Катрин Панколь

Желтоглазые крокодилы

Шарлотте, Клеману, Моим любимым…

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Жозефина вскрикнула, овощечистка выпала у нее из рук. Нож, скользнув по картофелине, глубоко порезал кожу у основания запястья. Кровь, повсюду кровь. Она смотрела на свои синие вены, на алый порез, на белую раковину, на желтую пластмассовую решетку, на блестящие, только что очищенные картофелины. Капли крови падали одна за другой, забрызгивая белую эмаль. Она оперлась руками на раковину и заплакала.

Ей надо было поплакать. Почему — она не знала. Слишком уж много было у нее на то причин. Этот порез стал удобным поводом. Она поискала глазами тряпку, взяла ее и наложила жгут. Я превращусь в фонтан, в фонтан слез, фонтан крови, фонтан вздохов; я позволю себе умереть.

Да, это выход. Просто молча дать себе умереть. Медленно угаснуть, как свечка.

Умереть стоя над мойкой. Нет, поправилась она тотчас, стоя не умирают, умирают лежа на кровати, или на коленях, засунув голову в плиту, или в ванной. Она читала в какой-то газете, что чаще всего, чтобы покончить с собой, женщины выбрасываются из окна. А мужчины вешаются. Прыгнуть в окно? Она бы никогда не решилась… Другое дело — медленно истекать кровью и плакать, глядя, как слезы смешиваются с кровью. Медленно засыпать. Ну тогда брось тряпку, погрузи руки в наполненную водой раковину! И все равно… для этого тебе придется стоять, а стоя не умирают.

Только на поле боя. Во время войны…

Но война еще не началась.

Она шмыгнула носом, поправила повязку на руке и вытерла слезы. Взглянув на свое отражение в оконном стекле, заметила, что в волосах у нее по-прежнему торчит карандаш. Давай, сказала она себе, продолжай чистить картошку… Об остальном ты подумаешь после!

В то жаркое утро — всего лишь конец мая, а уже плюс двадцать восемь в тени — на одном из балконов пятого этажа, укрывшись от солнца под навесом, мужчина играл в шахматы. Сам с собой. Сделав ход, он пересаживался на место воображаемого противника, задумчиво попыхивая трубкой. Он склонялся над доской, вздыхал, приподнимал пешку, вновь ставил ее, убирал руку, снова вздыхал, снова хватался за пешку, делал ход, качал головой и пересаживался обратно.

Это был мужчина среднего роста, кареглазый, темноволосый, холеный. Безупречная складка на брюках, ботинки сияют, будто их только что купили и вынули из коробки, засученные рукава рубашки открывают тонкие запястья, ногти тщательно отполированы — сразу видна работа маникюрши. Ровный легкий загар явно не случайного происхождения дополнял картину — казалось, от него исходило золотисто-бежевое сияние. Он напоминал картонную фигурку в носочках и трусах, которую можно наряжать в разные бумажные костюмы: пилота, охотника, путешественника. Подобных мужчин изображают на страницах каталога, чтобы подчеркнуть достоинства мебели и внушить доверие к предлагаемой продукции.

Внезапно его лицо озарилось улыбкой. «Шах и мат, — прошептал он своему невидимому партнеру. — Старик! Я тебя сделал! Что, не ожидал?» С довольным видом пожал сам себе руку и, слегка изменив голос, поздравил: «Хорошо сыграно, Тони. Сильная партия».

Он встал, потянулся, почесал грудь. Отчего бы не пропустить стаканчик? Рановато, конечно. Обычно он пил аперитив вечером, в десять минут седьмого, когда смотрел по телевизору «Вопросы чемпиону». Передачу Жюльена Лепера он ждал, как ждут свидания, а если пропускал, страшно огорчался. Готовиться к ней начинал уже с половины шестого. Ему не терпелось сравнить себя с четырьмя чемпионами в студии, посмотреть, в каком пиджаке будет ведущий, в какой рубашке, какой выберет галстук. Он говорил себе, что пора бы самому попытать счастья в телеигре. Каждый вечер говорил, но ничего не предпринимал. Для участия нужно было пройти «отборочные испытания», и что-то в этом словосочетании его удручало.

Он приподнял крышку на ведерке со льдом, аккуратно взял два кусочка, бросил их в стакан, налил белого мартини. Наклонился, поднял ниточку с ковра, выпрямился, сделал глоток вермута, и даже причмокнул губами от удовольствия.

Каждое утро он играл в шахматы. Каждое утро одна и та же рутина. Подъем в семь, вместе с детьми, на завтрак — хорошо поджаренные тосты с маслом и абрикосовым джемом без сахара, свежевыжатый апельсиновый сок. Затем полчаса гимнастики, упражнения, укрепляющие мышцы спины, живота, груди и бедер. Чтение газет (за ними по очереди ходят девочки перед школой), изучение объявлений. Отправление резюме, если попадется интересная вакансия. Душ, бритье станком (мыло пенится под кисточкой), выбор одежды и, наконец, шахматная партия.

Выбор одежды — самый неприятный момент дня. Он уже не понимал, как ему одеваться. То ли в свободном стиле, более удобном, то ли все же в классическом? Один раз, когда он в спешке натянул тренировочный костюм, старшая дочь Гортензия сказала ему: «Папа, ты что, не работаешь? Ты все время в отпуске? А мне больше нравится, когда ты у меня красивый, в пиджаке, с галстуком, в наглаженной рубашке. Больше никогда не приходи за мной в школу в куртке». И потом, смягчившись, потому что он даже побледнел тогда — она впервые позволила себе говорить с ним подобным тоном, — добавила: «Это я для твоей же пользы говорю, папочка, любимый, чтобы ты оставался самым красивым папочкой в мире».

Гортензия права, к нему по-другому относятся, когда он хорошо одет.

Завершив партию в шахматы, он поливал цветы в ящике, укрепленном на бортике балкона, собирал сухие листья, обрезал мертвые ветки, опрыскивал свежие побеги, ложечкой рыхлил землю, если нужно, вносил удобрения. С белой камелией было много возни. Он занимался ею в последнюю очередь, разговаривал с ней, вытирал каждый листик.

Каждое утро одна и та же рутина, вот уже целый год.

Однако сегодня утром он нарушил свое обычное расписание. Шахматная партия оказалась трудной, нужно было внимательно следить за собой, чтобы не погрузиться в нее с головой и не забыть обо всем на свете: а это непросто, когда нечем заняться. Не потерять чувство времени, которое идет так незаметно и проходит, проходит… «Будь осторожен, Тонио, — сказал он себе, — держись. Не увлекайся, возьми себя в руки».

Он приобрел привычку думать вслух и сейчас недовольно нахмурил брови, поняв, что громко разглагольствует в тишине. Чтобы наверстать упущенное время, решил не поливать сегодня цветы.

Прошел мимо двери кухни, где жена чистила картошку. Увидев ее со спины, он в очередной раз отметил, как она располнела. Жирные бока, жирные ляжки…

Когда они переехали в этот дом в пригороде Парижа, она была тонкой и стройной, ни грамма жира.

Когда они переехали, девочки еще пешком под стол ходили…

Когда они переехали…

Совсем другое было время. Он приподнимал ее свитер, клал руки ей на грудь и вздыхал «дорогая», а она опускалась на кровать, растягивая обеими руками покрывало, чтобы не помялось. По воскресеньям она готовила обед. Девочки требовали ножи, хотели «помогать маме», оттирали кастрюли до зеркального блеска. Родители смотрели на них с умилением. Каждые два-три месяца девочек измеряли и отмечали рост на стене простым карандашом: маленькая черточка, дата, имя: Гортензия или Зоэ. И теперь, стоило ему прислониться к дверному косяку в кухне, его сразу охватывала грусть. Ощущение какой-то непоправимой утраты, воспоминание о годах, когда жизнь улыбалась ему. Такое чувство не возникало ни в спальне, ни в гостиной, именно здесь, на кухне, которая в прежние времена была средоточием счастья. Тепла, покоя, вкусных запахов. Дымились кастрюли, на краю плиты сушились тряпочки, на водяной бане таял шоколад, девочки кололи орехи. Они махали вымазанными в шоколаде руками, пальчиками рисовали себе усы и слизывали их языком; от пара на окнах возникали перламутровые узоры, и ему казалось, будто он — глава эскимосского семейства в иглу на Северном полюсе.

Раньше… Раньше счастье было с ними, прочное, надежное.

На столе лежала открытая книга Жоржа Дюби. Он наклонился, прочитал заглавие: «Рыцарь, дама и священник».

Жозефина работала за кухонным столом. То, что прежде было ее хобби, теперь стало единственным источником дохода. Сотрудница Национального научно-исследовательского центра, изучающая жизнь женщин в XII веке! Прежде он с трудом мог удержаться от насмешек над ее работой: «Моя жена увлечена историей, но исключительно историей XII века… Ах-ах-ах…» Ему казалось, что заниматься этим способен только «синий чулок». «Двенадцатый век — звучит как-то не очень сексуально, дорогая», — говаривал он, ущипнув ее за попу. «Ты не понимаешь, именно в эту эпоху Франция совершила решающий поворот к современности: торговля, деньги, независимость городов…»

Он зажимал ей рот поцелуем.

А теперь этот XII век кормил их всех. Он кашлянул, чтобы обратить на себя ее внимание. Она обернулась: причесаться с утра не успела, волосы собраны в пучок и заколоты карандашом.

— Я пойду пройдусь…

— К обеду вернешься?

— Не знаю… На всякий случай не жди меня.

— Так бы и сказал: не вернусь!

Он не любил перебранки. Лучше было уйти сразу, крикнув «Ухожу, до скорого!» — и хоп, он уже на лестнице, и хоп, подавись ты своими вопросами, и хоп, останется только выдумать какую-нибудь ерунду по возвращении. А возвращался он всегда.

— Ты просмотрел объявления?

— Да… сегодня ничего интересного.

— Для мужчины, который хочет работать, работа найдется всегда!

Да не нужна мне абы какая работа, подумал он, но вслух не произнес, потому что знал наизусть продолжение их диалога. Надо было бы уйти, а он стоял, будто его пригвоздили к косяку.

— Я знаю, что ты мне скажешь, Жозефина, я все это уже знаю.

— Ты знаешь, но при этом ничего не делаешь, чтобы изменить ситуацию. Ты можешь заняться чем угодно, чтобы просто заработать нам на хлеб с маслом…

Он легко мог продолжить за нее, он знал все наизусть: «охранник в бассейне, садовник в теннисном клубе, ночной сторож на бензозаправке…», но его вдруг остановило слово «масло». Это слово как-то смешно звучало в разговоре о поисках работы.

— Ты еще можешь улыбаться! — процедила она, сверля его взглядом. — Я кажусь тебе такой приземленной со своими разговорами о деньгах! Мсье хочет кучу золота сразу, мсье не хочет утруждать себя пустяками, мсье хочет почета и уважения! А сейчас мсье вообще в жизни нужно только одно: пойти наконец к своей маникюрше!

— О чем ты говоришь, Жозефина?

— Ты прекрасно знаешь, о КОМ я говорю!

Она уже полностью развернулась к нему лицом: плечи расправлены, запястье обмотано тряпкой; она вызывала его на бой.

— Если ты намекаешь на Милену…

— Да, я намекаю на Милену… Ты еще не знаешь, отпустят ли ее домой на обед? Поэтому не хочешь отвечать, вернешься ли ты?

— Жози, остановись, это плохо кончится!

Но было поздно. Она уже думала только о нем и о Милене. Кто же это ее просветил? Сосед, соседка?

В этом доме у них было немного знакомых, но когда нужно позлословить, все сразу становятся друзьями. Должно быть, его заметили, когда он входил в дом Милены, через два квартала отсюда.

— Вы будете обедать у нее… Она, верно, приготовила тебе мясной пирог с зеленым салатом, не очень плотный обед, потому что ей-то потом надо на работу…

Она даже скрипнула зубами, напирая на «ей-то».

— А потом вы приляжете отдохнуть, она задернет занавески, сбросит на пол одежду и прыгнет к тебе на кровать, под белый кружевной балдахин…

С ума сойти! У Милены действительно над кроватью белый кружевной балдахин. Откуда она знает?

— Ты что, приходила к ней?

Она злобно рассмеялась, свободной рукой затянула потуже узел на тряпке.

— Ах, так я была права! Да нет, просто белое кружево к любой спальне подойдет! Красиво и удобно.

— Жози, прекрати!

— Что прекрати?

— Прекрати выдумывать то, чего нет.

— То есть у нее нет белого кружевного балдахина?

— Тебе с твоей фантазией надо романы писать…

— Поклянись, что у нее нет белого кружевного балдахина.

Внезапно его охватил гнев. Он больше видеть ее не мог.

Его раздражал ее тон школьной училки, ее вечные попреки, вечные указания, что и как ему делать; раздражала ее сутулая спина, бесформенные и бесцветные шмотки, красное неухоженное лицо, тонкие жидкие волосы. Все в ней было каким-то вымученным и жалким.

— Я лучше уйду, пока этот спор не завел нас слишком далеко!

— К ней идешь, да? Скажи правду, может, хоть на это тебе хватит духу, если ты, лодырь, даже работу не можешь найти!

Все, с него довольно. Гнев стиснул голову обручем, застучал в висках. Он выплевывал слова, словно хотел побыстрей избавиться от них, чтобы уже невозможно было взять их потом назад.

— Ну что ж, да! Я встречаюсь с ней каждый день в половине первого. Она греет мне пиццу и мы едим вдвоем в ее кровати под белым кружевным балдахином! Потом мы стряхиваем крошки, я расстегиваю ее лифчик — тоже белый и кружевной — и целую везде, везде! Что, довольна? Ты сама меня вынудила, я предупреждал!

— Это ты меня вынудил! Ступай к ней, можешь не возвращаться! Собирай чемодан и уходи! Невелика потеря!

Он с трудом отлип от дверного косяка, повернулся и, как сомнамбула, побрел в спальню. Достал из-под кровати чемодан, положил на покрывало, начал наполнять. Быстро опустошил три отделения для рубашек, три ящика для маек, носков и кальсон, складывая вещи в большой красный чемодан на колесиках, этот символ его былого величия, память о работе в американской фирме «Ганмен и К°», выпускавшей охотничьи ружья. Он десять лет бессменно занимал пост коммерческого директора европейского отдела, сопровождая богатейших людей планеты на охоте — в Африке, в Азии, в Америке, в лесу, в саванне и в пампе. Там сложился прекрасный образ белого человека, загоревшего под южным солнцем, энергичного и остроумного, всегда готового выпить со своими клиентами. Он представлялся «Тонио». Тонио Кортес. Это звучало куда мужественней, чем Антуан. Ему вообще никогда не нравилось собственное имя — казалось женственным, слащавым. А ведь надо было производить благоприятное впечатление на промышленников, политических деятелей, тщеславных миллиардеров, сынков известных родителей… Он услужливо смешивал им коктейли, выслушивал их истории, вникал в их проблемы, поддакивал, успокаивал, смотрел на заигрывания мужчин и женщин, на проницательные глаза их детей, что постарели прежде, чем выросли, и гордился тем, что вращается в высшем свете, но не принадлежит к нему. «Да что там! Не в деньгах счастье!» — часто повторял он.

У него была отличная зарплата, большая премия в конце года, дорогая страховка и столько свободных дней, что в итоге он отдыхал чуть ли не вдвое больше положенного ему отпуска. Он с удовольствием возвращался в Курбевуа, в свой дом, построенный в восьмидесятые годы для таких, как он, молодых сотрудников, которые еще не заработали себе на достойную жизнь в Париже и пока лишь мечтали перебраться в один из шикарных районов столицы, глядя на огни большого города с другого берега Сены. Город сиял, как большой неоновый пирог, а они издали облизывались на него. Время не пощадило дом, фасад покрылся тонкой сетью трещин, оранжевые ставни выгорели на солнце.

Он никогда не предупреждал семью заранее о своем возвращении из очередного вояжа: просто открывал дверь, на минутку задерживался в прихожей и объявлял о своем прибытии, коротко свистнув, что означало у них: «Я здесь!» Жозефина обычно была погружена в свои исторические книжки. Гортензия бежала к нему и залезала своей ручонкой к нему в карман в поисках подарков, Зоэ хлопала в ладоши. Две девочки в домашних платьицах, одна в розовом, другая в голубом, красавица Гортензия, нахальная, вечно водившая его за нос, и сладкоежка Зоэ, кругленькая, гладенькая. Он наклонялся к ним, обнимал, приговаривая: «Ах, вы мои дорогие! Ах, вы мои дорогие!» Такой у них был ритуал. Порой ему случалось испытать легкий укол совести, когда он вспоминал о другом объятии, накануне… Но стоило сжать малышек покрепче, и воспоминание улетучивалось. Он ставил сумки и всецело отдавался роли героя. Выдумывал охоты и погони, как он прикончил ножом раненого льва, заарканил антилопу, сразил наповал крокодила. Они смотрели на него, раскрыв рты. Только Гортензия волновалась и переспрашивала: «А подарок, папочка? А подарок?»

Но потом в фирме «Ганмен и К°» сменились хозяева, и его вежливо попросили с работы. Буквально на следующий день. «Вот вам и американская мечта, — объяснял он Жозефине. — В понедельник ты коммерческий директор с кабинетом в три окна, а во вторник ты уже в очереди на бирже труда!» Его уволили с неплохим выходным пособием, которое позволило ему еще некоторое время оплачивать квартиру, обучение детей, их лингвистические стажировки, обслуживание машины и зимние каникулы в горах. К удару судьбы он отнесся философски. Не с ним первым это случилось, но такие сотрудники на дороге не валяются, он работу мигом найдет… Правда, работа тоже на дороге не валялась. И вот, один за другим его бывшие коллеги сдавали позиции, соглашаясь на меньшую зарплату, на менее ответственную должность, на переезд за границу, а он все по-прежнему изучал колонки с объявлениями.

Теперь все его сбережения закончились, и оптимизм постепенно угасал. Тяжелее всего было ночью. Он просыпался часа в три, бесшумно вставал, наливал себе в гостиной виски, включал телевизор. Лежал на диване, тыкал в кнопки на пульте, прихлебывая из стакана. До недавнего времени он считал себя очень сильным, очень мудрым, невероятно проницательным. Подмечая ошибки коллег, ничего не говорил, а только думал про себя: «Ну уж со мной такого бы не случилось! Я-то знаю!» Услышав о смене владельца и грядущих сокращениях, он сказал себе, что десять лет в «Ганмен и К°» — серьезный стаж, и так просто его не вышвырнут за дверь.

Однако его уволили одним из первых.

Более того, первым. Он в ярости сунул кулак в карман брюк, подкладка треснула с резким звуком, от которого у него аж зубы свело. Он скривился, покачал головой, хотел было снять брюки и отнести жене, но тут вспомнил, что уходит. И чемодан почти собран. Вывернул карманы, оказалось, порвались оба.

Он рухнул на кровать и лежал, тупо разглядывая мыски ботинок.

Поиски работы его удручали; наклеивая марку на конверт с резюме, он становился одним из многих. Он думал об этом в объятиях Милены, рассказывал ей, что в один прекрасный день станет сам себе хозяин, «с его-то опытом». Он знал множество людей, повидал мир, владел английским и испанским, умел вести бухгалтерию, легко переносил жару и холод, пыль и ветер, не боялся москитов и рептилий. Она слушала. Верила ему. Родители оставили ей кое-какие сбережения, но ему было страшно решиться, хотелось найти более надежного партнера для своей авантюры.

Они познакомились, когда в день рождения Гортензии он привел ее в парикмахерскую. Милену поразило то, с каким апломбом держалась двенадцатилетняя девочка, и она предложила сделать ей маникюр. Гортензия милостиво протянула руки. «Ваша дочь — прямо королевское величество», — сказала она отцу, когда он забирал девочку. С тех пор, когда у нее находилось время, она полировала ногти Гортензии, и та уходила, растопырив пальцы, любуясь своими сверкающими ноготками.

Ему было хорошо с Миленой. Маленькая, подвижная, обворожительная блондинка, к тому же робкая и застенчивая, что придавало ему еще больше уверенности в себе.

Один за другим он снимал с вешалок костюмы, прекрасно пошитые, из отличного материала. Да уж, раньше у него денежки водились. И ему нравилось их тратить.

— И еще будут! — подумал он вслух. — Тебе только сорок лет, дружище! Все еще впереди!

Собрав чемодан, он притворился, что ищет запонки, расшумелся — вдруг Жозефина услышит и прибежит умолять его остаться. Наконец вышел в коридор, встал в дверях кухни. Помедлил, все еще надеясь, что она сделает шаг к примирению… Но она неподвижно стояла к нему спиной. Тогда он объявил:

— Ну вот, все готово. Ухожу.

— Очень хорошо. Ключи можешь оставить себе. Наверняка ты что-нибудь забыл и еще вернешься. Предупреди меня, чтобы я на это время куда-нибудь ушла. Так будет лучше…

— Ты права, ключи я возьму… А что ты скажешь девочкам?

— Не знаю. Я еще об этом не думала.

— Отцу положено участвовать в таких разговорах.

Она выключила воду, оперлась о раковину и, по-прежнему стоя спиной к нему, произнесла:

— Если ты не против, я скажу правду. Мне не хочется лгать им… И без того тяжело.

— И что же ты им скажешь? — обеспокоено повторил он.

— Правду: у папы больше нет работы, папа неважно себя чувствует, папе надо проветриться, вот папа и ушел…

— Проветриться? — эхом повторил он, слегка успокоившись.

— Вот именно. Так и скажем. Проветриться.

— Это хорошо, «проветриться». Это звучит не слишком безнадежно. Хорошо.

Напрасно он вновь оперся о дверь: тоска охватила его с новой силой, пригвоздила к месту, лишила сил.

— Уходи, Антуан. Нам больше нечего сказать друг другу. Умоляю, уходи!

Она повернулась к нему, показала глазами куда-то на пол. Он посмотрел туда и увидел чемодан на колесиках, о котором совершенно забыл. Значит, все происходит на самом деле и ему пора уходить.

— Ну что ж… до свидания… если ты захочешь увидеть меня…

— Ты позвонишь… или я оставлю записку в парикмахерской. Я думаю, Милена всегда будет знать, как тебя найти?

— Цветы надо два раза в неделю поливать и удобрять…

— Цветы? Да пусть засохнут! У меня и без них теперь полно забот.

— Жозефина, ради бога! Я не могу видеть тебя в таком состоянии… Ну хочешь, я останусь…

Она испепелила его взглядом. Он пожал плечами, взял чемодан и направился к входной двери.

И тогда она зарыдала. Вцепившись руками в раковину, она плакала, плакала, сотрясалась в рыданиях. Сперва плакала над тем, какую пустоту оставит в ее жизни этот человек, с которым прожито шестнадцать лет, ее первый мужчина, ее единственный мужчина, отец ее дочерей. Потом плакала из-за девочек, они ведь уже не смогут жить спокойно, с папой и мамой, как за каменной стеной. Плакала от страха, что одной ей не управиться. Антуан занимался счетами, налогами, оплатой кредита за квартиру, Антуан выбирал машину, прочищал раковину. На него во всем можно было положиться. Она занималась только домом и образованием дочерей.

Из состояния тупого отчаянья ее вывел телефонный звонок. Она шмыгнула носом, сглотнула слезы, подняла трубку.

— Это ты, дорогая?

Звонила Ирис, ее старшая сестра. Она всегда говорила бодрым, радостным голосом, будто объявляла по радио о скидках в супермаркете. Ирис Дюпен, сорока четырех лет, была высокой, стройной брюнеткой, ее длинные волосы, которые она носила распущенными, ниспадали ей на плечи, словно фата невесты. Ее назвали Ирис за синеву глаз, напоминавших бездонные озера. В детстве ее частенько останавливали на улице. «Господи, боже мой!» — повторяли люди, восторгаясь глубиной ее темных, почти фиолетовых глаз, в которых плясали золотые искорки. «Немыслимо! Посмотри, дорогая! Я никогда не видел подобных глаз!» Ирис позволяла им любоваться собой, а потом, довольная, пресытившись их восторгами, хватала сестрицу за руку и тащила ее прочь, ворча сквозь зубы: «Вот болваны деревенские! Вообще ничего в жизни не видели! А надо путешествовать! Путешествовать надо, ребята!» Последняя фраза ужасно веселила Жозефину, она изображала вертолет, вертелась на месте, раскинув руки, и громко хохотала.

В свое время Ирис во всем задавала тон, с легкостью получала любые дипломы, влюбляла в себя всех молодых людей вокруг. Ирис не жила, не дышала — Ирис царила.

В двадцать лет она уехала учиться в Штаты, в Нью-Йорк. Поступила на кинематографическое отделение Колумбийского университета, проучилась там шесть лет и закончила первой на курсе, получив возможность снять тридцатиминутный короткометражный фильм. Ежегодно двум лучшим выпускникам предоставлялись гранты на съемку фильма. Второй лауреат, молодой венгр, мрачный волосатый гигант, воспользовался церемонией, чтобы поцеловать ее за кулисами. Эта история осталась в анналах семьи. Имя Ирис могло прогреметь на голливудских холмах, но вдруг, неожиданно для всех она вышла замуж. Ей только исполнилось тридцать, она вернулась из Америки, удостоенная премии фестиваля «Санденс», собиралась снимать полнометражный фильм, которому сулили большой успех… Продюсер дал принципиальное согласие и… Ирис отказалась. Без всяких объяснений — оправдываться было не в ее правилах. Просто вернулась во Францию и вышла замуж.

Вот она в подвенечном уборе, перед мэром и кюре. На ее бракосочетании зал мэрии был переполнен. Пришлось ставить дополнительные стулья, некоторые гости притулились на подоконниках. Затаив дыхание, все ждали, что в последний момент она сорвет с себя белое платье и, представ обнаженной перед толпой, воскликнет: «Это была шутка!» Как в кино.

Ничего подобного не произошло.

Она казалась влюбленной по уши. Избранник, некий Филипп Дюпен, в черном фраке, что-то мурлыкал себе под нос. «Кто это, кто это?» — спрашивали приглашенные, беззастенчиво разглядывая незнакомца. Ирис рассказала, что они познакомились в самолете и это была «love at first sight» [1]. Красавиц мужчина этот Филипп Дюпен. Один из самых красивых мужчин на свете, если судить по тому, как на него смотрели женщины! Он возвышался над толпой друзей невесты — непринужденный, чуть высокомерный, ироничный. «А чем он занимается? Бизнесмен… И что это они так спешат? Думаешь, есть причина?..» Не располагая точной информацией, гости вовсю чесали языками. Отец и мать новобрачного присутствовали на церемонии с тем же слегка высокомерным выражением на лицах, что и у их сына: угадывался мезальянс. Гости разошлись по домам с каким-то неприятным осадком в душе. Ирис уже никого не воодушевляла. Она стала ужасающе нормальной, что с ее стороны было верхом безвкусицы. Некоторые вовсе перестали с ней общаться. Королева пала, корона покатилась по земле.

Ирис заявила, что ей на эти глупости наплевать, и решила целиком посвятить себя мужу.

Филипп Дюпен был невероятно, болезненно самоуверен. Он открыл собственное агентство по оказанию услуг в области международного коммерческого права, затем наладил партнерские отношения с видными юристами Парижа, Милана, Нью-Йорка и Лондона. Этот ловкий адвокат-крючкотвор брался только за самые безнадежные дела. Он добился успеха и искренне удивлялся, почему это удается не всем. Девиз его был краток: «Если хочешь — сможешь». Он торжественно возглашал его, утопая в удобном кожаном кресле, потирал руки, похрустывал костяшками пальцев и глядел на собеседника так, словно изрек высшую истину.

Под его влиянием Ирис вычеркнула из своего лексикона такие слова, как сомнение, тревога, колебание. Ирис сама стала восторженной и категоричной. Ребенок слушался и отлично учился, муж зарабатывал деньги и содержал семью, жена занималась домом и была достойной парой супругу. Ирис оставалась красивой, бодрой, привлекательной, ходила на массаж, бегала трусцой, посещала косметолога, играла в теннис. Конечно, она не работала, но «есть женщины, которые не знают куда себя деть, тогда как другие умеют себя занять. Праздность — это целое искусство» — утверждала она. Себя она, конечно, причисляла к последним, а откровенных бездельниц глубоко презирала.

Видно, я на другой планете живу, думала Жозефина, слушая болтовню сестры, которая на этот раз завела речь об их матери.

Раз в две недели, по вторникам, на ужин к Ирис приходила мадам Мать, и главу семьи надо было принимать должным образом. На семейных ужинах полагалось улыбаться и выглядеть счастливыми. Естественно, Антуан всеми силами старался избегать этих сборищ и каждый раз выдумывал благовидный предлог, чтобы не прийти. Он не переносил ни Филиппа Дюпена, который в разговоре с ним расшифровывал все аббревиатуры: «КБО, комиссия по банковским операциям, Антуан», ни Ирис, которая смотрела на него, как на прилипшую к туфельке жвачку. «Когда она здоровается со мной, — жаловался он, — она как будто вытесняет меня своей улыбкой, словно хочет вышвырнуть в другое измерение!» Ирис и впрямь ни в грош не ставила Антуана. «Напомни мне, куда устроился в итоге твой муж?» — это была ее любимая фраза, в ответ на которую Жозефина, запинаясь, бормотала: «Да пока никуда, по-прежнему никуда». — «A-а, ну ясно… так ничего и не решилось! — вздыхала Ирис. — Да и как оно решится: столько претензий при таких ограниченных возможностях!» Сколько же в ней все-таки фальши, подумала Жозефина, зажимая трубку между ухом и плечом. Если Ирис чувствует к кому-то симпатию, то лезет в медицинский справочник — проверить не заболела ли.

— Что-то случилось? У тебя странный голос… — между тем спросила ее Ирис.

— У меня насморк…

— Надо же, а я подумала… Так вот, насчет завтрашнего вечера… Ты про ужин с матерью не забыла?

— Что, уже завтра?

Она совершенно забыла об этом.

— Ну, дорогая, что у тебя с головой?

Если б ты знала, подумала Жозефина, ища глазами носовой платок.

— Вернись в наше время, оставь ты своих трубадуров! Ты слишком рассеянна. С мужем придешь, или он опять нашел способ испариться?

Жозефина грустно улыбнулась. Назовем это как угодно: испариться, проветриться, развеяться, растаять как дым. Антуан постепенно превращался в летучую субстанцию.

— Он не придет…

— Понятно, придется придумывать новое оправдание для матери. Ты знаешь, что она не одобряет его вечные увертки…

— Вот уж на это мне глубоко наплевать!

— Доброта тебя погубит! Я бы уже давно выставила его за дверь. Ну да ладно, тебя не переделаешь, бедная моя девочка.

Ну вот, теперь начнет жалеть. Жозефина вздохнула. С самого детства она была малышкой Жози, гадким утенком и большой умницей. Жози любила длинные запутанные тексты, сложные ученые слова, подолгу засиживалась в библиотеке среди таких же зануд, прыщавых и неказистых. Жози отлично сдавала экзамены, но не умела красить глаза. Как-то раз, спускаясь по лестнице, Жози вывихнула лодыжку, потому что на ходу читала «О духе законов» Монтескье, в другой раз включила тостер, стоявший в раковине под струей воды, увлекшись радиопередачей о цветущих сакурах в Токио. Жози ночью долго не гасила свет в своей комнате, склонившись над тетрадями, пока ее сестра выходила в свет, блистала и пленяла. Ирис здесь — Ирис там, ну прямо как Фигаро!

Когда Жозефина поступила на отделение классической филологии, мать спросила, чем она собирается впоследствии заниматься. «Куда это приведет тебя, бедная моя девочка? В какой-нибудь лицей на окраине Парижа, где над тобой все будут потешаться? А потом изнасилуют тебя на крышке мусорного бака?» А когда она продолжила научную деятельность, защитила диссертацию и стала публиковаться в серьезных научных журналах, мать по-прежнему встречала ее недоуменными взглядами и скептическими замечаниями. «Экономический подъем и социальное развитие во Франции XI–XII веков» — деточка, ну кого это волнует? Лучше бы написала завлекательную биографию Ричарда Львиное Сердце или Филиппа Августа, людям это интересно! Из нее можно сделать фильм, а то и сериал! Хоть какая-то польза была бы от этой твоей учебы, ведь сколько лет я оплачивала ее, не жалея сил! — шипела она, как гадюка, негодующая, что детеныш ее слишком медленно ползет, потом пожимала плечами, вздыхала. — «И как только я могла произвести на свет такую дочь?» Этот вопрос издавна мучил мадам Мать, буквально с первых шагов Жозефины. Ее муж, Люсьен Плисонье, обычно отвечал на это: «Аист ошибся капустным кочном». Видя, что его шутки никого не смешат, он в конце концов замолчал. Окончательно и бесповоротно. Однажды вечером 13 июля он, поднеся руку к груди, едва успел произнести: «Рановато еще лютовать-салютовать»[2], — и испустил дух. Жозефине было десять, Ирис — четырнадцать. Похороны были великолепны, мадам Мать — величественна. Она продумала все до мельчайших деталей: белые крупные цветы, брошенные на гроб, «Реквием» Моцарта, речи, заранее написанные для каждого члена семьи. Анриетта Плисонье надела точно такую же траурную вуаль, в какой хоронила мужа Джеки Кеннеди, и велела девочкам поцеловать гроб, перед тем как его опустят в могилу.

Жозефина и сама недоумевала, как могла девять месяцев провести в утробе этой женщины, считавшейся ее матерью.

Получив место в Центре научных исследований, куда приняли троих из ста двадцати трех соискателей, она радостно устремилась к телефону, чтобы сообщить новость матери и Ирис, но ей пришлось повторить ее несколько раз, проорать во все горло, потому что ни та, ни другая не понимали причины ее воодушевления. Центр научных исследований? Как ее туда занесло?

Пришлось смириться: она их не интересовала. У нее еще оставались некоторые сомнения на этот счет, но в тот день они рассеялись. Единственное, что их развеселило, так это известие о ее свадьбе с Антуаном. Замужество делало ее более доступной для их понимания. Она наконец вышла из образа маленького нелепого гения и стала обычной женщиной, способной увлечься, зачать ребенка, свить гнездо.

Впрочем мадам Мать и Ирис очень скоро разочаровались: Антуан оказался ни на что не годен. Слишком ровный пробор — никакого шарма, слишком короткие носки — никакого стиля, слишком маленькая зарплата и к тому же сомнительного происхождения — торговля ружьями, какой позор! А главное, он так робел перед родственниками жены, что в их присутствии начинал обильно потеть. И потел так основательно, что у него не просто появлялись под мышками темные круги, а промокала вся рубашка, да так, что хоть отжимай. Недостаток слишком уж очевидный, приводивший всех в замешательство. Ему приходилось выскальзывать из гостиной, чтобы привести себя в порядок. Но главное, такое случалось с ним только в компании родственников жены. Никогда он не потел на работе. Никогда. «Ты просто привык быть на свежем воздухе, — пыталась объяснить Жозефина, протягивая ему чистую рубашку, которую брала с собой на все семейные сборища. Ты никогда бы не смог работать в конторе!»

Жозефине вдруг стало безумно жаль Антуана, и она, позабыв, что собиралась держать язык за зубами, решила все рассказать Ирис.

— Я выставила его вон! Ох, Ирис, что теперь с нами будет?

— Ты выгнала Антуана? Нет, серьезно?

— Я больше не могла это терпеть. Он славный, ему было тяжело, это правда, но… мне было невыносимо смотреть, как он целыми днями ничего не делает. Возможно, мне не хватило стойкости…

— Это единственная причина? Или ты что-то скрываешь от меня?

Ирис понизила голос. Она заговорила участливым тоном, который использовала, когда хотела выудить из сестры признание. Жозефине ничего не удавалось скрыть от Ирис, ни одной своей беглой мысли, все почему-то выходило наружу. Более того, Жозефина сама доверяла сестре свои секреты, чтобы привлечь ее внимание и добиться ее любви.

— Ты не представляешь, каково жить с безработным мужем… Тружусь, не покладая рук, и мне же еще за это перед ним неудобно. Работаю втихаря на кухне, между чисткой картошки и мытьем кастрюль.

Она посмотрела на кухонный стол и подумала, что надо бы его освободить, скоро девочки придут из школы, а им и пообедать негде. Она давно просчитала, что обеды дома обходились дешевле, чем в школьной столовой.

— Я думала, за целый год ты уже привыкла.

— Какая ты злая!

— Прости, милая. Но ты правильно поступила. Сколько можно его защищать? И что ты теперь будешь делать?

— Понятия не имею. Буду продолжать работать, конечно, но надо найти что-нибудь еще… Уроки французского, грамматики, орфографии, ну не знаю, я…

— Найти будет нетрудно, сейчас столько лентяев развелось! Взять хотя бы твоего племянника… Александр пришел из школы с нулем за сочинение. Ноль! Ты можешь себе представить лицо его отца! Я думала, он лопнет от злости!

Жозефина не могла сдержать улыбку. Великолепный Филипп Дюпен, отец лентяя!

— У них в школе учительница снимает по три балла за каждую ошибку, она с ними не церемонится!

Александру, единственному ребенку Филиппа и Ирис Дюпен, было десять, как Зоэ. Они вечно прятались вдвоем под столом и о чем-то сосредоточенно шептались с самым серьезным видом, или же убегали подальше от взрослых, чтобы спокойно строить гигантские сооружения из конструктора. У них была целая система подмигиваний и тайных знаков, настоящий язык, который страшно раздражал Ирис. Она пугала сына отслоением сетчатки, говорила, что он вообще станет дебилом. «У моего сына скоро начнется тик, он совсем отупеет, и все из-за твоей дочки!» — предрекала она, тыча пальцем в Зоэ.

— Девочки в курсе?

— Пока нет…

— И как ты им это объяснишь?

Жозефина молчала, корябая ногтем край пластикового стола. Она скатала из грязи маленький черный шарик и отбросила его в сторону.

Ирис не унималась, она опять сменила тон и теперь говорила нежным, обволакивающим голосом, от которого Жозефина совсем расклеилась и ей снова захотелось плакать.

— Я с тобой, моя дорогая, ты ведь знаешь, я всегда с тобой, я тебя никогда не оставлю. Я люблю тебя, как себя, а это ой как немало!

Жозефина чуть не рассмеялась. Ирис умеет развеселить! Раньше они частенько хохотали до упаду, но потом сестра вышла замуж, стала важной, серьезной дамой. И как они с Филиппом живут? Ни разу она не видела, чтобы Ирис с мужем расслабились, или обменялись нежными взглядами, или поцеловались. Словно у них не жизнь, а бесконечный раут.

Тут раздался звонок в дверь, и Жозефина прервала разговор:

— Это, наверное, девочки… Все, пока, и умоляю, никому ни слова! Я не хочу, чтобы завтра все только меня и обсуждали!

— Хорошо, до завтра. Помнишь? Крюк хотел схрумкать Крика и Крока, а Крик и Крок схряпали Крюка!

Жозефина положила трубку, вытерла руки, сняла передник, вынула из волос карандаш, немножко их распушила и побежала открывать. Гортензия ворвалась в прихожую, не поздоровавшись с матерью, даже не взглянув на нее.

— Папа дома? У меня семнадцать баллов за сочинение. Да еще у этой дуры мадам Руффон.

— Гортензия, прошу тебя, повежливее! Это все-таки твоя учительница французского.

— Ага, настоящая свинья!

Юная девица не бросилась целовать маму и не устремилась в кухню за кусочком хлеба. Она не швырнула вещи на пол, а положила портфель и повесила пальто с изяществом юной графини на первом балу.

— Ты не хочешь поцеловать маму? — спросила Жозефина и расстроилась, услышав в своем голосе умоляющие нотки.

Гортензия подставила ей свою нежную щечку, тряхнув тяжелой копной темно-каштановых волос — душно.

— Там такая жара! Тропическая, как сказал бы папа.

— Солнышко, хоть раз в жизни поцелуй меня сама, — позабыв про гордость, взмолилась Жозефина.

— Мам, ты знаешь, я не люблю, когда ты ко мне так липнешь.

Она коснулась губами материнской щеки и тут же спросила:

— А что у нас на обед?

Дочь подошла к плите и заглянула под крышку кастрюли. В четырнадцать лет она уже и выглядела, и держалась, как маленькая женщина. Одевалась довольно просто, но, подвернув рукава рубашки, застегнув воротничок, приколов брошь и затянув на талии широкий пояс, даже школьную форму легко превращала в наряд с картинки модного журнала. Ее отливающие медью волосы подчеркивали белизну кожи, большие зеленые глаза всегда смотрели чуть удивленно и презрительно, вынуждая всех соблюдать дистанцию. Именно это слово — дистанция — подходило Гортензии как нельзя лучше. «И откуда в ней столько надменности? — всякий раз спрашивала себя Жозефина, глядя на дочь. — Уж точно не от меня. Я рядом с ней такая простофиля!»

«Она будто отгородилась колючей проволокой!» — подумала Жозефина, целуя дочь, и тут же осудила себя за такие мысли, поцеловала Гортензию еще раз, а та, упрямый подросток, раздраженно высвободилась.

— Жареная картошка и яичница…

Гортензия сморщила нос:

— Не особенно диетическая пища. Ты не поджарила отбивные?

— Нет, я… Детка, я не ходила в магазин…

— Понимаю. У нас мало денег, а мясо дорого стоит.

— Видишь ли…

Жозефина не успела закончить фразу: в кухню влетела младшая и бросилась ее обнимать.

— Мамочка! Мамочка моя родная! Я встретила на лестнице Макса Бартийе, и он позвал меня к себе смотреть «Питера Пэна»! У него есть DVD! Ему отец подарил! Можно я пойду? У меня нет на завтра заданий. Пожалуйста, мамочка, пожалуйста!

Зоэ снизу вверх умоляюще смотрела на мать, в ее глазах было столько любви и доверия, что Жозефина не смогла устоять и прижала ее к себе:

— Ну конечно, конечно, радость моя, малышка моя, красавица…

— Макс Бартийе? — присвистнула Гортензия. — Ты отпускаешь ее к нему домой? Да он мой ровесник, а учится в классе Зоэ! Он все время остается на второй год! В лучшем случае станет мясником или сантехником!

— В профессиях сантехника и мясника нет ничего постыдного. Может, учеба ему не дается…

— Не желаю, чтоб он вокруг нас отирался! Вдруг это узнают в школе! У него кошмарная репутация: носит широкие штаны с клепаными ремнями и длинные волосы еще отпустил!

— Ага, трусиха, трусиха! — завопила Зоэ. — И вообще, он меня пригласил, а не тебя! Я пойду, ну пожалуйста, мамочка, скажи, что можно! Ну и пускай сантехник, мне плевать! Зато красивый! А что у нас на обед? Я умираю с голоду.

— Жареная картошка и яичница.

— Класс! Мам, а можно я желтки проткну? Можно, я их вилкой раздавлю и сверху кетчупом полью?

Гортензия пожала плечами, не одобряя энтузиазма сестренки. Десятилетняя Зоэ была еще совершеннейшим ребенком: круглые щеки, пухленькие ручки, веснушки на носу, ямочки на щеках. Она была кругленькой, как шарик, обожала звонко всех целовать, со стремительностью регбиста налетала на счастливого адресата своих ласк, а потом тесно прижималась к нему и мурлыкала кошечкой, накручивая на палец прядь светло-каштановых волос.

— Макс Бартийе тебя пригласил, потому что хочет добраться до меня, — заявила Гортензия, надкусывая белоснежными зубками ломтик картофеля.

— Ах ты врушка! Тоже мне, пуп земли! Он меня пригласил, меня, и только меня! Что, съела? Он даже не заметил тебя на лестнице! Вообще не посмотрел.

— От наивности до глупости один шаг, — ответила Гортензия, меряя сестру взглядом.

— Это что значит, мама, скажи!

— Это значит, что вы сейчас прекратите болтать и спокойно поедите!

— А ты почему не ешь? — спросила Гортензия.

— Я не голодна, — ответила Жозефина, садясь с девочками за стол.

— Макс Бартийе может даже не мечтать, — сказала Гортензия. — Ему ничего не светит. Мне нужен человек красивый, сильный, сексуальный, как Марлон Брандо…

— Кто такой Марлон Брандо, мам?

— Это знаменитый американский актер, малышка.

— Марлон Брандо! Он прекрасен, как же он прекрасен! Он играл в фильме «Трамвай „Желание“», меня папа водил на этот фильм. Папа говорит, что это великое кино!

— Супер! Какую ты вкусную картошечку приготовила, мамочка!

— А правда, что это папы нет? Он пошел на собеседование? — забеспокоилась Гортензия, вытирая губы салфеткой.

Момент, которого боялась Жозефина, наступил. Она встретила вопрошающий взгляд старшей дочери, перевела глаза на склоненную головку Зоэ, которая увлеченно обмакивала картошку в яичный желток, политый кетчупом. Придется объяснять. Откладывать или врать бесполезно. Они все равно узнают правду. Может, поговорить с каждой наедине? Гортензия так привязана к отцу, она его считает таким «шикарным», таким «классным», а он готов достать луну с неба, чтобы ей угодить. Он запрещал говорить при детях о финансовых проблемах и неуверенности в завтрашнем дне. И в первую очередь беспокоился не о Зоэ, а о своей старшей дочери. Их безоглядная любовь — все, что у него осталось от прежней роскоши. Гортензия помогала папе разбирать чемоданы, когда он возвращался из путешествия, нежно гладила дорогую ткань костюмов, восхищалась качеством рубашек, расправляла галстуки и аккуратно вешала их в шкаф. Ты такой красивый, папочка! Ты такой красивый! Он наслаждался ее обожанием и комплиментами, радостно обнимал ее и дарил маленькие подарки по секрету от всех. Они часто шушукались, как заговорщики. В их тайном сообществе Жозефина чувствовала себя лишней. Их семья делилась на две касты: сеньоры — Антуан с Гортензией, и вассалы — она и Зоэ.

Отступать было некуда. Взгляд Гортензии стал холодным, тяжелым. Она ждала ответа на свой вопрос.

— Он ушел…

— А когда вернется?

— Он не вернется… Во всяком случае, вернется не сюда.

Зоэ подняла голову, и Жозефина прочла в ее глазах, что она пытается понять мамины слова, но у нее не получается.

— Он что… насовсем ушел? — спросила Зоэ, от изумления разинув рот.

— Боюсь, что да.

— И он больше не будет моим папой?

— Конечно, будет! Но просто не будет жить здесь, с нами.

Жозефина так боялась, так боялась. Она могла точно указать в организме место, в котором сидел страх, измерить толщину и диаметр кольца, которое сдавило ей грудь и мешало дышать. Ей так хотелось спрятаться в объятиях дочек. Слиться с ними воедино и произнести магическую фразу — вроде той, про Крока и Крика. Она бы все отдала, чтобы отмотать назад пленку своей жизни, вновь услышать мелодию счастья: вот у них первый ребенок, вот второй, вот они впервые едут на каникулы вчетвером, впервые ссорятся, впервые мирятся, впервые молчат, поначалу молчат с вызовом, потом просто потому, что нечего сказать, а лгать не хочется; ей хотелось понять, когда сломалась пружина, когда милый мальчик, за которого она выходила замуж, превратился в Тонио Кортеса, усталого, раздражительного, безработного мужа; остановить время и вернуться назад, назад…

Зоэ заплакала. Ее лицо напряглось, сморщилось, покраснело, и слезы хлынули ручьем. Жозефина склонилась над ней, обняла. Спрятала лицо в мягкие кудри девочки. Главное самой не заплакать. Ей нужно быть сильной и уверенной. Ей нужно показать им обеим, что она не боится и может их защитить. Начала говорить, и голос не дрогнул. Она повторила им все то, что в книгах по психологии рекомендуется говорить детям при разводе. Папа любит маму, мама любит папу, папа и мама любят Гортензию и Зоэ, но у папы и мамы больше не получается жить вместе, и поэтому папа с мамой разводятся. Но папа все равно будет любить Гортензию и Зоэ и всегда будет с ними, всегда. Ей показалось, что она рассказывает о каких-то незнакомых людях.

— Думаю, он далеко не уйдет, — объявила Гортензия сдавленным голоском, — не мог же он так низко пасть! Сам, наверное, растерян, не знает что делать!

Она вздохнула, отложила вилку с недоеденным ломтиком картошки, и, повернувшись к матери, добавила:

— Бедная моя мамочка, что же ты будешь делать?

Жозефина вдруг почувствовала себя жалкой, но, с другой стороны, ощутила некоторое облегчение: все-таки старшая дочь сочувствует ей, понимает. Хорошо бы Гортензия сказала что-нибудь еще, утешила ее, но она тут же себя одернула — это девочек надо утешать. И протянула ей руку через стол.

— Бедная мама, бедная мама! — вздохнула Гортензия, погладив ее руку.

— Вы поругались? — спросила Зоэ, с испугом взглянув на мать.

— Нет, дорогая, мы приняли осознанное решение, как взрослые люди. Папа, конечно, очень огорчился, потому что любит вас сильно-сильно. Он не виноват, так уж получилось. Когда-нибудь ты вырастешь и поймешь, что не все люди живут, как им хочется. Иногда им надо бы решиться, а они терпят. Папа давно уже терпит всякие неприятности, поэтому он предпочел уйти, чтобы проветриться, развеяться и не навязывать нам свое плохое настроение. Вот найдет работу и объяснит вам, что с ним творилось, через какой кошмар он прошел…

— А тогда он вернется, мам, вернется?

— Не говори глупости, Зоэ, — перебила ее Гортензия. — Папа ушел раз и навсегда. И, если хочешь знать мое мнение, он не намерен возвращаться. Я не понимаю… Все из-за этой дряни, конечно!

Она с отвращением выплюнула это слово, и Жозефина поняла, что Гортензия все знает. Знает о любовнице отца. И узнала гораздо раньше матери. Жозефине захотелось поговорить с ней, но при Зоэ не стоило этого делать, и она сдержалась.

— Беда в том, что мы теперь бедны. Я надеюсь, он будет давать нам немного денег? Вроде по закону обязан, да?

— Погоди, Гортензия… Мы еще об этом не говорили.

Она осеклась, понимая, что Зоэ не должна слышать продолжение.

— Тебе надо высморкаться, любимая, и умыть личико, — посоветовала она Зоэ, спуская девочку с колен и легонько подталкивая к двери.

Зоэ шмыгнула носом и вышла, шаркая ногами.

— Откуда ты знаешь? — спросила Жозефина Гортензию.

— Что знаю?

— Про ту… женщину.

— Ну, мам! Вся улица знает! Мне даже было неудобно за тебя! Я удивлялась, как это ты умудряешься ничего не замечать…

— Я знала, но закрывала глаза…

Это была неправда. Она узнала обо всем лишь накануне, от своей соседки по лестничной площадке, Ширли, которая высказалась в том же духе, что и дочь: «Жозефина, проснись, черт подери! Муж давно налево ходит, а ей хоть бы хны! Разуй глаза! Продавщица в булочной, и та давится от смеха, когда протягивает тебе батон!»

— А кто тебе сказал?

Гортензия испепелила ее взглядом. Ледяным, презрительным взглядом. Так смотрит женщина знающая на ту, что пребывает в неведении, так смотрит опытная куртизанка на маленькую простушку.

— Бедная моя мамочка, очнись наконец! Ну погляди, как ты одеваешься? Что у тебя на голове? Ты совершенно себя запустила. Ничего удивительного, что он пошел на сторону! Тебе давно пора выбраться из этого твоего средневековья и начать жить в нашу эпоху.

Тот же тон, то же насмешливое презрение, те же доводы, что у отца. Жозефина прикрыла глаза, зажала ладонями уши и завопила:

— Гортензия! Я запрещаю тебе так со мной разговаривать! Если мы в последнее время что-нибудь едим, то только благодаря мне и моему двенадцатому веку! Нравится тебе это или нет! И я запрещаю тебе так смотреть на меня! Я твоя мать, не забывай этого никогда, поняла, я твоя мать! И ты должна… Ты не должна… Ты должна меня уважать!

Она выглядела смешно и жалко. Страх сдавил ее горло: у нее не получается воспитывать дочерей, она для них не авторитет, она безнадежно устарела.

Открыв глаза, она увидела, что Гортензия смотрит на нее с любопытством, словно впервые видит, и то, что читалось в глубине этих удивленных глаз, еще больше расстроило Жозефину. Она пожалела, что не сдержалась. «Вечно я все путаю, — подумала она, — это ведь я должна показывать им пример, других ориентиров у них не осталось».

— Прости, малыш.

— Ничего, мам, ничего страшного. Ты устала, нервы на пределе. Иди полежи, тебе станет лучше.

— Спасибо, милая, спасибо… Посмотрю, как там Зоэ.

Покормив дочерей и отправив их обратно в школу, Жозефина постучалась к соседке Ширли. Она уже начала томиться одиночеством.

Ей открыл сын Ширли, Гэри. Он был на год старше Гортензии, хоть и учился с ней в одном классе. Она отказывалась возвращаться вместе с ним из школы, называя его ужасным неряхой, а если пропускала занятия, предпочитала не делать уроки вообще, лишь бы не узнавать у Гэри задания и ничем не быть ему обязанной.

— Ты не в школе? Гортензия уже ушла.

— У нас разные факультативы, я по понедельникам хожу к половине третьего… Хочешь посмотреть на мое новое изобретение? Вот, гляди!

Он продемонстрировал ей два «тампакса», раскрутив их так, что их веревочки не переплетались. Странно: каждый раз, когда один тампон приближался к другому и беленькие ниточки вроде должны были бы переплестись, он останавливался, а потом начинал раскачиваться, крутиться вокруг своей оси, сперва описывая маленькие круги, затем круги побольше, а Гэри при этом даже не шевелил пальцами. Жозефина с удивлением смотрела на него.

— Я изобрел экологически чистый вечный двигатель.

— Похоже на игру в диаболо, — произнесла Жозефина, чтобы хоть что-то сказать. — А мама дома?

— На кухне. Убирается…

— А ты ей не помогаешь?

— Она не хочет, ей больше нравится, когда я изобретаю всякие штуки.

— А, ну удачи, Гэри!

— Ты даже не спросила, как у меня так получается!

Он явно был разочарован, и «тампаксы» в его руках укоряли ее, как два больших восклицательных знака.

— Да ну тебя…

На кухне Ширли хлопотала по хозяйству. В длинном фартуке, она собирала со стола тарелки, скидывала остатки еды в мусорное ведро, ставила посуду в раковину, а на плите, в больших чугунных кастрюлях уже что-то бурлило — судя по восхитительным запахам, тушеный кролик с горчицей и овощной суп. Ширли признавала только натуральные и свежие продукты. Она не употребляла в пищу никаких консервов, никаких замороженных продуктов, внимательно читала этикетки на йогуртах и разрешала Гэри съедать лишь один «химический» продукт в неделю, для поддержания его иммунитета к опасностям современного питания. Она стирала белье руками, натуральным марсельским мылом, сушила его, раскладывая на больших полотенцах, почти никогда не смотрела телевизор, каждый день после обеда слушала Би-Би-Си — единственную, на ее взгляд, радиостанцию для умных людей. Это была высокая, широкоплечая блондинка с густыми, коротко стриженными волосами, большими золотистыми глазами, и нежной, как у ребенка, кожей, слегка тронутой загаром. Со спины ее принимали за мужчину и толкали, а, встретившись лицом к лицу, почтительно уступали дорогу. «Я полупарень, полувамп, — усмехалась Ширли, — могу в метро уложить нахала ударом кулака, а потом реанимировать, помахав над ним ресницами!» У нее был черный пояс по джиу-джитсу.

Она рассказывала, что родилась в Шотландии, во Францию приехала учиться гостиничному делу и решила остаться навсегда. Ах, этот французский шарм! Она зарабатывала на жизнь уроками пения в консерватории Курбевуа, преподавала английский честолюбивым молодым менеджерам, пекла изумительные пироги, которые продавала по пятнадцать евро за штуку в один ресторанчик в Нейи — они заказывали десяток в неделю. А иногда и больше. Ширли готовила прекрасно, лук у нее всегда получался золотистым, тесто — пышным, шоколад — нежным, карамель — прозрачной, овощи — сочными, а цыпленок — самым аппетитным на свете. Она в одиночку воспитывала сына Гэри, никогда ничего не рассказывала о его отце, а на все намеки бурчала себе под нос что-то очень нелестное о мужчинах вообще и об этом в частности.

— Ты знаешь, с чем играет твой сын, Ширли?

— Нет…

— С двумя «тампаксами»!

— Он хотя бы в рот их не берет?

— Нет.

— Вот и отлично. По крайней мере, не растеряется, когда девушка сунет ему под нос что-нибудь подобное.

— Ширли!

— Жозефина, что ты так волнуешься? Ему пятнадцать лет, он давно не ребенок!

— Если ты будешь ему все рассказывать, показывать и объяснять, для него в жизни не останется никакой поэзии.

— Поэзия, ну ее в задницу! Эту штуку придумали, чтобы морочить людям голову. Ты вот видела когда-нибудь поэтические отношения? Мне попадались только ложь да грязь.

— Суровая ты, Ширли!

— А ты, Жозефина, просто опасна для общества с твоими иллюзиями… Ну, как у тебя дела?

— Мне сегодня с самого утра кажется, что я лечу куда-то на бешеной скорости. Антуан ушел. То есть я сама его выгнала. Рассказала сестре, рассказала девочкам! Боже мой! Ширли, я, видимо, совершила большую глупость.

Она обхватила плечи руками, будто замерзла, хотя на улице был жаркий майский день. Ширли подвинула ей стул и жестом велела сесть.

— Ты не первая покинутая женщина в двадцать первом веке. Нас столько, что и не сосчитать! И, представь себе, мы очень даже неплохо выживаем. Сначала действительно трудно, а потом одиночество становится необходимостью. Мы выгоняем самца из гнезда, как только он нас осеменит, все как в животном мире. Это истинное наслаждение!

Вот я, к примеру, иногда устраиваю романтический ужин при свечах, для себя самой…

— Я в таком состоянии…

— Да уж вижу. Давай рассказывай все по порядку. Это давно должно было случиться. Гэри, тебе пора в школу, ты зубы почистил? Ох, все всё знали, кроме тебя. Даже неприлично!

— То же самое мне сказала Гортензия… Ты представляешь? Моя четырнадцатилетняя дочь знала то, о чем я и понятия не имела! Меня, наверное, считали не просто обманутой женой, но и тупицей вдобавок! Но, скажу я тебе, теперь мне на это плевать, и я думаю, может быть, было бы лучше так ничего и не знать…

— Злишься, что я об этом заговорила?

Жозефина посмотрела на подругу, на ее чистое, нежное лицо с крохотными веснушками на коротком, слегка вздернутом носу, и миндалевидными глазами медового цвета — и медленно покачала головой.

— Ну как я могу на тебя обижаться! Ты ведь бесхитростна как дитя. Ты самая лучшая в мире. А эта девица, Милена, тут вообще ни при чем! Если бы его не уволили, он бы на нее даже и не взглянул. Но теперь, понимаешь… то, что произошло с ним на работе — в сорок лет оказаться на обочине жизни — это невыносимо, бесчеловечно…

— Кончай, Жози. Ну вот, ты опять размякла. Сейчас окажется, что во всем виновата ты!

— Во всяком случае, я же его выгнала. И, наверное, зря. Я бы должна была проявить больше терпения, понимания…

— Жози, ты все путаешь. Так и должно было случиться. Куда лучше покончить с этим прежде, чем вы возненавидите друг друга! Давай, приходи в себя! Chin up![3]

Жозефина опять покачала головой, не в силах произнести ни слова.

— Вы только посмотрите на эту исключительную женщину! Она готова умереть со страху, оттого что ее бросил муж! Вперед, чашечка кофе, плитка шоколада, и жизнь покажется милей.

— Не думаю, Ширли. Мне так страшно! Что с нами будет? Я никогда не жила одна. Никогда! У меня ничего не выйдет. А девочки? Ведь мне теперь нужно воспитывать их одной, без отца. А я для них вообще не авторитет.

Ширли замерла на мгновение, потом подошла к подруге, взяла ее за плечи и, глядя ей прямо в глаза, спросила:

— Жози, скажи мне, что именно тебя пугает? Когда страшно, надо уметь взглянуть своему страху в лицо и назвать его по имени. Иначе он раздавит тебя, унесет мутной волной…

— Нет, не сейчас! Оставь меня… Не хочу думать.

— Сейчас. Скажи мне, чего ты боишься…

— Кто-то что-то говорил про кофе и шоколад?

Ширли улыбнулась и подошла к кофемашине.

— О’кей. Но ты так легко не отделаешься.

— Ширли, а какой у тебя рост?

— Метр семьдесят девять. Не заговаривай мне зубы. Тебе арабику или мозамбикский?

— Да какой хочешь… все равно.

Ширли насыпала кофе из пакета в деревянную ручную кофемолку, зажала ее между ног и начала монотонно крутить ручку, не сводя при этом глаз с подруги. Она говорила, что когда перемалываешь кофейные зерна, мысли тоже перемалываются и ложатся так, как надо.

— Ты такая красивая в этом переднике…

— Комплименты тебя не спасут.

— А я такая уродина.

— Надеюсь, не это тебя пугает.

— Откуда в тебе столько упрямства, от матери?

— От жизни… Ну что ты резину тянешь? Все думаешь увильнуть? Отвечай.

Жозефина подняла взгляд на Ширли и, зажав ладони коленями, начала говорить, быстро, сбивчиво, повторяя одно и то же:

— Мне страшно, я всего боюсь, я комок страха… Мне бы хотелось умереть, здесь и сейчас, чтобы ничто меня больше не волновало.

Ширли смотрела на нее, подбадривала глазами: давай, давай, точнее.

— Я боюсь, что у меня ничего не получится, боюсь умереть под забором, боюсь, что меня выгонят из дома, боюсь больше никого никогда не полюбить, боюсь потерять работу, боюсь, что ничего умного больше никогда не придумаю, боюсь постареть, боюсь растолстеть, боюсь одиночества, боюсь, что разучусь смеяться, боюсь заболеть раком груди, боюсь завтрашнего дня…

Давай, говорил взгляд Ширли, а ручка мельницы все вертелась, давай, вскрой нарыв, скажи мне, что же самое страшное… что мешает тебе повзрослеть, стать той самой Жози — великолепной, непобедимой, не знающей себе равных в своем Средневековье, среди мрачных соборов, крепостей и сеньоров, вассалов и торговцев, дам и девиц, клерков и прелатов, колдунов и виселиц — той самой Жози, которая так чудесно рассказывает о средних веках, что иногда мне хочется туда вернуться… Я чувствую в тебе какую-то травму, панический страх, страшный груз, что пригибает тебя к земле и мешает идти. Я давно хочу это понять, вот уже семь лет мы живем на одной лестничной площадке, ты приходишь ко мне попить кофейку и потрепаться, пока его нет дома…

— Давай, — прошептала Ширли, — выкладывай.

— Я такая некрасивая, просто уродина. Мне кажется, меня такую никто больше не полюбит. Я толстая, не умею одеться, не умею причесаться как надо… И скоро начну стареть…

— Ну, все мы когда-нибудь состаримся.

— Нет, я состарюсь в два раза быстрей. Ты же видишь, я даже и не пытаюсь что-либо изменить, я махнула на себя рукой… Я точно знаю.

— И кто же внушил тебе эти мрачные мысли? Неужто он, перед тем как уйти?

Жозефина всхлипнула:

— Да мне и так все ясно, без посторонней помощи. Достаточно взглянуть в зеркало.

— И что дальше? Что для тебя страшнее всего на свете? С чем именно ты боишься не справиться?

Жозефина вопрошающе взглянула на подругу.

— Не знаешь?

Жозефина покачала головой. Ширли долго смотрела ей прямо в глаза, потом вздохнула:

— Вот когда ты поймешь, что за страх лежит в основе всех твоих страхов, ты перестанешь всего бояться и станешь собой.

— Ширли, ты говоришь, как прорицательница…

— Или ведьма. В средние века меня бы сожгли на костре!

И правда, странное зрелище представляли собой эти две женщины на кухне, среди дымящихся кастрюль с подпрыгивающими крышками: одна, обвязанная фартуком, прямая как струна, сжимает между длинными ногами ручную кофемолку, другая — красная, вся какая-то скукоженная, помятая, говорит неохотно, поеживается, словно от холода, потом вообще замолкает — и падает на стол, рыдает, рыдает, а та, высокая, удрученно смотрит на нее, протягивает руку и гладит по голове, как испуганного ребенка.

… — Какие планы на вечер? — спросила Беранжер Клавер у Ирис Дюпен, отталкивая кусочек хлеба подальше от своей тарелки, — если никаких, можем вместе сходить к Марку на вернисаж.

— Нет, у меня семейный ужин. А вернисаж Марка сегодня? Я думала, на следующей неделе…

Раз в неделю они встречались в этом модном ресторане — на других поглядеть, себя показать, а заодно и поговорить. Вон за тем столиком шушукаются политики, обмениваясь ценной информацией, там — начинающая актрисулька встряхивает пышной гривой, обольщая режиссера, вон модель, а вот еще одна, и еще — плоские, как доски, и ноги едва помещаются под столом, а вон завсегдатай, один за столиком, как крокодил в засаде, подстерегает свежую сплетню.

Беранжер придвинула обратно кусочек хлеба и принялась нервно крошить его на стол.

— Всем так и хочется меня подловить. Они будут пялиться на меня так, будто пульс мне измеряют на глаз. И ничего ведь не скажут, я их знаю! Как же, воспитание не позволит! А сами так и ерзают от нетерпения: «Как она там, милашка Клавер? Верно горюет, что ее бросили? Небось уж готова себе вены вскрыть?» Марк будет расхаживать под руку с новой подружкой… А я буду сходить с ума… От унижения, бешенства, любви и ревности.

— Не знала, что ты способна на такие сильные чувства.

Беранжер пожала плечами. Разрыв с Марком был, что бы она ни говорила, достаточно болезненным для нее, и вовсе не стоило бередить эту рану публичным унижением.

— Ты же их знаешь! Все будут следить исподтишка. И потешаться надо мной.

— Веди себя естественно, и все отстанут. У тебя, дорогая, так натурально получаются злобные гримасы, что тебе даже усилий прикладывать не придется.

— И не стыдно тебе так говорить?

— Только не пытайся выдать уязвленное самолюбие за любовь. Эта история тебя оскорбляет, но не ранит.

Беранжер раздавила комочек хлебного мякиша большим пальцем, скатала из него длинную темную змейку и оставила ее извиваться на белой скатерти; подняв голову, она бросила ненавидящий взгляд раненой хищницы на подругу, которая в этот момент наклонилась, чтобы достать из сумки растрезвонившийся телефон.

Беранжер колебалась: продолжать ли ей плакаться на свою горькую судьбу или нанести ответный удар? Ирис положила замолкший телефон на стол и смерила ее насмешливым взглядом. Беранжер решила дать сдачи. Отправляясь в ресторан, она обещала себе держать язык за зубами, обещала себе оградить подругу от настырных слухов, наводнивших Париж, но Ирис уколола ее так равнодушно и презрительно, что выбора не оставалось: нужно разить в ответ. Все ее существо взывало к реваншу. В конце концов, убедила она себя, пусть лучше узнает от меня, а то весь Париж об этом говорит, а она не в курсе.

Не первый раз Ирис обижала ее. Более того, последнее время она почему-то делала это все чаще и чаще. Беранжер осточертела легкомысленная, рассеянная жестокость Ирис, которая резала ей правду-матку тоном училки, объясняющей простейшие правила туповатому ученику. Она потеряла любовника — это так; она скучала с мужем — это тоже правда; она совершенно не справлялась с четырьмя детьми — это, конечно, неприятно; она собирала сплетни и слухи — ну, понятное дело… и все же никто не смеет травить ее безнаказанно. Однако спешить не следовало, надо подготовиться, прежде чем выпустить свою отравленную стрелу; подперев щеки ладонями и широко улыбнувшись, она заметила:

— Не очень-то приятные вещи ты мне говоришь.

— Не очень приятные, зато абсолютно верные, разве не так? Ты хочешь, чтобы я врала и притворялась? Чтобы я тебя пожалела?

Она говорила тусклым, усталым голосом. И Беранжер пошла в атаку, сладко защебетав:

— Ну не всем же повезло отхватить такого красивого, умного и богатого мужа, как у тебя! Кабы Жак был похож на Филиппа, мне бы и в голову не пришло бегать на сторону. Я была бы верной, прекрасной, доброй… И безмятежной!

— Безмятежность убивает желание, тебе ли не знать. Эти две вещи несовместимы. Можно быть безмятежной с мужем и страстной с любовником…

— Неужели… у тебя есть любовник?

Беранжер так удивили слова Ирис, что она не удержалась от прямого, бестактного вопроса. Ирис с удивлением взглянула на нее. Обычно Беранжер более обходительна. Она с оскорбленным видом отодвинулась от стола и не раздумывая ответила:

— А почему бы и нет?

Беранжер мгновенно выпрямилась и уставилась на Ирис: ее глаза сузились в щелочки, горящие от любопытства. Она приоткрыла рот, предвкушая восхитительную сплетню. Ирис заметила, что рот у нее немного кривой — левый уголок как будто бы выше правого. Женщина всегда безжалостна к внешности другой, даже если это ее подруга. Ничто не ускользнет от ее внимания, она зорко высматривает следы увядания, старения, усталости. Ирис была уверена, что как раз на этом-то и держится женская дружба: вот интересно, сколько ей лет? моложе она или старше? на сколько? Все эти быстрые, беглые подсчеты — между делом, за столом, за разговором — утешительные или нет, но именно они и связывают женщин между собой, делают их сообщницами, лежат в основе женской солидарности.

— Ты сделала коррекцию губ?

— Нет… Ну не томи… скажи…

Беранжер не могла больше ждать, она умоляла, разве что ногами не топала, вся ее поза говорила: «Я же твоя лучшая подруга, ты должна все мне рассказать в первую очередь». Это любопытство вызвало у Ирис легкое отвращение, и она попыталась его рассеять, подумав о чем-нибудь другом. Она снова посмотрела на вздернутую губу.

— А почему же у тебя рот неровный?

Она провела пальцем по верхней губе Беранжер и нащупала легкое вздутие. Беранжер раздраженно встряхнула головой, высвобождаясь.

— Нет, правда, очень странно, левый уголок выше. Может, тебя от любопытства перекосило? Видно, совсем ты помираешь со скуки, если любой слушок готова так смаковать.

— Хватит, до чего же ты злая!

— С тобой-то мне точно не сравниться.

Беранжер откинулась на спинку кресла и с независимым видом уставилась на дверь. Сколько народу в этом ресторане, но хоть бы одно знакомое лицо! Если бы она знала по имени обладателя вон той стрижки или вон того длинного носа, это ее как-то успокоило бы, обнадежило, но сегодня — ни одной известной фамилии, совершенно нечего положить в копилочку свежих новостей! «Либо я отстала от жизни, либо вышел из моды ресторан», — размышляла она, вцепившись в подлокотники кресла с жесткой, неудобной спинкой.

— Я отлично понимаю, что тебе нужно… общение. Ты так давно замужем… Ежедневная чистка зубов бок о бок в ванной убивает любое желание…

— Ну, знаешь, нам и без чистки зубов есть, чем заняться…

— Не может быть… После стольких лет брака?

«И после того, что я недавно узнала!» — добавила она про себя. И чуть помолчав, глухим, хрипловатым голосом — Ирис даже удивилась — произнесла:

— Ты слышала, что болтают про твоего мужа?

— Ничему не верю.

— Я, кстати, тоже. Ужас просто!

Беранжер тряхнула головой, словно не решаясь повторить. Тряхнула головой, растягивая время, чтобы подруга помучилась. Тряхнула головой, потому что ей сладостно было источать яд именно так, не спеша, по капле. Ирис сидела неподвижно. Ее длинные пальцы с красными ногтями перебирали каемку белой скатерти, и только это с некоторой натяжкой можно было принять за признак нетерпения. Беранжер хотелось, чтобы Ирис ее торопила, подстегивала, но, к сожалению, это было не в ее стиле. Наоборот, Ирис всегда отличалась ледяным спокойствием, едва ли не полным безразличием, будто считала себя неуязвимой.

— Говорят… Тебе рассказать?

— Если это развлечет тебя, пожалуй.

В глазах Беранжер искрилась едва сдерживаемая радость. Тут, видимо, что-то серьезное, подумала Ирис, она бы не стала так возбуждаться из-за незначительной сплетни. Подруга называется… В чью кровать она сейчас отправит Филиппа? Разумеется, женщины вешались на него: симпатичный, стильный, состоятельный. Три «С», по классификации Беранжер. И к тому же скучный, добавила про себя Ирис, поигрывая ножом. Но об этом никто не знает, кроме его жены. Лишь она разделяет суровые будни с этим идеальным мужем. До чего же странная штука, эта дружба: ни пощады, ни снисхождения, лишь бы найти больное место и вогнать туда смертоносный шип.

Они знакомы давно. Такая вот недобрая близость двух женщин, когда видишь в подруге каждый изъян, и все же не в силах без нее обходиться. В их дружбе причудливо переплетались раздражение и нежность, они пристально следили друг за другом, готовые больно укусить или же залечить рану. В зависимости от настроения. И от масштабов опасности. Потому что, думала Ирис, если со мной произойдет что-то действительно ужасное, Беранжер первая мне поможет. Пока у обеих остры когти и крепки зубы, они были соперницами, и только несчастье могло их сплотить.

— Так тебе рассказать?

— Я уже приготовилась к худшему, — насмешливо произнесла Ирис.

— Ох, на самом деле это такая чушь…

— Ну говори уж, а то я забуду, о чем речь, и будет уже неинтересно.

Чем больше Беранжер тянула время, тем больше Ирис нервничала: раз она так мнется и крутит, видно, информация того стоит. Иначе Беранжер мигом выложила бы ее, заливаясь хохотом, вот придумают же! Отчего она медлит?

— Говорят, у Филиппа связь, серьезная и… специфическая. Мне Агнесс сказала сегодня утром.

— Та стервоза? Ты с ней до сих пор общаешься?

— Она позванивает мне иногда.

Они созванивались каждое утро.

— Ну эта может черт-те чего наговорить.

— Зато она всегда все знает, уж в этом ей не откажешь.

— И могу я поинтересоваться, кого себе подыскал мой муж?

— Тут все не так просто…

— И очень серьезно, как я понимаю?

Беранжер сморщилась и стала похожа на обиженного пекинеса.

— Серьезней некуда… — Она скорбно потупила взор.

— И потому ты так любезно решила меня предупредить…

— Ты бы в любом случае узнала, и по-моему, лучше быть к этому готовой.

Ирис скрестила руки на груди: она ждала.

— Принесите счет, — сказала она официанту, пробегавшему мимо их столика.

С королевским великодушием она решила заплатить за двоих. Ей всегда импонировала ледяная элегантность Андре Шенье, который поднимался на эшафот, на ходу дочитывая книгу.

Оплатив счет, Ирис застыла в ожидании.

Беранжер смутилась. Теперь ей хотелось взять свои слова обратно. Она злилась на себя, что так распустила язык. Радость окажется быстротечной, зато неприятные последствия, как она подозревала, долго придется исправлять. Но удержаться она не могла: ей надо было выплеснуть свой яд. Ей нравилось делать людям больно. Иногда она пыталась бороться с этой привычкой, старалась не злословить, не сплетничать. Прикусывала язык, как задерживают дыхание ныряльщики, и время такой борьбы можно было засекать по секундомеру. Надолго ее не хватало.

— Ох, Ирис, мне так неприятно… Я не должна была… Я корю себя за это…

— Тебе не кажется, что несколько поздно себя корить? — ледяным тоном ответила Ирис, взглянув на часы. — Мне жаль, но если ты и дальше будешь ходить вокруг да около, мне придется уйти, дел полно.

— Ну ладно. Говорят, что он всюду ходит с этим… этим…

Беранжер в отчаянии уставилась на подругу.

— Этим…

— Беранжер, кончай мямлить! Этим кем?

— Молодым адвокатом из его конторы, — выпалила наконец Беранжер.

Помолчав мгновение, Ирис смерила подругу взглядом.

— Оригинально, — сказала она, стараясь говорить спокойно и ровно. — Не ожидала. Спасибо, что открыла мне глаза.

Она встала, взяла сумку, натянула элегантные розовые перчатки в сеточку, медленно поправляя каждый палец, словно эти размеренные движения приводили в порядок ее мысли, потом, вспомнив, чей это был подарок, сняла их и положила на стол перед Беранжер.

И вышла.

Она сохранила присутствие духа, сразу нашла машину и ключи в сумке, но, сев за руль, какое-то время не трогалась с места. Она держалась прямо, как учила мать, и твердо, как того требовала ее неискоренимая гордыня, только застыла, оглушенная болью, которую пока не ощущала, но обреченно ждала. Ирис не страдала, а растерялась, словно рассыпалась на кусочки, будто внутри нее взорвалась бомба. Десять минут сидела неподвижно. Ни о чем не думая. Ничего не воспринимая. Просто пытаясь понять, что же творится у нее в голове и в сердце. Через десять минут она с удивлением ощутила, что в носу защипало, губы задрожали, и в уголках бездонных синих глаз засверкали огромные прозрачные слезинки. Она стерла их, высморкалась и нажала на газ.

Марсель Гробз протянул руку, чтобы привлечь к себе лежавшую рядом любовницу, но она отпихнула его задом и гордо отвернулась.

— Ну, мусечка, не злись. Ты знаешь, я этого не выношу.

— Я с тобой разговариваю о суперважном деле, а ты не слушаешь.

— Ну, давай, давай, рассказывай. Обещаю, я буду слушать.

Жозиана Ламбер смягчилась, пододвинулась ближе и всем своим полным телом в бледно-розовых кружевах приникла к любовнику. Он был изрядно пузат, золотисто-рыжие волосы обрамляли его лысину и курчавились на груди. Не молод, нет, не молод ее Марсель, только глаза остались юными, зоркими, живыми. «Зенки у тебя как у двадцатилетнего», — шептала ему на ухо Жозиана после любовных утех.

— Подвинься, ишь разлегся. Ты растолстел, смотри, жирный какой! — сказала она, ущипнув его за бок.

— Да все деловые обеды, знаешь ведь. Тяжелые времена настали. Партнеров приходится убеждать, а чтоб убедить, нужно бдительность его усыпить, дать ему выпить да закусить, выпить да закусить…

— Ладно. Налью тебе стаканчик, и ты меня выслушаешь наконец.

— Лежи, мусечка. Давай. Слушаю тебя. Рассказывай.

— Ну вот…

Она опустила простыню пониже, под свою тяжелую белую грудь с просвечивающими бледно-фиолетовыми венами, и Марсель с трудом отвел взгляд от этих дивных полушарий, которые лишь несколько минут назад он так страстно, так жадно лобзал.

— Нужно задействовать Шаваля, дать ему ответственную должность.

— Брюно Шаваля?

— Да.

— Почему это? Ты в него что, влюблена?

Жозиана Ламбер зашлась низким, хрипловатым смехом, который сводил Марселя с ума; ее подбородок утонул в трех складочках на ее шее, и они задрожали, как желе.

— О, как я люблю твою шею… — зарычал Марсель Гробз, утыкаясь носом в это мягкое ожерелье. — А ты знаешь, что говорит вампир женщине, когда хочет высосать из нее кровь?

— Понятия не имею, — ответила Жозиана, которая во что бы то ни стало хотела завершить свою речь и потому бесилась, что он ее перебивает.

— К тебе и душе я…

— При чем тут душа?

— К тебе иду, шея!

— Ах, как смешно! Ну как смешно! Надеюсь, мы наконец покончили с каламбурами и дурацкими историями? Я могу продолжать?

Марсель притворился огорченным:

— Я больше не буду, мусечка…

— Ну вот, как я тебе уже говорила…

Но поскольку любовник вновь попытался проскользнуть рукой в одну из складок ее роскошного тела, она рассердилась:

— Марсель, если ты будешь продолжать в том же духе, я объявлю забастовку. Я запрещу тебе касаться меня сорок дней и сорок ночей! И на этот раз уж точно сдержу обещание.

В прошлый раз, чтобы прервать сорокадневный бойкот, пришлось подарить ей колье из натурального жемчуга (первосортного, из южных морей) с круглой платиновой застежкой, усеянной мелкими брильянтами. «И чтоб сертификат был, — настаивала Жозиана, — только при таком условии я сдамся и позволю твоим жирным лапам тискать себя!»

Марсель Гробз был без ума от тела Жозианы Ламбер.

Марсель Гробз был без ума от мозгов Жозианы Ламбер.

Марсель Гробз был без ума от крестьянского здравомыслия Жозианы Ламбер.

Ему пришлось слушать.

— Нужно повысить Шаваля, иначе он уйдет к конкурентам.

— У нас почти нет конкурентов, я их всех съел!

— Ты заблуждаешься, Марсель. Ты их сделал, спору нет, но в один прекрасный день они могут очухаться и сделать тебя. Особенно если Шаваль им слегка подсобит. Давай, посерьезней! Слушай меня внимательно!

Она выпрямилась, закутавшись в розовую простыню, нахмурила брови. Вид у нее был весьма серьезный. У нее всегда был серьезный вид — и когда она занималась делами, и когда предавалась любви. Эта женщина не умела притворяться и лукавить.

— Смотри, как все просто: Шаваль одновременно превосходный бухгалтер и отличный продавец. Мне бы не хотелось увидеть в числе твоих врагов человека, который обладает обоими качествами — и ловкостью продавца, и смекалкой бухгалтера. Первый зарабатывает деньги, работая с клиентами, второй делает процесс максимально рентабельным. Как правило у человека бывает лишь один из этих двух талантов…

Марсель Гробз оперся на локоть — весь внимание.

— Коммерсанты умеют продавать, но редко разбираются в финансовых тонкостях: способ оплаты, сроки, расходы на поставки, оговоренные скидки. Да ты сам, если меня нет под рукой, иногда затрудняешься…

— Ты прекрасно знаешь, что я уже жить без тебя не могу, моя мусечка.

— Это только слова. Мне нужны весомые доказательства.

— А все потому, что я очень плохой бухгалтер.

Жозиана улыбнулась, намекая, что так просто он не отделается, и продолжила свою речь.

— Между тем все эти финансовые мелочи очень важны, именно от них зависит, сколько ты в результате получишь — много нулей или один большой ноль!

Марсель Гробз устроился поудобнее. Сел, прислонился головой к медным прутьям кровати, размышляя над словами подруги.

— То есть ты хочешь сказать, что прежде чем Шаваль все это поймет сам, прежде чем он поднимется против меня и станет опасным…

— Мы его повысим!

— И кем мы его назначим?

— Управляющим, пускай раскручивает фирму, а мы пока будем развивать другие направления… Больше нам выжидать нельзя. Ты уже не действуешь, ты реагируешь. А ведь у тебя дар, у тебя нюх на дух времени, ты всегда чувствуешь, что людям надо. Повысим Шаваля, пусть барахтается в текущих делах, а мы поплывем на волнах будущего! Неплохо, да?

Марсель Гробз навострил уши. Впервые она произнесла «мы», говоря о предприятии. И причем сказала это несколько раз подряд. Он чуть отодвинулся, чтобы лучше рассмотреть ее: возбуждена, раскраснелась, лицо сосредоточенное, брови сведены галочкой, топорщатся светлыми волосками. Он подумал, что эта женщина, эта идеальная любовница, которая в постели не знала запретов, которая была необыкновенно одаренной в любви, к тому же достаточно умна и честолюбива. До чего же она отличается от его жены, у которой и по большим праздникам минета не допросишься. Сколько ей ни дави на затылок, она хоть бы хны. А вот Жозиана любит всей душой, без оглядки. Мощно работает задом, мощно работает языком, мощно работает сиськами, и вот он уже в раю, он орет «мама» от наслаждения, он снова и снова готов, а она лижет его, ласкает, стискивает могучими ляжками, и, стоит последней сладкой судороге застыть на его губах, она ласково обнимает, успокаивает, радует тонким и умным анализом работы предприятия, а потом вновь дарит наслаждение… Какая женщина, думал он. Щедрая. Ненасытная. Нежная в страсти, жесткая в работе. Белая, пухлая, желанная, нигде ни косточки не торчит — да есть ли они вообще у нее?

Жозиана работала на него уже пятнадцать лет. Она угодила в его кровать почти сразу, как устроилась секретаршей. Невысокая, печальная и усталая женщина под его чутким руководством расцвела. При поступлении на работу она могла похвастаться только дипломом каких-то убогих курсов машинописи, знанием орфографии и весьма разнородным послужным списком, свидетельствовавшим о том, что она нигде надолго не задерживалась. Марсель решил дать ей шанс. Было в стоящей перед ним крошке что-то загадочное, необычное… он не мог понять что, но ему это нравилось. Чувствовались острые зубы и коготки. Она может стать сильной союзницей или опасной противницей. Орел или решка? — подумал он тогда и, будучи по натуре азартным игроком, решил принять ее на работу. Они же с ней из одного теста, из низов вышли. Жизнь ее потрепала, липли к ней всякие мерзавцы, терзали, тискали и мяли ее, а она не могла защититься. Марсель по себе знал, как она мечтала вырваться из этой трясины. «Плачет бедная зарплата: до чего ж я маловата, успокойте же малышку», — заявила она ему через девять месяцев работы. Он повиновался и получил в свое распоряжение хитрую, наблюдательную одалиску, у которой всего было навалом — и тела, и ума. Постепенно она разогнала всех любовниц, которые утешали его в безрадостном супружестве. Он об этом не жалел. С Жозианой скучать не приходится. Жалел он лишь о том, что в свое время женился на Анриетте. Вот уж правда Зубочистка. Совсем деревянная. Скупая на ласки, но быстрая на траты, она разбазаривала его денежки и ничем не делилась взамен — ни телом, ни душой. Ну что я за мудак, зачем я на ней женился! Думал с ее помощью подняться, в высший свет захотел. Тоже мне, сверхскоростной лифт! Да с ней дальше вестибюля не продвинешься!

— Марсель, ты меня слушаешь?

— Да, мусечка.

— Прошло время узких специалистов! Их на каждой фирме полно. Нам нужны генералисты, причем гениальные генералисты. Вот Шаваль — гениальный генералист.

Марсель Гробз улыбнулся.

— Я сам гениальный генералист, если ты помнишь.

— За это я тебя и люблю.

— Расскажи мне о нем.

И пока Жозиана расписывала ему жизнь и карьеру служащего, которого Марсель едва мог вспомнить, в голове у него вертелись картинки из его собственного прошлого. Родители, польские евреи, осели в Париже. Отец портной, мать прачка. Они поселились в районе Бастилии, в двух комнатах — это с восемью-то детьми. Вместо ласки — оплеухи, вместо шоколада — хлеб да вода. Марсель рос как трава. Он сам записался в какую-то невразумительную химическую школу, только ради диплома, и пошел служить на свечной завод.

Именно там он всему научился. Бездетный хозяин проникся к нему симпатией. Одолжил ему денег, и Марсель выкупил одну почти разорившуюся фирму. Потом другую… Они долго разговаривали по вечерам, после работы. Хозяин советовал, подсказывал. Так Марсель стал «ликвидатором предприятий». Слово ему не нравилось, но нравилось перекупать агонизирующие предприятия и реанимировать их благодаря своим знаниям и упорству. Он рассказывал, что в те времена частенько засыпал при свете свечи и просыпался, когда она еще не успевала догореть. Рассказывал, что все идеи приходили ему в голову во время прогулок, на ходу. Он кружил по парижским улицам, наблюдал за мелкими торговцами, рассматривал витрины или разложенные прямо на тротуаре товары. Слушал, как люди разговаривают, бранятся, жалуются — соображал, что им нужно, чего они хотят, о чем мечтают. Раньше других коммерсантов почувствовал, что человеку все больше хочется спрятаться в своей раковине, его страх перед внешним, чуждым миром: «Жизнь становится все тяжелее, люди хотят укрыться дома, в своем гнезде, среди уютных домашних мелочей: свечечек, скатерочек, подставочек для чайника». Он решил сконцентрировать усилия на концепции жилища. Мой дом, «Казамиа» — так называлась сеть его магазинов в Париже и в провинции. Убыточные компании быстро реконвертировались в магазины «Казамиа» с душистыми свечами, столовыми приборами, лампами, диванами, рамками для фотографий, освежителями воздуха, занавесками, мелочами для кухни и ванной. Все по очень щадящим ценам. Все сделано за границей. Марсель одним из первых стал открывать заводы в Польше, Венгрии, Китае, Вьетнаме, Индии.

Но однажды — будь проклят тот день! — один из оптовых поставщиков сказал ему: «Товары у вас отличные. Марсель, но вашим магазинам не хватает стиля! Надо бы вам нанять дизайнера, который сможет добавить вашему производству необходимую изюминку…» Он долго обмозговывал это предложение и наконец нанял…

…Анриетту Плиссонье, сухопарую породистую вдову, которая лучше всех на свете умела красиво повесить штору или создать элегантный интерьер с помощью двух соломинок, кусочка ткани и керамической плошки. «Вот шик!» — подумал он, когда та пришла по объявлению. Муж ее недавно умер, она одна воспитывала двух девочек и у нее не было никакого опыта работы. «Только прекрасное воспитание и врожденное чувство стиля, — заявила она, смерив его презрительным взглядом. — Хотите, я докажу вам это, мсье?» И не дожидаясь ответа, поменяла местами две вазы, раскатала ковер, подвязала занавеску, переставила какие-то безделушки на столе — и тут же создалось впечатление, что его кабинет превратился в картинку из модного журнала. Тогда она села и удовлетворенно улыбнулась. Он принял ее как специалиста по аксессуарам, потом сделал главным дизайнером. Она оформляла витрины, грамотно расставляла товары рекламных акций: всякие фужеры для шампанского, прихваточки, передники, светильники, абажуры, составляла заказы, придумывала цвета сезона: голубой сезон, пестрый, золотой, белый… Он влюбился в эту женщину из недоступного ему мира.

Впервые поцеловав ее, он словно коснулся звезды на небе.

Во время их первой ночи он сфотографировал ее, спящую, на поляроид и спрятал снимок в бумажник. Она об этом не знала. А когда она впервые согласилась поехать с ним за город на выходные, он повез ее в Довиль, в отель «Нормандия», но так и не уговорил хоть ненадолго выйти из номера. Сперва думал, что это все от стыдливости, они ведь еще не были женаты, и лишь потом понял, что ей просто стыдно показаться с ним на людях.

Он попросил ее руки и услышал: «Мне надо подумать, я не одна, у меня две девочки, вы же знаете». Она упорно разговаривала с ним на «вы» и заставила ждать полгода, ни разу за все это время ни обмолвившись о его предложении. Он чуть с ума не сошел. Однажды — и что вдруг ее стукнуло? — она сказала: «Помните, вы сделали мне предложение? Так вот, если оно еще в силе, я согласна».

За тридцать лет их брака он ни разу не водил ее к своим родителям. Она встретилась с ними лишь однажды, в ресторане. На выходе, натягивая перчатки и ища глазами машину с шофером, которую он предоставил в ее распоряжение, она спокойно сказала: «Отныне вы будете встречаться с ними без меня. Я не думаю, что мне необходимо продолжать эти отношения».

Это она окрестила Марселя Шефом, потому что Марсель — уж больно плебейское имя. С тех пор все называли его только Шеф. Кроме Жозианы.

Для жены он был Шеф. Шеф, который выписывает чеки. Шеф, которого на званых ужинах сажают в самом конце стола. Шеф, которого можно перебить на полуслове.

Шеф, который спит отдельно в малюсенькой комнатке, на малюсенькой кроватке, в дальнем углу квартиры.

А ведь его предупреждали. «Наплачешься ты с этой женщиной, — говорил ему Рене, управляющий одного из магазинов и старый друг, с которым они любили пропустить стаканчик после работы. — Небось уболтать ее нелегко, а?» Следовало признать, что Рене прав. «Она меня не шибко-то к себе подпускает. А чтоб она хоть когда соизволила нагнуться к моему жаждущему Парню, куда там! Надо ее крепко держать да еще давить на затылок. Ляжет и лежит, как бревно. Парень торчит себе, а толку? Нет, чтоб его погладить или пососать. Целку из себя строит». «Ну и ладно, хрен с ней, брось ты ее…» Но Шеф не решался: Анриетта была его пропуском в общество. «Когда я прихожу на обед с ней, на меня уже и смотрят по-другому… Клянусь, без нее я бы никогда не сумел подписать некоторые контракты!» «Я бы на твоем месте нанял профессионалку. Стильную шлюху, такие бывают. Найдешь классную девку, она и на переговорах пригодится, и в постели. И обойдется тебе дешевле, чем законная жена!»

Марсель Гробз хохотал, хлопая себя по ляжкам.

Но оставался с Анриеттой. В конце концов он назначил ее президентом административного совета. Пришлось, иначе она бы обиделась. Обиженная Анриетта была не просто противной, но омерзительной. Он уступил. Их брачный контракт предусматривал разделение имущества, и Марсель составил договор дарения на ее имя. После его смерти все достанется ей. В общем, она его повязала по рукам и ногам. И чем хуже она с ним обращалась, тем больше он к ней привязывался. Ему порой приходило в голову, что получив в детстве столько оплеух, он как-то приохотился к этому делу; любовь и нежность не про его честь. Это все объясняло.

И вдруг появилась Жозиана. В его жизнь вошла любовь.

Но теперь, в шестьдесят четыре года, уже поздно начинать все сначала. Если он разведется, Анриетта оттяпает половину его состояния.

— А об этом даже речи быть не может, — произнес он вслух.

— Да почему, Марсель? Можно заключить с ним такой контракт, чтоб он не мог принимать важных решений. Или пусть принимает, но так, по мелочи. Тогда он успокоится и не будет на сторону глядеть.

— Ну, если по мелочи, то ладно.

— Договорились.

— Черт, ну и жара! Все липнет. Ты не принесешь мне холодного лимонадику?

Шелестя кружевами, она вылезла из постели и, шлепая полными ляжками, отправилась на кухню. Она за последнее время еще поправилась. Марсель нежно улыбнулся. Ему нравились женщины в теле.

Он взял с ночного столика сигару, обрезал ее, помял, понюхал, зажег. Положил руку на лысый череп. Состроил рожу, как у хитрого покупателя. Не следует особенно доверять этому Шавалю. Не стоит давать ему слишком много власти и полномочий. И надо проверить, что у него там с малышкой… Черт! В тридцать восемь лет ей, верно, хочется чего-то посвежее. Да и законного места под солнцем. А тут она вечно в тени, в подполье из-за проклятой Зубочистки. Это разве жизнь, бедная моя Жозиана?

— Я не смогу сегодня остаться до вечера, мусечка. Посиделки у зубочисткиной дочки.

— У круглой или у тощей?

— У тощей. Но круглая тоже будет. Со своими дочерьми. Одна из них не передать, какая бойкая. Как она на меня смотрит! Видит прямо насквозь. Люблю ее, такая девчушка, высший класс…

— Достал ты меня со своим высшим классом, Марсель. Если б не твои бабки, эти сучки уже давно бы по миру пошли. А там прямая дорожка — или в уборщицы, либо на панель!

Марсель предпочел не спорить с Жозианой и ласково похлопал ее по спине.

— Да нестрашно, — сказала она. — У меня еще кой-какие бумажки не доделаны, а вечером позову Полетту посмотреть фильм. Ты прав, жара несусветная! Даже в трусах жарко.

Она протянула ему ледяной лимонад, он выпил одним махом, почесал пузо и звучно рыгнул, после чего радостно расхохотался.

— Видела бы меня сейчас Анриетта, ее бы удар хватил!

— Слушая, избавь меня от разговоров об этой… А то больше не увидишь меня как своих ушей.

— Ну, сладенькая моя, не сердись… ты же знаешь, я к ней теперь вообще не прикасаюсь.

— Еще не хватало! Чтоб ты лег в постель с этой фифой!

Ей не хватало слов, она задыхалась от возмущения:

— С этой вонючкой, с этой гадиной!

Она нарочно бранила Зубочистку, потому что ему это безумно нравилось. Ишь, как честит, будто четками щелкает! Он завозился на кровати, а она своим низким, хрипловатым голосом продолжала список:

— Тоже мне, куриная гузка, прынцесса, желтая как лимон, да она небось нос затыкает, когда в сортир идет, правда? Может, она без греха, может, у нее и дырочки между ногами нет? Надо бы насадить ее на хороший такой острый штырь, да проткнуть насквозь, до зубов, чтоб у нее все пломбы повылетали!

Вот это уже что-то новенькое. Словно удар шпаги пронзил ему поясницу, ноги свело от возбуждения, он весь подался вперед, ухватился за медные прутья кровати, ощущая, как напрягается и твердеет до боли его член, а она продолжала, все крепче, все похабней, брань извергалась водопадом, и у него уже не было сил терпеть, он схватил ее, прижал к себе и клялся, что сожрет, всю как есть, возьмет и сожрет…

Жозефина опрокинулась на кровать, затаив дыхание от удовольствия. Как она все-таки любит своего толстого доброго пса! Никогда прежде ей не встречался такой щедрый и сильный мужчина. Это в его-то возрасте! Он заваливал ее помногу раз на дню и не как другие, не для того, чтобы самому оттянуться, пока партнерша считает мух на потолке. Иногда ей даже приходилось его сдерживать. Неровен час, раздавит ее своими ручищами, этот оголодавший людоед.

— Что бы со мной было, кабы не ты, дорогой мой Марсель!

— Нашла бы себе такого же толстого, глупого урода, он бы тебя холил и лелеял. Ведь ты сама любовь, голубка моя. Все мужики готовы пятки тебе целовать.

— Ох, не говори так… Я совсем разомлею. И мне будет грустно, когда ты уйдешь.

— Нет… Нет… Иди к моему Пареньку… Он так тебя хочет…

— А ты мне хоть что-нибудь оставишь, если…

— Если вдруг сыграю в ящик? Ты об этом, голубушка? Конечно, тебя-то я упомяну в первых рядах… Ты должна быть красивой в этот день. Надеть свои жемчуга и брильянты. Чтобы я мог гордиться тобой там, у нотариуса. Чтоб они все лопнули от злости. Чтоб никто не мог сказать: «И что, этой шлюхе он оставил столько добра?» Наоборот, чтобы все почтительно склонились перед тобой! Хотел бы я посмотреть на рожу Зубочистки в этот момент! Подругами вы явно не станете…

Успокоенная Жозиана, мурлыча, склонила голову к седому паху любовника и с аппетитом заглотила его член жадными, ненасытными губами. Тут большого ума не надо: она с детства усвоила, как ублажить и осчастливить мужчину.

Ирис Дюпен вернулась домой, бросила ключи от машины и квартиры в специально предусмотренную для этих целей плошку на маленьком столике у входа. Сняла пиджак, сбросила туфли, швырнула сумку на тканый восточный ковер, купленный мрачным, холодным зимним вечером на аукционе Друо, куда они ездили вдвоем с Беранжер, попросила свою верную служанку Кармен принести ей виски со льдом и капелькой «Перье» и скрылась в маленькой комнатке, служившей ей кабинетом. Туда никто не имел права заходить, кроме Кармен, которая прибиралась там раз в неделю.

— Виски? — вытаращив глаза, переспросила Кармен. — Виски днем? Вы заболели, мадам? Не иначе землетрясение случилось!

— Именно так, Кармен, и, пожалуйста, никаких расспросов. Мне надо побыть одной, подумать и принять решение.

Кармен пожала плечами и проворчала:

— Еще не дай бог начнет пить в одиночку. А ведь такая приличная женщина.

В кабинете Ирис съежилась на диване. Обвела глазами комнату, словно в поисках доводов, зная как поступить: спешно ретироваться или же снисходительно простить. Ведь все просто, думала она, вытягивая длинные ноги на красном бархатном диванчике, покрытом кашемировой шалью, — либо я разрываю с Филиппом, объявляю ему, что жить так невыносимо, и ухожу от него вместе с сыном, либо выжидаю и терплю, молясь, чтобы это грязное дельце не получило широкой огласки. Наше расставание даст лишнюю пищу для сплетен, развяжет длинные языки, подставит под удар Александра, повредит делам Филиппа, а следовательно, моим делам… И к тому же я стану объектом жалости самого дурного толка.

А если я останусь…

Если останусь, мы будем и дальше молчать по углам, как молчим уже давно. Зато я не лишусь комфорта, к которому так же давно привыкла.

Она оглядела элегантную, изящно обставленную комнатку, ее любимое прибежище. Мебель светлого дерева, низенький трехногий столик «Лелё» с круглой стеклянной столешницей, стройная ваза «Колот» яйцевидной формы из горного хрусталя с резным орнаментом, изысканная люстра «Лалик» на золоченых шнурах, пара светильников из опалового стекла с витым узором. Каждая деталь была произведением искусства. Больше всего на свете Ирис любила закрыться в своем кабинете и любоваться своими сокровищами. Всю эту красоту я получила от Филиппа, и уже не смогу без нее обходиться. Ее взгляд упал на их свадебную фотографию: она вся в белом, он в сером костюме. Оба улыбаются в объектив. Он положил руку ей на плечо, и в этом жесте столько любви и заботы, она выглядит беспечной, как будто ей в жизни больше ничего не грозит. В левом верхнем углу снимка затесалась шляпа свекрови: здоровенный розовый абажур с лиловыми и сиреневыми лентами.

— Вы теперь еще и смеетесь сама с собой? — спросила Кармен, заходя в кабинет с подносом, на котором стоял стакан виски, маленькая бутылочка «Перье» и ведерко со льдом.

— Дорогая моя Кармен! Уж лучше я буду смеяться, поверь мне на слово.

— А что, у вас есть причина плакать?

— Будь я нормальной, да… Карменсита.

— Но вы ненормальная…

Ирис вздохнула.

— Оставь меня, Карменсита.

— Накрывать на стол? Я приготовила на ужин гаспачо, салат и цыпленка по-баскски. Сейчас так жарко… Никто есть не захочет. Десерт не стала делать, может, фрукты?

Ирис кивнула и махнула рукой — уходи, оставь меня.

Взгляд ее остановился на картине, которую ей подарил Филипп на рождение Александра: Жюль Бретон, «Влюбленные». На благотворительном аукционе в помощь Детскому фонду она застыла, как громом пораженная, перед этим полотном, — и Филипп, обойдя всех на торгах, купил его для нее. На картине были изображены двое влюбленных среди полей. Женщина обвила руками шею мужчины, а он, коленопреклоненный, прижимал ее к себе. Точно Габор… Мощь Габора, густые черные волосы Габора, сверкающие белые зубы Габора, мощные бедра Габора… Никак нельзя было упустить эту картину. Она ерзала на стуле во время аукциона, и Филипп погладил ее по голове — сперва ласково, потом даже чуть надавил, мол, не волнуйся, дорогая, получишь своего Бретона.

Они ходили тогда по разным выставкам-продажам: покупали живопись, драгоценности, книги, рукописи, мебель. Их объединял охотничий азарт: выследить, узнать, выиграть торги. «Натюрморт с цветами» Брама ван Вельде они купили на аукционе Друо десять лет назад. Потом на выставке фонда Маэт ухватили «Букет цветов» Слевинского и работу Мигеля Барсело, после чего она тут же полетела на Майорку, к нему в мастерскую, чтобы купить две глиняные вазы. Длинное рукописное письмо Жана Кокто, в котором он пишет о своем романе с Натали Палей. Фраза, оброненная Натали, отозвалась в памяти Ирис: «Он хотел сына, но был столь бесплоден, как только может быть гомосексуалист, накачанный опиумом…» Если она оставит Филиппа, сразу лишится всей этой красоты. Если она оставит Филиппа, придется все начинать сначала.

Одной.

Простое слово — но она вздрогнула. Одинокие женщины внушали ей ужас. Их так много вокруг! Вечно бегают, суетятся, бледные, задерганные. До чего страшно жить, подумала она, пригубив виски. В воздухе висит какая-то тревога. А как иначе? Людей буквально берут за горло, заставляя работать с утра до вечера, превращают в животных, навязывают им ненужные, развращающие потребности. Людям запрещено мечтать, болтаться без цели, терять время. Их используют по полной. Люди больше не живут, а просто изнашиваются. Обугливаются на медленном огне. Она-то благодаря Филиппу и его деньгам пока еще не поизносилась. Не спешила никуда, читала, ходила в театр, в кино, не так часто, как могла бы, но старалась держать форму. Некоторое время назад, под большим секретом, она начала писать. Каждый день по страничке. Никто об этом не знал. Запиралась в кабинете и царапала на бумаге слова в ожидании вдохновения, но оно не приходило, и тогда она пририсовывала словам лапки и крылышки, рисовала вокруг звездочки. Дело не шло. Переписывала от руки басни Лафонтена, перечитывала «Характеры» Жана де Лабрюйера и «Госпожу Бовари», училась подбирать точные, верные выражения. Это стало для нее игрой, иногда приятной, иногда мучительной: определить ощущение и облачить его в нужное слово, как в костюм. Она мучилась над бумагой, запертая в четырех стенах. И хотя большая часть листочков потом оказывалась в мусорной корзинке, это кропотливое занятие как-то оживляло ее существование. Уже не хотелось тратить время на скучные обеды или бесконечный шопинг.

Вот раньше она писала. Создавала сценарии, по которым собиралась снимать фильмы. И забросила все это, когда вышла замуж за Филиппа.

Если захочу, начну писать снова… Если, конечно, осмелюсь. Надо иметь определенную смелость, чтобы запереться в кабинете и часами перебирать слова, пририсовывая им лапки и крылышки, заставляя их бегать и летать.

Филипп… Филипп, повторяла она, вытянув длинную ногу, покрытую золотистым загаром, и постукивая льдинками в стакане, зачем же бросать Филиппа?

Чтобы ввязаться в эту дурацкую гонку? Стать похожей на бедняжку Беранжер, зевающую в постели с мужчиной? И речи быть не может. Вокруг один плач и скрежет зубовный. Свора голодных женщин орет на весь мир: «Где мужчины? Не стало больше мужчин! Не в кого больше влюбляться».

Ирис знала их жалобы наизусть.

Мужчины бывают красивыми, мужественными, неверными… и тогда женщины плачут!

Мужчины бывают пустыми, тщеславными, ничтожными… и тогда женщины плачут!

Мужчины бывают тупыми, липучими, уродливыми… и тогда они сами плачут!

А женщины плачут от страха, что им придется плакать в полном одиночестве.

Но все равно ищут, все равно ждут. В наше время женщины выслеживают мужчин, охотятся на них, как течные самки. Да-да, охотятся не мужчины, а женщины! Это они звонят в службы знакомств и роются в Интернете. Вот тоже новый кошмар! Я не верю в Интернет, я верю в жизнь, в плоть и кровь, в естественное желание. Если желание иссякает, значит, ты не заслужила его.

Раньше она очень любила жизнь. Ирис очень любила жизнь, пока не вышла замуж за Филиппа Дюпена.

И в этой прошлой жизни была страсть, «загадочная сила, подоплека всех явлений». Как она любила эти слова Альфреда де Мюссе! Страсть, от которой кожа воспламеняется и жаждет кожи незнакомца. Близость возникает раньше, чем они узнают друг друга. И уже невозможно обходиться без взгляда другого человека, без его улыбки, его губ, его руки. Ты сбиваешься с курса. Сходишь с ума. Ты готова бежать за ним на край света, разум шепчет: что ты знаешь о нем? Ничего, совершенно ничего, еще вчера его имя было тебе незнакомо. Хитрую ловушку подстроила биология человеку, который мнит себя таким сильным! Тело плевать хотело на мозги! Желание проникает в нейроны, приводит их в движение, и вот ты связана по рукам и ногам, ты уже не свободна. Во всяком случае, в постели.

Последний оплот первобытной жизни…

Не существует сексуального равенства. О равенстве и речь не идет, когда бушуют первобытные страсти. Самка в зверином обличье под самцом в зверином обличье. Что там недавно говорила Жозефина? Она говорила о девизе брака в XII веке, и я прямо вздрогнула. Я слушала ее как обычно вполуха, и вдруг эти слова — точно удар ниже пояса.

Габор, Габор…

Его гигантский рост, его длинные ноги, его хриплый голос, отрывистая английская речь. Iris, please, listen to me… Iris, I love you, and it’s not for fun, it’s for real, for real, Iris[4]. Он так необычно говорил «Ирис». Ей слышалось «Ириш». Он так необычно перекатывал звук «р» во рту, что ей хотелось вот так же перекатываться под ним.

«С ним и под ним» — это и есть девиз брака XII века.

С Габором и под Габором…

Габор удивлялся, когда я стояла на своем, когда я хотела сохранить на руках все козыри свободной женщины, он разражался неистовым хохотом дикого человека: «Ты хочешь исключить из отношений силу? Власть? Капитуляцию? Ведь именно это выбивает искру между нами. Дурочка, посмотри, кто они, эти американские феминистки: одинокие женщины. Одинокие! А для женщины не может быть ничего хуже, Ирис…»

Интересно, как сложилась его судьба. Иногда ей снилось, что он звонит в дверь, заходит, она кидается ему на шею… она бросит все, кашемировые шали, гравюры, рисунки, картины, и уедет за ним, чтобы вместе скитаться по дорогам.

Но сейчас… две маленькие цифры-близняшки омрачают ее мечту. Два красных шустрых крабика, клешнями захлопывающие приоткрытую дверцу ее фантазии: 44. Ей сорок четыре года.

Мечта разбилась. «Слишком поздно!» — хохочут крабики и злобно машут клешнями. Слишком поздно, подумала она. Она замужем и останется замужем. Таковы ее намерения.

Но ей надо бы все же обеспечить тылы. На тот случай, если супруг, охваченный страстью, сбежит с молодым человеком в черном костюме. Это надо обдумать.

И, прежде всего, надо переждать.

Она вновь пригубила виски и вздохнула. Начиная с этого вечера надо будет постоянно притворяться…

Жозефина с облегчением обнаружила, что ей не придется ехать к сестре на автобусе с двумя пересадками: Антуан оставил им машину. Садиться за руль было как-то странно и непривычно. Кроме того, она не знала, какой код набрать, чтобы выехать из гаража, и полезла в сумку за блокнотом.

— Два пять один три, — подсказала сидящая рядом Гортензия.

— Спасибо, милая.

Накануне позвонил Антуан и долго разговаривал с девочками. Сначала с Зоэ, потом с Гортензией. Отдав трубку сестре, Зоэ пришла в комнату матери, которая лежала на диване и читала, пристроилась рядом, уткнувшись лицом в плюшевого медвежонка Нестора и посасывая большой палец. Они долго лежали молча, потом Зоэ вздохнула: «Столько всяких вещей, которые я не могу понять, мамуль. В жизни даже сложнее, чем в школе…» Жозефина хотела сказать ей, что она сама уже ничего не понимает в жизни. Но сдержалась.

— Мам, расскажи историю про Мою Королеву, — попросила Зоэ, крепко прижавшись к ней. — Ну ты знаешь, про ту, которая никогда не чувствовала ни холода, ни голода, ни страха, которая защищала свое королевство от вражеских полчищ и была матерью принцев и принцесс. И еще расскажи, как она вышла замуж за двух королей и правила одновременно двумя королевствами.

Зоэ больше всего любила историю Элеоноры Аквитанской.

— С начала рассказывать? — спросила Жозефина.

— Расскажи про ее первую свадьбу, — ответила Зоэ, не вынимая пальца изо рта, — ну когда она в пятнадцать лет вышла замуж за Людовика Седьмого, доброго короля Франции. С самого начала рассказывай, и про купание в ванне с чабрецом и розмарином, ну ты помнишь, в той деревянной ванне, в которую ее служанка ведрами натаскала горячей воды. И про то, как она намазала себе лицо кашицей из пшеничной муки, чтобы выглядеть красивой и скрыть прыщики… И про свежую траву, которой устлали пол вокруг ванны, чтобы вода не испортила паркет! Расскажи, мамочка, пожалуйста!

Жозефина заговорила, и магия слов полностью преобразила комнату, словно они очутились в рождественской сказке: «В этот день в городе Бордо был объявлен праздник. На набережных стояли разноцветные шатры, над ними развевались знамена. В одном из шатров наследник французского престола Людовик VII, окруженный свитой, слугами, конюшими, ожидал, когда его невеста, Элеонора, закончит приготовления в замке Омбриер». Жозефина подробно описывала купание Элеоноры, говорила о травах, мазях, притираниях и духах, которые подносили ей камеристки и фрейлины, чтобы она была самой красивой женщиной Аквитании. Перебирая подробности, так волнующие воображение Зоэ, вскоре она почувствовала, что дочка прикорнула, но еще несколько минут продолжала рассказывать: «Стоял жаркий июль 1137 года, лучи солнца золотили крепостные стены замка. По обычаям того времени, свадебные празднества длились много дней и ночей. Людовик, сидящий подле ослепительно красивой девушки в алом платье с длинными рукавами, отороченными белым горностаем, казался юным, хрупким и бесконечно влюбленным, а вокруг — глотатели огня, музыканты с барабанами и тамбуринами, циркачи с учеными медведями, жонглеры. Пажи подливали в кубки вино и подкладывали в тарелки куски жареного мяса, а мясо в те времена, кстати, подавали почти холодным, потому что кухня находилась далеко от праздничного стола. Прекрасная, свежая, как цветок, Элеонора напевала песенку, которой ее научила кормилица накануне свадьбы.

Сердце мое отдано вам,

Тело мое отдано вам.

Когда сердце к вам устремится,

Тело вам навек покорится.

Она повторяла эти строчки много раз подряд, как читают молитву перед сном, и обещала себе быть самой лучшей королевой, самой справедливой, доброй и милостивой к подданным».

Жозефина понизила голос до шепота, прильнувшая к ней малышка казалось, отяжелела, значит, уснула. Можно уже замолчать, она не проснется.

Гортензия долго говорила с отцом, потом ушла в свою комнату, выключила свет и легла, не зайдя ее поцеловать перед сном. Жозефина решила не тревожить дочку: наверное, ей необходимо побыть одной.

— Ты знаешь, как ехать к Ирис? — уже в машине поинтересовалась Гортензия, заглядывая в зеркальце, чтобы проверить белизну своих зубов и поправить прическу.

— Ты накрасилась? — спросила Жозефина, заметив яркие губы девочки.

— Всего лишь капелька блеска для губ, мне подружка подарила. Это еще не значит краситься. Это значит проявить минимум уважения к окружающим.

Жозефина решила пропустить мимо ушей наглое замечание и сосредоточиться на дороге. В это время движение по улице Генерала де Голля было затруднено, но это единственный путь к мосту Курбевуа. После моста пробка должна рассосаться. По крайней мере, она на это надеялась.

— Предлагаю не говорить у Ирис о том, что папа ушел.

— Поздно, — откликнулась Гортензия, — я уже сказала Анриетте.

Девочки называли бабушку по имени. Анриетта Гробз отвергала всякие там «бабуля» и «ба» — она считала это плебейской манерой.

— О господи, зачем?

— Послушай, мам, давай наконец смотреть на вещи здраво: если кто-то и сможет нам помочь, то только она.

Она имеет в виду Шефа. Деньги Шефа, подумала Жозефина. Через два года после смерти их отца мать снова вышла замуж — за очень богатого и очень доброго человека. Это Шефу они с Ирис были обязаны своим воспитанием, это он оплачивал их учебу в хороших частных школах, благодаря ему они могли кататься на лыжах и на лошадях, заниматься парусным спортом и теннисом, ездить за границу, это он финансировал обучение Ирис, снимал для них шале в Межеве, яхту на Багамах, квартиру в Париже. Шеф, второй муж их матери. На свадьбу Шеф надел ядовито-зеленый пиджак с люрексом и кожаный галстук в шотландскую клетку. Мадам Мать чуть в обморок не упала. Вспомнив это, Жозефина едва сдержала смех, опомнилась, когда сзади настойчиво загудели: она застыла на светофоре, хотя уже загорелся зеленый.

— Что она сказала?

— Что ее это нисколько не удивляет. Что удивительно, как ты вообще нашла себе мужа, так что было бы просто невероятно, если бы тебе удалось его удержать.

— Она так сказала?

— Слово в слово. И она, между прочим, права. Лопухнулась ты с папой, вот что. Раз уж он замутил с этой…

— Хватит, Гортензия! Я не разрешаю тебе так говорить! Надеюсь, ты обошлась без подробностей?

Жозефина сама удивилась, как могла опуститься до такого вопроса. Конечно же, Гортензия рассказала бабке все! До мельчайших деталей: возраст Милены, рост Милены, цвет волос Милены, работа Милены, розовый халат Милены, ее фальшивая улыбка в ожидании чаевых. Наверняка еще и приукрасила, чтоб ее пожалели, бедную брошенную девочку.

— В любом случае все узнают, лучше уж сразу сказать… Будем не так глупо выглядеть.

— Значит, ты уверена, что папа не вернется? — спросила Зоэ.

— Да он мне сам вчера сказал по телефону…

— Правда, сказал? — спросила Жозефина.

И снова себя отругала. Опять попалась в ловушку, расставленную Гортензией.

— Похоже, он начал жизнь с чистого листа… Если я его правильно поняла. Сказал, что выбирает проект, который профинансирует эта девица.

— У нее есть деньги?

— Какие-то семейные сбережения, и она готова ему их отдать. Верно, она от него без ума! Отец даже сказал, что она готова ехать с ним хоть на край света. Он ищет работу за границей, говорит, что во Франции у него нет перспектив, что это, мол, не страна, а сплошная безнадега, и что ему нужны новые горизонты. Кстати, у него появилась одна идейка, и мне она кажется весьма интересной! Мы еще с ним это обсудим.

Жозефина была потрясена: Антуан охотней делится планами с дочерью, чем с ней! Может, он ее теперь считает своим врагом? Нет, все, надо успокоиться и смотреть на дорогу. Как ехать, через Булонский лес или по кольцевой до Порт Майо? Какой маршрут выбрал бы Антуан? Когда он вел машину, я никогда не следила за дорогой, я целиком полагалась на него, ехала себе и грезила о своих рыцарях и прекрасных дамах, о крепостях и юной невесте, что трясется в крытом паланкине, спеша навстречу суженому, которого и в глаза не видела, а скоро он обнаженный ляжет с ней в постель. Она вздрогнула и тряхнула головой, возвращаясь мыслями к маршруту. Попробуем срезать через Булонский лес, может, там все же машин поменьше.

— Не мешало бы тебе спросить меня, прежде чем говорить об этом, — заметила Жозефина.

— Слушай, мам, давай не будем мудрить, у нас не та ситуация. Нам нужны деньги Анриетты, значит, надо развести ее на эти деньги и мяукать, как бедные маленькие котята под дождем. Она обожает, когда в ней нуждаются…

— Ну уж нет. Мяукать мы не будем. Сами выкрутимся как-нибудь.

— И как же ты рассчитываешь жить на свою нищенскую зарплату?

Жозефина крутанула руль и припарковалась у кромки аллеи.

— Гортензия, я запрещаю тебе разговаривать в подобном тоне, и если ты не прекратишь, я рассержусь и буду вынуждена тебя наказать.

— Ой-ой-ой! Как страшно! — усмехнулась Гортензия. — Ты даже представить себе не можешь, как я испугалась.

— Знаю, ты от меня этого не ждешь, но я могу закрутить гайки. Я всегда была с тобой доброй и мягкой, но сейчас ты переходишь всяческие границы.

Гортензия посмотрела матери в глаза и увидела там незнакомую ей решимость; она подумала, что Жозефина и впрямь может привести свою угрозу в исполнение, к примеру, отправить ее в пансион, чего ей очень не хотелось. Она откинулась на сиденье с оскорбленным видом и надменно проронила:

— Ну давай, играй словами. В этой игре тебе равных нет. Но реальная жизнь — совсем другая история.

Жозефина вышла из себя. Она стукнула рукой по рулю и заорала так сильно, что маленькая Зоэ заплакала:

— Хочу домой, к моему медвежонку! Вы злые, злые, я вас боюсь!

Ее причитания перекрывали голос матери, и в маленькой машинке поднялся неслыханный гам: прежде они ездили в полной тишине, нарушаемой разве что тихим голосом Антуана, который любил разъяснять им названия улиц, сообщать даты постройки мостов и церквей, рассказывать о новых дорогах.

— Что с тобой случилось?! Со вчерашнего дня ты ведешь себя отвратительно! Мне кажется, ты ненавидишь меня, что я тебе сделала?

— Ты упустила папу, потому что ты некрасивая и нудная, и надеюсь, я никогда не стану такой! И поэтому я готова на все, готова стелиться перед Анриеттой, чтобы она подкинула нам деньжат.

— Значит, по-твоему, надо перед ней ползать на брюхе?

— Не желаю быть бедной, я боюсь бедности, бедность отвратительна, нет ничего хуже! Взгляни на себя. Ты просто жалкая уродина!

Жозефина смотрела на нее, разинув рот. Она не могла думать, не могла говорить. Ей и дышать-то с трудом удавалось.

— Да что тут непонятного? Ты никогда не замечала, что единственная вещь, которая сейчас интересует людей — это деньги. А я — как все, только мне не стыдно в этом признаться! Вот и нечего тут ангела изображать, ты, мамочка, не ангел, ты просто дура набитая!

Нужно ответить во что бы то ни стало, она просто обязана дать ей отпор…

— Ты забываешь, деточка: деньги бабушки — это прежде всего деньги Шефа! Она не может ими распоряжаться. Ты рановато на них нацелилась.

Я вовсе не это должна была ей сказать. Совсем не это. Я должна была преподать ей урок нравственности, морали, а не говорить о том, что деньги эти ей не принадлежат. Но что со мной творится? Что случилось? Все идет наперекосяк с тех пор, как ушел Антуан… Я даже думать неспособна…

— Деньги Шефа — это деньги Анриетты. У Шефа нет детей, так что она по завещанию получит все. Я не идиотка, я это знаю. И точка! И вообще, хватит говорить о деньгах так, будто это дерьмо какое-то, это всего лишь короткий путь к счастью, а я, представь себе, совершенно не собираюсь быть несчастной!

— Гортензия, в жизни существуют не только деньги!

— Ох, до чего же ты устарела, мамуля. Тебя надо перевоспитывать. Давай, трогай. Еще не хватало, чтобы мы опоздали. Она терпеть этого не может. — И, обернувшись к Зоэ, тихо плакавшей в кулачок на заднем сиденье: — Кончай выть! На нервы действуешь. Черт, ну и повезло же мне с семейкой! Неудивительно, что папу все это достало.

Она взглянула в зеркальце — проверить, все ли в порядке — и взвизгнула:

— Ну вот! Весь блеск стерся! А у меня больше нет. Если у Ирис какой валяется, я его свистну. Клянусь, свистну. Она даже не заметит, она их десятками закупает. Не там я родилась… Вот угораздило!

Жозефина смотрела на дочь, как на сбежавшую из тюрьмы преступницу, внезапно оказавшуюся у нее в машине. Девочка внушала ей ужас. Она хотела что-то возразить, но не находила слов. Все произошло слишком быстро. Она словно летела с горы, и конца этому было не видно. И вот, уже на исходе сил и аргументов, она перевела взгляд на дорогу и стала разглядывать деревья в цвету вдоль аллеи Булонского леса, их мощные стволы и нежную свежую зелень, бутоны, вот-вот готовые распуститься, их длинные ветви, склонявшиеся к ней, что образовывали над дорогой полупрозрачный цветущий купол, пронизанный вечерним светом, озарявшим каждую веточку, каждую шелковистую почку. Мерное покачивание веток успокоило ее. Зоэ продолжала тихонько всхлипывать, зажмурившись и зажав руками уши. Жозефина нажала на газ и тронулась, молясь, чтобы эта дорога вывела их прямо к Порт де ла Мюэтт. А там останется только припарковаться… Что тоже непросто, вздохнула она про себя.

В этот раз семейный ужин протекал на удивление гладко. Кармен следила за переменой блюд, ее юная помощница, нанятая по случаю званого ужина, была весьма расторопна. Ирис, в длинной белой рубашке и льняных голубых брюках, все больше молчала и вступала, только чтобы поддержать то и дело затухавший разговор, что впрочем, ей приходилось делать довольно часто, поскольку беседовать сегодня явно никто не стремился. Она выглядела напряженной, отстраненной — это Ирис-то, всегда такая любезная с гостями. Ее густые черные волосы были собраны в хвост, и волнистые пряди ниспадали на плечи.

Вот это грива, дай бог каждому, думала обычно Кармен, когда держала в руках эту тяжелую сияющую копну: Ирис иногда ей разрешала себя причесывать, и Кармен нравилось, как хозяйские волосы потрескивают под щеткой. После обеда Ирис заперлась в кабинете и даже ни разу ни с кем не говорила по телефону. Кармен знала об этом, потому что на кухне тоже стоял аппарат. Что она там делала одна? Последнее время такое случалось все чаще и чаще. Раньше, возвращаясь из магазина с кучей пакетов, она кричала: «Карменсита! Горячую ванну! Скорей, скорей! Вечером идем в гости!» Бросала на пол пакеты, забегала поцеловать сына в его комнату: «Как прошел день, Александр? Расскажи-ка мне, малыш, расскажи! Как отметки?» А в это время Кармен наполняла огромную ванну, облицованную сине-зеленой мозаикой, смешивала масло чабреца, шалфея и розмарина. Рукой пробовала воду, добавляла ароматические соли «Герлен» и, когда все было готово, зажигала маленькие свечки и звала Ирис. Ирис погружалась в горячую душистую воду. Порой она разрешала Кармен присутствовать при купании, тереть ей пятки пемзой, массировать розовым маслом пальчики на ногах. Крепкие пальцы Кармен крепко сжимали щиколотку, лодыжку стопу, мяли, щипали, постукивали, а потом любовно, умело поглаживали. Ирис расслаблялась, рассказывала ей о событиях дня, о друзьях, о картине, найденной в галерее, о блузке с интересным воротничком, замеченной в витрине: «…представь себе, Кармен, не отрезной, но при этом стоечкой, и расходится в обе стороны, как будто его поддерживают невидимые пластинки…», о шоколадном печенье, которое она только надкусила: «…получается, что я его не съела и значит, не поправлюсь», о фразе, услышанной на улице, о нищей старушке на тротуаре, которая ее так напугала, что она высыпала всю мелочь в старческую пергаментную ладошку: «Ох, Кармен, я жутко боюсь оказаться в таком положении. У меня же ничего нет. Все принадлежит Филиппу. На мое имя ничего не записано». И Кармен, разминая ее пальчики, массируя длинные, стройные, гладкие ноги, вздыхала: «Никогда, красавица моя, никогда вы не превратитесь в такую морщинистую старуху. Пока я жива, никогда. Я наймусь домработницей, я горы сверну, но никогда вас не покину. — Ну скажи мне это еще раз, Карменсита, скажи!» Она закрывала глаза и погружалась в дремоту, откинув голову на свернутое полотенце, заботливо подложенное Кармен.

Этим вечером церемония купания не состоялась.

Этим вечером Ирис приняла душ, по-быстрому.

Кармен считала делом чести, чтобы каждый семейный ужин был идеальным. Особенно потому, что на нем присутствовала Анриетта Гробз.

— О! Явилась… — тихо шипела Кармен, наблюдая за ней через полуоткрытую дверь буфетной, откуда руководила процессом. — Дрянь такая!

Анриетта Гробз сидела во главе стола, прямая и неподвижная, как каменная статуя, с волосами, собранными в строгий покрытый лаком пучок, из которого не выбивалась ни одна прядь. Даже святые мощи в церкви выглядят как-то поживее, подумала Кармен. На Анриетте был легкий полотняный пиджак, каждая складочка которого была отглажена и накрахмалена. Справа от нее посадили Гортензию, а слева Зоэ; она наклонялась к ним, делая замечания, как строгая учительница. Зоэ испачкала щеку. Глаза у нее были красные, ресницы слиплись. Видно, что плакала по дороге сюда. Жозефина рассеянно ковыряла еду в тарелке. Лишь Гортензия мило болтала, улыбалась тете и бабушке и отвешивала комплименты Шефу, который чуть не мурлыкал от удовольствия.

— Ну уверяю тебя, ты правда похудел, Шеф. Когда ты вошел в комнату, я подумала: какой он красивый! Как помолодел! Или ты что-то сделал с собой? Может быть, небольшой лифтинг?

Шеф радостно расхохотался и почесал голову.

— И для кого же мне стараться, лапочка моя?

— Ну, не знаю… Может, для меня. Мне обидно, когда ты делаешься старым и морщинистым. Ты мне нужен стройный, загорелый, как Тарзан.

Вот умеет разговаривать с мужчинами эта девчонка, подумала Кармен. Папаша Гробз аж светился от гордости. Лысина сияет, как медный таз. Уж конечно сунет ей на прощание денежку. Уходя, он каждый раз незаметно вкладывал ей в руку купюру.

Довольный разговором с Гортензией, Марсель повернулся к Филиппу и обменялся с ним несколькими словами о ситуации на бирже. Какой нынче курс, на повышение или на понижение? Продавать или наоборот вкладывать? И во что вкладывать? В акции или в валюту? Что говорят в деловых кругах? Филипп Дюпен слушал тестя вполуха. А старик неплохо выглядит. Очень даже бравый вид, заметно помолодел, девчонка-то права, заметила про себя Кармен, мамаше Гробзихе впору насторожиться!

Тут помощница оторвала Кармен от ее наблюдений, спросив, куда подавать кофе: в гостиную или на стол.

— В гостиную, малышка… Я сама займусь этим, а ты убери со стола. И все сложи в посудомоечную машину, кроме бокалов для шампанского, их надо помыть вручную.

Наспех проглотив десерт, Александр утащил младшую кузину в комнату, а Гортензия осталась за столом. Она всегда сидела со взрослыми, даже в раннем детстве: минуту назад бойкая и говорливая кокетка, тут вдруг притаится, чтоб никто не заметил, сольется с обстановкой и слушает. Она наблюдала, пыталась разгадать смысл оброненного кем-то намека, замечала любую оплошность, любой промах, любую неловкость. Любит девка покопаться в дерьме, разозлилась Кармен. И никто ведь ничего не заподозрит. А я знаю все эти уловки наперед. Она и сама поняла, что я ее раскусила. Не любит меня, боится. Надо мне сегодня ее приструнить, пускай отправляется смотреть кино в маленькой гостиной.

Поскольку беседа не клеилась, Гортензии самой надоело сидеть, и она легко позволила Кармен себя увести.

В гостиной Жозефина пила кофе и молила Бога, чтобы вопросы не обрушились на нее градом. Она начала было беседу с Филиппом, но у него зазвонил мобильник, он извинился, сказал, что важный звонок, очень жаль… И с этими словами скрылся у себя в кабинете.

Шеф читал деловую газету, сидя за низким столиком. Мадам Мать и Ирис обсуждали занавески в спальне. Они жестами звали Жозефину присоединиться к ним, но она предпочла составить компанию Марселю Гробзу.

— Как жизнь, крошка Жози, все в ажуре?

У него была странная манера речи: он употреблял всеми забытые выражения. С ним как будто попадаешь в шестидесятые или семидесятые годы, ведь больше никто из знакомых Жозефины не говорил «туши свет» или «обалдемон».

— Можно и так сказать, Шеф.

Он ласково подмигнул ей, вновь уткнулся в газету, но поскольку Жозефина не ушла, понял, что следует дальше поддерживать беседу.

— Твой муж все дома сидит?

Жозефина кивнула.

— Сейчас стало трудно. Надо поднапрячься, потерпеть…

— Он ищет, ищет… Смотрит объявления по утрам.

— Ну если он ничего не найдет, он всегда может прийти ко мне. Я его куда-нибудь пристрою.

— Шеф, ты такой милый, но…

— Но нужно, чтоб он маленько научился кланяться. Уж больно он гордый, твой муж. А в наши дни гордым быть не получается. Надо стелиться перед начальством. Стелиться и повторять: «Спасибо, хозяин». Даже толстяку Марселю приходится на брюхе ползать, чтоб найти новые рынки, новые идеи, и он каждый раз благодарит Бога, когда удается подписать новый контракт.

Он похлопал себя по пузу.

— Скажи это своему Антуану. Достоинство в наши дни — непозволительная роскошь. А у него на такую роскошь нет средств! Видишь ли, крошка Жози, мне легче, я ведь из грязи вылез, и мне очень уж неохота возвращаться туда. Есть такая сенегальская пословица: «Если ты не знаешь, куда идти, остановись и посмотри, откуда ты пришел». Я пришел из нищеты, значит…

Жозефина чуть было не проболталась Марселю, что она и сама сейчас на грани нищеты.

— Но на самом деле, Жози, по здравому размышлению… Если бы я кого и взял на работу из нашей семьи, то только тебя. Потому как ты упорная. А муж твой, кажется, рвать себе задницу не намерен. Нет, ты не подумай! — Он довольно расхохотался. — Я его не в дворники зову…

— Я знаю, Шеф… знаю.

Она погладила его по руке, благодарно улыбнулась. Он смутился, оборвал смех, откашлялся и вновь погрузился в чтение газеты.

Она посидела немного рядом с ним, надеясь еще поболтать, чтоб ускользнуть таким образом от любопытства матери и сестры, но Марсель, похоже, не собирался продолжать разговор. С Шефом всегда так. Минут пять поговорит, и считает уже, что отделался и можно заняться чем-нибудь другим. Не любит он эти семейные сборища. Как и Антуан. Мужчинам тут нечего делать, им позволено только присутствовать, для декорации. Чувствуется, что вся власть в руках женщин. Хотя и не всех. Я вот, например, исключение. Она почувствовала себя одинокой. Взглянула на Ирис — та сидела рядом с матерью, поигрывая длинными сережками, которые только что сняла, качая ногой с накрашенными ногтями, не менее ухоженными, чем на руках. Какая грация! Невозможно поверить, что мы с этим сияющим, восхитительным, изысканным созданием принадлежим к одному и тому же полу. Надо бы придумать подвиды в классификации людей по полам: А, В, С и D… Ирис будет из категории А, а я из D.

Жозефина знала, что начисто лишена той чувственной, спокойной грации, которой был окутан каждый жест сестры. Всякий раз, когда она пробовала ей подражать, эксперимент оканчивался унижением. Однажды она купила зеленые босоножки из крокодиловой кожи, увидев такие же накануне на Ирис, и сновала по квартире туда-сюда в надежде, что Антуан заметит обновку. А он заявил: «Ну и походочка у тебя. Ты с этими штуками на ногах похожа на трансвестита!» Так прелестные босоножки стали «штуками», а она — трансвеститом… Жозефина встала и отошла к окну, подальше от матери и сестры. Она смотрела на ветви деревьев на площади Ла Мюэтт, покачивавшиеся в мутном вечернем воздухе. Громоздкие каменные особняки розовели в лучах закатного солнца, кованные решетки ворот подчеркивали благосостояние, над нежно-зелеными, кипенно-белыми и бледно-желтыми садами поднималась легкая дымка. Все здесь дышало богатством и красотой, богатством, будто освободившимся от материальных оков, чтоб стать воздушным, приятным и ненавязчивым. Шеф богатый, но тяжелый. Ирис богатая и легкая. Деньги подарили ей невероятную непринужденность. Мадам Мать напрасно считает себя ровней дочери, она была и останется выскочкой, парвеню. У нее слишком гладкий пучок, слишком толстый слой помады, слишком лакированная сумочка, и зачем она ее все время держит в руках? Бедняцкая привычка: боится, что украдут. Даже обедает с сумочкой на коленях. Ей удалось одурачить Шефа, но других, тех, кого ей хотелось, она не одурачила, вот и пришлось ей довольствоваться Шефом, который не умеет одеваться, ковыряет в носу и сидит, раздвинув ноги. Она это понимает и потому злится на него. Он напоминает ей о ее несовершенстве и ограниченности. А Ирис удивительно раскованна, есть в ней секрет, некая тайная уверенность в себе, непринужденность, которую невозможно объяснить словами. Она изначально стоит выше простых смертных и представляет собой редкостный, уникальный экземпляр. Ирис смогла переродиться и изменить мир вокруг себя.

Оттого-то Антуан терялся и потел: он чувствовал ту незримую грань, что отделяет его от Филиппа и Ирис. Видел тонкую разницу, не имеющую отношения ни к полу, ни к сословию, ни к образованию, которая отличает настоящую элегантность от натужной элегантности выскочки. Антуан ощущал себя увальнем, тюфяком.

Первый раз Антуан начал обливаться потом в три ручья именно здесь, на этом балконе. Был майский вечер, они вместе любовались деревьями на авеню Рафаэль, и он, вероятно, ощутил себя таким несуразным, таким беспомощным перед величием деревьев, великолепием зданий, перед этими шикарными занавесками, что его внутренний термостат сломался, и он потек. Они заперлись в ванной и придумали объяснение: слишком резко открыл кран, так что залил и рубашку, и пиджак. В первый раз все поверили — а дальше как? Причем она еще больше полюбила его за это и пожалела: ведь и сама она здесь точно так же потела, вот только не явно, а в глубине души…

Тишину нарушал разве что шелест страниц: Шеф листал газету. «Что там поделывает моя курочка? — думал он с нежностью. — Интересно, в какой она позе сейчас: лежит небось на диване в гостиной, попкой кверху и смотрит какую-нибудь идиотскую комедию, ей такие нравятся. Или валяется в кровати, как пухлый блинчик, в той самой кровати, где мы сегодня с ней кувыркались… Так, стоп, прекрати немедленно! У меня встал, сейчас все заметят!» По приказу Зубочистки он надел облегающие серые брюки из тонкого габардина, которые лишь подчеркивали несвоевременную эрекцию. Это было так забавно, что он еле сдерживал смех и аж подскочил, когда к нему наклонилась Кармен:

— Сладости к кофе, мсье?

Она держала в руках блюдо, на котором были разложены маленькие пирожные с шоколадом, миндалем, карамелью.

— Нет, спасибо, Кармен, у меня задние зубы шатаются.

От этих слов Анриетту Гробз передернуло, шея ее напряглась. Шеф довольно ухмыльнулся. Не след ей забывать, за кого вышла замуж! Он не мог отказать себе в удовольствии напоминать об этом супруге от случая к случаю. Чтоб как-то выразить свой немой укор и обозначить невидимую границу между собой и Шефом, Анриетта Гробз подошла к Жозефине, по-прежнему стоящей у окна. Вульгарность этого человека — ее пожизненное наказание, ее вечный крест. Хотя она не спала с ним в одной кровати, не жила в одной комнате и не сидела в одном кабинете, ее не покидал страх заразиться от него, словно он был носителем опасного вируса! Только от отчаянья можно было выйти за этого мужлана! И притом здоров как бык! Вот, что ее особенно раздражало. Видя, как он силен и весел, она впадала в такую ярость, что у нее перехватывало дыхание и учащалось сердцебиение. Приходилось даже принимать успокоительное. Сколько еще терпеть? Она тяжко вздохнула и решила отыграться на дочери. Жозефина смотрела, как качаются деревья: поднялся легкий ветерок, душный вечер стал свежее.

— Иди сюда, детка, нам нужно поговорить, — сказала Анриетта, увлекая ее к дивану в глубине гостиной.

К ним тотчас же присоединилась Ирис.

— Итак, Жозефина, — напористо начала Анриетта Гробз. — Что ты думаешь делать?

— Продолжать… — с вызовом сказала Жозефина.

— Продолжать? — удивилась Анриетта Гробз. — Что продолжать?

— Ну как… Жить дальше.

— Но я серьезно, детка.

Если мать называет ее детка, дела плохи. Сейчас начнется — жалость, наставления и занудные нотации — куплет за куплетом.

— В конце концов, это мое дело… и тебя не касается.

Ответ вырвался у Жозефины сам собой и прозвучал агрессивно. Родительница, не привыкшая к такому отпору, нахмурилась.

— Как ты со мной разговариваешь! — оскорблено воскликнула она.

— Решила что-нибудь? — послышался мягкий, обволакивающий голос Ирис.

— Я сама справлюсь, — сказала Жозефина, и опять получилось грубее, чем она хотела.

— Черная неблагодарность — отвергать помощь, когда тебе ее предлагают, — кисло заметила Анриетта Гробз.

— Ты права, но так уж вышло. Я не хочу больше об этом говорить, ясно вам?

К концу фразы она перешла на крик, взорвавший стоячий воздух семейного раута.

«Ну-ка, ну-ка, что стряслось? — подумал Шеф, навострив уши. — Вечно от меня все скрывают! Я тут у них пятая спица в колеснице. Семейка!» С невинным видом он пододвинулся вместе с газетой поближе, чтобы лучше слышать, о чем говорят женщины.

— И как же ты справишься?

— Буду работать, давать уроки… ну не знаю! Сейчас я чувствую, что проснулась, и пробуждение не из веселых. Думаю, я еще не осознала до конца.

Ирис смотрела на сестру, восхищаясь ее смелостью.

— Ирис, — спросила мадам Мать, — что ты об этом думаешь?

— Жози права, все настолько неожиданно. Нужно дать ей оправиться от потрясения, а уж потом расспрашивать о планах.

— Спасибо, Ирис, — вздохнула Жозефина, наивно предположив, что гроза миновала.

Не тут-то было: мадам Мать так просто не отступается от задуманного.

— Я, когда осталась с вами одна, засучила рукава и принялась работать, работать…

— Но я же работаю, мама, ты всегда об этом забываешь.

— Это не называется «работой», девочка моя.

— Потому что я не хожу в офис, не подчиняюсь начальнику и не получаю талоны на обед? Потому что моя работа не похожа на то, к чему ты привыкла? Однако я зарабатываю на жизнь, хочешь ты этого или нет.

— Гроши!

— Хотелось бы знать, сколько вначале ты зарабатывала у Шефа. Вряд ли больше.

— Не смей говорить со мной таким тоном, Жозефина.

Шеф застыл, прислушиваясь. Слава яйцам, сцепились наконец! Вечер обещает быть интересным. Герцогиня сейчас оседлает любимого конька и пойдет заливать, в красках нарисует портрет благородной вдовы и примерной матери, которая пожертвовала всем ради своих детей! Этот трагический монолог он уже знал наизусть.

— Да, было трудно. Пришлось нам тогда затянуть пояса, но благодаря моим выдающимся способностям Шеф сразу меня заметил… И я сумела подняться…

Она надулась от гордости, все еще взволнованно переживая потрясающую победу, которую ей удалось одержать над злодейкой судьбой, смакуя образ, складывающийся из ее слов: сильная, красивая, великая женщина, словно статуя на носу корабля, бесстрашно рассекающая бурные волны, ведет за собой двух сироток с покрасневшими от слез носами. Это ее медаль за доблесть, ее Марсельеза, ее орден Почетного Легиона — она одна сумела воспитать двух дочерей!

«Еще бы ты не сумела подняться, я же тебе то и дело подбрасывал конверты с купюрами, а ты будто бы не замечала, чтобы не пришлось благодарить, — подумал Шеф, послюнив палец и переворачивая страницу газеты. — Ты сумела подняться, потому что ты хитрая ведьма, продажная и безжалостная, хуже любой шлюхи. Но я тогда увяз по уши, мне важно было тебе понравиться, облегчить тебе жизнь».

— И когда мои достижения признали все, даже конкуренты Шефа, он решил удержать меня у себя любой ценой…

«Я так хотел тебя соблазнить, что назначил тебе зарплату зама, хотя ты об этом даже не просила. Я рассказывал, как ты всем вокруг нужна, чтобы ты не чувствовала себя оскорбленной, когда брала у меня деньги. Ну и дурак я был! Тупой, как пробка! Ну-ну, давай, строй из себя непорочную деву! Не желаешь рассказать дочке, как ты меня окрутила? Как обвела вокруг пальца? Хотел быть мужем, а стал лакеем. Когда я умолял тебя родить ребеночка, ты рассмеялась мне в лицо! Ребеночек! Маленький Гробз! Ты выплюнула тогда мое имя с таким видом, будто тебе уже делали аборт. И засмеялась. Ты такая уродина, когда смеешься, какая же ты уродина! Что ж, давай, расскажи им правду! Пусть знают! Расскажи им, что все мужчины — просто умственно отсталые дети! Что они, как бычки, пойдут за тобой, стоит помахать у них перед носом красной тряпкой! Что они будут строиться, как солдатики! Кстати, пора бы задуматься и насчет мусечки. Не нравится мне эта история с Шавалем».

— Вот я и возьму с тебя пример. Буду работать. И выкручусь как-нибудь.

— Ты, между прочим, не одна, Жозефина! Тебе двух дочерей кормить.

— Нет нужды напоминать, мама, я знаю. И никогда не забывала.

Ирис слушала их и думала, что вскоре ее, возможно, постигнет та же участь. Если Филипп, преисполнившись безоглядной смелости, потребует свободы… Она представила его отважным, бестрепетным мушкетером, улыбнулась. Ну нет! Они запутались в одной и той же сети, их поработила респектабельность. Тут волноваться не о чем. И что она вечно боится всего на свете?

— Мне кажется, ты чересчур легкомысленна, Жозефина. Я всегда знала, что ты слишком наивна для современной жизни. Слишком беззащитна, бедная моя деточка!

У Жозефины от гнева потемнело в глазах. Все те слезливые, жалостливые слова, которые она выслушивала от матери долгие годы, теперь взорвались в ее сердце подобно снарядам, и она не выдержала:

— Ты достала меня, мама! И твои благоразумные речи меня достали! Видеть тебя не могу! Думаешь, я тупо глотаю твои поучительные истории про достойную мать? Думаешь, я не знаю, что ты сделала с Шефом? Что я не догадывалась о твоих гнусных маневрах? Ты вышла замуж за его деньги! Вот, как ты «поднялась», и никак иначе! Не потому, что ты была смелой, работящей и полной всяких достоинств! Так что не читай мне мораль. Если бы Шеф был бедным, ты бы даже не взглянула в его сторону. Нашла бы кого-нибудь другого. Я не такая простофиля, как ты думаешь. Я приняла это, поняла, что ты старалась ради нас, я даже сочла бы твой поступок красивым и благородным, если бы ты все время не выставляла себя жертвой, не говорила бы обо мне с таким презрением, словно я жалкая неудачница… Мне надоело твое лицемерие, твоя ложь, твои скрещенные на груди руки и снисходительный тон… Ты мне нотации тут читаешь, а сама по сути занималась древнейшей профессией!

Потом обернулась к Шефу, который уже слушал не таясь:

— Прости меня, Шеф…

И глядя в его славное лицо с открытым от удивления ртом, смешное, но такое доброе лицо, она вдруг почувствовала ужасные угрызения совести и только растерянно повторяла:

— Прости меня, прости… Я не хотела сделать тебе больно…

— Полно, малышка Жози, я не вчера родился…

Жозефина покраснела. Она не хотела и слова о нем сказать, но не смогла сдержаться.

— Как-то само вырвалось.

Ясно, вырвалось, никто и не сомневался. Тем временем ее мать, безмолвная и бледная, рухнула на диван и, обмахиваясь рукой как веером, закатила глаза, чтобы привлечь к себе внимание.

Жозефину передернуло от бешенства. Сейчас потребует стакан воды, выпрямится, попросит подушку под спину, примется стонать, дрожать и сверлить ее враждебным взором, в котором отразится давно всем известный текст: «Я столько для тебя сделала, и вот она, твоя благодарность, не знаю, смогу ли тебя простить, если ты хочешь моей смерти, ждать осталось недолго, лучше умереть, чем иметь такую дочь…» Она мастерски умела пробуждать у близких чувство жесточайшей вины, чтобы человек, дерзнувший возразить ей, растерялся и начал просить прощения. Жозефина не раз наблюдала, как она проделывала это сначала с ее отцом, потом с отчимом.

Надо срочно покинуть гостиную, посидеть с Кармен на кухне, прийти в себя. Сполоснуть лицо холодной водой, выпить аспирин. Она чувствовала себя совершенно разбитой. Разбитой, но… счастливой, потому что впервые увидела себя настоящей, той самой Жозефиной, женщиной, которую она толком-то и не знала, с которой прожила сорок лет, практически не обращая на нее внимания, и с которой сейчас ей ужасно хотелось подружиться. Впервые эта женщина осмелилась противоречить матери, сказать то, что думала. По форме получилось не слишком-то элегантно, даже грубовато и сумбурно — тут не поспоришь, — но содержание порадовало ее безмерно. Теперь надо было закрепить успех этой новой женщины, и, подойдя к стенающей на диване матери, она добавила тихо, но твердо:

— Кстати, мама, запомни! Я никогда ничего у тебя не попрошу, ни единого гроша, ни единого совета. Справлюсь уж как-нибудь одна, без посторонней помощи, даже если мы с девочками будем дохнуть от голода! Вот тебе мое торжественное обещание: я больше не стану мяукать, как маленький бедный котенок, чтобы ты своими наставлениями вывела меня на верный путь. Перед тобой взрослая ответственная женщина, и я тебе это докажу.

Все, хватит, меня понесло, надо остановиться.

Анриетта Гробз резко отвернулась, словно ей было невыносимо видеть дочь, и невнятно пробормотала что-то вроде: «Пусть уходит! Пусть уходит! Я этого не вынесу! Я сейчас умру!»

Жозефина, про себя усмехнувшись столь предсказуемой реплике, пожала плечами и пошла прочь. Толкнула дверь гостиной — раздался приглушенный крик: Гортензия подслушивала, прижавшись ухом к деревянной панели.

— А тебе чего тут надо, детка?

— Опять ты намудрила! — сказала ей дочь. — Ну что, добилась своего? Теперь тебе, надеюсь, легче стало?

Жозефина предпочла не отвечать и заскочила в соседнюю комнату. Это был кабинет Филиппа Дюпена. Сперва она не увидела хозяина, лишь услышала голос. Он стоял за тяжелыми красными шторами с позументом, и что-то тихо говорил, прижимая к уху телефон.

— Ох, прости! — сказала она, закрывая за собой дверь.

Филипп тут же прервал разговор. Она услышала: «Я перезвоню».

— Я не хотела тебя беспокоить…

— Извини, разговор затянулся…

— Просто думала отдохнуть… Подальше от…

Она вытерла пот со лба, топчась на месте в надежде, что он предложит ей присесть. Не хотелось мешать ему, но еще больше не хотелось возвращаться в гостиную. Он некоторое время смотрел на нее, обдумывая, что сказать, как связать воедино прерванный разговор и эту несуразную, стеснительную женщину, которая чего-то ждала от него. Он всегда чувствовал себя неловко с теми, кто чего-то ждал от него. Он их не выносил и не испытывал ни малейшего сочувствие к тем, кто его об этом просил. Мгновенно становился холодным и высокомерным, стоило только кому-то покуситься на его внутренний мир. Однако Жозефину он жалел — омерзительное ощущение! Уговаривал себя быть любезным, помочь ей, хотя в действительности хотел лишь одного: поскорее от нее избавиться. Вдруг у него появилась идея.

— Послушай-ка, Жозефина, ты знаешь английский?

— Английский? Ну конечно! Английский, русский и испанский.

От радости, что он наконец заговорил, она вдруг гордо выдала эту похвальбу и, смущенно кашлянув, замолчала. Вот ведь расхвасталась! Вообще-то, ей было не свойственно так выставляться, но недавняя вспышка гнева словно смела все прежние запреты.

— Я слышал от Ирис, что ты…

— Вот как! Она все рассказала?

— Могу предложить тебе работу. Нужно перевести важные деловые контракты. Скука смертная, зато неплохо оплачивается. У нас этим занималась одна сотрудница, но она ушла. Говоришь, еще и русский? И как ты им владеешь? Сможешь учесть все тонкости в деловом документе?

— Да, я хорошо знаю русский.

— Ну тогда проверим. Я дам тебе документ на пробу…

Филипп Дюпен некоторое время молчал. Жозефина не решалась заговорить. Она всегда робела перед этим идеальным мужчиной, но, как ни странно, он оказался весьма человечным. У него вновь зазвонил мобильный, но он не ответил. Жозефина была ему за это благодарна.

— У меня к тебе одна просьба, Жозефина, никому об этом не говори. Вообще никому. Ни матери, ни сестре, ни мужу. Пусть все останется между нами. В смысле, между тобой и мной.

— Оно и лучше, — вздохнула Жозефина. — Не представляешь, как надоело оправдываться перед всеми этими людьми, которые считают меня квелой и вялой…

Слова «квелой» и «вялой» вызвали у него улыбку и мигом сняли напряжение. А ведь бедняжка права. Какая-то она… пресная, что ли. Как раз такие слова он бы употребил, если бы пришлось составлять ее портрет. Он почувствовал симпатию к своей неуклюжей, но трогательной свояченице.

— Я очень тебя люблю, Жозефина. И очень уважаю. Не надо краснеть. Ты добрая и смелая…

— Раз уж не красивая и не загадочная, как Ирис.

— Ирис действительно очень красива, но у тебя другая красота.

— Ох, Филипп, хватит! А то разревусь… Я сейчас чувствительна не в меру… Если б ты знал, что я сейчас натворила…

— Антуан ушел, да?

Она имела в виду не это, но тут же вспомнила: и правда, Антуан ушел.

— Да…

— С каждым такое может случиться…

— Да, — криво улыбнулась Жозефина, — видишь, даже в своем несчастье я не оригинальна.

Они улыбнулись друг другу, помолчали. Потом Филипп Дюпен встал и заглянул в еженедельник.

— Давай завтра в три часа дня в моем кабинете. Годится? Я познакомлю тебя с сотрудницей, ответственной за переводы…

— Спасибо, Филипп. Большое спасибо.

Он приложил палец к губам, напоминая, что все нужно держать в секрете. Она кивнула в ответ.

В гостиной, сидя на коленях у Марселя Гробза и гладя его лысину, Гортензия размышляла, о чем это так долго разговаривают ее мать с дядей, запершись в кабинете, и как ей исправить очередную мамину глупость.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Сидя за кухонным столом, Жозефина разбирала счета.

Октябрь. Начался новый учебный год. Она все осилила: книжки и тетрадки, лабораторные халаты, портфели, физкультурную форму, школьные обеды, страховки, налоги и квартплату.

— И все сама! — вздохнула она, положив карандаш.

Настоящий подвиг.

Конечно, это благодаря переводам для конторы Филиппа. Она напряженно работала в июле и августе. Осталась в городе, никуда не поехала отдыхать. Единственное развлечение — полить цветочки на балконе! Белая камелия доставляла много хлопот. Антуан, как и договорились, забрал девочек в июле, а в августе Ирис пригласила их в Довиль. Жозефина приезжала к ним на недельку в середине августа. Девочки выглядели прекрасно. Загорели, отдохнули, подросли. Зоэ выиграла конкурс по строительству замков из песка и хвасталась призом: цифровым фотоаппаратом. «Ого! — сказала Жозефина, — сразу видно, что вы живете в богатом доме!» Гортензия неодобрительно взглянула на нее. «Ох, дорогая, так прекрасно расслабиться и нести всякую чушь! — Да, конечно, но ты рискуешь обидеть Ирис и Филиппа, а они к нам так добры».

Жозефина пообещала впредь быть осмотрительней и не говорить все, что взбредет в голову. Она гораздо свободней чувствовала себя с Филиппом: как будто они с ним коллеги, хотя это было явным преувеличением. Как-то вечером они оказались вдвоем на деревянном понтоне, выступающем далеко в море; он рассказал ей о деле, за которое только что взялся, о том, что именно благодаря ее переводу смог составить о нем верное представление. Они выпили за здоровье нового клиента. Жозефине было очень приятно.

Жили они в красивом доме, с одной стороны море, с другой — дюны; каждый вечер устраивали праздники, ездили на рыбалку, жарили пойманную рыбу на решетках, изобретали новые коктейли, девочки валились в песок и ужасно воображали оттого, что слегка напились.

Она скрепя сердце вернулась в Париж. Но когда посмотрела на чек, выписанный секретаршей Филиппа, жалеть перестала. Сперва подумала: тут какая-то ошибка. У нее возникло подозрение, что Филипп ей переплачивает. Она редко его видела; как правило, имела дело с секретаршей. Иногда он оставлял ей записки, в которых благодарил за прекрасную работу. Однажды даже добавил: «P.S. От тебя я другого и не ожидал».

Сердце Жозефины бешено забилось: она вспомнила разговор в его кабинете и тот вечер, когда… когда поссорилась с матерью.

А потом помощница Филиппа, та, которой она обычно сдавала работу, спросила, по плечу ли ей переводить с английского литературные произведения. «В смысле, книги?» — переспросила Жозефина, вытаращив глаза. — «Ну да, именно…» — «Настоящие книги?» — «Да… — ответила сотрудница, несколько раздраженная дурацкими вопросами. — Один из наших клиентов — издатель, ему требуется быстрый и качественный перевод биографии Одри Хепберн. Я тут же подумала о вас». — «Обо мне?» — повторила Жозефина сдавленным голосом, потрясенная до глубины души. — «Ну конечно, о вас», — ответила мадемуазель Каролина Вибер, уже заметно нервничая. — «Ох… я с удовольствием! — сказала Жозефина, стараясь сгладить впечатление. — О чем речь! А когда нужно сдавать работу?»

Мадам Вибер дала ей телефон издателя, и все мгновенно решилось. За два месяца надо было перевести книгу «Жизнь Одри Хепберн», 352 страницы мелким шрифтом! Два месяца, подсчитала Жозефина — значит, к концу ноября.

Она вытерла пот со лба. Ведь у нее были и другие дела. Она должна была выступить на конференции в Лионском университете, подготовив доклад страниц на пятьдесят о работницах швейных мастерских XII века. Средневековые женщины трудились не меньше, чем мужчины, но выполняли другие функции. По документам суконщиков на сорока одного работника мастерской приходилось двадцать женщин. Им были заказаны профессии, которые считались утомительными, связанными с тяжелым физическим трудом. Например, работа на ткацком станке требовала постоянного напряжения рук. Многие превратно представляют себе эту эпоху, воображая, что женщины затворялись в своих замках, затянутые в корсеты и закованные в пояса целомудрия, но на самом деле они вели довольно активную жизнь, особенно представительницы низших сословий. Аристократки — в меньшей степени, конечно. Жозефина задумалась, как начать доклад. Может, историческим анекдотом? Или статистикой? Или для начала вывести общие закономерности?

Карандаш застыл в воздухе: она размышляла. Как вдруг посторонняя мысль бомбой взорвалась у нее в голове: она забыла спросить, сколько заплатят за Одри! Как трудолюбивая швея, взяла работу, а про деньги забыла. Ее охватила паника — вот вляпалась! Как поступить? Позвонить и сказать: «А кстати, сколько вы мне заплатите? Глупо, конечно, но я совсем забыла это с вами обсудить». Спросить у Каролины Вибер? Ни в коем случае. Квелая и вялая, квелая и вялая, квелая и вялая. «Все произошло слишком быстро!» — сокрушалась она. Ну а как иначе? Людям не дают времени на раздумья. Зря она не записала на бумажке все вопросы, отправляясь на собеседование. В следующий раз надо соображать и действовать быстрее. Это ей-то, бедной ученой улиточке…

Ширли здорово помогала ей в переводе. Жозефина отмечала слова или выражения, в которых сомневалась, и бежала к соседке. Так и бегала туда-сюда.

Зато теперь ее подсчеты ясно показывали, что она неплохо справляется. В радостном возбуждении Жозефина развела руки в стороны, словно устремляясь в полет. Счастлива! Счастлива! Потом она стала молить небо, чтобы чудо продлилось, не исчезло. Она никогда не говорила себе: все потому, что я работаю, неустанно работаю. Нет! Никогда Жозефина не пыталась установить связь между работой и вознаграждением. Никогда не поздравляла, не хвалила себя. Она благодарила Бога, небо, Филиппа или мадам Вибер и даже не думала урвать себе хоть частицу славы за те часы, что провела, склонившись над словарем и листом бумаги.

Надо бы купить компьютер, так дело пойдет быстрее. Нет, это немалые деньги, сказала она себе и махнула рукой.

В одной колонке значились доходы, в другой расходы. Карандашом она записывала вероятные прибыли и траты, красной ручкой — те, в которых была уверена. И округляла, сильно округляла, причем не в свою пользу. Чтобы оставался некоторый запас и можно было не бояться непредвиденных трат. Но, как ни печально, запаса почему-то не оставалось! Случись что-нибудь — разразится катастрофа!

А помочь некому.

Вот оно, истинное значение слова «одиночество». Раньше, вдвоем было проще. Раньше Антуан следил за всем. Она подписывала везде, где он показывал пальцем. Он смеялся и говорил: «Ты ведь так можешь любую ерунду подписать», а она отвечала: «Ну конечно! Я же тебе доверяю!» Он целовал ее в шею, пока она расписывалась.

Теперь ее никто не целует в шею.

Они так и не завели речь о разводе. Она все так же легко подмахивала все бумажки, которые он ей давал. Без лишних вопросов. Закрывая на все глаза, лишь бы длилась эта связь между ними. Муж и жена, жена и муж. В горе и в радости.

Он продолжал «проветриваться». С Миленой. Полгода — достаточный срок, чтобы развеяться, подумала Жозефина, чувствуя, как в ней закипает гнев. Последнее время эти внезапные вспышки гнева случались все чаще и чаще.

Когда он приехал за девочками в начале июля, ей стало больно. Очень больно. Хлопнула дверца лифта. «Пока, мамуля, хорошо тебе поработать!» — «А вам хорошо отдохнуть! Развлекайтесь как следует!». И тишина на лестничной клетке. А потом… она выбежала на балкон и увидела, как Антуан грузит чемоданы в багажник. Из переднего окна рядом с водителем, где обычно сидела она, торчал локоть. Локоть, обтянутый тонкой красной тканью.

Милена!

Он берет ее на каникулы с девочками.

Милена!

Она сидит на ее месте.

И даже не скрывается, высунула локоть в окно. Свой красный локоть.

У Жозефины возникло минутное желание побежать вниз за девочками и за шкирку вырвать их из когтей отца, но она сдержалась. Антуан имеет право. Ничего не поделаешь.

Она так и осела на бетонный пол балкона. Прижала сжатые кулаки к глазам и плакала, плакала. Долго. Не шевелясь. В голове крутились одни и те же кадры. Антуан знакомит Милену с девочками, Милена улыбается. Антуан ведет машину, Милена смотрит карту. Антуан предлагает заехать куда-нибудь перекусить, Милена выбирает ресторан. Антуан снимает квартиру. Комната девочек, их комната с Миленой. Он спит с Миленой, а девочки спят в соседней комнате. Утром они завтракают вместе. Все вместе! Антуан идет на рынок с девочками и Миленой. Он бежит по пляжу с девочками и Миленой. Он везет девочек и Милену на сельский праздник. Покупает Милене и девочкам сладкую вату. Слова сплетались в бесконечный припев «девочки и Милена, Антуан и Милена». Она набрала побольше воздуху в легкие и заорала: «Дружная семейка, вашу мать!». И так удивилась своему крику, что перестала плакать.

В тот день Жозефина поняла, что ее браку конец. Локоть, обтянутый красной тканью, оказался эффективнее, чем все слова, которыми они обменялись с Антуаном. «Конец», — произнесла она, рисуя на листке бумаги треугольник и раскрашивая его ярко-алым цветом. Конец. Финиш.

Она повесила красный треугольник на кухне над тостером, чтобы любоваться им каждое утро.

На следующий день снова погрузилась в свои переводы.

Потом уже, приехав к Ирис в Довиль, она узнала, что Зоэ много плакала тогда в июле. Ей сказала об этом Ирис, а той рассказал Александр — Зоэ доверилась только ему. «Антуан посоветовал им привыкать к Милене, потому что он собирается жить с ней, они затеяли какой-то бизнес… Какой? Никто не знает». Девочки молчали. Жозефина решила умерить свое любопытство и ничего не выспрашивать.

«Неудачно бедняжки вступают в жизнь, — объявила мадам Мать в разговоре с Ирис. — Бог мой, какие горести выпадают на долю детей в наши дни! И еще удивляются, что в обществе все идет кувырком. Раз уж родители не умеют держать себя в руках, чего же ждать от детей?»

Мадам Мать. Жозефина с ней больше не встречалась. С того майского вечера. С той ссоры в гостиной Ирис. Ни звонка. Ни письма. Ничего. Жозефина не то чтобы все время об этом думала, но если видела на улице свою ровесницу, склонившуюся к пожилой женщине и называющую ее «мама», ноги у нее подкашивались и она спешила присесть на скамейку.

Тем не менее, она не собиралась делать первый шаг. Ни об одном слове, сказанном тогда, она не жалела.

Ей даже казалось, что именно эта ссора с матерью дала ей силы для работы. «Когда не врешь, начинаешь верить в себя. В тот день ты не стала врать и вон, смотри, как ты продвинулась!» Это была теория Ширли. Возможно, Ширли права.

Одна. Без Антуана, без матери. Без мужчины.

Недавно в библиотеке она шла по узкому проходу между стеллажами, не заметила идущего навстречу мужчину и, столкнувшись с ним, рассыпала книги, что держала в руках. Он наклонился, помог их собрать. Потом уставился на нее так, что на нее напал дикий смех. Ей пришлось выйти, чтобы успокоиться. Когда зашла обратно, он подмигнул ей с заговорщическим видом. Жозефина почувствовала, как все внутри перевернулось. Она еще долго пыталась вновь поймать его взгляд, но он больше не поднимал головы от своих записей. Когда она в очередной раз посмотрела в его сторону, его уже не было за столом.

В другой раз он заметил ее, махнул рукой и ласково улыбнулся. Высокий, худой, волосы падают на глаза, щеки такие впалые, что кажется, он их втянул. Он аккуратно вешал свое темно-синее шерстяное пальто на спинку стула, отряхивал его, расправлял, а потом балетным движением усаживался верхом на стул. У него были длинные тонкие ноги, и Жозефина представляла его на сцене, танцующим чечетку в черном трико, черной куртке и черном цилиндре. Лицо на удивление подвижное: то вдохновенное, романтическое, а через секунду — бледное и грустное. Жозефина не могла ручаться, что узнала бы его на улице, потому что порой забывала, как он выглядит, и вспоминала с трудом.

Она не решилась рассказать о нем Ширли. Та, конечно, посмеялась бы над ней. «Да надо было пригласить его на чашечку кофе и все выяснить, и как его зовут, и по каким дням он ходит в библиотеку! Вот дуреха!»

Ну да… Я дуреха, это для меня не новость, вздохнула Жозефина, в который раз пересчитывая приходы-расходы. Я все вижу, я все чувствую, тысячи мелочей вонзаются в мой мозг, словно занозы, и рвут его на части. Тысячи мелочей, которых не замечают другие, потому что у них кожа толстая, как у крокодилов.

Самое трудное — не поддаваться панике. Паника, как правило, накатывала по ночам. Жозефина чувствовала все нарастающее ощущение опасности, неизбежной и непредотвратимой. Она крутилась в постели без сна. Коммунальные услуги, взносы, налоги, наряды Гортензии, бензин, страховка, телефонные счета, абонемент в бассейн, каникулы, билеты в кино, обувь, походы к зубному… Она перебирала в уме расходы, глядя в темноту широко открытыми глазами, потом оборачивалась простыней и старалась ни о чем не думать. Бывало, проснется среди ночи, сядет в кровати и подсчитывает, подсчитывает, пока не убедится, что нет, ничего не выйдет, хотя вчера днем цифры говорили другое! Она в панике зажигала свет, шла искать клочок бумаги со своими подсчетами, пересчитывала все заново до тех пор, пока наконец не успокаивалась, и гасила свет, совершенно разбитая.

Она боялась ночей.

Бросив последний взгляд на цифры, написанные простым карандашом, и на цифры, написанные красной ручкой, Жозефина с облегчением поняла, что пока можно не волноваться. Мысли ее вернулись к конференции: нужно подготовиться. Вспомнился отрывок из одной книги. Она подумала, что его хорошо бы переписать и использовать в докладе. А когда нашла, поняла, что это отличное начало.

«Все исследователи, изучающие экономическую историю, придают большое значение эпохе с 1070 по 1130 год: для этого времени характерны появление новых городов и расширение старых, проникновение товарно-денежных отношений в деревню, установление торговых связей между городами. Однако эта динамичная, новаторская эпоха характеризуется так же увеличением всякого рода податей и налогов со стороны сеньоров. Как соотносятся между собой эти два факта: экономический подъем происходит вопреки усилению феодального давления или же благодаря ему?»

Пока Жозефина писала, елозя локтем по клеенке, в голове вертелся вопрос: а не эта ли закономерность просматривается и в ее жизни? Оставшись один на один со счетами, по которым надо платить, она многому научилась и стала мудрее. Как будто опасность подстегивала ее, заставляла двигаться быстрее и работать, работать…

Если деньги не будут улетучиваться так быстро, следующим летом на каникулы я смогу снять девочкам дом, покупать им ту одежду, которая им нравится, водить их в театры, на концерты… Хоть раз в неделю мы будем наряжаться и ужинать в ресторане! Я схожу в парикмахерскую, куплю себе красивое платье, Гортензия перестанет стыдиться меня…

Жозефина немного замечталась, но сразу опомнилась: ведь она обещала Ширли помочь отвезти пироги на свадьбу. Большой заказ. Кто-то должен держать коробки, чтобы пироги не рассыпались в машине, и остаться за рулем, если не удастся припарковаться.

Она аккуратно сложила листочки с вычислениями и счета, положила на место карандаш и красную шариковую ручку. Некоторое время сидела неподвижно, покусывая колпачок, потом встала, накинула пальто и направилась к Ширли.

Подруга ждала ее на площадке, переминаясь с ноги на ногу от нетерпения. Ее сын Гэри стоял в дверном проеме. Он махнул Жозефине рукой и закрыл дверь. Жозефина едва не вскрикнула от удивления, и Ширли это заметила.

— Что случилось? Ты увидела призрак?

— Нет, но Гэри… Я вдруг увидела в нем мужчину, того мужчину, каким он станет через несколько лет. До чего красив!

— Да, я знаю, женщины уже начинают обращать на него внимание.

— А он сам знает?

— Нет! И я не собираюсь ему об этом сообщать. Не хочу, чтобы он погруз в самолюбовании.

— Погряз в самолюбовании, Ширли, не погруз.

Ширли пожала плечами. На полу стояли коробки с горячими пирогами.

— Скажи… Его отец, наверное, был хорош собой?

— Отец его был одним из самых красивых мужчин на свете… Это было главным его достоинством.

Она нахмурила брови и махнула рукой, словно отгоняя неприятное воспоминание.

— Ну ладно… Что будем делать?

— Как скажешь… Ты у нас все знаешь, вот и решай.

Ширли тут же наметила план.

— Спускаемся вниз, ты стоишь с пирогами, я подгоняю машину, грузимся и едем. Вызывай лифт и держи дверь.

— А Гэри едет с нами?

— Нет. Заболел его учитель французского. Что-то он все время болеет. Вместо того, чтобы учиться, парень валяется на диване и читает Ницше. У кого-то растут прыщавые балбесы, а у меня, видишь ли, интеллектуал! Пошли, теряем время на болтовню, move on! [5]

Жозефина молча повиновалась.

Через несколько минут коробки были погружены в машину, Жозефина села рядом, придерживая их рукой.

— Взгляни на карту, — велела Ширли, — мы можем как-то объехать авеню Бланки?

Жозефина взяла с пола план и стала его изучать.

— До чего ты медлительная, Жози!

— Это не я медлительная, это ты все время спешишь. Дай мне спокойно посмотреть.

— Ты права. Хорошо, что ты со мной поехала. Я должна спасибо тебе сказать, а не рявкать на тебя.

Вот за что я люблю эту женщину, подумала Жозефина, изучая карту. Если не права — всегда признает ошибку. Она предельно честна. Всегда и говорит, и делает то, что думает. Нет в ней ни лжи, ни фальши.

— Ты можешь проехать по улице Артуа, повернуть на Марешаль-Жофф, а там первый поворот направо, и ты попадаешь на улицу Клеман-Маро…

— Спасибо. Я должна была приехать туда к пяти, а тут они перезвонили и сказали, что надо быть в четыре, иначе я могу засунуть свои пироги куда мне угодно. Это важный клиент, он знает, что я буду его низкопоклонничать.

Когда Ширли волновалась, она делала ошибки, хотя в целом ее французский был безупречен.

— Общество издевается над людьми. Оно ворует у них время, единственную вещь, которой нет цены, которой каждый волен распоряжаться как хочет. Все устроено так, чтобы мы положили наши лучшие годы на алтарь экономики. И что же после этого нам остается, а? Годы более или менее мерзкой старости с ее вставными зубами и подгузниками! Есть в этом какая-то подлость, ну согласись!

— Наверное, ты права, но я не знаю, как это изменить. Тогда уж нужно менять все общество. Некоторые до нас пытались, и результаты были неутешительные. Если ты пошлешь куда подальше своего клиента, он найдет себе кого-нибудь еще, а ты потеряешь рынок сбыта своих пирогов.

— Да знаю, знаю… Я просто ворчу, потому что мне от этого легче! Выпускаю пар… А потом, можно же и помечтать.

Их подрезал какой-то мопед, Ширли выдала длинную тираду английских проклятий.

— Какое счастье, что Одри Хепберн разговаривала не так, как ты! Мне трудно было бы это перевести.

— Откуда ты знаешь? Может, она порой и облегчала душу крепким словцом. Просто этого не пишут в биографии, вот и все.

— Ну, она производит впечатление безупречно воспитанного человека. Ты обратила внимание, что все ее романы кончались замужеством?

— Опять же, так написано у тебя в книжке! На съемках «Сабрины» она крутила роман с Уильямом Холденом, а он был женат.

— Да, но в итоге она ему отказала. Он признался ей, что стерилизован, а она хотела кучу детей. Она была создана для этого. Для брака и детей…

Как и я, тихо добавила Жозефина.

— Да уж, после того, что она пережила в юности, ей только и грезился home, sweet home…[6]

— A-а! Ты тоже удивилась, да? Глядя на нее никогда не подумаешь, что эта нежная хрупкая девочка на такое способна.

Во время Второй мировой войны пятнадцатилетняя Одри Хепберн участвовала в голландском Сопротивлении. Она была связной, проносила важные донесения под стельками туфель. Однажды, когда она возвращалась с задания, ее задержали нацисты и с десятком других женщин повели в комендатуру. Ей удалось сбежать и спрятаться в подвале дома. В ее школьной сумке был только яблочный сок и кусок хлеба. Почти месяц она просидела в обществе голодных крыс, а на дворе уже стоял август 44-го, до освобождения страны оставалось два месяца. Полуживая от голода и страха, она как-то ночью вылезла из подвала и пробралась домой.

— А еще я обожаю историю про самую сексуальную женщину в мире, — сказала Жозефина.

— Что за история?

— После дебюта в Англии ее часто приглашали на вечеринки. А она была девушкой закомплексованной, стеснялась своих больших ног и маленькой груди. И придумала такую штуку: садилась в дальний угол и повторяла про себя: «Я самая желанная женщина в мире! Мужчины так и падают к моим ногам, мне остается только собирать их!» — повторяла, повторяла, и это срабатывало! К концу вечера вокруг нее так и роились мужчины!

— Надо и тебе попробовать.

— Мне?.. Ты что!

— Да, знаешь… ты чем-то похожа на Одри Хепберн.

— Хватит издеваться надо мной.

— Нет, правда! Осталось только сбросить лишние килограммы! У тебя уже есть большие ноги, маленькая грудь, огромные карие глаза и жидкие каштановые волосы.

— Вредина!

— Вовсе нет! Ты же меня знаешь: что думаю, то и говорю.

Жозефина чуть помялась, потом — очертя голову:

— Я приметила одного типа в библиотеке.

Она рассказала Ширли, как столкнулась с ним, уронила книги, расхохоталась, и как между ними сразу возникла некая связь.

— Каков он из себя?

— Похож на вечного студента… Носит шерстяное английское пальто с капюшоном. Такие пальто, как правило, носят вечные студенты.

— Или режиссер, который собирает материал, или кабинетный ученый, или историк, который пишет диссертацию о сестре Жанны д’Арк… Вариантов масса.

— Я впервые обратила внимание на какого-то мужчину с тех пор как… — Жозефина запнулась. Ей все еще трудно было говорить об уходе Антуана. Сглотнув, продолжила: — С тех пор, как ушел Антуан…

— А с тем парнем ты еще виделась?

— Один или два раза. Каждый раз он мне улыбался. Мы не можем поговорить в библиотеке, там это не принято, всем нужна тишина. Переговариваемся глазами. Он красивый, до чего же он красивый! И романтичный!

Они остановились на светофоре, Жозефина воспользовалась этим, чтоб достать из кармана карандаш и листок бумаги.

— Ты знаешь, Одри ведь еще снималась с Гэри Купером… У него какой-то странный английский.

— О, это был настоящий ковбой. Он родом из Монтаны. Он говорил не «yes» и «no», а «yup» и «nope». Человек, о котором грезили миллионы женщин, говорил, как простой работяга! И — не хочу тебя разочаровывать — он был не семи пядей во лбу.

— Вот он там еще говорит: «Am only in film because ah have a family and we all like to eat!» Как бы ты это перевела, чтобы сохранить ковбойскую речь?

Ширли почесала в затылке, нажала на газ, крутанула руль влево, потом вправо, обругала пару водителей, выбралась из пробки и выдала:

— Можешь написать так: «Дык я с энтим кином связался, тока шоб семейство свое прокормить, они ж все кушать хочут». Что-то в этом роде. Посмотри по карте, могу ли я повернуть направо, а то здесь все забито.

— Можешь. Но потом нужно будет опять налево.

— Я не я буду, если не доеду вовремя.

Жозефина улыбнулась. Рядом с Ширли жизнь всегда набирала обороты. Она не считалась с общепринятыми нормами, условностями и предрассудками. Она точно знала, чего хотела, и прямо шла к намеченной цели. Все для нее было просто и понятно. Жозефину иногда шокировала ее манера воспитывать Гэри. Она разговаривала с сыном, как со взрослым, ничего от него не скрывала, даже рассказала, как его отец сбежал сразу после его рождения, и обещала открыть имя беглеца, если Гэри захочется с ним поговорить. Объяснила, что была безумно влюблена, что родила его отнюдь не случайно, что сейчас мужчинам тяжело живется, женщины требуют от них все больше, а у многих силенок нет все это выдержать. Вот они и сбегают. Больше Гэри ни о чем ее не спрашивал.

На каникулы Ширли уезжала в Шотландию. Она хотела, чтобы сын узнал родину предков, выучил английский, приобщился к другой культуре. Последний раз Ширли вернулась мрачной, проронила что-то вроде: «На будущий год поедем в другое место…» и больше не возвращалась к этой теме.

— О чем ты думаешь? — спросила Ширли.

— Я думаю о твоей тайной жизни, о том, что ты мне не рассказываешь…

— Так это и к лучшему! Скучно знать о ком-то все.

— Ты права… Но знаешь, иногда мне хочется состариться побыстрей и понять наконец, что я за человек.

— Мне кажется… это, конечно, мое личное мнение… но стоит покопаться в своем детстве. Что-то там такое произошло, отчего тебя заклинило. Я часто не понимаю, почему ты так пренебрежительно к себе относишься, почему ты настолько неуверена в себе…

— Представь себе, я тоже не понимаю.

— Уже хорошо, начало положено. Вопросы — первая деталь пазла, который тебе надо собрать. Многие люди никогда не задают себе никаких вопросов, живут с закрытыми глазами и ничего не ищут…

— Это явно не про тебя!

— Точно. А теперь, надеюсь, и не про тебя. Раньше ты была полностью погружена в семью, и свои исследования, но теперь ты высунула голову наружу и сможешь узнать много интересного, поверь! Как начнешь шевелиться, жизнь вокруг тебя тоже сдвинется с места. Никуда от этого не денешься. Далеко нам еще?

Ровно в четыре они увидели ограду дома, в котором располагалась домовая кухня Парнелла. Ширли припарковалась прямо у входа, перекрыв въезд и выезд другим машинам.

— Ты посидишь здесь и отгонишь машину, если кто будет возмущаться, а я пошла.

Жозефина кивнула, пересела на водительское место и смотрела, как Ширли управляется с пирогами. Широко шагая, она несла стопку коробок, прижав их к груди и придерживая обеими руками и подбородком. Ее и правда со спины можно принять за мужчину! В этом рабочем комбинезоне и куртке она похожа на какого-то мельника. Но стоило взглянуть ей в лицо, как она превращалась в Уму Турман или Ингрид Бергман — такую вот белокурую, высокую, плечистую красавицу с обаятельной улыбкой, белой кожей и кошачьими глазами.

Назад Ширли прибежала вприпрыжку, звонко расцеловала Жозефину в обе щеки.

— Дело в шляпе! Снимаемся с мели! Этот клиент, конечно, нервы мотает, но зато платит как следует! Сходим в кафе, съедим по мороженому??

Обратно они ехали не спеша. Под уютное урчание мотора Жозефина лениво обдумывала доклад и вдруг подскочила, позабыв обо всем на свете: высокий мужчина пересек улицу перед их машиной.

— Гляди! — воскликнула Жозефина, хватая Ширли за рукав. — Вон там, перед нами.

Мужчина с довольно длинными каштановыми волосами неторопливо переходил дорогу засунув руки в карманы английского пальто.

— Не особенно нервный парень… ты его знаешь?

— Это он и есть, тот парень из библиотеки! Ну этот… видишь, какой он красивый и какой… беспечный.

— Беспечный — не то слово!

— Какая походка! Он еще красивее, чем казался в библиотеке.

Жозефина откинулась на сиденье, испугавшись, что он ее заметит. Потом, не выдержав, привстала и уткнулась носом в лобовое стекло. Молодой человек в английском пальто обернулся и бурно замахал руками, показывая на светофор: уже зажегся зеленый.

— Ого! — воскликнула Ширли. — Нет, ты погляди!

Молодая, стройная, прелестная блондинка бросилась к нему, обняла. Одну руку положила в карман пальто, другой погладила его по щеке. Мужчина прижал ее к себе и поцеловал.

Жозефина опустила голову и тяжело вздохнула.

— Все ясно…

— Что ясно? — взревела Ширли. — Ясно, что он тебя не видел! Ясно, что он вполне может переменить мнение. Ясно, что тебе пора стать Одри Хепберн и охмурить его! Ясно, что надо поменьше лопать шоколада во время работы! Ясно, что ты должна похудеть! Ясно, что когда от тебя останутся одни глазищи и осиная талию, он упадет к твоим ногам! И тогда ты будешь совать руку ему в карман пальто! И тогда вы оба будете порхать от счастья! Именно так ты должна рассуждать, Жози, и только так.

Жозефина слушала ее, не поднимая головы.

— Видно, я не создана для бурных романов.

— Только не говори мне, что ты уже сочинила себе целый роман!

Жозефина уныло кивнула.

— Боюсь, что да…

Ширли нажала на газ, вцепилась в руль, машина резко рванула вперед, впечатав ярость хозяйки в горячий асфальт.

Утром, как только Жозиана пришла на работу, позвонил ее брат и сказал, что умерла мать. Хотя от матери ей никогда в жизни ничего, кроме тычков, не доставалось, она заплакала. Оплакивала умершего десять лет назад отца, свое детство, полное невзгод и страданий, материнскую нежность, которой не знала, веселье, которое не с кем было разделить, и добрые слова, которых никто не говорил, всю эту мучительную пустоту внутри. Она ощутила себя круглой сиротой и поняла, что стала ей на самом деле, отчего заплакала еще пуще. Она словно наверстывала упущенное: в детстве ей плакать не разрешали. Только наморщишь нос да пустишь слезу, как оплеуха свистя рассекает воздух и обжигает щеку. И сейчас, проливая слезы, она понимала, что тем самым протягивает руку помощи той маленькой девочке, которая не могла поплакать всласть, утешает ее, обнимает и жалеет. Смешно, она будто раздвоилась: тридцативосьмилетняя хитрая и решительная Жозиана, которая своего не упустит, и та, другая — маленькая чумазая неуклюжая девочка, у которой вечно болит живот от голода, холода и страха. Они соединились в этих рыданиях, и обеим было хорошо.

— Что здесь, в конце концов, происходит? Это какой-то кабинет плача, честное слово. И вы вдобавок к телефону не подходите!

Анриетта Гробз, прямая, как палка, в шляпе, похожей на огромный блин, разглядывала стоявшую у стола Жозиану, которая только сейчас заметила, что звонит телефон. Она подождала, когда звонки прекратятся, достала из кармана скомканный одноразовый платочек и высморкалась.

— Моя мама… — всхлипнула Жозиана, — умерла…

— Понимаю, печально, и тем не менее… Все рано или поздно теряют родителей, и надо быть к этому готовым.

— Ну что делать. Значит, я не была готова.

— Вы уже не ребенок. Возьмите себя в руки. Если все служащие понесут на предприятия свои личные проблемы, во что превратится Франция?

Взрыв чувств на работе — такую роскошь может позволить себе начальник, но никак не секретарша. Потерпела бы до вечера, а дома рыдай, сколько влезет! Она всегда недолюбливала Жозиану. Ей не нравилась ее самоуверенность, не нравилось, как она ходит, крутя задом, вся такая гладкая, полная, грациозная, как кошка, не нравились ее пышные светлые волосы, а особенно глаза. Ах! Какие у нее глаза! То смелые, живые, дразнящие, то плывущие, томные… Анриетта часто просила Шефа уволить ее, но он не соглашался.

— Мой муж здесь? — спросила она у Жозианы, которая, выпрямившись, упрямо глядела в сторону и следила за мухой, лишь бы не смотреть в лицо ненавистной старухе.

— Он где-то в здании, скоро вернется. Можете посидеть у него в кабинете, он будет с минуты на минуту… Дорогу знаете!

— Повежливей, деточка, вы не смеете говорить со мной в подобном тоне, — ответила уязвленная Анриетта.

Жозиана вскинулась, как гремучая змея:

— А вы не смейте называть меня деточкой! Я Жозиана Ламбер, и вовсе не ваша деточка! К счастью! А то бы давно уже сдохла.

Как же мне не нравятся ее глаза, подумала Жозиана. Маленькие, холодные, злые, скупые глазки, расчетливые и подозрительные. Как же не нравятся мне ее сухие тонкие губы и белесый налет в уголках рта. Гипс, что ли, во рту у этой женщины? Вечно обращается со мной, как с прислугой. Нашла чем гордиться: тем, что вышла замуж за хорошего парня и выехала на нем из нищеты. Пристроилась, нашла себе тепленькое местечко — а я вот возьму и перекрою ей отопление. Хорошо смеется тот, кто смеется последним!

— Будьте осторожны, крошка Жозиана, учтите, муж со мной считается, а я могу решить, что вам не место в нашей фирме. Секретарш кругом полно. На вашем месте я бы следила за своей речью.

— А я на вашем месте не была бы так самоуверенна. Не мешайте мне работать и подождите в кабинете, — заявила Жозиана настолько властным тоном, что Анриетта Гробз послушалась и проследовала в кабинет скованной походкой робота.

На пороге она обернулась и, нацелив на Жозиану угрожающий перст, добавила:

— Мы не закончили, крошка Жозиана. Вы еще обо мне услышите, и могу я вам дать добрый совет: пакуйте вещички.

— Там будет видно, мадам. Я таких паршивок немало встречала, и ничего, справлялась. Зарубите это себе на носу.

Она услышала, как хлопнула дверь кабинета Шефа и довольно улыбнулась. Старая ведьма в бешенстве! Один-ноль в мою пользу. Зубочистка ее возненавидела с первой встречи. Жозиана никогда не опускала глаз перед ней, смотрела с вызовом. Эдакая дуэль двух фурий. Одна сухопарая, костлявая, злобная, другая — пухлая, розовая, игривая. Но обе яростные и непримиримые!

Она позвонила брату узнать, когда похороны, подождала немного — номер был занят — перезвонила еще раз, еще подождала… «Сможет ли она в самом деле меня выгнать? — внезапно подумала она, слушая короткие гудки в трубке. — Сможет или нет? Вообще-то, не исключено. Мужчины такие трусы! Возьмет да переведет меня в другой офис. В филиал. И я окажусь далеко от командного пункта, где я с таким трудом освоилась и где уже начинаю пожинать плоды». Ту-ту-ту, пищала трубка. Надо быть начеку. Ту-ту-ту… Она не позволит заморочить ей голову красивыми словами, хотя Марсель на них мастак!

— Алло, Стефан. Это Жозиана…

Похороны состоятся в субботу, на кладбище в деревне, где жила мать, и Жозиана, поддавшись внезапному порыву сентиментальности, решила поехать. Посмотреть, как ее мать навсегда опустят в черную яму и закопают. Тогда можно будет попрощаться и, наверное, шепнуть ей, что она была бы рада ее любить…

— Она завещала себя кремировать.

— Да ну? С чего бы это?

— Боялась проснуться в темноте…

— Я ее понимаю.

Мамочка боялась темноты. Жозиану охватила внезапная нежность и жалость к матери, она вновь заплакала. Положив трубку, высморкалась и вдруг почувствовала чью-то руку на плече.

— Что-то случилось, мусечка?

— Да мама умерла…

— Тебе плохо?

— Ну да…

— Иди ко мне…

Шеф сел на ее место, обнял за талию и усадил к себе на колени.

— Обними меня за шею и сиди так… Как будто ты мой ребенок. Знаешь, я всегда мечтал, чтобы у меня был свой малыш.

— Да, — всхлипнула Жозиана. Ей стало полегче в этих больших ласковых ручищах.

— А она так и не захотела мне его родить.

— Может, это и к лучшему… — сморкаясь, прошептала Жозиана.

— Хорошо, что ты у меня есть — сразу и жена, и ребенок.

— Не жена, а любовница… Жена в кабинете ждет.

— Что?

Шеф подскочил, словно ему в задницу воткнули гвоздь.

— Ты уверена?

— Мы тут перекинулись словечком…

Он растерянно потер лоб.

— Поругались?

— За что боролась, на то и напоролась.

— Ах ты ж! Мне сейчас позарез нужна ее подпись! Сумел сбагрить англичанам прогоревший филиал, ну ты знаешь, тот самый, в Мюрпене, я давно хотел от него избавиться… Надо чем-нибудь ее подмазать! Вот отчего бы тебе, мусечка, не подождать и не пособачиться с ней в другой день? Что мне теперь делать?

— Она потребует у тебя мой скальп…

— Что, прям настолько?

Он был явно обеспокоен. Принялся шагать взад-вперед по комнате, вертелся на месте, махал руками, разговаривал сам с собой, потом стукнул ладонью по столу и бессильно рухнул на стул.

— Ты так ее боишься?

Он горько улыбнулся, как поверженный воин, и поднял руки вверх, прося пощады.

— Пойду все же к ней…

— Да, посмотри, наверняка роется у тебя в ящиках.

Шеф с огорченным видом пошел к двери, хлопая себя по бокам, словно извиняясь за свое постыдное поражение. Вдруг обернулся, сутулый, подавленный, и робко, тихо спросил:

— Обиделась, мусечка?

— Иди уже…

Она все знала про мужскую отвагу и не надеялась, что он ее защитит. Много раз видала, как он дрожал после встречи с Зубочисткой. Ничего она от него не ждала, разве только ласки и тепла в постели. Просто дарила своему толстому добряку радость, которой он был начисто лишен в жизни, и сама тоже радовалась, ведь в любви отдавать не менее важно, чем получать. До чего же здорово чувствовать, как он млеет под ее тяжестью и замирает от счастья! Закатывает глаза, открывает рот в безмолвном крике. Она наслаждалась своим могуществом, своей почти материнской властью. Сколько их у нее было! Одним больше, одним меньше… Этот хотя бы славный, добрый. Она привыкла к ощущению власти, сроднилась и с ним, и с ее милым пупсиком, таким щедрым в любви. Может, и впрямь надо было помолчать в тряпочку? Жозиана мужчинам не доверяла. Впрочем, как и женщинам. Она и себе не очень-то доверяла! Порою собственные поступки ставили ее в тупик.

Она встала, потянулась и решила выпить кофе, чтобы привести мысли в порядок. Перед уходом еще раз подозрительно покосилась на дверь кабинета. Что там, интересно, делается? Уступит ли Шеф шантажу, принесет ли ее в жертву на алтарь чистогана? Мать так и называла деньги — бог Чистоган. Его, бога, все любят, но только мы, малые и сирые, пресмыкаемся перед ним. Мы не принимаем деньги как должное, не отнимаем у других, — мы их возвышаем, обожествляем. Готовы ползать на карачках за любой мелкой монеткой, подбираем ее, протираем до блеска, вдыхаем ее запах. Смотрим, как побитые собаки, на богача, который ее обронил и даже не удосуживается за ней нагнуться. И я ведь тоже, сколько бы ни прикидывалась сильной свободной женщиной, на самом-то деле всю жизнь лишь ему поклонялась — богу Чистогану, которому обязана и потерей девственности, и первыми тумаками, который унижал меня и с грязью смешивал, а все равно — как увижу богатого, ничего не могу с собой поделать, смотрю на него снизу вверх, как на нового Мессию, готова курить ему фимиам и умащать его миррой.

Разозлившись на себя, она резко одернула платье и решительно направилась к кофейному автомату. Бросила монетку, дождалась, когда аппарат устанет плеваться черной желчью, двумя руками обхватила пластиковый стаканчик, словно пытаясь согреться.

— Какие планы на вечер? Старика ждешь?

Это был Брюно Шаваль, тоже пришел за кофе. Достал сигарету, постучал ей по пачке, прежде чем закурить. Он курил сигареты в желтой маисовой бумаге — высмотрел такие в старых фильмах.

— Не называй его так!

— Что, любовь вернулась, курочка моя?

— Я не выношу, когда ты зовешь его стариком, ясно?

— Значит, все-таки любишь своего толстого папика?

— Ну да, разумеется.

— Надо же! Раньше ты мне этого не говорила…

— Да мы вроде на разговоры никогда времени не тратили.

— Видать, ты не в духе, я лучше помолчу.

Она пожала плечами и прижалась щекой к горячему стаканчику.

Некоторое время они стояли молча, не глядя друг на друга, и пили кофе маленькими глотками. Потом Шаваль подошел поближе и, прижавшись к ней сбоку, как ни в чем не бывало красноречиво качнул бедрами, просто чтобы проверить, сердится ли она. Поскольку Жозиана не двигалась, но и не отстранялась, он уткнулся носом в ее шею и вздохнул:

— М-м-м… ты вкусно пахнешь хорошим мылом. Страшно хочется повалить тебя и нюхать, нюхать, не торопясь.

Жозиана высвободилась, тяжело вздохнув. Будто бы он с ней не торопился! Будто бы он ее не спеша ласкал! Он позволял любить себя, это точно. Лежал, как бревно, а она с ним возилась, пока он не начнет стонать и двигаться в такт. А после едва удостаивалась благодарности или небрежной ласки.

Очаровательный циник Шаваль, изящно изогнув тонкую талию, картинно покуривая необычную сигарету, небрежно отбросив со лба темную прядь, наблюдал за Жозианой, как хозяин любуется новой покупкой. Он умел ее завести, умел добиться от нее всего, чего хотел. И ужасно загордился, когда сумел затащить ее в постель. Не такой уж великий подвиг, но завоевание полезное. Отныне он мог управлять шефом через нее, и власть оказалась буквально на расстоянии вытянутой руки. Да уж, он теперь не простой служащий, он приобщился к руководству! Мужчины всегда так, немножко повезло — и уже распускают павлиньи хвосты. С тех пор, как Жозиана обещала поговорить со Стариком по поводу повышения, он аж трясся от нетерпения. Искал ее по коридорам, в лифтах, во всех уголках конторы, ждал ее ответа. Ну, подписал? Подписал? Она отталкивала его, но он всегда возвращался. «Ну пойми же, я весь на нервах! Не могу больше выносить это напряжение! Да скажи ты хоть что-нибудь!» — стонал он.

И в этот раз ему страстно хотелось спросить: «Ну что? Что он тебе сказал?» Но сейчас явно не время. Ничего, подождем.

Жозиана не умела долго сердиться. Она была доброй бабой, легко прощала мужчин. «Ну как же так, почему я не могу на них обидеться?» — ругала она себя. — Почему же я так люблю заниматься сексом? Даже с толстяками, с уродами, с грубиянами, которые силой заставляли меня делать это, даже на них я не обижалась. Может, оно мне и не в радость, а возвращаюсь все равно. И если им удается замаскировать грязную похоть притворной нежностью, бегу к ним на всех парах. Стоит поговорить со мной по-человечески, стоит приласкать, стоит проявить минимальное уважение, и я вновь становлюсь ребенком. Проходит гнев, проходит горечь и обида, и я уже готова жертвовать собой, лишь бы они по-прежнему показывали, что ценят и уважают меня, лишь бы говорили добрые слова и прислушивались к моему мнению… Вот дура!

— Ну что, ласточка, мир? — прошептал Шаваль и положил руку на бедро Жозианы, прижимая ее к себе.

— Хватит, нас могут увидеть.

— Да ладно! Подумают, что добрые приятели мило болтают.

— Нет же, говорю тебе! Они с Зубочисткой в кабинете. Если он выйдет и увидит нас, мне конец.

А возможно, мне уже конец! Возможно, он уже пожертвовал мною ради успеха фирмы! Так мечтает сбагрить кому-нибудь завод в Мюрпене, что готов на все, лишь бы она подписала. Принесет ей мою голову на блюде, ведь я значу для него куда меньше, чем этот контракт! И не видать мне, как своих ушей, ни Шефа, ни Шаваля, ни бога Чистогана. Им-то что, а я опять окажусь с голым задом на соломе, как всегда. При этой мысли смелость оставила ее, она обмякла и, обессилев, прильнула к Шавалю.

— Ну ты меня хоть чуточку любишь? — спросила она, вымаливая капельку нежности.

— А ты что, сомневалась, красавица моя? С ума сошла. Погоди чуток, я тебе докажу.

Он обхватил ее ягодицы, стиснул.

— Нет, но… а если вдруг у меня ничего не получится, всяко же бывает? Ты меня не бросишь?

— Как это? Он что-то плохое про меня сказал? Давай, выкладывай…

— Да нет, просто я вдруг испугалась.

Бог Чистоган угрожающе размахивал ножом, готовясь перерезать ей горло. Она вся дрожала; внутри было так пусто… Закрыла глаза и буквально повисла на Шавале. Он хотел было отстраниться, но заметив, что она белая, как мел, решил поддержать и обнял за талию. Она шептала: «несколько слов, только несколько нежных слов, я боюсь, понимаешь, я так боюсь…» Он занервничал. Господи, как сложно с этими женщинами! Минуту назад она меня посылала, а теперь просит о помощи. Он в полной растерянности крепко ее обнимал, чувствуя, что если разожмет руки, то она тут же рухнет. Такая слабая, и вся дрожит. Он рассеянно погладил ее по голове, не решаясь спросить, подписал ли Шеф его назначение, и этот вопрос словно щекотал его изнутри, он держал Жозиану, как держат громоздкую посылку, которую некуда поставить. Что же с ней делать? Прислонить к кофемашине? Посадить? Тут рядом ни одного стула нет… Ах, сетовал он про себя, вот что значит доверить судьбу свою девке… Больше всего на свете ему сейчас хотелось от нее отвязаться. Потрахались, и ладно, и не надо нам ваших сюсей-пусей. Не надо клятв в вечной любви и слюнявых поцелуев. Чем ближе подходишь, тем больше от них вони.

— Давай, Жозинька, приди в себя. Теперь нас и впрямь могут увидеть. Сейчас ты все на фиг испортишь!

Она взяла себя в руки, отстранилась, шатаясь. Вытерла нос, пробормотала «извини»… Но было поздно…

Анриетта и Марсель Гробз стояли перед лифтом и молча смотрели на них. Анриетта поджала губы, ее лицо аж перекосилось под огромной шляпой. Марсель казался совершенно раздавленным: его щеки тряслись, черты исказило горе.

Анриетта Гробз отвернулась первой. Схватила Марселя за пиджак и втащила в лифт. Едва за ними закрылись двери, она дала волю своей злобной радости.

— Вот видишь, говорила я тебе, что эта девка — потаскуха! И такая тварь еще смеет мне хамить… А ты все ее защищаешь. Бедный наивный Марсель…

Марсель Гробз, уперев взор в коврик на полу лифта, считал прожженные сигаретами дырочки и изо всех сил старался удержать подступавшие к горлу слезы.

Письмо с яркой маркой, судя по штампу, было отправлено неделю назад. Адресовано Гортензии и Зоэ Кортес. Жозефина узнала почерк Антуана, но открывать не стала. Она положила письмо на стол, поверх книг и бумаг, и все кружила, кружила возле него, подносила к глазам, пыталась разглядеть внутри фотографию или чек… Все напрасно. Придется подождать, когда девочки вернутся из школы.

Первой письмо заметила Гортензия и тут же его схватила. Зоэ завопила: «И я! И я хочу письмо!» Жозефина усадила их за стол, села сама, взяла Зоэ на колени и попросила Гортензию прочесть вслух. Та вскрыла конверт ножом, достала шесть тонких листков, разложила на столе и каждый заботливо разгладила тыльной стороной ладони. Затем начала читать.

«Красавицы мои дорогие!

Как вы очевидно догадались по марке на конверте, я в Кении. Вот уже целый месяц. Хотел сделать вам сюрприз и поэтому не сказал ничего, когда уезжал. Но надеюсь, что вы сможете приехать сюда ко мне, когда я нормально обустроюсь. Может, на каникулы? Я договорюсь с мамой.

Кения — посмотрите в энциклопедии — это государство на восточном побережье Африки, недалеко от Сейшельских островов, омывается Индийским океаном, граничит с Эфиопией, Сомали, Угандой, Руандой и Танзанией. Вам это что-нибудь говорит? Нет? Надо вам посерьезней заняться географией. Прибрежная часть, в которой я живу, — наиболее изученный район страны, которая до 1890 года подчинялась султану Занзибара. Арабы, португальцы, а потом и англичане вели за Кению долгую борьбу, и она получила независимость только в 1963 году. Но хватит на сегодня истории! Я уверен, что вас интересует один лишь вопрос: а как папу занесло в эту Кению? Прежде чем ответить, должен вас предостеречь… Вы сидите, девочки? Точно сидите?»

Гортензия снисходительно улыбнулась и вздохнула: «Папа в своем репертуаре…». Жозефина лихорадочно пыталась осмыслить события: уехал в Кению! Один или с Миленой? Красный треугольник над тостером смеялся над ней. Казалось, он ей даже ехидно подмигивает.

«…Я занимаюсь разведением крокодилов…»

Девочки от изумления разинули рты. Крокодилы!

Гортензия продолжила читать, еле успевая переводить дыхание, вид у нее был озадаченный.

«…для китайских промышленников! Вы наверняка знаете, что Китай постепенно становится мощной индустриальной державой, что у них масса как природных, так и финансовых ресурсов, что они производят все, от компьютеров до автомобильных двигателей, и вообще, самые разнообразные товары, ну так вот, китайцы решили использовать крокодилов в качестве сырья! Некий мистер Вэй, мой босс, построил в Килифи образцовую ферму и надеется в ближайшем будущем поставлять на рынок большие партии крокодильего мяса, крокодильих яиц, а также сумок, обуви и кошельков из крокодиловой кожи… Вы будете удивлены, если я вам открою все планы моих инвесторов и все их гениальные идеи! В общем, они решили выращивать рептилий в природных условиях, в специальном парке. Мистер Ли, мой китайский заместитель, рассказал мне, как они заполнили несколько „Боингов-747“ десятками тысяч крокодилов из Таиланда. Тайские фермеры в связи с азиатским кризисом были вынуждены от них избавиться: цены на крокодилов упали на 75 процентов! И мы купили их за бесценок. Уцененные получились крокодилы!»

— Папа, конечно, шутник, — заметила Зоэ, посасывая палец. — Но мне не нравится, что он работает с крокодилами. Крокодилы — это гадость!

«Их поселили в руслах нескольких рек и огородили питомник железной проволокой, тут и понадобился „deputy general manager“. Так что я теперь deputy general manager крокодильего Парка, или Крокопарка, как мы его называем.»

— Это вроде заместителя генерального директора, — подумав, объявила Гортензия. — Как раз именно так я и написала в школьной анкете, когда спрашивали о профессии отца.

«…и у меня в подчинении семьдесят тысяч крокодилов! Представляете?»

— Семьдесят тысяч крокодилов! — охнула Зоэ. — А ну как он пойдет гулять по своей ферме да и шлепнется в воду? Нет, мне это совсем не нравится.

«Мне это место подыскал один давний клиент, мы с ним были знакомы еще со времен „Ганмен и К°“, и вот, как-то раз встретились июньским вечером в парижском панорамном баре отеля Конкорд-Лафайет, в Порт Майо. Вы помните, я вас туда не раз водил. Я сказал ему, что ищу работу и хочу уехать из Франции, и он вспомнил обо мне, когда услышал о крокодиловой ферме! Я согласился на эту авантюру, поскольку знаю, что Китай действительно переживает сейчас бурный экономический рост. Как Япония в восьмидесятые годы. Все, чего касаются китайцы, превращается в золото! В том числе крокодилы. Словом, процветание крокодилов стало для меня делом чести. Может, когда-нибудь за их акции будут драться на бирже! Вот будет забавно, а? Китайские рабочие, которых сюда прислали, живут в самановых бунгало. Они все время улыбаются и смеются. Я вот думаю, неужели они и во сне смеются? Такие забавные — ножки тоненькие, шорты широченные. Одна беда: на них часто нападают крокодилы, и они все в шрамах: ноги, руки, даже лицо. И угадайте, что они делают? Они сами зашивают себе раны. Иголкой и ниткой. С ума сойти, да? Есть, конечно, медсестра, которая обязана их зашивать, но она принципиально занимается только посетителями.

Ведь я забыл вам сказать, что Крокопарк открыт для туристов. Для европейцев, американцев, австралийцев, которые приезжают в Кению на сафари. Наша ферма указана в каталоге экскурсий, который им предлагается турфирмами. Они платят за вход, получают бамбуковую „удочку“ с веревкой и две куриных тушки, чтобы кормить крокодилов, которые, надо признать, довольно прожорливы. И при этом злобные твари! Сколько мы ни упрашиваем посетителей быть осторожнее, они, расхрабрившись, порой приближаются слишком близко, и зверюге удается их тяпнуть: крокодилы очень стремительны, а зубы у них острые, как зубья пилы! Случается, что они оглушают людей ударом хвоста и перегрызают им горло. Мы стараемся не афишировать эти случаи. Но те, кого сильно покусали, не слишком рвутся к нам опять, и я не могу осудить их за это!»

— Еще бы, — признала Гортензия. — Я, когда туда приеду, буду смотреть на них только в бинокль.

Жозефина была ошарашена. Крокодилья ферма! Почему бы не разводить божьих коровок?

«Сразу хочу вас успокоить: лично я ничем не рискую, я занимаюсь делами в стороне, а к ним даже не приближаюсь. Предоставляю это китайцам. Дело обещает быть очень выгодным. Во-первых, потому что Китай получает сырье, необходимое для производства более дешевых копий всяких французских и итальянских марок: сумочек, обуви, аксессуаров. Во-вторых, у китайцев мясо и яйца крокодилов считаются деликатесами, мы будем тщательно их обрабатывать и, сохраняя в надлежащих условиях, отправлять в Китай на кораблях. Чувствуете, какие у меня перспективы? Я больше не безработный! Живу в так называемом „хозяйском доме“ — это большое деревянное одноэтажное строение в центре фермы, там несколько спален и есть бассейн, заботливо окруженный колючей проволокой — на случай, если крокодилу захочется в нем поплескаться. Такое уже бывало! Директор парка, который служил здесь до меня, один раз оказался в воде нос к носу с крокодилом, и с тех пор требования безопасности были усилены. В каждом углу фермы стоит вышка, и на ней — вооруженный охранник, который освещает территорию большим прожектором; иногда ночью аборигены пробираются к нам, чтоб украсть крокодила и съесть: знаете, у них невероятно вкусное мясо!

Вот, мои дорогие девочки, теперь вы знаете все или почти все про мою новую жизнь. Сейчас у нас раннее утро, мне пора отыскать своего заместителя и дать ему поручения на сегодня. Я скоро напишу вам и вообще писать буду часто, потому что очень скучаю и постоянно о вас думаю. На столе у меня в кабинете стоят ваши карточки, и всем, кто спрашивает: „А кто эти красивые барышни?“ — я гордо отвечаю: „Это мои дочки, самые прекрасные девочки на свете!“ Напишите мне. Попросите маму купить вам компьютер, тогда я смогу вам прислать фотографии дома, крокодилов и маленьких китайцев в больших шортах! Сейчас можно найти недорогую модель, это не очень-то большая трата. Целую вас крепко и люблю,

Ваш папа.

P.S. Тут еще письмо для мамы…»

Гортензия протянула последний листок Жозефине, которая сложила его и сунула в карман кухонного фартука.

— Ты не будешь сейчас читать? — спросила Гортензия.

— Нет… Хотите, поговорим о папином письме?

Девочки молча смотрели на нее. Зоэ сосала палец. Гортензия размышляла.

— Крокодилы противные! — упрямо повторила Зоэ. — И почему он не мог остаться во Франции?

— Потому что во Франции не разводят крокодилов, что тут непонятного, — вздохнула Гортензия. — Да он и раньше твердил, что хочет уехать за границу. Когда мы с ним виделись, он только об этом и говорил… Вот интересно, она с ним уехала?

— Надеюсь, ему будут хорошо платить и он полюбит свою работу, — быстро добавила Жозефина, чтобы сменить тему: она не хотела, чтобы девочки говорили о Милене. — Для него так важно было сменить обстановку, снова почувствовать себя нужным, отвечать за какое-то дело. Мужчине трудно без дела сидеть… И потом, это же его стихия. Он всегда так любил дальние дали, путешествия, Африку…

Жозефина попыталась скрыть за этими словами свой шок. «Совсем спятил! — думала она. — Надеюсь, он не вкладывал деньги в эту аферу? Да и откуда у него деньги? От Милены? Я бы вряд ли могла ему помочь. Но вдруг он меня попросит?» Она вспомнила, что у них общий счет в банке. Надо поговорить с господином Фожероном, ее банковским поверенным.

— Пойду почитаю о крокодилах в моей книжке о рептилиях, — сказала Зоэ, соскакивая с маминых колен.

— Был бы Интернет, тебе бы не пришлось копаться в книжках.

— Но у нас же нет Интернета, — ответила Зоэ, — значит, нужно посмотреть в книге.

— Хорошо бы ты купила нам компьютер, — размечталась Гортензия. — У всех моих подружек есть.

Если он взял у Милены деньги, значит, это всерьез и надолго. Может быть, они даже поженятся…

«Да нет, идиотка, он не может жениться на Милене, мы ведь еще не развелись!» — Жозефина шумно выдохнула.

— Мам, ты не слушаешь!

— Нет-нет, слушаю…

— И что я сказала?

— Что тебе нужен компьютер.

— Ну и?..

— Не знаю, малыш, надо подумать.

— Раздумьями на компьютер не заработаешь.

А та, наверное, хороша в роли хозяйки! Розовенькая, свеженькая, тоненькая. Жозефина представила себе, как она ждет Антуана на крылечке их дома, как прыгает в джип, чтобы объехать с ним парк, как готовит на кухне, как листает журнал, уютно устроившись в кресле-качалке. А вечером, когда он возвращается с работы, бой подает им ужин, они зажигают свечи… Наверное, он думает, что начал жизнь заново. Новая жена, новый дом, новая работа. А они, все втроем, верно, кажутся ему скучными и убогими с их маленькой квартиркой в Курбевуа.

Утром мадам Бартийе, мать Макса, спросила ее: «Ну что, мадам Кортес, есть новости от мужа?» Она ответила что-то — лишь бы ответить. Мадам Бартийе очень похудела, и Жозефина спросила, не сидит ли она на диете. «Вы будете смеяться, мадам Кортес, я на картофельной диете!»

Жозефина действительно расхохоталась, но мадам Бартийе упорствовала: «Нет, я серьезно: одна картофелина каждый вечер, через три часа после ужина, и потом совершенно не хочется сладкого! Вроде как эта картошка, если съесть ее перед сном, освобождает какие-то два гормона, которые нейтрализуют потребность в сахаре и углеводах в мозге. Вам больше не хочется есть между основными приемами пищи. Ну и вы худеете, все вполне научно обосновано. Макс нашел мне это в Интернете. У вас есть Интернет? А то я бы сказала вам адрес сайта. Конечно, эта диета кажется странной, но она работает, уверяю вас».

— Мам, это ведь не роскошь, а необходимость, рабочий инструмент… Он бы и тебе пригодился, и нам для школы тоже.

— Знаю, дорогая, знаю.

— Ты так говоришь, но тебе вовсе не интересно. А между тем речь идет о моем будущем…

— Послушай, Гортензия, я все делаю для вас. Все! Если сказала, что подумаю, значит просто не хочу давать пустых обещаний, но вполне возможно, у меня все получится.

— О, спасибо, мама! Спасибо! Я знала, что могу на тебя положиться.

Гортензия обняла мать и уселась к ней на колени, словно Зоэ.

— Ну что, мамуль, умещаюсь я тут, или мне уже поздновато?

Жозефина рассмеялась, прижала ее к себе. Она вдруг расчувствовалась, непонятно почему. Держать ее на ручках, чувствовать ее тепло, вдыхать сладкий запах ее кожи и легкий аромат духов от одежды… даже слезы на глаза навернулись.

— Ох, малышка, как же я тебя люблю, если бы ты знала! Я так страдаю, когда мы ссоримся.

— Мы не ссоримся, мама, мы спорим. У нас просто разный взгляд на вещи. И знаешь, если я иногда нервничаю, это все оттого, что папа ушел, мне плохо, очень плохо, вот я и кричу на тебя, ты-то рядом…

Жозефина уже с трудом сдерживала слезы.

— Ты единственный человек, на которого я могу рассчитывать, понимаешь? Вот я и прошу от тебя многого, поскольку ради меня, мама, ты все сможешь, все сумеешь… Ты такая сильная, такая смелая, такая надежная.

К Жозефине и впрямь от ее слов возвращались смелость и сила. Она больше не боялась и была готова на любые жертвы, лишь бы Гортензия вот так прижималась к ней, лишь бы чувствовать ее нежность.

— Обещаю, солнышко, будет тебе компьютер. На Рождество. Подождешь до Рождества?

— Ох, спасибо, мамуля! Лучше не придумаешь!

Она обхватила Жозефину за шею и прижалась так сильно, что та закричала: «Пощади! Пощади! Ты мне шею сломаешь!» Потом Гортензия помчалась в комнату к Зоэ сообщить ей радостную весть.

Жозефине было легко и весело. Дочкина радость светилась в ней, все заботы словно свалились с плеч. С тех пор как она взялась за переводы, девочки обедали в школьной столовой, на ужин меню разнообразием не отличалось: в основном ветчина да пюре. Зоэ кривилась, но ела. Гортензия вяло ковырялась в тарелке. Жозефина доедала за ними, чтобы ничего не выбрасывать. «Вот так я и толстею, — подумала она, — ем-то за троих». После еды мыла посуду (посудомоечная машина сломалась, а денег на ремонт или покупку новой не было), протирала клеенку, доставала из шкафа книги и вновь садилась за работу. Девочки смотрели телевизор, она переводила.

Иногда до нее доносились обрывки их разговоров. «Когда я вырасту, буду стилистом, — говорила Гортензия, — открою собственный дом моделей…» — «А я буду шить платья для моих кукол», — отвечала Зоэ. Жозефина поднимала голову, улыбалась, и вновь с головой погружалась в жизнь Одри Хепберн. Отрывалась только, чтобы проверить, почистили ли они зубы, и потом приходила поцеловать их на ночь.

— Макс Бартийе больше не приглашает меня в гости, мам… Почему, как ты думаешь?

— Не знаю, детка, — рассеянно отвечала Жозефина. — У всех свои заботы…

— Мам, если я собираюсь быть стилистом, — заявляла Гортензия, — мне надо уже сейчас хорошо одеваться. Я не могу носить все подряд.

— Все, спать, девочки! — объявляла Жозефина, спеша вернуться к работе. — Завтра вставать в семь утра.

— Думаешь, родители Макса разведутся? — спрашивала Зоэ.

— Не знаю, родная моя, спи.

— А можешь дать мне немножко денег на одну маечку «Дизель», скажи, мам? — упрашивала Гортензия.

— Спать! Ни слова больше!

— Споконночи, ма…

Она вновь садилась за перевод. Что бы сделала Одри Хепберн в ее ситуации? Работала бы, старалась бы сохранять достоинство и думать лишь о благополучии детей. СОХРАНЯТЬ ДОСТОИНСТВО И ДУМАТЬ О БЛАГОПОЛУЧИИ ДЕТЕЙ. Вот как ей следует жить дальше: стать достойной, любящей и худой, как палка. С того вечера Жозефина села на картофельную диету.

Холодной, дождливой ноябрьской ночью Филипп и Ирис Дюпен возвращались из гостей домой. Они были у одного сослуживца Филиппа. Большой званый ужин на двадцать персон, метрдотель, следивший за переменой блюд, в дорогих вазах — изысканные букеты, в камине потрескивают поленья, отсветы пламени на стенах и лицах и, конечно, беседы, до того светские, что Ирис могла бы их все пересказать заранее. «Богатство, роскошь и… скука», — подытожила она, откинувшись на подушках шикарного лимузина. Филипп молча вел машину. За весь вечер ей ни разу не удалось встретиться с ним взглядом.

Ирис смотрела в окно на ночной Париж: как все-таки красивы эти здания, памятники, мосты… В Нью-Йорке она скучала по Парижу, по этим улочкам, по светлому камню зданий, по тенистым аллеям, по террасам кафе, по мирному течению Сены. Ей и фотографии были не нужны, стоило только прикрыть глаза, и родной город вставал перед нею, как живой.

Пожалуй, именно это ей и нравилось больше всего в светских раутах: возвращаться домой на машине. Сняв туфли, вытягивать длинные ноги, опираться затылком на подголовник и в полудреме любоваться дрожащими огнями города.

Ирис смертельно скучала на этом приеме, она сидела между молодым начинающим адвокатом-энтузиастом и маститым нотариусом, который постоянно говорил о повышении цен на недвижимость. Скука приводила ее в ярость. Хотелось встать и опрокинуть стол. Вместо этого она мысленно раздвоилась и наблюдала, как «та, другая» мадам Дюпен успешно исполняет роль «жены такого-то». Она со стороны слышала свой смех, смех счастливой женщины, и с трудом скрывала бешенство.

В первые годы брака она еще пыталась поддерживать разговор, интересовалась деловой жизнью — биржей, прибылями, дивидендами, слиянием компаний, экономическими стратегиями, способами сокрушить конкурента или завоевать союзника. Но она происходила из другого круга и получила другое образование: в Колумбийском университете спорили о книгах, сценариях, фильмах, поэтому здесь ей досталась роль неловкой и несмелой дебютантки. Потом постепенно поняла, что все равно она вне игры. Ее приглашают лишь за красоту, обаяние — и за то, что она жена Филиппа. Они приходили вдвоем. И стоило соседу по столу спросить ее: «Чем вы занимаетесь, мадам?», а ей — ответить «Да так… ничем особенным, я посвятила себя ребенку…», как он отворачивался и заговаривал с кем-нибудь еще. Поначалу это ее задевало, но потом прошло, привыкла. Иногда мужчины слегка ухаживали за ней, но как только разворачивалась оживленная дискуссия, про нее забывали.

А вот сегодня все было иначе…

Когда ее сосед, обаятельный издатель, известный своими успехами в делах и у женщин, иронически поддел ее: «Ну что, моя милая Ирис, ты все Пенелопой, все при доме? На тебя уже скоро чадру наденут!», она, вдруг оскорбившись, выдала, сама того не желая:

— Не поверишь, я начала писать.

Едва она это произнесла, в глазах издателя зажегся интерес.

— Роман пишешь? И какой?

— Исторический. — Ей сразу пришла на ум Жозефина с ее трудами по средневековью. Сестра словно вклинилась между ней и этим человеком.

— Ах! Как интересно! Французы просто без ума от истории и исторических романов… Ты уже начала?

— Да, — с апломбом заявила она, призвав на помощь сестру и ее науку. — Действие разворачивается в XII веке. Во времена Элеоноры Аквитанской. Об этой эпохе часто судят неверно. А между тем, это поворотный момент в истории Франции… та эпоха странным образом напоминает нашу: денежные отношения заменяют натуральный обмен и начинают доминировать в жизни людей, деревни пустеют, развиваются города, Франция подвергается влиянию других стран, в Европе распространяется торговля, молодежь, не находя себе места в обществе, бунтует и неистовствует. Всем заправляет Церковь, это одновременно политическая, экономическая и законодательная сила. Духовенство обладает властью, какой в наше время может похвастаться разве что аятолла, и среди них немало фанатиков, которые всюду суют свой нос. Кроме того, это эпоха великих свершений: строятся соборы, университеты, больницы, написаны первые любовные романы, проходят первые философские диспуты…

Ирис импровизировала. Все аргументы Жозефины алмазными потоками лились из ее уст, а пораженный издатель, почуяв жилу, не сводил с нее глаз.

— Слушай, это потрясающе! Надо бы нам встретиться, пообедать, а?

О, как прекрасно снова жить, действовать, быть не просто «женой такого-то» и матерью семейства… У нее будто крылья выросли.

— Я зайду к тебе. Как только будет, что показать.

— Только никому не показывай до меня, обещаешь?

— Обещаю.

— Я на тебя рассчитываю. Заключим с тобой отличный договор, с Филиппом шутки плохи.

Он дал ей свой прямой номер телефона и, уходя, напомнил об обещании.

Филипп высадил ее перед домом и поехал ставить машину.

Она заперлась в комнате, разделась, лихорадочно размышляя о своей выходке. Какая дерзость! И что ей теперь делать? Потом успокоилась: он забудет, а если нет, я ему скажу, что только начала книгу и мне нужно время…

Бронзовые часы на камине пробили полночь. Ирис вздохнула: как приятно! Как чудесно вновь играть роль! Стать другой. Придумать себе жизнь. Она словно переместилась в прошлое, во времена своей учебы в университете. Когда они изучали основы режиссуры, актерское мастерство, диалоги, операторскую работу. Она показывала начинающим актерам, как воплощать персонажей. Изображала мужчину, потом женщину, сначала невинную жертву, потом коварную злодейку. Жизнь всегда была тесной для ее многогранной натуры. Габор поддерживал ее в работе. Вместе они сочиняли сценарии. Они были командой…

Габор… Ее мысли все время возвращались к нему.

Она тряхнула головой, отгоняя наваждение.

Впервые за долгое время она ожила. Может, и не совсем честно, но с другой стороны, обман-то пустяковый.

Сидя в изножье кровати в кремовом кружевном белье, Ирис расчесывала щеткой свои длинные черные волосы. Это был обязательный ритуал. Героини всех романов, прочитанных ею в детстве, непременно причесывались, утром и вечером.

Она водила щеткой по волосам и думала о прошедшем дне — долгом, тоскливом, тусклом. Еще один день, когда она ровным счетом ничего не делала. В последнее время она все чаще сидела дома, давно утратив вкус к развлечениям, к пустому порханию по жизни. Днем она обедала в одиночестве и слушала болтовню Бабетты, прислуги, помогавшей по утрам Кармен. Она изучала Бабетту, словно амебу под микроскопом в лаборатории. Жизнь Бабетты напоминала роман: брошенный ребенок, жертва изнасилования, воспитывалась в приемных семьях, отличалась строптивостью, хулиганила, в семнадцать выскочила замуж, в восемнадцать родила, вечно откуда-то сбегала и что-то вытворяла, но никогда не бросала свою дочь Мэрилин, везде таскала ее с собой, изливая на нее всю любовь, которой сама когда-то недополучила. В тридцать пять лет она решила «завязать», вести приличный образ жизни, честно работать, чтобы оплачивать обучение дочери (та как раз заканчивала школу). Бабетта устроилась домработницей, поскольку ничего другого делать не умела. Она стала образцовой домработницей, лучшей из домработниц. С богатых драла по двадцать евро в час. Ирис, заинтригованная этой маленькой блондинкой с нахальными голубыми глазами, наняла ее и с тех пор наслаждалась ее рассказами! Две женщины, такие разные во всем, частенько вели на кухне весьма любопытные разговоры.

Этим утром Бабетта слишком жадно впилась в яблоко, и в мякоти застрял передний зуб. Она вынула его под испуганным взглядом Ирис, промыла под краном, достала из сумки тюбик клея и приклеила обратно.

— И часто у тебя так?

— Что? А, зуб-то… Да бывает.

— Почему ты не идешь к дантисту? Ты ведь рискуешь его потерять.

— Вы знаете, почем эти дантисты берут? Сразу видно, у вас-то денежки водятся…

Бабетта жила с неким Жераром, продавцом в магазине электротоваров. Она снабжала дом всевозможными лампочками, розетками, тостерами, электрочайниками, фритюрницами, холодильными шкафами, посудомоечными машинами и прочими штуками по невероятно низкой цене: сорок процентов скидки. Кармен была весьма довольна. Любовь Жерара и Бабетты представляла собой сериал, за развитием которого Ирис жадно следила. Они постоянно ссорились, расставались, мирились, изменяли и… любили друг друга! «Вот про жизнь Бабетты и надо мне написать!» — подумала Ирис, замерев со щеткой в руке.

Пока Ирис обедала в кухне, Бабетта чистила плиту. Она то исчезала в духовке, то выныривала назад, как поплавок.

— Вот почему ты всегда веселая? — спросила Ирис.

— Да не знаю, во мне ничего особенного нет. Нас таких даже чересчур много.

— Но ты столько пережила!

— Не больше других.

— Ну все-таки…

— Это вам так кажется, просто с вами никогда ничего не случалось.

— Неужели у тебя нет ни забот, ни тревог?

— Да на что они мне?

— Ты счастлива?

Бабетта высунула голову из духовки и уставилась на Ирис так, словно та спросила ее, есть ли Бог.

— Ну и вопросики у вас! Сегодня идем пить портвейн к друзьям, я довольна, а завтра будет новый день, кто его знает.

— Как у тебя так получается? — завистливо вздохнула Ирис.

— Вы что, несчастны?

Ирис не ответила.

— Надо же! Будь я на вашем месте, я бы прыгала от радости. Больше никакой экономии, еды полно, отличная квартира, отличный муж, отличный сынок. Я бы вообще ни о чем не думала!

Ирис бледно улыбнулась.

— В жизни все не так просто, Бабетта.

— Может, и не просто. Вам видней.

Ее голова опять скрылась в духовке. Ирис слышала, как она там ворчит, дескать, эти самоочищающиеся духовки ни хрена не самоочищаются, потом что-то насчет вонючего масла… Она еще побурчала и, наконец вынырнув, заключила:

— Может, нельзя иметь все сразу. У меня жизнь клевая, но я бедна, а вы вот маетесь, зато вы богаты.

Выйдя из кухни и оставив Бабетту ковыряться в духовке, Ирис почувствовала себя ужасно одинокой.

Вот бы позвонить Беранжер… Она уже давно с ней не виделась и чувствовала себя так, словно утратила частицу самой себя. Конечно, не лучшую часть, но надо признать, Беранжер ей не хватало. Не хватало ее дурацкой болтовни и грязных сплетен.

«Я смотрю на нее свысока, я повторяю, что у меня нет с этой женщиной ничего общего, но мне до дрожи охота с ней потрепаться. Словно сидит во мне какая-то фурия, это ведь извращение: я страстно желаю того, что ненавижу больше всего на свете. И я не в силах сопротивляться. Полгода мы не общались, — подсчитала Ирис, — полгода я вообще не знаю, что творится в Париже, кто с кем спит, кто разорился, кто чуть не повесился».

Всю вторую половину дня она провела у себя в кабинете. Перечитала рассказ Генри Джеймса. Наткнулась на фразу, которую переписала в блокнот: «Что особенно характерно для большинства мужчин? Их способность проводить бездну времени с заурядными женщинами. И они, наверное, даже скучают при этом, но охотно мирятся со скукой, не срываются с поводка, и, значит, не так уж и скучают». [7]

— А я — скучная женщина? — прошептала Ирис большому зеркалу в дверце шкафа.

Зеркало не ответило. Ирис спросила еще тише:

— А Филипп сорвется с поводка?

Зеркало ответить не успело: зазвонил телефон. В трубке раздался возбужденный голос Жозефины.

— Ирис… Можно поговорить с тобой? Ты одна? Я знаю, что уже поздно, но мне обязательно нужно с тобой поговорить.

Ирис уверила, что сестра ее не разбудила и не отвлекла.

— Антуан прислал девочкам письмо. Он в Кении. Разводит крокодилов.

— Крокодилов? С ума сошел!

— Вот и я так думаю.

— Я не знала, что крокодилов вообще разводят.

— Он работает на китайцев и…

Тут Жозефина предложила просто прочесть ей письмо. Ирис выслушала его, не разу не прервав.

— И что ты об этом думаешь?

— Если честно, Жози, думаю, он окончательно потерял голову.

— Но это не все.

— Он влюбился в одноногую китаянку в шортах?

— Нет, не угадала!

Жозефина рассмеялась. Ирис порадовалась за нее. Хорошо, что она смеется над этим новым эпизодом супружеской жизни.

— Он написал листочек специально для меня… и ты не поверишь…

— Ну что? Давай, Жози, говори!

— Ну так вот, я положила его в карман фартука, ну ты знаешь, такой большой белый фартук, я его надеваю, когда готовлю… И только перед сном вспомнила, что он там так и лежит… Я про него забыла… Ну разве не здорово?!

— Объясни, Жозефина, до меня иногда не доходит, что ты имеешь в виду.

— Да пойми же, я забыла прочесть письмо Антуана! Я не помчалась сразу его читать. Выходит, я потихоньку выздоравливаю, правда?

— Да, действительно. А что было в этом письме?

Ирис услышала шелест разворачиваемого листка, и звонким голосом сестра зачитала:

— «Жозефина… Я знаю, я трус, я сбежал, тебя не предупредив, но звонить не решился, потому что боялся тебя обидеть. Мне было так плохо! Здесь я хочу начать жизнь с нуля. Надеюсь, получится. Я заработаю много денег и смогу сторицей вознаградить тебя за то, что ты делаешь для детей. Дело выгорит, я заработаю большие деньги. А во Франции я чувствовал себя раздавленным. Не спрашивай, почему. Жозефина, ты добрая, милая, умная и благородная женщина. Ты была мне прекрасной женой. Я этого никогда не забуду. Я плохо вел себя с тобой и хочу наверстать упущенное. Облегчить тебе жизнь. Я буду вам регулярно писать. Тут в конце письма — мой номер телефона, звони, если что. Целую тебя и помню о нашем былом счастье. Антуан». А еще два постскриптума. Первый: «Здесь меня зовут Тонио… Это если ты позвонишь и попадешь на боя» и второй: «Странно, здесь очень жарко, а я совсем не потею». Вот… Что ты об этом думаешь?

Первое, что пришло в голову Ирис: «Как же он жалок! И сколько пафоса!» — но, сомневаясь в готовности Жозефины к таким словам, не зная, насколько она на самом деле освободилась, ответила дипломатично:

— Важнее, что ты об этом думаешь.

— Раньше ты жестче к нему относилась.

— Раньше он был членом семьи. Можно было его третировать…

— A-а, так вот зачем тебе семья!

— Ты тоже не очень-то церемонилась с матерью полгода назад. Нагрубила ей так, что она больше и слышать о тебе не хочет.

— И ты не можешь себе представить, насколько лучше я с тех пор себя чувствую.

Ирис задумалась на мгновение, потом спросила:

— Когда Гортензия дочитала письмо, ты как себя чувствовала?

— Честно говоря, не очень… Но все же я не помчалась читать письмо, адресованное мне, это же хороший знак? Наваждение прошло.

Жозефина помолчала, потом добавила:

— Хотя у меня сейчас столько работы, что времени на размышления просто не остается.

— Ты справляешься? Может, деньги нужны?

— Нет-нет, пока все нормально. Берусь за все подряд, за любую работу, — и, резко меняя тему, спросила: — А как Александр? Как у него с диктантами, есть прогресс?

Бедный Александр все лето вынужден был писать длинные диктанты, пока его кузины развлекались на пляже и ходили на рыбалку.

— Не знаю, не спрашивала… Он стал таким скрытным, таким молчаливым… Странно, но я как-то робею перед ним. Не умею разговаривать с мальчиками. Если, конечно, не надо их соблазнять! Иногда я жалею, что у меня не девочки. С ними, наверное, легче.

Ирис внезапно растерялась. Материнская любовь казалось ей вершиной, которую невозможно покорить. Невероятно, подумала она, я не работаю, и по дому почти ничего не делаю, только выбираю цветы да свечи, у меня один ребенок, а я и им-то почти не занимаюсь. Все, что Александр запомнит обо мне, это шуршание пакетов, которые я ставлю у входа, да шелест моего платья, когда я захожу поцеловать его вечером, прежде чем уйти! Ребенок, получающий воспитание на слух…

— Все, дорогая, прощаюсь, муж идет. Целую тебя и не забывай: Крюк хотел схрумкать Крика и Крока, а Крик и Крок схрумкали страшного Крюка!

Ирис положила трубку и подняла глаза на Филиппа, который стоял на пороге комнаты. «Вот и его я тоже не понимаю, — вздохнула она про себя, продолжив расчесывание своих волос. — Мне кажется, будто он шпионит за мной, крадется по пятам, ощупывает спину взглядом… Уж не нанял ли он кого, чтобы за мной следить? Может, он хочет меня подловить, чтобы подать на развод?» Молчание раз и навсегда воцарилось между ними, как очевидная необходимость, как Иерихонская стена, которую не обрушит звук трубы, потому что они не кричали, не били посуду, не хлопали дверями — даже голос не повышали. Счастливы те семьи, в которых бывают скандалы, думала Ирис. После славной ссоры становится легче. Оба выкладываются по полной и, обессиленные, падают в объятия друг друга. Наступает передышка, оба сложили оружие, поцелуи стирают обиды, смягчают упреки, объявляется временное перемирие. А у них с Филиппом — только тишина, холод, убийственная ирония, и с каждым днем пропасть между ними все глубже, расставание все неизбежнее. Ирис не хотела даже думать об этом. Она утешала себя тем, что они не одни такие, что многие пары вот так затворяются в вежливом безразличии. И никто не разводится при этом. Это всего лишь очередной этап отношений, пусть и неприятный, и может тянуться довольно долго, зато в итоге он может незаметно перейти в мирную совместную старость.

Филипп сел на кровать, разулся. Сначала снял правый ботинок, потом левый. Потом правый носок, потом левый. Каждый его жест сопровождался звуком: тук, тук, шурр, шурр.

— У тебя завтра трудный день?

— Встреча с клиентом, деловой обед, рутина, в общем.

— Надо тебе работать поменьше… Кладбища переполнены незаменимыми…

— Может, ты и права. Но я не представляю, как изменить свою жизнь.

Они говорили об этом много раз. Словно совершали один и тот же вечерний обряд. И все каждый раз кончалось одинаково: вопросом, повисшим в воздухе.

Сейчас он пойдет в ванную, почистит зубы, наденет длинную футболку и ляжет, вздыхая при этом: «сейчас, наверно, усну, как убитый…» Она ответит… Она ничего не ответит. Он поцелует ее в плечо, скажет: «Спокойной ночи, дорогая». Наденет маску для сна, поправит ее, повернется на другой бок и уснет. А она уберет свои щетки, зажжет ночник у изголовья, возьмет книгу и будет читать, пока глаза ее не закроются.

И тогда она станет сочинять историю. Историю любви, а может, какую-нибудь другую. Иногда ночью она закутывалась в простыни, прижимала к груди подушку и встречала Габора. Вот они на Каннском фестивале, на берегу моря. Идут навстречу друг другу по песчаному пляжу. Он один, под мышкой сценарий. Она тоже одна, бредет, подставляя лицо солнцу. Они сталкиваются. У нее падают очки. Он наклоняется, чтобы поднять их, выпрямляется и… «Ирис! — Габор!» Они страстно обнимаются, целуются, он говорит: «Как же я скучал по тебе! Только о тебе и думал!» Она шепчет: «Я тоже!» Они ходят по улицам Канна, по гостиницам. Он привез на фестиваль свой новый фильм, она везде его сопровождает, они поднимаются по ковровой дорожке, держась за руки, она подает на развод…

А иногда выходила другая история. Она написала книгу, книга имела огромный успех, она дает интервью иностранным журналистам в холле шикарного отеля. Книга переведена на двадцать семь языков, права на экранизацию куплены «Метро-Голдвин-Майер», на главную мужскую роль пробуются Том Круз и Шон Пенн. Доллары сами складываются в бесчисленные зеленые горки. Все говорят только о ней, ее фотографируют в кабинете, в кухне, спрашивают ее мнение обо всем на свете…

— Мама, можно я с вами посплю?

Филипп обернулся и резко ответил:

— Нет, Александр! Мы уже тысячу раз об этом говорили! В десять лет мальчики не спят с родителями.

— Мам, ну пожалуйста!

Ирис заметила тревогу в глазах сына, склонилась к нему, обняла.

— Что случилось, малыш?

— Мне страшно, мамочка… Правда страшно. Мне приснился кошмар.

Александр подошел к кровати и сделал попытку забраться под одеяло.

— Иди в свою комнату! — зарычал Филипп, сдернув свою голубую маску.

В глазах сына читалась паника. Ирис встала, взяла его за руку.

— Пойду уложу его.

— Это не метод! Чего ты добиваешься? Чтобы он вырос маменькиным сынком? Боялся собственной тени?

— Я просто уложу его в кровать… Глупо делать из этого трагедию. Идем, малыш.

— Это возмутительно! Просто возмутительно! — повторил Филипп, ворочаясь в кровати. — Этот мальчик никогда не станет взрослым.

Ирис увела Александра в его комнату. Зажгла ночник у изголовья, откинула одеяло и велела ему лечь. Он скользнул в постель. Она положила руку ему на лоб и спросила:

— А чего ты боишься, Александр?

— Мне страшно…

— Александр, ты еще мальчик, но скоро ты станешь мужчиной. Тебе придется жить в жестоком мире, надо закалять себя. А если ты каждый день будешь прибегать со слезами к родителям…

— Я не плакал!

— Ты поддался страху. Он оказался сильнее тебя. А ты должен победить его, иначе навсегда останешься малышом.

— Я не малыш.

— А кто ж ты?.. Если ты хочешь спать с мамой и папой, как маленький.

— Нет, я не малыш!

Он скривился от горя и гнева. Он злился на мать, которая не понимала его, и в то же время ему действительно было страшно.

— Ты злая!

Ирис не знала, что ответить. Она смотрела на него, открыв рот, но не могла вымолвить ни слова. Она не знала, как с ним разговаривать. Они с Александром словно стояли на разных берегах реки и молча смотрели друг на друга. Так было с самого его рождения. Еще в роддоме. Когда Александра принесли и положили в кроватку с прозрачными стенками рядом с ней, она подумала: «Ну вот, новый персонаж в моей жизни!» Никогда она не произносила этого слова — «малыш»…

Замешательство Ирис еще больше встревожило Александра. Значит, дело серьезное, раз мама не может со мной говорить. Раз вот так смотрит и молчит.

Ирис поцеловала сына в лоб и собралась уходить.

— Мам, а ты можешь посидеть со мной, пока я не засну?

— Папа ужасно рассердится.

— Ну мамочка, мамочка, мамочка!

— Я понимаю, родной мой, понимаю. Я посижу, но обещай, что в следующий раз ты будешь сильным и к нам не пойдешь.

Он не ответил. Она взяла его за руку.

Он вздохнул, закрыл глаза, она положила руку ему на плечо, погладила. Худенький, с длинными темными ресницами, с черными кудрями… Он отличался хрупкой грацией нервного, беспокойного ребенка. Даже сейчас, во сне, у него тревожная складка между бровями, а грудь вздымается, словно придавленная непосильным грузом.

Дышит прерывисто — от недавнего страха и нынешнего облегчения.

Он пришел к нам в комнату, потому что почувствовал, что нужен мне. Дети — чуткие создания. Она вспомнила, как сама громко смеялась папиным шуткам, как паясничала, стараясь разогнать мрачные тучи, сгущавшиеся над родителями. И вроде бы ничего ужасного между ними и не происходило, однако как же ей было страшно… Папа — такой кругленький, добрый, нежный. Мама — сухая, худая, резкая. Два совершенно чужих человека, спавшие в одной постели. Она долго продолжала кривляться: ей легче было смешить их, чем высказать, что у нее на душе. Но когда впервые услышала от посторонних: «Какая красивая девочка! Какие глаза! В жизни таких не видал!» — сменила клоунский наряд на амплуа красавицы. Новая роль!

Как же мне сейчас плохо. Образ раскованной и непринужденной женщины, который я столько лет тщательно создавала, вот-вот рассыпется. Меня раздирают противоречия. В конце концов я должна буду сделать выбор. Но какой? Только тот, кто нашел себя, кто в ладу с собой, кто себе не лжет, может быть действительно свободным. Он знает, кто он на самом деле, пользуется этим и никогда не скучает. Он наслаждается жизнью в гармонии с самим собой. Живет по-настоящему, а у других жизнь утекает сквозь пальцы, как песок…

Моя жизнь утекает сквозь пальцы. Смысла в ней я не нашла. Не живу, а блуждаю вслепую. И с другими мне плохо, и с собой. Я злюсь на людей за то, что они видят во мне лишь тот образ, который я сама же и создала… но он мне не нравится, а другой я создать не способна. Бегаю по кругу, не в силах ничего изменить. Стоит лишь раз подчиниться чужим законам, чужим представлениям о тебе, и твоя душа умирает и разлагается. Остается лишь видимость. Но — ужасная мысль! — а вдруг уже слишком поздно? Вдруг я уже и вправду стала той женщиной, образ которой вижу в глазах Беранжер? Она даже вздрогнула и крепко сжала руку Александра, а он во сне стиснул ей руку в ответ, пробормотав «мама, мама». Слезы навернулись ей на глаза. Она прилегла рядом с сыном, положила голову на подушку и закрыла глаза.

— Жозиана, вы купили мне билеты в Китай?

Марсель Гробз, стоя перед секретаршей, разговаривал с ней, как с мебелью. Глядя куда-то поверх ее головы. У Жозианы все сжалось внутри, она застыла на стуле.

— Да… они на столе в кабинете.

Она не знала теперь, как к нему обращаться. Он говорил с ней на «вы». Она заикалась, подбирала слова и выражения. Избегала личных местоимений, использовала неопределенные и безличные формы.

Он с головой ушел в работу, постоянно был то в разъездах, то на деловых обедах и встречах с клиентами. Каждый вечер за ним приезжала Анриетта Гробз. Она, не поворачивая головы, проходила мимо Жозианы. Длинная палка в круглой шляпе. Жозиана смотрела, как они уходят: он — понуро сгорбившись, она — чванливо задрав нос.

С тех пор, как Марсель застал их с Шавалем возле кофейного автомата, он избегал ее. Пролетал мимо в свой кабинет, выходил оттуда только вечером, отвернувшись, бросал «до завтра». Она и рта открыть не успевала…

«Не иначе скоро выкинут отсюда. Возвращение на позицию „старт“. Рассчитает он меня, оплатит отпуск, страховку, напишет рекомендательное письмо, пожелает удачи, пожмет руку и хоп! Пока, курочка! Иди гуляй! — Она шмыгнула носом, глотая слезы. — Ну и мудак этот Шаваль! А сама-то не лучше! Не могла держать себя в руках! Не могла быть повнимательней! Главное, ведь я ему говорила — на службе никаких интимных жестов, даже намеков на поцелуй! Полная секретность. Работа, только работа. И надо же ему было руки распустить прямо под носом у Марселя! Выброс тестостерона, что ли? Тоже мне Тарзан. И ведь тут же сбросил меня со своей пальмы…»

Красавчик Шаваль послал ее куда подальше! А перед этим еще наорал! Такие потоки проклятий вылил на ее голову, что у нее аж дух захватило. Даже она такого в жизни не слышала.

С ее-то опытом!

Теперь она лила слезы.

Теперь — каждый день одна бодяга. Должно быть, я похожа на жертву авиакатастрофы. На выброшенную из самолета. У меня было все: и любимый старый пузан, и бойкий молодой любовник, и бог Чистоган валялся у меня в ногах. Стоило только дернуть за веревочку, и все — узелок готов. До красивой жизни было рукой подать. А теперь я даже обдумать ничего не могу: в голове будто пластилин какой-то. На похоронах старухи я надела черные очки, и все вокруг решили, что я схожу с ума от горя. Оно и лучше.

Похороны матери…

Жозиана приехала туда на поезде, с пересадкой в Кюльмон-Шалендри, потом взяла такси (тридцать пять евро плюс чаевые). Когда она под дождем вошла на кладбище, то увидела там сгрудившихся под зонтами всех тех, от кого удрала, издевательски махнув ручкой, двадцать лет назад. Счастливо, ребята! Качусь от вас колбаской! Вернусь в карете или вперед ногами. Да, плохая была идея — вернуться скромно, без всякой помпы, без фанфар, без всяких штучек-дрючек, чтоб им всем нос утереть. «Ты приехала на поезде? А что, у тебя нет машины?» Машина в их семье означала высший класс, символ благополучия и карьеры. Символ сладкой жизни. Символ сыра в масле. «Нет, у меня нет машины, потому что в Париже сейчас модно ходить пешком. — Вон оно что…» — отвечали они, утыкаясь носами в черные траурные воротники, словно хихикая: «Нет машины, нет машины! Вот толстая дура, неудачница!»

Она подошла к черной яме, где лежала маленькая урна с прахом. На самом дне. И вдруг… В ее голове все смешалось, чаша переполнилась: мама, Марсель, Шаваль, я одна на свете, у меня никого больше нет, и денег нет, и перспектив никаких, и ничего мне уже не светит. Как будто мне снова восемь лет — я сжалась в ожидании пощечины. Мне восемь лет, и я трясусь от страха. Мне восемь лет, и дедушка тихонько входит в мою комнату ночью, когда все спят. Или делают вид, что спят, потому что им так спокойнее.

Она плакала не по матери — она плакала по себе. Оплакивала ту девочку, что была зачата на одной из попоек и всю жизнь могла рассчитывать только на себя, с самого детства, которого у нее и не было. Из-за той, что теперь покоится в сырой яме и плевать хотела, что ее дочь насиловали, эксплуатировали и она просто несчастна! Ну и дела! Если мне еще удастся свести дружбу с богом Чистоганом, надо будет как-нибудь сходить к шарлатану-психологу, плюхнуться на его кушетку и рассказать ему о своих родичах! Посмотрим, что он на это скажет.

После кладбища были поминки. Красное вино текло рекой, стол ломился от сосисок и рулетов, пицц и паштетов, сыра и чипсов. Все ее так и сверлили взглядами, так и щупали глазами. «Ну что? Как там в Париже?» «Шик-блеск», — говорила она, выставляя напоказ брильянт, окаймленный рубинами, что подарил ей Марсель, и вытягивая шею с ожерельем из натурального жемчуга южных морей с замочком из платины и брильянтов. Она вытягивала шею, как жираф, лишь бы отстали. «А что у тебя за работа? Хорошо платят? А твой патрон к тебе нормально относится?» «Лучше некуда», — отвечала она, сжимая зубы, чтобы не разреветься. Каждый подходил к ней по очереди — и все одни и те же вопросы, одни и те же ответы, те же круглые от удивления рты: надо ж, как она поднялась! Они ошалело смотрели на нее и подливали себе вина. «Вот свинство! — сокрушались они, — у нас даже чтоб продавщицей в супермаркет устроиться, нужно жопу порвать! Вообще работы нет! Куда только жизнь уходит…» Старики говорили: «В наше время в тринадцать лет начинали, где угодно, кем угодно, лишь бы работа была. А сейчас никакой нет». И подливали себе вина. Сейчас напьются до сизых пузырей и станут горланить свинские песни. Она решила уйти прежде, чем это начнется. Когда они накачаются, от них всего можно ожидать. Полезут спорить, грызться, как звери, сводить старые счеты, бить бутылки и друг друга убивать.

У нее вдруг закружилась голова, и она попросила открыть окно. «У тебя что, токсикоз? Че, ветром надуло? Отца-то знаешь?» Раздался грубый смех, его подхватили, он уже шел отовсюду, грохотал, они ржали и подталкивали друг друга локтями, как в каком-то народном танце. «Честное слово, вам что, кроме как обо мне, и поговорить не о чем? — бросила она, не успев перевести дух. — Хорошо, что я приехала, а то бы вы так и сгнили тут на корню, сдохли бы со скуки!»

Они оскорблено замолкли. «А ты не изменилась! — сказал ей кузен Поль, — все такая же зубастая. Неудивительно, что тебя до сих пор никто не обрюхатил! Не родился еще такой, кто на это отважится! Лучше уж на каторгу пойти, чем посадить себе на шею такую бабу сволочную! Нужно быть обдолбанным по уши или вообще дебилом!»

Ребенок! Ребенок от Марселя! Почему ей раньше это не приходило в голову? Тем более что он мечтал о ребенке. Он постоянно ругал Зубочистку, которая отказала ему в этом законном счастье. Стоило ему увидеть в рекламе ангелочков, измазанных кашей или гуляющих в вонючих «памперсах», у него сразу влажнели глаза.

Время остановилось и наполнилось смыслом.

Люди за столом застыли, словно она нажала кнопку «Пауза» на пульте. Слова обрели плоть. Ди-тя. Малыш. Младенец Иисус. Маленький щекастый Гробзик. Уж он-то родится в рубашке. Да что я говорю, в какой рубашке! В десяти рубашках, с целым гардеробом! Вот чем она поразит его — младенцем! Какая же она дура! Точно, именно это ей надо сделать: помириться с Шефом, залететь и потом ее хрен выгонишь с работы! Счастливая улыбка озарила ее лицо, вздох облегчения всколыхнул ее внушительную грудь.

Она обвела потеплевшим, растроганным взглядом своих кузин, братьев, дядюшек, тетушек и племянниц. Как же она любила их за то, что они подали ей эту светлую мысль! Как радовалась их пошлой болтовне, грубым шуткам и тупым рожам! Слишком долго она жила в Париже. Слишком уж стала городской, пообтесалась. И потеряла хватку! Забыла о борьбе классов, полов и кошельков. Надо приезжать сюда почаще, вновь познавать законы джунглей. Древняя истина: как сохранить мужчину? Выпустить чертика из табакерки. Сюрприз! Надо же было упустить из виду проверенный тысячелетиями рецепт, благодаря которому создавались династии и наполнялись закрома!

Ей захотелось обнять их всех, но она сдержалась и, напустив на себя вид оскорбленной целки, «нет-нет, я об этом даже не думала», извинилась, что сорвалась: «Я так расстроилась из-за мамы… Нервы на пределе, сами понимаете»; и, поскольку кузен Жорж уезжал на машине в Кюльмон-Шалендри, попросила взять ее с собой — так она могла обойтись без пересадки.

«Куда собралась? Мы и не повидались толком! Оставайся на ночь!» Она, улыбнувшись, поблагодарила, расцеловала всех, сунула племянникам и племянницам по банкноте и влезла в старую «симку» кузена Жоржа, проверив предварительно, не спер ли кто драгоценности, подаренные ее любовником, пока она была увлечена сценой Благовещения.

Оставалось самое сложное — помириться с Шефом, убедить его, что интрижка с Шавалем была мимолетной, что она даже не придала ей значения. Краткий миг отчаянья и легкомыслия, женская слабость… Наплести что-нибудь правдоподобное — например, Шаваль ее вынудил, запугал, избил, загипнотизировал, опоил… — вновь занять место фаворитки, получить гробзовский сперматозоидик и поместить его в ту самую табакерку, откуда он и выскочит чертиком.

Возвращаясь в Париж из Кюльмон-Шалендри в купе первого класса, Жозиана размышляла о своем плане. Она понимала, что все нужно разыграть по как по нотам, тонко и умело, очень аккуратно. Идти к цели следует осторожно, на цыпочках, главное, не спугнуть. Надо заново выстроить их отношения: терпеливо, кирпичик за кирпичиком, без нервов, без спешки, без ошибок — возвести пирамиду, которую невозможно разрушить.

Это непросто, конечно, но сложность задачи ее не пугала. Она переживала и не такие житейские бури.

Удобно устроившись на сиденье, она почувствовала, как тронулся поезд, и тут вдруг подумала о матери с нежностью: благодаря ей она вновь на коне, с оружием в руках.

— Они нас внутри будут ждать? Ты уверена? Надеюсь, ты ничего не напутала! Целый вечер в бассейне в Ритце, это же шикарррно! — промурлыкала Гортензия на заднем сиденье, потягиваясь. — Не знаю почему, но стоит мне выехать из Курбевуа, пересечь мост, и я словно оживаю. Ненавижу пригород. Скажи, мам, почему мы переехали в пригород?

Жозефина не ответила, высматривая место для парковки. Этот субботний вечер Ирис предложила им провести в клубе с бассейном. «Тебе это пойдет на пользу, ты выглядишь такой усталой, бедная моя Жози…» И вот уже полчаса она ездила по кругу. В этом районе не так-то просто припарковаться. Из-за недостатка мест вдоль тротуаров машины стояли в два ряда. Во время передрождественских распродаж на улицах не протолкнуться, повсюду люди с огромными пакетами. Прикрываясь ими, будто щитами, они прокладывали себе дорогу и то и дело совершенно неожиданно выпрыгивали на проезжую часть. Приходилось все время сигналить, чтобы их не раздавить. Жозефина наматывала круги, высматривая местечко, девочки начали волноваться. «Вон, вон там свободно! — Нет! Здесь парковка запрещена, меня оштрафуют. — Ну мам, какая ты обломщица!» Это их новое словечко «обломщик» они использовали теперь по любому поводу.

— У меня еще остались следы летнего загара. Не буду выглядеть как бледная немочь, — заметила Гортензия, оглядывая руки и плечи.

«А я так буду королевой бледных немочей», — подумала Жозефина.

Тут от тротуара прямо перед ее носом вырулила машина, Жозефина затормозила и включила поворотник. Девочки затопали ногами:

— Ну давай, мам, давай! Влезай сюда!

Жозефина поднатужилась и втиснулась на освободившееся место. Девочки захлопали. Жозефина вытерла лоб, она вся взмокла.

И снова покрылась холодным потом у самого входа в отель: все эти швейцары смотрели на нее так, словно не могли понять, что она здесь забыла; но оказалось, ей нужно лишь следовать за Гортензией, которая чувствовала себя здесь как рыба в воде и показывала ей дорогу, бросая высокомерные взгляды на расписные ливреи персонала.

— Ты уже здесь была? — шепнула Жозефина.

— Нет, но по логике вещей, бассейн должен быть где-то внизу. В конце концов, если мы ошиблись, ничего страшного, вернемся назад. Это всего лишь лакеи, мам. Им платят за то, чтоб они отвечали на наши вопросы.

Жозефина, смущенная, шла за ней по пятам, таща за собой Зоэ, которая не отрывала глаз от витрин с часами, драгоценностями и прочими шикарными аксессуарами.

— Вау, мамочка, какое все красивое! И наверное, дорого стоит! Если бы Макс Бартийе все это увидел, он пришел бы и точно все свистнул. Он говорит, что бедным можно воровать у богатых, те даже не заметят. И получается справедливо!

— Ну и ну, — возмутилась Жозефина, — в конце концов я поверю Гортензии, что Макс Бартийе — неподходящая для тебя компания.

— Мам, смотри, алмазное яйцо. Думаешь, его снесла алмазная курица?

При входе в клуб изящная молодая дама спросила, как их зовут, заглянула в толстую тетрадь и подтвердила, что мадам Дюпен ожидает их у бассейна. На ее столе горела ароматическая свечка. Из динамиков доносилась классическая музыка. Жозефина взглянула на свои ноги и устыдилась своих дешевых туфель. Дама показала им, где можно переодеться и пожелала приятного вечера; они разошлись по кабинкам.

Жозефина разделась, сложила майку, свитер и брюки, все убрала в шкафчик, аккуратно сложила лифчик, сняла и свернула колготки, положила туда же, потерла следы от бретелек на плечах. Достала купальник из пакета, куда убрала его еще в августе, и ее охватила жуткая тревога. Она ведь поправилась, вдруг купальник будет ей мал?! Надо худеть, мысленно поклялась она, так больше нельзя! Ей было страшно смотреть на свой живот, на ляжки и бюст. Вслепую натянула купальник, уставившись в деревянный потолок кабины. Потянула за бретельки, чтобы приподнять грудь, разгладила складки на бедрах, терла, терла, словно хотела стереть лишний слой жира. Опустив глаза, она вдруг заметила белый пеньюар на вешалке. Спасена!

Она надела белые шлепанцы, стоявшие под вешалкой, закрыла дверь кабинки и поискала глазами девочек. Они уже убежали к Александру и Ирис.

Сестра возлежала в деревянном шезлонге, величественная, в белом пеньюаре, длинные волосы стянуты в узел, на коленях — книга. Перед ней спиной к Жозефине стояла какая-то девушка. Худенькая девушка в крохотном красном бикини, усеянном блестками, сиявшими, словно пыль Млечного пути. На ее крепких ладных ягодицах едва держались такие узенькие трусики, что Жозефина не понимала, зачем они вообще нужны. Боже, как эта девушка была хороша! Тонкая талия, длиннющие ноги, изумительная осанка, волосы собраны в небрежный пучок… Все в ней дышало грацией и красотой, все гармонировало с изысканным интерьером бассейна, с голубой водой, бросающей мимолетные отсветы на стены. Все комплексы взыграли в Жозефине с новой силой, она нервно затянула пояс пеньюара. Клянусь! С этой минуты я больше не ем и каждое утро делаю зарядку. Я ведь тоже когда-то была тоненькой стройной девушкой.

Она увидела в воде Александра и Зоэ, махнула им рукой. Александр хотел выйти, чтобы поздороваться с ней, но Жозефина жестом остановила его, тогда он нырнул и схватил Зоэ за ноги; та в ужасе завопила.

Девушка в красном купальнике обернулась, и Жозефина узнала Гортензию.

— Гортензия, что это на тебе такое?

— Ну мам! Это купальник. И не кричи так! Здесь не бассейн в Курбевуа, знаешь ли.

— Здравствуй, Жозефина, — Ирис поднялась с кресла, заслонив дочь от матери.

— Здравствуй, — буркнула Жозефина и опять обратилась к дочери. — Гортензия, объясни мне, откуда у тебя такой купальник.

— Это я ей купила летом. И нечего тут с ума сходить, Гортензия прелестно выглядит…

— Гортензия выглядит неприлично! И, если это новость для тебя, Гортензия моя дочь, а не твоя!

— Ну начинается! Мам, хватит! Опять слова, слова…

— Гортензия, сейчас же переоденься.

— Вот еще! Если ты завернулась в мешок, это еще не значит, что я должна закутываться в тряпки, как мумия.

Гортензия выдержала не моргнув глазом бешеный, гневный взгляд матери. Медные пряди выбились из ее пучка, а щеки заалели — совсем по-детски, противореча облику роковой женщины. Жозефина невольно растрогалась, растерялась — и стушевалась. Она пробормотала сквозь зубы что-то неразборчивое.

— Давайте, девочки, поспокойнее, — сказала Ирис и улыбнулась, пытаясь разрядить обстановку. — Твоя дочка выросла, Жозефина, она уже не дитя. Для тебя это шок, несомненно. Но, увы, ничего не поделаешь. Разве что зажать ее между двумя словарями?

— Но я могу помешать ей так выставляться напоказ.

— Она такая же, как большинство девушек ее возраста… восхитительная.

Жозефина пошатнулась и вынуждена была опуститься на шезлонг возле Ирис. Ругаться и с дочерью, и с сестрой одновременно было явно выше ее сил. Она отвернулась, стерла внезапно накатившие от беспомощности и ярости слезы. Каждый раз в попытке приструнить Гортензию она попадала впросак и теряла лицо. Жозефина боялась ее, боялась ее тщеславия и высокомерия, но при этом не могла не признать, что Гортензия часто оказывалась права. И если бы сама она вышла из кабинки, гордясь собой и своим телом, то, может, и не рассердилась бы так.

Она затихла, дрожа. Полный разгром. Глядела невидящими глазами на листья растений, сверкающие блики на воде, беломраморные колонны, голубую мозаику. Потом выпрямилась, глубоко вдохнула, чтобы успокоиться — еще не хватало здесь сцены устраивать, выставлять себя на посмешище, — и обернулась, готовая встретиться с дочерью лицом к лицу.

Гортензия отошла. Она стояла у лесенки, пробовала воду ножкой и собиралась нырнуть.

— Ты не должна так распускаться перед ней, она не будет тебя уважать, — шепнула Ирис, поворачиваясь на живот.

— Легко тебе говорить! Она ужасно себя ведет со мной.

— Это все подростковые проблемы, трудный возраст.

— Удобно все списывать на трудный возраст! Она обращается со мной, словно я у нее в подчинении…

— Может, потому, что ты всю жизнь позволяла ей так с тобой обращаться.

— Как это — так?

— Да кое-как! Ты ведь всем и всегда это позволяла. Сама себя не уважаешь и почему-то ждешь уважения от других.

Жозефина изумленно смотрела на сестру.

— Ну конечно, вспомни… Когда мы были маленькие… я заставляла тебя вставать передо мной на колени, класть себе на голову то, что тебе дороже всего на свете, и отдавать мне с поклоном, не уронив… А если ты роняла, я тебя наказывала! Помнишь?

— Это была игра!

— Не такая уж невинная! Я тебя испытывала. Хотела знать, как далеко мне удастся зайти, все ли ты сделаешь для меня. И ты ни разу мне не отказала!

— Потому что я любила тебя! — яростно воспротивилась Жозефина. — Все из любви, Ирис. Только лишь из одной чистой любви. Я тобой восхищалась!

— Ну и напрасно. Ты должна была защищаться, дать мне отпор! Но не могла. И теперь удивляешься, почему к тебе так относится дочь.

— Перестань! Ты еще скажи, что я сама в этом виновата.

— Ну конечно, ты сама в этом виновата.

Жозефина не выдержала. Крупные слезы покатились по ее щекам, она тихо плакала, а Ирис, лежа на животе, опустив голову на руки, вспоминала детство и те игры, которые она изобретала, чтобы окончательно поработить Жозефину. «Вот меня и отправили в прошлое, в мои любимые Средние века, — подумала Жозефина сквозь слезы. — Когда бедный крестьянин платил владельцу замка оброк, он был обязан, возложив на склоненную голову четыре денье, поднести их сеньору в залог своей преданности. Четыре денье, которых у него никогда не было, но он всегда находил их, иначе бы его избили, заперли, отобрали бы у него клочок земли и жалкую собственность… Пусть себе ученые изобретают двигатель внутреннего сгорания, телефон и телевидение — отношения между людьми не меняются. Я была, есть и буду смиренной рабыней своей сестры. И всех прочих! Сегодня Гортензия, завтра кто-то другой».

Решив, что тема закрыта, Ирис перевернулась на спину, и продолжила разговор, словно ничего не произошло.

— Что ты делаешь на Рождество?

— Не знаю, — сглотнула слезы Жозефина. — Не было времени подумать об этом! Ширли предложила поехать с ней в Шотландию…

— К ее родителям?

— Нет, она не хочет к ним возвращаться, уж не знаю почему. К друзьям, но Гортензия нос воротит. Она считает Шотландию «скучной и нудной»…

— Вы можете провести Рождество с нами, в шале…

— Ну, это ей больше понравится. Ей у вас хорошо!

— И я рада буду, если вы приедете!

— Тебе не хочется встретить с семьей? Я вечно за вами таскаюсь… Филипп наверняка бесится…

— Ох! Мы, знаешь ли, давно не молодожены…

— Надо подумать. Первое Рождество без Антуана… — Она вздохнула. Как вдруг ее обожгла неприятная мысль: — А мадам Мать там будет?

— Нет… Иначе бы я тебе и не предложила… Я уже поняла, что вас одновременно звать в гости нельзя, иначе придется вызывать пожарных…

— Очень смешно! Я подумаю.

Потом, опомнившись, спросила:

— А ты об этом с Гортензией говорила?

— Пока нет. Я только спросила ее, как, впрочем, и Зоэ, что она хочет в подарок на Рождество.

— И что же она хочет?

— Компьютер… Но она мне сказала, что ты ей его уже обещала купить, и ей не хочется тебя огорчать. Видишь, какая она деликатная и внимательная…

— Можно и так сказать. По правде говоря, это обещание она из меня буквально вырвала. А я, как всегда, уступила…

— Если хочешь, подарим компьютер от нас обеих. Он дорого стоит.

— Ох, и не говори! И если я сделаю такой дорогой подарок Гортензии, что же мне подарить Зоэ? Ненавижу несправедливость…

— В этом я тоже могла бы тебе помочь, — сказала Ирис и быстро поправилась: — То есть, поучаствовать… Ты же знаешь, для меня это пустяк!

— А потом ей понадобится мобильник, ай-под, DVD-плейер, видеокамера… Знаешь, я уже не тяну! Я устала, Ирис, ужасно устала…

— Вот именно, так что позволь мне помочь. Если хочешь, ничего не скажем девочкам. Я подарю им что-нибудь еще, и вся слава достанется тебе.

— Очень благородно с твоей стороны, но я не могу на это пойти. Мне будет неудобно.

— Расслабься, Жозефина, расслабься… Ты слишком категорична.

— Нет, это не обсуждается! И тут уж я не уступлю.

Ирис улыбнулась, сдаваясь.

— Я не настаиваю… Но напоминаю, что Рождество через три недели, и ты вряд ли успеешь заработать миллионы… Если только в лотерею выиграешь.

«Знаю, знаю… — думала Жозефина, закипая от бешенства. — Только это и знаю. Мне нужно было сдать перевод неделю назад, но лионская конференция отняла столько времени! Я уже не успеваю заниматься своими исследованиями и в институте пропускаю каждое второе собрание! Я вру сестре, скрывая, что работаю на ее мужа, я вру своему научному руководителю, что пока не в состоянии работать над диссертацией после ухода Антуана! Моя жизнь была когда-то расписана, как по нотам, а теперь превратилась в жуткую какофонию».

Пока Жозефина, сидя на краю шезлонга, продолжала свой внутренний монолог, Александр Дюпен с нетерпением ждал, когда младшей кузине надоест плескаться и можно будет задать ей бурлящие в его голове вопросы. Лишь Зоэ могла ответить на них. Он не мог довериться ни Кармен, ни матери, ни Гортензии, которая считала его несмышленышем. Как только Зоэ, наигравшись, оперлась о бортик, чтобы передохнуть, Александр подплыл к ней и начал:

— Зоэ! Послушай… Это очень важно.

— Ну рассказывай.

— Как ты думаешь, взрослые, когда спят вместе, это значит, что они влюблены?

— Мама как-то спала с Ширли, а они вовсе не влюблены.

— Нет, я имею в виду, мужчина и женщина… Ты думаешь, если они вместе спят, то они влюблены?

— Нет, не всегда.

— Но если они занимаются любовью? Тогда влюблены?

— Смотря что ты понимаешь под этим твоим «влюблены»!

— Ну как ты думаешь, если взрослые больше не занимаются любовью, значит, они больше не любят друг друга?

— Не знаю. Почему ты спросил?

— Потому что папа с мамой больше не спят вместе. Вот уже две недели.

— Значит, они собираются развестись.

— Ты точно знаешь?

— Ну, обычно так. Вот у Макса Бартийе тоже папа ушел.

— И они развелись?

— Да. Макс рассказывал, что перед уходом папа как раз перестал спать с мамой. Он спал не дома, а где-то в другом месте, Макс не знал, где, но…

— Не, у меня папа спит у себя в кабинете. На узенькой кушетке.

— Паршиво! Тогда уж твои родители точно разведутся! А тебя после этого отправят к психологу. Это такой человек, который залезает в твою голову и смотрит, что там в ней происходит.

— Я и так знаю, что происходит в моей голове. Мне все время страшно… До того, как он стал спать в кабинете, я вставал ночью и слушал, и там была тишина, и я боялся этой тишины! Раньше они иногда занимались любовью, тогда они шумели, но зато мне было спокойно.

— Они больше не занимаются любовью?

Александр мотнул головой.

— И больше не спят в одной кровати?

— Вообще! Вот уже две недели.

— Значит, будет как у меня: разведутся.

— Точно знаешь?

— Точно… Ничего хорошего. Твоя мама будет вечно дергаться. Моя мама все время грустная и усталая, с тех пор как развелась. Она кричит, нервничает, просто кошмар. Ну вот, и у твоих так же будет!

Гортензия, которая училась переплывать бассейн под водой от края до края, вынырнула рядом с ними в тот момент, когда Александр повторял: «Папа и мама! Разведутся!» Она решила сделать вид, что увлечена чем-то другим, и спокойно подслушать. Но Зоэ и Александр не доверяли ей и, увидев рядом, сразу же замолкли. «Значит, тут что-то серьезное, — подумала Гортензия. — Ирис и Филипп разведутся? Если Филипп бросит Ирис, у нее будет гораздо меньше денег и она больше не сможет меня баловать, как раньше. Мне летом достаточно было взглянуть на этот красный купальник, чтобы Ирис мне его купила». Она вспомнила про компьютер: вот дура, Ирис ведь предлагала его купить, зачем она отказалась! Он был бы в десять раз лучше, чем тот, что выберет мать. Она вечно твердит об экономии. Какая же она обломщица с этой своей экономией! Будто папа мог уйти и ей ничего не оставить! Да это немыслимо. Он бы никогда так не поступил. Папа ответственный человек. Ответственный человек платит. Он платит, делая вид, что не платит. Он не говорит о деньгах. Вот это настоящий класс! «Все-таки жизнь — нудная и глупая штука, — думала она, продолжая нырять. — Только Анриетта умеет жить. Шеф от нее никогда не уйдет». Она вынырнула и огляделась. Вокруг только элегантные женщины, их мужей здесь не видать: они сидели в конторах, зарабатывали деньги, чтобы их прелестные жены могли прохлаждаться у бассейна в купальниках «Эрес» под халатиками «Гермес». Гортензия мечтала, чтобы ее матерью была одна из этих женщин. На любую бы согласилась. На любую — кроме своей. «Меня, наверное, подменили в роддоме», — решила Гортензия. Она нарочно поскорей выскользнула из своей кабинки, поцеловала тетку, прижалась к ней. Чтобы все эти великолепные женщины подумали, будто Ирис ее мать. А своей она стыдилась. Неуклюжая, плохо одета. Вечно что-то подсчитывает. Вытирает крылья носа большим и указательным пальцем, когда устала. Гортензия ненавидела этот жест. Вот отец другое дело — шикарный, элегантный, общался с важными людьми. Он знал все марки виски, говорил по-английски, играл в теннис и в бридж, красиво одевался… Она опять взглянула на Ирис. Та совсем не выглядела грустной. Может, Александр ошибся… Тоже тот еще рохля! Точно как ее мать, что сидит неподвижно, завернувшись в пеньюар. «Купаться точно не пойдет, — усмехнулась про себя Гортензия, — я ее застыдила!»

— Ты не пойдешь в воду?

— Нет… Я обнаружила в кабинке, что у меня… Ну, что это не лучшее время месяца…

— Экая ты стыдливая! Месячные, что ли?

Жозефина кивнула.

— Ну ладно, пойдем тогда выпьем чаю.

— А как же дети?

— Придут к нам, когда надоест полоскаться в воде. Александр знает, куда идти.

Ирис запахнула пеньюар, подобрала сумку, сунула стройные ноги в изящные шлепанцы и направилась в чайный салон, спрятанный за живой изгородью. Жозефина потащилась за ней, жестом показав Зоэ, куда они пошли.

— Чай будешь с пирожным или с пирогом? — спросила Ирис, присев на стул. — У них здесь вкуснейшие шарлотки!

— Просто чай. Войдя сюда, я села на диету, и уже, чувствую, немного похудела.

Ирис заказала два чая и яблочную шарлотку. Официантка убежала, и тут к столу, улыбаясь, подошли две женщины. Ирис напряглась. Жозефину удивило, насколько явно растерялась ее самоуверенная сестра.

— Привет! — хором воскликнули обе женщины. — Какой сюрприз!

— Привет, — ответила Ирис. — Моя сестра Жозефина… Беранжер и Надя, мои подруги.

Обе женщины походя улыбнулись Жозефине и тут же забыли про нее, вновь повернувшись к Ирис.

— Ну? Что мне тут Надя рассказала! Вроде как ты решила заняться литературой? — спросила Беранжер. Лицо ее даже сморщилось от жадного любопытства.

— Это муж мне недавно рассказал, я тогда не смогла прийти на прием, у дочки была температура сорок! Он так заинтересовался! Мой муж — издатель, — пояснила Надя Серюрье Жозефине, которая сделала вид, что да, мол, наслышана.

— Ты, оказывается, пишешь тайком! Поэтому-то тебя нигде не видно, — продолжала Беранжер. — А я удивлялась, что ты не звонишь… Сама-то я много раз звонила. Тебе Кармен не передавала? Теперь я все поняла! Браво, дорогая! Это потрясающе! Ты же давно об этом говорила! И теперь сделала… Когда можно будет почитать?

— Я только набрасываю план… Пока не пишу по-настоящему, — ответила Ирис, теребя поясок пеньюара.

— Нет, не надо так говорить! — воскликнула Надя. — Мой муж так ждет вашу рукопись… Вы так его вдохновили своими историями про Средние Века! И какая блестящая идея сблизить эти далекие времена и современность! Блестящая идея! Сейчас в моде исторические романы, и красивая история на фоне Средневековья точно будет иметь успех.

Жозефина чуть не поперхнулась от удивления, и Ирис пнула ее под столом.

— А потом, Ирис, ты такая фотогеничная! Достаточно одной фотографии твоих дивных синих глаз на обложке, и бестселлер обеспечен! Правда, Надя?

— Я вроде слышала, что сейчас не принято писать глазами, — парировала Ирис.

— Ну, я пошутила, но в каждой шутке…

— Беранжер права. Муж всегда говорит, что недостаточно написать книгу, ее еще надо продать. И тут-то ваши глаза станут грозным оружием! Ваши глаза, ваши связи, успех вам обеспечен, дорогая Ирис…

— Осталось только написать, дорогая, — добавила Беранжер, хлопая в ладоши от возбуждения.

Ирис ничего не ответила. Беранжер взглянула на часы и взвизгнула:

— Ох, мне надо бежать, я опаздываю! Созвонимся…

Они попрощались, дружески помахали ручками и ускакали. Ирис втянула голову в плечи и глубоко вздохнула. Жозефина молчала. Официантка принесла два чая и кусочек яблочного пирога, сочащийся сливками и карамелью. Ирис попросила записать все на ее общий счет и подписала чек. Жозефина терпеливо ждала, когда отойдет официантка, и Ирис наконец что-нибудь объяснит.

— Ну вот. Теперь весь Париж будет знать, что я пишу книгу.

— Книгу о Средневековье! Это была шутка? — быстро спросила Жозефина.

— Не обращай внимания, Жози, успокойся!

— Но признайся, странно все как-то!

Ирис снова вздохнула, отбросила назад тяжелые пряди волос и начала объяснять Жозефине, что же собственно произошло.

— Недавно на одном приеме я так ужасно скучала, что стала нести какую-то ахинею. Наврала, будто пишу книгу, и когда меня спросили, о чем она, вдруг заговорила о XII веке. Не спрашивай, почему. Просто пришло в голову.

— Но ты же всегда говорила, что это бездарная тема…

— Знаю… Но меня застали врасплох… А между тем, я произвела настоящий фурор! Ты бы видела физиономию этого Серюрье! Сразу сделал стойку! Ну и вот, я стала рассказывать и воодушевилась прямо как ты, когда ты об этом говоришь, забавно, да? Я повторяла твои рассуждения слово в слово.

— Вы с мамой так издевались надо мной все эти годы…

— Я припомнила разом все твои аргументы. Как будто бы ты сидела у меня в голове и подсказывала… И он очень серьезно к этому отнесся. Готов был сразу подписать договор… Очевидно, слух разлетелся быстро. Не знаю, что мне теперь делать, остается только тянуть время.

— Ты можешь почитать мои труды… Я тебе дам все записи, если хочешь. У меня полно идей для романа! Двенадцатый век так и кишит романтическими историями…

— Не смейся надо мной. Я неспособна написать роман… Ужасно хочется, но больше пяти строчек я выжать из себя не сумею.

— Ты пробовала?

— Да. Уже три или четыре месяца пробую, а результат — три-четыре строчки. На этом далеко не уедешь. — Она горько усмехнулась. — Нет! Мне нужно только создать иллюзию… нужно время, чтобы все забыли про эту историю. Буду делать вид, что упорно работаю, а потом скажу — бросила, не получилось.

Жозефина потрясенно смотрела на сестру и ничего не могла понять. Красавица и умница Ирис, Ирис Великолепная, решила лгать в угоду общественному мнению! Теперь перед ней словно сидел совершенно другой человек, а не та уверенная, гордая женщина, которую она знала всю жизнь. Ирис, опустив голову, сосредоточенно резала яблочный пирог на маленькие ровные прямоугольники и откладывала их на край тарелки. Не удивительно, что она не толстеет, если так ест.

— Глупо все это и смешно, да? — спросила наконец Ирис. — Давай, скажи честно. Будешь абсолютно права.

— Да нет… Я просто удивлена. Согласись, от тебя такого трудно было ожидать.

— И что? Удивляйся на здоровье, только не делай из мухи слона. Выкручусь как-нибудь. Придумаю, что сказать. Не впервой!

Жозефина отпрянула:

— Что значит не впервой? Тебе уже приходилось так лгать?

Ирис усмехнулась.

— Так лгать! Слова, слова. Гортензия права. Вот ты наивняк… Ничегошеньки в жизни не понимаешь! Или твоя жизнь так проста, что впору насторожиться… У тебя существует только хорошее и плохое, белое и черное, добро и зло, порок и добродетель. Ну конечно, так же легче! Сразу понятно, с кем имеешь дело.

Жозефина опустила глаза. Она обиделась. В голову не приходило ничего, чтобы оправдаться. Да и смысла не было, потому что Ирис добавила очень мерзким голосом:

— Ясно, что я не впервые вляпалась в дерьмо, несчастная ты дурында!

Злая насмешка была в ее голосе, презрение и отчаяние. Жозефина никогда не слышала, чтоб сестра говорила таким тоном. Но ее встревожил еще один оттенок в речах Ирис — нотка зависти. Еле уловимая, незаметная, тихая такая, фальшивая нотка. Ирис ей завидует? Это невозможно, подумала Жозефина. Невозможно! Она разозлилась на себя за такие мысли и попыталась оправдаться:

— Я помогу тебе! Я найду историю, которую ты сможешь рассказать… В следующий раз, когда ты встретишься с издателем, ты сразишь его наповал своим знанием средневековой культуры.

— Вот как? И каким образом я это, по-твоему, сделаю? — спросила Ирис, давя вилочкой очередной кусок пирога.

Она не съела ни крошки, подумала Жозефина. Просто разделила торт на кусочки и разложила по тарелке. Она не ест, а уничтожает пищу.

— Как я могу с моим-то невежеством поразить своими познаниями культурного человека?

— Послушай! Ты ведь знаешь историю Роллона, предводителя норманнов, который был таким высоким, что когда ехал на лошади, его ноги волочились по земле?

— Ни разу не слышала.

— Это был неутомимый странник и отважный мореплаватель, родом из Норвегии. Одно его имя внушало ужас. Он проповедовал, что Рай ожидает только воина, погибшего в бою. Это тебе ничего не напоминает? Да про такого персонажа можно написать целый роман. Это он основал Нормандию!

Ирис пожала плечами и вздохнула.

— Боюсь, я не сильно преуспею. Я ничего не знаю про ту эпоху.

— Или можешь сказать ему, что название романа Маргарет Митчелл «Gone with the wind» взято из поэмы Франсуа Вийона…

— Неужели?

— «Все ветер унесет с собой…» Это строчка из баллады Франсуа Вийона.

Жозефина была готова на все, чтобы вызвать у сестры улыбку и прогнать с ее лица мрачное, враждебное выражение. Была готова скакать, как коза, опрокинуть себе на голову тарелку с яблочным пирогом, лишь бы та улыбнулась, лишь бы в ее глаза вернулась чудная синева, лишь бы убрать заливавшую их чернильную тьму. Она начала рассказывать, простирая руку ввысь, на манер римского трибуна, выступающего перед толпой:

Где властелины Византии?

Где королей французских род,

В сравненье с коими другие

Владетели корон — не в счет…

— …Ну и так далее.

Ирис слабо улыбнулась и с любопытством поглядела на сестру.

Жозефина преобразилась. Она вся словно светилась изнутри, что придавало ей неизъяснимое очарование. Внезапно она стала иной, ученой, знающей, уверенной в себе, нежной и пылкой. Как же она отличалась от Жозефины, которую Ирис знала всю жизнь! Ирис бросила на нее завистливый взгляд, очень быстрый, но Жозефина успела его заметить.

— Вернись на землю, Жози! Плевать им на твоего Франсуа Вийона!

Жозефина замолчала и вздохнула:

— Я лишь хотела тебе помочь.

— Знаю. Очень мило с твоей стороны… Ты славная, Жози. Чокнутая, но славная.

Вернулись на исходную позицию. Я опять простофиля, не более того. А ведь я правда хотела помочь. Ну что ж, тем хуже.

Тем хуже для нее.

Однако была ведь в ее голосе досада, был этот отзвук зависти, она услышала его, точно услышала! Два раза за несколько секунд! Не такое уж я ничтожество, если она мне завидует, и не такая уж дура. И, между прочим, яблочный пирог я не заказала. Уже похудела, наверное, граммов на сто…

Жозефина гордо выпрямилась и победоносно оглянулась. Сестра завидует мне, завидует! Есть у меня что-то такое, чего нет у нее, но что ей хотелось бы иметь! Это можно было прочесть в ее внезапно блеснувших глазах, в изменившемся на долю секунды голосе. И вся эта роскошь, все эти пальмы в горшках, беломраморные стены, голубоватые блики в застекленных проемах, женщины в белых пеньюарах, что грациозно потягиваются, позвякивая браслетами — мне на это наплевать. Я бы не поменяла свою жизнь ни на чью другую. Отправьте меня в десятый, одиннадцатый, двенадцатый век! И я оживаю, приободряюсь, и вот я уже на коне, за спиной Роллона-Великана, и, обхватив его за пояс, мчусь вместе с ним… Я сражаюсь бок о бок с ним на нормандском побережье, помогаю ему расширить его владения вплоть до бухты Мон-Сен-Мишель, я усыновляю его незаконного отпрыска, воспитываю его, и он становится Вильгельмом-Завоевателем!

Она услышала, как трубы поют на короновании Вильгельма, и зарделась.

Или же…

Я Арлетт, мать Вильгельма… Я стираю белье в источнике у обрыва, как вдруг Роллон, Роллон-Великан, видит меня, похищает, женится на мне, и я рожаю от него сына! Из простых прачек — почти в королевы.

Или еще…

Она приподняла край пеньюара, словно бальное платье в реверансе.

Я Матильда, дочь Бодуэна, графа Фландрского, которая вышла замуж за Вильгельма. Мне нравится история Матильды, она очень романтична. Матильда любила Вильгельма всю жизнь, до самой смерти! Для того времени — редкость. И он ее любил. Они построили в Кане, что в Нижней Нормандии, два больших аббатства: аббатство Мужчин и аббатство Дам, чтобы возблагодарить господа за свою любовь.

Да, уж мне-то было бы что порассказать издателю. Десятки, тысячи историй! Я сумела бы поведать их так, чтоб он услышал и звуки труб, и стук копыт, увидел кровь и пот сражений, и губы, дрожащие в ожидании первого поцелуя… «О, сладость поцелуев, предвестников любви!»

Жозефина вздрогнула. Ей захотелось открыть свои тетрадки, зарыться в записи, вновь окунуться в прекрасную, милую ее сердцу, историю ушедших столетий.

Она посмотрела на часы и решила, что пора возвращаться домой. «Меня ждет работа…» — сказала она, вставая.

Ирис подняла голову и бросила мрачное: «А-а…»

— Я заберу девочек… Не волнуйся. И спасибо за все!

Она поспешно ушла. Прочь из этого места, где все, буквально все вдруг показалось ей пустым и лживым.

— Собирайтесь, девочки! Идем домой! И не спорить!

Зоэ и Гортензия не стали спорить, вылезли из воды и направились в раздевалку. Жозефине казалось, что она выросла сантиметров на десять. Она шла, пританцовывая, царственно ступая по белому пушистому ковру, заглядываясь в зеркала на свое отражение. Эге-гей! Несколько кило долой, и я буду неотразима! Эге-гей! Ирис воспользовалась моими знаниями, чтобы блеснуть на парижском приеме! Эге-гей! Если бы меня попросили, я написала бы целые тома по тысячи страниц! Она прошла мимо молодой изящной дамы на выходе и улыбнулась ей — широко, победоносно. Счастлива! Как же она счастлива! Если бы эта женщина знала, что сейчас произошло, то смотрела бы на нее совсем иначе.

А дама тем временем ласково и доброжелательно смотрела на распахнувшийся пеньюар Жозефины.

— Ох! Я не заметила…

— Что вы не заметили?

— Что вы ждете ребеночка. Я так вам завидую! Мы с мужем пытаемся уже три года, и ничего не получается…

Жозефина обомлела. Потом опустила глаза на свой выпирающий живот и покраснела. Она, конечно, не стала разуверять эту женщину, которая была с ней так мила… просто отвернулась и поплелась к кабинке, тяжело волоча ноги.

Роллон и Вильгельм Завоеватель прошли мимо, не удостоив ее взглядом. Прачка Арлетт расхохоталась ей в лицо и обрызгала водой из корыта…

В соседней кабинке Зоэ размышляла над словами Александра.

Нельзя, чтоб Ирис и Филипп разводились! Это единственное, что ей оставалось от семьи: дядя и тетя. Она не знала никого из родственников отца. У меня нет семьи, когда-то шептал отец, шутливо кусая ее за шею, вы — моя семья. Вот уже полгода они не видели Анриетту. У твоей мамы с ней небольшие разногласия, объяснила Ирис, когда она спросила почему. Зоэ скучала по Шефу: она обожала сидеть у него на коленях и слушать рассказы о том, как он был бедным маленьким мальчиком, как рос на парижских улицах, за гроши чистил камины и вставлял разбитые стекла.

Нужно придумать гениальный план, чтобы Ирис и Филипп не расстались, нужно поговорить об этом с Максом Бартийе. Широкая улыбка осветила ее лицо. Макс Бартийе! Они вдвоем горы могут свернуть! Он научил ее многим интересным вещам. Благодаря ему она уже не такая мокрая курица, как раньше. Тут она услышала беспокойный голос спешившей Жозефины: мать искала ее. «Иду, мама, иду…» — крикнула в ответ Зоэ.

Антуан Кортес проснулся от дикого визга. Милена, вцепившись в него и дрожа как осиновый лист, указывала пальцем куда-то на пол.

— Антуан! Смотри! Вон там! Там!

Она прижалась к нему — лицо перекошено, глаза округлились от ужаса.

— Ааааааа! Антуан, сделай что-нибудь!

Антуан мучительно пытался проснуться. Хотя он жил в Крокопарке уже четвертый месяц, каждое утро, услышав звон будильника, он спросонья искал взглядом занавески своей комнаты в Курбевуа и тупо смотрел на лежащую рядом Милену, удивляясь, где же Жозефина в своей белой ночнушке с голубыми незабудками, где девочки, почему они не прыгают по кровати с криками «Вставай, пап! Вставай!» Каждое утро ему приходилось мучительно вспоминать все, что случилось. «Так, я в Крокопарке, на восточном побережье Кении, между Малинди и Момбасой, я развожу крокодилов для большой китайской фирмы! Я бросил жену и дочек». Надо было мысленно проговорить это. Бросил жену и дочек… Раньше… Раньше он часто уезжал, но всегда возвращался. Его отлучки сменялись коротким отпуском дома. «А сейчас, — повторял Антуан, — сейчас я развожу крокодилов и стану богатым, богатым, богатым… Когда я удвою оборот, мои капиталы вырастут вдвое. Последуют новые деловые предложения, и я буду выбирать, покуривая толстую сигару, то из них, которое позволит мне стать еще богаче! Потом я вернусь во Францию. Я сторицей отплачу Жозефине за ее заботу о детях, одену девочек, как маленьких русских княгинь, каждой куплю по квартире и — корабль, плыви! — мы будем счастливым обеспеченным семейством».

Когда он станет богатым…

Но сегодня ему не дали помечтать. Милена дрыгала ногами, все белье с постели свалилось на пол. Он поискал глазами будильник: половина шестого!

Обычно будильник звонил в шесть, и ровно в семь мистер Ли выстраивал команду рабочих, которые должны были трудиться до трех. Без перерыва. На плантациях Крокопарка работа кипела круглые сутки: сто двенадцать рабочих были разделены на три команды в соответствии со старым как мир принципом Тейлора[8]. Когда Антуан уговаривал мистера Ли установить какие-то перерывы для рабочих, то всегда слышал в ответ: «But sir, mister Taylor said…»,[9] и понимал, что спорить с ним бесполезно. Невзирая на жару, сырость и тяжкий труд, китайцы не сбивались с ритма. Из них больше половины были женаты. Жили они в глинобитных домиках. Пятнадцать дней отпуска в год, и ни днем больше, никакого профсоюза, который бы мог защитить их права, семидесятичасовая рабочая неделя, сто евро в месяц плюс жилье и питание.

«Good salary, mister Cortes, good salary. People are happy here! Very happy! They come from China to work here! You don’t change the organization, very bad idea!» [10]

Антуан заткнулся.

И вот каждое утро он принимал душ, брился, одевался и спускался позавтракать; завтрак готовил Понг, его бой, который, чтоб сделать ему приятное, выучил несколько французских слов и приветствовал его: «Как сипалёсь, миситер Тонио, халясё сипалёсь? Breakfast is ready!» [11] Милена еще спала под москитной сеткой. В семь часов Антуан стоял рядом с мистером Ли перед шеренгой рабочих, стоявших по стойке смирно в ожидании своих листков с разнарядкой на день. Прямые, как палочки благовоний, ножки торчат из громадных шорт, подбородки вздернуты к небу, на губах вечная улыбка и единственный ответ: «yes, sir!».[12]

Что-то сегодня шло не так, как всегда. Антуан, сделав усилие, пробудился.

— Что стряслось, дорогая? Тебе приснился страшный сон?

— Это не сон! Антуан, смотри… Вон там… Он лизнул мне руку.

На плантации не было ни собаки, ни кошки: китайцы их не любили, и в конце концов бросали на растерзание крокодилам. Милена подобрала котенка на пляже в Малинди, чудесного белого котенка с острыми черными ушками. Она назвала его Кис и купила ему беленький ошейник из ракушек. Ошейник вскоре нашли: он плавал в реке, кишащей крокодилами. Милен рыдала в ужасе: «Антуан, котенок погиб! Они его сожрали».

— Засыпай, дорогая, еще рано…

Милена вонзила ногти в шею Антуана, чтобы он наконец проснулся. Он тряхнул головой, протер глаза и, склонившись над плечом Милены, заметил на полу длинного жирного лоснящегося крокодила, который внимательно смотрел на него своими желтыми глазами.

— Ох, — выдавил он, — и правда… У нас проблемы. Не двигайся, Милена, главное, не двигайся! Крокодил может броситься, если ты пошевелишься. А если будешь неподвижна, он тебя не тронет.

— Да ведь он только на нас и смотрит!

— Пока мы не шевелимся, мы его друзья.

Антуан оглядел зверя, который тоже изучал его своими узкими желтыми щелочками. Он вздрогнул. Милена почувствовала, тряхнула его.

— Антуан, он сейчас нас сожрет!

— Да нет, — сказал Антуан, чтобы ее успокоить. — Не сожрет.

— Ты видел его зубищи?

Крокодил посмотрел на них, зевнул, демонстрируя острые крепкие зубы, и, переваливаясь, двинулся к кровати.

— Понг! — закричал Антуан. — Понг, ты где?

Зверь понюхал край простыни, свисающий с кровати, схватил его зубами и потянул, увлекая за собой Антуана и Милену, которые в ужасе вцепились в спинку.

— Понг! — завопил Антуан, теряя самообладание. — Понг!

Милена орала, орала так, что крокодил тоже начал кричать по-своему, раздувая бока.

— Милена, замолчи! Он издает брачный крик! Ты его возбуждаешь, он сейчас на нас кинется.

Милена смертельно побледнела и закусила губу.

— Ох, Антуан! Сейчас мы умрем.

— Понг, — еще раз закричал Антуан, стараясь не двигаться и не поддаваться панике. — Понг!

Крокодил посмотрел на Милену и забавно пискнул — звук словно исходил из глубины его тела. Антуан не смог сдержать смех.

— Милена… Мне кажется, он за тобой ухаживает…

Милена яростно пнула его ногой.

— Антуан, я думала, что ты всегда держишь карабин под подушкой.

— Раньше держал, а сейчас…

Он не договорил, услышав быстрые шаги на лестнице. В дверь постучали. Вошел Понг. Антуан велел ему обезвредить зверюгу, натягивая при этом простыню на грудь Милены, которую Понг с интересом рассматривал, делая вид, что потупил взор.

— Бэмби! Бэмби! — пискнул Понг, внезапно заговорив голосом старой беззубой китаянки. — Come here, my beautiful Bambi… Those people are friends!

Крокодил медленно повернул голову, как желтоглазый радар подводной лодки, к Понгу, замешкался на мгновение, вздохнул, повернулся и поковылял к китайцу, который погладил его по голове.

— Good boy, Bambi, good boy…[13]

Затем он достал из кармана шорт куриную ножку, протянул зверю, и тот проглотил ее одним махом. Для Милены это уже было слишком.

— Pong, take the Bamby away! Out! Out![14] — вскричала она на своем весьма посредственном английском.

— Yes, máme, yes. Come one, Bambi![15]

И крокодил, переваливаясь, ушел за Понгом.

Милена, зеленая от ужаса, дрожащая, одарила Антуана долгим взглядом, который означал: «Я больше НИКОГДА не желаю видеть этого зверя в нашем доме, надеюсь, ты меня понял?» Антуан кивнул и, натягивая на ходу майку и шорты, отправился вслед за Понгом и Бэмби.

Он спустился в кухню. Понг с женой Минг сидели, опустив глаза, а Бэмби покусывал ножку стола, к которой была привязана обглоданная тушка жареного цыпленка. Антуан давно знал, что нельзя ругать китайцев в лицо. Они чувствительны и обидчивы, каждое замечание могут воспринять как оскорбление и надолго запомнить. Он мягко спросил у Понга, откуда взялся этот прелестный зверёк, он ведь все же довольно опасен, быть может, не стоит держать его дома? Понг поведал историю Бэмби, его мать нашли мертвой в «Боинге», прилетевшем из Таиланда. «Он был не больше головастика, — уверил Антуана Понг, — и такой милый, вы не можете себе представить…» Понг и Минг привязались к малышу Бэмби, приручили его. Они кормили его ухой из детских бутылочек с сосками, варили ему рисовую кашку. Бэмби вырос и всегда был ласков с ними. Ну мог чуток прихватить зубами, в шутку, ничего страшного. Обычно он жил в большой луже, окруженной забором, и никогда не вылезал оттуда. А нынче утром сбежал. «Видать, он просто хотел с вами познакомиться… Это больше не повторится. Он не причинит вам вреда, — уверял Понг. — Не бросайте его в реку к другим, они сожрут его, он же стал почти как человек!»

«Вот не было печали», — подумал Антуан, вытирая пот со лба. Только полседьмого утра, а он уже весь мокрый. Он попросил Понга крепко запереть Бэмби и глядеть за ним в оба. «Я бы хотел, чтобы подобное никогда больше не повторилось, Понг, никогда!» Понг улыбнулся и поклонился, благодаря Антуана за понимание. «Nevermore, mister Tonio, nevermore» [16], — закаркал он, непрерывно кланяясь.

Огороженная плантация простиралась на сотни гектаров и подразделялась на сектора. Здесь разводили не только крокодилов, но и кур, чтобы кормить рептилий и рабочих; здесь также производили консервы из крокодильего мяса. Была еще кожевенная фабрика, где крокодиловую кожу резали, дубили, обрабатывали и паковали, а затем отправляли в Китай на производство чемоданов, сумок, сумочек, кошельков и визитниц, подписанных названиями крупных французских, итальянских и американских фирм. Эта часть бизнеса несколько тревожила Антуана, он боялся неприятностей: вдруг обнаружат трафик и в конце концов выйдут на его плантацию. Когда его нанимали на работу, об этой стороне бизнеса китайцы умолчали. Янг Вэй делал упор на разведение крокодилов, на поставки мяса и яиц, которые необходимо организовать в соответствии со всеми санитарными нормами. О каких-то «дополнительных аспектах деятельности» он обмолвился вскользь, зато обещал процент со всего, что «живым или мертвым отправится с плантации на продажу». «Dead or alive, mister Cortes! Dead or alive».[17] Мистер Вэй улыбался широкой людоедской улыбкой, сулящей Антуану немыслимые барыши. Только на месте он обнаружил, что отвечает еще и за кожевенную фабрику.

Возражать было поздно: он уже вложился в это дело. И морально, и финансово.

Все потому, что Антуан Кортес проявил дальновидность. Наученный горьким опытом на примере «Ганмен и К°», он инвестировал деньги в Крокопарк. Поклялся, что больше никогда не будет просто винтиком и колесиком, а станет человеком, с которым необходимо считаться и приобрел десять процентов акций. Для этого он взял в банке ссуду. Съездил к господину Фожерону в банк «Креди Комерсьяль», показал ему проект развития Крокопарка, график ожидаемых прибылей за год, за два, за пять и взял двести тысяч евро. Мсье Форжерон сперва было заколебался, но хорошо зная Антуана и Жозефину, посчитал, что за этим займом стоит состояние Марселя Гробза и репутация Филиппа Дюпена. Он согласился дать ссуду. Первую выплату по кредиту нужно было внести 15 октября: Антуан не сумел этого сделать, его зарплата еще не пришла. «Проблемы в бухгалтерии, — объяснил ему Янг Вэй, которого ему наконец удалось поймать по телефону после нескольких бесплодных попыток, — но они вряд ли затянутся, и к тому же не забывайте, что если итоги первого триместра будут положительными, вы получите на Рождество большую премию за доблестный труд. You will be Superman![18] Потому что у вас, французов, много идей, а у нас, китайцев, много способов эти идеи реализовать!» Мистер Вэй звучно расхохотался. «Я выплачу за три месяца сразу, — обещал Антуан господину Фожерону, — не позднее 15 декабря!» Он услышал беспокойство в голосе банкира и постарался говорить воодушевленно и уверенно. «Не волнуйтесь, господин Фожерон, здесь речь идет о большом бизнесе! Китай развивается и процветает. Это страна, с которой стоит вести дела. Я подписываю чеки, от которых ваши служащие в обморок бы попадали. Миллионы долларов проходят ежедневно через мои руки!»

— Надеюсь, это чистые деньги, мсье Кортес, — ответил Фожерон.

Антуан едва сдержался, чтобы не бросить трубку.

Несмотря на это, каждое утро он просыпался в тревоге и в ушах у него звучал голос господина Фожерона: «Надеюсь, это чистые деньги, мсье Кортес». И каждое утро он просматривал почту: не пришли ли деньги.

Антуан не врал девочкам: он действительно опекал семьдесят тысяч крокодилов! А это, между прочим, самые крупные хищники на земле. Рептилии, венчающие пищевую цепь на протяжении двадцати миллионов лет. Прямые потомки динозавров. Крокодилы вышли прямиком из доисторической эпохи. По утрам, раздав задания и составив график работ, он вместе с мистером Ли обходил территорию, чтобы проверить, все ли идет по плану. Дома он штудировал научные труды о поведении крокодилов, чтобы увеличить рождаемость и улучшить здоровье подопечных.

— Знаешь, — объяснял он Милене, которая с подозрением смотрела на рептилий, — они никогда не проявляют агрессию просто так, ради удовольствия. У них чисто инстинктивное поведение: они уничтожают более слабых и, как хорошие мусорщики, скрупулезно чистят природу. Это настоящие чистильщики рек.

— Да, но если он бросится, то проглотит тебя в мгновение ока. Это самый опасный в мире хищник!

— Но он очень предсказуем. Мы знаем, почему и как он атакует. Когда мы резко двигаемся, баламутим воду, крокодил считает, что перед ним испуганное животное. И кидается на него. Но если погружаться в воду медленно, спокойно, он не тронет. Не хочешь попробовать?

Милена так и подскочила. Антуан расхохотался.

— Понг тут давеча мне показывал: он спокойно, бесшумно скользнул в воду, и крокодил его не тронул.

— Не верю.

— Клянусь тебе! Я сам видел, своими глазами.

— Ночью, знаешь, Антуан… Иногда я встаю, чтобы посмотреть на них, и вижу, как в темноте горят их глаза… Как карманные фонарики на воде… Маленькие плавучие огоньки. Они что, никогда не спят?

Его рассмешила ее наивность, ее детское любопытство. Растроганный, он прижал ее к себе. Милена оказалась верной подругой. Она еще не до конца привыкла к жизни на плантации, но была исполнена энтузиазма. «Я могла бы учить их французскому языку… Или грамоте», — говорила она Антуану, когда он прогуливался с ней возле домиков рабочих. Она беседовала с женщинами, хвалила порядок и чистоту их жилищ, брала на руки новорожденных, появившихся на свет в Крокопарке, и нянчила их.

— Знаешь, мне хотелось бы приносить пользу… Как Мерил Стрип в фильме «Из Африки», помнишь? Она там такая красивая… Я могла бы открыть медпункт, как она. Меня в школе тоже учили оказывать первую помощь… Научусь обрабатывать раны, зашивать их. По крайней мере, у меня будет занятие. Или я могла бы проводить здесь экскурсии для туристов.

— Они после тех несчастных случаев больше не приезжают. Путешественники не хотят рисковать.

— Жалко. Я могла бы открыть лавочку со всякими сувенирами. Хоть какой-то заработок…

Она попыталась открыть медпункт. Получилось не слишком удачно. Милена вышла на работу в голубых джинсах и прозрачном белом халатике: рабочие тут же устремились к ней с ничтожными болячками, которые сами себе организовывали, чтобы она их щупала, выслушивала и обрабатывала.

Пришлось отказаться от этой идеи.

Антуан иногда брал ее с собой. Один раз, объезжая плантацию на джипе, они увидели, как крокодил завалил огромного, килограммов на двести, гну и рвет его на части. Вцепившись в добычу мертвой хваткой, он увлекал его в «омут смерти», как называли это место рабочие. Милена завизжала от ужаса и с тех пор предпочитала сидеть дома, поджидая Антуана. Хотя он и объяснил ей, что этого крокодила можно долго не бояться после такого плотного обеда.

Это была самая серьезная проблема, с которой столкнулся Антуан: как кормить крокодилов в условиях питомника. По берегам рек, где жили крокодилы, водилось много дичи, но животные стали пугливы и близко к воде не подходили, а на водопой поднимались выше по течению. Крокодилы все больше зависели от пищи, которую им давали рабочие с плантации. Мистер Ли вынужден был организовать «продовольственный круг»: рабочие ходили вдоль берегов с длинными палками, к которым на веревке крепились куриные тушки. Иногда, когда их никто не видел, рабочие подтаскивали к себе веревку, снимали тушку и тут же пожирали. Они съедали ее подчистую, перемалывая крепкими зубами даже косточки, и шли дальше — по кругу.

Кур требовалось все больше и больше.

Надо что-то придумать, вернуть диких зверей в реки, иначе нас ждут крупные неприятности. Крокодилы не могут питаться только из человеческих рук, они перестанут охотиться, станут неповоротливыми и слабыми. Им будет лень даже размножаться.

Еще его беспокоило соотношение самцов и самок. Казалось, что самцов значительно больше. На глаз определить пол крокодила практически невозможно. Надо было их усыпить и пометить сразу по прибытии. Но этого не сделали. Может, в какой-то момент стоит провести перепись крокодильего населения?

На близлежащих землях было еще несколько крокодильих питомников. Но их владельцы не сталкивались с подобными проблемами. У них в хозяйстве все шло по законам дикой природы, крокодилы питались сами — той дичью, которую им удавалось поймать. Эти плантаторы иногда собирались в Момбасе, ближайшем к Крокопарку городе. В кафе под названием, естественно, «Крокодил». Обменивались новостями, обсуждали цены на мясо и кожу.

Антуан слушал разговоры опытных животноводов с выдубленной ветром и солнцем кожей. «Такие они умные бестии, знаешь, Тонио, страсть, какие умные, хоть и мозг у них маленький. Они как навороченная подводная лодка! Не стоит их недооценивать. Они еще нас переживут, это уж точно! Они общаются между собой, у них существует сложная система звуков и жестов. Спрятал голову в воду — значит, уступил роль вожака сопернику. Выгнул хвост — „я в ярости, все прочь с дороги!“. Они постоянно посылают друг другу сигналы, чтобы выяснить, кто главный. Для них это самый важный вопрос: кто самый сильный. Как у людей, верно? А как ты разбираешься со своим работодателем? Он соблюдает договорные обязательства? Платит тебе все тютелька в тютельку или кормит завтраками и лапшу на уши вешает? Они всегда пытаются нас кинуть, это точно. Стукни кулаком по столу, Тонио, давай, стукни! Не позволяй морочить тебе голову обещаниями. Заставь себя уважать!» Они смеялись, а Антуан завороженно следил за движением их хищных челюстей и покрывался холодным потом.

Он зычным голосом заказывал выпивку на всех, подносил стакан ледяного пива к потрескавшимся губам. «За вас, ребята! И за крокодилов!» Все выпивали и крутили самокрутки. «Здесь хорошая дурь, Тонио, попробуй, она скрасит тебе долгие пыльные вечера в ожидании зарплаты, если совсем упадешь духом». Антуан отказывался. Он так и не осмелился спросить, что они знают про мистера Вэя, кто управлял плантацией раньше и почему он отсюда уехал.

— В любом случае, с голоду ты не умрешь, — смеялись животноводы. — В ассортименте яичница из крокодильих яиц, омлет из крокодильих яиц, крокодильи яйца всмятку! Пусть несутся, грязные твари.

Они смотрели на него желтыми узкими глазами… крокодильими глазами.

Трудней всего было скрывать тревогу от Милены, когда вечером он возвращался из Момбасы. Она расспрашивала его обо всем, что он там видел, что узнал. Он чувствовал: ее надо приободрить, как-то обнадежить. Ведь она отдала все свои сбережения, чтобы оплатить дорогу сюда и обустроиться. Они вместе ходили покупать то, что она называла «предметами первой необходимости». В доме не было ничего, предыдущий хозяин вывез все, даже снял с окон занавески. Газовая плита, холодильник, столы и стулья, телевизионная антенна, кровать и ковер, кастрюли и тарелки — все это им пришлось покупать самим. «Я так рада, это мой вклад в наше общее дело», — говорила она, протягивая ему свою кредитную карту. Она была готова на любую трату ради их «любовного гнездышка»; благодаря ее усилиям дом и впрямь стал выглядеть очень мило. Она купила швейную машинку, старый «Зингер», невесть откуда взявшийся на местном рынке, и сама целыми днями строчила занавески, покрывала, скатерти и салфетки. Китайские рабочие приносили ей вещи на починку, она всегда была готова помочь. Однажды он случайно пришел раньше времени, хотел поцеловать ее, а у нее во рту полно иголок! В выходные они ездили на белые пляжи в Малинди и занимались дайвингом.

Прошло три месяца. Милена уже не лучилась счастьем, а беспокойно поджидала почту. Антуан видел в ее глазах отсветы собственной тревоги.

15 декабря с почтой ничего не пришло.

Это был мрачный, томительный день. Все вокруг молчали. Понг обслуживал их, не говоря ни слова. Антуан не прикоснулся к завтраку. Он ненавидел яйца. Через десять дней Рождество, а мне нечего отправить Жозефине и детям. Через десять дней Рождество, и я буду сидеть с Миленой и цедить шампанское, такое же холодное, как наши глаза, из которых исчезла надежда.

Сегодня вечером я позвоню мистеру Вэю и поговорю с ним на повышенных тонах.

Сегодня вечером, сегодня вечером, сегодня вечером…

Вечером мир казался не таким жестоким, желтые глаза крокодилов в болоте светились тысячью обещаний. Вечером, учитывая разницу во времени, он рассчитывал застать мистера Вэя.

Вечером поднялся ветер, и удушающая жара отступила, спряталась в сухой траве и в болоте. С земли поднималась легкая дымка. Дышалось легче. В воздухе плавала смутная надежда на лучшее.

Вечером он сказал себе: начинать всегда трудно, работать с китайцами — все равно, что постоянно получать оплеухи, но в конце концов кожа огрубеет, привыкнет. Невозможно разбогатеть без риска, мистер Вэй не стал бы инвестировать в семьдесят тысяч крокодилов, если бы не надеялся извлечь из этого изрядную прибыль. Ты рано опустил руки, Тонио! Давай, приди в себя! Ты уже не во Франции, ты в Африке. Здесь нужно драться. Перевод денег, почта, все это требует времени. Твой чек сейчас в руках таможенника, который крутит его так и эдак, рассматривает и проверяет со всех сторон, прежде чем отправить по назначению. Он придет завтра, самое позднее послезавтра… Потерпи денек-другой. Наверное, премия так велика, что такую сумму нужно долго проверять! Моя премия к Рождеству…

Он улыбнулся Милене, и она, с облегчением убедившись, что он успокоился, улыбнулась в ответ.

Восемь тысяч двенадцать евро! Чек на восемь тысяч двенадцать евро. Четыре моих зарплаты в институте. Восемь тысяч двенадцать евро! Я заработала восемь тысяч двенадцать евро за перевод книги о великолепной Одри Хепберн. Восемь тысяч двенадцать евро! Так написано на чеке. Я ничего не сказала, когда бухгалтер протянул мне конверт, я в него даже не заглянула, положила в карман, как ни в чем не бывало. А сама потела от страха. Только потом, в лифте, я вскрыла конверт, тихо-тихо, не спеша, отклеила край, время у меня было, благо ехала с четырнадцатого этажа, достала чек, посмотрела… И что я там увидела! Раскрыла глаза и разглядела цифру: восемь тысяч евро! Я чуть не рухнула там, в лифте. Все кружилось перед глазами. Банковские билеты кружились в воздухе, взметаемые бурей, лезли в глаза и в рот, залетали под юбку! Восемь тысяч двенадцать бабочек порхали вокруг меня! Когда лифт остановился, я присела на скамейку в застекленном холле. Долго разглядывала свою сумку. Там, внутри, восемь тысяч двенадцать евро… Невозможно! Я ошиблась! Я не так прочитала! Открыла сумку, достала конверт, щупала его, щупала, он нежно шуршал, внушая надежду, я поднесла чек к глазам — исподтишка, так, чтобы никто не заметил — и ясно различила цифры: восемь тысяч двенадцать евро, получатель — мадам Жозефина Кортес.

Жозефина Кортес — это я. Это же я, Жозефина Кортес, заработала восемь тысяч двенадцать евро!

Я зажала сумочку под мышкой и решила положить деньги на свой счет в банк. Немедленно. Здравствуйте, мсье Фожерон, угадайте, каким ветром меня принесло? Вот восемь тысяч двенадцать евро! Теперь, мсье Фожерон, вам не придется звонить и любопытствовать, как мадам Кортес будет жить! А вот так, мсье Фожерон! С помощью чудной, изумительной, прелестной, восхитительной Одри Хепберн! А завтра, с такими-то расценками, не заняться ли мне жизнью Лиз Тейлор, или Кэтрин Хепберн, или Джин Тирни, а может, и Гэри Купера и Кэри Гранта, почему нет? Все это мои приятели. Они нашептывают мне на ухо свои секреты. Хотите, я изображу вам деревенский говор Гэри Купера? Нет? Ну, дело ваше. А чек-то, мсье Фожерон, вовремя подоспел, как раз к Рождеству.

Жозефина была ужасно возбуждена. Она шла по улице, продолжая свой внутренний диалог с мсье Фожероном. Она шла, пританцовывая, и вдруг застыла, прижав руку к сердцу, в единый миг обратившись в соляной столб.

Конверт! Вдруг она его потеряла? Остановившись, раскрыла сумку и уставилась на конверт — он лежал, беленький, пухленький, щекастый, довольный, между связкой ключей, пудреницей, пачкой жевательной резинки и перчатками из кожи пекари, которые она никогда не надевала. Восемь тысяч двенадцать евро! «Стоп, — подумала она, — а не взять ли мне такси? Приеду в банк на такси. Страшно таскаться в метро с такими деньгами, вдруг обчистят…»

Обчистят!

Сердце бешено забилось, горло свело в сухом крике, на лбу выступил пот. Пальцы вновь нашли конверт, потрогали его, пощупали; она глубоко вздохнула, погладила конверт. Сердцебиение унялось.

Она поймала такси, назвала адрес банка в Курбевуа. Положить восемь тысяч двенадцать евро в надежное место и потом, потом… скорее баловать девочек! Ура, Рождество! Jingle bells, jingle bells, jingle all the way… Господи, благодарю тебя, Господи, благодарю тебя! Кто бы Ты ни был и каков бы Ты ни был, благодарю за то, что следишь за мной, что дал мне силы и смелость работать, благодарю! В банке она заполнила формуляр вклада, и когда красивым, круглым почерком писала цифру восемь тысяч двенадцать евро, не смогла удержаться и с гордостью улыбнулась. Подойдя к кассиру, она спросила, здесь ли мистер Фожерон. Нет, ответили ей, он уехал к клиенту, но к половине шестого приедет. «Попросите его мне перезвонить, это мадам Кортес», — попросила Жозефина, защелкивая сумку.

Клак! Мадам Жозефина Кортес вызывает мсье Фожерона.

Клак! Мадам Жозефина Кортес больше не боится мсье Фожерона.

Клак! Мадам Жозефина Кортес больше ничего не боится.

Клак! Мадам Жозефина Кортес — это сила!

Издатель был очень доволен, открыл рукопись, потер руки и сказал: «Ну, посмотрим…» Послюнив палец, перевернул страницу, за ней вторую; он читал и удовлетворенно кивал головой. «У вас отличный слог, легкий, элегантный, простой — как платье от Сен-Лорана». «Это все Одри, она меня вдохновила», — покраснела Жозефина, не зная, как отвечать на такой букет комплиментов.

— Не скромничайте, мадам Кортес. У вас настоящий талант! Возьмете еще такую работу?

— Да… конечно же!

— Отлично, вполне возможно, я позвоню вам в ближайшее время. Можете идти в бухгалтерию, это этажом выше, вам выпишут чек.

Он протянул ей руку, за которую она уцепилась, словно утопающий в бурном море — за борт спасательной шлюпки.

— До свидания, мадам Кортес.

— До свидания, мсье…

Она забыла, как его зовут. Помчалась к лифту. В бухгалтерию. И вот…

Она никак не могла прийти в себя.

«А теперь, — подумала она, выходя из банка, — курс на торговый центр Дефанс и водопад подарков для девочек. Мои доченьки любимые теперь получат на Рождество все, что им надо. И подарки будут не хуже, чем у их кузена Александра!»

Восемь тысяч двенадцать евро! Восемь тысяч двенадцать евро!

Она таращилась на витрины бутиков, сжимая в руках кошелек с кредиткой внутри. Баловать Зоэ, баловать Гортензию, завалить их подарками, пусть с их нежных лиц не сходит улыбка в это первое Рождество без папы. «С помощью моей волшебной карточки я стану для них всем: папой, мамой, Санта-Клаусом. Я верну им веру в жизнь. Не хочу, чтобы у них были такие же страхи, как у меня. Хочу, чтобы, засыпая вечером, они знали: мама тут, мама сильная, мама заботится о нас, у нас все будет в порядке. Боже, благодарю Тебя, что дал мне силы! — Жозефина все чаще обращалась к Богу. — Я люблю Тебя, Господи, храни меня, не забывай меня, ту, что так часто о Тебе забывает». Иногда ей казалось, что Он тихо гладит ее по голове.

Кружа по галереям торгового центра, украшенным елками, гирляндами и всевозможными изображениями толстого белобородого деда в красной куртке, она благодарила Бога, звезды, Небо — и не решалась войти ни в один из бутиков. Еще ведь надо оставить на налоги…

Жозефина была не из тех женщин, что теряют голову.

И однако… за полчаса она потратила треть полученной суммы. От этого закружилась голова. Как же приятно получать все эти штуки: опции, гарантию, сервис на дополнительный срок, аксессуары со скидкой… Продавцы роятся вокруг тебя и напевают сладостные мелодии, как сирены, обольщающие Улисса. Она не привыкла к этому, не смела сказать нет, краснела; едва осмеливалась задать вопрос, как продавец живо отмахивался от него и, учуяв легкую добычу, вновь расставлял тенета соблазна.

Еще несколько евро — и вам поставят все необходимые программы, всего несколько евро — и вам настроят DVD, еще несколько евро — и вам доставят покупку на дом, всего несколько евро — и гарантия на пять лет, еще несколько евро… Жозефина, опьяненная перспективами, кивала, говорила: да, да, конечно, с удовольствием, а вы можете доставить днем, я все время дома, понимаете, я работаю дома, лучше всего в то время, когда девочки в школе, я хотела бы сделать им сюрприз на Рождество. Нет проблем, мадам, в утренние часы, если вам так удобно.

Она вышла из магазина со смешанным чувством беззаботности и тревоги и заметила в толпе маленькую девочку, похожую на Зоэ, которая рассматривала витрину горящими глазами. Сердце заколотилось: ведь с таким же выражением девчонки будут открывать подарки, и тогда я стану счастливейшей из женщин.

Она возвращалась домой пешком, навстречу ветру, гуляющему по проспектам вокруг площади Дефанс. Зимой рано темнеет: в половине пятого уже смеркалось. Бледные фонари один за другим зажигались на ее пути. Она подняла воротник пальто, ох ты, могла бы купить пальто потеплее, и опустила голову, прячась от ледяного ветра. Он говорил что-то про следующий перевод, надо будет тогда купить пальто. Тем более, что это Антуан мне купил лет десять назад, шутка ли! Мы тогда только что переехали в Курбевуа…

Он не приедет на Рождество. Это первое Рождество без него…

Недавно в библиотеке она пролистала книгу о Кении. Посмотрела, где находятся Момбаса и Малинди; там пляжи с белым песком, лавочки местных ремесленников, доброжелательный и дружелюбный народ, как утверждал путеводитель. «А Милена? Она тоже дружелюбная?» — проворчала Жозефина, захлопывая книгу.

Мужчина в пальто с капюшоном больше не появлялся. Наверное, он завершил свои исследования. Бродит по улицам Парижа, и красивая блондинка сжимает его руку в кармане пальто…

Приходя в библиотеку, она раскладывала на столе книги и искала его глазами… Потом принималась за работу. Поднимала голову, надеясь его увидеть, уверяя себя, что он пришел и втихомолку наблюдает за ней…

Он больше не появлялся.

В подъезде она столкнулась с мадам Бартийе, которая, задев ее, пробежала мимо. Жозефина отпрянула: вид у нее был странный. Взгляд как у затравленного зверя. Она заметила Жозефину, но опустила глаза и помчалась дальше.

Даже не поздоровалась. Жозефина не рискнула спросить, как дела: она знала, что мсье Бартийе ушел из семьи.

Хорошее настроение куда-то улетучилось. Лишь войдя в квартиру, она услышала телефонный звонок и усталым движением сняла трубку.

Это был мсье Фожерон. Он поздравил ее с чеком, который она положила в банк, а потом сказал что-то странное, она с первого раза даже не поняла и попросила его минуточку подождать. Сняла пальто, поставила сумку, опять взяла трубку.

— Чек пришел как раз вовремя, мадам Кортес. У вас кредит без обеспечения вот уже три месяца…

Жозефина впилась пальцами в телефон, не в силах произнести ни слова пересохшими губами. Кредит без обеспечения! Уже три месяца! Но она же проверяла: у нее все время был положительный баланс!

— Ваш муж открыл счет на свое имя перед отъездом в Кению. Он взял большой заем и не выплачивал положенных взносов с 15 октября…

— Заем? Антуан? Но…

— Это его собственный счет, но вы также несете за него ответственность. Он обещал выплачивать вовремя и… Вы же подписывали бумаги, мадам Кортес! Вспомните…

Жозефина сосредоточилась и вспомнила: действительно, Антуан перед отъездом давал ей на подпись множество банковских формуляров. Он говорил о планах, об инвестициях, об уверенности в будущем, о вызове судьбе. Это было в начале сентября. Она доверяла ему. Она все всегда подписывала с закрытыми глазами.

Объяснения банкира походили на кошмарный сон, она слушала их, дрожащая, бледная в зловещем свете лампы в прихожей. Надо включить батареи, у нас слишком холодно. Сжав зубы, она скорчилась на стуле возле тумбочки с телефоном, уперлась взглядом в потертый коврик…

— Вы ответственны за его кредит, мадам Кортес. Увы, это так. Если хотите, мы можем обсудить с вами рассрочку кредита, в таком случае вам надо будет зайти в банк… Вы также можете попросить вашего отчима помочь вам!

— Никогда, мсье Фожерон, никогда!

— Однако, мадам Кортес, это неразумно.

— Я справлюсь, мсье Фожерон, я справлюсь сама…

— Ну хорошо, выплаты, которые задержал ваш муж, может покрыть этот чек на восемь тысяч двенадцать евро. Размер ежемесячной выплаты составляет тысячу пятьсот евро, так что подсчитайте сами…

— Я сегодня кое-что купила, — выдавила Жозефина. — Для детей, к Рождеству… Компьютер и… Подождите, у меня чеки остались…

Она стала рыться в сумке, рывком вытянула кошелек, поспешно открыла его и достала чеки. Медленно, путаясь, сложила потраченные суммы и сообщила банкиру итог.

— За вычетом этих сумм у вас ничего не останется, мадам Кортес. Если он опять пропустит выплату 15 января… Не хотелось бы вас расстраивать накануне Рождества, но на счету у вас ничего не останется.

Жозефина не знала, что и сказать. Ее взгляд упал на кухонный стол, где царила старенькая пишущая машинка «Ай-Би-Эм», подарок Шефа.

— Я все улажу, мсье Фожерон. Дайте срок. Мне сегодня утром предложили еще одну высокооплачиваемую работу. Буквально нескольких дней, и деньги будут…

Жозефина сама уже не знала, что несет.

— Нет никакой спешки, мадам Кортес. Если у вас получится, увидимся в начале января, может быть, у вас появятся новости…

— Спасибо, мсье Фожерон, спасибо…

— Удачи, мадам Кортес, не переживайте, вы справитесь. А пока хороших вам праздников. Какие у вас планы?

— Я еду к сестре в Межев, — рассеянно ответила Жозефина, как боксер, что лежит, оглушенный, на ринге, пока рефери считает до десяти.

— Вот и славно, что вы не одиноки, что у вас есть семья. Удачи, мадам Кортес, счастливого Рождества.

Жозефина положила трубку и побрела к балкону, своему привычному убежищу. Оттуда она смотрела на звезды. И если какая-то звезда мигала или проносилась вниз, она видела в этом знак, что ее услышали, что небо следит за ней. А сейчас встала на колени, сжала руки и, подняв глаза к небу, принялась молиться:

— Звезды, молю вас, сделайте так, чтобы я не была больше одинока, чтобы я не была больше бедна, чтобы я больше не мучилась… Я устала, я так устала… Звезды, один в поле не воин, а я совсем одна. Дайте мне покоя и сил, а еще дайте мне того, кого я жду украдкой. Мне все равно, будет он высоким или маленьким, богатым или бедным, красивым или уродливым. Дайте мне мужчину, который полюбит меня, и которого я полюблю. Если он будет грустить, я рассмешу его, если он растеряется, я подбодрю его, а если ему придется сражаться, я буду сражаться рядом с ним. Я не прошу невозможного, только мужчину, просто мужчину, потому что, вы же знаете, звезды, что любовь — величайшее из богатств… Любовь, которую можно получать и дарить. Я не могу обходиться без нее… — Она склонила голову к бетонному полу и замерла в бесконечной молитве.

Контора Марселя Гробза располагалась по адресу авеню Ниель, 75, между площадью Этуаль и окружной дорогой. «Район шик-блеск, здесь прямо-таки пахнет деньгами», — говорил Марсель знакомым, а когда оставался наедине с Рене, добавлял: «взято за гроши, а вернется сторицей».

В свое время, много лет назад, он купил это трехэтажное здание с мощеным двориком, прельстившись раскидистой глицинией, которая увивала стены. Еще молодой в те годы Марсель Гробз подыскивал достойное и благовидное помещение для своего предприятия. «Боже милосердный! — воскликнул он, увидев это чудо, предлагавшееся за бесценок. — То, что надо!», и возрадовался, как блоха, впившаяся в шелудивого пса. «Здесь прям как в монастыре кармелиток! Здесь ко мне будут относиться с почтением и подождут, ежели я задержусь! Это место так и пышет гостеприимством, атмосферой загородного дома, честностью и процветанием».

Он купил все: и дом, и мастерскую, и двор с глицинией, и старые конюшни с разбитыми окнами, из которых сделал подсобные помещения.

Именно здесь, на авеню Ниель, 75, его дела пошли в гору.

И здесь же в один прекрасный день 1970 года он впервые увидел Рене Лемарье, совсем юнца, моложе его на десять лет, с тонкой девичьей талией и мощными плечами атланта. Бритый череп, сломанный нос, кирпично-красная физиономия. Парень что надо, думал Марсель, выслушивая соображения Рене, который пришел к нему наниматься на работу. «Не хочу хвастаться, но я умею абсолютно все. И я не из тех, кто бьет баклуши. Фамилия у меня не из благородных, и политехов я не кончал, но я вам пригожусь! Возьмите меня на испытательный срок — сами же потом будете меня просить остаться».

Рене, как оказалось, недавно женился. Его молодая жена Жинетт, маленькая смешливая блондинка, поступила на работу в мастерскую под начало мужа. Она водила микроавтобус, печатала на машинке, считала и пересчитывала контейнеры, проверяла их содержимое, хотя раньше мечтала стать певицей и даже пела на подпевках у Патрисии Карли, но встретив Рене, была вынуждена выбирать между ним и микрофоном. Она выбрала Рене, но порой, не в силах больше терпеть, подвывала: «Постой, постой! Не подходи! Я умоляю, пощади! С дррругой делить тебя не в си-и-лах! Пойми же милый! Она кр-р-расива и богата, а я в одном лишь винова-а-ата: люблю тебя, люблю-у-у!!!», и голос ее звенел под сводами мастерской. Она воображала толпу преданных почитателей у своих ног. Кстати, Жинетт была на подпевках еще и у Сильви Вартан, Роки Волкано и Дика Риверса. Так что по субботам Рене и Жинетт устраивали вечера караоке. Жинетт одевалась в стиле шестидесятых, носила балетки и брючки-корсары, а причесывалась как Сильви в эпоху, когда та носила маленькое синее платье и маргаритку за ухом. У нее была целая коллекция журналов «Привет, друзья» и «Мадемуазель в нежном возрасте», и она любила листать их, когда впадала в ностальгические настроения.

Марсель пустил Рене с Жинетт в помещение над конюшней, которое они переоборудовали в приличное жилье. Они вырастили там троих детей — Эдди, Джонни и Сильви.

Нанимая Рене на работу, Марсель не сразу решил, на какую должность его определить. «Я начинаю, и вы со мной будете начинать!» С тех пор они сплелись воедино, как узловатые ветви глицинии.

Конечно, вне работы они виделись не слишком часто, но дня не проходило, чтобы Марсель не заглянул поприветствовать Рене, который в спецовке и с вечным чинариком в зубах отвечал ему: «А сам-то как, старик?»

Рене вел учет товара, записывал входящие и исходящие грузы, отслеживал распродаваемый и неходовой товар, от которого необходимо было избавиться: «Вот эту штуку надо срочно уценить и объявить товаром месяца. Тогда ты запросто сможешь ее втюхать всяким мажорам и пижонам, которых в твоих магазинах пруд пруди, а я не хочу ее больше видеть. А если ты запустил ее в производство в каком-нибудь Там-Сям-Янге, заканчивай это дело. А не то останешься без штанов, придется тебе в метро чечетку отбивать, чтоб подзаработать. С какого перепугу ты заказал целых тридцать поддонов, у тебя в голове опилки, что ли?»

Марсель подмигивал ему, все выслушивал и почти всегда следовал совету Рене.

Кроме управления складом на авеню Ниель, Рене контролировал поставки товаров в парижские и провинциальные магазины, следил за остатками и дозаказывал недостающую продукцию и ту, запасы которой подходят к концу. Каждый вечер, перед уходом с работы, Марсель заходил на склад, чтобы выпить с Рене бокальчик красного. Рене доставал колбасу, камамбер, багет, соленое масло, и друзья болтали, любуясь глицинией за окнами мастерской. Они помнили ее тоненькой, робкой, несмелой, а сейчас, тридцать лет спустя, она, пышными кольцами благополучия радуя глаз, обвила весь двор.

Вот уже почти месяц Марсель не заходил к Рене.

А если заходил, то только по делу, когда из какого-нибудь магазина поступала жалоба. Зайдет, угрюмый, хмурый, задаст вопрос, гаркнет приказание и выскочит, избегая смотреть Рене в глаза.

Сначала Рене обиделся. Решил тоже игнорировать Марселя. Посылал разговаривать с ним Жинетт. А сам уходил куда-нибудь вглубь склада пересчитывать ящики. Эта комедия длилась три недели. Три недели без копченой колбаски, без красного вина. Без разговоров по душам, без глицинии в окошке. Потом понял, что втянулся в дурацкую игру, а друг явно не сделает первый шаг.

Однажды он преодолел гордыню, поднялся к Жозиане и спросил, в чем же дело. Что со стариком-то? Как ни странно, Жозиана послала его куда подальше. Сам у него спрашивай. Мы не общаемся! Он меня в упор не видит.

Она выглядела хуже некуда, просто горем убитая. Похудела, осунулась, румяна неубедительно маскировали бледность. «Что-то роза подувяла!» — подумал Рене. Уж не та роза счастья, свежая и прекрасная.

— Он у себя в кабинете?

Жозиана сухо кивнула.

— Один?

— Один… Иди скорей, пока Зубочистка отвалила. А то она торчит здесь круглыми сутками!

Рене толкнул дверь кабинета Марселя и увидел его в кресле. Опустив голову, тот нюхал какую-то тряпочку.

— Что, тестируешь новый товар? — спросил Рене, выхватив вещицу у него из рук и удивленно воскликнул:-Что это?

— Колготки…

— Решил заняться продажей колготок?

— Нет…

— Ну а с какой стати ты вздумал нюхать нейлон?

Марсель бросил на него злобный и вместе с тем бесконечно печальный взгляд. Рене сел на край стола, терпеливо ожидая ответа.

В нерабочей обстановке, отбросив маску преуспевающего дельца, Марсель вновь становился тем грубоватым деревенским парнем, что когда-то вечерами слонялся по парижским улицам, а потом возвращался в свою каморку, где его никто не ждал. Он сумел измениться для одной единственной цели: чтобы стать богатым и могущественным. Когда он этой цели достиг, житейское здравомыслие покинуло его. Он жонглировал цифрами, заводами и целыми континентами, как пожилая кухарка легко, наработанными движениями сбивает яйца в пену, — но совершенно не справлялся с обычной жизнью. Чем больше он богател, тем уязвимей становился. Ему отказывала врожденная крестьянская смекалка. Он терял ориентиры. То ли деньги и та власть, которую они дают, оглушили его, то ли, наоборот, он стал беспечней и перестал понимать, как же все у него получилось. А может, он потерялся в роскошной, доступной, сытой жизни, утратив бешеную ярость новичка, дававшую ему некое интуитивное знание? Рене не мог понять, как это — человек, который играючи справляется с китайскими и русскими акулами капитализма, позволяет вить из себя веревки какой-то Анриетте Гробз.

Рене не строил иллюзий по поводу женитьбы Марселя Гробза: да что там, он был в ужасе. По его мнению, брачным контрактом, составленным накануне свадьбы, Анриетта просто взяла Марселя в заложники. Сделала, как мальчика. Общность имущества, разделение материальных ценностей таким образом, что она не несет никакой ответственности в случае разорения, право наследования после смерти одного из супругов: она рассчитывала сорвать большой куш, если предприятие будет прибыльным. И — вишенка на торте — пост председателя административного совета компании. Связала Марселя по рукам и ногам, вот такие дела! «Пусть не думают, будто я выхожу за твои деньги, — заявила она. — Хочу работать вместе с тобой. Участвовать в деле. У меня полно идей!» А Марсель, простак, все схавал! Когда Рене узнал условия контракта, он возмущенно завопил: «Да ты спятил! Это же грабеж средь бела дня! Расстрел с конфискацией! Не женщина, а гангстер какой-то! Она же тебе яйца отстригает маникюрными ножницами! У тебя что, в голове дырка?» Марсель пожал плечами. «Заделаю ей малыша, все перейдет к нему! — Заделаешь ей малыша? Да ты бредишь!» Марсель обиделся и ушел, хлопнув дверью.

Тогда они целый месяц не разговаривали. А когда помирились, заключили негласный договор больше не касаться этой темы.

Но теперь из-за Жозианы он уже докатился до того, что начал нюхать старые колготки.

— Долго ты собираешься так сидеть? Хочешь, скажу прямо: ты на старую жабу похож.

— Ничего больше не хочется… — сказал Марсель тусклым голосом уставшего от жизни человека, который полностью смирился со своим горем.

— То есть будешь так сидеть, ждать смерти и не рыпаться?

Марсель ничего не ответил. Он похудел, щеки обвисли. Просто какой-то растерянный бледный старикан, у которого к тому же глаза на мокром месте. Они и сейчас влажно блестели под покрасневшими веками: дед вот-вот пустит слезу.

— Возьми себя в руки, Марсель, на тебя смотреть жалко. А скоро будет страшно. Веди себя достойно!

Марсель Гробз пожал плечами, услышав слово «достойно». Он уныло посмотрел на Рене и махнул рукой, как бы говоря: «А к чему?»

Рене не верил своим глазам. Это был не тот человек, который учил его стратегии и тактике деловых войн, называя это «вечерними курсами повышения квалификации». Рене тогда подозревал, что он вещает так громко и страстно, чтобы убедить самого себя в собственной правоте, чтобы появились силы двигаться дальше. «Чем холодней расчет, тем вероятней успех. Никаких сантиментов, старик! Привыкай убивать равнодушно и безжалостно! Чтобы раз и навсегда завоевать авторитет, тебе надо нанести удар первым, смести с дороги конкурента, раздавить противника — и тебя будут уважать до конца жизни». Или вот еще:

— Есть три способа добиться успеха: сила, талант и подкуп. Подкуп — не мой профиль, таланта бог не дал — остается сила! Знаешь, что говорил Бальзак? «В эту людскую массу надо врезаться пушечным ядром или проникнуть как чума». Красиво, да?

— И откуда ты все это взял, если в школе не учился?

— Анриетта, старик, это ее работа! Она выписывает мне цитаты на карточки, чтобы я не выглядел таким уж мудаком на всяких приемах. Я учу их наизусть и потом вставляю при случае.

«Как ученый пудель», — подумал Рене. Но ничего не сказал. Марсель очень гордился собой в то время. Ему тогда нравилось таскаться с Анриеттой под ручку по приемам. Доброе старое время. У него было все: успех, деньги, жена. Все компоненты на месте. «Найди, чего не хватает, — говорил он, хлопая Рене по спине. — У меня все есть, старик! Все! А скоро кто, как ты думаешь, будет скакать у меня на коленях? Марсель Младший собственной персоной!» Он рисовал в воздухе славную детскую мордашку, слюнявчик, погремушку, — и улыбался счастливой детской улыбкой. Марсель Младший! Наследник. Маленький да удаленький сын сменит отца и возьмет на себя управление всеми делами. Как Марсель ждал его тогда!

Иногда Рене замечал, что Марсель как-то странно смотрит на его сыновей. Приветливо так машет им рукой, будто прощается со своей мечтой.

Рене стряхнул столбик пепла, упавший на спецовку, и подумал, что внутри каждого победителя прячется побежденный. Жизнь есть сумма того, что ты получил от нее, и того, что обронил по дороге. Марсель получил деньги и успех, но остался без жены и ребенка. У Рене была Жинетт и трое детишек, но ни гроша за душой.

— Ну же, давай, рожай… Что с тобой происходит. Явно ведь что-то из ряда вон, иначе с чего бы тебе целый месяц ходить с такой рожей.

Марсель помедлил и, смерив приятеля тяжелым взглядом, наконец выложил ему все: о Шавале и Жозиане возле кофемашины, о реакции Анриетты, которая тут же потребовала уволить Жозиану, о том, что с тех пор он потерял вкус к жизни и даже работа перестала его радовать.

— Даже утром, натягивая брюки, я сомневаюсь, нужно ли мне это. Почему бы не остаться в кровати, лежать на спине и считать цветочки на занавесках? Ничегошеньки больше не хочется, старик. Все ясно, как день: когда я увидел этих двоих, прилипших друг к другу, мне словно в нос ткнули моим свидетельством о рождении. Когда я обнимал ее, то думал, что я еще ого-го, суперчувак, что я способен раздвинуть границы вселенной, построить новое чудо света и в одиночку одолеть миллиард китаез! Не поверишь, я чувствовал, как у меня волосы на лысине отрастают. Но достаточно было картинки, одной картинки — моя мусечка в объятиях другого, молодого, стройного, сильного — и я вновь стал лысым стариканом. Одним махом, понимаешь? Я и махнул на себя рукой, все позабросил.

Он для наглядности махнул рукой, сметая со стола папки и телефоны.

— Зачем все это, скажи ты мне? Везде одна пыль, вранье и фальшь!

Поскольку Рене не ответил, он продолжал.

— Годами работал, а все псу под хвост. Все без толку. У тебя по крайней мере есть дети, Жинетт, дом, где тебя вечером ждут. А у меня только баланс, клиенты, контейнеры эти проклятые… Я сплю на диване, ем на уголке стола, пукаю и рыгаю втихаря, чтоб никто не слышал. Эти штаны тесны мне, Рене. Хочешь, скажу как есть? Дома меня терпят только потому, что я еще могу пригодиться. А иначе бы…

Он стряхнул с пальцев невидимую соринку, и грузно осел в кресле.

Рене некоторое время помолчал, потом тихо, ласково, как говорят с капризным, истеричным ребенком, начал:

— А я вот заметил, что твоей мусечке сейчас не лучше, чем тебе. Вы как два тюленя на пустынном торосе, которые делают вид, что не замечают друг друга. Да что там этот ее Шаваль, ерунда какая! Передок заиграл, весной повеяло — тебе вон тоже какая-нибудь бабенка подмигнет, ты и трахнешь ее в подсобке. Что, никогда с тобой такого не бывало?

— Я — другое дело! — возразил Марсель, выпрямившись и громко стукнув кулаком по столу.

— Потому что ты мужчина? Старо как мир! Можешь сколько угодно гордиться своим наполеончиком, но женщины давно переменились, представь себе! Они теперь как мы, и если появляется хорошенький такой Шаваль, который может заправить как следует, они и выдают ему маленький такой аванс, но это ровным счетом ничего не значит… Так, ерундень, кошкины слезки! Жозиана-то по тебе сохнет! Ты погляди, совсем девка с лица спала. Ты хоть раз взглянул на нее, а? Нет ведь, ходишь мимо гоголем, индюком надутым, и несешь свою гордость как флаг. Ты даже не видишь, до чего она похудела, из всех юбок выпадает, до чего осунулась! А на мордашке столько румян, что если по спине хлопнуть, кусками повалятся. На самом деле она белая, как простыня.

Марсель упрямо тряхнул головой. Но вид у него был несчастный. А Рене продолжал гнуть свою линию, умело оперируя насмешками и чужими чувствами, здравым смыслом и логикой; уж очень ему хотелось привести в чувство старого друга, а то глядишь, удавится на нейлоновом чулке…

Внезапно у него возникла идея, глаза его загорелись.

— Вот ты даже не спросил, на хрена я приперся к тебе в кабинет, хотя до этого клялся, что слова больше с тобой не скажу? Думаешь, если тебе все лижут подметки, так и я должен? Вот возьму и обижусь наконец!

Марсель посмотрел на него, почесал затылок и, поигрывая ручкой, извинился:

— Ну, прости меня… Ты хотел что-то рассказать?

Рене скрестил руки на груди, многозначительно помолчал и сообщил Марселю, что его опасения оказались не напрасны: китайцы неправильно переписали накладные. Перепутали сантиметры и английские футы.

— Я заметил это, просматривая платежки с твоего завода под Пекином. Они все сделают через одно место, и если ты хочешь их остановить, нужно сейчас же разобраться и позвонить им.

— Мать моя! — зарычал Марсель. — Там же миллиарды! А ты молчал!

Он вскочил, схватил куртку, очки и устремился по лестнице в кабинет Рене. Тот бросился следом, а проходя мимо Жозианы, приказал:

— Возьми ручку и блокнот… Там косоглазые напортачили!

Жозиана повиновалась; все трое спустились вниз.

Кабинет Рене представлял собой маленькую, почти целиком застекленную комнатку, из ее окон хорошо был виден склад. Сначала в ней планировалось разместить гардероб, но Рене занял ее, поскольку решил, что оттуда удобно будет наблюдать за погрузкой и разгрузкой товара. С тех пор здесь была вотчина Рене, его святая святых.

После истории с кофемашиной Марсель и Жозиана ни разу не оказывались вот так, нос к носу. Рене открыл книгу со счетами, лежащую на столе. Потом, стукнув ладонью по лбу, вскрикнул:

— Твою мать! Забыл другую… самую главную… Она осталась при входе. Подождите, сейчас принесу.

Он выскочил из кабинета, вынул из кармана ключ, и — клик-клак… закрыл их в кабинете. И ушел, потирая руки, позвякивая застежками на рабочем комбинезоне.

Жозиана и Марсель ждали его в кабинете. Жозиана хотела положить руку на батарею и тут же отдернула ее — горячо. Она вскрикнула от неожиданности. Марсель спросил:

— Ты что-то сказала?

Она мотнула головой. По крайней мере, он смотрит на нее. Пускай глядит хмуро, лишь бы не отворачивался.

— Да нет, ничего… просто батарея горячая…

— А…

Они опять замолчали. Снаружи доносился рев снующих туда-сюда грузовиков. Рабочие кричали водителям: «Направо! Налево! Выше!» и ругались, когда при резком повороте фургон едва не вываливал свой груз на землю.

— Ну чего он там копается? — раздраженно спросил Марсель, глядя в окно.

— Ничего он не копается. Ему просто захотелось оставить нас наедине, и он своего добился. Вся эта история с китайским заказом — наверняка враки.

— Ты думаешь?

— А попробуй выйти отсюда. По-моему, он нас запер. Мы попались, как лохи.

Марсель схватился за дверную ручку, повернул, крутанул, потряс. Заперто. Марсель яростно пнул дверь ногой. Жозиана улыбнулась.

— Делать мне больше нечего, здесь высиживать, — ругнулся Марсель.

— Мне тоже. Тут явно не курорт.

В кабинете было душно и чем-то воняло. Окурками, раскаленными батареями, прелой шерстью. Жозиана сморщила нос, принюхалась. Наклонившись над письменным столом, она увидела, что возле батареи на спинке стула висит старый жаккардовый свитер. Он забыл надеть его, он простудится! Она повернулась к глицинии в окне и увидела Зубочистку, приближающуюся бодрым строевым шагом.

— Черт, Марсель! Зубочистка! — прошептала она.

— Нагнись, — сказал Марсель, — вдруг она пойдет в эту сторону.

— С какой стати мне нагибаться? Мы не делаем ничего дурного.

— Нагнись, говорю! Она нас сейчас заметит.

Он потянул ее вниз, и они оба съежились у стенки под окном.

— Что ты перед ней так трясешься? — спросила Жозиана.

Марсель зажал ей рот ладонью и привлек к себе.

— Ты забыла, что без нее ничего не подпишешь.

— Сам же, придурок, дал ей все карты в руки!

— Да перестань ты меня подзуживать!

— А ты перестань перед ней выплясывать!

— Ишь, умная какая выискалась! Давеча ты была попроще, у кофемашины, а? Вся растеклась да разнежилась в руках этого красавчика, который мать родную за грош продаст.

— Я просто пила кофе. И все.

Марсель чуть не задохнулся от возмущения. Глухим, тусклым голосом он возразил:

— То есть Шаваль тебя не обнимал, ты хочешь сказать?

— Мы чуток пообжимались, правда. Но это только чтоб тебя позлить.

— Тебе это удалось, молодец.

— Да уж… удалось. И теперь ты со мной не разговариваешь.

— Знаешь, я от тебя такого не ожидал.

— А чего ты ожидал? Что я тебе колпаки ночные буду вязать на старость?

Марсель пожал плечами и, натянув на палец рукав куртки, начал тереть мысок ботинка.

— Меня это достало, Марсель…

— Неужели? — спросил он, делая вид, что его наиглавнейшая забота сейчас — чистота обуви.

— Меня достало, что каждый вечер ты уходишь вместе с Зубочисткой. Тебе в голову не приходило, что меня это бесит? Ты такой весь из себя вальяжный, удобненько разместился в своей двойной жизни, а мне достаются крохи с барского стола. Я хватаю их кончиками пальцев, тихонько, чтобы не шуметь — не дай Бог она услышит. А жизнь моя проходит мимо, поди догони… Мы уж двести лет вместе, а хоть бы хны… Все прячемся! И никогда мне никуда с тобой не поехать, никогда ты меня не выгуливаешь по магазинам, не возишь к солнышку на прекрасные далекие острова! Нет, для мусечки вечная темень. Комплексные обеды и пластиковые цветочки! Подрыгал ногами, потешил Паренька, и хоп! Пора домой! Ну да, конечно. Когда я бью тревогу и грожу Пареньку отлучением от лона, ты мне вручаешь новую цацку. Чтобы меня утихомирить, унять душевную бурю. А кроме этого одни обещания! Вечные обещания! И вот в тот день мое терпение лопнуло. Еще ведь она тогда на меня набросилась. В тот день я узнала о смерти матери, а эта карга запретила мне плакать на работе. Я, дескать, даром получаю зарплату, вот что она сказала! Прям так бы и прибила ее…

Марсель сидел, притулившись к стене, и слушал. Он был зачарован музыкой ее голоса, и постепенно в нем волной поднималась нежность. Гнев медленно угасал, сдувался, как парашют оседает на землю. Интуитивно поняв, что он оттаивает, Жозиана растягивала и длила свой рассказ, расцвечивала его слезами и вздохами, полутонами и модуляциями, флером и муаром, бежевым и бордовым, черным и розовым. Вышептывая свою беду, она незаметно придвигалась к нему все ближе. Он крепился, удерживая колени руками, чтобы не прислоняться к ней, но все равно клонился навстречу неизбежному.

— Тяжело потерять мать, сам понимаешь. Ясно, она не святая была, тебе ли не знать! Но все же мать… Я думала, что сумею быть сильной, смогу выдержать все без единого слова — и вдруг бум… как обухом по голове. Прям в груди что-то стиснуло…

Она взяла руку Марселя и прижала к своей груди, показывая, где именно у нее стиснуло. Рука Марселя мгновенно стала горячей и улеглась на привычное место в душистой, мягкой ложбинке.

— Я почувствовала себя как в детстве, в два с половиной года… Ты доверчиво глядишь на взрослого, который должен хранить и оберегать тебя, и получаешь оплеуху… От таких ран уже никогда не оправиться, никогда. Можно изображать гордячку, задирать нос, но сердце-то, сердце стучит. Как барабан…

Голос ее стал совсем детским. Сюсюкающим, доверительным, нежным; он словно наполнял душу Марселя сладкой ватой… Мусечка, моя мусечка, как чудесно вновь слышать тебя, девочка моя, красавица моя, золотая моя амазонка… говори со мной, говори со мной еще, когда ты щебечешь, нанизываешь слова, словно плетешь кружева, я воскресаю из мертвых, жизнь без тебя — бесплодная пустыня, без тебя незачем мне вставать по утрам, без тебя солнце в окне светит тускло и бессмысленно.

Анриетта Гробз поднялась в кабинет Марселя и, не найдя там ни Жозианы, ни своего мужа, отправилась на поиски Рене. Она обнаружила его на складе, он ругался с рабочим, озабоченно скребущим в затылке: для поддонов на верхних полках уже не было места. Анриетта ждала в сторонке, когда он освободится. Ее лицо было наштукатурено, как фреска после реставрации; надо всем этим великолепием гордо царила шляпа, словно отбитый у врага трофей. Рене, обернувшись, наконец-то заметил ее. Быстрый взгляд на окна своего кабинета — и он убедился, что повздорившие любовники спрятались под окном! Он отпустил рабочего и спросил у Анриетты, чем может быть ей полезен.

— Я ищу Марселя.

— Он, верно, у себя.

— Его там нет.

Она говорила, как всегда, отрывисто и сухо. Рене сделал вид, что удивлен, картинно призадумался, пристально рассматривая Анриетту. Розовая пудра подчеркивала сухие, раздраженные складки у рта и сеть тоненьких морщинок. Нос торчал, как клюв хищной птицы, и вся ее старая физиономия, казалось, присборена к брезгливо поджатым губам, таким тонким, что их уже невозможно было накрасить, не замазав кожу вокруг.

Анриетта постаралась изобразить на своем лице улыбку: сперва обнадеживающую, сулящую хорошие чаевые, потом разочарованную, презрительную, стирающую с лица земли лгуна, что обманул ее доверие. Она унизила себя разговором с этим Рене, надеясь, что он ей все объяснит, но, убедившись в его бесполезности, молча развернулась и отправилась назад. «Господи, — подумал Рене, — ну и женщина! Нежная, как удар дубиной! Когда ее видишь, кажется, что ничто не способно доставить ей удовольствие: ни еда, ни питье, никакие развлечения. Она весь мир готова динамитом взорвать! Все-то у нее под контролем, все проверено и подсчитано: в каждом движении расчет. Не человек, а калькулятор».

— Подожду его в кабинете, — прошипела она на ходу.

— Конечно-конечно, — сказал Рене. — Если увижу его, скажу, что вы тут.

А в это время, скорчившись в три погибели, Марсель и Жозиана продолжали выяснять отношения.

— Ты изменяла мне с Шавалем?

— Нет, не изменяла… Я погуляла с ним как-то вечерком — от скуки. Просто под руку попался. На его месте мог быть любой.

— А ты меня хоть немножко любишь?

Он пододвинулся ближе, почти сложившись пополам, и задышал жарко и часто.

— Я просто тебя люблю, мой волчище, без немножко.

Она вздохнула и уронила голову на плечо Марселя.

— Ох, как же я скучал по тебе!

— А я как скучала! Ты представить себе не можешь!

Удивленные, растерянные, они жались друг к другу, как подростки, перелезшие через школьный забор, чтобы покурить. Тихо шептались в душном, пропахшем прелой шерстью полумраке.

Потом умолкли и долго сидели неподвижно. Их пальцы встретились, узнали друг друга: Жозиана вспомнила эту нежность и теплоту, как ребенок узнает знакомый с детства пейзаж. Глаза их привыкли к темноте, они уже различали очертания предметов. Плевать, что он старый, толстый, некрасивый, это мой мужчина, моя глина, я леплю из нее любовь и смех, счастье и страдание, я вся принадлежу ему, я могу рассказать его всего наизусть, закрыв глаза, я знаю, что он скажет, прежде чем он откроет рот, я читаю его мысли, я вижу его насквозь, даже сквозь толстое брюхо… я могу рассказать его наизусть.

Они долго сидели молча. Они уже все сказали друг другу — и главное, вновь обрели друг друга. Вдруг Марсель резко выпрямился. Жозиана прошептала:

— Осторожней! Она может стоять под окнами!

— А мне плевать! Вставай, мусечка, давай, вставай. Что мы прячемся-то, как придурки? Мы же не делаем ничего дурного, а, мусечка?

— Ладно, как скажешь! Садись туда!

— Нет, ты вставай в полный рост. Я должен спросить у тебя кое-что. Это слишком серьезно, чтоб ты слушала, скрючившись.

Жозиана встала, отряхнула юбку и спросила, смеясь:

— Хочешь попросить моей руки?

— Еще лучше, мусечка, еще лучше!

— Сомневаюсь… Знаешь, за тридцать восемь-то годков я только этого в жизни не делала, ни разу не выходила замуж. Никто не предлагал. Представляешь, а? А мне все ж таки мечталось… Засыпаю и представляю себе, что мне делают предложение и я отвечаю «да». У меня кольцо на пальце, я уже не одинока. Я накрываю стол, мы ужинаем вместе, рассказываем друг другу, как прошел день, мы капаем друг другу капли в нос, если болеем, и тянем жребий, кому достанется горбушка…

— Ты меня не слушаешь, мусечка. Я сказал «еще лучше».

— Интересно… Ну все, молчу, молчу.

— Посмотри на меня. Прямо в глаза.

Жозиана посмотрела на него. Он был величав и серьезен, как Папа, благословляющий народ на Пасху.

— Я сейчас скажу тебе важную вещь. Очень важную.

— Я слушаю…

— Ты меня любишь?

— Я люблю тебя, Марсель.

— Если ты меня и вправду любишь, докажи это: роди мне ребеночка. Моего личного младенчика, которому я дам свое имя, маленького Гробзика.

— Ты можешь повторить это, Марсель?

Он повторил, еще и еще раз. Жозиана следила за его губами, словно читала титры на экране. И никак не могла понять, что же там написано. А Марсель сказал еще, что ждал этого малыша целую вечность, что он уже все знает о нем, знает форму ушей, цвет волос и размер ручек, видит все складочки, крохотные ноготки, гладкую попку и представляет себе, как он морщит носик, когда хватает материнскую титьку.

Жозиана слушала его слова, но их смысл не доходил до нее.

— Можно, я опять грохнусь, а, Марсель? У меня что-то ноги подкашиваются.

Она опустилась на пол, и Марсель плюхнулся рядом, скривившись от боли в коленях.

— Что скажешь, мусечка? Что ты на это скажешь?

— Малыш? Наш общий ребенок?

— Вот именно.

— А ты признаешь этого малыша? Он не будет позорным маленьким бастардом?

— Я посажу его за семейный стол. Он будет носить мое имя. Марсель Гробз Младший.

— Честно-честно? Клянешься?

— Чтоб мне пусто было! Яйцами клянусь.

И он положил руку на мошонку.

— Ну вот видишь! Ты смеешься надо мной.

— Наоборот! Как в старые времена. В особо серьезных случаях клялись яйцами. Тестикулы — яйца, а тестаментум — завещание по-латыни, вот… Жозефина мне про это рассказала.

— Тощая?

— Нет, круглая. Хорошая. Так что нет ничего серьезнее клятвы на яйцах! Сама подумай! Да они почернеют и отвалятся, если я солгу! А я ими дорожу.

Жозиана залилась смехом, который плавно перешел в рыдание.

Многовато для одного дня.

Алые острые когти вонзились в руку Ирис; она взвизгнула и, не оборачиваясь, яростно саданула мерзавке локтем по ребрам. Та взвизгнула от боли. «Нет, но право же, — возмущалась про себя Ирис, стиснув зубы, — совсем обнаглели! Я была первой. И зря вы нацелились на этот кремовый шелковый костюмчик с коричневым кружевом, он мой. Не очень-то он мне и нужен, но раз вы так бьетесь за него, я, пожалуй, возьму! И вдобавок еще такой же розовый и фисташковый, коль уж вы так настаиваете».

В этой тысячерукой, тысяченогой, бурлящей массе Ирис не могла обернуться и увидеть соперницу, а потому решила не обращать внимания и продолжала свое дело, наклонившись и вытянув одну руку вперед, а другой придерживая сумку, чтоб не вырвали.

Завладев всем, что нужно, и, крепко прижимая трофеи к себе, она постаралась выбраться из этой оголтелой своры охотниц за товарами с распродажи, проходившей на втором этаже дома «Живанши». Упираясь, толкаясь и выворачиваясь, интенсивно работая кулаками, коленями и бедрами, она вырывалась из плавно покачивающейся толпы. Рука с красными когтями еще судорожно сжималась, пытаясь зацепить что-нибудь в пределах досягаемости. Ирис видела, как она дергается, словно краб в агонии. Тогда, как бы невзначай, но на самом деле тщательно рассчитав свой жест, Ирис задела ее замком браслета, поцарапав до крови. Врагиня взвыла, как раненый зверь, и наконец убрала руку.

— Эй, что за дела? Вы совсем, что ли? — взвизгнула обладательница красных ногтей, пытаясь опознать обидчицу.

Но Ирис улыбнулась, не обернувшись. Отлично! Шельма теперь помечена, придется ей носить перчатки, чтоб Потрошительницу Распродаж не узнали по шраму!

Она рванулась и вылетела из кучи безымянных тел, затем, не выпуская добычу, устремилась в отдел обуви; туфли, к счастью, были расставлены по размерам, что делало охоту менее опасной.

Она на ходу зацепила три пары вечерних лодочек, пару туфель на каждый день, удобных, без каблука, и пару черных сапог, чуток рок-н-ролльных, но в общем-то неплохих, из крокодиловой кожи, очень даже ничего… кожа хорошая. Может, пойти посмотреть смокинг под эти сапожки? Она обернулась, но, увидев ревущую орду разъяренных фурий, передумала. Нет, игра не стоит свеч. И потом у нее целый шкаф смокингов, да и не абы каких, а от Сен-Лорана. Незачем рисковать. Как же страшны делаются все эти женщины, попадая в джунгли распродаж! Они полтора часа ждали под проливным дождем, сжимая в потных кулачках куски картона, открывающие доступ в святая святых, на предрождественскую закрытую распродажу. Рай для избранных, ограниченное количество товаров, удивительные цены, возможность ухватить лакомый кусок. Репетиция перед январскими распродажами. Такая вот затравка: пусть у них слюнки потекут, пусть разохотятся и все праздники промечтают о грядущей уценочной корриде.

И ведь здесь не всякая шваль собралась, думала Ирис, разглядывая очередь. Жены промышленников, банкиров и политиков, журналистки, пресс-атташе крупных фирм, топ-модели, вон даже одна актриса! Все в напряжении вцепились в свои картонные билетики: вдруг кто-то отнимет законное право на вход. Они напоминали очередь взволнованных девочек к первому причастию. В глазах сиял неземной восторг, азарт, страх упустить свое кровное, пройти мимо вещи, которая непременно изменит всю их жизнь. Ирис была знакома с директрисой бутика и поэтому сразу, без всякой очереди, прошла на этаж, сочувственно оглядев стадо бедных промокших овец у входа.

Зазвонил телефон, но Ирис не ответила. Поход по распродажам требует исключительной концентрации. Ее взгляд, как лазер, сканировал полки, вешалки и корзины. Думаю, дело сделано, сказала она, покусывая щеку изнутри. Остались всякие мелочи к Рождеству, и готово.

По дороге она взяла сережки, несколько браслетов, солнечных очков, галстуков, роговой гребешок для волос, черную бархатную косметичку, ремешки, перчатки — Кармен обожает перчатки, — и на последнем издыхании остановилась возле кассы.

— Вам надо бы завести здесь укротителя с хлыстом, — смеясь, посоветовала она продавщице. — Чтобы он время от времени выпускал львов, тогда места будет побольше.

Продавщица вежливо улыбнулась. Ирис бросила свою великолепную добычу на прилавок, достала кредитку и принялась ей обмахиваться, поправляя при этом выбившиеся из прически пряди.

— Ух, ну и приключение… Чуть не погибла.

— Восемь тысяч четыреста сорок евро, — сказала продавщица и стала складывать вещи в белые пакеты с эмблемой «Живанши».

Ирис протянула карту.

Телефон опять зазвонил; Ирис дернулась было ответить, но не стала.

Она сосчитала пакеты и почувствовала, что силы оставили ее. Хорошо, что она заказала такси на весь день. Оно припарковано тут рядом, во втором ряду. Положит пакеты в багажник и зайдет в бар «Альма», чтобы немного прийти в себя.

Повернув голову, она заметила Каролину Вибер, которая расплачивалась за покупки. Мэтра Каролину Вибер, коллегу Филиппа. «Как эта-то умудрилась получить приглашение?» — подумала Ирис, одарив ее наимилейшей улыбкой.

Они повздыхали, подобно усталым воительницам после битвы, победно потрясли пакетами и обменялись жестами, означающими: «А не попить ли нам кофейку?»

И вскоре уже сидели в кафе «Франси» — в полной безопасности, вдали от толпы яростных фурий.

— Эти экспедиции становятся опасными. В следующий раз я возьму с собой телохранителя, который проложит мне дорогу «Калашниковым»!

— Меня так одна сегодня вообще покалечила, — воскликнула Каролина. — Представляешь, чуть не проткнула насквозь своим браслетом!

Она сняла перчатку, и смущенная Ирис увидела у нее на тыльной стороне ладони глубокую, длинную царапину, на которой еще подсыхали капельки крови.

— Сумасшедшие женщины! За тряпку готовы удавиться, — вздохнула Ирис.

— Или других удавить — как раз мой случай. И главное — зачем? У всех ведь шкафы ломятся! Непонятно, куда все это девать.

— А каждый раз перед выходом плачем, что нечего надеть, — добавила Ирис и рассмеялась.

— Хорошо, что не все женщины такие, как мы. Я тут летом познакомилась с Жозефиной. Никогда бы не догадалась, что вы сестры! Совсем непохожи.

— Вот как? Что, в бассейне в Курбевуа? — пошутила Ирис, подзывая официанта: ей захотелось еще кофе.

Официант подошел, Ирис повернулась к нему, чтобы сделать заказ.

— Ты будешь еще что-нибудь?

— Свежевыжатый апельсиновый сок.

— О! Отличная мысль! Два сока, пожалуйста. Мне нужны витамины после таких подвигов. А кстати, что ты делала в бассейне в Курбевуа?

— Я там в жизни не бывала.

— Ты же сказала, что познакомилась летом с моей сестрой.

— Ну да… в конторе. Она на нас работала. Ты что, не в курсе?

Ирис притворилась, что вспомнила, и хлопнула себя ладонью по лбу.

— Ах, ну конечно же! Вот я глупая!

— Филипп нанял ее переводчицей. У нее очень хорошо получалось, все лето нам переводила. А в сентябре я свела ее с издателем, ему нужно было перевести биографию Одри Хэпберн. Он теперь повсюду поет ей дифирамбы. Говорит, элегантный стиль, безупречная работа, сдано вовремя, ни одной ошибки и так далее. К тому же недорого берет. Поначалу даже не спросила, сколько ей заплатят. Ты такое можешь себе представить, а? Она не спорит, берет свой чек и чуть ли ноги вам не целует на прощанье. Маленький такой скромный тихий муравей. Вы росли вместе или она воспитывалась где-нибудь в монастыре? Так и представляю ее среди кармелиток.

Каролина Вибер расхохоталась. Ирис внезапно захотелось поставить ее на место.

— Да уж, нынче хорошая работа, доброта и скромность редко встречаются… Сестричка у меня молодец.

— Что ты, я не хотела сказать ничего дурного!

— Может быть, но ты говоришь о ней так, словно она умственно отсталая.

— Я не хотела тебя обидеть, просто пошутила.

Ирис спохватилась. Не хватало еще нажить врага в лице Каролины. Она занимала в конторе видное положение.

Филипп всегда уважительно отзывался о ней. Когда у него возникали какие-то сомнения по поводу очередного дела, он всегда советовался с Каролиной. «Она стимулирует мозговую деятельность, — устало улыбался он. — Она так хорошо слушает, что-то про себя отмечает, кивает головой, задает два-три правильных вопроса, и мне все становится ясно. К тому же она меня так хорошо знает…» И правда, может, Каролина Вибер что-то знает про Филиппа? Ирис смягчила тон и осторожно повела свои пешки в атаку.

— Да ну, неважно! Не обращай внимания! Я очень люблю мою сестричку, но мне самой она иногда кажется ужасно старомодной. Она работает в Научно-исследовательском институте, ты же знаешь, это совсем другой мир.

— Вы часто видитесь?

— На всяких семейных сборищах. Еще собираемся на Рождество поехать ко мне в шале.

— Твоему мужу это пойдет на пользу. Он сейчас какой-то напряженный. Иногда вообще словно не в себе. Тут я как-то вошла к нему в кабинет — стучала, стучала, а он не слышал. Оказалось, просто сидел и смотрел в окно на деревья…

— Он слишком много работает.

— Неделька в Межеве, и он оправится. Запрети ему работать. Отбери компьютер и мобильник.

— Невозможно, — вздохнула Ирис. — Он с ними спит. Держит под подушкой.

— Это просто усталость, потому что в работе он так же ловко со всем справляется. Филипп — хладнокровное существо. Трудно угадать, что у него на уме, но в то же время он верен и прямодушен. А про наших в конторе этого не скажешь.

— Что, появились новые хищные особи? — спросила Ирис, вылавливая ломтик апельсина и отрывая от него кусочек.

— Есть один, молодой, да зубастый. Мэтр Бальзамин. Тот еще цветочек. Вот уж кому имя не подходит! Вечно липнет к Филиппу, чтобы обратить на себя внимание, весь такой сладенький, но за спиной точит нож, ты уж мне поверь. Он хочет брать только крупные дела…

Ирис перебила ее.

— А Филипп, он к нему хорошо относится?

— Филипп считает его толковым, способным, эрудированным… Ему интересно с ним разговаривать, вот он и относится к нему пристрастно, не видит недостатков, ну, поначалу это нормально. А я на всякий случай выслеживаю эту барракуду и держу наготове гарпун.

Ирис улыбнулась и тихо поинтересовалась:

— Женат?

— Нет. Есть подружка, иногда она заходит за ним по вечерам… Если только это не сестра. Сложно сказать. Он на нее смотрит свысока. В любом случае Филиппу от него нужна работа. Результаты, а не болтовня. Хотя… в последнее время он стал помягче. Как-то гуманней… Тут я заметила, что он на общем собрании о чем-то мечтает. Нас человек десять в кабинете, все что-то строчат в блокнотах, переговариваются, все ждут от него решения… а он витает в облаках. Перед ним открытое досье, десять человек глаз с него не сводят, а он в каком-то полубреду, и выражение лица у него несчастное. Как у раненого зверя, я бы сказала… Первый раз за двадцать лет совместной работы видела такое. Вот уж я удивилась: обычно он такой бесстрастный боец.

— Я так никогда не считала его бесстрастным.

— Ну, это нормально… Он без ума от своей жены, он тебя просто обожает! Когда говорит о тебе, его глаза горят, как Эйфелева башня в ночи! Ты до сих пор волнуешь его, могу поспорить!

— Ох, это уж ты чересчур!

«Искренна ли она или пытается потопить барракуду?» — подумала Ирис, разглядывая Каролину, которая безмятежно потягивала сок через соломинку. Она не заметила и тени задней мысли на лице адвокатессы, которая, казалось, с удовольствием расслабляется после забега на двести скидко-метров.

— Он сказал мне, что ты собираешься писать книгу…

— Неужто рассказал?

— А что, это правда? Ты уже начала?

— Не совсем… Есть одна идея, я ее пока кручу так и сяк…

— В любом случае он тебя поддержит, это очевидно. Не из тех он мужей, что ревнуют к успеху жен. Не то, что этот мсье Изамбер: его жена написала роман, так он до сих пор отойти не может, чуть ли не процесс решил затеять, чтоб запретить ей публиковать книгу под своей фамилией… под ЕГО фамилией.

Ирис не ответила. Произошло то, чего она боялась: все говорят о ее книге, все думают о ее книге. Кроме нее. Ни единой мысли в голове. Более того, она ощущала, что неспособна ничего написать! Она вполне отчетливо представляла себе, как рассуждает о творческом процессе, о писательском призвании, о словах, которые вертятся на кончике языка, об упрямой и неуловимой первой фразе, о пробелах и черных дырах, о персонажах, которые начинают жить собственной жизнью и постоянно возникают рядом с вами, дергают вас за рукав… Но заняться работой, одной, за письменным столом! Невозможно. Она соврала ненароком, от скуки, чтобы на нее обратили внимание — и вот теперь эта ложь обернулась против нее.

— Мне б найти такого мужа, как твой, — вздохнула Каролина Вибер, которая думала о своем, не замечая терзаний Ирис. — Надо было захомутать его прежде, чем появилась ты.

— Ты все не замужем? — спросила Ирис, с усилием заставляя себя поинтересоваться судьбой Каролины.

— Как никогда! Моя жизнь — вечный праздник! Выхожу из дома в восемь утра, возвращаюсь в десять вечера, суп из пакетика и брык в кроватку с телеком или с книжкой… с такой, ненавязчивой, чтоб не думать. Я даже детективов не читаю, а то ведь зачитаешься до двух часов ночи, интересно же узнать, кто убил! Так что жизнь моя необыкновенно увлекательна. Ни мужа, ни детей, ни любовника, ни питомца, только мать-старушка, и та не узнает меня, когда я ей звоню! Последний раз она бросила трубку, заявив, что у нее никогда не было детей! Вот я смеялась!

Она и правда засмеялась… но как-то невесело. Засмеялась, пытаясь скрыть тоску и пустоту внутри. Мы с ней ровесницы, подумала Ирис, но у меня есть муж и ребенок. Муж-загадка и ребенок, который вот-вот тоже станет загадкой! Что же может сделать нашу жизнь интересной? Бог? Золотая рыбка? Страсть? Или Средние Века, как у Жози? Почему она мне не рассказала о переводах? И почему Филипп скрывал? Моя жизнь вот-вот развалится на части, разъедаемая неведомой кислотой, а я со стороны беспомощно наблюдаю за процессом ее распада. Свою последнюю энергию я трачу в окопах распродаж, на втором этаже торгового дома «Живанши». Я шикарная курица с куриными мозгами — причем инкубаторная, поскольку таких одинаковых беспомощных куриц полно в привилегированных слоях общества.

Каролина оставила в покое соломинку от сока.

— Вот с чего я, спрашивается, рискую жизнью на этих распродажах, если я никуда не хожу, разве что в воскресенье утром, за хлебом, и то сверху обычно пальто?

— Ты неправа. Ходить за хлебом надо именно в шмотках от «Живанши». Вдруг ты кого-нибудь встретишь, ведь все по выходным бегут в булочную.

— Да уж, место встречи! Счастливые родители покупают круассаны, старушки выбирают между слоеным и песочным тестом, чтобы не повредить вставную челюсть, и жирные детишки набивают карманы сластями. Нет, ни Билла Гейтса, ни Бреда Питта там не встретить… Остается Интернет. Но я что-то не могу решиться. А ведь некоторые мои подруги пытаются, и ничего, удачно. С кем-то встречаются…

Каролина Вибер продолжала болтать, но Ирис ее больше не слушала. Только смотрела на нее ласково и участливо. Сгорбленная усталая женщина с потухшими глазами и горькой улыбкой. Словно подержанная, заношенная до дыр одежонка… Не верится, что полчаса назад она алчной гарпией расталкивала ближних за кусочек цветного шелка от «Живанши». «Найди семь отличий, — подумала Ирис. — Которая из них настоящая? Может, она спрятана в листве дерева, как в тех загадках, которые я в детстве обожала решать. На этом рисунке спрятан злой волк, а Красная Шапочка об этом не знает, найдите волка и спасите Красную Шапочку! Я всегда находила волка. Всегда».

— Ох, пора мне, пожалуй, — вздохнула Каролина, — а то я совсем расквашусь. Вообще на меня такое находит редко. Вот думаю, не вернуться ли в бутик, снова рискнуть жизнью. Это, по крайней мере, закаляет характер. Если, конечно, та чокнутая с браслетом свалила оттуда!

Женщины поцеловались и разошлись.

Ирис побежала к такси, прыгая через лужи. Она подумала о сапожках из крокодиловой кожи и порадовалась, что их купила.

Прыгнув в машину, выглянула в окно: Каролина Вибер встала в очередь за такси. Шел дождь, а очередь была длинная. Каролина спрятала покупки под плащ, чтобы их не намочило. Она напоминала бабу на чайнике — смешную фигурку в пышной юбке, которой накрывают чайник, чтоб сохранить тепло. Ирис решила подбросить ее до дома, высунулась в окно, чтобы окликнуть — и тут зазвонил телефон. Она сняла трубку.

— Да, Александр, дорогой, что случилось? Почему ты плачешь, мальчик мой? Скажи…

Он замерз и промок. Вот уже час он ждал ее возле школы: они ведь собирались к дантисту…

— Что случилось, Зоэ? Поговори с мамой… Ты знаешь, мамочка всегда тебя поймет, все простит, мамы любят своих детей, даже если они серийные убийцы. Веришь?

Зоэ, такая стройненькая в своих клетчатых брючках, сунула палец в ноздрю, внимательно исследуя ее содержимое.

— А вот в носу ковырять не надо, любовь моя. Даже если у тебя большое горе.

Зоэ с сожалением вынула палец, внимательно осмотрела его и вытерла об штаны.

Жозефина посмотрела на стенные часы. Половина пятого. Через полчаса у нее назначена встреча с Ширли, они собирались в парикмахерскую. «Я оплачу тебе цирюльника, — сказала Ширли. — Заработала тут кучу денег. Хочу сделать из тебя секс-бомбу». Жозефина вытаращила глаза: у нее был вид марсианки, которой собираются накрутить щупальца на бигуди. Ты хочешь сделать меня сексуальной? Выкрасить в платиновую блондинку? Нет-нет, просто постричь и несколько прядок осветлить, чтобы в прическе появились свет и объем. Жозефина была явно напугана. Только не надо уж очень меня изменять, ладно? Нет-нет, просто станешь красивой, как ясно солнышко, и мы вместе отпразднуем Рождество перед тем, как вы отправитесь в богатый дом!

У нее оставалось не более получаса, чтобы поговорить с Зоэ. Нельзя упускать такую возможность: Гортензии как раз нет дома.

— Можно я как маленькая? — спросила Зоэ, залезая к матери на колени.

Жозефина притянула ее к себе. Те же круглые щеки, спутанные прядки волос, то же круглое пузико, та же неуклюжесть, те же наивность и свежесть, те же беспокойные чистые глаза. Точь-в-точь Жозефина на детских фотографиях, маленькая девочка в тесном свитерке выпятила животик и подозрительно смотрит в объектив. «Радость моя, моя дочурка, я безумно люблю тебя, — шептала она, обнимая дочку. — Ты знаешь, что мама здесь, мама с тобой? Всегда-всегда?» Зоэ кивнула и прижалась к ней. «Ей, наверное, сейчас несладко, — подумала Жозефина, — вот уж Рождество на носу, а Антуан далеко. Она не решается сказать мне это».

Девочки вообще никогда не разговаривали с ней об отце. Не показывали письма, которые он присылал им каждую неделю. Иногда он звонил по вечерам. Трубку всегда снимала Гортензия, потом к телефону подходила Зоэ, лепетала невнятные «да» и «нет». Они четко провели границу между матерью и отцом.

Жозефина стала укачивать девочку, шепча ей на ушко всякие нежности.

— Ты моя такая большая девочка! Уже больше не деточка малюсенькая! Прямо-таки молодая красивая девушка, с красивыми волосиками, с красивым носиком, с красивым ротиком…

При каждом слове она легонько касалась волос, носа и рта Зоэ, и продолжала рассказывать свою считалочку напевным сказочным голосом.

— Красивая девушка, которая скоро будет сводить всех юношей с ума. Юноши со всего мира будут взбираться по приставным лестницам на башню, где живет Зоэ Кортес, в надежде получить ее поцелуй…

При этих словах Зоэ горько зарыдала. Жозефина склонилась над ней и прошептала ей в ухо: «Расскажи, малыш мой любимый… Расскажи маме, что тебя так огорчает».

— Все неправда, ты врешь, вовсе я не красивая девушка, и ни один юноша не будет взбираться на меня по приставной лестнице!

О! Приехали, подумала Жозефина. Первая несчастная любовь. Мне тоже было когда-то десять лет. Я мазала ресницы соком смородины, чтобы они лучше росли. А он поцеловал Ирис.

— Прежде всего, солнышко, маме нельзя говорить «ты врешь»…

Зоэ кивнула.

— А потом я вовсе не вру, как тебе кажется: ты и правда очень красивая девочка.

— Нет! Макс Бартийе не включил меня в список.

— Что еще за список?

— Макс Бартийе составил список. Он взрослый, он в этом разбирается. Они с Реми Потироном составили список, и меня в него не включили. Гортензия там есть, а меня нет.

— Что за список, солнышко мое?

— Список девочек, пригодных к вагинальной эксплуатации.

Жозефина чуть не уронила Зоэ с колен. Впервые в жизни кого-то из ее дочерей ассоциировали с вагиной. Губы ее задрожали, она старалась унять дрожь, а не то еще зубы застучат.

— Ты хоть знаешь, что это значит?

— Это значит, что таких девочек можно трахать! Он мне так сказал…

— A-а, так он тебе все объяснил?

— Ну да, он сказал, что мне ни к чему заморачиваться на эту тему, потому что когда-нибудь и у меня будет вагина, пригодная для эксплуатации… Но это будет позже, не сейчас.

Зоэ ухватила рукав водолазки и принялась жевать его с очень несчастным видом.

— Прежде всего, детка, — начала Жозефина, лихорадочно обдумывая, как же ответить на этот ужас, — юноши не должны классифицировать девушек в соответствии с качеством их вагины. Порядочный, глубоко чувствующий юноша не использует девушку, как вещь.

— Да, но Макс мой друг…

— Значит, ты должна сказать ему, что гордишься тем, что не включена в его список.

— Даже если это будет ложь?

— Как так ложь?

— Ну да… я бы хотела быть в этом списке.

— Правда? Ну ладно… Ты скажешь ему, что нетактично оценивать девочек таким образом, что мужчины и женщины не говорят между собой о вагине, они говорят о желании.

— О каком желании, мама?

— Когда ты влюблен в кого-то, хочется его поцеловать, обнять, но ты ждешь, ждешь… это ожидание и есть желание. Знаешь, когда вы еще не поцеловались, и вот ты мечтаешь о нем, засыпая, и представляешь себе, как это будет, и дрожишь, и это так прекрасно, Зоэ, и все это время ты надеешься, что наверное, наверное вы поцелуетесь, но ты не уверена…

— И тебе грустно.

— Нет. Ты ждешь, сердце наполняется волнением и ожиданием… и в тот день, когда он поцелует тебя… словно салют вспыхнет в твоем сердце, в твоей голове, тебе захочется петь и танцевать, и окажется, что ты влюблена.

— Значит, я уже влюблена.

— Ты еще маленькая, тебе надо подождать…

Жозефина подыскивала слова, чтобы объяснить Зоэ, что Макс Бартийе ей не пара:

— Это как будто… ну если бы ты стала говорить с Максом о его писе. Если бы ты ему сказала, что хотела бы его поцеловать, но прежде тебе надо видеть его писю.

— Ой, он мне уже предлагал посмотреть на его писю! Значит, он тоже влюблен, да?

Жозефина почувствовала, что ее сердце сейчас выпрыгнет из груди. Так, успокоиться, не показывать свое возмущение, не нервничать и не обвинять Макса.

— И он тебе показал?

— Нет. Я не захотела…

— Вот видишь! Правильно сделала! Хотя ты моложе! Потому что, сама того не ведая, ты не на писю хотела смотреть, а хотела нежности, ласки, внимания, ты хотела, чтобы он был рядом с тобой и вы вместе подождали того времени, когда вам можно будет делать все, что угодно.

— Да, но ведь, мам, он другим-то девочкам показывал писю, и теперь он говорит, что я его достала, что я мелкая.

— Зоэ, тебе надо понять кое-что: Максу Бартийе четырнадцать, почти пятнадцать, он ровесник Гортензии, ему бы с ней дружить, а не с тобой. Может быть, тебе подружиться с кем-нибудь еще?

— Но я хочу с ним, мама!

— Да, я знаю, но вы, как сказать… настроены на разные волны, вот. Тебе надо отдалиться от него, чтобы он вновь начал тебя ценить. Тебе надо стать Загадочной Принцессой. С мальчиками это всегда проходит на ура. Надо немного подождать, и в один прекрасный день он вернется к тебе и научится быть сдержанней, деликатней. В этом заключается твоя задача: научить Макса быть настоящим влюбленным.

Зоэ задумалась на мгновение, выпустила рукав изо рта и мрачно заключила.

— Значит, я буду совсем одна.

— Или найдешь новых друзей.

Она вздохнула, выпрямилась и слезла с маминых колен. Одернула клетчатые брючки.

— Хочешь со мной и с Ширли к парикмахеру? Он тебе сделает красивые кудряшки, как ты любишь…

— Нет, не люблю парикмахеров, они дергают за волосы.

— Хорошо. Останешься дома и позанимаешься. Я ведь могу тебе доверять?

Зоэ с серьезным видом кивнула. Жозефина посмотрела ей в глаза и улыбнулась.

— Тебе полегче, доченька моя любимая?

Зоэ снова принялась обсасывать рукав.

— Знаешь, мам, с тех пор, как папа ушел, нам невесело живется…

— Знаю, любимая.

— Как ты думаешь, он вернется?

— Не знаю, Зоэ. Не знаю. Но ты пока можешь завести массу друзей и подруг, ведь на Максе свет клином не сошелся. Наверняка многие девочки и мальчики хотят с тобой дружить, но думают, что место уже занято Максом.

— Слишком много в жизни проблем, — вздохнула Зоэ. — И вообще это трудная штука.

— Ладно, — засмеялась, тормоша ее, Жозефина, — подумай о Рождестве, о своих подарках, подумай о снеге, о лыжах… Разве это не весело?

— Мне больше нравятся санки.

— Значит, будем кататься на санках.

— А нельзя взять Макса Бартийе с собой? Ему нравится кататься на лыжах, а у его мамы нет на это денег…

— Нет, Зоэ! — вскрикнула Жозефина, уже на грани нервного срыва. Взяв себя в руки, объяснила: — Мы не можем взять с собой в Межев Макса Бартийе! Мы приглашены к Ирис, а в гости не принято привозить в чемоданах людей.

— Но это же Макс Бартийе!

Жозефина уже готова была вспылить, но ее остановили два коротких звонка в дверь: так резко и энергично звонила только Ширли. Наклонившись, она поцеловала Зоэ и посоветовала как следует поразмыслить надо всей этой историей до прихода Гортензии, которая уже скоро должна вернуться.

— Вы сделаете уроки, и вечером мы отпразднуем Рождество с Ширли и Гэри.

— И я раньше времени получу подарки?

— И ты раньше времени получишь подарки.

Зоэ вприпрыжку побежала в комнату. Жозефина посмотрела на нее и подумала, что вскоре обе девочки ее перерастут.

Да и вообще жизнь ее перерастет.

Ей бы вернуться во времена Эрека и Эниды. К любви в духе Кретьена де Труа.

Куртуазная любовь, ее тайны и загадки, касания и вздохи, сладкая боль, украдкой сорванные поцелуи и возвышенные отношения, сердце, протянутое любимой на острие копья… Она была создана для этой эпохи. И не случайно занялась именно XII веком. Загадочная Принцесса! Только и остается говорить об этом дочери, сама-то на такое не способна.

Она вздохнула, взяла сумку, ключи, и закрыла за собой дверь.

Все это не выходило у нее из головы, и уже в парикмахерской, с волосами, накрученными на папильотки из фольги, Жозефина не выдержала и поделилась своими тревогами с сидевшей рядом с ней Ширли, которая высветляла короткие прядки своей мальчишеской стрижки.

— Дурацкий у меня вид, да? — спросила Жозефина, любуясь в зеркале своей головой, украшенной серебристыми узелками.

— Ты что, никогда не делала мелирование?

— Нет, никогда.

— Тогда загадай желание.

Жозефина взглянула на чучело в зеркале и шепнула ему:

— Хочу, чтобы мои девочки не слишком мучились в жизни.

— Что, Гортензия? Все еще мучается?

— Нет, Зоэ. Страдает по Максу Бартийе.

— Нет в мире ничего страшнее, чем любовные страдания наших детей. Мы мучаемся не меньше их и при этом совершенно бессильны. Когда с Гэри это случилось в первый раз, я думала, что умру. Или убью эту девицу.

Жозефина рассказала ей про «список девушек, пригодных к вагинальной эксплуатации». Ширли расхохоталась.

— Меня это не забавляет, а тревожит!

— Уже не должно тревожить, ведь она поговорила об этом с тобой, она тебе открылась, вот и прекрасно, значит, она тебе доверяет. She trusts you! Чем сетовать на современные нравы, порадуйся, что дочка тебя любит. А нравы нынче везде такие! Во всех слоях общества, во всех странах. Так что смирись с этой бедой, и делай то, что делаешь: будь рядом. Будь нежной и внимательной. Видишь, нам повезло — мы работаем дома. Мы всегда на месте, чтобы вовремя вытереть сопли и, как говорится, поправить прицел.

— Тебя это не шокировало?

— Меня столько всего шокирует, что дух захватывает. И если б я не смотрела на вещи позитивно, давно бы уже сошла с ума.

— Все перевернулось с ног на голову, Ширли, раз уж пятнадцатилетние парни распределяют девочек по признаку доступности вагины.

— Да успокойся! Могу спорить, что тот же Макс Бартийе станет нежным цветочком, когда по-настоящему влюбится. А пока он строит из себя циника и пытается разобраться в механизмах процесса! Подержи некоторое время Зоэ подальше от него, и потом они опять замечательно подружатся.

— Но я не хочу, чтобы он ей навредил!

— Он пальцем ее не тронет. Если что-то с кем-то он и сделает, то явно с другой. Я уверена, он затеял всю эту историю, чтобы произвести впечатление на… Гортензию! Они все грезят о твоей маленькой ведьмочке. И мой сыночек первый! Думает, я не вижу, как он пожирает ее глазами!

— Когда я была маленькая, то же самое было с Ирис. Все мальчики по ней с ума сходили.

— И видишь, что получилось.

— Ну… она же преуспела в жизни, правда?

— Да. Удачно вышла замуж… если ты называешь это «преуспеть». Но без мужниных денег она ничто!

— Сурово ты с ней…

— Нет. Не сурово. Объективно. А вот тебе в отношении к ней объективность бы не помешала.

Жозефина вспомнила агрессивный тон Ирис в бассейне. И недавно, по телефону… Жозефина пыталась ей что-то посоветовать по поводу книги… подкинуть какие-то идеи… «Я помогу тебе, Ирис, я подберу для тебя истории, найду подходящие документы, тебе останется только написать… Ой, слушай, знаешь, как в те времена называли налог?» Так как сестра не отвечала, Жозефина продолжала: «Они говорили „оброк“, такое вот странное слово, от „обречь“! Забавно, правда?» И тогда… и тогда… Ирис, ее сестра, ее любимая старшая сестрица, ответила: «Ты достала, зануда! Достала! Ты слишком!..» — и повесила трубку. Жозефина призадумалась. Что «слишком»? Она различила подлинную злость в этом «достала!» и решила Ширли ничего не рассказывать — ведь окажется, что та опять во всем права. Должно быть, Ирис и правда несчастна, раз так реагирует. «Точно, она несчастна!» — подумала Жозефина, слушая короткие гудки в трубке.

— Она так любит моих девочек!

— Ей это недорого обходится…

— Ты никогда ее не любила, почему — не знаю.

— А твоя Гортензия, если ты ее не обуздаешь, станет такой же, как тетка. Быть «женой такого-то» — не профессия! Если когда-нибудь Филипп бросит Ирис, у нее ни хрена не останется.

— Он никогда ее не бросит, он безумно в нее влюблен.

— Да что ты об этом знаешь?

Жозефина не ответила. Поработав с Филиппом, она начала лучше его понимать и всякий раз, когда появлялась в конторе на проспекте Виктора Гюго, заглядывала в его кабинет, если дверь была приоткрыта. Как-то раз она спросила, стоя в дверном проеме: «Нужно, наверное, нажать кнопку на пульте, чтобы ты поднял голову от своих бумаг?» Он рассмеялся и пригласил ее войти.

— Еще четверть часа, и я смываю, — сказала парикмахерша Дениз, раздвинув расческой папильотки. — Хорошо схватывается, получится просто отлично! А вас будем смывать через десять минут.

Она ушла, виляя бедрами под розовым халатиком.

— Скажи-ка, — спросила Жозефина, проводив глазами ее покачивающийся зад, — а Милена тут работала?

— Да. Как-то делала мне маникюр. Неплохо, кстати. Что слышно про Антуана?

— Мне ничего не слышно. Девочкам он звонит и пишет.

— Это главное. Хороший он парень, Антуан. Немного рохля, конечно. Тоже никак не может повзрослеть.

Услышав имя Антуана, Жозефина почувствовала, что внутри все сжалось. Черная тоска навалилась на нее, схватила за горло: долг! Тысяча пятьсот евро в месяц! Господин Фожерон… «Креди Комерсьяль»! Если учитывать январскую выплату, от восьми тысяч евро не остается ни гроша. Последние крохи она потратила, покупая подарки для Гэри и Ширли. Подумала, что несколько евро погоды не сделают, и представила себе счастливую физиономию Гэри, когда он откроет пакет.

Она осела в кресле, едва не разрушив конструкцию из папильоток.

— Что с тобой?

— Все нормально…

— Ты белая, как мел… дать журнал?

— Дай… Спасибо.

Ширли протянула ей номер «Элль». Жозефина уткнулась в журнал, не разбирая ни строчки. Тысяча пятьсот евро. Ширли увели смывать краску.

— Через пять минут, приготовьтесь, — сказала Жозефине девушка в розовом халатике…

Жозефина кивнула и попыталась сосредоточиться на журнале. Она никогда не читала журналов. Рассматривала обложки в киосках или украдкой подглядывала через плечо соседки в метро, ухватывала пол-рецепта, кусочек гороскопа, фотографию понравившейся актрисы. Иногда подбирала какой-нибудь журнал на скамейке и приносила домой.

Вдруг, перевернув листок, она завопила:

— Ширли, Ширли, смотри!!!!

Она вскочила и побежала к мойке, потрясая журналом.

Ширли, сидя с запрокинутой головой и закрытыми глазами, невозмутимо ответила:

— Ты видишь, я сейчас не могу читать.

— Только взгляни на фото! На эту рекламу мужских духов!

Жозефина уселась в кресло напротив Ширли и стала тыкать ей под нос журнал.

— Ну и что там? — буркнула Ширли, скривившись. — Из-за тебя мне мыло в глаз попало.

Жозефина подставила журнал поудобнее:

— Взгляни на мужчину на фотографии.

Ширли извернулась, разлепила глаза и рассмотрела фото.

— Ничего! Очень даже ничего себе парень!

— И все?

— Ну я же сказала, вполне ничего… You want me to fall on my knees? [19]

— Это же незнакомец из библиотеки, Ширли! В синем пальто с капюшоном! Он манекенщик! А блондинка на фото — та, на переходе, помнишь? Они как раз тогда для журнала и снимались! Какой же он красивый!

— Странно, тогда, на дороге, он мне как-то не приглянулся.

— Ты вообще не любишь мужчин.

— Sorry[20]: я их слишком любила, и потому сейчас предпочитаю держаться от них подальше.

— Во всяком случае, он хорош собой, он жив и снимается в рекламе.

— Ну и что ты теперь будешь делать? В обморок упадешь?

— Нет, вырежу фотографию и положу в сумочку. Ох, Ширли, это знак!

— Знак чего?

— Знак, что он еще вернется в мою жизнь.

— Ты веришь во всю эту ерунду?

Жозефина кивнула. «Я еще и со звездами разговариваю», — подумала она, но не решилась сказать это вслух.

— Мадам, идите за мной, пора смывать краску, — прервала ее Дениз. — Вы себя просто не узнаете!

«И я стану краше самой Изольды Белокурой с ее золотистыми сверкающими локонами», — подумала Жозефина, усаживаясь у раковины.

Большая стрелка стенных часов подползла к половине шестого. Ирис удивило, что она смотрит на дверь кафе с таким нетерпением. А вдруг он не придет? Вдруг в последний момент решит, что идти не стоит? По телефону директор агентства показался ей любезным и аккуратным человеком. «Да, мадам, я вас слушаю…»

Она объяснила, что ей требуется. Он задал несколько вопросов, потом добавил: «А вам известны наши расценки? Двести пятьдесят евро в день в будни, а в выходные двойной тариф. — Нет, по выходным я не нуждаюсь в ваших услугах, спасибо. — Хорошо, мадам, значит, договоримся о первой встрече, допустим, через неделю… — Через неделю, точно? — Будьте уверены, мадам… Встречу назначим в том районе, где вы обычно не появляетесь, чтобы не встретить случайно кого-то из знакомых». «Улица Гобелен», — предложила Ирис. Звучит загадочно, детективно, и даже как-то опасно. «Улица Гобелен, мадам». Очень хорошо. Допустим, в пять тридцать, в кафе на улице Гобелен, которое так и называется — кафе «Гобелен». На углу с улицей Пиранделло. Вы легко узнаете нашего человека: он придет в шляпе «Бербери». Сейчас время дождливое, и он не будет особенно выделяться. Скажет вам: «На улице холод собачий!» А вы ответите: «И не говорите!» «Прекрасно, — без колебаний сказала Ирис, — договорились, всего хорошего». Как же все оказалось просто! Она так долго сомневалась, прежде чем решиться, а тут раз — и дело сделано. Остается ждать встречи.

Она принялась разглядывать публику за столиками. Студенты читали книжки, две-три одинокие женщины тоже, казалось, кого-то ждали. Мужчины у стойки бара наливались спиртным, глядя в пустоту стеклянными глазами. Шумела кофемашина, слышались отрывистые распоряжения бармена, голос Филиппа Бувара из репродуктора выдавал очередную шутку: в эфире шли «Умные головы». «Знаете историю, как муж спрашивает жену: Дорогая, почему ты не говоришь мне, когда у тебя оргазм? А жена отвечает: Да как же я могу? Тебя ведь в эти моменты рядом нет!» Парнишка за кассой расхохотался.

Ровно в половине шестого вошел мужчина в той самой клетчатой шляпе. Красивый мужчина, молодой, изящный, улыбчивый.

Он быстро огляделся и тотчас же отметил Ирис, которая слегка наклонила голову, чтобы показать: да, это она. На его лице мелькнуло удивление, он подошел и произнес кодовую фразу:

— На улице холод собачий.

— И не говорите.

Он протянул ей руку и попросил жестом, если не трудно, переложить пальто и сумку. Ему хотелось бы сесть рядом с ней.

— Не слишком благоразумно вот так бросать открытую сумку на стуле…

Она подумала: может, это тоже кодовая фраза? Он произнес ее тем же тоном, что и замечание о погоде.

— Ох! У меня там нет ничего ценного.

— Сама сумка ценная, — заметил он, бросив взгляд на эмблему «Луи Вюиттон».

Ирис махнула рукой, дескать, не беда, она не так уж ей дорожит. Мужчина неодобрительно дернул подбородком.

— Уж не знаю, как уговорить вас быть повнимательнее. Когда у тебя крадут сумку, это всегда неприятно, так что не искушайте судьбу!

Ирис слушала его вполуха. Она кашлянула, показывая, что пора переходить к серьезным вещам. Он продолжал гнуть свое, и она демонстративно взглянула на часы.

— Я смотрю, вы что-то занервничали. Тогда я начинаю.

Он подозвал официанта и заказал лимонад безо льда.

— Не люблю лед. Холодное очень вредно для печени…

Ирис нервно потирала под столом руки, сердце колотилось в бешеном танце. Я еще могу уйти, прямо сейчас…

Он откашлялся и заговорил:

— Итак, как вы и просили, я проследил за вашим мужем Филиппом Дюпеном. Начал я в четверг одиннадцатого декабря в восемь часов утра возле вашего дома и с помощью двух коллег не терял его из виду до вчерашнего вечера, двадцатого декабря, когда в двадцать два тридцать он вернулся в ваш дом.

— Правильно, — едва слышно ответила Ирис.

Официант принес лимонад и попросил расплатиться сразу, потому что он заканчивает работу. Ирис дала ему деньги и жестом показала, что сдачи не надо.

— Жизнь вашего мужа расписана по часам. Похоже, скрывать ему нечего. Таким образом следить за ним оказалось несложно. Я легко сумел идентифицировать все его встречи, лишь один собеседник задал мне хлопот…

— А-а, — сказала Ирис. Сердце ее упало.

— Это мужчина, с которым он встречался два раза с интервалом в три дня в кафе аэропорта Руасси. Один раз утром в одиннадцать тридцать, другой раз в три часа дня. Каждая встреча длилась около часа… На вид этому человеку лет тридцать, серьезный, деловой, носит черный атташе-кейс. Он показывал какие-то фотографии, документы и вырезки из журналов. Ваш муж кивал, сначала внимательно слушал. Потом задавал много вопросов, а тот слушал и записывал…

— Записывал?

— Да. Мне показалось, это была деловая встреча. Мне удалось, не спрашивайте как, снять фотокопию с еженедельника мсье Дюпена, так там эта встреча не отмечена. Указаний о ней нет в его записной книжке, он не говорил о ней секретарше и не упоминал ее в разговоре с ближайшей сотрудницей, мэтром Вибер…

— Как вы сумели все это узнать? — спросила Ирис, удивленная таким мощным вторжением в жизнь мужа.

— Это моя работа, мадам. Короче, не утруждая вас тонкостями нашей кухни, могу сказать, эти встречи к работе не имели отношения.

— У вас есть фотографии этого человека?

— Да, сказал он, доставая пачку из папки с документами.

Действительно, около тридцати, каштановые волосы коротко острижены, тонкие губы, очки в роговой оправе. Ни красавец, ни урод. Совершенно безликий. Ирис сосредоточилась, припоминая, но в конце концов вынуждена была признать, что ни разу его не видела.

— Ваш муж дал ему некую сумму наличными, и они расстались, пожав друг другу руки. За исключением этих двух встреч, жизнь вашего мужа заполнена исключительно делами по работе. Никаких личных свиданий или заходов в гостиницу… Хотите ли вы, чтобы я продолжал слежку?

— Мне хотелось бы знать, кто этот человек.

— После каждой встречи я следил за незнакомцем. Один раз он сел на самолет в Базель, другой раз в Лондон. Вот и все, что мне удалось выяснить. Тут нужна более подробная и длительная слежка. Может быть, придется отправиться за границу. Это означает дополнительные расходы, возможно даже…

— Он специально прилетел в Париж, чтобы повидаться с моим мужем, — вслух подумала Ирис.

— Да. И именно в этом — ключ к разгадке.

— С другой стороны, скоро Рождество, и мы с мужем уедем отдохнуть на несколько дней, так что…

— Я не хочу давить на вас, мадам. Слежка — дорогостоящая затея. Может быть, вы подумаете, и если понадобится наша работа, позвоните.

— Да-да, — озабоченно кивнула Ирис. — Наверное, и правда, так будет лучше.

Оставался, однако, один вопрос, который она никак не решалась задать; он жег ей губы. Чтоб потянуть время, она глотнула водички.

— Хотела вот вас спросить, — наконец пробормотала она. — Они, когда разговаривали… какие-нибудь жесты, движения…

— Какой-то намек на интимную близость?

— Да, — выдохнула Ирис, ужасно стыдясь выказывать свои подозрения перед элегантным незнакомцем.

— Ничего подобного. Но вид у них был заговорщицкий. Говорили скупыми, точными фразами. Каждый, казалось, точно знает, чего ожидает от другого.

— Почему же муж дал ему денег?

— Понятия не имею, мадам. Мне понадобилось бы больше времени, чтобы это выяснить.

Ирис взглянула на стенные часы. Пятнадцать минут седьмого. Больше она из него не выжмет. Ее охватило уныние. Разочарование боролось в ней с облегчением: она не узнала ничего особенного. Но в воздухе отчего-то запахло опасностью.

— Мне надо подумать, — выдавила она.

— Превосходно, мадам. Всегда к вашим услугам. Если вы захотите возобновить слежку, позвоните в агентство, и они вновь направят меня на ваше дело.

Он допил лимонад, несколько раз прищелкнул языком, словно пробовал хорошее вино, и с довольным видом добавил:

— В любом случае хочу пожелать вам счастливого Рождества и…

— Большое спасибо, — перебила его Ирис, глядя в сторону. — Большое спасибо…

Она рассеянно пожала ему руку, и он ушел.

Вчера вечером Филипп вернулся в ее кровать. Он сказал только: «Я думаю, Александр тревожится, ему отнюдь не полезно знать, что мы спим отдельно».

Молчание может означать великую радость, которую не выразить словами. И молчание может отлично выразить презрение. Вот, что в тот вечер почувствовала Ирис. Презрение Филиппа. Первый раз в жизни.

Она посмотрела, как клетчатая шляпа свернула за угол, и сказала себе, что любой ценой должна вернуть уважение мужа.

В половине седьмого Ширли и Жозефина вышли из парикмахерской. Ширли схватила подругу за руку и заставила поглядеться в витрину мебельного магазина «Конфорама», освещенную большой неоновой вывеской.

— Ты хочешь, чтобы я купила кровать или шкаф? — спросила Жозефина.

— Я хочу, чтобы ты увидела, до чего ты хороша!

Жозефина всмотрелась в отражение и призналась, что она действительно очень даже ничего. Волосы, уложенные искусной рукой Денизы, окружали голову золотистым сиянием. «Я даже как-то помолодела, — подумала Жозефина. — Может, тот незнакомец в пальто пригласит меня выпить чашечку кофе, если вернется в библиотеку».

— Это ты здорово придумала. А то я обычно к парикмахеру не хожу. Не хочу бросать деньги на ветер.

Она тут же пожалела, что произнесла эту фразу: мысль о недостающих деньгах сдавила ей горло, она задрожала.

— А как ты находишь меня? — спросила Ширли, сделав пируэт и встряхнув своими платиновыми кудряшками.

Она подняла воротник длиннополого пальто и кружилась, раскинув руки, запрокинув голову, хрупкая и грациозная, как балерина.

— О! Ты у нас всегда красивая! Такая красивая, что с ума можно сойти, — ответила Жозефина, пытаясь изгнать из головы картину позорного банкротства.

Ширли расхохоталась и затянула старую песню группы Queen, кружась посреди дороги. «We are the champions, my friend, we are the champions of the world… We are the champions, we are the champions!» [21] Она танцевала на пустынной улице, среди серых, мрачных зданий. Скакала на своих длинных ногах, виляла бедрами, изображала, будто играет на невидимой электрогитаре и пела, пела от радости, что ей наконец удалось сделать Жозефину красивой.

— Отныне я буду водить тебя в парикмахерскую раз в месяц. За свой счет.

Порыв ледяного ветра оборвал ее выступление. Она взяла Жозефину под руку, чтобы согреться. Некоторое время они шли молча. Было уже темно, редкие пешеходы, попадавшиеся им по дороге, шли почти вслепую, низко наклонив головы, спешили по домам.

— Сегодня явно не тот вечер, чтоб проверить, какое ты производишь впечатление, — недовольно буркнула Ширли. — Все смотрят исключительно под ноги.

— Ты думаешь, тот, в синем пальто, теперь обратит на меня внимание?

— Если не обратит, значит, у него бельма на глазах.

Она ответила так резко, так категорично, что Жозефина воспарила от счастья. «Неужто правда я стала красивой?» — подумала она, ища глазами витрину, чтобы полюбоваться своим отражением.

Она прижала к себе руку подруги. И, впервые в жизни ощущая себя красавицей, осмелела.

— Скажи, Ширли… Можно задать тебе вопрос? Очень личный вопрос. Если не хочешь, не отвечай.

— Валяй, спрашивай.

— Вопрос довольно нескромный, предупреждаю… Только не сердись, ладно?

— Ох! Жозефина, come on…[22]

— Ну ладно. Почему ты одна, почему в твоей жизни нет мужчины?

Не успела Жозефина задать этот вопрос, как сразу же об этом пожалела. Ширли резко выдернула руку, помрачнела. Отскочила в сторону и пошла быстрым, широким шагом, обгоняя Жозефину.

Жозефине пришлось почти бежать, чтоб нагнать ее.

— Ну прости, Ширли, прости… Я не должна была, но пойми, ты такая красавица. А всегда одна, я…

— Я давно боялась, что ты задашь мне этот вопрос.

— Ты не обязана отвечать, уверяю тебя.

— Я и не отвечу, ладно?

— Ладно.

Новый порыв ветра хлестнул им в лицо, они согнулись, пряча лица, цепляясь друг за друга.

— Кошмар какой, — выругалась Ширли. — Какой-то просто день Страшного Суда!

Жозефина вымученно засмеялась, пытаясь рассеять возникшую неловкость.

— Точно! Могли бы побольше фонарей зажечь. Нужно написать в мэрию.

Она молола что попало, лишь бы поднять подруге настроение.

— А еще один вопрос. Совсем безобидный.

Ширли пробормотала что-то неразборчивое.

— Почему ты так коротко стрижешься?

— Тоже не стану отвечать.

— Этот вопрос нельзя назвать нескромным.

— Нет, но он имеет прямое отношение к первому.

— Ох! Ну прости. Я молчу.

— Уж правда лучше помолчать, если ты и дальше собираешься задавать такие вопросы.

Они шли в тишине. Жозефина прикусила язык. Вот так всегда, стоит хорошо себя почувствовать, она становится не в меру смелой и болтает всякую чушь. Надо в самом деле не открывать рта!

Погруженная в свои мысли, она не заметила, как Ширли остановилась, и наткнулась на нее.

— Хочешь, я кое-что скажу тебе, Жози? Только одно. I give you a hint…[23]

Жозефина кивнула, обрадовавшись, что Ширли больше не сердится.

— Длинные светлые волосы приносят несчастье… тебе этого пока хватит.

Она пошла вперед, гордая и одинокая.

Жозефина двинулась следом, на шаг позади. Так вот что принесло несчастье Ширли? Она представила ее юной девушкой с длинными светлыми волосами, все мальчишки в городке ходили за ней, следили, приставали. Длинные светлые волосы реяли за ней, как знамя, разжигая желания и аппетиты. И она их остригла.

Вдруг, откуда ни возьмись, на пустынной улице появились трое парней, налетели на них и вырвали сумки. Жозефине досталось кулаком по носу, она поднесла руку к лицу: кажется, пошла кровь.

Ширли длинно выругалась по-английски и погналась за ворами. Жозефина, обмерев, не в силах сдвинуться с места, наблюдала сцену моментальной расправы. Ширли одна уложила всех троих. Как молния, она металась в воздухе, с немыслимой яростью нанося удары кулаками и ногами, так что вскоре обидчики уже валялись на земле. Один попытался было достать нож, но Ширли тут же выбила его ногой, и нож улетел в неизвестном направлении.

— Хватит, или еще хотите? — спросила она, поднимая с земли похищенные сумки.

Парни катались по земле, стонали от боли, хватались за отбитые места.

— Ты мне зуб выбила, сука, — выкрикнул самый здоровенный из парней.

— Только один? — удивилась Ширли и еще раз врезала ему ногой по челюсти.

Парень взвыл и съежился в клубок, защищая руками голову.

Его приятелям удалось подняться, и они быстренько смылись. А этот лежал и стонал; приподнявшись на локтях, попытался уползти. «Сука, падла, чтоб тебя!» — бормотал он, плюясь кровью. Ширли наклонилась, схватила парня за воротник куртки и, удерживая его на четвереньках, принялась раздевать, стаскивая одежку за одежкой. Так быстро и умело, словно меняла младенцу памперс.

Воришка стоял на карачках, в одних трусах и носках посреди пустынной улицы — жалкое зрелище. В довершение всего Ширли сорвала с его шеи цепочку с металлической пластинкой и повелела смотреть в глаза.

— А теперь, мелкий засранец, послушай меня. Почему ты напал на нас? Потому что увидел двух одиноких беззащитных женщин?

— Но мадам, это не я придумал, это кореш мой.

— Говнюк трусливый, тебе не стыдно?

— Отдайте мне цепочку, мадам, верните!

— А ты вернул бы нам сумки, если бы мы попросили? Отвечай!

Она стукнула его головой оземь. Парень заорал, стал божиться, что никогда больше так не будет, что в жизни больше не тронет одинокую женщину на улице. Белое тощее тело корчилось на черном асфальте. Ширли, придерживая его ногой, придвинулась к вентиляционной решетке и бросила туда цепочку с пластинкой. Пластинка звякнула о дно люка. Парень грязно выругался, и Ширли вновь стукнула его по затылку. На этот раз локтем. Парень, скрючившись от боли, предпочел оставить сопротивление и бессильно уткнулся в асфальт.

— Видишь? Я сделала с тобой то, что ты раньше сделал с нами. Конец твоей висюльке. Так что заткнись и подумай о своем поведении. Понял, сопляк поганый?

Парень, защищаясь рукой — вдруг опять ударит — встал, покачнулся, потянулся подобрать свои одежки, но Ширли мотнула головой.

— Так пойдешь. В трусах и носках. Вперед, засранец.

Ширли подождала, пока он скроется из виду, сгребла его вещи в ком и швырнула в контейнер со строительным мусором. Выпрямилась, подтянула штаны, поправила одежду и напоследок выдала еще одно замысловатое английское проклятье.

Жозефина смотрела на нее в упор, пораженная побоищем, произошедшим на ее глазах. У нее аж дух захватило. На ее вопрошающий взгляд Ширли лишь пожала плечами и бросила:

— Вот еще и поэтому у меня нет жениха. Это тебе вторая подсказка!

Она подошла к Жозефине, осмотрела ее кровоточащий нос, достала из кармана носовой платок и вытерла подруге лицо. Жозефина поморщилась от боли.

— Ничего страшного, — сказала Ширли. — Нос не сломан. Это просто ушиб. Завтра будет сиять всеми цветами радуги. Скажешь, что ударилась о дверь парикмахерской, когда выходила. Ни слова детям обо всей этой истории, ладно?

Жозефина кивнула. Ей очень хотелось спросить, где это Ширли так научилась драться, но она больше не решалась задавать вопросы.

Ширли открыла сумку и проверила, все ли на месте.

— А у тебя ничего не пропало?

— Нет…

— Тогда пошли!

Она взяла подругу под руку и потянула вперед. У Жозефины дрожали коленки, она попросила остановиться, чтобы прийти в себя.

— Все нормально, — усмехнулась Ширли. — Первый раз всегда так. Потом привыкаешь. Сможешь сейчас разговаривать с детьми, как ни в чем не бывало?

— Я бы что-нибудь выпила… А то голова кружится!

В подъезде они заметили Макса Бартийе, который сидел на ступеньках возле лифта.

— У меня нет ключа, а мама еще не пришла.

— Напиши записку, что ждешь ее у меня, — скомандовала Ширли таким непререкаемым тоном, что парень лишь послушно кивнул. — Ручка, бумага есть?

Он мотнул головой в сторону портфеля. И отправился наверх по лестнице, чтобы оставить на двери записку. Жозефина и Ширли поехали на лифте.

— У меня нет для него подарка! — сказала Жозефина, исследуя в зеркале свой нос. — Вот я уродина, мамочки мои!

— Когда наконец ты научишься говорить, как все люди: «Твою мать!». Я ему дам денежку в конверте, сейчас для Бартийе это нужней всего.

Она повернулась к Жозефине, придирчиво осмотрела ее нос.

— Попробуем приложить лед. И помни: стеклянная дверь парикмахерской. Не ляпни чего, прошу! Рождество как-никак, ни к чему портить им праздник и забивать голову всякими страшилками!

Жозефина отправилась за девочками и подарками, которые она спрятала на самую верхнюю полку в своем шкафу.

Девочки похихикали над маминой неуклюжестью и раздувшимся носом. Из-за двери Ширли доносились рождественские песни на английском. Они позвонили, Ширли открыла, радушно улыбаясь — от разъяренной фурии, с легкостью проучившей трех подонков, не осталось и следа.

Развернув подарки, Гортензия и Зоэ завизжали от восторга. Гэри достал ай-под, подаренный Жозефиной и аж подпрыгнул от радости.

— Йес, Жози! — завопил он. — Мама не хотела мне его покупать! Ты такая!.. Ты самая!.. Ты просто супер!

Он бросился ей на шею, расцеловал, примяв больной нос. Зоэ недоверчиво рассматривала диснеевские мультики, поглаживая новенький DVD-плейер. Гортензия была в шоке: мать купила ей последнюю модель «Макинтош», не какую-нибудь дешевку по скидке! А Макс Бартийе рассматривал со всех сторон купюру в сто евро, которую Ширли положила в конверт с рождественской открыткой.

— Зашибись! — поблагодарил он с восторженной улыбкой. — Ширли, ты подумала обо мне! Вот почему мама не пришла! Она знала про твой праздник и специально не предупредила меня, чтоб получился сюрприз!

Жозефина подмигнула Ширли и протянула ей свой подарок: первое издание «Алисы в стране чудес», которое ей удалось раздобыть на блошином рынке. А Ширли ей подарила великолепный свитер из черного кашемира.

— Это чтобы в Межеве пофорсить.

Жозефина крепко обняла ее. Ширли беззаботно махнула рукой — легкая, нежная… «Мы с тобой отличная команда», — шепнула она. Жозефина не нашлась с ответом и еще крепче ее обняла.

Гэри открыл ноутбук, показывая Гортензии, как им пользоваться. Макс и Зоэ изучали коробки с фильмами.

— Ты еще смотришь мультики? — спросила Жозефина Макса.

Он поднял на нее шалые от восторга глаза — взгляд совсем маленького мальчугана — и Жозефина чуть не разрыдалась. «Держись, не то скоро превратишься в фонтан», — велела она себе. Ее так пугал этот праздник, первый праздник без Антуана, а он получился лучше некуда. Ширли нарядила елку. Стол был украшен ветками остролиста, снежными хлопьями из ваты, звездами из золотой бумаги. Длинные красные свечи в деревянных подсвечниках озаряли комнату таинственным, сказочным светом.

Они откупорили бутылку шампанского и принялись за индейку с каштанами, приготовленную по специальному фирменному рецепту Ширли, а после еды отодвинули стол и стали танцевать.

Гэри пригласил Гортензию на медленный танец, матери наблюдали за ними, потягивая шампанское.

— Какие лапочки, — сказала слегка захмелевшая Жозефина. — Надо же, и Гортензия ломаться не стала! Пожалуй, она даже чересчур к нему прижимается!

— Ну да, чтобы он ей компьютер настроил.

Жозефина пихнула ее локтем в бок, и Ширли удивленно вскрикнула:

— Не задирай каратистку, получишь!

— А ты тогда перестань во всем видеть плохое!

Жозефине хотелось остановить время, схватить этот кусочек счастья и спрятать в банку, чтобы сохранить навсегда. Счастье состоит из мелочей, из простых вещей. Все ждут какого-то особенного Счастья с большой буквы, но оно приходит к нам на цыпочках и может проскользнуть перед самым носом, а мы и не заметим. Только сегодня оно от них никуда не денется! В окне она заметила звезды и потянула к ним бокал, чокнувшись со стеклом.

Пора было идти спать.

Они уже вышли на площадку, когда появилась мадам Бартийе — забрать Макса. Глаза ее покраснели, она объяснила, что пыль попала ей в глаз на выходе из метро. Макс предъявил бумажку в сто евро. Мадам Бартийе поблагодарила Ширли и Жозефину за заботу о сыне.

Жозефине с трудом удалось уложить девочек. Они скакали по кроватям и визжали от радости, предвкушая скорый отъезд в Межев. Зоэ десять раз проверила, все ли она уложила в дорожную сумку, ничего ли не забыла. Наконец Жозефине удалось ее поймать, натянуть на нее пижаму и запихнуть в кровать. «Я пьяная, мамусь, совершенно пьяная». Она и правда выпила многовато шампанского.

Гортензия в ванной протирала лицо молочком для снятия макияжа, которое ей подарила Ирис. Она водила ваткой по лицу, а потом придирчиво рассматривала оставшиеся на ней грязные следы. Обернувшись, Гортензия спросила.

— Мам… за все эти подарки ты сама заплатила? Своими деньгами?

Жозефина кивнула.

— Получается, мы теперь богатые?

Жозефина рассмеялась и присела на край ванны.

— Я нашла новую работу: делаю переводы. Но тсс, только никому не рассказывай, это секрет… Иначе все кончится. Обещаешь?

Гортензия, подняв руку, торжественно обещала.

— Я получила восемь тысяч евро за перевод биографии Одри Хепберн, и если все пойдет хорошо, у меня будут новые книги…

— И полно денег?

— И полно денег…

— И у меня будет мобильник?

— Вполне вероятно, — сказала Жозефина: ей было приятно, что глаза дочери сияют радостью.

— И мы переедем?

— Тебе так не нравится здесь жить?

— Ну мам! Здесь просто деревня какая-то! Как мне завести здесь подходящие знакомства?

— У нас есть друзья. Посмотри, какой прекрасный вечер мы провели. Такое не купишь за все золото мира!

Гортензия скорчила гримаску.

— Мне бы хотелось жить в Париже, в красивом районе… Ты знаешь, знакомства и связи не менее важны, чем занятия и учеба.

Она была такая свежая, стройная, красивая в этой маечке на тонких бретельках и розовых пижамных штанах. Однако полная решимости и абсолютно серьезная, о чем свидетельствовало выражение ее лица. Жозефина ответила не раздумывая:

— Обещаю, моя дорогая, если я заработаю достаточно денег, мы переедем в Париж.

Гортензия бросила ватку и обняла мать за шею.

— Ох, мамочка, мамулечка! Как я тебя люблю такую! Сильную, уверенную! Кстати, совсем забыла сказать: тебе ужасно идет твоя новая прическа и мелирование! Ты такая красивая! Как цветок!

— Так значит, ты меня хоть немного любишь? — спросила Жозефина как бы невзначай, чтобы не навязываться.

— Ох, мамуль, я тебя безумно люблю, когда ты победительница! Я не выношу, когда ты становишься тоскливой жалкой мямлей. Мне тогда грустно… хуже того, страшно. Я думаю тогда: пропадем, точно пропадем.

— В каком смысле?

— Ну мне кажется, чуть что пойдет не так, ты потеряешь хватку и раскиснешь — и мне стремно от этого, честно.

— Обещаю тебе, солнышко мое: не пропадем. Я буду работать как вол. Буду зарабатывать кучу денег, чтобы ты ничего не боялась!

Жозефина прижала к себе девочку, теплую, душистую, и подумала, что этот момент любви и понимания с Гортензией — для нее лучший рождественский подарок.

Следующим утром на платформе «F» Лионского вокзала — той, с которой отправлялся поезд номер 6745 на Лион, Аннеси, Салланш — стояли трое: Зоэ с дикой головной болью, зевающая Гортензия и Жозефина с великолепным носом, переливающимся всеми оттенками фиолетового, зеленого и желтого. Они ждали Ирис и Александра, сжимая в руках прокомпостированные билеты.

Они ждали, придерживая за ручки свои чемоданы — вдруг украдут! — и даже не уворачиваясь от спешащих пассажиров. Они ждали, не сводя глаз со стрелки вокзальных часов, которая неумолимо ползла к часу отправления.

До отхода поезда оставалось десять минут. Жозефина крутила головой во все стороны, надеясь углядеть в толпе сестру и Александра, бегущих к ним во весь опор. Но тут ей бросилась в глаза совсем другая картина. Она насторожилась, как гончая при виде дичи.

И тут же отвернулась, моля бога, чтобы девочки не заметили того, что увидала она: Шеф на том же перроне, что и они, страстно целует в губы Жозиану, свою секретаршу, потом подсаживает ее в вагон с тысячью трогательных предосторожностей и нежных слов. Какой смешной, подумала Жозефина, держит ее так, словно святые дары несет! Быстро еще раз взглянув в ту сторону и убедившись, что ей не привиделось, она заметила, как отчим, отдуваясь, забирается на ступеньку вслед за своим пухлым сокровищем.

Жозефина приняла решение садиться в поезд и велела девочкам поторопиться: на билетах значился 33-й вагон, а он находился в самом конце перрона.

— Мы что, не будем ждать Ирис и Александра? — спросила Зоэ и ворчливо добавила: — Мам, голова болит, я вчера перепила шампанского.

— Подождем в вагоне. У них есть билеты, они нас найдут. Давайте, вперед, — решительно скомандовала Жозефина.

— А Филипп не придет? — осведомилась Гортензия.

— Он приедет завтра, сегодня у него работа.

Волоча за собой чемоданы и определяя на ходу номера вагонов, они все дальше удалялись от рокового места, где обнимались Шеф с Жозианой.

Жозефина последний раз обернулась и увидела Ирис и Александра, которые неслись к ним на всех парах.

Они едва успели расположиться, как поезд тронулся. Гортензия сняла пуховик, аккуратнейшим образом сложила и положила на полку для верхней одежды. Зоэ с Александром принялись рассказывать друг другу, кто как провел вчерашний вечер, применяя такое количество мимических тайных знаков, что Ирис разозлилась и строго их одернула.

— Они в конце концов станут полными идиотами! Но что с тобой такое? Кто тебя изуродовал? Ты что, на дзюдо записалась? В твои-то годы!

Не успели они разобраться с вещами, как она отвела Жозефину в сторону и сказала:

— Пойдем попьем кофе.

— Вот так сразу, что ли? — спросила Жозефина, которая боялась встретить в вагоне-ресторане Шефа с Жозианой.

— Мне нужно с тобой поговорить. И как можно скорее!

— Но мы можем поговорить и здесь, в вагоне.

— Нет, — сквозь зубы процедила Ирис. — Не хочу, чтобы дети слышали.

Жозефина вспомнила, что Шеф с матерью должны были остаться на Рождество в Париже. Значит, его в поезде нет. Она пошла вслед за Ирис. Жалко, пропустит любимый перегон через парижские предместья, когда поезд, разгоняясь, стальной стрелой летит вдоль маленьких домишек и вокзальчиков — быстрей, еще быстрей… Она обычно пыталась разобрать названия станций. Сначала ей это удавалось, потом буквы принимались напрыгивать одна на другую, голова начинала кружиться… и вот уже ничего невозможно было прочитать. Тогда она закрывала глаза и успокаивалась: все, путешествие началось.

Они сидели рядом у стойки бара в вагоне-ресторане. Ирис нервно крутила пластиковую ложечку в своей чашке с кофе.

— Что-то не так? — спросила Жозефина. Она была удивлена: давно ей не доводилось видеть сестру такой мрачной и нервозной.

— Я в дерьме, Жози. В полном дерьме!

Жозефина ничего не ответила, но подумала, что в этом Ирис не одинока. Ее саму через две недели ждет убогая нищета. Если быть точной — начиная с 15 января.

— И только ты можешь меня вытащить!

— Я? — вытаращив от удивления глаза, спросила Жозефина.

— Да, ты. А ну-ка послушай меня внимательно и не перебивай. Это не так просто объяснить, если ты меня перебьешь, я потеряю нить…

Жозефина согласно кивнула. Ирис глотнула кофе и, устремив на сестру свои огромные сине-фиолетовые глаза, начала:

— Помнишь эту историю про розыгрыш на вечеринке, когда я сказала всем, что пишу книгу?

Жозефина вновь лишь кивнула — не могла вымолвить ни слова. Глаза Ирис всегда производили на нее такой эффект: буквально гипнотизировали. Ей захотелось попросить сестру отвернуться, не смотреть так пристально, но Ирис неумолимо сверлила ее своим глубоким темным взором, проникая прямо в душу. Длинные ресницы бросали на радужку то серую, то золотую тень, то опускаясь, то взлетая навстречу свету.

— Ну так я ее напишу!

Жозефина аж подпрыгнула от удивления.

— Так это скорее хорошая новость.

— Не перебивай, Жози, не перебивай! Поверь, я должна собраться с силами, чтоб сказать тебе все как есть, это вовсе не легко.

Она глубоко вздохнула, резко выдохнула, словно воздух жег ей легкие, и продолжала:

— Я собираюсь написать исторический роман про XII век, как похвалялась тем вечером… Вчера звонила издателю. Он в восторге. Я скормила ему для приманки несколько исторических анекдотов, которые ты мне любезно подсказала: истории Роллона и Вильгельма Завоевателя, байки о его матери-прачке, об «оброке», и всякую всячину, в общем, выдала попурри из всего что знала, и он был покорен! «Когда ты сможешь для меня это сделать?» — спросил он… Я сказала, что не знаю, ну совершенно не знаю. И он обещал мне аванс, большую сумму, если я отправлю ему двадцать страниц как можно быстрей. Чтобы посмотреть, как я пишу и выдержу ли темп… Потому что, сказал он мне, тут нужны не только знания, но и выносливость!

Жозефина молча слушала, кивая.

— Беда в том, что нет у меня ни знаний, ни выносливости. И тут в дело вступаешь ты.

— Я? — воскликнула Жозефина, ткнув себе пальцем в грудь.

— Да. Ты.

— Не хочу тебя обидеть, но не представляю, как…

— Мы с тобой вступаем в тайный сговор. Помнишь, когда мы были маленькие, мы клялись на крови?

Жозефина помнила. А потом ты делала со мной все что хотела. Я боялась нарушить клятву и от этого умереть на месте.

— О нашем договоре мы никому не расскажем. Слышишь? Никому. Это в наших общих интересах. Тебе нужны деньги… Не отнекивайся. Тебе нужны деньги… мне нужны всеобщее уважение и новый имидж. Не буду объяснять, долго и сложно, да к тому же я не уверена, что ты сможешь понять, зачем мне это понадобилось.

— Я могу попытаться, если ты объяснишь мне как следует, — робко предложила Жозефина.

— Нет! Тем более, у меня нет желания объяснять. Так вот, наша задача проста: ты пишешь книгу и забираешь денежки, я ставлю свою подпись и стараюсь продать ее с помощью телевидения, радио и газет. Ты поставляешь сырье, я делаю его товаром. Потому что в наше время мало написать книжку, ее надо еще и продать! Нужно быть на виду, оказаться в центре внимания, заставить говорить о себе. Волосы должны быть чистыми и блестящими, макияж безупречным, походка и стать такие… ну я еще не придумала, нужно фотографироваться в магазинах, в ванне, в обнимку с мужем или приятелем, на фоне Эйфелевой башни и бог знает где еще… Все это не имеет никакого отношения к книге, но влияет на ее успех… Я для этого отлично подхожу. А ты совершенно не подходишь! Зато я не умею писать, а ты делаешь это отлично! Короче, берем лучшее от каждой из нас, и получается убойная сила! Повторяю: вопрос денег для меня не стоит, все деньги пойдут тебе.

— Но это же надувательство! — возразила Жозефина.

Ирис раздраженно зашипела. Ее огромные глаза источали ярость, она уставилась на сестру, как змея, гипнотизирующая птичку.

— Так я и знала. Какое же надувательство, если ты получишь все деньги? Я ни гроша себе не оставлю. Слышишь, Жози? Все тебе! Я тебя не обманываю, я даю тебе возможность получить то, в чем ты сейчас больше всего нуждаешься: деньги. И в обмен я прошу одну лишь маленькую ложь… Даже не ложь, а тайну.

Жозефина недоверчиво сморщилась.

— Ты же не обязана заниматься этим всю жизнь. Я прошу тебя сделать это один раз, а потом мы об этом забудем. Каждая из нас займет свое прежнее место и будет продолжать прежнюю спокойную жизнь. С той лишь разницей…

Жозефина вопросительно взглянула на нее.

— С той лишь разницей, что ты уже не будешь нуждаться в деньгах, а я решу свою проблему…

— Так что у тебя за проблема?

— Не хочу рассказывать. Просто поверь мне.

— Как тогда, когда мы были маленькими…

— Именно.

Жозефина взглянула в окно на проплывающие мимо поля и не ответила.

— Жози, умоляю, сделай это для меня! Что ты теряешь?

— Ну, я не мыслю такими категориями…

— Ох, да ладно! Не говори, что ты чиста, как вода горной речки, что тебе нечего скрывать! Я тут узнала, что ты тайком работала на контору Филиппа, а мне ничего не рассказывала. Думаешь, это хорошо? Какие-то секретики с моим мужем!

Жозефина покраснела и пробормотала:

— Филипп попросил меня никому не говорить, а мне так нужны были деньги…

— Ну и я о том же: прошу тебя никому не говорить, и ты получаешь деньги, в которых так нуждаешься…

— Мне было не слишком приятно что-то от тебя скрывать.

— Да, но ты же это сделала! Ты сделала это, Жозефина. Значит, для Филиппа ты на такое способна, а для меня нет? Для родной сестры!

Жозефина дала слабину. Ирис это сразу почуяла. Ее голос смягчился, стал почти умоляющим, из глаз хлынула волна невыразимой нежности.

— Послушай, Жози! Ты ведь окажешь мне эту услугу! Мне, твоей сестре… Я всегда была рядом с тобой, я всегда следила за тобой, я никогда бы не оставила тебя в нищете и не допустила бы, чтобы ты нуждалась. Крик и Крок… помнишь? С самого раннего детства… Я твоя единственная семья. У тебя ведь больше никого нет! Больше нет матери, потому что ты с ней не видишься, и она ДЕЙСТВИТЕЛЬНО плохо к тебе относится, больше нет отца, больше нет мужа… Я одна у тебя осталась.

Жозефина вздрогнула и обняла себя за плечи. Одинокая, всеми покинутая. Она поверила, в эйфории от первого чека, что предложения так и посыплются, но теперь надо было признать, что ничего не произошло. Человек, который так хвалил ее за превосходно сделанную работу, не позвонил. А 15 января надо будет платить. 15 февраля тоже, и 15 марта, 15 апреля и 15 мая, 15 июня и 15 июля. Цифры закружились у нее в голове. Несчастье навалилось на нее черной давящей массой, зажало грудь в стальные тиски. У нее перехватило дыхание.

— И к тому же, — продолжала Ирис, заметив тревогу во взгляде сестры, — я же не говорю о каких-то мелких деньгах. Я говорю о солидной сумме, порядка пятидесяти тысяч евро!

Жозефина даже подскочила.

— Пятьдесят тысяч евро!

— Двадцать пять тысяч, как только я сдам первые двадцать страниц и план истории…

— Пятьдесят тысяч евро! — повторила Жозефина, не веря своим ушам. — Да твой издатель с ума сошел!

— Нет, не сошел. Он хорошо подумал. Он считал, размышлял. Выпустить книгу стоит восемь тысяч евро. Если продать пятнадцать тысяч экземпляров, она окупится. Целиком. Включая расходы на издание и аванс. А еще он сказал, вот тут слушай внимательно, Жози… он сказал, что с моими связями, с моей внешностью, с моими синими глазами, с моей элегантностью я моментально завоюю прессу и книге обеспечен грандиозный успех! Вот так он сказал, слово в слово.

— Да, но… — Жозефина пыталась возражать, но уже как-то вяло.

— Ты напишешь… ты как никто знаешь эту тему. Можешь жонглировать деталями, историческими фактами. Вставлять слова и выражения той эпохи, придумывать персонажей… Тебе же самой это понравится! Для тебя ведь это детские игрушки! И за полгода, представляешь, Жозефина, за полгода ты положишь в карман пятьдесят тысяч евро! И тебе больше не о чем будет беспокоиться! Вернешься к своим ветхим пергаментам, балладам Франсуа Вийона и к старопровансальскому языку.

— Ты все валишь в одну кучу! — упрекнула ее Жозефина.

— Да мне плевать, что я там куда валю. Мое дело — защитить то, что ты напишешь. Сделаем это разок и никогда больше к этому не вернемся…

У Жозефины приятно защекотало где-то в районе солнечного сплетения. Пятьдесят тысяч евро! Можно внести… она быстро подсчитала… как минимум тридцать ежемесячных выплат! Тридцать месяцев покоя! Тридцать месяцев подряд она сможет спокойно спать по ночам, а днем рассказывать истории. Она так любила рассказывать девочкам истории, когда они были маленькие — Роллон, Артур, Элеонора, Энида выходили в ее рассказах прямо как живые. Они кружились на балах, бились на турнирах, участвовали в битвах, устраивали заговоры, пили и ели в дворцовых залах…

— Один разок, ты уверена?

— Один-единственный раз! Чтоб страшный Крюк меня схряпал!

Когда поезд прибыл на вокзал в Лионе, где стоял три минуты, Жозефина наконец промямлила «да, но только один раз… Ирис, обещаешь?»

Ирис обещала. Один-единственный раз. Святой истинный крест, гореть мне в аду…

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Значит, надо писать. Отступать некуда. Едва она произнесла «да» на вокзале в Лионе, где поезд стоял три минуты, как Ирис защебетала: «Спасибо, сестричка, ты даже не представляешь, из какой трясины ты меня вытащила! У меня в жизни сплошная неразбериха. Я столько всего напутала, но уже поздно, назад пути нет, можно лишь спасти то, что осталось, и с этим как-то жить дальше. Пора мне привыкнуть довольствоваться остатками. В этом мало чести, уверяю. Но так уж получилось».

Она поцеловала сестру, потом, немного успокоившись, окинула ее глубоким взглядом своих неотразимых глаз, мрачно-синих в окружении черных теней. «Ты становишься красивой, Жозефина, все лучше и лучше, эти светлые прядки очень тебе идут. Влюбилась, что ли? Нет? Ну, это не за горами. Предсказываю тебе красоту, богатство, талант, — добавила она, прищелкивая пальцами, как гадалка. — Ты просто долго берешь разбег. Я многим была одарена от рождения, согласна, мне повезло больше, чем тебе, но я выжала жизнь, как лимон, и остался только легкий привкус цедры, от которого я пытаюсь добиться вкуса. Думала, что смогу писать, снимать фильмы. Помнишь, Жози… Когда-то я была даже талантлива. Все говорили: Ирис способная, одаренная. Она далеко пойдет, в Голливуде ее ждет большое будущее! Голливуд! — Она горько усмехнулась. — Я не добралась до Голливуда, вышла на остановке Бекон-ле-Брюйер! Нужно взглянуть правде в глаза: может, я и талантлива, но совершенно бессильна. Между идеей и ее реализацией лежит пропасть, которую мне не перепрыгнуть, я стою на краю и тупо гляжу в пустоту. Я хочу писать, я безумно хочу писать, в мою голову стучатся замыслы дивных историй, но когда я пытаюсь воплотить их на бумаге, слова разбегаются на тоненьких липких лапках, как мерзкие тараканы! А ты… ты умеешь ловить их и выстраивать в красивые фразы, и они не смеют уже тронуться с места. Ты так здорово рассказываешь всякие истории… Я вспоминаю твои письма из летнего лагеря, я зачитывала их подружкам, и они окрестили тебя мадам де Севинье!» [24]

Жозефину растрогала беспомощность сестры и порадовали ее пророчества. Она почувствовала себя нужной и важной. Однако радуясь, вместе с тем ощущала себя под угрозой. Красноречие Ирис захватило ее, но сердечко тревожно ныло: достаточно ли у нее сил, чтобы сыграть роль бодрого «литературного негра»? Она писала диссертации и выступления, тексты лекций в университете, она любила придумывать истории, но одно дело бесконечные устные эпопеи, которые она рассказывала на ночь девочкам, и совсем другое — исторический роман, который Ирис обещала издателю. «Насчет оргтехники не волнуйся, — сказала Ирис, — купим тебе компьютер и подключим Интернет». Жозефина хотела возразить: «Нет-нет, я должна еще попробовать, вдруг не получится, надо убедиться, что я могу…» Ирис стояла на своем, и Жозефине в очередной раз пришлось согласиться.

А теперь пришло время приступить к творческому процессу.

Она взглянула на компьютер, на хорошенький беленький ноутбук, который ждал ее, разинув пасть, на кухонном столе, заваленном книгами, счетами, ручками, листами бумаги, тарелками, не помытыми после завтрака… взгляд пробежал по желтому пятну, оставшемуся от горячего чайника, по крышке от банки с абрикосовым джемом, по смятой салфетке… Нужно расчистить себе место, чтобы писать. Нужно отложить ненужные бумаги в сторону. Столько всего нужно сделать, столько… она горестно вздохнула, внезапно ощутив всю тяжесть предстоящих усилий. Как придумать сюжет? Как создавать персонажей? Ход событий, отношения? Внезапные повороты интриги? Что будет движущей силой: внешние обстоятельства или эволюция характера героя? Как начинать главу? Как заканчивать? Нужно ли использовать свои научные наработки? Как описать на бумаге блеск и мощь Роллона, Вильгельма Завоевателя, Ричарда Львиное сердце, Генриха II? Может, призвать дух Кретьена де Труа вселиться в нее на это время? А может, стоит вдохновляться теми, кто вокруг, выписать в романе Ширли, Гортензию, Ирис, Филиппа и Антуана, переодеть их в шлемы и старинные платья, переобуть в средневековые остроносые башмаки или в деревянные сабо, поселить во дворце или в хижине крестьянина? Декорации меняются, а сердца бьются по-прежнему. У Элеоноры Аквитанской сердце бьется так же, как у Скарлетт или у Мадонны. Турнюры и камзолы обращаются в пыль, а чувства остаются. С чего же начать? — думала Жозефина, рассеянно наблюдая, как, пробираясь по кухне, постепенно слабеет бледный луч январского солнца, мерцающий на бортике раковины и замирающий в районе сушилки для посуды. — А существует ли, интересно, книга литературных рецептов? Пятьсот грамм любви, триста пятьдесят грамм интриги, шестьсот грамм исторической правды, килограмм пота… варить на медленном огне, постоянно помешивая во избежание пригорания и образования комков, отстаивать три месяца, полгода, год. Стендаль, как считается, написал «Пармскую обитель» за три недели, а Сименон вообще умудрялся выдавать по роману за десять дней. Но сколько они до этого вынашивали свои книги, вставая по утрам, натягивая брюки, попивая кофе, забирая почту, глядя на утренний свет, подползающий к тарелке с завтраком, пытаясь сосчитать пылинки в солнечном луче? Нужно дать идее настояться. Найти собственный способ творить. Пить кофе, как Бальзак. Писать стоя, как Хэмингуэй. Делать записи, как Золя. Принимать опиум, пить бормотуху, курить гашиш. Орать текст вслух, как Флобер. Бегать, бредить, спать. Или вообще не спать, как Пруст. А я? Клеенка кухонного стола, раковина, чайник, хлебные крошки после завтрака, счета за квартиру… тик-так: часы на стене отсчитывают время. Леото советовал: «Пишите так, как пишите письма, не перечитывайте написанное. Мне не нравится „большая литература“, я люблю запись беседы». Кому я могу отправить письмо? Нет у меня любовника, поджидающего на скамейке в парке. Нет больше мужа. А лучшая подруга живет в соседней квартире.

Или выдумать себе адресата? Человека, который мог бы меня выслушать. Компьютер по-прежнему разевает пасть. Ирис купила его, как только они приехали в Межев. Вот положу руки на клавиатуру, а он откусит мне пальцы! Жозефина нервно засмеялась и вздрогнула.

«Ты купила его на гонорар за перевод?» — прошептал ей тогда Филипп на ушко, и она густо покраснела. Ирис разводила огонь в камине. «Мне ужасно нравится моя новая сотрудница, — тихо добавил он. — В контракте с Масиповым ты нас избавила от больших неприятностей». Я становлюсь чемпионкой по лжи и скрытности, подумала Жозефина. Переводить контракты для Филиппа — еще туда-сюда, но если издательство, выпустившее биографию Одри Хепберн, предложит ей другую книгу в перевод или директор института поинтересуется ее работой, ей и самой тогда негра придется нанимать. Она прыснула. Ирис тотчас же обернулась: «Что это тебе Филипп рассказал такое смешное? Давай, расскажи всем!» Жозефина пробормотала извинения. Она все более легко и комфортно чувствовала себя с Филиппом. Нельзя сказать, что они были близкими друзьями — и вряд ли когда-либо могли ими стать, Филипп не слишком располагал к откровенности — однако они отлично понимали друг друга. Есть такие люди: только взглянут, и тебе уже хорошо. Их мало, и потому, раз встретив, их не стоит упускать. Во взгляде Филиппа, обращенном на Жозефину, была странная мягкость, какая-то удивленная нежность. Обычно, думала она, когда на меня смотрят, это означает, что у меня хотят что-то спросить или взять. А Филипп сам дает. Под его доброжелательным, ласковым взглядом я вырастаю в собственных глазах. Может, и правда когда-нибудь он станет моим другом?

Блик солнца на сушилке погас. Кухня погрузилась в холодный и печальный январский полумрак. Жозефина вздохнула. Нужно убраться, чтобы расчистить пространство для работы. А то скоро совсем места не останется…

Передвигая стол, она обнаружила завалившийся за тостер красный треугольник. Она подняла его, покрутила в руках, закрыла глаза и стала вспоминать. Июль этого года. Антуан приехал за девочками, чтобы увести их на каникулы. Она, скрестив руки, стоит на пороге. Кусает губы, стараясь не выдать волнения. Кричит вслед: «Счастливо, девочки! Хорошо вам провести каникулы!» Прижимает пальцы к губам, чтобы не расплакаться. Слушает их шаги на лестнице. Вдруг порывисто бежит на балкон, глядит вниз… Видит красный локоть в окне машины. Красный локоть Милены… а Антуан тем временем запихивает чемоданы в багажник. Что-то там передвигает, укладывает, как и подобает достойному отцу семейства, отъезжающему на каникулы. И тут Жозефину точно молния пронзила: все, конец. Мужчина укладывает чемоданы в багажник, из окна торчит локоть. Женщина смотрит с балкона. Семья разбита, женщине на балконе хочется прыгнуть в пустоту.

Жозефина разорвала красный треугольник и выбросила в помойку.

Я тоже виновата. Надоела я ему со своей любовью. Всю душу ему отдала. Всю до последней капельки. И он пресытился. «Важна не только любовь, важна стратегия любви», говорил Барбей д’Орвилли.

Она подняла глаза на часы и вскрикнула: уже семь! Четыре часа сидела и размышляла! Четыре часа пролетели, как десять минут! Сейчас девочки придут из школы! Занятия кончаются в шесть тридцать.

А ужин-то не готов.

Она достала кастрюлю, налила воды, бросила картошку, почистить можно, когда сварится, достала из холодильника салат, сполоснула, накрыла на стол, уговаривая себя не волноваться, все получится, писателю не обязательно быть умным, он должен лишь передать свои чувства, облечь их в слова, только вот кому писать? Кого соблазнить письмами? Мужчину? Но она не хочет никого соблазнять, в этом все дело, она некрасивая и толстая, хотя уже похудела… Жозефина начала сбивать майонез. Какое масло добавить, подсолнечное или оливковое? Вот получит деньги за книгу и будет покупать только самое лучшее оливковое масло, первого холодного отжима, самое дорогое, отмеченное медалями всяких конкурсов, но у них ведь появятся деньги, пятьдесят тысяч евро не фунт изюму, с ума посходили эти издатели, неужели она правда похудела или с весами что-то не то, завтра надо будет снова взвеситься. А вот Эрек и Энида… Какая чудная история, какая прекрасная идея начать роман свадьбой и проследить дальнейший путь страсти, в сказках обычно как раз наоборот, и почему мужчинам нравятся худые, вот в XII веке ценились женщины крупные, в теле, им никак нельзя было худеть, какой же сделать героиню, толстой или хрупкой? Главное — красивой, кожа сияет от мазей и притираний, тело гладкое — они удаляли волосы полосками со смолой, волосатость считалась неприличной, и как же ее назвать, горчицы в майонез слишком много не нужно, Гортензия не любит, а будут ли дети в этой истории? Они с Антуаном, когда поженились, хотели четырех детей, но остановились на двух, наверное, зря, он все-таки хватил через край, когда занял эти деньги и ничего не сказал, мог бы и посоветоваться! А она, дура набитая, подписала с закрытыми глазами, но ему обман счастья не принесет! А эта Милена наверняка тратит сейчас наши деньги, дрянь такая, пусть у нее все волосы выпадут и все зубы, и пусть разжиреет, и пусть… А как придумывать имена? Элеонора? Нет… слишком предсказуемо. Эмма, Адель, Роза, Гертруда, Мария, Годелива, Сесилия, Сибилла, Флоранс… А он? Ришар, Робер, Эсташ, Бадуэн, Арно, Шарль, Тьерри, Филипп, Анри, Гибер… И потом у нее может быть несколько возлюбленных, она же не такая кулема, как некоторые! Или пусть будет кулема, но которой постоянно везет… вопреки ее желанию! А что, забавно, девушка, которая стремится к простому человеческому счастью, но ее преследуют успех, слава и богатство, все, к чему она прикасается, превращается в золото! В начале рассказа она хочет уйти в монахини, но родители не разрешают… вынуждают ее выйти замуж за богатого дворянина… так как она происходит из семьи обедневших дворян. Допустим, они разорились во время феодальных войн и уже не могут содержать свои земли. Она должна выйти за Гибера Изменника, жестокого и грубого, с раздвоенной бородой, но…

Капля воды из кипящей кастрюли обожгла ей руку, она вскрикнула и подпрыгнула от неожиданности. Вспомнила, что нужно проверить картошку, потыкала ее ножом.

— Мама, мамочка! Мы встретили по дороге мадам Бартийе, она тощая, как щепка! Мамуля, если я стану вдруг жирдяйкой, ты мне разрешишь диету мадам Бартийе?

— Добрый вечер, мама, — сказала Гортензия, — нам сказали, что завтра столовая будет закрыта, ты можешь дать мне пять евро на сэндвич?

— Да, дорогая, дай мне кошелек… Он в сумке, — уточнила Жозефина, жестом показав лежащую на батарее сумочку. — А ты, Зоэ, не хочешь завтра пообедать сэндвичем?

— Я поем у Макса. Он пригласил. У меня тринадцать за контрольную по истории. А завтра скажут результаты по французскому. Там точно будет хорошая отметка.

— С чего ты взяла?

— Поняла по глазам мадам Порталь, она смотрела на меня с гордостью.

Жозефина поглядела на дочь: обязательно нужно выписать в романе Зоэ. Краснощекая крестьянская девочка ворошит сено или варит суп в котле над огнем очага. Изменю имя, чтобы она себя не узнала, но оставлю ее веселый нрав, ее жизнерадостность и всякие смешные словечки. А Гортензия? Из Гортензии сделаю принцессу, очень красивую, немного высокомерную, она будет жить во дворце… ее отец уехал в крестовый поход и…

— Эй, мам, ты там где? Вернись на землю!

Гортензия протягивала ей сумку.

— Пять евро, забыла?

Жозефина взяла кошелек, открыла, достала бумажку в пять евро и протянула Гортензии. Вырезка из журнала скользнула на пол. Жозефина подняла ее. Та фотография. Мужчина в синем пальто с капюшоном. Она погладила глянцевую бумагу. Теперь ясно, кому будет адресовано письмо.

Вечером, уложив девочек, она завернулась в покрывало и пошла на балкон поговорить со звездами. Она попросила у них сил, чтобы начать книгу, попросила внушить ей новые мысли, попросила также у них прощения: не слишком-то красиво, конечно, что она вступила в сговор с Ирис, но у нее не было другого выхода. А? Разве они оставили ей выбор? Она внимательно смотрела в звездное небо и особенно на одну звезду, крайнюю на ручке ковша Большой Медведицы. Когда Жозефина была маленькая, она считала ее своей звездой. Отец подарил ее кем-то обиженной дочке, сказав при этом: «Видишь, Жози, вон ту звездочку на ручке ковша, она такая же, как ты, если ее убрать, ковш потеряет равновесие, точно так же и ты, без тебя семья развалится, ведь ты — воплощенная радость, веселье, благородство… и однако, — продолжал отец, — она выглядит такой скромной, эта звездочка на краю созвездия, ее почти не видно… В каждой семье есть такие люди, незаметные винтики, которые все скрепляют, без них нет жизни, нет любви, нет смеха, нет праздника, они озаряют других своим светом. Вот мы с тобой как раз такие маленькие винтики любви…» И с тех пор, глядя на звездное небо, она всегда находила ту маленькую звезду. Эта звезда никогда не мигала. Жозефине хотелось бы, чтобы она хоть разок ей мигнула, словно отец подает ей знак. Нет, так было бы слишком просто: говоришь со звездами, задаешь вопрос, и звезда тебе немедленно отвечает прямо с неба! Еще чего! С распиской о получении! «О, кстати, — опомнилась она, — спасибо, что из кошелька выпала фотография человека в синем пальто, спасибо большое, потому что мне нравится этот мужчина. Мне нравится думать о нем. Не важно, что он на меня не смотрит. Я придумаю для него историю, замечательную историю…»

Она поддернула покрывало, натянула его на плечи, согрела дыханием озябшие пальцы и, послав прощальный взгляд звездному небу, ушла спать.

— Ты от меня что-то скрываешь!

Ширли с силой захлопнула входную дверь и теперь стояла на пороге кухни, уперев руки в бока. Уже полтора часа Жозефина в ожидании вдохновения играла на компьютере. Ничего. Ни единого даже колыхания. Фотография человека в синем пальто, приклеенная скотчем рядом с клавиатурой, не помогала. Можно даже сказать, он потерпел полное фиаско в роли музы. Вдохновение, христианское слово из XII века, соединяло в себе такие разнообразные, внушающие восторг понятия, как энтузиазм, неистовство, исступление, экзальтация, возвышенное состояние духа, гений, священный восторг. Она недавно прочла чудесный текст некоего мсье Мопуа [25] о поэтическом вдохновении и с прискорбием заключила, что начисто его лишена. Ей не оторваться от земли, ее бескрылая мысль не в состоянии воспарить. Она уж ее и ругала, и умоляла, и приказывала ей, и лупила ее — сдвинься с места, действуй, выдавай образы и слова, коллизии и идеи, и еще слова, покажи мне Прекрасное и Удивительное, Отвагу и Чувство, — хоть бы хны. Жозефина ерзала на кухонном стуле, барабанила по столу пальцами от нетерпения. Ни одного лирического порыва, ни одной творческой мысли. Вчера ей вроде удалось поймать одну за хвост, но, проснувшись утром, Жозефина уже не могла ее вспомнить, она снова ускользнула. Ждать, ждать. Съежиться, склониться перед Его Величеством Случаем, который подложит к твоим ногам то, что ты искал понапрасну долгие часы. С ней такое бывало однажды, когда она писала диссертацию, вдруг две мысли, два слова точно громом поразили ее. Нет, ведь и правда существует это пресловутое озарение! Надо почитать стихи: Рембо, Элюара… У других — существует! Ей вспомнились тщетные попытки сестры, и она испугалась, не окажется ли и сама такой же бесплодной. Прощайте, телята, телочки, свинки и тысячи евро! Кувшин с надоенным молоком вот-вот перевернется, и ей останутся, как Перетте из басни, одни осколки [26]. Она внезапно приняла решение: нужно преодолеть это парализующее бессмысленное состояние, нужно писать хоть что-то, работать любой ценой, упорно и настойчиво, игнорируя вдохновение, и тогда оно сжалится над ней, вернется, явит свои первые вспышки. Она опустила руки на клавиатуру и услышала, как хлопнула дверь. И увидела Ширли.

— Ты избегаешь меня, Жозефина.

— Ширли, ты не вовремя… я сейчас работаю.

— Мне обидно, Жозефина. Что происходит, почему ты отдалилась от меня? Ты же знаешь, мы что угодно можем сказать друг другу.

— Да, мы можем сказать друг другу все, что угодно, но совершенно не обязаны заниматься этим все время. Умение вместе молчать — одна из составляющих дружбы.

«И ведь надо же, только я собралась взяться за работу, — злилась про себя Жозефина, — как раз нашла решение, как раз придумала уловку, чтобы избавиться от невыразимого ужаса перед чистым листом!» Она подняла голову, вгляделась в лицо подруги и поняла, что у Ширли слишком вздернутый нос. Гораздо короче, чем следует! Пластилиновый носик! Опереточный, глупый нос-стручок. «Вали отсюда со своим носом», — подумала Жозефина и сама себе ужаснулась: она не думала, что способна на такую ярость.

— Ты меня избегаешь… Я ясно чувствую, что ты меня избегаешь. Ты три недели назад вернулась из Межева, и с тех пор я тебя почти не вижу…

Она протянула руку к разверстой пасти ноутбука.

— Это разве тот, что ты подарила Гортензии?

— Нет, это мой, — сквозь зубы процедила Жозефина.

В ее руке хрустнул сломанный пополам карандаш — она вздрогнула: надо успокоиться. Расправив плечи, несколько раз глубоко вздохнула, помотала головой и с силой выдохнула весь гнев и раздражение.

— И с каких это пор у тебя два компьютера? Ты стала акционером компании «Эппл»? У тебя роман со Стивом Джобзом? Он присылает тебе компьютеры вместо цветов?

Жозефина сложила оружие, улыбнулась и смирилась с мыслью, что работу придется прервать. Ширли казалась и впрямь рассерженной.

— Его подарила мне Ирис на Рождество, — выдавила она, ругая себя, что сболтнула лишнее.

— Ой, не к добру. За этим явно что-то кроется.

— Почему ты так говоришь?

— Да потому что твоя сестра никогда ничего не даст просто так. Уж я-то ее знаю! Так что давай, выкладывай.

— Я не могу, это секрет.

— Ты думаешь, я не умею хранить секреты?

— Умеешь, но ведь на то он и секрет, чтобы его никому не рассказывать.

Ширли подняла брови, смягчилась и улыбнулась.

— Это верно, один-ноль в твою пользу. Кофе напоишь?

Жозефина попрощалась взглядом с черными клавишами компьютера.

— Ладно, сегодня сделаю исключение, но это в последний раз. А то так я ничего не напишу.

— Давай, угадаю? Ты пишешь письмо для сестры, письмо деловое и очень сложное, так что она не может написать его сама?

Жозефина погрозила Ширли указательным пальцем, предупреждая, что выспрашивать бесполезно.

— Ты меня так просто не расколешь.

— Черный крепкий кофе с двумя кусочками коричневого сахара…

— У меня только белый сахар, я не успела сходить в магазин.

— Сильно занята, все вкалываешь?

Жозефина закусила губу, вспомнив, что надо помалкивать.

— Значит, не письмо… И потом, ради письма компьютер не дарят! Это знает даже прекрасная мадам Дюпен!

— Ширли, хватит!

— А почему ты не спрашиваешь, как я провела каникулы?

Она лукаво глядела на подругу, этот взгляд убедил Жозефину, что партия предстоит нелегкая. Ширли так просто не сдастся. Жозефине легко удалось скрыть от нее историю с долгом Антуана. Голова Ширли была тогда занята гирляндами, подарками, фаршированной индейкой и рождественским поленом, но праздники кончились, Ширли вернулась к обычной жизни и явно уже активировала свой «радар-уловитель хитростей». Так она называла свой нос и даже нажимала на него пальцем, демонстрируя, насколько этот прибор эффективен.

— Ну так как прошли твои каникулы? — вежливо спросила Жозефина.

— Хуже некуда… Гэри постоянно дулся. Пообжимался на Рождество с твоей дочерью и совершенно слетел с катушек. Сидит, вздыхает целыми днями, да еще читает возвышенную любовную лирику. Он бродил по коридорам дома моей подруги Мэри, декламируя трагические стихи и угрожая повеситься на водолазке. Говорю тебе, Жозефина, надо как-то выбить эту девицу у него из головы!

— Да пройдет, у кого в юности не было неразделенной любви. Все потом оправились!

— Зато я от этого не оправлюсь. Я нашла у него в комнате двадцать четыре черновика любовного письма — страстного и безнадежного! Некоторые варианты написаны александрийским стихом. Ни одного он, естественно, не отправил.

— Правильно сделал. Гортензия на дух не переносит нытиков. Чтобы покорить ее сердце, ему нужно стать богатым, как набоб! У Гортензии большие запросы, завышенные требования и очень мало терпения.

— Ну спасибо!

— Она любит красивые платья, красивые драгоценности, красивые машины. Ее идеал мужчины — Марлон Брандо в «Трамвае „Желание“». Мальчик может пока наращивать мышечную массу и ходить в рваных майках, это не так дорого стоит, но, возможно, привлечет ее внимание.

— Дорогая Жозефина, ты что-то сегодня восхищаешь меня своим сарказмом. Это новый секрет тебя так окрыляет?

«Полтора часа просидела перед чистым листом, тщетно пытаясь добиться живости и блеска, а теперь блещу красноречием в пустой болтовне!» — раздосадовано подумала Жозефина. Ей невыносимо захотелось остаться одной.

— Марлон Брандо! Мне нравился Роберт Митчем. Я была от него без ума. Кстати, вчера вечером по телевизору шел отличный фильм с Робертом Митчемом, Полом Ньюменом, Дином Мартином, Джином Келли и Ширли Маклейн. У нее как раз во время съемок был бурный роман с Митчемом.

— Понятно, — рассеянно сказала Жозефина, думая, под каким бы предлогом выпроводить Ширли.

«Не могу поверить, — изумлялась она про себя, — это же моя лучшая подруга, я ее нежно люблю, но сейчас, в данный конкретный момент я готова ее стереть в порошок или в морозилку засунуть, лишь бы от нее избавиться».

Ширли тем временем перечислила имена всех актеров, не забыв и костюмершу, «Эдит Хэд, ты должна ее знать, Жози, очень известная, просто гениальная, она одевала знаменитейших звезд Голливуда, без нее не обходился ни один костюмный фильм в ту эпоху». Потом она стала излагать сюжет фильма, и тут Жозефина навострила уши.

— И поскольку она совершенно не хотела быть богатой, то решила выйти замуж за самого скромного, самого незаметного человека и прожить с ним тихую, заурядную жизнь. Она считала, что деньги не приносят счастья, а скорей наоборот, притягивают несчастья. Ой, такая забавная история, Жози! Стоило ей выбрать самого заурядного, самого скромного, как благодаря ей он немедленно делал головокружительную карьеру, начинал богатеть, работал на износ. Она каждый раз становилась вдовой, и это доказывало ее мысль, что не в деньгах счастье!!!

— Погоди, — остановила Жозефина поток ее речи. — Давай сначала. Я прослушала.

Она схватила Ширли за руку и сжала так, словно от этого рассказа зависела вся ее жизнь. Ширли, увидев жадный интерес в глазах подруги, быстренько смекнула, что недалек момент, когда ей удастся выудить заветный секрет. Сейчас все станет ясно. Жозефине нужна какая-то интересная история? Зачем? Чтобы написать книгу? Может, сценарий? Разгадка ускользала от нее, но она не отчаивалась. Ширли согласилась подробно изложить сюжет фильма «Что за путь!» Джея Ли Томпсона, который видела по телевизору.

— Но это же как раз моя идея! Мне она вчера пришла в голову! История девушки, которая не хотела ни денег, ни власти, которая выходила замуж за бедных людей, и стоило ей вступить с ними в союз, как они вдруг шли в гору. Как, говоришь, называется фильм?

Ширли послушно повторила название. Жозефина от возбуждения сжала кулаки.

— Никогда не видела, чтобы телевизионная передача производила на тебя такое впечатление, — ехидно заметила Ширли.

— Но это же не абы какая передача, это история, которую я собираюсь рассказать в моем проклятом романе…

Она закусила губу, заметив, что проговорилась. Ширли скромно молчала, ликуя в душе.

— Никому не расскажу. Святой истинный крест, клянусь здоровьем Гэри.

Ширли протянула руку и поклялась, а пальцы другой руки скрестила за спиной. Потому что уж Гэри точно собиралась рассказать. Она ничего от него не скрывала. Чтобы он все знал о жизни. Чтобы он знал, как люди друг друга используют, мучают, обвиняют. Чтобы он был осторожен и всегда начеку. Рассказывала она ему и о таланте, о любви, о встречах и вечеринках. Она не принадлежала к тем взрослым, которые считали, что бывают разговоры не для детских ушей. Ширли полагала, что дети и так раньше нас обо всем узнают и лучше нас все понимают. У них есть интуиция, от Бога или от дьявола, это как вам угодно, но они действительно все знают. Они заранее знают, когда родители хотят развестись, знают, что мама попивает втихомолку, что папа спит с кассиршей из супермаркета, что дедушка умер вовсе не от инфаркта в своей кровати, как утверждает семейная легенда, а отдал Богу душу на стриптизерше с Пигаль. Не стоит их обижать, выставляя простофилями. В общем, безапелляционно заявляла она, думайте что хотите, а я не держу сына за дурака!

— Едва я вошла сюда, как почуяла неладное, — сказала Ширли, пытаясь подначить Жозефину и вытянуть из нее детали.

Она не была уверена, что все поняла правильно. Ей не хватало подробностей.

— Да, я сглупила, — сказала Жозефина. — Недооценила тебя.

— Я, Жози, собаку съела во всех этих играх. Слишком часто меня раньше обманывали… Я теперь насквозь вижу тех, кто мухлюет.

— Но ведь ты никому не скажешь?

— Никому не скажу.

— Она будет в ярости, если узнает, что я тебе рассказала…

Кого Жозефина имеет в виду? Ирис? Ширли сделала вид, что прекрасно поняла, о ком речь, чтобы подтолкнуть Жозефину на дальнейшие признания.

— Надо, конечно, научиться врать…

— Да, вот только ты не слишком одаренная ученица, Жозефина!

— Когда Ирис предложила мне написать для нее книгу, я, конечно же, сразу отказалась, сама понимаешь.

«В яблочко! — подумала Ширли. — Аферу и правда затеяла Ирис. Я так и знала; но к чему все это?»

— И ты теперь ищешь сюжет для романа…

— Да. Она предложила мне обменять мой так называемый писательский талант на денежные знаки. Пятьдесят тысяч евро, Ширли! Немалая сумма.

— И тебе правда нужно столько денег? — удивленно спросила Ширли.

— А это уже другая история. Я тебе не рассказывала.

Ширли в упор уставилась на Жозефину. И той пришлось все рассказать.

Ширли скрестила на груди руки и вздохнула.

— Ты в своем репертуаре. Позволяешь себя сожрать первой же акуле… Одного не понимаю, Ирис-то зачем это нужно?

— Я напишу роман, она опубликует его как свой и прослывет писательницей. Сейчас это модно, знаешь, все пишут, все считают себя литераторами. Началось все с того, что она похвасталась в гостях одному издателю…

— Да, но какой смысл? На кого она хочет произвести впечатление? Что ей это даст?

Жозефина опустила глаза.

— Она не стала мне говорить…

— И ты согласилась, так ничего и не узнав?

— Я решила, что это ее личное дело.

— Жози, ты согласилась жульничать и даже не докопалась до сути дела? Нет, я тебе удивляюсь!

Жозефина молча обкусывала кожу вокруг ногтей, боязливо поглядывая на Ширли.

— Мне бы хотелось, чтобы ты, когда увидишь ее в следующий раз, добилась ответа! Это важно. Она выпустит твою книгу под своим именем и что получит? Славу? Для этого нужно, чтобы ваша книжка прогремела… Деньги? Она все отдает тебе… Если только она не задумала обвести тебя вокруг пальца… это не исключено. Она обещает тебе деньги, но отдаст только малую часть, а остальное заберет и уедет к любовнику в Венесуэлу…

— Ширли! Тебе бы самой романы писать! Не пугай меня, и без того страшно.

— Или она хочет добыть себе алиби… Плетет гнусные интриги за твоей спиной. Закрывается в комнате. Говорит всем, что работает, а сама вылезает из дома через балкон и…

Жозефина растерянно глядела на подругу. Ширли уже раскаивалась, что посеяла сомнения и тревогу в душе Жозефины.

— Я записала вчерашний фильм, хочешь посмотреть?

— Прямо сейчас?

— Прямо сейчас. У меня занятия в консерватории через полтора часа, если не успеем, я оставлю тебя наедине с телевизором.

Пока Ширли ставила фильм, Жозефина рассказала ей в подробностях о займе Антуана, о предложении Ирис, о том, как она боялась писать: «мне было страшно, что не получится, когда ты вошла на кухню, я как раз металась, я ждала вдохновения. В общем, даже и неплохо, что мы с тобой поговорили, я теперь не чувствую себя такой одинокой. Есть, с кем поделиться, когда что-то не ладится… Ведь Ирис еще и спешит, она обещала издателю к концу месяца показать двадцать страниц текста!»

Они уселись на диване. Ширли нажала на кнопку пульта и крикнула «Мотор!» На экране появилась обворожительная, прелестная, восхитительная Ширли Маклейн, вся в розовом, в розовой огромной шляпе, в розовом доме с розовой колоннадой, она идет за розовым гробом, который несут восемь мужчин в черном. Жозефина забыла о книге, забыла о сестре и о ее издателе, забыла о кошмарном долге Антуана — и как прикованная, следила за стройной фигуркой в розовом, которая спускалась по ступенькам, пошатываясь от горя.

— Ты видела у меня на компьютере фотографию мужчины в синем пальто? — шепнула она Ширли, пока шли титры.

— Да, и я подумала, что ты занимаешься чем-то важным, раз прицепила его фотографию перед глазами, значит, он будет тебя вдохновлять…

— Ничего не вышло. Он меня не вдохновляет!

— Сделай из него одного из мужей, и все будет в порядке!

— Ну спасибо, ты же мне сказала, что они все помирают.

— Последний не помер!

— А-а, — пискнула Жозефина. — А то мне вовсе не хочется, чтобы он умер!

— Silly you![27] Ты даже не знаешь, кто он.

— Я его себе придумываю, и это очень приятно. Знаешь, даже приятней переживать любовь лишь в мечтах, никакого риска, что тебя отвергнут или бросят.

— А заниматься любовью в мечтах, это как?

— До этого еще не дошло, — вздохнула Жозефина и опять уставилась на экран, где гроб с телом покойного мужа, выскользнув из рук могильщиков, прыгал по ступенькам, а Ширли Маклейн безучастно брела следом в своей большой розовой шляпе.

Ночью он просыпался и долго не мог уснуть. В кошмарах мсье Фожерон грозил ему пальцем, и он подскакивал весь в холодном поту, намокали даже простыни и подушка. Антуан задыхался, хрипел, извивался, изнемогал, пока ему, наконец, не удавалось очнуться и вдохнуть хоть немного ночной прохлады. Он вставал, принимал душ, надевал чистые пижамные штаны, стоял у открытого окна, вслушиваясь в шумы и шорохи африканской ночи. Крики попугаев на крыше дома, визг обезьян, прыгающих с ветки на ветку гигантских акаций, легкие шаги газели в высокой траве, — все казалось ему каким-то странным, зловещим. Он и днем-то чувствовал себя здесь чужим, каким-то инородным телом, но ночью… ночью будто весь мир ополчался на него, все гнало его отсюда и кричало: возвращайся к своим белым, к этим хрупким потеющим людям, которые не выносят африканской жары и глотают лошадиные дозы хинина!

Он слушал спокойное дыхание лежащей рядом Милены и не мог уснуть. Поднялся, спустился в гостиную, налил себе виски и вышел на деревянную террасу, окружавшую дом. Сел на ступеньки, хлебнул глоток, и еще, и еще. Глаза привыкали к темноте. Постепенно во мраке появились желтые огоньки, которые загорались один за другим и все, казалось, светили в его сторону: это были желтые глаза крокодилов. Они сияли на черной глади реки, как светлячки, скользящие по черной блестящей поверхности болота. Они смотрели на него. Он слышал, как крокодилы бьют хвостами по воде, как медленно, тяжело ворочаются их тела, как они плывут к берегу и ждут. Ждут напротив дома. Один, потом второй, третий, четвертый, пятый, шестой, седьмой, восьмой… Они вспарывали темноту, как молчаливый десант. Иногда один из них разевал пасть, и в ночи высвечивались ряды острых белых зубов. Потом челюсть с треском захлопывалась, и опять только желтые огоньки, только глаза, глядящие прямо на него. Двадцать миллионов лет они живут на земле, им нипочем любые природные катаклизмы, земля вокруг них дрожит и собирается в складки, горит и плавится, трескается и леденеет. Они видели, как вымирали динозавры, они видели первых приматов, первых людей на четвереньках, первых людей, вставших на ноги, первых прямоходящих людей, первых людей, стреляющих друг в друга — и они всегда были здесь, начеку, на страже. Он против них пустое место. Он так одинок здесь. Не с кем поговорить. А главное, никаких вестей от мистера Вэя. Ни весточки. Ни чека, ни объяснения. Его секретарша каждый раз говорит, что, дескать, да-да, mister Wei is going to call you back [28], только он никогда не перезванивает. Don’t worry, mister Tonio, he’ll call you, he’ll call you, everything’s all right[29], но нет! Ничего не «ол райт», он не заработал ни гроша с того самого дня, как они сюда приехали. Девочкам он просто врал по телефону. Рассказывал о невероятных прибылях, обещал, что скоро позовет их к себе, что это случится вот-вот, прямо на днях. Они, вероятно, слышали неуверенность в его голосе, потому что отвечали односложно, не хотели его обидеть. «А Жозефина?» — подумал он, наблюдая за еще одним крокодилом, подплывающим к общей группе; еще две желтые лампочки в сияющем огоньками партере, нацелившем на него бинокли. Фожерон, наверное, все ей уже рассказал. Она не позвонила. Ни в чем не упрекнула. Ему было стыдно. Шаря глазами по желтым точкам в сумраке ночи, он почувствовал, что вот-вот расплачется. Какой же он трус! Сильней, чем стыд, его мучил страх, разраставшийся в его душе, холодный и липкий, не оставлявший его ни на минуту. Страх занял место былой уверенности в себе — о, как спокойно и беззаботно когда-то потягивал он виски под полотняным тентом, отдыхая после сафари! Об этом страхе не знает никто. Кроме крокодилов. Они чувствуют его страх из глубины болота и сползаются все ближе, питаясь им и становясь сильнее. Они ждут. У них полно времени, и время работает на них, сколько их ни убивай, они знают — победа за ними, они все равно возьмут верх. Грубая сила всегда побеждает. Они ждут, нацелив на него свои желтые фонари. Чтобы ему было еще страшней. Его страх растет, он огромен, как пропасть, он пожирает его…

Жозефина… Милена… Они крепчают по мере того, как он слабеет, они смело смотрят вперед, ясно видят цель, а он крутит головой, как флюгер. Милена держится нарочито спокойно и безмятежно, когда Понг приносит почту. Она ничего не говорит, не спрашивает, пришел ли чек, и равнодушно наблюдает, как он разбирает конверты, а сама терзает отбивную из мяса буйвола, чиркая ножом по тарелке. От этого звука у Антуана мороз по коже. Она интересуется: «Вкусно? Тебе понравилось?» Она научилась готовить буйволятину, вымачивая ее в соусе из мяты и дикой вербены, который придает мясу вполне изысканный вкус. Хоть какое-то разнообразие, альтернатива вечному цыпленку.

Она строила планы: ее натуре не свойственна была праздность. Выучить китайский. Освоить китайскую кухню, делать браслеты, как местные женщины на рынке, возможно, даже организовать их продажу во Франции, изготавливать косметику из местных растений и красителей, открыть кинотеатр и изостудию. Каждый день у нее появлялись новые идеи. Жозефина даже не удосужилась набрать номер, чтобы отругать его, сказать, какой он предатель и трус. Две женщины, защищенные броней. Или крокодиловой кожей, улыбнулся он смелости своего сравнения. Женщины научились быть настолько сильными, что стали неуязвимыми. Порой даже жестокими и безжалостными. И правильно. Сейчас нужно быть безжалостными. Он смотрел на берег, на каменные ограждения вокруг болота, на решетки, которые не пускали крокодилов расползаться по территории. Он чувствовал, как поднимается ветерок, ерошит ему волосы. Вот один крокодил решил выбраться из воды. Он выполз на берег и почапал вперед на своих коротеньких ножках — ножках калеки, подумал Антуан. Прижавшись мордой к решетке, крокодил, казалось, призадумался, попытался укусить проволоку, выдал какой-то хриплый вскрик, смыкая челюсти на решетке. Потом лег и закрыл свои желтые глаза, медленно, нехотя, как опускают ставни на окна.

Накануне Милена сказала, что ей бы хотелось съездить в Париж. На недельку. «И ты сможешь увидеться с девочками», — добавила она. Внутри у него что-то оборвалось, страх овладел всем его существом. Он мигом взмок, пот закапал крупными каплями: как встретиться с Жозефиной и девочками, как признаться им, что он ошибся, что разведение крокодилов — не такое уж удачное начинание, что он в очередной раз попался на крючок?

Он оглядел высокую траву, ветви огромных акаций, дрожащие от предрассветного ветерка. «Я так люблю раннее утро, рождение дня, сверкающие капли росы на траве. Я так люблю запах вербены, стволы деревьев в первых лучах, легкий туман, плывущий над проснувшейся землей. Неужели это я, Антуан Кортес, сижу на ступеньках веранды?» Крокодил вновь начал тыкаться мордой в решетку. Он не отступался от своего намерения. Его глаза сузились от гнева, когти скребли землю. Словно он рыл подкоп. «Это, вероятно, самец, — подумал Антуан, — настоящий самец. Он наделает для меня множество малюток, он такой. Надо, чтобы он наделал множество крокодильчиков. Надо, чтобы это чертово разведение как-то продвигалось! Тебе сорок лет, твою мать, если ты сейчас не раскрутишься, тебе конец! Никто больше не захочет иметь с тобой дело, разделишь судьбу всех стариков и лузеров, так нельзя, твою мать, сволочная жизнь!» Он громко бранился, чтобы разжечь в себе ненависть, ненависть к мистеру Вэю, ненависть к крокодилам, ненависть к этому миру, где человек, не достигший успеха к сорока годам, объявляется неудачником, ненависть к двум самкам, которым все нипочем! И отвращение к себе. «Ты тут всего полгода и уже готов опустить руки…»

Антуан встал, чтобы налить еще виски, но решил взять всю бутылку и пить из горлышка. Если он поедет в Париж, нужно будет обсудить с Фожероном стратегию возврата своих денег. Фожерон всегда был доброжелательным и любезным. «Наверняка из-за денег Шефа и связей Филиппа, — хмыкнул он, вновь поднося к губам бутылку, — ну и ладно, он приятный человек, я поговорю с ним, и мы найдем способ заставить старого китайца раскошелиться. За кого он себя принимает? За китайского императора? Те времена безвозвратно ушли, ха!»

Он решил было, что имя мистера Вэя снова стиснет его горло страхом, как удавкой. Но ничего подобного не произошло. Наоборот, он ликовал. Его наполнила какая-то безумная радость, радость человека, который точно знает, как разбить морду ненавистному мерзавцу. Он очень хорошо представлял, что ему следует сделать: поехать в Париж, поговорить с Фожероном, разработать план действий и получить наконец свои деньги. Наверняка есть способ извлечь какую-то пользу из этого Крокопарка — да что там, раскрутить его на полную катушку! Кто здесь главный, на этой долбаной плантации? Я, Тонио Кортес… я и никто иной. И я не сопляк, что цепляется за мамкин подол! Я настоящий крутой парень! Такой парень может даже пойти и чмокнуть злобного крокодила в нос! Он засмеялся и поднял бутылку за здоровье крокодила.

Утренний свет стер желтые крокодильи огоньки. Солнце вставало за крышей дома с такой царственной медлительностью, что Антуан замер, взволнованный, преисполненный почтения. Он глубоко поклонился солнцу, шаркнул ногой, потом другой, не удержался на ногах и растянулся в пыли.

Встав, глотнул из бутылки, разыскал взглядом потускневшие желтые глаза, открыл ширинку и выпустил горячую, звонкую золотистую струю им навстречу. Он им покажет! У него не осталось ни стыда, ни страха, так что пускай поостерегутся.

— Хочешь что-то доказать, писая на этих тварей? — раздался сзади сонный голос.

Милена, завернувшись в простыню, спускалась к нему по ступенькам. Он тупо посмотрел на нее.

— Ну и видок, — прыснула она.

Антуан подумал, не снится ли ему все это, и нет ли в ее голосе презрения? Он оглушительно расхохотался, надеясь, что смех прозвучит естественно, и низко поклонился со словами:

— The new Tonio is facing you![30]

— Говори по-французски, прошу тебя! Я не все понимаю…

— Займись языком! А я знаю то, что знаю, и я знаю, что скоро все изменится…

— Этого-то я и боюсь, — вздохнула Милена, туже затянув простыню. — Все, пошли завтракать, Понг уже на кухне…

Антуан, покачиваясь, направился к дому, а она сухо добавила ему вслед — достаточно громко, так, чтобы он не мог не услышать:

— Надеюсь, ты будешь таким же смелым и решительным с этим жуликом Вэем. Когда я думаю, что мы растратили почти все мои сбережения, у меня душа в пятки уходит!

Антуан не услышал. Он промахнулся мимо ступеньки и во весь рост растянулся на полу веранды. Бутылка виски, прыгая по ступенькам, долетела до нижней и разлилась; солнечные лучи засияли на поверхности коричневато-золотистой лужицы с резким запахом.

— Ну вот, я ей и говорю, что вы должны увидеться, очень глупо, что вы больше не общаетесь, а она отвечает: нет, пускай сперва передо мной извинится, причем искренне извинится, от всего сердца, не как-нибудь формально, она сама на меня набросилась, она в конце концов моя дочь и должна меня уважать! Я ей сказала, что передам тебе и…

— И я, конечно, извиняться не собираюсь.

— Значит, вы еще не готовы увидеться…

— Мне без нее очень даже хорошо живется. Я не нуждаюсь ни в ее советах, ни в ее деньгах, ни в ее так называемой любви, которая по сути не что иное, как злоупотребление властью. Ты думаешь, наша дорогая мамочка меня любит? Ты действительно так считаешь? А я вот в это не верю. Она выполняла свой долг, когда нас воспитывала, но она нас не любит. Она любит только себя и деньги. Тебя она еще как-то уважает, потому что ты удачно вышла замуж, и она теперь может кичиться своим замечательным зятем, твоей шикарной квартирой, твоими друзьями и твоей светской жизнью, но меня… меня она презирает.

— Жози, ты не видела ее уже восемь месяцев. А вдруг с ней что-то случится… это же все-таки твоя мать!

— Не случится с ней ничего: злоба консервирует! Папа умер от инфаркта в сорок лет, а она до ста доживет.

— В тебе самой говорит злоба.

— Нет, не злоба, а свобода! С тех пор, как я ее не вижу, чувствую себя гораздо лучше…

Ирис не ответила. Она смерила взглядом прелестную блондинку, которая в этот момент входила в кафе, заливисто хохоча.

— Ты меняешься, Жози, меняешься. Ты черствеешь… Не пора ли остановиться?

— Скажи мне, Ирис, ты назначила мне свидание в этом кафе на Порт д’Аньер только для того, чтобы поговорить о матери и прочесть мне мораль?

Ирис вздернула плечи и вздохнула.

— Я только что заходила к Шефу в офис. Там видела Гортензию: она просит стажировку на июнь, это нужно для школы. Должна тебе сказать, что все молодые парни в конторе встали на уши. Там просто жизнь остановилась, когда пришла Гортензия…

— Знаю-знаю, она на всех производит такое впечатление…

Ирис и Жозефина обедали в кафе «Карфур». Стекла звенели от шума грузовиков; завсегдатаи заходили, громко хлопая дверями. В основном, молодежь из соседних учреждений. Они толкались, кричали, что умирают от голода и выбирали бизнес-ланч за десять евро, включающий полбутылки вина. Ирис заказала яичницу с ветчиной, Жозефина — зеленый салат с йогуртом.

— Я видела Серюрье, издателя, — начала Ирис. — Он прочитал и…

— И? — выдохнула Жозефина.

— И… Он в восторге от твоей идеи, в восторге от этих двадцати страниц, засыпал меня комплиментами и… и…

Она открыла сумку, достала конверт и покрутила им в воздухе.

— Он дал мне аванс. Половину от пятидесяти тысяч евро… остальное будет, когда я принесу ему всю рукопись. Я сразу выписала чек на твое имя, давай бери, и все шито-крыто.

Она протянула конверт Жозефине, и та взяла его — осторожно, почтительно. А когда закрывала сумку, ее пронзила внезапная мысль:

— А как быть с налогами?

— У тебя салат налип на передний зуб, — перебила ее Ирис, показывая, что надо его счистить.

Жозефина покорно сняла клочок салата и повторила вопрос.

— Не беспокойся, Филипп на это и внимания не обратит. В любом случае не он заполняет декларацию, а бухгалтер, для него налогом больше, налогом меньше… капля в море.

— Точно? А если меня спросят, откуда эти деньги?

— Скажешь, подарила сестрица, у которой их куры не клюют.

Жозефина недоверчиво уставилась на Ирис.

— Хватит ломаться, Жози. Дают — бери. Ну разве же это не чудесно? Наш проект принят, и на ура!

— Не могу опомниться. И ты могла говорить мне о нашей змеюке-мамаше! Ну ты представляешь, Ирис! Ему понравилось! Ему понравилась моя идея! Он выписал чек на двадцать пять тысяч евро только за одну идею!

— И за двадцать страниц, которые ты написала… А план у тебя хитроумный. Хочется читать дальше…

Жозефине захотелось даже заказать мясную солянку, чтобы отпраздновать столь радостное событие, но она быстро справилась с искушением.

— Ну разве не здорово, сестренка? — сказала Ирис, и в ее бездонных глазищах полыхнул желтый огонек. — Станем богатыми и знаменитыми!

— Я — богатой, а ты — знаменитой!

— Тебя это не устраивает?

— Нет… наоборот. Я могу писать все, что вздумается: никто не узнает, что это написано мною. Меня охватывает прямо-таки охотничий азарт, не поверишь! И потом я бы не справилась со славой. Когда я вижу, что нужно говорить и делать, когда выступаешь по телевизору, мне хочется залезть под кровать.

— А меня это напротив развлечет. Я так устала все время пребывать в образе идеальной женщины, Жози, я устала…

Ирис мечтательно застыла, Жозефина тоже молчала, не сводя глаз с сумочки. Потом Ирис вновь принялась за яичницу, откусила, потерла лоб:

— Ох, я забыла! Нашла тут одну статью, хотела тебе показать.

Она достала из сумочки сложенный журнал, бережно раскрыла на нужной странице.

— Вот! Это портрет Джульетты Льюис, ну ты знаешь, бывшей киноактрисы… Я говорю бывшей, но ей на самом деле едва за тридцать, просто она давно не получала ролей и начала петь. Смотри, что здесь написано! «Джульетта Льюис теперь солистка рок-группы, „Juliette and the Licks“», то есть по-нашему «Джульетта и лизуны», это слово само по себе провоцирует эмоции, а еще по словам пресс-атташе этих самых «лизунов», на сцене Джульетта Льюис носит настолько узкие трусики, что их даже можно назвать «стрингами». «Да, иногда ягодицы открываются почти целиком», — заявляет некий Крис, и в этот момент появляется сама Джульетта Льюис, напевая «Неге, we go, man» своим неподражаемым хриплым голосом.

— По-моему, ерунда какая-то…

— А я готова играть в эти игры!

— Задницу всем показывать?

— Создавать такие образы, чтобы продать книгу.

Жозефина поглядела на сестру, думая, не напрасно ли с ней связалась.

— Ирис, ты серьезно?

— Да, дурочка моя. Хочу устроить шоу. Настоящее шоу. Я продумаю его во всех подробностях и взорву телеящик! Он твердит мне это не переставая, наш издатель Серюрье: «С вашими глазами, с вашим обаянием, с вашей красотой…» Все это куда важнее, чем твои пальчики на клавиатуре и твоя эрудиция! Чтобы продать книгу, я имею в виду.

Она отбросила длинные черные волосы назад, царственно простерла руки к небу, словно просила благословения перед долгой дорогой, и вздохнула:

— Мне скучно, Жози, так скучно…

— Так вот почему ты все это затеяла? — робко спросила Жозефина.

Ирис непонимающе вытаращила глаза.

— Ну конечно… А ты как думала?

— Мне просто хотелось знать. Тогда в поезде ты мне сказала, что я тебя спасу от беды… Ты даже употребила слово «трясина», вот я и мучилась вопросом…

— А! Я тебе так сказала!

Она скривилась, словно Жозефина напомнила ей о чем-то неприятном.

— Именно так и сказала, слово в слово… и, вероятно, я имею право знать.

— Какая ты стала, Жозефина. «Имею право знать»!

— А почему нет? Мы с тобой теперь в одной упряжке, и, по-моему, было бы честно, если бы я знала, куда мы скачем.

Ирис смерила сестру взглядом. И правда, Жозефина изменилась! Стала жестче, смелее. Понимая, что отмолчаться не получится, она глубоко вздохнула и бросила в сторону:

— Все из-за Филиппа… Мне кажется, он отдалился от меня, я для него больше не восьмое чудо света… Боюсь, он меня бросит, и надеюсь, что написав книгу, вновь соблазню его.

— Потому что любишь его? — спросила Жозефина с надеждой в голосе.

— Можно и так сказать. Я не хочу, чтобы он от меня ушел. Мне сорок четыре года, Жози, я такого человека больше не найду. Скоро моя кожа сморщится, грудь обвиснет, зубы пожелтеют, волосы поредеют. Я дорожу красивой сладкой жизнью, которую он мне дает, дорожу своей квартирой, домиком в Межеве, путешествиями, роскошью, картой «Виза Голд», социальным статусом мадам Дюпен. Вот видишь, я честна с тобой. Я не вынесу обычной заурядной жизни, без денег, без связей и без развлечений. Ну и потом, возможно, я его все-таки люблю!

Она отставила тарелку и закурила.

— Ты начала курить? — удивилась Жозефина.

— Это для образа! Тренируюсь. Жозиана, секретарша Шефа, бросила курить и отдала мне последнюю пачку.

Жозефина вспомнила сцену на перроне: Шеф целует секретаршу и подсаживает ее в вагон, поднимая так бережно, словно несет святые дары. Она никому об этом не рассказывала, но сейчас вздрогнула и подумала о матери: что будет с ней, если Шеф ее бросит и начнет жизнь сначала?

— Ты боишься, что он оставит тебя? — осторожно спросила она сестру.

— Мне раньше такое в голову не могло прийти. Но с некоторых пор — да, боюсь. Я чувствую, что он отдаляется, он стал смотреть на меня иначе, с каким-то другим выражением. Я даже приревновала к вашим перешептываниям на Рождество. Он говорит с тобой с большим уважением и симпатией, чем со мной…

— Что за ерунду ты болтаешь!

— Увы, нет. Я безжалостно точна. У меня много недостатков, но я уж точно не слепая. И чувствую, когда я человеку интересна, а когда нет. Не выношу равнодушия к себе.

Она проводила глазами струйку сизого дыма и вспомнила встречу с Серюрье. Он принимал ее в маленьком редакционном кабинете. Сыпал похвалами, глаза его искрились интересом и восхищением. Она чувствовала, как вновь оживает. Он был так предупредителен, так почтителен. Затягивался огромной сигарой, и в кольцах густого дыма возникали образы, намеченные Жозефиной. «Это вы здорово придумали про девушку, которая хочет в монастырь, а ее вынуждают идти замуж. Здорово придумали, что мужья умирают один за другим, и оставляют ее в богатстве и славе. Здорово придумали, что она хочет жить скромно и смиренно, но не может, и здорово, что она все время попадает в разные круги общества — от рыцаря к трубадуру, от проповедника к принцу… — Он ходил взад-вперед, и вскоре у нее закружилась голова. — Современно, при этом так мило старомодно, забавно, простодушно, с таким легким плутовством и народным юмором! Добавить еще капельку тайны, и вообще будет превосходно… Люди обожают сюжеты, где к истории Франции примешана религия, любовь, убийства, Бог и черт… но вы сами лучше меня знаете, я не хочу вам что-то навязывать! Меня все это просто очаровало. Честно говоря, я не думал что в такой хорошенькой головке может скрываться столько знаний и таланта… Откуда вы взяли эту историю про степени смирения? Это чудно! Просто чудно! Превратить женщину, которая мучит себя во имя смирения, в героиню поневоле! Гениальная идея!» В порыве воодушевления он крепко сжал ей руки. А потом выдал чек, добавив, что готов отдать остальное в любой момент. Ирис предпочла скрыть эту подробность от Жозефины. На дрожащих ногах она вышла из кабинета Серюрье. Сердце ее бешено колотилось.

— Откуда ты взяла эту историю про степени смирения? — спросила она, стараясь скрыть восхищение.

— В уставе святого Бенедикта… Я подумала, что это как раз подойдет для молодой девушки, которая решила посвятить себя Богу. Она пытается быть только презренной служанкой у мужчин и смиренно проходит каждую степень…

— А что это за устав? Объясни мне, пожалуйста.

— Согласно святому Бенедикту существует несколько степеней самоотречения, помогающих приблизиться к Богу. Он называет это лестницей смирения. В Библии сказано: «Тот, кто возвышает себя, тот унижен будет, а кто унижает себя, тот возвысится». На первом этапе от тебя требуется умерять свои желания и свой эгоизм и во всем быть покорным Богу. Потом ты учишься отдавать, любить тех, кто тебя обидел или оклеветал, быть терпеливым и добрым. На шестом этапе учишься довольствоваться любыми условиями жизни, даже самыми ужасными. Что бы монах ни делал, он считает себя нерадивым и неумелым работником. Он повторяет, бия себя в грудь, «я никто и ничто, я ничего не умею. Я аки дикий зверь перед лицом Твоим, о Господи. Но я всегда с Тобой». Седьмой этап — когда ты не только называешь себя жалким и убогим, а веришь в это всем сердцем. И так далее — до двенадцатого этапа, когда ты станешь всего лишь презренным червем на службе Богу и людям и безмерно вырастешь в своем самоотрицании. Моя героиня в начале книги, пока не вмешаются ее родители, мечтает претворить в жизнь устав святого Бенедикта…

— Ну в общем, ему ужасно понравилась эта идея!

— Шарль де Фуко, например, всю жизнь стремился к самоотречению. Святая Тереза из Лизье тоже…

— Слушай, Жози, тебе не кажется, что ты впадаешь в мистицизм? В монастырь часом не собираешься?

Жозефина решила не отвечать.

— Скажи мне, — продолжала Ирис после затяжной паузы, — если уж ты решила идти по тернистому пути святости, отчего же не прощаешь нашу мать?

— Потому что я всего лишь на первом этапе… Я пока скромная ученица! А кроме того, напоминаю, речь не обо мне, а о моей героине. Не путай, пожалуйста!

Ирис, смеясь, тряхнула головой.

— Ты, конечно, права! Я все путаю. Во всяком случае, ему понравилось, и это главное. А, главное, имя героини! Флорина! Как красиво — Флорина! Выпьем шампанского за здоровье Флорины?

— Нет, спасибо. Мне надо сохранить ясную голову, я собираюсь сегодня вечером еще поработать. Когда он хочет опубликовать мою книгу?

— Нашу книгу… не забывай, Жозефина! А когда она выйдет, это будет МОЯ книга. Не хотелось бы, чтобы ты что-нибудь случайно ляпнула.

Жозефина почувствовала, как болезненно сжалось сердце. Она уже успела привязаться к своей истории, к Флорине, к ее родителям, к ее мужьям. Засыпала вечером, сочиняя для них имена, придумывая цвет волос и характер, изобретая их судьбы, прошлое и настоящее, рисуя в уме ферму и замок, мельницу и корчму. Училась драться на мечах с рыцарями, печь хлеб с селянками, вышивать с дамами. Жила с ними одной жизнью и подолгу не могла уснуть от беспокойства за них. «Это моя история», — хотелось ей ответить.

— У нас сейчас февраль… Думаю, роман выйдет в октябре или ноябре. В сентябре начинается литературный сезон, слишком много конкурентов! Тебе нужно сдать рукопись в июле. Так что у тебя шесть — семь месяцев, чтобы все написать. Тебе хватит или нет?

— Не знаю, — ответила Жозефина. Обидно, даже как-то оскорбительно: сестра разговаривает с ней, как с секретаршей.

— Ничего, справишься. Да не волнуйся ты так! И прежде всего, Жози, ни слова ни одной живой душе! Если мы хотим, чтобы наша афера удалась, о ней нельзя никому рассказывать. Поняла?

— Да, — слабо выдохнула Жозефина.

Ей хотелось одернуть сестру, это не «афера», это книга, ее книга… «О Господи, — подумала она, — я слишком чувствительна, я все замечаю, любой пустяк меня ранит…»

Ирис жестом подозвала официанта и заказала бокал шампанского. «Один?» — удивленно переспросил он. «Да, я одна здесь праздную. — Я с удовольствием попраздновал бы с вами», — заявил официант, выпячивая грудь. Ирис окутала его рассеянным взглядом синих глаз, и он удалился, напевая: «У любви как у пташки крылья, ее нельзя никак поймать».

Ну как, опять ничего не вышло?

— Абсолютно ничего. Я в отчаянии!

— Да ладно тебе, успокойся. Ты годами пьешь таблетки, а теперь думаешь, что — чпок — ты щелкнешь пальцами, и внутри тут же образуется эмбрион! Имей терпение! Явится дивный младенец, всему свое время.

— Я, может, старовата стала, а, Жинетт? Уж тридцать девять скоро. А Марсель просто с ума сходит!

— И смех, и грех, тоже мне молодожены! Еще и трех месяцев не прошло, как вы начали пробовать!

— Он заставил меня пройти кучу обследований, чтобы выяснить, все ли в порядке. Раньше я от одного взгляда залетала!

— Так ты уже беременела?

— Три аборта. Короче, может…

— Короче, он боится, что ты теперь бесплодна?

— Да ты что! Я ему ничего не говорила! И ты молчок!

— Ты и от него делала аборт? — изумленно спросила Жинетт.

— Ох, ну ты даешь! Я что, по-твоему, стала бы играть в деву Марию? У меня-то нет под рукой Иосифа. А Марсель вечно в штаны готов наложить, как видит Зубочистку. Это, знаешь ли, не самый надежный залог безопасности. Он перед ней расплывается в лужицу дерьма! Я даже сейчас ни в чем не уверена. Кто может обещать мне, что он признает моего малыша, когда я все-таки забеременею?

— Он обещал.

— Сама знаешь, обещания важны только для тех, кто их получает.

— Глупости ты говоришь, Жозиана. Сейчас совсем другое дело! Он прям весь из себя такой помолодевший, только об этом и говорит, сел на диету, катается на велике, ест здоровую пишу, курить бросил, два раза в день меряет давление, роется в каталогах детских шмоток, только что памперсы на себя не примеряет…

Жозиана с сомнением посмотрела на нее.

— Ммм… Посмотрим, что будет, когда его семечко попадет в почву. Но хочу тебя предупредить, если он еще раз прогнется перед своей Зубочисткой, я все пошлю к черту, избавлюсь и от папашки, и от ребеночка.

— Тсс! Он идет.

Марсель поднимался по лестнице в сопровождении грузного господина, отдувающегося на каждой ступеньке. Они вошли в кабинет Жозианы. Марсель представил Жинетт и Жозиане мсье Бугалховьева, украинского бизнесмена. Обе женщины улыбнулись и поклонились. Марсель нежно взглянул на Жозиану и украдкой чмокнул ее в макушку, когда украинец зашел в его кабинет.

— Как делишки, мусечка?

Он положил ей руку на живот. Жозиана, ворча, высвободилась.

— Что ты меня держишь за несушку, вот возьму да снесу яйцо.

— Ничего не изменилось?

— С сегодняшнего утра? — иронически улыбнулась она. — Нет, ничего. Никого не горизонте не видать.

— Перестань надо мной издеваться, мусечка.

— Я не издеваюсь, я просто устала. Чувствуешь разницу?

— У меня в кабинете осталось виски?

— Да, и лед в холодильнике. Собираешься напоить украинца?

— Я же хочу, чтобы он подписал на моих условиях, так что без этого не обойтись!

Он пошел к себе, но у дверей остановился и прошептал Жозиане:

— Да, и пусть нас никто не беспокоит, пока он не попался мне на крючок!

— Хорошо… Даже к телефону не звать?

— Только если что-то срочное… Люблю тебя, мусечка! Я счастливейший из людей.

Он скрылся за дверью. Жозиана беспомощно взглянула на Жинетт. «Ну что мне с ним делать?» — вопрошали ее глаза. С тех пор как Марсель предложил завести ребеночка, его было не узнать. На Рождество отправил ее в горы — кататься на лыжах. Он звонил каждый день, спрашивал, тренируется ли она правильно дышать, волновался, когда она простужалась, требовал немедленно обратиться к врачу, упрашивал есть побольше красного мяса, принимать витамины, спать не менее десяти часов в день, пить морковный и апельсиновый сок. Он читал и перечитывал книгу «Мы ждем ребенка», делал записи, обсуждал их по телефону с Жозианой, изучал разные практики родовспоможения: «А вот еще сидя, как тебе это нравится? Так рожали в старину, для ребенка это легче всего, знай себе спускайся тихо-тихо, ему не надо биться, чтобы найти выход, можно пригласить акушерку, которая поможет, а?» Она ходила по улицам, падал снег, она думала об этом ребенке. Она спрашивала себя, сможет ли быть хорошей матерью. «С такой матерью, что у меня была… интересно, матерями рождаются или становятся? И почему у моей так и не проявился материнский инстинкт? А если я поневоле начну вести себя так же?» Она вздрагивала, запахивала пальто и шла дальше. Потом, усталая, возвращалась в четырехзвездочный отель, где Марсель снял для нее номер, заказывала суп и йогурт в номер, включала телевизор и ложилась на огромную кровать, на мягкие, теплые, душистые простыни. Иногда она думала о Шавале. О тонком, нервном теле Шаваля, о его руках, сжимающих ее грудь, о его губах, о том, как он кусал ее, кусал, покуда она не начинала просить пощады… Она встряхивала головой и изгоняла его из своих мыслей.

— Я с ума сойду! — Громко вздохнула Жозиана.

— Скажи, мне это пригрезилось или Марсель поставил имплантаты?

— Тебе не пригрезилось. А еще раз в неделю он ходит в институт красоты на подтяжки! Хочет быть самым красивым папашей в мире…

— Как это мило!

— Нет, Жинетт, это утомительно!

— Ладно, дай мне ту ведомость по поставкам, что я просила. Рене хочет ее проверить…

Жозиана порылась в бумагах на столе, достала нужную накладную и протянула Жинетт. Выходя из кабинета, Жинетт столкнулась с Шавалем.

— Она там? — спросил он, не удосужившись даже поздороваться.

— Между прочим, у нее есть имя.

— Ладно тебе, не съем я твою подружку.

— Остерегись, Шаваль. Остерегись.

Он толкнул ее плечом и вошел в кабинет Жозианы.

— Ну, красотка, все мутишь со стариком?

— Тебя это колышет?

— Спокойно! Спокойно! Он здесь? Я могу его видеть?

— Он просил не беспокоить его ни под каким предлогом.

— Даже если я скажу ему что-то важное?

— Именно.

— Очень важное?

— У него важный клиент. Ты супротив него спичка.

— Это ты так думаешь.

— И я права! Придешь, когда он сможет тебя принять…

— Тогда будет поздно…

Он сделал вид, что собирается уйти, в надежде, что Жозиана его остановит. Но она никак не отреагировала, и он с оскорбленным видом обернулся:

— Тебе не хочется знать, о чем речь?

— Ты больше меня не интересуешь, Шаваль. Мне стоит нечеловеческих усилий даже поднять на тебя глаза. Ты здесь всего две минуты, а меня уже тошнит.

— Ух ты перепелочка! Как впорхнула в постель большого босса, так и щебечет от радости, так ее всю и распирает от самомнения.

— И главное, она обрела покой. И это, дружочек мой, стоит всех кувырканий в кроватке. Я счастлива до соплей, только что пузыри не пускаю.

— У старичков свои утехи.

— Ну ты, не гони лошадей, Бен Гур какой выискался. Думаешь, если ты на два года меня моложе, так можно закосить под юнца? Тебе тоже недолго скакать осталось, попрыгунчик.

Он улыбнулся с довольным видом. Тонкие усики, которые он каждое утро аккуратно подправлял бритвой, галочкой выгнулись над яркими губами, и он небрежно обронил — как бы в пространство:

— Ну уж так и быть, скажу тебе, он же с тобой все обсуждает: сваливаю я отсюда! Мне предложили руководить французским филиалом ИКЕА, и я согласился…

— Они тебя позвали? Им что, так хочется развалить все дело?

— Смейся, смейся! Ты же первая толкала меня наверх. Я не так уж плох. И я им подошел, вот что. Мне не пришлось и пальцем шевельнуть, чтоб меня взяли. Зарплата в два раза выше, чем здесь, всякие коврижки — премии и прочее. Они осыпали меня милостями, оставалось только согласиться. Поскольку я человек порядочный, зашел предупредить старика. Но теперь ты сама ему скажешь, когда у вас будет перерывчик в ваших забавах… Тогда все равно придется встретиться. И чем раньше, тем лучше, я не собираюсь больше тухнуть здесь. Скоро плесенью покроюсь, грибы на мне вырастут. Я покончу с вами обоими, одним махом, рыбонька моя. Дошло?

— Ах, как я испугалась, Шаваль, аж вся кожей гусиной покрылась.

Она смерила его насмешливым взглядом.

— Да, кстати, о коже… Я тут нынче утром познакомился с мадемуазель Гортензией. Прелесть что за штучка… Крутит попкой так, что может «Титаник» потопить.

— Ей пятнадцать лет.

— Ну… на вид так все двадцать! Тебе, наверное, не шибко приятно это… Сама-то неуклонно движешься к менопаузе…

— Отвянь, Шаваль, дуй давай отсюда! Я ему передам, он тебе позвонит…

— Уж как хотите, моя красавица, и — вперед с «виагрой»!

Он гнусно рассмеялся и вышел.

Жозефина пожала плечами и записала для Марселя: «Нужно встретиться с Шавалем. Ему предложили перейти в Икею. Он согласился». Она вспомнила, как едва ли год назад билась и стонала в объятиях Шаваля. Есть в этом человеке что-то нехорошее, порочное, что притягивает и сводит с ума… Почему, интересно, достоинства не так привлекательны? Видно, я сама порочная…

«Проблема перемещения бизнеса в том, — думал Марсель, глядя в маленькие прищуренные глазки сидящего напротив украинца, который даже в комнате не снимал потертое пальто в елочку, — что перемещать его надо постоянно. Стоит найти удобную, выгодную страну, с дешевой арендой, полным отсутствием страховых взносов и практически бесплатной рабочей силой, как она входит в Евросоюз или еще куда-нибудь и теряет рентабельность. Только и знаешь, как перевозить заводы из страны в страну, едва найдешь посредников, которые продадут тебе помещения и людей, рассуешь направо и налево взятки, приспособишься к местным обычаям и нравам, едва устроишься на месте, как уже пора переезжать. Все дальше на восток. Он, значит, двигается в противоположном солнцу направлении. После Венгрии и Польши настал черед Украины. Может, надо было сразу рвануть в Китай? Но Китай далеко. И дело с ним иметь трудно. Он уже разместил там несколько заводов. Ему нужен помощник, а Марсель Младший все не появляется! Дотянуть бы до его совершеннолетия».

Он вздохнул и прислушался к словам украинца. Налил ему стакан виски, добавил лед, протянул с широкой улыбкой, а другой рукой пододвинул контракт. Украинец привстал, чтобы взять стакан, достал ручку, снял колпачок, есть, подумал Марсель, дело в шляпе! Сейчас подпишет. Но толстяк вдруг замешкался… достал из кармана пиджака пухлый конверт и протянул его Марселю со словами: «Тут мои дорожные расходы в этой поездке, вы можете взять их на себя?» «Нет проблем», — ответил Марсель. Открыл конверт, быстро проглядел кучу бумажек — счета из ресторанов, умопомрачительный счет за гостиницу, чеки из бутиков, ящик шампанского, духи «Ив Сен-Лоран», кольцо и браслет «Мобуссен». Все счета выписаны на имя Марселя Гробза. Вот хитрюга украинец! Марселю ничего не оставалось, как росчерком пера оплатить все безумные прихоти толстого борова. «Нет проблем, — заверил он, мельком взглянув на украинца, который ждал с пером наизготовку. — Нет проблем, я все беру на свой счет». Он вдобавок еще улыбнулся, чтобы доказать неподвижно застывшему толстяку, что все улажено, ну почему он не подписывает, что ему еще нужно? Украинец ждал, его маленькие глазки сверкали яростным нетерпением, «нет проблем, вы же мой друг и… каждый раз, как приедете в Париж, вы будете моим гостем».

Толстяк улыбнулся, расслабился, глаза внезапно потухли, он склонился над контрактом и подписал.

Филипп Дюпен положил ноги на рабочий стол и принялся читать дело, которое ему передала Каролина Вибер. Сопроводительная записка гласила: «Это тупик, они не могут найти решение, нужно посоветовать клиенту перекупить конкурента, но он отказывается инвестировать, хотя только слияние может спасти дело, потому что два конкурента на этом секторе рынка не уживутся». Он вздохнул и стал читать сначала. Звезда текстильной промышленности Франции готова закатиться, в этом нет сомнений, но предприятия типа «Лабональ» вполне способны выжить и даже могут приносить прибыль: «Лабональ» специализируется на дорогих качественных носках. Французским текстильным предприятиям нужно выпускать изделия класса люкс, а производство всякого ширпотреба оставить Китаю. Каждой европейской стране нужно совершенствоваться в одной определенной области, чтобы выстоять против глобализации. Эта стратегия требовала денег, чтобы покупать новые машины, инвестировать в исследования, в рекламу.

Как донести эту мысль до клиента? Тут как раз рассчитывают на него: он в таких делах мастер. Филипп сбросил обувь, пошевелил пальцами ног в носках «Лабональ». Англичане-то давно поняли этот принцип. У них больше нет огромных текстильных фабрик, только небольшие предприятия, и страна движется вперед семимильными шагами. Он вздохнул. Он любил свою страну, любил Францию, но ее самые прекрасные компании гибли на глазах от недостатка гибкости, смелости и воображения. Необходимо изменить менталитет, доходчиво объяснить всем ситуацию, как это делают учителя в школе, только ни один правящий политик на это не может решиться. Из страха оказаться на полчаса непопулярным, хотя за этим последуют годы процветания. Раздался телефонный звонок. Это звонила секретарша по внутренней линии.

— Некий мистер Гудфеллоу хочет с вами поговорить, уверяет, что по очень важному делу. Он настаивает.

Филипп выпрямился, нахмурил брови.

— Я отвечу. Соедините, пожалуйста.

В телефоне щелкнуло, Джонни Гудфеллоу заговорил торопливо, отрывисто, сбиваясь с английского на французский.

— Hello, Johnny. How are you?[31]

— Fine, fine[32]. Нас обнаружили, Филипп.

— В каком смысле «обнаружили?»

— За мной следили, я уверен… Посадили мне на хвост сыщика.

— Уверен?

— Я проверил… Это частный детектив. Я в свою очередь проследил за ним. Не очень профессионально, как любитель. Узнал его имя, адрес агентства в Париже, осталось только выяснить все до конца… что будем делать?

— Whit and see! — сказал Филипп. — Just give me his name and the number where I can reach him and I’ll take care of him…[33]

— Мы продолжаем или завязываем? — спросил Джонни Гудфеллоу.

— Конечно, продолжаем, Джонни.

Трубка молчала, и Филипп повторил:

— Ну конечно, продолжаем. О’кей? Остальным я сам займусь… В следующий понедельник в «Руасси», как договаривались.

— О’кей.

В трубке щелкнуло, Филипп повесил трубку. Значит, за ним следят. Кому выгодно его выслеживать? Ни он, ни Гудфеллоу никому не делали ничего плохого. Личное дело. На все сто процентов. Может, какой-то клиент хочет влезть в его жизнь, чтобы потом заставить плясать под свою дудку? Вполне вероятно. Агентство вело несколько очень серьезных дел. Иногда от его решения зависели судьбы сотен служащих. Он посмотрел на клочок бумаги, где записал имя детектива и телефон его агентства и решил позвонить попозже. Страшно почему-то не было.

Он вновь принялся читать дело и попытался сосредоточиться. Не получилось. Ему часто хотелось все бросить. В сорок восемь лет он многого достиг. Заработал большие деньги, обеспечил себя и семью на долгие годы, он сможет прокормить много поколений маленьких Дюпенчиков. Ему все чаще хотелось бросить практику и остаться при конторе консультантом. Уйти на пенсию, заняться тем, что ему нравилось. Например, сыном. Александр рос и становился чужим. «Привет, пап. Как жизнь, пап?» И исчезал у себя в комнате — расхлябанный, тощий, вечно в наушниках. Если Филипп пытался завести с ним беседу, сын его просто не слышал. И невозможно было на него за это обижаться. Ведь возвращался Филипп домой, как правило, с папками под мышкой. Быстро ужинал, запирался в кабинете и работал до ночи, выходил оттуда, когда сын уже спал. Это в те вечера, когда они с Ирис никуда не уходили. «Не хочу упустить сына», — проговорил он вслух, глядя на свои носки «Лабональ» изумительного качества. Их купила Ирис. Она покупает носки дюжинами: голубые, серые, черные. Длинные. Плотно облегают щиколотку. Не растягиваются после стирки. Давеча его посетила отличная идея: надо написать сыну длинное письмо. Все, что он не может высказать вслух, он выплеснет на бумагу. Нехорошо, что мальчик видит вокруг одних женщин. Мать, Кармен, Бабетта, кузины Гортензия и Зоэ… Он окружен женщинами! Ему скоро одиннадцать лет, надо вытаскивать его из этого гинекея. Надо вместе ходить на футбол, на регби, в музей. «Я ни разу не водил его в Лувр! О таких вещах не мать должна думать, а я. Напишу ему в письме, как люблю его и как злюсь на себя, что вечно нет времени с ним позаниматься, расскажу ему о своем детстве, каким я был в его возрасте, о девочках и игре в стеклянные шарики, в мое время еще играли в шарики, а во что играет он? Я ведь этого даже не знаю».

Недавно Филипп купил ноутбук и решил научиться печатать слепым методом. Он даже нанял машинистку, она показала ему основы, а дальше он уже разобрался сам. Ему всегда хотелось все делать как следует, наилучшим образом. «Письмо сыну»! Это будет хорошее письмо. Он вложит в него всю любовь, он попросит прощения так, как ни один отец никогда не просил у сына. Он предложит ему начать все сначала, с нуля. Филипп взъерошил волосы, нарушив безупречный пробор. Улыбнулся, подумав об Александре. Вновь придвинул к себе папку с делом. Прежде всего клиенту нужно найти деньги. Продать часть акций служащим, чтобы они были заинтересованы в развитии предприятия. Как он начнет свое письмо? Алекс? Александр? Сынок? Можно спросить у Жозефины. Он любил с ней разговаривать, любил ее чувствительную, нежную натуру. И у нее всегда отлично работает голова, рождая прекрасные идеи. Она просто чудо, хотя сама об этом не догадывается. Такая скромная. Стоит тихо, как мышка, на пороге кабинета, боится побеспокоить. «Думаю, пора бы уже закрывать лавочку, — обронил он как-то в разговоре с ней, — надоело, работа все тяжелее, коллеги утомляют». Она возразила: «Но ведь ваша контора одна из лучших в Париже!» «Хорошие-то мы хорошие, но сохнем на корню, и в человеческом плане работа уже никого не интересует. Знаешь, о чем я мечтаю, Жозефина?» Она мотнула головой: нет, не знаю. «Я хочу стать консультантом. Иногда приезжать, высказывать свое мнение, но иметь время на собственную жизнь». «И что ты тогда станешь делать?» — спросила она. Филипп посмотрел на нее и сказал: «Хороший вопрос! Нужно мне начать с нуля, найти что-то новое, неизведанное». Она улыбнулась и сказала: «Смешно, что ты говоришь „начать с нуля“, зарабатывая столько нулей!»

Он заговорил с ней об Александре, и она подтвердила: да, он стал нервным и беспокойным, ты нужен ему, тебе необходимо проводить с ним больше времени. Ты вроде бы дома, а с другой стороны, тебя вроде и нет… Люди считают, что важно количество времени, которое ты уделяешь ребенку, но качество здесь тоже важно. Иногда можно провести с ним весь день, и только вечером, в машине, по дороге домой, он раскроется, поведает тебе свой секрет или расскажет о том, что его пугает и тревожит. И ты понимаешь, что именно этого ждал весь день, который счел было потерянным, а оказалось — вовсе нет. Она покраснела и добавила: не знаю, ясно ли я выразилась. Она тогда ушла, чуть ссутулясь, забрав три новых контракта на перевод. И выглядела усталой. Надо повысить ей ставку.

Он окликнул ее и спросил: «Тебе не нужна помощь, Жози? Ты уверена, что справишься?» Она ответила: да, да, не волнуйся. Помолчала и добавила:

— Ирис знает, что я на тебя работаю…

— Откуда она узнала?

— От мэтра Вибер… Они случайно встретились в кафе. Ее немного задело, что ты от нее это скрыл, может быть, тебе стоит…

— Ладно, обещаю, поговорю с ней. Не люблю смешивать семью и работу. Ты права. Я поступил как идиот. Тем более что это не какой-то там жуткий секрет, да? Из нас с тобой получились неважные конспираторы! Врать не умеем…

Она ужасно смутилась от его последнего замечания.

— Не красней ты так, Жози! Поговорю с ней, я же сказал! Это точно придется сделать, если я собираюсь начать с нуля.

Он расхохотался. Она смущенно поглядела на него и пятясь, вышла из кабинета.

«Вот смешная девчонка, — подумал он. — И до чего не похожа на сестру! Словно ее подменили в детстве, и супруги Плиссонье принесли домой чужую девочку. Не удивлюсь, если это неожиданно вскроется. Представляю, какую физиономию состроит Анриетта, если узнает! С нее небось даже шляпа ее вечная слетит!»

В кабинет без стука вошла Каролина Вибер.

— Ну что, придумал стратегию по тому делу, что я тебе принесла?

— Нет, что-то я замечтался. Совершенно не хочется работать. Пожалуй, приглашу сына пообедать!

Каролина Вибер, раскрыв рот, глядела на него, а он быстро набрал Александру на мобильный, и вот уже из трубки неслись радостные вопли мальчика: пойти с папой в любимый ресторан! Филипп Дюпен поставил телефон на громкую связь, и крики ликования разнеслись по кабинету.

— А потом, сынок, пойдем в кино на тот фильм, который ты выберешь.

— Нет, — закричал Александр, — мы пойдем в парк и будем там стрелять по мишеням!

— В такую погоду? Мы утонем в грязи!

— Да, папа, да! Будем стрелять, и если я попаду в цель, ты меня похвалишь!

— Ладно. Тебе решать.

— Йес! Йес!

Мэтр Вибер покрутила пальцем у виска, демонстрируя Филиппу, что она о нем думает.

— Французские носочки подождут… Все, побежал, у меня встреча с сыном.

…Сначала — гулкий звук шагов в вестибюле. Стены, выложенные бледно-желтой плиткой с голубой каемочкой, зеркало в человеческий рост, почтовый ящик, на котором еще сохранилась табличка «Мсье и мадам Антуан Кортес», Жозефина ее не сняла. Запах в лифте. Запах сигаретного дыма, пыли и аммиака. Затем — шум шагов в коридоре перед дверью. У него не было ключей. Он приготовился постучать, вспомнив, что звонок вроде бы не работал, когда он ушел. Может быть, она его починила. Решил позвонить, чтоб проверить, но тут Жозефина открыла дверь.

Они стояли лицом к лицу. Почти год! — говорили их взгляды, пока они пристально вглядывались в лица друг друга. Всего год назад мы были идеальной парой. Женаты, двое детей. Что же произошло, почему все так быстро взлетело на воздух? Немой вопрос, удивление — у обоих. «Как же все изменилось за этот год», — думала Жозефина, глядя на сморщенную пергаментную кожу под глазами у Антуана, на испещренную красными прожилками, на птичьи лапки морщин. Он пьет, это видно, лицо опухло, покраснело… «А ничего не изменилось, — подумал Антуан, подавив желание погладить белокурые пряди, обрамляющие лицо Жозефины, — только она стала как-то тоньше и жестче. Ты красавица, дорогая», — едва не сказал он. «Ты неважно выглядишь, дружок», — едва не вырвалось у нее.

Из кухни настырно тянуло поджаренным луком.

— Я готовлю цыпленка с луком на ужин, девочки его обожают.

— Но сегодня, может быть, мне стоит сводить их в ресторан, я так давно…

— Они будут рады. Я им ничего не сказала, я не знала, вдруг…

Вдруг ты будешь не один, вдруг ты будешь занят, вдруг другая приехала с тобой… Жозефина промолчала.

— Они, наверное, сильно изменились? Как они?

— Ну, сначала было трудновато…

— А в школе как?

— Ты не получил их табели? Я посылала…

— Не получил. Затерялись, наверное…

Ему хотелось сесть и замолчать. Просто смотреть, как она готовит цыпленка с жареным луком. Жозефина всегда на него так действовала: успокаивала его, умиротворяла. У нее был дар, как у некоторых людей, которые исцеляют наложением рук. Так хотелось бы отдохнуть, забыть про опасный поворот в его жизни! Ему показалось, что он дробится на части. Словно его сущность разделилась на тысячу частей, и они плавают в воздухе, а он не может собрать их в кучу, не может с ними совладать. На тысячу маленьких ответственностей, с которыми ему не справиться. Он только что встретился с Фожероном. Тот уделил ему едва ли десять минут и за это время три раза отвлекался, чтобы поговорить по телефону. «Извините меня, господин Кортес, но это очень важно…» Потому что я совсем не важен, хотелось крикнуть Антуану в последнем приступе отчаяния. Но он сдержался. Дождался, когда тот положит трубку, и вернулся к теме разговора. Но все же в порядке, ваша жена вполне справляется! Ваши выплаты ведутся регулярно, будет лучше, если вы поговорите на эту тему с ней. Потому что в конце концов это история семейная, а вы производите впечатление очень дружной семьи. Потом его опять прервал телефонный звонок. Вы позволите, да? На этот раз он даже не стал извиняться. А в третий раз снял трубку без лишних слов. В конце концов он встал и пожал ему руку, повторяя «нет проблем, мсье Кортес, пока ваша жена здесь»… В итоге Антуан ушел, так и не поговорив с ним про мистера Вэя.

— В Париже еще зима?

— Да, — ответила Жозефина. — Как всегда в марте.

Было уже поздно, стемнело, на улицах зажглись фонари, их бесстрастный белый свет поднимался к темному небу. За окном кухни вдалеке сиял Париж. Давным-давно, поселившись тут, они любовались огнями большого города и строили планы. Когда переедем в Париж, будем ходить в кино, в рестораны… Когда переедем в Париж, будем ездить на метро и автобусе, машину поставим в гараж… Когда переедем в Париж, будем пить кофе в прокуренных кафе. Париж стал волшебной картинкой на открытке, средоточием всех их мечтаний.

— А мы так и не переехали в Париж, — пробормотал Антуан таким несчастным голосом, что Жозефине стало его жалко.

— Мне здесь хорошо. Мне всегда здесь было хорошо…

— Ты что-то переделала на кухне?

— Нет.

— Ну, не знаю… Что-то изменилось.

— Книг стало еще больше, вот и все… И компьютер! Да, я выделила себе угол для работы, поменяла местами тостер, чайник и кофеварку.

— Наверное, в этом дело…

Он сидел некоторое время и молчал — грустный, чуть сгорбленный. Тронул пальцами клеенку, смахнул несколько хлебных крошек. Она заметила у него седину на затылке и удивилась: считается, что в первую очередь седеют виски.

— Антуан… почему ты взял этот кредит, не предупредив меня? Это все же нехорошо.

— Я знаю. Все, что я делаю последнее время, нехорошо… Мне нечего сказать в свое оправдание. Но понимаешь, когда я уехал, я думал…

Антуан сглотнул, словно то, что он собирался сказать, было слишком тяжело произнести. Успокоившись, продолжил:

— Я думал, что преуспею в этом деле, буду хорошо зарабатывать, присылать тебе много денег, столько, чтобы жить не нуждаясь. У меня были большие планы, я представлял себе, что все пойдет как по маслу, а потом…

— Но ведь это еще не конец, все может наладиться…

— Африка, Жози! Африка! Она постепенно пожирает белого человека, он гниет медленно, но верно… Только дикари выживают в Африке. Дикари и крокодилы.

— Не говори так.

— Мне это полезно, Жози. Я не должен был тебя бросать. Я этого в общем-то и не хотел. И я никогда не хотел, чтобы со мной так получилось, как сейчас. Может, в этом и состоит моя слабость.

Жозефина поняла, что ему очень грустно. Нельзя, чтобы девочки видели его в таком состоянии. И тут ее пронзило ужасное подозрение.

— Ты пил… Ты пил перед тем, как прийти?

Он отрицательно качнул головой, но она подошла поближе и почувствовала запах.

— Ты пил! Сейчас ты примешь душ, переоденешься, у меня еще остались твои рубашки и куртка. Будь любезен, доставь мне такое удовольствие, держись прямо и будь, пожалуйста, повеселее, если хочешь пойти с ними в ресторан.

— Ты сохранила мои рубашки?

— Они такие красивые! У меня рука не поднялась их выбросить. Давай вставай и в душ. Они придут через час, у тебя есть время…

Жизнь налаживалась. Он чувствовал себя теперь как рыба в воде. Душ, свежая одежда, через час девочки придут из школы, все так, словно он и не уходил. Можно пойти поужинать вчетвером, как раньше. Он встал под душ, теплая вода потекла на затылок.

Жозефина смотрела на вещи, которые Антуан положил на стул в их комнате, прежде чем пойти в ванную. Она удивилась тому, как легко они вновь встретились с мужем… Открыв ему дверь, она поняла: он не чужой здесь, он никогда не будет чужим, он всегда будет отцом девочкам, но что случилось, то случилось — они разошлись. Расставание уже произошло — без слез, без криков. Тихо, мирно. Пока она в одиночку боролась за существование, он выскользнул из ее сердца. На мягких кошачьих лапах.

— Я всю жизнь был уверен, что существуют абсолютно счастливые люди, и мне всегда хотелось быть таким же, — признался он ей. Помытый, выбритый, переодетый.

Жозефина сварила ему кофе и сидела, слушала, подперев голову рукой, слушала внимательно и дружелюбно.

— Ты мне кажешься как раз таким счастливым человеком. И я не знаю, как это у тебя получается. Ничего ты не боишься… Фожерон сказал, что ты самостоятельно выплачиваешь кредит.

— Я взяла дополнительную работу. Делаю переводы для конторы Филиппа. И он мне очень хорошо платит, даже слишком хорошо…

— Филипп, муж Ирис? — недоверчиво переспросил Антуан.

— Да. Он сделался как-то человечней. Что-то, видно, случилось у него в жизни, и он стал внимательней к людям…

Надо мне запомнить эту минуту. Пусть еще чуть-чуть продлится и так и останется в моей памяти. Минуту, когда он перестал быть любимым человеком, тем, кто мучит меня, и превратился просто в человека, в товарища, еще пока не друга. Надо отметить, сколько времени мне понадобилось, чтобы достичь такого результата. Насладиться минутой освобождения от Антуана. Понять, что я вышла на новый жизненный этап. Потом, когда я буду вспоминать об этой минуте, у меня прибавится сил — потом, если вдруг засомневаюсь, стану колебаться, растеряюсь. Надо еще чуть-чуть с ним поговорить, чтобы насытиться этой минутой, чтобы она стала реальностью и обозначила поворот в моей жизни. Стала придорожной вехой на моем пути. Благодаря этой минуте я стану сильнее, я смогу двигаться вперед, зная, что в этом есть смысл, что вся боль, которую я копила с тех пор, как он ушел — это шаг вперед, незаметный, постепенный прогресс. Я уже не та, я изменилась, я стала взрослой. И, выходит, страдала не напрасно.

— Жозефина, как так получается, что некоторым людям все удается? Им просто везет или у них есть какой-то специальный рецепт?

— Не думаю, что тут могут быть какие-то рецепты. Вначале надо выбрать образ, который тебе идет, в котором тебе комфортно, и мало-помалу расширять границы, увеличивать его для себя. Не спеша, шаг за шагом. А ты спешишь, Антуан. Ты хочешь всего и сразу, и поэтому пренебрегаешь мелкими штрихами, деталями, а они важны. Ничего не получается сразу, нужно строить свой успех постепенно, кирпичик за кирпичиком. Когда вернешься к своим крокодилам, попробуй делать все поэтапно, решать проблемы по мере поступления и после этого, только после этого, ты поймешь, что стал чем-то большим, потом еще чем-то большим… Когда продвигаешься неторопливо, ты созидаешь, когда двигаешься слишком быстро, все так же быстро и разрушается…

Он следил за ее словами так, как жертва катастрофы следит за действиями пришедших на помощь спасателей.

— Так же и с алкоголем. Каждое утро, просыпаясь, говори себе: я не буду пить до вечера. Не говори: больше не выпью ни капли до конца жизни. Это слишком грандиозное обещание для тебя. Один маленький шажок каждый день — вот он, путь к успеху.

— Мой китайский работодатель… он мне не платит.

— А на что ты живешь?

— На деньги Милены. Поэтому я и не могу выплачивать кредит.

— Ох! Антуан…

— Я хотел поговорить об этом с Фожероном, чтобы он помог мне найти правильное решение, а он даже не стал меня слушать.

— Но китайцам при этом платят?

— Да, крохи, но выплачивают. Из другого какого-то бюджета. Я не собираюсь отбирать у них честно заработанные гроши.

Жозефина в задумчивости позвякивала ложечкой о кофейную чашку.

— Надо тебе уходить оттуда. Пригрозить, что уйдешь.

Антуан пораженно уставился на нее.

— А что я буду делать, если уйду?

— Начнешь сначала — здесь или в другом месте. Постепенно. Шаг за шагом.

— Но я не могу! Я инвестировал в это дело. И я уже стар.

— Послушай внимательно, Антуан. Эти люди понимают только позицию силы. Если ты остаешься и работаешь без зарплаты, кто же будет тебя уважать? А если ты бросишь китайца, оставив его с крокодилами на руках, он незамедлительно вышлет тебе чек! Подумай… Это очевидно. Он не будет рисковать жизнью тысяч рептилий. Он же все потеряет!

— Может, ты и права…

Он вздохнул, словно мужской разговор, который ему необходимо провести с мистером Вэем, уже отнял у него все силы, потом взял себя в руки и повторил: «Ты права, я так и сделаю».

Жозефина встала, чтобы убавить огонь под луком, достала кусочки цыпленка, переложила в кокотницу. Запах цыпленка вывел Антуана из задумчивости.

— Все представляется таким простым, когда говоришь с тобой. Совсем простым…

Он потянулся и взял ее за руку. Крепко сжав руку, несколько раз повторил: «спасибо, спасибо…» В дверь позвонили. Пришли девочки.

— Давай, соберись. Шути, улыбайся… Не надо им ничего знать. Это их не касается. Договорились?

Он молча кивнул.

— Я могу позвонить тебе, если что-то не получится?

Она на миг заколебалась, но, видя его умоляющее лицо, кивнула.

— И не позволяй, чтобы Гортензия весь вечер говорила одна. Пусть Зоэ тоже выскажется. Она вечно тушуется при сестре.

Он слабо улыбнулся: постараюсь.

Уже на пороге Антуан спросил: «Может, пойдешь поужинать с нами?» Жозефина на секунду задумалась, помотала головой и ответила: «Нет, у меня много работы, развлекайтесь, только приходите не поздно, им завтра в школу».

Она закрыла дверь и улыбнулась: сцена встречи вышла забавной. А потом подумала: «Нужно описать эту сцену и вставить ее в книгу. Не знаю пока, куда именно, но знаю, что пережила прекрасный момент — именно в такие моменты эмоции персонажа двигают сюжет вперед. Чудесно, когда действие провоцируют внутренние мотивы, а не влияние извне…»

Она села за компьютер и вернулась к работе.

Тем временем Милена Корбье вернулась в отель «Ибис» в Курбевуа. Антуан забронировал номер на имя мсье и мадам Кортес. Еще год назад это потрясло бы Милену, а нынче оставило ее совершенно равнодушной. Она с трудом сумела открыть дверь, так была нагружена. Она обошла массу магазинов «Монопри», «Сефора», «Марионо», «Карфур», «Леклерк» в поисках дешевой косметики. Уже несколько недель она лелеяла мысль научить китаянок в Крокопарке искусству макияжа и организовать там продажу косметики. Покупать во Франции тональный крем, пудру, тени, лак для ногтей, румяна, губную помаду и перепродавать в Африке, получая с этого прибыль. Она заметила, что каждый раз, увидев ее накрашенной, китаянки шли за ней, шептались, а потом подходили и спрашивали, как пользоваться красным, зеленым, голубым, розовым, бежевым, золотистым и «какао для бровей». Они тыкали пальчиками в брови, ресницы, кожу Милены, брали ее за руку, чтобы вдохнуть запах ее крема для тела, касались ее волос, что-то возбужденно восклицая по-китайски. Милена смотрела на них, тощеньких и жалких в огромных, не по росту, шортах, на их бледные лица с неухоженной, нечистой кожей. Она еще заметила, что они обожали продукты, у которых на упаковке было написано «Париж» или «Сделано во Франции». Они были готовы даже очень дорого платить за них. И у нее возникла идея: открыть в Крокопарке косметический кабинет. Она бы делала им чистку и массаж лица, продавала бы косметику, привезенную из Парижа. Надо было только тщательно все просчитать, чтобы окупить поездку и еще получить прибыль.

На Антуана полагаться было нельзя. Он разваливался на части. Он начал пить. Стал тихим покладистым алкоголиком. Если она не возьмет дело в свои руки, они вскоре останутся без гроша. Сегодня он пошел встречаться с женой и дочерьми. Может, что-то в нем щелкнет, он изменится. Его жена производит приятное впечатление. Хорошая женщина, видно, труженица. Не жалуется на жизнь.

Милена бросила пакеты на кровать, открыла дорожную сумку и начала ее укладывать. И впрямь, думала она, к чему ныть и стенать, этим дела не поправишь, жалеют обычно только себя, потерянное время, а время не восстановишь, к чему же тогда жаловаться? Она пересчитала покупки, записала на листочке, сколько куплено товара каждого вида, и сколько она за него заплатила. «Я не подумала ни о духах, ни об оттеночных шампунях! Ни о лаке для волос! Да ну, ерунда, куплю завтра или в следующий раз. И начинать надо не спеша, по-помаленьку…»

Она разделась, достала из сумки ночную рубашку, зашла в ванную, открыла новое мыло и приняла душ. Надо скорей назад, в Кению, открывать свой салон красоты.

Засыпая, она думала о названии салона. «Парижская красота», «Да здравствует Париж», «Paris beauty»; на мгновение ее охватила тревога, Господи, хоть бы мне удалось все это продать, ведь на эту красоту я потратила все деньги со счета, теперь у меня ничего нет! Она вслепую нащупала деревянную поверхность, постучала по ней и заснула.

Жозефина отчеркнула черным маркером две ближайшие недели на настенном календаре. Сегодня 15 апреля, девочки вернутся 30-го, теперь две недели она целиком может посвятить книге. Две недели, то есть четырнадцать дней, она должна работать как минимум по десять часов в день. Даже можно по двенадцать, если пить побольше кофе. Она только что вернулась из «Карфура», где как следует закупилась. Брала только продукты быстрого приготовления — сухие супы, готовые обеды, хлопья, что-то для перекуса. Нечерствеющий хлеб, воду в бутылках, молотый кофе, йогурты, шоколад. Нужно поторапливаться, если в июле уже сдавать работу.

Когда Антуан сказал, что хочет взять девочек на пасхальные каникулы, она долго сомневалась… Отпустить с ним девочек в Кению под присмотр одной лишь Милены? Как-то ненадежно. А если девочки близко подойдут к крокодилам? Она поговорила об этом с Ширли, и та обронила: «Я могу поехать с ними, возьму Гэри. У меня сейчас есть такая возможность, в консерватории две недели не будет занятий, существенных заказов не предвидится. А кроме того, я обожаю путешествия и приключения. Спроси у Антуана, не против ли он». Антуан согласился. И вот вчера она отвезла девочек, Ширли и Гэри в Руасси.

Нужно придерживаться расписания. Не тратить времени зря. Есть в промежутке между двумя главами. Пить много кофе. Свободно, не стесняясь, разложить книги и записки на рабочем столе. И писать, писать…

Сперва — создать декорации.

Где развернется моя история? Средь туманов Севера или на южном солнце?

На солнце!

Деревушка на юге Франции, возле Монпелье. Во Франции XII века двенадцать миллионов жителей, а в Англии всего миллион восемьсот тысяч. Франция поделена на две части: королевство Плантагенетов во главе с Генрихом II и Элеонорой Аквитанской, и королевство Людовика VII, короля Франции, отца Филиппа-Августа Кривого. Развивается земледелие, и урожаи стали обильнее. На смену ручным мельницам приходят ветряные. Люди питаются все лучше и разнообразнее, детская смертность снижается. Развивается торговля, разрастаются ярмарки и базары. Увеличивается денежный оборот, деньги становятся реальной ценностью. Евреев в городах терпят, но презирают. Христиане не имеют права одалживать деньги под процент, и функцию банкиров берут на себя евреи. Хотя по сути дела они ростовщики, заинтересованные в бедности населения, за что народ их и не любит. Им предписано носить на одежде желтую звезду.

В высшем обществе единственным достоинством женщины является ее девственность, которую она несет к алтарю. Будущий муж видит в ней всего лишь лоно, способное к оплодотворению. Ценятся только сыновья. Он не имеет права выказывать свою любовь. Так учит Церковь — кто слишком страстно любит жену свою, заслуживает порицания как виновный в адюльтере. Поэтому многие женщины предпочитают уходить в монастырь. В XI и XII веках появилось множество монастырей.

«Дело деторождения священно, но распутные наслаждения следует сурово осудить!» — говорит в проповеди священник. Кюре — о, это очень важный персонаж. Он олицетворяет закон. Ему подчиняется даже король. Девушка, которую изнасиловали, когда она вышла из дома без сопровождения, становится отверженной. На нее показывают пальцами, она не может выйти замуж. Банды всякой шантрапы, дезертиров, безземельных рыцарей болтаются по дорогам в поисках невесты с приданым или старика, у которого можно отобрать его состояние. Это жестокое время, время социального насилия.

Флорина все это понимает. Она не хочет идти под венец, как овца на заклание. Хотя в балладах трубадуров уже появляется тема куртуазной любви, в ее деревне об этом слыхом не слыхивали. Когда речь идет о женитьбе, говорят «юный рыцарь получает во владение жену и землю». Она не хочет, чтобы ей владели. Предпочитает служение Богу.

Образ Флорины постепенно обретал плоть. Жозефина уже видела ее, как живую. Высокая, светловолосая, ладная, белокожая. Длинная и стройная шея. Зеленые миндалевидные глаза, опушенные черными ресницами. Высокий выпуклый лоб, алые губы, свежий румянец на щеках. Белокурые пряди, высоко стянутые вышитой лентой, каскадом падают на плечи, оттеняя тонкое лицо. Еще одно достоинство — у нее прекрасные, гладкие руки цвета слоновой кости, нежные, с длинными тонкими пальцами, с блестящими продолговатыми ногтями. Руки аристократки.

«Не такие, как у меня», — подумала Жозефина, расстроено взглянув на свои круглые, заросшие кутикулой ноготки.

Ее родители, обедневшие дворяне, живут в разоренном поместье, где свободно гуляют ветра, и мечтают обрести былое богатство благодаря удачному замужеству единственной дочери. Они застряли между городом и селом и живут на скудный доход с земель. У них есть только лошадь, двуколка, бык, несколько овец и коз. Но на стене общей залы, где по вечерам собирается вся семья, висит гобелен с гербом их рода — весьма старинного рода.

В один из таких вечеров и начинается эта история.

Вечер в маленькой аквитанской деревушке, XII век.

«Надо придумать название деревушки». По вечерам все родственники, а иногда и соседи, собираются у огня. Ну и вот, как раз этим вечером, когда собрались все бабушки, дедушки, дяди и племянники, внуки и внучки, кузены и кузины, выясняется, что граф Кастельно вернулся из крестового похода. Его прозвали Гийом Длинный Меч, он отважен, красив и богат.

«Тут мне надо нарисовать портрет Гийома».

Золотистая шевелюра сияет на солнце, и в битвах ее видно издалека, она развевается, как боевое знамя. Его заметил король и за отвагу даровал ему земли, которые он присоединил к своему графству. Пока он воевал, его мать, вдова, следила за прекрасным замком и за обширными плодородными землями. Теперь он намерен жениться, и все ломают головы, кто же станет его избранницей. Именно в этот вечер Флорина собиралась сообщить родителям, что она решила последовать учению святого Бенедикта и удалиться в монастырь.

«Значит, начнем с этого вечера». Флорина ждет удобного случая поговорить с матерью. Нет, с отцом. Тут важен отец.

Вот все семейство, они лущат горох, чистят лошадей, чинят одежду, прибираются, перекидываются фразами, каждый занят своим делом. Обмениваются последними деревенскими сплетнями (того обвинили в двоеженстве, эта куда-то подкинула новорожденного, кюре волочится за девушками), насмешничают, вздыхают, говорят о баранах, о пшенице, о заболевшем быке, о пряже, о семенах, которые надо купить, о винограде. Постепенно разговор переходит на вечные темы: строительство, женитьба детей, непомерные налоги, малышня, которая «рождается слишком часто и вечно хочет есть».

«Очень важно описать мать Флорины». Сухая, скупая, корыстная женщина. Отец, скорее, добряк, славный малый, но он у нее под каблуком.

Флорина старается привлечь внимание отца и поговорить с ним. Но напрасно. Дети не смеют говорить, если их не спрашивают. Флорина должна сделать реверанс, когда обращается к родителям. Она молчит и ждет удобного момента. Старая тетушка призывает не болтать о пустых, ничтожных вещах, а говорить о прекрасном. Флорина поднимает на нее глаза, в надежде, что та заговорит о Боге, и тогда ей удастся высказаться. Увы! Никто не слушает старую тетушку, и Флорине не удается раскрыть рот. Наконец, хозяин здешних мест, тот, кого все должны уважать, обращается к дочери и просит принести трубку.

«Прямо как у меня в детстве! Это я всегда приносила отцу трубку. Мать запрещала ему курить в доме, и он выходил на балкон, а я за ним. Он показывал мне звезды и рассказывал, как они называются».

Отец Флорины пусть курит дома, а Флорина набивает ему трубку и украдкой говорит ему о своих намерениях. Мать слышит и начинает кричать. Об этом и речи быть не может: она выйдет за графа Кастельно!

Флорина отказывается. Утверждает, что лишь Господь ее суженый. Отец приказывает ей уйти в свою комнату и там думать о заповеди Божьей: почитай отца твоего и мать твою.

Флорина удаляется к себе.

«Тут надо описать ее комнату»: сундуки, стены, иконы, лавки и скамеечки, кровать. Замки и щеколды на сундуках. Владение ключами от сундуков — знак влиятельного положения в доме. Когда народ расходится, Флорина слышит разговор матери и отца в соседних покоях. Мать жалуется: «Мне нечего надеть, ты мной пренебрегаешь… Такая-то лучше одета, чем я, такую-то больше уважают, а надо мной все смеются…» Она ноет и жалуется, а отец молчит. Потом они говорят о ней, о роли дочери в семье. Девушка из хорошей семьи должна уметь печь хлеб, убирать постель, стирать, готовить, шить, вышивать. Она должна безоговорочно слушаться родителей.

«Она выйдет замуж за Гийома Длинного Меча, — говорит мать, — я не отступлюсь от своего решения».

Отец молчит.

Назавтра Флорина заходит в кухню, и кормилица теряет сознание. Прибегает мать — и тоже падает без чувств. Флорина побрилась наголо. Она стоит посреди кухни и упрямо твердит: «Я не выйду за Гийома Длинного Меча, я хочу в монастырь».

Мать приходит в себя и запирает ее в комнате.

Все вокруг возмущены. На нее сыплются упреки и обвинения. Ее держат под замком, не выпускают на улицу, ссылают, как Золушку, на кухню. Флорина очень красива. Флорина безупречна. Про нее не ходит никаких грязных слухов. Кюре ей доволен, она ходит к исповеди три раза в неделю. Она будет идеальной женой. Родители могут рассчитывать на удачную партию.

Она заперта дома, под присмотром матери, отца и служанок. Монотонная домашняя работа и одиночество излечат эту сумасбродку от дурацких мечтаний. Ей не дают подходить к окнам. Тогда очень следили за окнами, столь опасными для девичьей добродетели. Они выходили на улицу, и в тени ставней могли укрываться самые страшные вольности. У окна девушки подсматривали за прохожими, переглядывались, переговаривались.

Слухи о красоте и безупречной репутации Флорины достигают ушей Гийома Длинного Меча. Он хочет видеть ее. Мать надевает на нее вышитую вуаль и множество подвесок, чтобы прикрыть бритую голову.

Наконец происходит их встреча. Гийома пленяет тихая красота Флорины и прелесть ее тонких рук цвета слоновой кости. Он хочет взять ее в жены. Флорина вынуждена согласиться. Она решает, что это будет для нее первой степенью смирения.

Свадьба. Гийом захотел устроить пышное празднество. Велел построить огромный помост с накрытыми столами, где в течение восьми дней пируют пятьсот человек. Помост покрыт коврами, на нем дорогая мебель, доспехи, драгоценные ткани с Востока. В курильницах дымятся благовония. Над помостом натянут тент небесно-голубого сукна, украшенный вышивкой и гирляндами из зелени и роз. Посреди помоста стоит жертвенник чеканного серебра. Пол устлан свежей зеленью. Пятьдесят поваров и поварят хозяйничают на кухне. Блюда сменяются одно за другим. На новобрачной головной убор из павлиньих перьев: он стоит таких денег, сколько простой каменщик может заработать лет за пять или шесть. Во время всей церемонии Флорина не поднимает глаз. Она покорилась. Перед Богом поклялась быть хорошей женой. И она сдержит свое обещание.

«Потом, — подумала Жозефина, — я опишу первые дни замужества. Первую брачную ночь. Ужас перед первой брачной ночью! Все эти девочки-женщины, которых отдают на милость вернувшихся с войны солдафонов, представления не имеют о женском наслаждении. Она дрожит, в одной тоненькой ночной рубашке… А вдруг Гийом Длинный Меч окажется нежным? Надо подумать, можно ли выписать его симпатичным! Брак с Флориной должен сделать его богатым, очень богатым. Каким образом? Надо подумать».

Затем появится второй муж…

Вдруг раздался звонок в дверь. Жозефина сначала решила не открывать. Кто может к ней прийти вот так? Она на цыпочках подошла к замочной скважине. Ирис!

— Открывай, Жози, открывай. Это я, Ирис.

Жозефина скрепя сердце открыла дверь. Ирис с порога расхохоталась.

— Ну ты и одета! Прямо Золушка!

— Я вообще-то работаю…

— Вот я и зашла к тебе проверить, далеко ли ты продвинулась в моей книге и как поживает наша героиня.

— Она побрилась наголо, — буркнула Жозефина, которая охотно бы сейчас побрила голову и сестре.

— Я хочу почитать! Хочу почитать!

— Слушай, Ирис, не знаю… У меня работа в самом разгаре.

— Я на минутку, обещаю. Не задержусь.

Они зашли в кухню, и Ирис склонилась над компьютером. Начала читать. Тут зазвонил мобильник, она ответила. «Нет, нет, я вполне могу говорить, я у сестры. Да! В Курбевуа. Ну представляешь! Пришлось брать с собой компас и заграничный паспорт! Ха-ха-ха! Нет! Не может быть! Ну расскажи… А он что? Да ну… А она что?»

Жозефина вскипела. Мало того, что она отрывает меня от работы, она к тому же во время чтения отвлекается на дурацкую болтовню по телефону. Она вырвала компьютер из рук сестры, бросив на нее убийственный взгляд.

«Ой-ой-ой, пора прощаться! Жозефина испепеляет меня взглядом. Я перезвоню».

Ирис захлопнула телефон.

— Ты что, сердишься?

— Да. Я сержусь. Сначала ты врываешься ко мне без предупреждения, отрываешь меня от работы, а потом, когда читаешь мой текст, ты отвлекаешься на разговоры с какой-то кретинкой да еще надо мной насмехаешься! Если тебе не интересно то, что я пишу, не мешай мне, ладно?

В ней клокотал гнев Флорины.

— Я думала, тебе пригодится мое мнение.

— Я обойдусь без твоего мнения, Ирис. Дай мне возможность спокойно писать, и когда надо будет, я тебе все покажу.

— Ладно, ладно. Успокойся. Ну можно я все-таки почитаю?

— При условии, что ты не будешь отвечать на телефонные звонки.

Ирис кивнула, и Жозефина отдала ей компьютер. Ирис молча принялась читать. Ее телефон зазвонил. Она не ответила. Когда закончила, внимательно посмотрела на сестру и сказала: «Хорошо. Очень хорошо».

Жозефина снова чувствовала себя спокойно и уверенно. Пока Ирис не добавила:

— Хорошая идея побриться наголо. Удачный трюк!

Жозефина не ответила. Она думала об одном: как бы скорее вернуться к работе.

— Ты хочешь, чтобы я сразу ушла?

— А ты хочешь остаться?

— Нет… наоборот, мне приятно, что ты относишься к этому так серьезно.

Она взяла сумку и мобильник, поцеловала сестру и вышла, оставив за собой настырный запах духов.

Жозефина заставила себя проводить ее до входной двери, затем, вздохнув, вернулась на кухню. Села писать продолжение, но было поздно: в голове шаром покати, ни одной мысли.

Она зарычала от ярости и полезла в холодильник.

— Пап, а крокодилы меня не съедят?

Антуан сжал маленькую ручку Зоэ, успокаивая ее. Нет, крокодилы ее не съедят. Не нужно только к ним подходить слишком близко и кормить их. Здесь не зоопарк, здесь нет сторожей. Нужно быть внимательней, вот и все.

Он повел Зоэ прогуляться вдоль крокодильих болот. Хотел показать ей, где работает, что делает. Хотел, чтобы она поняла: уехал он по веской, уважительной причине. Вспомнил предостережение Жозефины: «Удели время Зоэ, не позволяй, чтобы Гортензия завладела тобой целиком». Ширли, Гэри и девочки приехали вчера, они были измучены дорогой и жарой, но полны решимости осмотреть Крокопарк, море, лагуны и коралловые рифы. Ширли купила путеводитель по Кении и вслух зачитывала им в самолете. Они поужинали на веранде. Милена, казалось, была счастлива, что у нее наконец появилась компания. Она весь день стояла за плитой — хотела, чтобы ужин удался. И он удался. Антуан впервые после своего приезда в Кению был по-настоящему счастлив, оттого, что его дочки с ним. Милена и Гортензия, судя по всему, отлично поладили. Гортензия обещала Милене помочь ей продавать косметику. «Тогда я тебя накрашу, и ты будешь такой ходячей рекламой. Главное, чтобы китайцы с ума не посходили». Гортензия скривилась: «Ой, они такие мелкие и тощие, такие желтые, мне нравятся настоящие мужчины, сильные, мускулистые!» Антуан потрясенно слушал — его поразила самоуверенность дочери. Гэри украдкой пощупал бицепсы. Он отжимался пятьдесят раз утром и вечером. «Ну, еще разок, малявка, тогда я, может, обращу на тебя внимание». Ширли едва сдерживалась. Она терпеть не могла, когда ее сына называли малявкой.

Нынче утром Зоэ вошла к ним в комнату без стука. Он жестом показал, чтобы она не шумела, и пошел с ней прогуляться.

Они шли по пустынному парку. Антуан показывал Зоэ различные сооружения. Учил, как называются местные деревья и птицы. Он не забыл намазать Зоэ кремом от солнца и дал ей большую шляпу. Она отогнала муху и вздохнула.

— Папа, а ты долго здесь будешь?

— Я еще не знаю.

— Когда ты убьешь всех крокодилов, положишь их в коробки и сделаешь из них сумки, тогда ты сможешь уехать?

— Тогда будут другие. Они нарожают малышей…

— А малышей ты тоже убьешь?

— Ну, мне придется… Я должен.

— Даже самых маленьких?

— Я подожду, когда они подрастут. Или не буду ждать, если появится другая работа.

— Мне бы хотелось, чтобы ты не ждал. А в каком возрасте крокодил становится взрослым?

— В двенадцать лет…

— Ну ты же не будешь ждать? А, пап?

— В двенадцать лет он ограничивает себе территорию и заводит самку.

— Примерно как мы, люди.

— Правда, чуть похоже. Мама-крокодилица сносит пятьдесят яиц и потом три месяца их высиживает. Чем выше температура в гнезде, тем больше вылупится самцов. Вот это не как у нас.

— И у нее будет пятьдесят детей?

— Нет, потому что некоторые умрут уже в яйцах, а других сожрут хищники. Мангусты, змеи, хищные птицы. Они дожидаются, когда мать уйдет, приходят и разоряют гнездо.

— А когда они уже родились?

— Мать-крокодилица очень аккуратно берет их в пасть и относит в воду. Она живет с ними несколько месяцев, иногда даже год-два, чтобы оберегать их, но они быстро учатся сами добывать пропитание.

— Как же она управляется со столькими детьми?

— Девяносто девять из ста детей крокодилов умирают в младенчестве. Таков закон природы.

— А мама переживает?

— Она знает, что так надо… И борется за тех, кто выжил.

— Но все-таки она должна переживать. Она же такая заботливая. На все готова ради детей. Вот как наша мама, она на все готова ради нас. Она так много работает…

— Это верно, Зоэ, мама у тебя молодчина.

— А что ж ты тогда ушел?

Она остановилась, приподняла край шляпы и серьезно посмотрела на него.

— Это взрослые проблемы, дочь. Маленьким кажется, что в жизни все просто, логично, а когда они вырастают, становится понятно, что все гораздо сложней… Я бесконечно люблю твою маму, но…

Он не знал, что сказать. Он задавал себе тот же вопрос, что Зоэ: зачем надо было уходить? Тогда вечером, проводив девочек домой, он охотно бы остался с Жозефиной. Скользнул бы в кровать, заснул бы, и жизнь бы началась сначала, спокойная, надежная.

— Должно быть, это и правда сложно, если ты сам не знаешь. Я вот вообще не хочу становиться взрослой. Одни неприятности. Может, мне как-нибудь удастся вырасти и не стать взрослой…

— В этом-то вся проблема, дорогая: научиться быть взрослым и притом хорошим человеком. Некоторые за долгие годы так и не могут научиться… Или слишком поздно понимают, что сделали глупость.

— А ты с Миленой в одежде спишь?

Антуан так и подскочил. Он не ждал подобного вопроса. Взял дочь за руку, но она высвободилась и повторила вопрос.

— Почему ты спрашиваешь? Это так важно?

— А ты занимаешься с Миленой любовью?

Он воскликнул:

— Но Зоэ, это тебя совершенно не касается!

— Нет, касается! Если ты будешь заниматься с ней любовью, у тебя появится куча детей, а мне этого совершенно не хочется.

Он наклонился, обнял ее и тихонько прошептал ей на ухо:

— Я не хочу других детей, кроме Гортензии и тебя.

— Обещаешь?

— Обещаю… Вы обе мои любимые девочки, и вы занимаете мое сердце целиком, там больше ни для кого нет места.

— Значит, ты все-таки спишь одетым?

Он не решился солгать. И решил сменить тему разговора.

— Хочешь есть? Может, приготовить тебе плотный завтрак с яйцами, ветчиной, бутербродами и вареньем?

Она не ответила.

— Пойдем назад… Ты не против?

Она кивнула. Озабоченно нахмурила бровки. Призадумалась. Антуан смотрел на нее, ожидая следующего каверзного вопроса.

— Милена здесь сама печет хлеб. Иногда он слегка подгорает, но все равно невероятно вкусный, и…

— Александр тоже волнуется за своих родителей. Одно время они перестали спать вместе, и Александр сказал, что они больше не занимаются любовью.

— А как он-то узнал?

Она прыснула и недоуменно посмотрела на отца: ты что думаешь, я грудной младенец?

— Да просто он больше не слышал шума из их комнаты. Так и узнают.

Антуан взял на заметку ее слова и решил быть осторожнее, пока девочки здесь.

— И это его беспокоит?

— Ну да, потому что обычно после этого родители разводятся.

— Не всегда, Зоэ. Не всегда. Вот мы с мамой до сих пор не развелись.

Он осекся. Лучше было бы опять сменить тему, чтобы избежать новых опасных вопросов.

— Да, но все возвращается к тому же: вы не спите вместе.

— Как тебе твоя здешняя комната?

Она сморщила нос и ответила: «Да ничего, сойдет».

В молчании они вернулись домой. Антуан вновь взял ладошку Зоэ, и она не отняла руки.

После обеда отправились на пляж. Все, кроме Милены, которая готовилась в четыре часа открыть свой бутик. Антуан поразился, когда Гортензия сбросила парео и маечку: у нее было тело взрослой женщины. Длинные ноги, тонкая талия, прекрасные округлые ягодицы, плоский мускулистый животик, полная грудь, едва сдерживаемая купальником. И вела она себя как взрослая женщина. Как она поднимала волосы, забирая их в пучок, как втирала крем в ноги, плечи и шею! Он обернулся посмотреть, не глазеют ли на нее мужчины. К счастью, кроме них на пляже почти никого не было. Ширли заметила его замешательство и констатировала:

— Невероятно, да? Мужчины будут сходить по ней с ума. Мой сын вообще голову теряет, когда ее видит.

— Когда я уходил, она была еще ребенком!

— Ну видишь, как быстро все меняется! И это только начало.

Дети побежали к морю. Белый песок скрипел под ногами. Они бросились в теплые волны. Антуан и Ширли, сидя на подстилке, наблюдали за ними.

— У нее есть приятель?

— Не знаю. Она очень скрытная.

Антуан вздохнул.

— И меня не будет рядом, чтобы следить за ней…

— Да она обведет тебя вокруг пальца! Кому хочешь голову заморочит. Тебе ничего не остается, как приготовиться к худшему.

Антуан посмотрел на море, где дети резвились в волнах. Гэри схватил Зоэ и зашвырнул ее подальше от берега. Осторожней, хотел закричать Антуан, но вспомнил, что там неглубоко, и Зоэ по шею, не больше. Его взгляд вновь вернулся к Гортензии, которая отошла в сторону и скользила по воде, сложив руки вдоль туловища и работая ногами как русалочьим хвостом.

Он вздрогнул. Резко встал и предложил Ширли:

— Присоединимся к ним? Вот увидишь, вода чудесная.

Только входя в воду, Антуан внезапно вспомнил, что не выпил ни капли спиртного с того самого момента, как приехали девочки.

Анриетта Гробз вышла на тропу войны.

Она стояла перед зеркалом и прилаживала на голове шляпу, энергично втыкая длинные булавки с обеих сторон сложной конструкции из фетра. Она добивалась, чтобы шляпа сидела ровно и не улетала при первом же порыве ветра. Потом она мазнула губы кроваво-красной помадой, нарумянила щеки, вдела в сухие морщинистые мочки сережки и выпрямилась, готовая проводить расследование.

Сегодня было первое мая, а первого мая никто не работает.

Никто, кроме Марселя Гробза.

Он объявил ей во время завтрака, что уходит в контору, вернется поздно вечером, и к ужину его ждать не надо.

«В контору?» — в тишине повторила Анриетта Гробз, наклонив голову с прилизанными волосами, на которые вылила обильное количество лака. Ее пучок был натянут так туго, что никакой лифтинг ей был не нужен. Когда Анриетта распускала волосы и вынимала шпильки, она тут же становилась на десять лет старше: обвисала кожа, проявлялись морщины. В контору, первого мая? Дело явно нечисто. Вот оно — подтверждение тому, что она заподозрила еще накануне.

Эта новость, которую Марсель сообщил ей как ни в чем не бывало, снимая верхушку яйца всмятку и обмакивая в него намазанный маслом хлеб, произвела эффект разорвавшейся бомбы. Причем, уже второй. Анриетта взглянула на этого краснорожего толстяка, испачкавшего физиономию яичным желтком, и ее чуть не вырвало.

Первая бомба разорвалась накануне вечером. Они ужинали вдвоем, сидя на разных концах длинного стола, им прислуживала Глэдис, служанка с острова Маврикий, и вот тогда Марсель спросил: «Как ты провела день?», как он делал каждый вечер за ужином, только в этот раз он добавил слово, которое со свистом рассекло воздух, будто пуля. Марсель не просто спросил: «Как ты провела день», он добавил в конце фразы «Детка»!

«Как ты провела день, детка?»

Спросил и вновь уткнулся в тарелку с мясом и овощами.

Вот уже лет двадцать, а то и больше, Марсель не называл Анриетту «детка». Сначала потому, что она не разрешала ему афишировать чувства на публике, затем потому, что она считала это словечко «гротескным». «Гротескными» были в ее понимании любые знаки супружеской нежности. Несколько раз она резко и грубо одергивала его, и он в итоге начал придерживаться нейтральных обращений: «Дорогая» или просто «Анриетта».

Но вчера вечером он назвал ее «деткой».

Словно бичом хлестнул по лицу.

Это слово совершенно очевидно предназначалось не ей.

Все ночь она вертелась с боку на бок в огромной постели, что когда-то была супружеским ложем, и в конце концов, в три часа ночи, встала, решив выпить стакан красного вина вместо снотворного. Она тихонько подкралась к комнате Шефа и заглянула внутрь. Кровать была не разобрана.

Еще один знак!

Он иногда не ночевал дома, когда ездил в командировки, но тут речи быть не могло ни о какой командировке, потому что он ужинал вместе с ней и потом спокойно ушел в свою комнату, как делал каждый вечер. Она зашла в комнату Шефа, зажгла свет: нет сомнений, птичка упорхнула, он даже не ложился, все застелено еще с утра! Она с удивлением оглядела маленькую комнату, куда она никогда обычно не заходила, узкую кровать, маленький ночной столик, дешевый ковер, лампу с рваным абажуром, разбросанные повсюду носки. Заглянула в ванную: бритва, крем после бритья, расческа, зубная паста и щетка, шампунь и… вся линия дорогушей мужской косметики «Bonne gueule» [34] от «Никель». Дневной крем, тоник, гоммаж, смягчающий крем, увлажняющий крем, питательный крем, крем-контур вокруг глаз, крем от морщин и даже крем для рук. Целый арсенал средств для наведения красоты, красующихся на бортике раковины, выглядел вызывающе.

Она вскрикнула, пораженная: у Шефа есть любовница! Шеф ходит налево! Шеф вышел из-под контроля! И уж наверняка швыряет деньги на ветер!

Она пошла на кухню и решительно допила бутылку бордо, начатую за ужином.

Этой ночью она не сомкнула глаз.

А первомайская работа сегодня подтвердила ее подозрения.

Надо было провести расследование. В первую очередь сходить в кабинет Шефа и проверить, там ли он. Если нет, порыться в его почте, еженедельниках, чековых книжках, проверить расходы по банковской карте. Для этого придется, конечно, как-то обойти эту мелкую сучку Жозиану, но вряд ли она там сидит первого мая. Контора пуста, можно копаться сколько хочешь! Главное, проскочить мимо олуха Рене и этой шлюхи, его жены, вот бездельники, катаются как сыр в масле милостями придурка Марселя Гробза. «Ну и имечко! Позор! И я его ношу, страшно подумать», — пробурчала она, поправляя шляпу.

Чего не сделаешь ради детей! Я принесла себя в жертву на алтарь материнства. Вот Ирис понимает, она благодарна, с ней приятно иметь дело, но Жозефина! Позор, а не ребенок! А какая наглая, непокорная! Переживает подростковый кризис в сорок лет, смех один. Ладно, не видимся с ней, это и к лучшему. Не выношу ее! Не выношу серенькой жизни, которая ей так мила: муж-придурок, квартирка в пригороде и грошовая зарплата книжного червя в институте. Вот уж успех так успех, обхохочешься! Одна Гортензия хоть немного утешает, бальзам на раны. Настоящая маленькая женщина, и стать, и внешность, все при ней, она уж добьется большего, чем ее мамаша!

Она вытянула шею, чтобы разгладить морщины. Поджав губы, вышла из квартиры и вызвала лифт.

Проходя мимо консьержки, кивнула головой и улыбнулась. Консьержка оказывала ей множество услуг: такой дружбой следовало дорожить.

Анриетта Гробз, как многие люди, с близкими была человеком совершенно невыносимым, зато с чужими — сама любезность. Поскольку она считала, что из родных уже все равно ничего не выдоишь, а такие чувства, как привязанность, любовь, бескорыстие, были ей незнакомы, она не церемонилась с родственниками и держала их в ежовых рукавицах. Ее неуемное тщеславие требовало милой сердцу лести, а лесть эту она могла получить только от абсолютно посторонних людей, которые об истинных свойствах ее натуры даже и не догадывались, а потому считали ее милой и любезной и охотно награждали всеми возможными добродетелями и достоинствами. Она раздувалась от гордости и повторяла их речи на все лады, без конца перечисляя всех этих людей, которые так ее обожают, которые готовы ради нее на все, которые считают ее исключительной, изысканной, потрясающей… И чем чаще ей казалось, что родные, особенно Жозефина, раскусили ее пустоту и бессердечие, тем старательней она завлекала этих посторонних. Надеялась расширить свой круг и сверкать в его центре. Оказание мелких услуг абсолютно посторонним людям позволяло ей тешить свое самолюбие и всячески собою гордиться…

Консьержка как раз была из числа ее придворных. Анриетта дарила ей старые шмотки, убеждая, что они от самых известных дизайнеров. Подбрасывала денежку ее сыну, когда он помогал ей поднять наверх покупки, если их было много. Позволяла консьержке ставить машину на их место на парковке возле дома, если оно было свободно. Такими фальшивыми проявлениями благородства она завоевывала благодарность, которая питала ее самомнение и позволяла и дальше терроризировать родных и близких. Очень ее радовал этот круг не близких друзей. Она могла их приближать и отдалять, рассказывать о всех мучениях, которые причиняет ей младшая дочь… и в свое время Жозефина не раз удивлялась неприветливости консьержки, когда приходила навестить мамашу.

Тем утром Анриетта с легкостью заподозрила супруга в самых страшных грехах. Она повсюду видела зло — потому что зло было в ней самой.

Сначала она удивилась, не обнаружив перед домом своей машины с шофером, потом вспомнила, что сегодня 1 мая, прокляла все эти дурацкие праздники и прочие выходные, только способствующие развитию лени и развалу экономики страны, и снизошла до того, чтоб поднять руку — остановить такси.

— Авеню Ниель, — рявкнула она шоферу серого «опеля», который остановился чуть было не задев ее.

Как она и ожидала, контора была пуста.

Ни Шефа, ни его секретарши. Ни тех двух кретинов, которые вроде как сторожат. Она недобро усмехнулась и поднялась по лестнице. Ключи у нее были.

Усевшись поудобнее, Анриетта принялась изучать дела и списки в еженедельнике. Ни одной подозрительной фамилии, ни одного женского имени. Ее это не остановило, она продолжала исследовать ящики стола на предмет чековых книжек и чеков с банковской карты. И вот, когда уже почти отчаялась, толстый конверт с надписью «разные расходы» вознаградил ее за все труды. Жаркая волна мстительной радости захлестнула ее. Попался! Счет из отеля, четыре ночи в гостинице «Плаза», номер на двоих, с завтраком, смотри-ка, надо же, икра и шампанское на завтрак, он не скупится для своей милашки! Немалый счет от ювелира с Вандомской площади, а также чеки за шампанское, духи, дизайнерские шмотки! Сволочь! Девки-то ему дорого обходятся! Ну, старикам положено платить! И недешево платить!

Она встала, вышла в приемную к Жозиане, чтобы снять копии со своих находок. Стоя у ксерокса, размышляла: зачем Шеф сохранил эти счета? Может, платил деньгами компании? Если так, здесь в чистом виде злоупотребление служебным положением, и она крепко держит его за яйца!

Потом вернулась в кабинет, уселась в кресло и продолжила раскопки. Может, тут найдутся и еще какие-нибудь подозрительные конверты. Ногой стукнулась о какую-то коробку под столом. Нагнулась, достала ее и в ужасе уставилась на содержимое: десятки детских ползунков, розовых, голубых, белых, махровых, меланжевых, хлопковых, слюнявчики, рукавички, разноцветные шерстяные носочки, роскошные шали «Шатлен» и швейцарские, английские, французские каталоги кроваток, колясок и колыбелек. Тут ее осенило: он решил выпускать линию товаров для детей! Копировать вещи известных марок и производить их по низкой цене в Китае или где-нибудь еще. Она с отвращением скривилась: старикашка Гробз собирается завоевать новый сектор рынка. Младенцы! Как он жалок! Она закрыла коробку и ногой задвинула ее обратно под стол. Это он утешает себя, что не стал отцом. В старости люди становятся чересчур сентиментальными, теряют чувство меры, не умеют с достоинством принимать судьбу. Бог знает, как он ее доставал этой своей мечтой завести ребенка. Но она стояла насмерть! Не разжала железного кулака. И без того противно было терпеть его приступы нежности, чувствовать, как его толстенькие сосисочные пальчики месят ее грудь и… Она поморщилась. К счастью, это уже позади, она быстро расставила все по местам.

Вниз она тоже спустилась по лестнице: боялась ехать на лифте одна. Как-то раз застряла и чуть было не умерла. Задыхаясь, трясла головой, кричала. Пришлось снять шляпу, расстегнуть воротник, вынуть одну за другой из пучка булавки, чтоб стало легче дышать, и через час спасатели извлекли из лифта измученную умирающую старуху. Она никогда не забудет, как на нее тогда украдкой поглядывали сотрудники, пока она, шатаясь, шла к выходу через вестибюль. Она потом долго не решалась появиться в конторе.

Во дворе она услышала дикарскую музыку, несущуюся из жилища Жинетт и Рене, и какой-то мужчина, по всей видимости, пьяный, выглянул во двор и окликнул ее:

— Эй, бабулька! Пошли с нами попляшем! Ребята! Тут во дворе какая-то старушенция, а у ней на голове такой шапокляк!

— Заткнись, Роже, — рявкнул, очевидно, Рене. — Это мамаша Гробз.

Она вздернула плечи и ускорила шаг, крепко сжимая под мышкой обличительный конверт. «Смейтесь-смейтесь, вы все у меня на крючке, и дешево вы не отделаетесь, даже не думайте», — бурчала она и молила Бога поскорей послать ей такси, чтобы добраться домой и спрятать добычу в свой шкаф.

— Тебя потому и не видно нигде? Закрылась дома и пишешь?

Ирис многозначительно кивнула. Она мысленно перенеслась на кухню Жозефины и выразительно расписала терзающие ее муки творчества. Беранжер недоверчиво взирала на подругу, изумляясь произошедшей метаморфозе.

— О, как это изматывает, ты не можешь себе представить. Видела бы ты меня! Я почти не выхожу из кабинета. Кармен приносит мне еду прямо на рабочий стол. Она заставляет меня поесть, потому что сама я совершенно забываю!

— Ты и правда похудела…

— Все эти герои живут у меня в голове. Они со мной постоянно. Они реальней тебя, Александра и Филиппа. Это удивительно: ты меня видишь, но сама я не здесь. Я с Флориной, так зовут мою героиню.

Беранжер слушала, раскрыв рот.

— Ночами не сплю. Встаю и записываю свои мысли. Целыми днями только об этом и думаю. Ведь каждому персонажу нужно подобрать манеру речи, и события должны развиваться в соответствии с внутренней логикой героя, а не так, как заблагорассудится автору. Рассказ должен течь плавно, абсолютно свободно, и только тогда читатель увлечется им и получит истинное удовольствие. Нужно что-то оставлять недосказанным, использовать приемы аллюзии и эллипсиса.

Беранжер не была уверена, что правильно поняла смысл слов «аллюзия» и «эллипсис», но не решилась попросить объяснения.

— Откуда ты берешь все эти средневековые истории?

— Из XII века, дорогая. Поворотный момент в истории Франции. Я накупила кучу книг и читаю, читаю… Жорж Дюби, Жорж Дюмезиль, Филипп Арьес, Доминик Бартелеми, Жак Легофф… А еще я читаю Кретьена де Труа, Жана Ренара и великого поэта XII века Бернара де Вантадура!

Ирис приняла задумчивый вид и ссутулилась, даже как будто сгорбилась, словно все это знание ей давило на плечи.

— А знаешь, как в Средние века называли сладострастие?

— Представления не имею!

— Плотоугодие. А знаешь, как делали аборты? С помощью спорыньи, паразитирующей на злаках…

«И этого слова я не понимаю», — подумала Беранжер, поражаясь учености подруги. Кто бы мог подумать, что тщеславная, пустая Ирис Дюпен решится взяться за столь непростую задачу: написать роман. Да еще о XII веке!

«Прокатило! Все прокатило! — ликовала Ирис. — Если все читатели окажутся такими же легковерными, я понесусь вперед на гребне волны. Нужно будет обзавестись соответствующим арсеналом: правильно постричься, подобрать несколько характерных оборотов речи, придумать какое-нибудь изнасилование в одиннадцать лет, короткий период увлечения кокаином, и в дамки! Я выиграю в эту лотерею! Обед с Беранжер — превосходная репетиция, поэтому надо практиковать их, чтобы научиться отвечать на вопросы журналистов».

— А Декретум? Про Декретум слыхала?

— Я даже аттестат не получила, Ирис, — ответила окончательно сбитая с толку Беранжер. — Меня не допустили до устного экзамена!

— Это был сочиненный Церковью сборник вопросов, которые строго регламентировали сексуальную жизнь женщины. Вопросы кошмарные: «Использовала ли ты инструмент соответствующего тебе размера, вводила ли его в свой срам или в срам подруги и развратничала ли ты с дурными женщинами этим инструментом или каким-либо другим?»

— Тогда уже были фаллоимитаторы? — поразилась Беранжер.

— «Развратничала ли ты со своим маленьким сыном, клала ли его себе на срам и имитировала ли соитие»?

— Вау! — не веря ушам своим воскликнула Беранжер.

— «Возлегала ли ты с животным? Принуждала ли ты его к соитию? Пила ли ты семя мужа, чтобы он пылал к тебе страстью? Давала ли ты ему пить свою менструальную кровь или есть хлеб, который месили на твоих ягодицах?»

— Ни разу такого не делала, — потрясенно сказала Беранжер.

— «Продавала ли ты свое тело за деньги, а также тело своей дочери или внучки?»

— Прям как в наше время!

— Это-то мне и помогает в работе. Декорации, одежда, еда, ритм жизни — все изменилось, но чувства и поступки остаются прежними, увы…

Еще одна мысль, позаимствованная из рассуждений Жозефины. Вообще Ирис была вполне довольна собой. Не зря учила наизусть отрывки из Декретума — все рассказала без ошибок. Эта курица идеально подходит для того, чтобы разнести по всему Парижу наш разговор, и никому не придет в голову заподозрить, что не я написала роман. Потом, когда книга выйдет, она скажет: да, да, я была там, я видела, как она корпела над этой книгой! Ну что, хватит, или нанести последний удар?

Она решила его нанести, наклонилась к уху Беранжер, которой не раз доводилось делать аборты, и угрожающе прошипела:

— «Убивала ли ты плод свой? Вытравляла ли плод из матки либо колдовскими заклинаниями, либо травами?»

Беранжер закрыла лицо руками.

— Прекрати, Ирис! Ты меня пугаешь.

Ирис расхохоталась.

— Нежеланных младенцев либо душили, либо кидали в кипяток. А крикливых детей выкидывали со стен через бойницы, моля Бога иль дьявола обменять их на других, поспокойнее.

Беранжер взвыла и запросила пощады.

— Прекрати, иначе никогда больше не пойду с тобой обедать!

— A-а, проклятая душа, я попираю ногами твой срам и прочую суету этого грешного мира, отныне тело мое — живая просфора!

— Аминь, — сказала Беранжер, горя желанием со всем этим покончить. — И как на все это реагирует Филипп?

— Ну, должна сказать, он весьма удивлен… но относится с уважением. И как же он меня любит: целиком взял на себя заботу об Александре.

И это было почти что правдой. Филипп с некоторым недоумением смотрел на новое занятие жены. Он с ней ни разу об этом не говорил, зато действительно стал много времени уделять Александру. По вечерам возвращался с работы в семь, занимался с сыном в его комнате, проверял у него уроки, объяснял задачки по математике, водил его на футбол и регби. Александр был счастлив. Он во всем подражал отцу, с важным видом засовывал руки в карманы брюк, использовал выражения и любимые словечки Филиппа, например, частенько с самым серьезным видом заявлял что-нибудь типа «это меня удручает». Ирис позвонила в сыскное агентство, чтобы прекратить расследование. «Вы очень кстати! — сказал директор агентства. — Они заметили слежку!» «О! Я волновалась напрасно, как оказалось, речь шла о чисто деловом вопросе!» — сказала Ирис, чтобы побыстрее от них отделаться.

«На самом деле все не так просто», — подумал директор агентства. Филипп Дюпен нанес ему визит и ясно дал понять, что добьется прекращения их лицензии, если они не свернут свою слежку. Он явно не шутил и легко сумел бы добиться своего. Войдя в кабинет, он, не дожидаясь приглашения, уверенно уселся в кожаное кресло, закинул ногу на ногу, облокотился на подлокотники, не спеша одернул манжеты. Многозначительно помолчал. Потом тихо заговорил, и его жесткий взгляд из-под полуприкрытых век свидетельствовал о том, что все сказанное им — не пустая угроза. «На этом я считаю нужным закончить, надеюсь, вы меня поняли?» Он встал, окинул взглядом кабинет, как будто уже описывал имущество. Директор приподнялся, чтобы проводить его до дверей, но Филипп Дюпен жестом поблагодарил его — как благодарят прислугу — и без единого слова вышел. Директор агентства предпочел закрыть расследование еще раньше, чем позвонила прекрасная мадам Дюпен.

…После обеда с Беранжер Ирис села в машину и отправилась в Курбевуа навестить Жозефину. Нужно рассказать ей, как она обвела вокруг пальца Беранжер. Но никого не было дома. Вот чертова сестрица, никак не заведет мобильник, и ее не достанешь. Ну и ладно. Она решила вернуться домой — шлифовать образ успешной романистки. Нужно продумать все детали. Подготовить яркие, интересные ответы на вопросы. И читать, читать. Она попросила Жози составить ей список необходимых произведений и изучала их, делала заметки. Кармен разрешено было приносить ей чай. Молча.

Иногда она думала о Габоре. А вдруг он прочитает книгу? И захочет снять по ней фильм! Они бы вместе работали над сценарием. Как раньше! Как раньше… Она вздохнула, поудобнее устроившись на мягком диванчике напротив любимой картины, которая напоминала ей о Габоре. Никак не удавалось его забыть.

Жозефина укрылась в библиотеке. Из широко раскрытых окон, выходивших в тенистый сад, лился мягкий и тихий, словно монастырский, свет, наполнявший помещение мерцанием и покоем. Слышно было, как поют птицы, как журчит вода — видимо, поливают цветы — и было в этом что-то идиллическое и, вместе с тем, вечное.

Как будто я во дворце Флорины…

Она разложила записи на столе и размышляла над развитием сюжета. Флорина впервые овдовела. Гийом Длинный Меч по ее совету отправился в крестовый поход. «Не слишком достойно, друг мой, отсиживаться в замке в то время, как ваша отвага нужна Господу в дальних безбожных краях. Люди насмехаются над вашей любовной привязанностью, а я мучаюсь и терзаюсь, вынужденная выслушивать всякие гнусности о вашей мужественности. Так возьмитесь же за оружие!» Гийом повинуется молодой супруге и после полугода супружеского счастья вновь надевает рыцарские доспехи, садится на боевого коня и едет на войну в восточные земли. Там он находит сокровища, которые незамедлительно отправляет домой Флорине, после чего погибает, зарезанный коварным мавром, который завидует его отваге и красоте. Флорина рыдает над богатыми трофеями, целиком предавшись горю и молитве. Но ее положение молодой безутешной вдовы многим не дает покоя.

Ее хотят снова выдать замуж. Со всех сторон ее осаждают претенденты, но она непреклонна. Ей угрожают отнять у нее все имущество. Свекровь рыдает. Флорина должна покориться! Это ее долг женщины и графини. Свекровь умоляет, и она вынуждена согласиться. Флорина желает лишь одного: мирно жить в своем замке, посвятив себя посту, молитве, любви к Господу. Она не успела зачать наследника, который бы охранял ее от нападок, заставив уважать имя своего отца…

Жизнь молодой вдовы в то время — это суровая борьба за выживание. Флорина вынуждена выйти замуж, чтобы сохранить состояние Гийома и не опозорить фамильную честь. У нее нет выбора. К тому же преданная служанка Изабо предупреждает, что против нее затевается заговор. Владелец соседнего замка, Этьен Черный, заплатил банде наемников, чтобы они ее похитили и обесчестили, тогда он без малейших усилий завладеет замком и землями! Похищение в те времена было распространенным способом захвата чужих земель. Флорина решается на новый брак. Она выбирает самого тихого, самого скромного из женихов — того, кто не станет покушаться на ее набожность: Тибо де Бутавана по прозванью Трубадур. Он из знатной семьи, он честен и добр, целыми днями пишет поэмы о «чистой любви» и играет на мандолине, мечтая о Флорине. Но ведь еще надо, чтобы на этот брак согласились соседние феодалы! Флорина решает поставить всех перед фактом, и они тайком сочетаются в маленькой замковой часовне. Она щедро вознаграждает священника, который их обвенчал, а на следующий день устраивает празднество, на котором представляет своего мужа остальным претендентам. Вино льется рекой, гасконское вино, потому что английское вино «приходится пить, закрыв глаза и сжав зубы», до того оно омерзительно, и претенденты валятся под стол. Тибо вывешивает на башне свой флаг, дабы все знали, что отныне он здесь хозяин.

Жозефина, когда писала, часто использовала реальные прототипы для своих персонажей. Или какие-нибудь их черты, или даже одну черту. Порой мимолетное впечатление. Не обязательно точное. Так, она вдохновлялась образом своего отца, когда создавала образ отца Флорины. И ей казалось, что именно теперь она узнает его по-настоящему. Она вспоминала, как в детстве восхищалась отцом и прощала его дурацкие каламбуры — ведь и ему надо было как-то расслабляться. Отец возвращался домой, усталый, озабоченный, и отдыхал, играя словами. Она собирала воспоминания по крупицам. Теперь ей было ясно, почему он ни с того ни с сего замолкал, почему говорил ту или иную фразу. Наверно, она ценила труд, закон и справедливость потому, что воплощением всех этих ценностей стал для нее отец. «Я не бунтарь, не боец, я унаследовала его смирение; мне близко такое отношение к жизни. Мне нравится восхищаться, преклоняться. Мне нравится, когда мной руководят — именно потому, что я дочь своего отца. Он мне казался таким таинственным, тихим, но очень требовательным человеком. Молчание, скромность были его способом противостояния и познания мира. Встречая людей, которые ничего от жизни не ждут, ни к чему не стремятся, я оценила духовное богатство отца. Он был человеком, который никогда не искал выгоды, ему нравились абсолютно непрактичные вещи. Потому-то и мне так нужны все эти дамы и рыцари, короли и шуты, стародавние времена и устав святого Бенедикта, призывающий к смирению».

Иногда в ее памяти всплывали сцены, значения которых она не понимала. Как бревна, плывущие по реке, они складывались в некий узор, который ей не удавалось разгадать. Страшный молчаливый гнев отца в тот летний день в Ландах, когда разразилась гроза… Впервые в жизни он тогда поднял голос на мать, назвав ее «преступницей». И впервые мать ничего ему не ответила. Жозефина помнила, как отец унес ее на руках, как от него пахло солью — наверно, морской, а, может быть, слезами? Эта картинка то и дело оживала в ее памяти, каждый раз вызывая такой сильный прилив чувств, что у нее на глазах выступали слезы, непонятно почему. Она догадывалась, что за всем этим крылась какая-то тайна, но она всякий раз ускользала от нее. «Однажды я разгадаю тайну этих бревен, плывущих по реке», — сказала себе Жозефина.

Она задумалась, посасывая колпачок ручки, кого бы сделать прообразом Тибо, нежного Трубадура, как вдруг заметила мужчину в синем пальто, расположившегося на другом конце длинного стола. Вот он, всего в нескольких метрах от нее. Его черная водолазка выглядела нелепо в радостной атмосфере этого майского дня. Синее пальто с капюшоном висело на спинке кресла. «Так он как раз и будет моим трубадуром! Но ведь ему придется умереть, — вдруг спохватилась она, — он всего лишь второй муж!» Она засомневалась. Еще раз взглянула на него. Он писал что-то левой рукой, подперев голову правой, и явно не замечал ее взгляда. У него были длинные белые пальцы, щеки, синеватые от едва заметной щетины, густые ресницы, затенявшие карие с зелеными искорками глаза. Какой же он худой и бледный! Какой он красивый! Как хочется любить его! Он совершенно не от мира сего!

Тогда я, пожалуй, не убью Тибо: он исчезнет и появится в конце истории! Это новый поворот сюжета. Его будут считать погибшим, Флорина выплачет все глаза, снова выйдет замуж, но ее сердце будет принадлежать Тибо Трубадуру.

Нет… Он должен умереть. Иначе история развалится. Нельзя отвлекаться от замысла. Тибо одновременно знатный сеньор и трубадур. Он сочиняет не только любовные песни, но и памфлеты против власти французского короля или Генриха II. Он воспевает радость битвы, могучие удары меча, но вместе с тем клеймит завоевания и жестокость захватчиков. Он осуждает политику двух суверенных государей, непомерные налоги, разоренные деревни. Его песни поют в городах и селениях, он становится знаменитым… слишком знаменитым. Деньги, пишет он, следует тратить на благо подданных, а не на умножение славы принцев. Он вслух произносит жалобы, которые шепчут крестьяне, серфы и вассалы. Он искушает и будоражит. Он вызывает споры. Его осыпают золотом, чтобы еще и еще слышать его баллады, призывающие к справедливости. Генрих II назначает цену за его голову. Он умирает от яда в зените славы.

Жозефина, вздохнув, смирилась со смертью Тибо Трубадура.

Она работала до вечера, подпитываясь присутствием мужчины в синем пальто, подмечая все его жесты: вот он поглаживает несуществующую бороду на впалых щеках, вот глаза его закрываются в поисках нужного слова, вот изящная худая рука изогнулась на белом листе бумаги, вот вены вздулись на лбу… все эти черты перешли к Тибо Трубадуру. Флорина, растроганная нежностью этого мужчины, открывает для себя любовь, забывает о Боге, а после изводит себя бесконечными молитвами, вымаливая прощение… Флорина познает супружеское счастье. Жозефина покраснела, начав рассказ об их первой брачной ночи, описывая, как Тибо в рубашке ложится возле Флорины в огромную кровать под балдахином… И оставила сцену на потом: сейчас, когда он тут, в библиотеке, рядом с ней, лучше не писать об этом!

Время шло. Она заметила, что незнакомец собрал вещи и собирается уходить. Пометавшись между Тибо и человеком в синем пальто, она… пошла за ним к выходу, толкнув надежную дверь, охраняющую библиотеку от внешнего шума. Догнала его на оживленном проспекте. Он сидел, на остановке автобуса, задумавшись и опустив голову.

Она села рядом и уронила книгу. Он наклонился, поднял, и, выпрямившись, узнал ее. Улыбнулся.

— Что же это вы все роняете!

— Да, я такая рассеянная!

Он тихо рассмеялся и добавил:

— Но я не всегда буду рядом, чтобы подобрать.

Он произнес это таким невыразительным, равнодушным тоном. Без всякого намека на шутку. Просто констатировал факт, и ей стало стыдно за свою маленькую хитрость. Она не знала, что ответить. Разозлилась на себя за тугодумие, лихорадочно подыскивая остроумный ответ, не нашла, покраснела и промолчала.

— Весна, а вы все в этом пальто, — наконец решилась она, чтобы хоть что-то сказать, а то молчание становилось давящим.

— Я вечно мерзну…

Опять она не знала, что говорить. Подошел автобус. Он пропустил ее вперед и поднялся вслед за ней, подразумевая, что им ехать в одну сторону. «О Боже! Мне совсем не туда!» — ужаснулась Жозефина, когда заметила, что автобус идет в сторону площади Буль. Она села, подвинулась, оставляя ему место рядом. Он на мгновение заколебался, потом все же сел рядом.

— Вы студентка? — вежливо поинтересовался он.

У него был длинный нос, красиво вырезанные ноздри. Тибо Большой Нос? Это будет оригинальнее, нежели Тибо Трубадур.

— Я работаю в Национальном центре научных исследований, специализируюсь по XII веку.

Он одобрительно кивнул.

— Хорошее время, XII век. Мало изученное, конечно.

— А вы?

— Я пишу историю слез… Для одного иностранного университетского издательства. Невеселая тема, сами видите.

— Ох! Это, наверное, страшно интересно!

Она тут же мысленно обругала себя: до чего идиотское замечание! Совершенно исключающее ответную реплику. Тупик.

— В свое время это было что-то вроде кино. Способ выразить эмоции как наедине с собой, так и на людях. И мужчины, и женщины только и делали, что плакали…

Он словно втянулся внутрь пальто и задумался, замкнулся. Правда, все время зябнет, подумала Жозефина, и решила использовать эту деталь для образа Тибо: пусть у него будут слабые легкие.

Она взглянула в окно: все дальше и дальше от дома! Пора подумать о возвращении. Девочки вернутся из школы и удивятся, что ее нет. Подумать только, раньше всегда я ждала их дома, внимательная, готовая накормить, помочь, выслушать. «Люблю звонить в дверь и знать, что ты ее сейчас откроешь», — говорила Зоэ и висла у нее на шее.

— Вы часто ходите в библиотеку? — расхрабрившись, спросила она.

— Всегда, если нужно спокойно позаниматься… Я так сосредоточен во время работы, что не выношу малейшего шума.

Он женат, у него дети, решила Жозефина. Надо будет побольше об этом узнать. Она уже думала, как бы поаккуратней спросить об этом, чтобы не показаться слишком любопытной, но тут он встал и сказал: «Я тут выхожу. Надеюсь, скоро увидимся».

И растерянно посмотрел на нее. Она кивнула, попрощалась, да, до скорого. Посмотрела ему вслед. Он шел, не оборачиваясь, словно не разбирая дороги, погруженный в себя.

Ей оставалось только пересесть на автобус, идущий в противоположном направлении. Забыла даже спросить, как его зовут. Он был не слишком расположен к беседе. Для человека, который снимается для журналов, он какой-то слишком хмурый.

У подъезда она увидела небольшую толпу. Сердце Жозефины упало: что-то с девочками. Она помчалась туда и, прорвавшись сквозь группу зевак, увидела мадам Бартийе и Макса, сидящих на ступеньках дома.

— Что случилось? — спросила она у соседки с третьего этажа, которая молча рассматривала их, скрестив руки на груди.

— Приходили судебные исполнители, опечатали квартиру. Теперь они должны уйти. Сильно задолжали квартплату.

— И куда же они пойдут?

Соседка пожала плечами. Она-то тут при чем? Объяснила, что происходит, и дело с концом. Жозефина подошла к мадам Бартийе, которая тихо плакала, понурив голову. Встретила сумрачный, безнадежный взгляд Макса.

— Вам есть куда пойти сегодня?

— Нет, — ответила мадам Бартийе.

— Но вы же не будете спать на улице?

— А где еще?

— Но они не имели права вот так вышвыривать вас! Тем более с ребенком.

— Ни капельки не постеснялись.

— Пойдемте ко мне. По крайней мере, на эту ночь…

Мадам Бартийе подняла голову и прошептала:

— Вы серьезно?

Жозефина кивнула и взяла Макса за руку.

— Вставай, Макс… Берите вещи и за мной.

Соседка с третьего этажа мрачно покачала головой и отметила:

— Не ведает, что творит, бедняжка. Устраивает дома ночлежку, ей это надо?

— Мам, а когда уже я буду трахаться?

Ширли сказала в трубку что-то по-английски и нажала на рычаг. Она собиралась уходить. Вопрос Гэри застал ее врасплох.

— Ты что, Гэри! Тебе всего шестнадцать! С этим торопиться не надо!

— Мне надо.

Она посмотрела на сына. Да, верно, мальчик уже стал мужчиной. Метр восемьдесят пять, руки и ноги как макаронины. Низкий голос, зачатки бороды, черные густые всклокоченные волосы до плеч. Он бреется, часами плещется в ванне, отказывается выходить из дома, если у него прыщ, выливает на себя тонны кремов и лосьонов. Недавно еще голос ломался. Должно быть, странно, когда в детском теле рождается мужчина. Когда у нее росла грудь, она перетягивала ее лентой, а когда пошли первые месячные, испугалась…

— Ты влюблен? Ты мечтаешь о какой-то девушке?

— Мне так хочется, мам! Я только об этом и думаю.

Он поднес руку к горлу и высунул язык, изображая тем самым невыносимое желание.

— Только это меня и волнует.

Ей нужно быстро сложить сумки, взять такси и срочно вылететь в Лондон. Попросить Жозефину присмотреть за Гэри. Совершенно не время вести дискуссии о сексуальности подростков.

— Послушай, дорогой, мы поговорим об этом, когда ты влюбишься…

— А что, для этого обязательно влюбляться?

— Лучше бы да! Это не просто физиологический акт… И потом первый раз — очень важный. Нельзя делать это неизвестно с кем, неизвестно как. Ты всю жизнь будешь вспоминать об этом первом разе.

— Есть, конечно, Гортензия, но она на меня даже не смотрит.

Во время пасхальных каникул в Кении Гэри целыми днями следовал за Гортензией, как мотылек за огнем. Она отталкивала его, крича: «Что ты лезешь, Гэри! До чего ты приставучий! Отстань! Отстань!» Ширли была потрясена. Она стискивала зубы. Неудачи Гэри испортили Ширли весь отдых. Она наблюдала за неловкими ухаживаниями Гэри и ничего не могла поделать. Однажды вечером она объяснила ему, что у него совершенно неправильный подход: «Женщине нужна тайна, ее надо держать на расстоянии. Чтобы понравиться ей, нужно вызвать у нее интерес, азарт и сомнение в собственной власти. А что интересного, если ты за ней таскаешься, как хвостик, предугадываешь все ее желания, все ее капризы, она же тебя не уважает!» «Мам, я ничего не могу с собой поделать, она сводит меня с ума!»

— Послушай, Гэри, нет времени говорить об этом, я должна немедленно ехать в Лондон, срочное дело! Меня не будет целую неделю, тебе придется тут самому как-то…

Гэри надулся и засунул руки в карманы своих безразмерных штанов — из-под них показались трусы. Ширли протянула руку, чтобы подтянуть ему штаны, но Гэри оттолкнул ее.

— У тебя никогда нет времени говорить об этом!

— Ты преувеличиваешь, милый… Я всегда рядом, всегда готова тебя выслушать, только именно сейчас это немного некстати.

Гэри фыркнул и ушел в свою комнату. Ширли тихо застонала от бессильной ярости. В обычной ситуации она бы села, расспросила его, внимательно выслушала, придумала какое-нибудь решение, но что она может предложить шестнадцатилетнему парню, терзающемуся пубертатными муками? Для этого нужно подумать, а у нее совершенно нет времени. Нужно еще сложить сумку, заказать билет и предупредить Жозефину о своем отъезде.

Она позвонила в дверь. Открыла мадам Бартийе.

— Жозефина здесь?

— Да… у себя в комнате.

Ширли заметила две большие сумки в прихожей и, войдя к Жозефине, спросила:

— А что здесь забыла мадам Бартийе?

— Ее выставили из дома. Я пустила их к себе на время, пока она будет искать жилье.

— Надо же, как не вовремя! Я хотела попросить тебя об услуге.

Жозефина положила стопку простынь, которую достала из шкафа.

— Ну, говори.

— Мне надо поехать в Лондон. Срочное дело… Работа! Я хотела попросить тебя, можешь ли ты присмотреть за Гэри, пока меня не будет.

— Ты надолго уезжаешь?

— На недельку…

— Без проблем. Тем более сейчас! Пора мне нарисовать на лбу красный крест.

— Жози, прости, но отказаться я никак не могу. Я тебе помогу с мадам Бартийе, когда вернусь.

— Надеюсь, она уже уедет, когда ты вернешься. А моя книга! Через два месяца мне надо сдать рукопись. А я пока только на втором муже! Еще трое ждут!

Они уселись на кровать Жозефины.

— Она будет спать в твоей комнате?

— С Максом. Я буду спать в гостиной, а работать в библиотеке…

— Она не работает?

— Только что уволили.

Ширли сжала руку подруги, шепнула «спасибо».

— Я уж тебя отблагодарю, не сомневайся!

Когда девочки вернулись из школы, Зоэ захлопала в ладоши, узнав, что Макс будет жить у них. Гортензия отвела мать в ванную и спросила:

— Я надеюсь, это шутка?

— Нет. Послушай, Гортензия… Нельзя же было отпустить их спать под мостом.

— Да ты сдурела, мам!

— От тебя ничего не требуется.

— Ага. Давай, подвинься, чтобы дать место этим беженцам. Ты сама знаешь, кто такая эта мадам Бартийе: социальный отброс! Ты еще об этом пожалеешь. В любом случае они не смеют заходить в мою комнату! И трогать мой компьютер!

— Гортензия, речь идет о нескольких днях… девочка моя, — прошептала Жозефина, пытаясь обнять дочку, — не будь такой эгоисткой! И к тому же это не ТВОЯ комната, а ваша с Зоэ…

— Ты меня достала с твоими замашками сестры милосердия. Ты лузер, мамуля.

Жозефина сама не заметила, как в воздух взлетела пощечина. Гортензия поднесла руку к щеке, испепеляя мать взглядом.

— Не могу здесь больше жить! — прошипела Гортензия. — Не могу больше с тобой жить! Хочу только поскорей свалить отсюда, и предупреждаю тебя…

Последовала другая пощечина, в которую Жозефина вложила всю свою ярость. В кухне Зоэ, Макс и мадам Бартийе готовили ужин. Макс и Зоэ накрывали на стол, а мадам Бартийе ставила воду для макарон.

— Успокойся и веди себя прилично, иначе хуже будет, — процедила Жозефина сквозь зубы.

Гортензия покачнулась и плюхнулась на бортик ванной. Потом недобро усмехнулась, взглянула на мать и презрительно уронила:

— Какая же ты дура!

Жозефина схватила ее за рукав и выкинула из ванной. Потом села на пол, борясь с приступом тошноты. Ее едва не вырвало. Очень хотелось плакать. Она злилась на себя, что поддалась гневу. Пощечинами от ребенка ничего не добьешься. Расписываешься в своем бессилии, вот и все. Гортензия всегда побеждает в этих стычках. Жозефина промыла водой покрасневшие глаза и постучалась в дверь комнаты Гортензии.

— Ненавидишь меня, да?

— Ой, мам, хватит! Нам с тобой не о чем разговаривать. Я бы с удовольствием жила с папой в Кении. Даже с Миленой, мы с ней как-то лучше понимаем друг друга, чем с тобой, по правде говоря.

— Но что я тебе сделала, Гортензия, скажи мне, пожалуйста?

— Я все в тебе ненавижу. Ты и выглядишь лохушкой, и говоришь, как убогая. Ты размазня, мямля! И я не могу здесь больше жить! Ты обещала, что мы переедем, а мы торчим в этом гадюшнике, в этой жопе мира, с этими отстойными людьми.

— Нет у меня сейчас средств на переезд, Гортензия! Обещаю тебе — сделаю что могу, если ты от этого почувствуешь себя счастливой.

Гортензия недоверчиво посмотрела на нее и провела рукой по щеке, словно стирая обжигающее воспоминание о пощечинах. Жозефина почувствовала раскаянье и решила извиниться.

— Я, конечно, не должна была тебя бить, доченька… Ты меня вывела из себя.

Гортензия пожала плечами.

— Да ладно… Попробую об этом забыть.

В дверь постучали. Зоэ объявила, что ужин готов. Ждут только их. Жозефине хотелось бы, чтобы дочь сказала, что прощает ее, хотелось обнять ее, прижать к себе, но Гортензия сказала: «Да-да, идем», и вышла из комнаты, не оборачиваясь.

Жозефина привела себя в порядок, вытерла слезы и тоже пошла в кухню. В коридоре она остановилась: ей пришло в голову, что из-за Бартийе она не может больше работать ни в кухне, ни в гостиной. Куда же девать книги, бумаги, компьютер? Когда мы переедем, в новой квартире я устрою себе отдельный кабинет… Если книга пойдет, если я заработаю много денег, мы правда сможем переехать. Она вздохнула, захотела было тут же сообщить Гортензии эту радостную весть, но вовремя сдержалась. Прежде всего нужно закончить книгу. Работать она будет в библиотеке. Рядом с человеком в синем пальто. Вообще-то она уже вышла из возраста влюбленностей. Это просто смешно. Что там сказала Гортензия? Мямля, размазня. Она права. Гортензия всегда права.

— А у вас нет телека? — спросил Макс, когда она вошла в кухню.

— Нет, — ответила Жозефина, — и мы отлично обходимся без него.

— Еще одна мамина идея, — вздохнула Гортензия, пожав плечами. — Она отнесла телевизор в подвал. Предпочитает, чтобы по вечерам мы читали в кроватях перед сном! С ума сойти можно!

— Да ведь скоро Чарльз и Камилла дают большой бал в Виндзорском дворце, — сказала мадам Бартийе. — Мы не можем такое пропустить. Будет королева, принц Филипп, Уильям, Гарри и прочие коронованные особы!

— А пойдем к Гэри, — предложила Зоэ. — У них есть телевизор. Зато у нас есть Интернет. Его нам помогла провести тетя Ирис, чтобы мама работала. Это был ее подарок на Рождество. Нам даже не нужно подключаться к телефону, это беспроводное соединение!

— Никто не должен прикасаться к моему компьютеру, — проскрежетала Гортензия, — а не то укушу! Я всех предупредила.

— Не волнуйся. Ноутбук мне удалось сохранить, — сказала мадам Бартийе. — Я купила его за гроши у воришек в Коломбе…

Речь шла о подвальчике магазина радиоэлектроники, где за треть цены можно было приобрести краденые вещи. Жозефина содрогнулась. Не хватает еще, чтобы к ней заявилась полиция.

— То есть у вас все забрали? — грустно спросила Зоэ.

— Все… Ничегошеньки больше у нас нет! — вздохнула мадам Бартийе.

— Ладно, хватит плакаться, — вмешалась Гортензия. — Устроитесь на работу. Для желающих работа всегда найдется. Приятель Бабетты за сутки нашел место через агентство. Просто сходил в контору — и на следующий день уже работал. Надо пораньше вставать утром, вот и все. Я вот получила подтверждение на свой запрос о стажировке: Шеф берет меня в июне на десять дней. Он даже сказал, что если я буду хорошо работать, он мне заплатит!

— Это прекрасно, девочка, — сказала Жозефина. — Сама все организовала!

— Еще бы! Слушайте, ваши макароны готовы наконец? У меня куча дел.

Жозефина слила воду и разложила макароны в тарелки, стараясь, чтобы всем досталось поровну. Тут главное никого не обидеть.

Ели они молча. Гортензия взяла себе тертого сыра, никому больше не предложив. Жозефина нахмурила брови, и та парировала мрачным взглядом.

— В холодильнике его полно, пусть встанут и возьмут. В чем проблема?

Жозефина подумала, что, возможно, совершила большую ошибку, пустив к себе Бартийе.

Доктор Труссар назначил им на три. Они приехали в половине третьего, разодетые как на праздник, и уселись в комнате ожидания. Это был дорогой кабинет в хорошем районе, на проспекте Клебер. Доктор Труссар занимался вопросами бесплодия. Марсель выяснил его имя в разговоре с директором одного из магазинов. «Но аккуратней с ним, Марсель, у нас получилась сразу тройня. Мы с ног сбились! Чуть всех троих сиротами не оставили!» «Троих, четверых, пятерых — всех беру», — ответил Марсель. Директор магазина был явно удивлен. «Это надо именно вам?» — с любопытством спросил он. Марсель тут же опомнился: «Да нет, это для племянницы, она так хочет ребеночка, и у меня сил нет глядеть, как она, бедняжка, страдает! Я ее воспитал, она мне как дочь, сами понимаете…» «А-а, — посмеиваясь, заметил директор, — я почти поверил, что это нужно вам, и уж обрадовался. Но в нашем возрасте приятней смотреть телек, чем нянькаться с мелюзгой, это уж точно».

Марсель с хитрым видом удалился. «Мужик-то прав, я вышел из возраста, когда поют колыбельные! И Жозиана далеко не девочка. Лишь бы обошлось без выкидышей! Лишь бы не получился недоносок. Ох! Уже представляю себе этого ребенка. Так и вижу. Галльский крепыш, воспитаю его, как принца Уэльского. У него всего будет вдоволь, и витаминов, и свежего воздуха, он будет заниматься конным спортом и пойдет в лучшую школу, чтоб мне пусто было!»

Доктор Труссар потребовал, чтобы они сдали анализы — целая страница мелким почерком! — и велел вернуться в четыре часа, чтобы «пройтись по результатам». Они, дрожа, ожидали в приемной. Их смущали диваны и лампы, мягкий ковер, тяжелые занавески.

— Глянь, занавески висят, как яйца у носорога.

— Доктор явно дерет втридорога, — прошептала Жозефина. — Больно шикарно вокруг. Попахивает шарлатанством.

— Нет-нет! Один мужик мне сказал, что он не из тех, кто полощет мозги, все обычно по делу говорит.

— Ох, Марсель, я что-то струхнула не на шутку. Потрогай, какие у меня руки холодные.

— Возьми журнал, отвлекись…

Марсель взял два журнала и один протянул Жозиане, но та оттолкнула его.

— У меня сейчас нет настроения книжки читать.

— Почитай, мусечка, попробуй!

И, желая показать ей пример, уткнулся в журнал. Открыл первую попавшуюся страницу и прочел: «Известно, что у женщин старше сорока лет вероятность выкидыша в три раза выше, чем у двадцатипятилетних, но сейчас исследования французских и американских ученых показывают, что также имеет значение и возраст отца. Сперматозоиды тоже подвержены процессу старения: они теряют подвижность, в них появляется больше хромосомных или генетических отклонений, ведущих к выкидышу. Риск выкидыша увеличивается на тридцать процентов, если будущему отцу больше тридцати пяти лет. Этот риск с течением времени растет, независимо от возраста будущей матери…»

Марсель в ужасе захлопнул журнал. Жозиана увидела, что он страшно побледнел и лихорадочно облизывает пересохшие губы.

— Что с тобой? Тебе плохо?

Он с удрученным видом протянул ей журнал.

Она просмотрела статью, отложила журнал и сказала:

— Нечего раньше времени на уши вставать. У этого доктора в кабинете результаты наших анализов, и он нам сейчас все расскажет…

— Я мечтаю о маленьком Геркулесе, а у нас бог знает что может получиться…

— Кончай, Марсель! Запрещаю тебе плохо говорить о нашем сыне.

Она отодвинулась от него и сложила руки на животе. Поджала губы, чтобы не заплакать. О Боже, как же она хотела этого ребенка — не меньше, чем он. Она трижды делала аборт, не колеблясь ни секунды, а тут ей ужасно хотелось забеременеть, да никак не получалось. Она молилась каждый вечер, зажигала белую свечу перед статуей Девы Марии, вставала на колени и читала «Отче наш» и «Богородица, Дева, радуйся». Она уже подзабыла эти молитвы, пришлось учить заново. И в первую очередь обращалась к Пречистой Деве: «Ты Мать, ты ведь тоже мать, ты сама понимаешь, что к чему, я такого, как у тебя, и не прошу, такого, чтоб о нем говорили до сих пор, мне бы самого обыкновенного, здоровенького, с ручками-ножками и большим ртом, чтобы мог смеяться. Такого, чтобы обнимал меня за шею и говорил: „Я люблю тебя, мамулечка!“, и чтобы я за него в огонь и в воду! Некоторые у тебя просят каких-то навороченных вещей, я же просто прошу, чтобы в моем животе все наконец заработало как полагается, пустячок, одним словом…» Она сходила к гадалке, которая заверила, что у нее точно будет ребенок: «Чудный маленький мальчик, уверяю вас! Клянусь своим даром, все так и будет!» За свое предсказание ясновидящая взяла сто евро, но Жозиана была готова ходить к ней каждый день, лишь бы вновь и вновь слышать эти слова. Наплевать, мальчик или девочка! Лишь бы ребеночек, которого можно любить, ласкать, баюкать на руках. И чем дольше он медлил с появлением на свет, тем больше она к нему привязывалась. Ей уже было все равно, бросит Марсель свою Зубочистку или нет! Лишь бы был ребеночек…

Они сидели молча, пока наконец не пришла медсестра и не объявила, что доктор готов их принять. Марсель встал, поправил галстук, облизнул губы.

— Кажется, у меня будет сердечный приступ.

— Погоди, сейчас не время, — осекла его Жозиана.

— Дай руку, я не могу идти!

Доктор Труссар их сразу успокоил. Все в порядке. И у Жозианы, и у Марселя. Результаты достойны молодых родителей! Остается только засучить рукава и приняться за работу.

— Но мы только этим и занимаемся! — вскричал Марсель.

— И ничего не получается! Почему же! — застонала Жозиана.

Доктор Труссар развел руками, признавая собственное бессилие.

— Я тут всего лишь на вроде механика, открываю капот и определяю неполадки, ставлю диагноз: все ли в порядке, все ли работает как надо. А теперь уж дело за вами: это ведь вы у руля, вот и ведите машину куда вам надо!

Он встал, отдал им медицинскую карту и проводил до выхода.

— Но… — начала Жозиана.

Он перебил ее:

— Хватит рефлексировать! Иначе вам придется обратиться к психоаналитику. А это дело посложнее.

Марсель посмотрел на чек: 150 евро за консультацию. Жозиана вздохнула. За обычное заключение, что все в порядке, это все же дороговато.

На улице Марсель взял Жозиану под руку, и они молча пошли вперед. Потом он остановился и, глядя ей прямо в глаза, спросил:

— Ты уверена, что хочешь этого ребенка?

— Больше, чем уверена. Почему ты спрашиваешь?

— Потому что…

— Ты думал, я делала вид, что хочу его, думал, я притворялась?

— Нет. Я думал, что, может быть, ты боишься… ну, из-за твоей матери.

— Я уже задавалась этим вопросом…

Они замолчали. Потом Жозиана взяла Марселя за руку.

— Может, мне правда сходить к психологу?

— Я даже представить себе не мог, что так трудно зачать ребенка!

— А может, мы сами все усложняем? Может, если бы мы проще к этому относились, он сам появился бы, как цветочек?

Марсель заявил, что хватит об этом думать, нужно исключить имя Марселя Младшего из разговоров и вести себя как ни в чем ни бывало.

— Ни о чем больше не говорим, веселимся, ездим за город, и если через полгода ты все еще будешь плоской, как норманнская равнина, я засуну тебя в пробирку!

Жозиана обняла его и поцеловала. Они остановились напротив винного магазина «Николя». Марсель посмотрелся в зеркальную витрину, щипнул себя за шею, состроил гримасу: «Не стоит ли мне сделать небольшой лифтинг для маленького Марселя? Чтоб меня не принимали за его дедушку?»

Жозиана пихнула его локтем под ребра:

— Ведь договорились же, больше ни слова!

Он прикрыл ладонью свой рот в знак молчания. Шлепнул ее по попе и снова взял за руку.

— Столько бабок за расшифровку анализов, у него губа не дура, — заявила Жозиана. — Это все по страховке или нет?

Марсель не ответил. Он остановился перед газетным киоском, вытаращив глаза.

— Эй, Марсель, да что с тобой? Где ты витаешь?

Он знаком показал, что не может говорить.

— Язык проглотил?

Он тряхнул головой.

— Ну и?

Она тоже стала разглядывать журналы, пока не натолкнулась на специальный номер, посвященный Иву Монтану. «Ив Монтан, жизнь, любовь, карьера. Ив и Симона. Ив и Мэрилин. Ив Монтан, отец в семьдесят три года. Его последнюю любовь звали Кароль, а сына — Валентин».

Она вздохнула, открыла кошелек, купила журнал и отдала его Марселю, который взглянул на нее с благодарностью.

Вернулись они пешком. Погода была прекрасная. Триумфальная арка победоносно возвышалась на фоне безоблачного неба, трехцветные флажки развевались на зеркалах автобусов, по-летнему одетые, с обнаженными плечами, женщины шли в обнимку с мужчинами. Марсель и Жозиана держались за руки и выглядели парочкой гуляющих, нацепивших лучшие наряды, чтобы пройтись по центру.

— Мы никогда так не гуляем. Как настоящие влюбленные, — заметила Жозиана. — Вечно боимся на кого-нибудь наткнуться.

— Малышка Гортензия в июне будет стажироваться в нашей конторе.

— Знаю. Шаваль рассказал… А он-то когда наконец отвалит?

— В конце июня. Весь аж светился, когда подавал на увольнение. Я бы раньше его спровадил, но он мне пока нужен. Надо найти ему замену…

— Вот и славно! Я его вообще теперь не выношу…

Марсель с тревогой взглянул на нее. Это она искренне говорит, или в ее голосе все ж прозвучало немного любви и сожаления? Он предпочел бы оставить Шаваля у себя, чтобы наблюдать за ним: как проводит время, куда ходит.

— Ты правда о нем больше не думаешь?

Жозиана тряхнула головой и отфуболила ногой пивную банку, скатившуюся в желоб.

— Гляди! — воскликнул Марсель. — Легок на помине.

На светофоре, на перекрестке авеню Терн с авеню Ниель, фырчала готовая сорваться с места красная машина с откидным верхом. За рулем сидел Брюно Шаваль. Солнечные очки, светлая замшевая куртка, раскрытый ворот рубашки; он напевал что-то в такт радио. Полюбовавшись своим отражением в зеркальце заднего вида, провел рукой по черным волосам, пригладил тоненькие усики, резко нажал на газ и рванул вперед, оставив следы шин на асфальте.

Репортаж с бала в Виндзорском дворце показывали в субботу вечером. Они все отправились к Ширли смотреть телевизор. Все, кроме Гортензии — она отказалась любоваться людьми в коронах, которые ходят и пыжатся, как павлины. Гэри открыл им дверь, пробурчал: «Что вы за хрень решили смотреть? Я так буду сидеть в своей комнате…» Жозефина, Зоэ, Макс и Кристина Бартийе расположились в гостиной перед телевизором прямо на ковре, расставив перед собой принесенные для перекуса чипсы, конфеты, хлеб, паштет и банки кока-колы.

Жозефина подумала, что ей лучше было бы остаться дома и поработать. Второй муж все еще жив! Она так привязалась к нему, что никак не могла его прикончить. Ни за что ей не удастся закончить вовремя. Третьего надо убить быстро. Она каждый день ходила в библиотеку, но работа почти не продвигалась. Слишком много забот теснилось в ее голове. Гортензия с ней не разговаривала, Зоэ на прошлой неделе два раза прогуляла школу, болтаясь с Максом Бартийе по каким-то его темным делишкам. «Но мы просто ходили забирать мобильник, который украли у одной подружки Макса! Но Макс просто оставил свой портфель у друга, и я ходила с ним, чтобы его забрать…» «А тебе обязательно перед школой краситься, как базарной торговке?» Милая чудесная Зоэ на глазах превращалась в развязную нимфетку. Она запиралась в ванной. Выходила оттуда в миниюбке, с подведенными глазами и алым вампирским ртом! Жозефина отлавливала ее в коридоре, тащила обратно в ванную и смывала весь этот грим губкой с мылом, а та вырывалась и орала, как резаная. Гортензия с безразличным видом пожимала плечами. Она явно нажаловалась отцу, потому что в пятницу позвонил встревоженный Антуан: «Что это еще за совместное проживание с Бартийе? Жозефина, я же предупреждал, держись от них подальше, это нехорошие люди».

— И что дальше? — спросила Жозефина. — Что мне оставалось? Бросить их на улице?

— Да, — сказал Антуан. — Ты должна в первую очередь думать о своих детях…

Кристина Бартийе целыми днями валялась в халате на диване со своим ноутбуком. Она отыскала какой-то сайт знакомств и обменивалась посланиями с распаленными самцами. Когда Жозефина возвращалась из библиотеки, она рассказывала ей о своем дневном улове. «Не волнуйтесь, мадам Жозефина, я не буду у вас тут долго отсвечивать. Еще чуть-чуть повыбираю и свалю. Есть двое вполне готовеньких, которые предлагают меня поселить. Один совсем молодой парнишка, но он парится по поводу Макса, а другой постарше, он женат, четверо детей, но готов оплачивать мне квартиру, чтобы у него была приятная компания после работы. Он сантехник, а, знаете ли, копаться в чужом дерьме утомительно». Жозефина слушала и поражалась. «Но вы же ничего о них не знаете, Кристина, вы не боитесь вляпаться в еще одну аферу?»

— Ну и ладно, — отвечала ей Кристина Бартийе. — Я долгие годы играла по правилам, и вы видите, куда меня это завело… Ничего нет, ни крыши над головой, ни мужа, ни работы! Зато теперь я своего не упущу! Добьюсь всех видов социальной помощи и общипаю старичка!

Если Кристина не отвечала на мейлы незнакомцев, она играла в покер в Интернете. «Ох, тут такие бывают выигрыши! Я пока что учусь, но когда освою, буду рубиться не по-детски!» Предвкушая большой куш, она множила экспресс-кредиты и катилась прямиком к полному банкротству.

Жозефина была в шоке. Она бормотала какие-то возражения, которые вызывали у Кристины Бартийе взрывы хохота. «Ведь вы же взрослая ответственная женщина, вы должны показывать сыну пример!» Кристина Бартийе отвечала: «Те времена безвозвратно прошли! Конец им. Быть честной бессмысленно. Да здравствует разврат!»

— Только не в моем доме! — возмутилась Жозефина. Мадам Бартийе пробормотала что-то вроде: «Да уж не волнуйтесь, мы скоро с Максом от вас выметемся», и вновь погрузилась в компьютер. «А вот тут один спрашивает, есть ли у меня аксессуары? Что он этим хочет сказать? Какой-то психбольной, честное слово».

Жозефина уходила работать в библиотеку с тяжелым сердцем. Каждый раз, когда она вечером возвращалась домой и вставляла ключ в замочную скважину, ее охватывал приступ паники. Даже человек в синем пальто больше не в силах был ее развеселить.

— С вами что-то не так? Вы больше ничего не роняете, — сказал он ей недавно.

И пригласил на чашку кофе. Его безумно интересовала история религии. Он долго говорил ей о святых слезах, о слезах экстаза, вдохновения, радости, жертвенных слезах… и все эти слезы так переполнили душу Жозефины, что она расплакалась.

— Я был прав, что-то у вас случилось. Хотите еще кофе?

Жозефина улыбнулась сквозь слезы.

— Да просто вы рассказываете не очень веселые истории… — всхлипнула она, отыскивая в сумке бумажный платок.

— Но вы же должны все это знать. Двенадцатый век — такой религиозный, такой мистический. Монастыри появляются, как грибы после дождя. По деревням ездят монахи, грозя вечными муками, требуя покаяния.

— Да, это так, — вздохнула она, глотая слезы, поскольку бумажного платка в сумке не оказалось.

Он внимательно посмотрел на нее. Иногда она думала, что самое трудное в ее работе — необходимость держать все в секрете. Вся энергия, которую она расходовала, все идеи, которые приходили ей в голову среди ночи, не давая уснуть, все истории, которые она придумывала — всем этим ей ни с кем нельзя было поделиться. Она чувствовала себя подпольщицей. Хуже того — преступницей: чем больше Ирис говорила об их «махинации», тем отчетливей ей представлялось, что она пошла по кривой дорожке. «Все это плохо кончится, — терзалась она, лежа в постели без сна. — Нас разоблачат, и в конце концов я, как мадам Бартийе, окажусь на улице без гроша».

— Не стоит принимать так близко к сердцу мои рассказы, — повторил человек в синем пальто. — Вы слишком чувствительны.

Тут-то она и пробормотала: «Я даже не знаю вашего имени». Он улыбнулся и сказал: «Зовут меня Лука, по происхождению итальянец, тридцать шесть лет, все зубы свои, очень люблю книги. Своего рода библиотечный монах». Она слабо улыбнулась ему, полагая, что он рассказал ей не все, и подумав еще, что тридцать шесть лет — поздновато для манекенщика. А сама-то в сорок заделалась литературным негром! Она не решилась заговорить о снимках из журнала. Непонятно почему, но ей казалась нелепой мысль, что он может заниматься подобным делом.

— А ваша семья живет во Франции или в Италии? — расхрабрившись, спросила она.

Надо точно узнать, женат он или нет.

— Нет у меня семьи, — мрачно ответил он.

Она не стала расспрашивать дальше.

И поговорить о нем ей сейчас было не с кем. Ширли звонила из Лондона три раза. Собиралась вернуться в понедельник. «Приеду в понедельник, точно, и устроим праздник!»

— Мне сейчас не праздники нужны, а крепкий здоровый сон! Ты не представляешь, как я устала.

Началась передача, мадам Бартийе в предвкушении облизала пальцы, закинув в рот еще одну мармеладку. Вдали показались огни Виндзорского дворца, камера приблизилась: Чарльз и Камилла у входа встречают гостей и родственников.

— Ух, как красиво! Какие они лапочки! Видели, как все сверкает, какие букеты, музыканты, обстановка! И как романтично, они так долго хранят свою любовь! Тридцать пять лет, мадам Жозефина, тридцать пять лет! Немногие могут этим похвастаться.

«Уж точно не вы! — подумала Жозефина. — Тридцать пять секунд в Интернете — и вы уже готовы жить с первым встречным!»

— А как зовут того мужчину, с женой и четырьмя детьми? — шепнула она на ухо мадам Бартийе.

— Альберто… Он португалец.

— Никогда не разведется! Португальцы очень религиозны.

«Зачем я говорю ей это, мне же абсолютно наплевать, разведется ли он когда-нибудь или нет».

— А я вот замуж не стремлюсь. Мне просто нужно жилье, а там посмотрим.

— A-а, ну конечно…

— Не все так сентиментальны, как вы.

Выпив кофе, они с Лукой, естественно, отправились на автобусную остановку, и ей пришлось сесть вместе с ним. Выходя, он попрощался и добавил «до завтра», махнув рукой. Она подумала, что теперь ей тащиться домой через весь город. Встречать девочек, готовить ужин… Мадам Бартийе принципиально не готовила. Она покупала супы в пакетиках, замороженные овощи, креветки и рыбное филе квадратиками. И каждый раз удивлялась, когда Жозефина принималась готовить ужин, с интересом наблюдала за ней, крася ногти кроваво-красным лаком. Зоэ тут же хватала кисточку, Жозефина вырывала ее из рук дочки. «Но почему! Это же красиво! — Не в твоем возрасте! — Но я уже большая! — Вы неправы, мадам Жозефина, мальчикам это нравится. — Она еще не в том возрасте, чтоб нравиться мальчикам! — Это вы так считаете, а девочки очень рано начинают кокетничать, вот у меня в ее возрасте уже было двое возлюбленных… — Мама всегда говорит, что я слишком маленькая», — ныла Зоэ, косясь на красные ногти мадам Бартийе.

— Смотрите, мадам Жозефина, смотрите! Это королева и принц Филипп! Как он красив! Какая мощная грудь! Настоящий принц, прямо как в сказке!

— Немного староват, а? — язвительно заметила Жозефина.

Королева Елизавета была в длинном вечернем платье бирюзового цвета, с черной элегантной сумочкой в руках. За ней следовал принц Филипп во фраке.

— Ой, ой… — задохнулась Жозефина. — Там, за королевой, в трех шагах от нее, смотрите, смотрите!

Она вскочила, но никто не обращал на нее внимания, и она подбежала к телевизору и принялась тыкать пальцем прямо в экран, в молодую женщину в розовом платье с длинным шлейфом, в сверкающих, как капельки, серьгах. Опустив голову, она медленно шла за королевой.

— Видели?

— Нет, — ответили все хором.

— Да вот, говорю вам, вот!

Она едва не проткнула пальцем экран: «Вот, женщина с короткой стрижкой!» Молодая женщина шла, поддерживая шлейф, явно стараясь держаться в тени королевы.

— Ну да… У нее черная сумка. Очень хорошо сочетается с платьем.

— Да не королева! Рядом! Гэри, — завопила Жозефина, — Гэри, быстро сюда!

Женщина уже видна была крупным планом, хотя ее наполовину скрывала королева, улыбающаяся сквозь очки.

— Вот! Прямо за королевой!

Гэри вошел в салон и спросил: «Что случилось? Почему вы так кричите?»

— Там твоя мама! В Виндзорском дворце! Рядом с королевой! — завопила Жозефина.

Гэри взъерошил волосы, подошел к экрану, проворчал: «Ну да! Мама…» и, шаркая ногами, удалился в свою комнату.

— Но что она там делает? — закричала Жозефина ему вдогонку. — Вы из королевской семьи?

Ответа не последовало.

— Мадам Ширли! — взвизгнула мадам Бартийе, не донеся до рта очередную мармеладку. — И правда, как ее туда занесло?

— Хотелось бы и мне это узнать… — сказала Жозефина, следя глазами за длинным розовым силуэтом, который уже смешался с толпой гостей.

— Ну дела! — поперхнулась мадам Бартийе. — Тайны мадридского двора…

— Скорее английского двора, — тонко улыбнувшись, вставила Зоэ.

— Ей придется все мне объяснить, — прошептала Жозефина.

Она разглядела Ширли в толпе гостей, вновь увидела ее возле королевы, долго заворожено смотрела… Неужели Ширли и правда принадлежит к королевской семье? Но что она тогда делает в парижском предместье, зачем дает уроки музыки и английского и печет пироги на заказ?

Жозефина ломала голову над всеми этими вопросами, а в это время мадам Бартийе, Макс и Зоэ прикончили чипсы, колу и конфеты, упиваясь созерцанием красивой жизни королевских семей. Ох! Уильям что-то поправился! Говорят, у него появилась невеста, и Чарльз пригласил ее на ужин! А Гарри какой милашка! Сколько ему уже? Вот завидный жених, и он посимпатичней Уильяма…

В понедельник Ширли не приехала. Не приехала ни во вторник, ни в среду, ни в четверг. Гэри ходил обедать к Жозефине. Когда девочки осаждали его вопросами, он отмахивался: «Да вы просто обознались, это не она! — Но ты ведь тоже ее видел, Гэри! — Не ее, а просто похожую женщину! Мало что ли блондинок с короткими волосами? Что она там могла забыть, сами подумайте! — И впрямь, мадам Жозефина, может, вам почудилось? Вы слишком много работаете, не высыпаетесь… — Но вы же все это видели! Мне не показалось, это была она! — Гэри прав… Просто увидели очень похожую женщину, такое бывает!»

Но Жозефина не сомневалась: та женщина в розовом платье, что шла в тени королевы, была Ширли. Она все больше злилась на подругу. «Я все ей рассказываю, всю подноготную мою знает, а из нее самой ничего и клещами не вытянешь! И я даже не имею права ни о чем спросить!» Такое ощущение, что ее надули. Все вокруг ее надувают. В голове какая-то каша: Ирис, Антуан, мадам Бартийе с ее виртуальными любовниками, Ширли с ее Виндзорским дворцом, Гортензия с ее презрением и маленькая бесстыдница Зоэ. Они все водят ее за нос! За дуру держат. Впрочем, дура она и есть.

Гнев окрылил ее. Она недрогнувшей рукой отправила на тот свет славного трубадура: его отравили, но он успел порадоваться рождению сына. Флорине больше не нужно бороться за существование, у нее появился законный сын, наследник всех владений, Тибо-младший. Жозефина воспользовалась этим, чтобы заодно прикончить свекровь, которая начинала действовать ей на нервы своими бесконечными причитаниями. Потом она вывела на сцену третьего мужа, рыцаря Бодуэна, доброго и набожного. Бодуэн хорош собой, он с удовольствием занимается сельским хозяйством, любит ходить к мессе и искренне кается. Довольно скоро он своим занудством надоел Жозефине, и она в приступе гнева решила его укокошить. «Какой смертью ему умереть, а? Он ведь молодой, здоровый, не пьет, не развратничает, он и с женой-то сожительствует скромно и добродетельно…» В голову опять пришел бал в Виндзорском дворце, тонкий силуэт Ширли, ее возможное родство с Виндзорами — и ярость Жозефины тотчас же обрушилась на кроткого Бодуэна.

Бодуэн и Флорина приглашены на бал французского короля, который охотится в соседних владениях. В толпе нарядных гостей король замечает Бодуэна, бледнеет и роняет свой скипетр, тот катится под трон. Жестом затянутой в перчатку руки он призывает молодоженов занять место рядом с ним, чтобы выпить кубок вина. Бодуэн краснеет и кладет свой меч к ногам государя. Флорина волнуется: опасается новых подарков судьбы. Неужели опять нежданная удача отдалит ее от седьмого этапа, опять отбросит назад на ее пути? О, нет! Вечером они удаляются в покои, где Бодуэна убивают на глазах у молодой жены. Трое солдат врываются в комнату, хватают несчастного и перерезают ему горло. Кровь льется рекой. Флорина падает без чувств на мертвое тело мужа. Потом выяснится, что Бодуэн был незаконным сыном короля Франции и мог претендовать на корону. Опасаясь, что он предъявит свои права, король решил убрать его. Чтобы утешить молодую вдову, он осыпает ее золотом, горностаями и драгоценными камнями, и отправляет в сопровождении четырех рыцарей в ее родовой замок.

Флорина, в очередной раз оставшись вдовой, молит Небо отвратить от нее свой гнев, чтобы она могла преодолеть новые этапы послушания и смирения.

«Трое готовы, — подумала Жозефина в порыве неожиданной кровожадности и довольно хмыкнула, пересчитывая написанные за несколько дней страницы. — Гнев — отличная муза, сколько черных значков позволяет он выплеснуть на белые листы!»

— Жизнь явно налаживается, — констатировал Лука в кафетерии библиотеки.

— Я в гневе, и он меня окрыляет!

Он внимательно посмотрел на нее. Что-то непокорное, отважное появилось у нее в лице, придавая ей вид взбунтовавшегося подростка.

— Вид у вас шаловливый и жуликоватый!

— Нет, правда, иногда полезно дать себе волю. Я всегда такая благонравная! Хорошая подруга, хорошая сестра, хорошая мать…

— У вас есть дети?

— Две девочки… Но мужа нет! Я, видимо, не слишком хорошая жена. Он сбежал с другой.

Она глупо засмеялась и покраснела. Напрасно разоткровенничалась.

У них уже вошло в привычку встречаться в кафетерии. Он говорил ей о своей рукописи. «Я хочу написать историю слез для моих современников, которые путают чувствительность и нытье, которые плачут напоказ, на продажу, или чтобы облегчить душу, удобрить ее эмоциями. Я хочу вернуть слезам их подлинное значение, то, которое придавал им когда-то Жюль Мишле; знаете, что он писал: „Тайна Средних Веков, секрет неиссякаемых слез и глубочайшего чувства. Драгоценные слезы льются в прозрачных, чистых легендах, в великолепных стихах, и, поднимаясь к небу, кристаллизуются в огромные соборы, которые шпилями тянутся к Всевышнему“». Он цитировал наизусть, прикрыв глаза, и мед струился из его уст. Он цитировал Мишле, Ролана Барта и отцов-пустынников, молитвенно складывая руки.

Однажды вечером он повернулся к ней и спросил:

— Не хотите сходить в субботу в кино? В кинотеатре на улице Эколь будет старый фильм Казана, который никогда не показывали во Франции, «Дикая река». Я подумал…

— Пойдем. Конечно, пойдем.

Он посмотрел на нее, кажется, удивляясь такому энтузиазму.

Она только что поняла одну очень важную вещь: когда пишешь, нужно раскрыть все окна и двери настежь, чтобы жизнь наполняла слова, чтобы питала воображение.

В субботу вечером Лука и Жозефина пошли в кино. Они договорились встретиться возле кинотеатра. Жозефина пришла раньше времени. Ей хотелось как-то освоиться и привести свои чувства в порядок, пока не появился Лука. Ей было трудно не краснеть под его взглядом, а если их руки случайно соприкасались, ее сердце начинало биться так сильно, словно хотело выпрыгнуть из груди. Он волновал ее физически, и от этого ей было как-то не по себе. Она не могла похвастаться богатым сексуальным опытом. Антуан был нежен и внимателен, но его взгляд не вызывал в ней такого шквала, такой горячей волны, как взгляд Луки. Просто мучение. Она так хотела, чтобы ничто не отвлекало ее от писания книги, но с другой стороны не могла устоять перед соблазном сидеть с ним рядом в темном зале. «А вдруг он обнимет меня за плечи? А вдруг он меня поцелует? Главное — держать себя в руках, сохранять хладнокровие. Мне остается еще минимум месяц упорного труда, мне нельзя отвлекаться. Шашни всякие заводить. Я нужна Флорине».

Жозефина поражалась, с какой легкостью она пишет. Какое удовольствие доставляет ей придумывание историй. Какое место заняла в ее жизни книга. Мысленно она все время была со своими персонажами, и ей непросто было отвлекаться на реальную жизнь. Делала вид, что внимательно слушает, в нужных местах кивала, но на самом деле едва ли смогла бы повторить то, что ей рассказали. Она рассеянно наблюдала за девочками, Максом и мадам Бартийе, сама же в этот момент перестраивала фразу или продумывала новый поворот сюжета. И кстати, приняв предложение Луки, пообещала себе использовать свои чувства для описания любовного волнения Флорины, поскольку до сих пор не уделила этому аспекту должного внимания. Флорина была мудрой, прекрасной, набожной и отважной, но прежде всего она была женщиной. «Надо бы ей все же влюбиться хоть в одного из пяти мужей, — размышляла Жозефина, прогуливаясь перед кинотеатром, — по-настоящему влюбиться, до потери пульса, до исступления… Не может она всю жизнь довольствоваться уставом святого Бенедикта да любовью к Божественному Супругу. Вожделение должно зародиться в ней и сжигать изнутри. А что мы испытываем, когда влюблены, когда теряем голову?» Она могла это понять, анализируя свои чувства к Луке.

Жозефина достала блокнотик, чтобы записать эту мысль. Теперь у нее при себе всегда был блокнотик и ручка.

Только закрыла блокнотик, как увидела подошедшего к ней Луку. Он смотрел на нее доброжелательно и спокойно, даже чуточку отстраненно — именно такие у них были отношения. Жозефина вздрогнула от неожиданности, уронила сумку, все высыпалось. Они принялись собирать содержимое.

— Ах! Наконец я вас узнаю, — хитро улыбнулся он.

— Я была мыслями в своей книге…

— Вы пишете книгу? А от меня скрывали!

— Ох! Нет! Я имела в виду диссертацию, и я…

— Не оправдывайтесь. Вы труженица. Это вовсе не стыдно.

Они встали в очередь за билетами. Когда пришло время расплачиваться, Жозефина открыла кошелек, но Лука знаком показал, что он ее приглашает. Она покраснела и отвернулась.

— Вы любите сидеть впереди, в середине или сзади?

— Мне абсолютно все равно…

— Значит, берем поближе. Я люблю сидеть прямо перед экраном…

Он снял пальто и положил его на пустое сидение рядом с Жозефиной. Ее взволновала эта свернутая одежда рядом с ней, захотелось коснуться ее, вдохнуть запах, почувствовать тепло Луки, залезть руками в свисающие, как крылья уставшей птицы, рукава.

— Вот увидите, это история воды…

— Опять слез?

— Нет, плотины… Вы имеете право плакать, если от души. Но только не крокодиловыми слезами, а настоящими слезами сочувствия!

Он улыбнулся ей. Бесконечное одиночество было в его улыбке. Она подумала, что если бы он вот так улыбался ей несколько раз на дню, она была бы счастливейшей из женщин. В этом человеке все было редкостным, уникальным. Ничего обыденного или наигранного. Она так и не осмелилась поговорить с ним о его съемках для журналов. Вечно откладывала это на потом.

В зале потух свет, и начался фильм. Тут же действительно появилась вода, желтая, грязная, могучая вода, напомнившая ей о крокодиловых болотах. Свисающие с деревьев лианы, сухие колючие кустарники, палящее солнце — перед ней вдруг возник Антуан. Хотя она его не приглашала. Она услышала его голос, увидела его сгорбленную спину, когда он сидел у нее на кухне, его руку, тянущуюся к ее руке, его предложение пойти поужинать вместе с девочками. Жозефина закрыла глаза, чтобы прогнать его.

Фильм был хорош, так что вскоре Жозефина перенеслась на остров с фермерами. Ее покорила странная красота Монтгомери Клифта, его глаза, полные дикой и тихой решимости. Когда фермеры разбили ему лицо, она вцепилась в руку Луки, и он погладил ее по голове. «Все будет хорошо, он справится», — шептал он во тьме… она забылась, стараясь удержать это мгновение, его руку на своей голове, его успокаивающий голос. Она ждала, приникнув к этой руке, что он притянет ее к себе, обнимет за плечи, что их дыхания сольются… Ждала, ждала… Он убрал руку. Она подняла голову и почувствовала, как к глазам поднимаются слезы. Быть так близко к нему и не иметь возможности отдаться своему чувству. Его локоть касался ее локтя, и плечо касалось плеча, но он был словно за Великой китайской стеной.

«Я могу плакать, он подумает: это вода из фильма. И не поймет, что мои слезы вызвала эта близость, тот краткий миг, когда он мог привлечь меня к себе, но не привлек, не поцеловал. Один острый момент ожидания, и все, напряжение спало, я опять всего лишь добрая подруга, медиевистка, с которой интересно разговаривать о слезах, о Средних веках, о монахах и рыцарях».

Жозефина заплакала, сожалея о том, что она не из тех женщин, которых обнимают в полутемных кинотеатрах. Плакала от разочарования. Плакала от усталости. Плакала в тишине, не шевелясь, тихонько. Она удивилось, что ей удается плакать так сдержанно, глотая слезы, текущие по щекам, пробуя их на вкус, как драгоценное соленое вино, как ту воду, что текла и текла на экране, грозя унести домик фермеров и унося с собою прежнюю Жозефину, ту, которая и представить себе не могла, что когда-нибудь в полумраке кинотеатра будет плакать рядом с другим мужчиной, не с Антуаном. Она прощалась с ним и оплакивала это прощание. Мудрая, спокойная Жозефина, в белом платье выходившая замуж, воспитывавшая двух дочерей, старавшаяся делать все как можно лучше, правильно и рассудительно. Она терялась перед новой Жозефиной, той, что пишет книгу, что ходит с парнем в кино и ждет от него поцелуя.

Они гуляли по парижским улицам. Она разглядывала старые дома, величественные двери парадных, столетние могучие деревья, огни кафешек, людей, которые сновали туда-сюда, сталкивались, переговаривались, смеялись. Нервы ночной жизни. Антуан всегда возвращался с таких прогулок, переполненный впечатлениями. Они так долго мечтали жить в Париже, но их мечта все уплывала, уплывала от них, как мираж. Была в этих людях какая-то жажда жизни, праздника, любви, и от этого ей хотелось танцевать. Найдет ли новая Жозефина силы протянуть руку и войти в танец, или не решится, словно ребенок, что боится прыгнуть в морские волны? Она покосилась на Луку. Он, казалось, вновь погрузился в себя и шел молча — не достучаться сквозь стену.

А интересно, на сколько жизней мы имеем право за время нашего земного существования? Говорят, у кошки девять жизней… У Флорины было пять мужей. Почему я не имею права на вторую любовь? Кстати, не уверена, что мне удалось внятно объяснить, как происходила торговля в ту эпоху. Я забыла рассказать о финансах. Расплачивались или деньгами, или натуральными продуктами: пшеницей, овсом, вином, свиньями, курами, яйцами. Каждый более или менее крупный город отливал свои монеты, некоторые ценились больше других. В зависимости от значения города.

Неожиданно Лука схватил ее за руку.

— Ох, — подскочила она, словно ее разбудили.

— Чуть под машину не попали. Вы и правда очень рассеянны… Я будто рядом с призраком иду!

— Простите… Я думала о фильме.

— Дадите почитать вашу книгу, когда закончите?

Она пробормотала «да я не… я вовсе не…», и он, улыбнувшись, добавил: «Это всегда тайна, всегда тайна — создание книги, и правильно, не говорите никому, можно все испортить, если рассказать раньше времени, и потом наверняка постоянно что-то меняешь, думаешь, что пишешь одну историю, а получается другая, никто не имеет права смотреть, пока не будет написана последняя фраза. Не отвечайте, не надо!»

Он проводил ее до дверей. Окинул взглядом дом, сказал ей: «Как-нибудь еще сходим, да?» Протянул ей руку, сжимал мягко, долго, словно думал, что невежливо так сразу ее отпустить.

— Ну, тогда до свидания.

— До свидания и огромное спасибо. Фильм был отличный, правда…

Он ушел бодрым шагом человека, который сумел выскользнуть из ловушки долгого прощания под дверью. Она смотрела ему вслед. В ней вдруг образовалась огромная пустота. Она теперь знала, что такое одиночество. Не то одиночество, когда ты одна платишь по счетам и воспитываешь детей, а то, когда человек, который мог прижать тебя к сердцу, отвернулся и идет прочь. «Со счетами-то попроще, — вздохнула она, нажав на кнопку лифта, — там по крайней мере все черным по белому».

В гостиной горел свет. Девочки, Макс и Кристина Бартийе толкались у компьютера, что-то выкрикивая, хохоча, тыча пальцами в экран и восклицая: «Ой, и с этим! И с этой!»

— Вы еще не спите? Час ночи!

Они с трудом оторвались от экрана, возбужденные, разгоряченные.

— Посмотри, мамуль! — крикнула Зоэ, подзывая ее к компьютеру.

Жозефина сомневалась, так ли уж ей хочется принять участие в общем ажиотаже. Она еще была под влиянием тихого, нежного вечера. Развязав пояс, она сбросила плащ на диван, скинула туфли.

— Что случилось? Вы, я смотрю, готовы взорваться!

— Ну иди же, посмотри. Мы не можем тебе сказать, ты должна это видеть сама, своими глазами, — серьезнейшим тоном заявила Зоэ.

Жозефина кивнула. Кристина Бартийе кликнула мышкой.

— Вам бы лучше взять стул, мадам Жозефина. Тут такое дело…

— Я надеюсь, это не порнография? — спросила Жозефина, мало веря в благоразумие Кристины Бартийе.

— Да нет, мам! — сказала Гортензия. — Это гораздо интереснее.

Мадам Бартийе еще раз кликнула, и на экране появилась фотография трех маленьких мальчиков.

— Никакой порнографии, и уж тем более, никакой педофилии! — рассердилась Жозефина. — Я не шучу!

— Да погодите! — сказал Макс. — Посмотрите поближе!

Жозефина склонилась над экраном. Двое светловолосых мальчиков и один, заметно моложе, с темными волосами. В парке, в бассейне, на лыжах, на лошади, дующие на свечи именинного пирога, в пижамах, с мороженым…

— Ну и? — спросила Жозефина.

— Не узнаешь? — фыркнула Зоэ.

Жозефина всмотрелась.

— Это Уильям и Гарри…

— Да, а третий?

Жозефина сосредоточилась — и узнала третьего мальчика. Гэри! Гэри на каникулах с принцами, Гэри за руку с Дианой, Гэри верхом на пони, которого под уздцы держит принц Чарльз, Гэри играет в футбол в большом парке…

— Гэри? — прошептала Жозефина.

— Собственной персоной! — объявила Зоэ. — Ты представляешь себе, Гэри из королевской семьи!

— Гэри? — повторила Жозефина. — Вы уверены, что это не фальшивка?

— Мы нашли их среди семейных фотографий, которые выложил в Интернет какой-то слуга. Не слишком-то щепетильный…

— Мягко говоря! — воскликнула Жозефина.

— Охренеть можно, да? — заметила мадам Бартийе.

Жозефина посмотрела на экран, кликнула одну из фотографий, потом другую.

— А Ширли? Фотографий Ширли нет?

— Нет, — ответила Гортензия. — Но зато она вернулась. Пока ты была в кино. Как сходила-то?

Жозефина не ответила.

— Понравилось в кино с Лукой?

— Гортензия!

— Он позвонил, как только ты вышла. Хотел сказать, что слегка опоздает. Бедная мамочка, ты пришла раньше времени! Ни в коем случае нельзя приходить раньше времени. Держу пари, он тебя даже не поцеловал. Женщин, которые приходят вовремя, не целуют!

Она зевнула, прикрыв рот рукой, изображая, как ей скучна мамина неопытность.

— А еще нельзя так очевидно краситься и наряжаться! Хитрей надо быть. Краситься так, чтобы это было незаметно! Таким вещам научить невозможно, их нужно чувствовать. Тебе, видать, просто не дано.

Гортензия намеренно унижала ее перед мадам Бартийе, зная, что мать не посмеет вспылить, ей придется держать себя в руках. Так и вышло. Жозефина сжала зубы, пытаясь соблюсти приличия.

— У него красивое имя… Лука Джамбелли. Сам-то он тоже красивый, а?

Она опять зевнула и, подняв свои тяжелые, как занавес, волосы, добавила:

— И зачем я только спрашиваю? Как будто меня это интересует! Должно быть, одна из тех библиотечных крыс, которые тебе так нравятся… У него небось перхоть и желтые зубы?

Она расхохоталась, глядя в упор на Кристину Бартийе, которая пыталась не вмешиваться и явно была слегка смущена.

— Гортензия, марш в кровать! — закричала Жозефина, теряя терпение. — И вы все кстати тоже! Я спать хочу. Уже поздно.

Они вышли из гостиной. Жозефина с такой яростью раздвинула диван-кровать, что сломала ноготь. И рухнула в постель.

Сегодняшний вечер — сплошное поражение. Мне так не хватает уверенности в себе, что я ни на кого не могу произвести впечатления. Ни хорошего, ни плохого. Я женщина-невидимка. Он считает меня просто добрым другом, ему и в голову не пришло, что у нас могут быть другие отношения. Гортензия почувствовала это сразу, как только я вошла в комнату. Она унюхала мой запах неудачницы.

Она свернулась калачиком на диване и уставилась на красную каемку ковра.

На следующее утро, когда Макс и девочки пошли на соседнюю улицу на барахолку, Жозефина прибрала кухню и составила список продуктов: масло, варенье, хлеб, яйца, ветчина, сыр, салат, яблоки, клубника, курица, помидоры, зеленая фасоль, картошка, цветная капуста, артишоки… Сегодня базарный день. Она уже заканчивала, и тут в кухню, шаркая ногами, вошла Кристина Бартийе.

— Ну и похмелье у меня, — простонала она, держась за голову. — Мы вчера что-то перепили.

Она прижимала к уху радиоприемник, отыскивая нужную волну. «Глухая, что ли», — подумала Жозефина.

— Надеюсь, это местоимение «мы» не распространяется на моих девочек.

— Смешная вы, мадам Жозефина.

— А нельзя звать меня просто по имени, без мадам?

— Да я вас побаиваюсь. Вы из другого теста.

— Ну попробуйте!

— Нет, я уже думала об этом, не получается…

Жозефина вздохнула.

— Мадам Жозефина звучит так, словно я хозяйка борделя.

— Да что вы можете знать о борделях?

У Жозефины появилось страшное подозрение. Она внимательно посмотрела на мадам Бартийе. Та поставила приемник на стол и слушала сальсу, пританцовывая плечами.

— А вы там бывали?

Кристина Бартийе запахнула пеньюар на груди преисполненным достоинства жестом приговоренной к смерти преступницы.

— Ну так, время от времени, чтобы заработать на хлеб…

Жозефина сглотнула и пробормотала:

— Ну, тогда…

— Я не одна такая, знаете…

— Я лучше понимаю эту историю с Альберто…

— A-а! Он славный парень. Сегодня у нас первое свидание. Встречаемся на площади Дефанс, вечерком. Надо мне одеться покрасивее! Гортензия обещала помочь.

— Вам повезло! Гортензия редко интересуется кем-то, кроме себя.

— Сначала она меня и впрямь недолюбливала. Но теперь смирилась. Я знаю к ней подход: вашей дочери надо льстить, гладить по шерстке, говорить, какая она красивая, умная и…

Жозефина собиралась ответить, но тут зазвонил телефон. Это была Ширли. Она просила Жозефину зайти.

— Ты ж понимаешь, при мадам Бартийе не поговоришь нормально.

Жозефина согласилась. Она отдала Кристине список покупок, дала денег и попросила поторопиться. Мадам Бартийе промямлила, что сегодня воскресенье, а с мадам Жозефиной невозможно расслабиться, вечно она куда-то спешит. Жозефина быстро заткнула ее, напомнив, что рынок закрывается в половине первого.

— Спятить можно! — проворчала мадам Бартийе, просматривая список.

— И не вздумайте покупать сладости вместо фруктов и овощей! — прорычала Жозефина, выходя из квартиры. — Это вредно для кожи, зубов и попы.

— Да мне плевать, я свою картофелину вечером съедаю.

Она пожала плечами и начала читать список покупок так, словно расшифровывала инструкцию по эксплуатации электродрели на иностранном языке. Жозефина хотела что-то сказать, но махнула рукой и ушла.

Ширли открыла ей дверь, разговаривая по телефону. По-английски. Очень сердито. Она говорила: «No, no, nevermore! I’m through with you…» [35]. Жозефина знаком показала, что придет попозже, но Ширли, ругнувшись на прощание, бросила трубку.

При виде расстроенного лица Ширли и синяков под глазами, гнев Жозефины, накопившийся за неделю, внезапно спал.

— Рада тебя видеть. Как Гэри?

— Твой сын — прелесть… Умный, милый, красивый. Он не может не нравиться.

— Спасибо огромное. Будешь чай?

Жозефина кивнула и посмотрела на Ширли, словно видела ее первый раз. Словно близость к королеве превратила ее в прекрасную незнакомку.

— Жози… Что ты на меня так смотришь?

— Я тебя видела по телевизору… недавно. Рядом с английской королевой. На балу у Чарльза и Камиллы. И я точно не ошиблась, потому что…

Она пыталась найти слова, шаря в воздухе руками, как утопающая. Хотела сказать простые слова, но не могла сформулировать. «Если скажешь, что это была не ты, хотя я тебя узнала, я пойму, что ты солгала, и не очень обрадуюсь, сама понимаешь. Ты моя единственная подруга, единственный человек, которому я доверяю, мне не хочется лишиться этой дружбы, не хочется подвергать ее сомнению. Значит, скажи, что все это мне не приснилось. Не лги мне, пожалуйста, не лги мне».

— Это, конечно, была я, Жозефина. Потому и уехала в последний момент. Не хотелось туда идти, но…

— Ты была обязана ехать на бал к английской королеве?

— Обязана…

— Ты знакома с Чарльзом, Камиллой, Уильямом, Гарри и всем семейством?

Ширли кивнула.

— А с Дианой?

— Я очень хорошо ее знала. Гэри рос с ней, с ее детьми…

— Но Ширли… Ты должна мне объяснить!

— Не могу, Жози.

— Почему это?

— Не могу.

— Даже если я обещаю никому об этом не рассказывать?

— Так будет безопаснее для тебя, Жози. И для твоих девочек. Ты не должна знать.

— Не верю.

— И все же…

Ширли грустно и нежно посмотрела на нее.

— Мы знакомы столько лет, мы говорим обо всем, я тебе поведала мой единственный секрет, я для тебя — открытая книга, и единственное, что ты можешь мне сказать, что ничего сказать не можешь…

Жозефина задыхалась от гнева.

— Я тебя ненавидела всю неделю. Всю неделю у меня было ощущение, что ты у меня что-то украла, что ты предала меня, и теперь ты не хочешь ничего рассказать. Но разве дружба не обоюдное понятие?

— Я просто тебя оберегаю. Меньше знаешь, крепче спишь.

Жозефина беззаботно рассмеялась.

— Будто меня из-за тебя пытать станут!

— Это и правда может навлечь на тебя неприятности. Как уже навлекло на меня. Но мне приходится так жить, а ты-то тут при чем…

Ширли говорила спокойным голосом. Словно речь шла о самых обычных вещах. Жозефина не различила ни единой фальшивой ноты. Она констатировала факт, ужасный факт, не проявляя при этом никаких эмоций. Жозефину тронула ее искренность, она отступила.

— Все так серьезно?

Ширли села рядом с Жозефиной. Обняла ее за плечи и тихонько, шепотом, доверительно начала:

— Ты никогда не задавалась вопросом, почему я поселилась именно здесь? В этом пригороде? В этом доме? Одна-одинешенька, без семьи во Франции, без мужа, без друзей, без настоящей профессии?

Жозефина отрицательно мотнула головой.

— За это я тебя и люблю, Жозефина.

— За то, что я глупая? Не вижу дальше своего носа?

— За то, что ты не видишь повсюду зло! Я здесь прячусь. Здесь меня не узнают, не выследят, не найдут. Там я жила насыщенной жизнью, пока… не случилась одна вещь. Здесь я что-то пытаюсь делать, выживаю…

— И чего ждешь?

— Сама не знаю. Жду, что в моей стране сама собой разрешится эта ситуация… Что я смогу вернуться туда и заживу по-прежнему. Я вроде бы все позабыла, когда здесь поселилась. Я изменила личность, имя, образ жизни. Могу воспитывать Гэри, не дрожа от страха, когда он поздно возвращается из школы, могу не оборачиваться, вдруг за мной следят, могу спать, не боясь, что взломают мою дверь…

— Поэтому ты так коротко постриглась? Поэтому одеваешься, как парень? Поэтому дерешься не хуже мужчины?

Ширли кивнула.

— Я всему научилась. Драться, защищаться, жить одна как перст…

— А Гэри знает?

— Я все ему рассказала. Просто обязана была это сделать. Он сам понял многое, и нужно было его успокоить. Сказать, что он не ошибался. Он от этого очень повзрослел, возмужал. И выдержал удар. Иногда мне кажется, это он меня оберегает, а не я его!

Ширли сжала руку Жозефины.

— И во всех этих несчастьях я нашла нечто вроде счастья. Спокойное счастье — без страха, без бурь… Без мужчины…

Она вздрогнула. Чуть было не сказала «без этого мужчины». Она опять с ним виделась. Из-за него так долго и не возвращалась во Францию. Он позвонил из отеля «Парк Лейн» и сказал: «Жду тебя в шестьсот шестнадцатом номере». И повесил трубку, не дождавшись ответа. Она смотрела на телефон, твердя: не пойду, не пойду, не пойду. И бегом побежала к отелю «Парк Лейн», на углу Пикадилли и Грин-Парка. Сразу за Букингемским дворцом. Просторный вестибюль, весь бежевый и розовый, с венецианскими люстрами в форме гроздей винограда. Диваны, на которых бизнесмены бархатными голосами беседовали о делах, попивая чай. Огромные букеты цветов. Бар. Лифт. Долгий коридор с бежевыми стенами, с пышными коврами, с изящными светильниками на стенах. Номер 616… Словно декорации какого-то фильма. Он всегда назначал ей свидания в гостиницах рядом с парком. «Оставишь ребенка играть на травке и поднимешься ко мне. Он будет разглядывать влюбленных и белочек, это пойдет ему на пользу». Однажды она ждала его весь день. В Гайд-Парке. Гэри был тогда маленький. Бегал за белочками. «Они мне очень нравятся, мамочка, но издали, вблизи они похожи на крыс». А у нее все наоборот: вблизи она любит этого человека, а на расстоянии понимает, кто он на самом деле: крыса. В тот день он вообще не пришел. Они с сыном пошли в «Фортнам энд Мейсон». Ели мороженое и пирожные. Прикрыв глаза, она пила горячий чай. Гэри гордо и прямо сидел в кресле и со знанием дела пробовал пирожные кончиком вилки. «Держится, как маленький принц», — заметила официантка. Ширли побледнела. «Хорошо сегодня было в парке, — выручил ее Гэри. — Грин-Парк — мой любимый». Он знал все парки Лондона.

В другой раз, когда она поднялась в номер отеля, Гэри отправился беседовать с ораторами у Марбл-Арч. Ему было лет одиннадцать. Он сказал: «Не спеши, мамуль, за меня не беспокойся, мне нужно попрактиковаться в английском, не хочу забывать родной язык». Он дискутировал о существовании Бога с мрачноватым типом, сидящим на скамеечке в ожидании собеседников. Тот спросил у Гэри: «Если Бог существует, почему он наполнил человеческую жизнь страданием?» — «И что ты ответил?» — спросила Ширли, поднимая воротник куртки, чтобы скрыть засос на шее. «Я рассказал ему о фильме „Ночь охотника“, о добре и зле, о том, что человек должен сделать выбор и как же ему выбрать, если он не знает ни страданий, ни зла?» — «Ты так ему и сказал?» — восхитилась Ширли.

«Говори со мной, говори со мной, родной, говори, чтобы я забыла эту комнату и этого мужчину, чтобы я забыла, как ненавидела себя, когда выскальзывала из его объятий», — молча умоляла она. Он ждал ее в номере. Растянувшись в ботинках на кровати, читал газету. Молча поднимал на нее глаза, ни говоря ни слова. Клал газету рядом с кроватью. Клал руку ей на бедро, поднимал юбку и…

Все шло, как обычно. Но в этот раз он мог держать ее при себе сколько угодно: Гэри не ждал в парке. Она не замечала, как летят часы. Как летят дни. Посуда скапливалась у изголовья кровати. Если в дверь стучала горничная, ее отсылали назад.

Никогда, никогда больше! Этому пора положить конец!

Ей надо быть подальше от него. Но он всегда ее находил. Только не здесь, потому что он был в розыске и не выезжал за границу. Во Франции ей ничего не грозило. А в Лондоне она была в его власти. Сама виновата. Не могла ему противиться. И сгорала от стыда, когда возвращалась к сыну. Он доверчиво ждал ее возле отеля. Если шел дождь, заходил внутрь и ждал в холле. Они возвращались домой пешком, через парк. «Ты веришь в Бога?» — спросил Гэри после того, как полдня проговорил с очередным оратором в Гайд-Парке. Ему это дело понравилось. «Не знаю, — сказала Ширли, — но мне бы так хотелось верить…»

— Ты веришь в Бога? — спросила Ширли у Жозефины.

— Ну конечно… — удивленно ответила Жозефина. — Я разговариваю с Ним по вечерам. Выхожу на балкон, смотрю на звезды и говорю с Ним. Это мне очень помогает…

— Poor you![36]

— Знаю. Когда я это говорю, люди принимают меня за умственно отсталую. И поэтому я обычно никому об этом не рассказываю.

— Я не верю, Жозефина… И не пытайся меня обратить.

— Я не пытаюсь, Ширли. Если ты не веришь, то только с досады, что мир устроен не так, как тебе бы хотелось. Но это как любовь, на это нужна смелость. Отдавать, отдавать, не думая, не рассчитывая… Нужно только сказать «Я верю», и тут же все станет прекрасным, логичным, все объяснится, исчезнут недомолвки.

— Ну, это не мой случай, — усмехнулась Ширли. — Моя жизнь — череда несовершенных и алогичных событий. Если снять по ней мелодраму, зрители лили бы слезы в три ручья, а я ненавижу вызывать жалость.

Она замялась, словно сказала лишнее.

— А как там дела с мадам Бартийе?

— Это означает, что ты больше не хочешь ни о чем говорить? — вздохнула Жозефина. — Сменила тему. Разговор закончен.

— Я устала, Жози. Хочется передохнуть… Я так счастлива, что вернулась, ты даже не представляешь.

— И все-таки тебя видели по телевизору. Что ты скажешь на это Максу и девочкам?

— Что у меня есть двойник при английском дворе.

— Никто не поверит: они нашли в Интернете фотографии Гэри с Уильямом и Гарри! Один старый слуга…

— Он не смог продать эти фотографии прессе, вот и выложил в Интернет. Но я буду все отрицать, буду говорить, что одного маленького мальчика очень трудно отличить от другого маленького мальчика. Поверь, я сумею выпутаться. Бывало и хуже. Много хуже!

— Наверное, тебе кажется такой скучной моя тихая жизнь…

— Эта история с книгой грозит сильно ее усложнить. Стоит только начать врать и мошенничать, как тут же влипаешь во всевозможные истории.

— Знаю. Иногда меня это пугает.

Чайник засвистел, крышка заплясала под давлением пара. Ширли встала заварить чай.

— В «Фортнам энд Мейсон» я купила чай «лапсанг сушонг». Сейчас мы его попробуем, и ты скажешь, как он тебе.

Жозефина смотрела, как она с чисто английской серьезностью проводит чайную церемонию: ополаскивает кипятком заварочный чайник, чайной ложечкой отмеряет чай, наливает кипяток, ждет, когда заварится.

— А в Англии и в Шотландии одинаково заваривают чай?

— Я не шотландка, Жози. Я самая что ни на есть чистокровная английская леди.

— Но ты мне говорила…

— Мне это показалось более романтичным.

Жозефина хотела спросить, о чем еще она лгала, но сдержалась. Они с наслаждением пили горячий чай, беседуя о детях, о мадам Бартийе и ее виртуальных романах.

— Она хоть чуть-чуть помогает тебе материально?

— У нее нет ни гроша.

— Ты хочешь сказать, что покупаешь жратву на всю компанию?

— Ну да…

— Слишком ты добрая, это точно, — сказала Ширли, щелкнув ее по носу. — Она хоть убирается? Готовит? Гладит?

— Увы, нет.

Ширли пожала плечами, а потом опустила их, тяжко вздохнув.

— Я провожу большую часть времени в библиотеке. Ходила в кино с человеком в синем пальто. Он итальянец, зовут его Лука. Все такой же молчаливый. В каком-то смысле меня это устраивает. Надо прежде книгу закончить…

— А ты далеко продвинулась?

— Я сейчас на четвертом муже.

— И кто он?

— Пока не знаю. Мне хотелось бы, чтобы она пережила бурную страсть! Именно земную, физическую страсть.

— Как Шелли Уинтерс и Роберт Митчем в «Ночи охотника»? Она хочет его, как безумная, и он отталкивает ее… и она желает его еще больше. Он выдает себя за пастора и прячется за Библией, чтобы скрыть свою алчность. Когда она пытается соблазнить его, он читает ей мораль и отворачивается от нее. А в конце концов убивает. Он воплощенное зло…

— Это подходит… — сказала Жозефина, сжимая в руках чашку с чаем. — Он будет проповедником, будет ездить по деревням, она встретит его, безумно влюбится, он женится на ней, завладеет ее золотом и замком и попытается ее убить, а сына возьмет в заложники… Флорина в опасности! Но тогда он не сможет сделать ее богатой…

— А ты напиши, что он уже ограбил кучу вдов и где-то спрятал свою добычу, а она получила все после его смерти.

— Лука уже говорил мне про этих любителей проповедовать…

— Ты призналась ему, что пишешь книгу? — с беспокойством спросила Ширли.

— Нет… но одну глупость я все-таки сделала.

Жозефина рассказала, как она случайно проговорилась о книге, когда ходила с ним в кино. Неизвестно, раскрыл ли он ее секрет.

— Ты будешь последним человеком, который узнает мою тайну, — улыбнулась Ширли. — Сама видишь, тебе ничего нельзя доверить.

Жозефина смущенно опустила глаза.

— Надо мне прикусить язык, когда выйдет книга…

— Я думаю, Ирис сумеет сосредоточить все внимание на себе. Тебе и крошечек не оставит… А кстати, как поживает Ирис?

— Готовится к великому дню… Время от времени читает то, что я пишу, просматривает книги, которые я ей рекомендую. Дает мне советы. Она хотела, чтобы я описала большую сцену бунта парижских студентов: бритые черепа, сверкающие ножи. Студенты в то время были из числа духовенства, и на них не распространялась светская власть. Король ничего не мог против них сделать, они подчинялись лишь Божьему правосудию и злоупотребляли этим, что очень осложняло поддержание правопорядка в Париже. Они совершали преступления совершенно безнаказанно. Воровали, убивали. Никто не мог их судить и покарать.

— Ну и?

— Мне кажется, я как большая воронка: слушаю все, собираю анекдоты, маленькие детали из жизни, и все сливаю в книгу. Прежней Жозефиной мне уже не бывать. Я меняюсь, Ширли, я очень меняюсь, даже если это и не сразу заметно!

— Эта история раскрывает для тебя жизнь. Она увлекает тебя туда, где ты никогда не бывала…

— А главное, Ширли, я больше не боюсь. Раньше я всего боялась. Пряталась за Антуана. За свою диссертацию. За собственную тень. А теперь я разрешаю себе вещи, которые запрещала раньше, я двигаюсь вперед и вверх!

Она как-то по-детски засмеялась и закрыла лицо рукой.

— Надо мне набраться терпения, пусть эта новая Жозефина подрастет и займет все место внутри меня и отдаст мне все свои силы. Пока я учусь… Я поняла, что счастье — не скучная жизнь без происшествий, без ошибок, без бурных событий. Счастье в борьбе, в преодолении, в сомнении, в движении — вперед, назло всем! Раньше я никуда не двигалась, раньше я спала. Меня несло по течению, спокойно, безмятежно: муж, дети, работа, быт. А теперь я научилась бороться, искать и находить решения, брать себя в руки — и я лечу вперед, Ширли. В детстве я повторяла то, что говорила мама, я видела мир ее глазами, а потом — глазами Ирис. Я считала ее такой умной, такой блестящей… Потом был Антуан: я подписывала все, что он мне скажет, подстраивалась под его жизнь. Даже с тобой, Ширли… Мне достаточно было знать, что ты моя подруга, это меня успокаивало, я говорила себе, что раз ты меня любишь, значит, я хорошая. Теперь все кончено. Я научилась думать сама, ходить сама, биться в одиночку…

Ширли слушала Жозефину и думала о той маленькой девочке, которой она когда-то была. Такой уверенной в себе. Нахальной, даже высокомерной. Однажды, когда гувернантка гуляла с ней в парке, она отпустила ее руку и убежала. Ей было тогда лет пять. Она бродила, смакуя чудесное ощущение свободы, радуясь, что может бегать вприпрыжку и мисс Бартон ее при этом не одернет, не станет ворчать, что приличная девочка должна ходить размеренно и чинно. Полицейский спросил ее, не потерялась ли она. Она ответила: «Нет, это моя гувернантка заблудилась, поищите лучше ее!» Ей никогда не было страшно. Она твердо держалась на ногах. Только потом все испортилось. Она прошла путь, обратный пути Жозефины.

— Ты меня не слушаешь!

— Слушаю…

— Я приняла темную сторону жизни, она меня больше не отталкивает, она меня больше не пугает.

— А как тебе это удалось? — спросила Ширли, растроганная такой решимостью.

— Знаешь, я думаю, что наша каждодневная борьба ведется ради любви. Не ради амбиций, не ради наживы, а ради одной лишь любви. Но при этом не ради любви к себе, нет! Тут-то мы и сходим с верного пути. Ради любви к другим, любви к жизни. Если ты любишь, ты спасен. Вот, чему я научилась за это время.

Она слегка улыбнулась, словно ее саму удивили все эти пафосные речи. Ширли посмотрела на нее и тихо сказала:

— Мне пока приходится не биться, а отбиваться, чтобы хоть как-то идти вперед.

— Но ты все-таки идешь, по-своему. У каждого своя дорога.

— Я не умею атаковать, предпочитаю бежать. И так всю жизнь, вечно в бегах, вечно галопом.

Она тяжко вздохнула, не позволяя себе сказать больше. Жозефина обняла ее.

— Чтобы жить нормально, надо нырять в жизнь, как в воду, теряться, вновь находить себя и опять теряться, начинать сначала, но ни в коем случае не думать, что когда-нибудь отдохнешь, нет, никогда это не кончается. Покой придет позже.

— В могиле отдохнем?

Жозефина рассмеялась.

— Мы живем на земле для того, чтобы драться, а не просто плыть по течению.

Она выдержала паузу, протянула чашку за добавкой чая, закрыла глаза, сглотнула и тихо прошептала:

— А что за человек английская королева?

Ширли налила из чайника чаю и ответила: «joker!» [37]

Мадам Бартийе вернулась с рынка. Руки у нее онемели от тяжелых пакетов. Сначала она намеревалась бросить покупки на столе в кухне, но, подумав, решила все разложить по местам. Как же дорого стоят эти овощи! Разве не проще открыть консервную банку? А потом их еще надо мыть, чистить, варить, столько времени и сил уходит. Сейчас даже мясо в горшочке можно купить в виде полуфабриката. Надо валить отсюда. Начинать новую, спокойную жизнь. Не париться больше, найти хорошего чувака, который будет платить за квартиру и даст возможность целыми днями смотреть телек. Макс сам как-нибудь выкрутится. Воспитывать ребенка — слишком тяжкий труд. Пока они маленькие, это легко, но когда взрослеют, с ними надо справляться. Навязывать им какие-то правила. Заставлять их соблюдать. Неохота. Ей нужен покой. Дети неблагодарны. Отныне — каждый за себя. В семнадцать ноль-ноль свидание с Альберто на Дефанс. Надо принять душ и привести себя в порядок. Накраситься, нарядиться. Она еще вполне ничего. Может произвести впечатление. А потом он тоже явно не мужчина года, уж это точно. Фотку прислал размытую, там ничего не видно. Но явно не красавчик.

Когда вернулась Гортензия, мадам Бартийе в пеньюаре ждала ее на диване гостиной. Она смотрела шоу Мишеля Друкера и жевала резинку.

— Ну, нашли что-нибудь хорошее?

— Не, полная фигня, — сказал Макс. — Зато повеселились. Играли на флиппере и пили кока-колу… Один чувак нам все оплатил… за красивые глаза Гортензии.

— Хороший чувак? — спросила Кристина Бартийе.

— Да ноль без палочки, — ответила Гортензия. — Свято верил, что я упаду в его объятья за три кока-колы и несколько жетонов на игру. Вот бедняга!

— Ты сразу просекла, да? — заржала Кристина Бартийе.

— Такого раскусить не трудно. Весь изошел слюнями, даже лужа под ним натекла.

— Достало уже быть малявкой, никто на меня не смотрит, — обиженно пробурчала Зоэ.

— Все впереди, птичка моя… Помнишь, ты обещала одеть меня на выход? — спросила Кристина Бартийе Гортензию.

Гортензия окинула ее оценивающим взглядом.

— Есть у вас какие-нибудь приличные шмотки?

Мадам Бартийе вздохнула: «Да ничего особенного, я не очень-то секу в фирменных шмотках, покупаю вещи по каталогам».

— Тогда будем делать слегка развязный, раскованный образ, — объявила Гортензия тоном профессионала. — У вас есть куртка в стиле сафари?

Мадам Бартийе кивнула.

— Есть одна из «Ля Редут». Этого года…

— А треники?

Мадам Бартийе опять кивнула.

— Отлично. Тащите сюда!

Кристина притащила ком одежды. Гортензия брала вещи кончиками пальцев, раскладывала на диване, долго разглядывала. Макс с Зоэ восхищенно следили за ней.

— Так-так…

Она сморщила нос, поджала губы, пощупала пуловер, топик, расправила белую рубашку, отбросила ее.

— А какие-нибудь аксессуары?

Мадам Бартийе удивленно подняла голову.

— Ну, бусы там, браслеты, шарф, очки…

— Есть какие-то штучки из универсама «Монопри».

Она сходила в комнату, принесла.

Зоэ толкнула Макса локтем и шепнула: «Смотри-смотри! Сейчас она сделает из твоей матери секс-бомбу».

Мадам Бартийе бросила кучу украшений рядом с разложенными на диване вещами, которые, казалось, ждали прикосновения волшебной палочки Гортензии. Чародейка призадумалась, потом строго сказала:

— Раздевайтесь!

Мадам Бартийе открыла рот от удивления.

— Вы хотите, чтобы я вас одела или нет?

Кристина Бартийе повиновалась. Она стояла в трусах и лифчике, прикрывая руками грудь, и смущенно покашливала. Макс и Зоэ лопались со смеху.

— Главная деталь — колониальная куртка. Правило номер один: к ней треники «Адидас» с тремя белыми полосками, самое оно. У вас как раз такие. Это единственная возможность шикарно выглядеть в трениках.

— С курткой сафари?

— Именно. Правило номер два. Под куртку поддеть пуловер с V-образным вырезом и топик.

Она выдала мадам Бартийе вещи и знаком велела надевать.

— Неплохо… неплохо, — сказала Гортензия, оценив результат. — Правило номер три: добавить несколько недорогих аксессуаров, сейчас подберем вам бусики и браслеты…

Она украшала мадам Бартийе, как манекен в витрине. Отступала на шаг. Подходила, поправляла манжет. Снова отступала. Опускала воротник. Добавила браслет, ожерелье, круглые солнечные очки, держащие волосы как обруч.

— А на ноги кроссовки… И вперед! — довольно объявила она.

— Кроссовки! — возмутилась Кристина Бартийе. — Это как-то неженственно.

— Вы хотите выглядеть стильной теткой или профессиональной проституткой? Выбирайте, Кристина, выбирайте. Сами просили помочь, я помогла, если не нравится, надевайте свои шпильки и катитесь.

Мадам Бартийе заткнулась и надела кроссовки.

— Ну вот, — сказала Гортензия, потянув за свитер так, чтобы показалась бретелька топика. — Идите к зеркалу.

Мадам Бартийе ушла в комнату Жозефины и вернулась, радостно улыбаясь.

— Супер! Я себя не узнаю. Спасибо, Гортензия, спасибо.

Она закружилась по комнате, потом упала на диван, дрыгая ногами от счастья.

— С ума сойти, что можно сделать с тремя тряпками, если у тебя есть вкус. Откуда в тебе это?

— Я всегда знала, что у меня талант.

— Прям чудеса! Можно подумать, ты увидела во мне кого-то совсем другого. И я себя наконец узнала.

Зоэ свернулась клубочком на ковре и пробормотала:

— Хотела бы я тоже себя узнать. Сделаешь такое со мной, а, Гортензия?

— Что сделать-то? — рассеянно спросила Гортензия, добавляя последний штрих к костюму мадам Бартийе.

— Ну, как с мадам Бартийе…

— Обещаю.

Зоэ кувыркнулась от избытка чувств и бросилась на шею Гортензии. Та высвободилась.

— Научись прежде всего держать себя в руках, Зоэ. Никогда не показывать свои чувства. Держать дистанцию. Только так можно обрести свой стиль. Легкое презрение… Когда смотришь на людей свысока, они тебя уважают. Если ты этого не поймешь, нечего и начинать.

Зоэ выпрямилась и отошла на три шага назад, изображаю гордую и безразличную.

— Вот так? Нормально?

— Нет, Зоэ, надо естественней. Высокомерие должно быть естественным. Это и называют «манерами».

Она сделала ударение на последнем слове.

— Манеры должен быть естественными…

Зоэ взъерошила волосы и тяжко вздохнула, почесав живот.

— Слишком сложно…

— Да уж, задачка не из легких, — надменно ответила Гортензия.

Она вновь поглядела на Кристину Бартийе и спросила:

— Вы хоть знаете, как выглядит этот Альберто?

— Понятия не имею. У него будет подмышкой «Воскресная газета»! Ну я вам потом расскажу. Все, пора. Пока-пока!

Она взяла сумку и направилась к выходу. Гортензия крикнула вслед, что сумка совершенно не подходит ко всему остальному.

— Да фиг с ней, — сказала Кристина Бартийе. — Я знаю, что надо чуть-чуть опоздать, но если буду тянуть, Альберто уйдет!

Она уже спускалась по лестнице, когда Макс и Зоэ, высунувшись из двери, прокричали ей, что надо сфотографировать Альберто, им тоже интересно, какой он.

— Понимаешь, — озабоченно прошептала Зоэ, — он ведь может стать твоим отчимом…

Ставни на кухне были закрыты: жарко. Жозефина писала. Приближался день сдачи рукописи. У нее оставалось всего три недели. Ирис приходила каждый день и забирала детей, они ходили в кино, бродили по Парижу, гуляли по Ботаническому саду. Она покупала им мороженое, оплачивала аттракционы и тир. Поскольку в школе шли экзамены, Макс и Зоэ были предоставлены сами себе. Жозефина дала понять сестре, что ей не удастся закончить в срок, если ее не освободят от необходимости присматривать за детьми… «Я не могу позволить Зоэ болтаться с Максом Бартийе, он втравит ее в перепродажу краденых мобильников или торговлю марихуаной!» Ирис ужаснулась. «Но что же мне делать?» «Разберешься, — сказала Жозефина, — вот так, иначе я писать не буду!» Гортензия проходила стажировку у Шефа и жила сама по себе, но Зоэ и Макса девать было некуда.

Роман мадам Бартийе и Альберто продолжался. Он назначал ей свидания на террасах кафе, но близости у них еще не было. «Дело тут нечисто, нужно узнать, где собака зарыта. Почему он не ведет меня в отель? Целует, тискает, дарит подарки — и все! Мне нужна определенность! Вместо того, чтобы кувыркаться в постели, мы целыми днями сидим и беседуем, попивая кофе, чашку за чашкой. Я скоро буду знать все бары Парижа. Он всегда приходит вовремя, всегда уже сидит за столиком и обожает смотреть, как я иду к нему. Говорит, что моя походка его возбуждает, что ему нравится, как я подхожу и как я красиво удаляюсь. Он, видно, импотент. Или извращенец. Ему хочется, а духу не хватает. Вот мне везет! Как будто я сижу с безногим калекой! Ни разу не видела, чтоб он поднялся из-за стола!» «Да ладно, — говорила Зоэ, — это просто романтик, он никуда не торопится». «У меня не так много времени, чтобы тратить его на ерунду! Не хочу сидеть у вас на шее вечно. Хочу найти себе берлогу, и там уже тянуть время хоть до второго пришествия. Я даже его фамилию не знаю. Говорю вам, это очень подозрительно!»

Сама-то Жозефина времени не теряла. Четвертый муж Флорины только что отдал Богу, а скорее дьяволу, душу, сожженный на костре. «Уф! — сказала она, утерев пот со лба. — Самое время!» Какой отвратительный, бесчестный человек! Явился в замок на черном скакуне, привез с собой Священное писание. Попросил убежища, и Флорина приняла его. Первую ночь он не пожелал спать на кровати, и ночевал на голой доске, под звездами, завернувшись в свой черный плащ. Жильбер Святоша был необыкновенным человеком. Длинные черные волосы, мощная грудь, руки дровосека, прекрасные белые зубы, хищная улыбка, пронизывающие синие глаза… Флорина чувствует, как внутри у нее вспыхивает пламя. Он цитирует евангельские тексты, постоянно напоминает о положениях Декретума, который знает наизусть, и осуждает грех во всех его проявлениях. Он остается в замке и начинает указывать всем, как себя вести. Требует от Флорины, чтобы она носила мрачную, бесцветную одежду. «В лоне каждой женщины гнездится Лукавый, — вещает он, подняв к небу палец. — Женщины — ветреницы, болтуньи, они убивают детей и делают аборты, они любят роскошь и наслаждение, в душе все они шлюхи. Доказательство — в Раю нет ни одной женщины». Он заставляет снять со стен замка гобелены и вышивки, забирает меха, опустошает ларцы с драгоценностями. Своим красивым, сочным голосом уверенного в себе самца он сыплет анафемами. «Румяна — дьявольская приманка, некрасивые женщины — блевотина Земли, а красивым нельзя доверять, потому что они наваждение, прикрывающее кучу нечистот. Ты собираешься следовать уставу святого Бенедикта и трепещешь, когда я приказываю тебе спать на холодном полу в одной рубашке? А ты не думала, что Дьявол искушает тебя всей этой роскошью, что он нарочно наполнил твои сундуки серебром и драгоценными камнями, что он велит тебе умащать твою нежную кожу и холить твою красоту лишь затем, чтобы ты отвернулась от Божественного Супруга?» Флорина слушает его и думает, что этот человек ей послан Господом, дабы вернуть ее на прямую дорогу. С предыдущими мужьями она заблуждалась. Она забыла о своем призвании. Голос Жильбера зачаровывает ее, его стать волнует, голос завораживает. Она так сильно дрожит от вожделения, что соглашается на все. Ее верная служанка Изабо, которую приводит в ужас фанатизм Жильбера, сбегает ночью и уводит сына Флорины, юного графа. Флорина остается одна с перепуганными слугами. Непокорные заперты в подземелье. Уже никто не осмеливается поднять голос. Тем не менее, однажды вечером Жильбер обнимает Флорину за плечи и просит выйти за него замуж. Не помня себя от счастья, Флорина благодарит Бога и соглашается. Свадьба получается грустная и мрачная. Новобрачная боса, жених холоден и держится на расстоянии. Во время первой брачной ночи Флорина проскальзывает в постель к мужу, трепеща от радости, но он заворачивается в плащ и засыпает спиной к ней. Он не хочет физической близости в браке. Боится греха сладострастия. Флорина плачет, стиснув зубы, чтобы Жильбер не услышал. Он велит ей повторять в молитвах, что она никто и ничто, и даже меньше, чем ничто, что она дурная женщина, хуже самого худшего из зверей. «Я встретила своего Спасителя, выйдя замуж за этого человека, я должна слушаться его во всем». Она склоняется перед ним. На следующий день он срезает ее длинные золотые волосы кинжалом и рисует пеплом две широкие полосы на ее лбу. «Прах ты и в прах возвратишься», провозглашает он при этом, проводя пальцем по ее лбу. Флорина обмирает от радости, чувствуя, как он касается ее кожи. Она не в силах скрыть свою радость, и он становится еще более жестоким. Придумывает новые мучения, навязывает ей вечный пост, заставляет самой делать всю тяжелую работу по дому и пить грязную воду, оставшуюся после мытья посуды. Прогоняет одного за другим всех слуг, щедро одаривая их, чтобы не болтали лишнего. Он приказывает Флорине отдать ему все деньги и указать, где она прячет золото, «то золото, что дал тебе король Франции, когда убил твоего мужа, ты ведь утаила его? Это проклятые деньги, дай их мне, я брошу их в реку». Но Флорина не уступает. Это не ее деньги, это деньги ее сына. Она не хочет лишать Тибо-младшего наследства. Тогда Жильбер начинает по-настоящему пытать ее. Заковывает в кандалы, бросает в темницу, требуя, чтобы она заговорила. Иногда, чтобы смягчить ее, он заключает жену в объятия, и они истово молятся вдвоем. «Бог послал меня тебе, чтобы очистить от скверны». Она благодарит его и благодарит Бога, который наконец привел ее на путь покорности и послушания.

Она уже почти готова отказаться от всего и отдать Жильберу все свое состояние, но тут верная Изабо возвращается с отрядом рыцарей, чтобы освободить ее. Обыскав замок в поисках Флорины, Изабо находит несметные сокровища: это золото Жильбера и всех обманутых и ограбленных им вдов. Приведя Флорину в чувство, она вручает ей клад. Флорина хочет прекратить муки послушания и вновь начать нормальную жизнь, не пытаясь больше достигнуть святости: она понимает, что впала в грех гордыни, пытаясь в чистоте сравняться с Господом. Она смотрит, как Жильбер горит на костре, и не может сдержать слез. Человек, которого она так любила, превращается в горящий факел, без криков и мольбы о прощении. «Он отправится прямиком в ад, и это справедливо», — провозглашает Тибо-младший. И вот она опять вдова, и богаче прежнего.

«Немного похоже на меня, — подумала Жозефина, поднявшись со стула и потягиваясь. — Скоро мне в руки свалятся еще двадцать пять тысяч евро, но в моей жизни нет мужчины. Чем лучше идут дела, тем больше у меня денег и одиночества! Лука опять куда-то исчез. Уже дней десять о нем ни слуху ни духу. Он больше не приходит в библиотеку. Может, отправился сниматься куда-нибудь на край света». Она вздохнула, потерла поясницу и вновь села за компьютер. Осталось придумать последнего мужа. «Пусть уж этот будет хорошим», — решила она. — «Сделаю счастливый финал». У нее уже возникли кое-какие наметки. Его зовут Танкред де Отвиль. Флорина знакома с ним уже давно. Это ее сосед. Корыстный, распутный, без руля и ветрил. Он был участником заговора Этьена Черного против Флорины после смерти ее первого мужа. Он пытался похитить ее, чтобы завладеть ее замком и землями. Но с тех пор искренне раскаялся, участвовал в крестовом походе и захотел стать добрым христианином, вести праведную жизнь. Он просит у Флорины, чтобы она простила его былые преступления. Флорина выходит за него замуж, оставляет замок сыну, ставшему к тому моменту взрослым, и переезжает к Танкреду. По дороге они останавливаются на ночлег в лесу возле Пуату, находят хижину и остаются в ней жить простой жизнью: молятся, питаются овощами со своего огорода, пьют дождевую воду, одеваются в звериные шкуры, спят возле огня. Они счастливы, они нежно любят друг друга, но в один прекрасный день Танкред, отправившись в лес в поисках воды, натыкается на серебряную жилу. Огромное месторождение серебра! Из него можно изготовить множество денье, серебряных монет, введенных в обращение Карлом Великим. На них вновь обрушивается немыслимое богатство! Флорина сперва расстроена, но потом видит перст Божий в тех событиях, что повторяются в ее судьбе. Она должна принять свою участь вместе с этим сокровищем. Флорина смиряется, открывает приют для сирот и бездомных, руководит им вместе с Танкредом и рожает ему множество детей. КОНЕЦ.

Остается только все это написать. Хоть конец виден. Еще одно усилие, и дело сделано. И тогда… тогда придется отдать книгу в руки Ирис. Это будет непростое испытание. «Не нужно, не стоит думать об этом. Я ведь тоже смирилась с этой мыслью, приняла ее. Не из самых благородных побуждений, конечно, но приняла. Оторву от себя книгу и больше не буду о ней думать».

Ее страшил этот момент. Книга стала другом, герои заполнили жизнь Жозефины, она разговаривала с ними, выслушивала их, волновалась и переживала за их судьбу. Как же с ними расстаться?

Чтобы отвлечься, она решила проверить электронную почту. Пришло письмо от Антуана. Во время последнего разговора они чуть не поссорились. Из-за мадам Бартийе.

«Дорогая Жози!

Пишу это маленькое письмо, чтобы рассказать тебе свои последние новости. Тебе будет приятно узнать, что я последовал твоему совету и устроил забастовку. Это была катастрофа! Ли не справлялся с ситуацией. Он бегал повсюду с выпученными глазами и хватался за все, но безуспешно. Голодные крокодилы разрушили загородки и съели двоих рабочих. Надо было найти и уничтожить всех убежавших зверюг! А застрелить крокодила не так-то просто. Пули рикошетом попадали в людей, было несколько раненых! Рабочие чуть было не подняли бунт. Вокруг все только об этом и говорили, в местной газете написали статью, и мистер Вэй тут же послал мне внушительный чек, выплатив почти все, что должен.

Из этого я сделал вывод, что Ли был заодно с мистером Вэем. Когда я объявил, что не буду работать, он мне сперва не поверил. Он сверлил меня своими маленькими желтыми глазками, раздумывая, не блефую ли я. Ходил за мной по пятам, возникал прямо за спиной в самые неожиданные моменты, провожал даже в бутик, который открыла Милена, и несколько раз я слышал, как он с кем-то шепчется по телефону. Он явно что-то скрывал. К чему шептать, если я все равно не понимаю ни слова по-китайски? И я перестал ему доверять. Завел собаку и тайно под столом давал ей пробовать все, что ем. Может, это паранойя, но мне правда везде мерещатся крокодилы.

Во время забастовки я помогал Милене. Она хорошая девушка, поверь. И очень деятельная. Упорно трудится по двенадцать часов в сутки, даже в воскресенье! Ее магазинчик никогда не пустует. Она зарабатывает бешеные деньги. Открытие было просто триумфальным, и с тех пор — сплошной успех! Китаянки не жалеют денег, чтобы стать такими же красивыми, как европейские женщины. Она работает косметологом и продает всякие кремы, туши и помады. Ей пришлось дважды ездить во Францию за новым запасом косметики, а я подменял ее за прилавком и, представь, у меня возникли новые идеи. Приготовься, я скоро буду богатым и знаменитым, пусть ради этого и придется пожить в Китае. Потому что хоть китайцы и заваливают нас дешевыми продуктами, мы можем утереть им нос, продавая наши умения и знания!»

— Ну вот, — простонала Жозефина. — Он все еще мыслит грандиозными категориями, он опять спешит. Ничего не понял.

«Я почти не пью. Только виски перед сном, на заходе солнца. Но не больше, клянусь! Короче, я счастлив и наконец у меня есть цель! Кстати, нам бы надо оформить развод. Так будет удобней, если я займусь новым делом…»

Развод… Это слово ранило Жозефину. Развод. Она как-то никогда об этом не думала.

— Но ты же мой муж, — вслух сказала она экрану. — Мы же должны быть вместе в горе и в радости.

«Я регулярно разговариваю с девочками, и они, кажется, поживают неплохо. Я очень доволен. Надеюсь, что Бартийе уже съехали и ты прекратила играть в сестру милосердия! Эти люди — паразиты общества, трутни. Отвратительный пример для девочек…»

— Да что он о себе возомнил? Думает, если его подружка разбогатела на туши и помаде, он теперь вправе читать мне нотации?!

«Надо обсудить, как мы проведем летние каникулы. Я еще не знаю своих планов. Вряд ли получится надолго бросить крокодилов. Пора собирать первые плоды своего труда. Скажи мне, какие планы у тебя, и я подстроюсь. Крепко целую. Антуан.

P.S. Теперь я зарабатываю и могу сам выплачивать кредит. Больше об этом не волнуйся. Я позвоню мсье Фожерону. Он теперь по-другому будет разговаривать со мной, каналья.

P.S. Вчера смотрел телевизор и ответил на все „Вопросы для чемпиона“! Здорово, правда?!»

Жозефина пожала плечами. Письмо Антуана возбудило в ней массу противоречивых чувств, и она молча застыла перед компьютером.

Опомнившись, взглянула на часы. Ирис с детьми скоро должны вернуться. И мадам Бартийе, которая ушла на свидание к Альберто. И Гортензия вот-вот придет из конторы Шефа. Покою конец. Продолжит завтра. Ей не терпелось продолжить.

Она закрыла ноутбук и стала готовить ужин. Но тут зазвонил телефон. Это была Гортензия.

— Я вернусь сегодня попозже. У нас тут вечеринка намечается на службе.

— Что значит «попозже?»

— Ну, не знаю… Не жди меня к ужину. Я не голодна.

— Гортензия, а как ты вернешься?

— Меня проводят.

— Кто?

— Пока не знаю. Уж кого-нибудь найду. Мамулечка, ну пожалуйста… Не порти мне праздник! Тут так классно работать, и все от меня в восторге. Столько комплиментов наговорили!

Жозефина взглянула на часы. Семь часов вечера.

— Хорошо, но прийти не позже…

Она замешкалась. Дочь первый раз просила позволения куда-то уйти, и Жозефина не знала, в котором часу ей следует вернуться.

— Десяти? Хорошо, мамулечка, я вернусь к десяти, не волнуйся… Вот видишь, с мобильником мне было бы гораздо удобнее. Ты могла бы в любой момент позвонить и не волноваться. Ладно…

Голос ее упал, и Жозефина могла себе представить, какую она состроила физиономию. Гортензия положила трубку. Жозефина опять застыла в недоумении. Может, позвонить Шефу и попросить, чтобы он проследил, как Гортензия сядет в такси? Гортензия разозлится, что она за ней присматривает, как за маленькой. И к тому же она ни разу не говорила с Шефом после того, как поссорилась с матерью.

Она сидела возле телефона, покусывая пальцы. Вот тебе и новая угроза: как управлять свободой Гортензии? Она чуть заметно улыбнулась. Вот уж два несовместимых слова, «управлять» и «Гортензия». Всякий раз, когда дочь слушалась ее, Жозефину это удивляло.

Она услышала, как в замке провернулся ключ, в кухню вошла мадам Бартийе и бессильно рухнула на стул.

— Ну все!

— Что все?

— Его зовут Альберто Модесто, и он хромой.

— Красиво звучит — Альберто Модесто.

— Но хромая нога — совсем не красиво. Вечно мне везет! Налетела на калеку.

— Но, Кристина, это не так уж важно!

— Ну не вам же идти по улице рядом с чуваком в ортопедическом ботинке! На кого я буду похожа, а?

Жозефина обалдело смотрела на нее.

— Мне пришлось схитрить, чтобы все выяснить! А то бы он меня еще долго за нос водил. Когда я пришла в кафе, он уже был там, весь такой нарядный, надушенный, воротник рубашки расстегнут, подарочный пакетик в руке… О, погодите!

Она протянула руку, демонстрируя на безымянном пальце колечко с чем-то вроде маленького брильянтика.

— Мы целуемся, он хвалит мой наряд, заказывает себе мятную воду, мне кофе, и мы говорим, говорим… Он говорит, что все больше и больше ко мне привязывается, что он хорошо подумал и решил снять мне квартиру, в которой я так нуждаюсь. Ну, я его целую прям со страстью, висну у него на шее, визжу и приплясываю — ну как дура набитая. А он раздулся, как индюк, но в отель меня почему-то не ведет. Время проходит, и я уже говорю себе, что это все как-то ненормально, придумала какую-то деловую встречу, чтобы свалить от него. Альберто целует мне руку и говорит, что в следующий раз мы купим газету и вместе просмотрим объявления. Я ушла и заняла наблюдательный пост на углу улицы. Так и выследила его. С хромой ногой! Такое впечатление, что он ее у старьевщика купил! Хромает, мадам Жозефина, да как хромает! Весь перекособоченный!

— И что? Он имеет право жить, или нет? — проревела Жозефина, не в силах больше скрывать отвращения. — Вам позволено обдирать его как липку, а ему даже хромать нельзя!

Кристина Бартийе открыла рот от удивления.

— Да ладно, ладно вам, мадам Жозефина… Не сердитесь так!

— Скажу откровенно: вы мне отвратительны! Если бы не Макс, я уже давно выставила бы вас за дверь. Живете у меня, ничего не делаете, ну совершенно ничего, целыми днями копаетесь в Интернете или жуете жвачку перед телевизором, а теперь недовольны, что ваш воздыхатель оказался не таким, как вы его себе представляли. Вы жалкое существо… У вас нет ни сердца, ни достоинства.

— Ох, ну и ладно, — пробурчала Кристина Бартийе. — Вот и поговорили.

— В вашей ситуации надо было искать работу, вставать рано утром, одеваться, заниматься сыном и помогать мне по хозяйству. Вам это никогда не приходило в голову?

— Я думала, вам нравится помогать людям. Вот и давала вам такую возможность…

Жозефина постаралась успокоиться и, положив локти на стол, словно бы намереваясь вести переговоры, продолжила:

— Послушайте… Я завалена работой, у меня ни на что больше нет времени. Сейчас десятое июня, я хочу, чтобы в конце месяца вы съехали. С Альберто или без Альберто, мне все равно. Я могла бы, потому что я вот такая добрая дура, присмотреть за Максом, пока вы будете принимать решение, но я больше никогда, слышите меня, никогда больше не буду заниматься вами и вашими делами.

— Ага, ясно, — прошептала мадам Бартийе, вздохнув с видом полного непонимания.

— Ну слава богу, ибо я уже не знаю, как вам еще это растолковывать! У доброты тоже есть свои пределы, и с вами, если честно, я их давно перешла…

Жозиана увидела, как в контору зашла малышка Кортес. Всегда точна, как часы. Вошла, покачивая бедрами туда-сюда, будто на подиуме. Каждый жест отточен и проверен. Она здоровалась с каждым, улыбалась, внимательно выслушивала, помнила все имена. Каждый день она меняла что-то в своей одежде, неизменно восхищая всех своими длинными ногами, тонкой талией и высокой грудью. Умело подчеркивала достоинства фигуры, и никто при этом не обвинил бы ее, что она нарочно выставляет их напоказ. С утра собирала свои длинные каштановые волосы в пучок и распускала их театральным жестом в конце рабочего дня, закладывая волнистые пряди за уши, чтобы все могли полюбоваться изящным овалом лица, сияющей перламутровой кожей и нежностью черт. Но работала она как зверь! Никто не посмел бы сказать, что ей зря деньги платят. Жинетт взяла ее под свое крыло и ознакомила с системой управления складами. Малышка отлично владела компьютером и быстро все схватывала. Ей хотелось научиться чему-нибудь еще, так что она вертелась вокруг Жозианы.

— А кто здесь занимается закупками? — спросила она с приветливой улыбкой. Улыбка странно сочеталась со стальным, холодным блеском ее глаз.

— Шаваль, — обмахиваясь веером, ответила Жозиана.

Жара стояла страшная, а Марсель еще не установил в помещениях кондиционеры. В такой духотище у меня, глядишь, овуляция не пойдет!

— Я думаю, мне стоит поработать с ним… Склады, как я поняла, это не мое, мне бы хотелось попробовать себя в чем-то другом.

«И вечно эта деланная улыбка, за дуру, что ли, меня держит? — возмутилась про себя Жозиана. — Даже Рене и Жинетт ей удалось обвести вокруг пальца. А у работников на складе вообще слюни рекой текут».

— Ну, попроси его, и все. Я уверена, он будет счастлив взять к себе такую стажерку.

— Просто мне прежде всего интересно понять, что людям нравится, и заняться формированием вкусов. Ведь можно торговать недорогими вещами, но притом красивыми!

— А мы тут, значит, некрасивые продаем? — не удержалась от вопроса Жозиана: ее задел снисходительный тон нахальной девчонки.

— Ах нет, Жозиана! Я этого вовсе не говорила…

— Да, но вполне дала понять! Иди, поговори с Шавалем… Он точно возьмет тебя, только поспеши, он уходит в конце месяца. Его кабинет как раз над нами.

Гортензия поблагодарила ее, одарив новой фальшивой улыбочкой, от которой у Жозианы кровь застыла в жилах. Интересно, как эти двое встретятся: кто кого сожрет.

Она выглянула в окно — проверить, на месте ли машина Шаваля. Стоит. Припарковался, как король, посреди двора! На остальных ему наплевать, пускай выкручиваются.

Телефон зазвонил, она сняла трубку. Анриетта Гробз разыскивала мужа.

— Он еще не пришел, — ответила Жозиана. — У него деловая встреча в отеле «Бадиньоль», он появится не раньше десяти…

На самом деле он, как обычно, совершал утреннюю пробежку. Обливаясь потом, влетал в контору, принимал душ у Рене, проглатывал горсть витаминов, переодевался и принимался за работу с энергией молодого человека.

Анриетта Гробз прокаркала в трубку, чтоб он позвонил ей, когда придет. Жозиана обещала передать. Анриетта повесила трубку — ни тебе «спасибо», ни «до свидания» — и Жозиану кольнула обида. Вроде должна была за все эти годы привыкнуть, но никак не удавалось. Такие мелкие унижения ранят больней, чем пощечина, а старуха ее шпыняет постоянно! Ну ничего, скоро все изменится, и тогда… «А что тогда? — возразила она себе, — плевать мне на эту Зубочистку, она сама роет себе могилу».

…Пока Гортензия завоевывала предприятие Шефа, Зоэ, Александр и Макс болтались по залам музея Орсэ. Ирис привела их туда с самого утра, надеясь, что импрессионистские шедевры усмирят бурную энергию детей. Она уже видеть не могла Ботанический сад, очереди на аттракционы, крики, пыль, уродливых плюшевых медведей, которых приходилось таскать за собой, потому что дети их выиграли и не желали расставаться со своими трофеями. «Пора Жози закругляться, я нестерпимо хочу вернуться к прежней жизни. Александр ладно, но двое других! Какие же невоспитанные, ужас! Зоэ раньше была такая милая, прелестная девочка, а теперь превратилась в чудовище. Это явно влияние Макса. После похода в музей нужно будет их сводить пообедать в кафе „Марли“ и порасспрашивать о впечатлениях. Ирис велела каждому запомнить три наиболее понравившихся картины и рассказать о них. Тот, у кого получится самый интересный рассказ, сможет сам себе выбрать подарок. А заодно и я получу возможность хоть немного развлечься шопингом. Чуть-чуть расслаблюсь». Это Филипп подбросил идею с музеем. Вчера ночью, укладываясь спать, он сказал ей: «А почему бы тебе не повести их в Орсэ? Я ходил туда с Александром, ему очень понравилось». А потом, прежде чем погасить свет, спросил: «Как твоя книга, продвигается?»

— Семимильными шагами.

— Дашь почитать?

— Конечно, как только закончу.

— Вот и отлично! Заканчивай побыстрее, а то мне летом нечего читать.

Ей почудилась нотка иронии в его голосе.

Ну а пока дети шатались по залам музея. Александр внимательно изучал картины, отходил подальше, подходил поближе, чтобы лучше понять и рассмотреть. Макс разгуливал, шаркая ногами по паркету, а Зоэ металась, не зная, кому подражать — кузену или приятелю.

— С тех пор, как Макс у вас поселился, ты со мной совсем не разговариваешь, — пожаловался Александр, когда Зоэ остановилась рядом с ним перед картиной Мане.

— Неправда… Я люблю тебя по-прежнему.

— Нет. Ты изменилась… Мне не нравятся эти зеленые тени, которыми ты мажешь глаза… По-моему, это вульгарно. И тебя старит. В общем, некрасиво смотрится.

— Ты о каких картинах будешь рассказывать?

— Еще не знаю…

— Мне бы так хотелось выиграть. Я знаю, что попросить у твоей мамы в подарок!

— Что же?

— Всякие средства для красоты. Хочу быть красивой, как Гортензия.

— Но ты и так красивая!

— Но не такая, как Гортензия…

— У тебя нет никакой индивидуальности! Ты во всем подражаешь Гортензии.

— А сам-то! Во всем подражаешь отцу! Думаешь, я не заметила?

Они разбежались, обиженные, и Зоэ подошла к Максу, который застыл перед очередным ню Ренуара.

— Телка с сиськами! Вот уж не думал, что в музеях бывают такие штуки.

Зоэ прыснула и пихнула его локтем в бок.

— Только не говори этого моей тете, она в обморок упадет.

— Да и насрать. Я уже записал три картины.

— А где записал?

— Вот…

Он показал ей свою ладошку, на которой записал три картины Ренуара.

— Ты не можешь выбрать три картины одного и того же художника, это нечестно!

— Ну, нравятся мне девки у этого художника. Сразу видно — покладистые, хорошие и жить любят.

За обедом Ирис стоило большого труда разговорить Макса.

— Ну нельзя же иметь такой бедный словарный запас, — не удержалась она. — Ты, конечно, в этом не виноват, это недостаток воспитания!

— Угу… Зато я знаю много такого, что вы не знаете. Такие вещи, для которых не нужен словарный запас. Да и вообще для чего этот запас нужен?

— Он помогает сформулировать и выразить свою мысль. Облечь мысли и ощущения в слова. Ты наводишь порядок в голове, когда называешь вещи своими именами. А если в голове порядок, ты становишься личностью, приобретаешь способность мыслить, тебя начинают уважать.

— Да я на эту тему не парюсь! Меня и так уважают. Меня и так никто не тронет, подумаешь!

— Да я не об этом, — начала Ирис, но решила оставить бессмысленную дискуссию.

Между ней и этим мальчиком была пропасть, которую она вовсе не жаждала преодолеть. Чтобы никто никому не завидовал, Ирис разрешила всем троим выбрать себе по подарку и повела их по бутикам квартала Марэ. «Хоть бы скорей закончился этот кошмар, Жози допишет книгу, я отнесу ее Серюрье, и мы всей семьей отправимся в Довиль. Вместе подождем, пока он ее прочитает и выскажет свое мнение. А там будет Кармен или Бабетта, и мне не придется каждый день няньчиться с мелюзгой». Ей удалось убедить Жозефину провести с ними июль в Довиле. «Если надо будет внести какие-то изменения, ты будешь рядом, так ведь удобнее». Жозефина скрепя сердце согласилась. «Разве тебе не нравится наш дом?»

— Нравится, нравится, — ответила Жозефина, — только я совсем не хочу провести там все каникулы. Я с вами чувствую себя какой-то недоразвитой.

Во время прогулки по Марэ, Зоэ, которую мучила совесть, вновь подошла к Александру и взяла его за руку.

— Чего тебе? — пробурчал Александр.

— Хочу с тобой поделиться одной тайной…

— Да плевать мне на твои тайны!

— Нет, это страшный секрет.

Александр почувствовал, что слабеет. Ему так не нравилось делить любимую кузину с этим мерзким Максом Бартийе, которого все время приходилось брать с собой! «Я его на дух не выношу, а он еще и делает вид, что в упор меня не видит! И все потому, что я живу в Париже, а он в пригороде. Он считает меня мажором и презирает. Гораздо лучше было вдвоем с Зоэ, без него».

— Ну и что за секрет?

— Вот, видишь, тебе же интересно! Но никому не скажешь, честно-честно?

— Ладно…

— Ну вот… Короче, Гэри, сын Ширли, он из королевской семьи!

Зоэ рассказала все: вечер у телевизора, фотографии в Интернете, Уильям, Гарри, Диана, принц Чарльз. Александр пожал плечами и сказал, что это «утка».

— Никакая не «утка», а чистая правда, Алекс, клянусь! Вот, кстати, тебе доказательство: даже Гортензия в это верит! Она теперь так мила с Гэри! И больше не говорит с ним свысока, уважает… Хотя раньше ей на него было насрать!

— Ты стала разговаривать совсем как этот…

— Ревновать нехорошо, знаешь?

— Врать нехорошо.

— Но это не вранье, — завопила Зоэ. — Это чистая правда…

Она пошла за Максом, чтобы он подтвердил. Макс уверил Александра, что все так и было.

— А что говорит сам Гэри? — спросил Александр.

— Ничего не говорит. Говорит, что это ошибка. Говорит, как и его мама, что у него двойник, но два двойника разом это слишком, да, Макс?

Макс с серьезным видом кивнул.

— И ты правда в это веришь? — спросил Александр у Макса.

— Ну да… я же их видел. И по телеку, и в Интернете. Может, у меня не хватает словарного запаса, но глаза-то у меня есть!

Александр улыбнулся.

— Обиделся на мою маму?

— Ну а то… Если она как сыр в масле катается, зачем наезжать на тех, у кого шиш в кармане!

— Это уж точно. Тут ты не виноват.

— И мама моя тоже не виновата.

— Она меня достала своими буржуазными разговорами! Кривляка!

— Эй! Остановись! Она все-таки моя мама!

— Ох, не ссорьтесь… А ну-ка помиритесь!

Макс и Александр хлопнули друг друга по плечу. Некоторое время все трое шли рядом. Ирис окликнула их и попросила подождать, она увидела красивую блузку в витрине. Все остановились и Макс спросил у Александра:

— Какой у тебя мобильник?

Александр достал телефон, и Макс вскрикнул:

— Ха, у меня такой же! Ну один в один! А звонок какой?

— У меня много разных. Смотря кто звонит…

— Дай послушать! Можем поменяться мелодиями…

Мальчики начали наперебой включать мелодии, оттеснив Зоэ в сторону.

— Теперь я знаю, чего хочу, — пробормотала Зоэ. — Хочу мобильник. Пойду на рынок в Коломб и украду себе!

Жозефина проснулась первой и спустилась приготовить завтрак. Она любила по утрам побыть одной в этой огромной кухне с окном во всю стену, выходившем на пляж. Закладывала хлеб в тостер, кипятила воду для чая, доставала масло и варенье. Иногда жарила себе яичницу с беконом. Завтракала, глядя на море.

Она скучала по своим героям. По Флорине, Гийому, Тибо, Бодуэну, Жильберу, Танкреду, Изабо и остальным. Я была несправедлива к бедному Бодуэну. Едва он появился на сцене, как я его казнила. А все потому, что сердилась на Ширли. Вздрагивала, вспоминая Жильбера. Она была так же одержима им, как Флорина. Иногда ночью ей снилось, что он приходит и целует ее, она чувствовала его запах, его горячие нежные губы, она отвечала на его поцелуй, и он приставлял нож к ее горлу. Она просыпалась в холодном поту. Как жестоки были мужчины в ту эпоху! Ей часто вспоминалась одна сценка из жизни, описание которой она обнаружила в одной старинной рукописи. Муж присутствовал при родах жены. «Не человек, а гора плоти, крови и ярости. В одной руке у него длинная кочерга, в другой — огромный чайник с бурлящим кипятком. Жена родила мальчика, и муж облегченно вздохнул, заплакал, засмеялся и принялся истово молиться». Женщины тогда считались пригодными только для деторождения. Изабо поет песенку про их жизнь: «Мама думает, что отдала меня доброму человеку. Но в чем его доброта? Он вонзает в меня свой клинок и бьет меня, как кобылу». Она отдала рукопись Ирис, и та отнесла ее Серюрье. Каждый раз, когда звонил телефон, сестры аж подскакивали.

В это утро к ней на кухне присоединился Филипп. Он тоже рано вставал. Ходил за газетой и круассанами, выпивал кофе в кафе и приходил домой заканчивать завтрак. Здесь он бывал только на выходных, приезжал в пятницу вечером и уезжал в воскресенье. Отпуск у него был в августе. Он водил детей на рыбалку. Гортензия с ними не ходила, предпочитая сидеть с друзьями на пляже. «Надо бы с ними познакомиться», — думала Жозефина. Она никак не осмеливалась попросить Гортензию их познакомить. Та часто уходила по вечерам и говорила: «Ох, мам, у меня же каникулы, я весь год трудилась, я уже не ребенок, мне хочется общаться…» «Но ты, как Золушка, возвратишься ровно в полночь», — требовала Жозефина, скрывая за шуткой свое беспокойство. Она боялась, что Гортензия не согласится. Но та кивала, и успокоенная Жозефина больше не возвращалась к этой теме. В конце ужина с улицы доносилось короткое бибиканье, Гортензия быстренько доедала десерт и выходила из-за стола. Сначала Жозефина с тревогой ждала полуночи, вслушиваясь в шаги на лестнице. Потом, убедившись в пунктуальности Гортензии, засыпала. Единственный способ сохранить душевный покой! «У меня нет сил ругаться с ней каждый вечер. Если бы отец был здесь, он бы вмешался, но одна я не в силах с ней справиться, и она это знает».

В августе девочки должны были отправиться к отцу в Кению, и там уже Антуану придется за ними следить. А пока Жозефина больше всего на свете хотела отдохнуть от бесконечных споров с Гортензией.

— Хочешь горячий круассан? — спросил Филипп, положив газеты и пакет из булочной на стол.

— Да. С удовольствием.

— Ты о чем думала, когда я пришел?

— О Гортензии и ее ночных вылазках.

— Характер у нее не сахар. Ей бы нужен отец, чтобы держал в ежовых рукавицах…

Жозефина вздохнула.

— Это точно… С другой стороны, при таком характере я могу за нее не волноваться. Не думаю, что она ввяжется в какую-нибудь грязную историю. Она точно знает, чего хочет.

— А ты такая же была в ее возрасте?

Жозефина чуть не поперхнулась чаем.

— Издеваешься? Видишь, какая я сейчас? Ну а тогда была совсем кулема.

Она осеклась, жалея, что сказала так, словно выпрашивала сочувствие.

— А чего тебе не хватало в детстве?

Жозефина на секунду задумалась и почувствовала, что благодарна ему за этот вопрос. Она никогда раньше об этом не думала, но когда начала писать книгу, к ней стали возвращаться какие-то обрывочные детские воспоминания, и порою они доводили ее до слез. Например, та сцена, когда отец взял ее на руки и крикнул матери: «Ты преступница!» Мрачный день, тяжелое небо, черные тучи, шум бьющихся о берег волн. Что-то она совсем расклеилась, надо взять себя в руки. Она постаралась ответить объективно, без лишних сантиментов.

— Да нет, мне всего хватало. Я получила хорошее образование, у меня была крыша над головой, папа и мама, можно сказать, полная гармония. Отец не раз давал мне возможность убедиться в том, что он меня любит. Мне не хватало разве что… Я как будто не существовала. Меня не замечали. Меня не слушали, не говорили мне, какая я красивая, умная, милая… Тогда это было не принято.

— Но Ирис-то об этом говорили…

— Ирис была настолько красивее меня… Я на ее фоне просто терялась. Мама все время ставила мне ее в пример и явно гордилась ей, а не мной…

— И ведь до сих пор ничего не изменилось, да?

Она покраснела, откусила круассан, подождала, пока он растает во рту.

— Мы пошли разными дорогами. Но она и правда более…

— А сейчас, Жози? — перебил ее Филипп. — Сейчас?

— Благодаря дочкам в моей жизни есть некоторый смысл, некая цель, но, конечно, я не могу сказать, что живу полной жизнью. По-настоящему я живу, когда пишу. Но потом как перечитаю… Ужас! Хочется все бросить!

— Ты диссертацию пишешь, научное исследование?

— Да, — выдавила она, осознав, что в очередной раз проговорилась. — Знаешь, я из той породы людей, которые медленно развиваются. Может, я слишком поздно одумалась и уже упустила свой шанс. Не знаю, где он и откуда появится, но жду его…

Филипп хотел было ее успокоить, сказать, что она слишком близко все принимает к сердцу, упрекает себя без всяких на то причин. Но она была так сосредоточена, так напряженно смотрела в точку, что он добавил, словно продолжая ее мысль:

— Значит, ты считаешь, что упустила свой шанс? Что твоя жизнь кончена…

Она очень серьезно посмотрела на него, потом улыбнулась, извиняясь за свою серьезность.

— В какой-то степени да… Но это не страшно. Тут нет никакого отречения, просто еще один шажок к пустоте. Желание жить становится все слабее, а однажды ты замечаешь, что оно и вовсе испарилось. Тебе этого не понять. Ты всегда сам управлял своей жизнью. Ты никогда не позволял кому бы то ни было навязывать тебе свою волю.

— Никто не бывает по-настоящему свободен, Жозефина! И я такой же, как все! Возможно, в каком-то смысле ты свободней меня… Просто ты этого не знаешь. Однажды ты сумеешь осознать свою свободу, и в этот день ты пожалеешь меня…

— Как ты жалеешь меня сейчас.

Он улыбнулся, ему не хотелось ее обманывать.

— Это правда… Мне было жаль тебя, порой ты меня даже раздражала. Но ты изменилась. И продолжаешь меняться. Ты и сама это поймешь, когда метаморфоза осуществиться. Мы всегда замечаем это последними. Но я уверен, что однажды ты заживешь, как тебе хочется, и эта новая жизнь — ты построишь ее своими руками, сама!

— Ты правда в это веришь? — Она слабо улыбнулась.

— Ты сама себе самый лютый враг, Жозефина.

Филипп взял газету, чашку с кофе и спросил:

— Ты не против, если я пойду почитаю на террасу?

— Вовсе не против. Я с удовольствием вновь предамся своим мечтаниям. Без Шерлока Холмса под носом!

Он открыл «Геральд Трибьюн», задумался. Как же все-таки легко разговаривать с Жози! Просто разговаривать, как все люди. С Ирис он закрывался, как устрица. Она недавно предложила ему сходить в бар отеля «Рояль» выпить по стаканчику. Пришлось согласиться. В душе ему хотелось только одного: вернуть себе Александра. В конце концов он написал сыну письмо. Как же Александр радовался! Филиппу рассказала об этом Бабетта. «Надо было видеть! Глаза сияли, щеки пылали. Он примчался на кухню и сообщил мне, что папа любит его и отныне будет с ним проводить все свободное время. Вот здорово, да? Он размахивал письмом и прыгал чуть не до потолка». Филипп свое слово сдержал. Он обещал Александру научить его водить машину, и все выходные по утрам они колесили по проселочным дорогам: Александр сидел на коленях у отца и сам рулил.

…Ирис заказала два бокала шампанского. Молодая женщина в длинном платье играла на арфе, перебирая струны длинными тонкими пальцами.

— Что ты делал на этой неделе в Париже?

— Вкалывал.

— Расскажи.

— Ох, Ирис, это неинтересно и к тому же я не люблю говорить о делах, когда отдыхаю.

Они сидели у края террасы. Филипп наблюдал за птицей, пытавшейся утащить кусочек хлеба, упавший с тарелки, которую официант переставил, принеся фужеры.

— Как поживает милый мэтр Блёэ?

— Как всегда, в ударе.

И все более самодоволен. Недавно летел в Нью-Йорк и возмутился, что в первом классе ему подали плохо прожаренный стейк, написал гневное письмо и вложил его в конверт «Эр Франс», предназначенный для жалоб и предложений. Туда же засунул свою визитную карточку и… сам стейк! «Эр Франс» удвоила количество накопленных им миль.

— Ничего, если я сниму пиджак и ослаблю галстук?

Она улыбнулась и ласково потрепала его по щеке. Этой лаской она как бы обозначала некую супружескую привычку, привязанность, даже нежность, и в то же время низводила его до уровня непослушного ребенка. Он не выносил такого обращения. «Да, я знаю, — думал он, — ты красива, ты великолепна, у тебя самые синие в мире глаза, таких больше нигде не встретишь, у тебя фигура анорексичной королевы, твоя красота не омрачена никакими заботами и тяготами, ты бестрепетно и безмятежно царишь над моей любовью, и проверяешь, хлопая меня по щеке, по-прежнему ли я твой верный вассал. Все это раньше меня волновало, и я униженно склонялся пред тобой, считая твою снисходительность залогом любви, но, видишь ли, Ирис, теперь мне стало скучно, потому что вся твоя красота замешана на лжи. Ложь свела нас вместе, и с тех пор ты непрестанно лжешь. Я сперва поверил, что мне удастся тебя изменить, но ты никогда не изменишься, потому что вполне собой довольна».

Он слегка улыбнулся, закусив губу, и Ирис не разгадала его мыслей.

— Ты никогда мне ничего не рассказываешь…

— А что бы ты хотела узнать? — спросил он, наблюдая за птицей, которая наконец добралась до хлеба и пыталась ухватить его клювом.

Ирис бросила в птицу косточкой от маслины, та попыталась улететь, не выпуская своей добычи. Ее попытки оторваться от земли были смешными и жалкими.

— Какая ты злая! Это же может быть ужин для всей ее семьи.

— Это ты злой! Не разговариваешь со мной.

Она надулась, как обиженный ребенок, но он отвернулся и вновь уставился на птицу, которая, убедившись, что ей больше ничего не угрожает, положила свою ношу и мелкими, точными ударами клюва пыталась разломить ее пополам. Филипп улыбнулся, расслабился и потянулся, вздохнув с облегчением.

— Ах! Как хорошо уехать подальше от Парижа!

Покосившись на жену, он увидел, что она все еще злится. До боли знакомая поза ясно говорила: займись мною, посмотри на меня, ведь я же пуп Земли! Нет, уже не пуп. Он устал. От всего устал: от работы, от партнеров, от брака. Мэтр Блёэ принес ему потрясающее дело, а Филипп слушал вполуха. Семья больше не радовала. Последние месяцы она казалась особенно пустой и какой-то бессмысленной. «Это я изменился, или, быть может, Ирис? Может, мне надоело довольствоваться крохами с ее стола? Между нами уже давно абсолютно ничего не происходит. А со стороны все как прежде. Мы проводим лето вместе, всей семьей. Останемся ли мы с ней до следующего лета? Или я все же решусь перевернуть страницу? Хотя мне не в чем ее упрекнуть. Многие мужчины могли бы мне позавидовать. Некоторые браки генерируют такую тихую, нежную скуку, что она действует как анестезия. Остаешься, потому что нет ни сил, ни духа, чтобы уйти. Несколько месяцев назад, сам не знаю почему, я проснулся. Может быть, благодаря моей встрече с Джоном Гудфеллоу? Или я встретил его, потому что проснулся?»

Птице удалось разбить свою добычу на две части, и она тут же улетела так быстро, что вскоре растаяла в небесной синеве. Филипп посмотрел на оставшийся кусочек хлеба: она вернется, она вернется, всегда ведь возвращаешься за своей добычей.

— Папа! Папа! Ты мне сегодня дашь поводить? — завопил Александр, заметив отца на террасе.

— Договорились, сын! Когда хочешь, тогда и поедем.

— И возьмем с собой Зоэ! Она не верит, что я умею водить…

— Попроси разрешения у Жози.

Александр вернулся на кухню и спросил Жозефину, которая с радостью согласилась. Расставшись с Максом, Зоэ стала прежней милой маленькой девочкой. Она вновь интересовалась детскими делами, не говорила о косметике и мальчиках. И с Александром вела себя по-прежнему; они разработали с ним новый секретный язык, который был секретом только для них. The dog is barking [38]обозначало «внимание, опасность». The dog is sleeping [39] — «все спокойно». The dog is running away [40] — «пойдем погуляем». Родители делали вид, что не понимают, дети ходили с загадочными лицами.

Жозефина получила открытку от мадам Бартийе. Альберто нашел ей меблированную квартирку на улице Мартир, неподалеку от фирмы, где он работал. Она дала ей свой новый адрес. «Все отлично. Погода хорошая. Макс проводит лето в горах Центрального массива у отца, который живет там со своей подружкой и делает козий сыр. Ему очень нравится заниматься животными, отец хочет оставить его у себя, а меня это пока устраивает. С наилучшими пожеланиями, Кристина Бартийе».

— Какое сегодня число? — спросила Жозефина у вошедшей в кухню Бабетты.

— Одиннадцатое июля… Еще не пора лютовать-салютовать…

«Рановато еще лютовать-салютовать…» Через два дня годовщина смерти отца. Она никогда не забудет этот день.

— Что готовим на ужин? Есть идеи? — спросила Бабетта.

— Абсолютно никаких. Может, мне сходить на рынок?

— Нет. Сама схожу, я уже здесь все знаю… Просто подумала, может, вы захотите чего-то особенного.

Кармен в июле ушла в отпуск. Она сидела в Париже с больной матерью — раздражительной и властной старушкой, которая страдала эмфиземой, но с головой у нее все было в порядке. Она совершенно поработила дочь и не давала ей никакой жизни. Жозефине с Бабеттой было проще. Кармен она побаивалась. Ее манеры гувернантки из благородного дома как-то стесняли. В ее присутствии Жозефина чувствовала себя ребенком, который сутулится или ковыряет в носу.

— Спасибо, Бабетта… А как поживает ваша дочка?

— Мэрилин? Да нормально. Она дописывает диплом, будет секретарем-референтом. Голова у нее варит, не то что у меня.

— Вы гордитесь ею…

— И как у меня такая умная дочка получилась, не пойму. И человек хороший. Я вытянула счастливый билет, не иначе. Ведь никогда не известно заранее, что из них вырастет.

Она открыла холодильник, проинспектировала содержимое, выяснила, чего не хватает. Села за стол, чтобы составить список покупок, стала искать карандаш, порылась в лежащих на столе вещах, внезапно обнаружила, что карандаш у нее в волосах — держит пучок, вытащила его и залилась смехом.

— Ну, я тормоз, а! Все забываю. О, кстати, вспомнила: я нашла это в кармане штанов вашей дочки. Чуть было в стиралку не засунула!

Она достала мобильный телефон и положила его на стол.

— Называют мобильники, а они какие-то мочильники. Я уже не раз их в воду роняла, когда мыла ванну с сортиром.

— Вы что-то путаете, Бабетта, у моих дочерей нет телефонов.

— Не хочу с вами спорить, но он точно принадлежит Гортензии. Лежал в кармане ее джинсов.

Жозефина удивленно уставилась на телефон.

— Вот что, Бабетта, давайте-ка провернем такую штуку: ничего не говорите Гортензии, мне хочется знать, как она отреагирует.

Она взяла телефон и положила его в карман. Бабетта посмотрела на нее с понимающей улыбкой.

— Вы не знаете, откуда он взялся, да?

— Именно. И поскольку не хочу начинать разборки первой, подожду, пока она себя не выдаст.

13 июля, около полудня, Жозефина возвращалась домой после пробежки в лесу. Морской ветерок ерошил ей волосы, прядки лезли в нос, оранжевая футболка прилипла к спине, под мышками темнели круги. Пот застил глаза.

Устав от навязчивой мысли: «папа умер тридцать лет назад, тридцать лет назад умер папа» — она надела кроссовки и побежала в лес. Сорок пять минут! Сорок пять минут пробежала! Жозефина поглядела на часы и мысленно себя поздравила. На бегу лучше думалось. Чем шире становился шаг, тем шире она мыслила. Ночью прошел дождь. Запах мокрой земли будил ароматы папоротника и жимолости, хвои, грибов, опавших листьев, но все перекрывал разлитый в воздухе запах моря, она бежала и слизывала с лица соленые капли. Птица в ветвях кричала «тррей, тррей, тррей», а Жозефине казалось «быстрей, быстрей, быстрей», и она летела все быстрее. А другая птица кричала: «отвееть, отвееть, отвееть», и Жозефина начинала говорить с отцом. «Папа, папулечка, если ты здесь, подай знак… „ответь, ответь, ответь“, скоро ли позвонит, скоро ли ответит издатель? Что он там затевает? Он получил рукопись больше двух недель назад!» «Отвеееть, отвеееть!» — отвечала птица. «Хорошо бы он позвонил сегодня, это значит, что ты следишь за моей книгой!» Вчера позвонила мать и долго разговаривала с Ирис. «Мама считает, что у Шефа есть любовница, — шепнула Ирис Жозефине. — Ты представляешь Шефа в постели?» Она приложила палец ко рту, чтобы не говорить об этом перед детьми, и они обе ушли на кухню, пока все ложились спать. «Ей кажется, что он изменился, помолодел, стал следить за собой. Мажется кремами от морщин, красит волосы, у него пропал животик, и он не ночует дома! Мама выследила соперницу. Она порылась у него в письменном столе и нашла фотографию Шефа в обнимку с женщиной. Соблазнительная брюнетка со смелым декольте, длинные роскошные черные волосы. Молоденькая. С обратной стороны написано имя „Наташа“ и нарисовано сердечко. Судя по фотографии, они ужинали в „Лило“. Он вроде ради нее на все готов и влез в расходы за счет предприятия. Это в его-то возрасте! Ну представляешь!» «И что она собирается делать?» — спросила Жозефина, вспомнив сцену на вокзале.

Жозиана — пухленькая блондинка и явно уже не молоденькая. Значит, у него несколько любовниц, подумала она почти с восхищением. Вот неуемная натура!

— Она утверждает, что использует против него ЗСП. Ей плевать на измену, но если он захочет развестись, она прибегнет к помощи ЗСП.

— Что еще за ЗСП?

— Злоупотребление служебным положением с целью хищения общественного имущества. Она нашла какой-то компрометирующий документ! Это и правда может ему серьезно навредить. Пусть ведет себя смирно, если не хочет оказаться банкротом и к тому же засветиться в желтой прессе.

«Бедняга Шеф! — подумала Жозефина, пробегая мимо красного столба на границе владений Дюпенов. — Вот уж кто имеет право влюбиться, ведь до чего невесело жилось ему с нашей мамашей!» В небе плыли белые облачка, выписывающие на лазури таинственные письмена.

Ирис ждала ее, гордая, победоносная, на ступеньках дома. Она была в рубашке «Лакост» последней модели и белых шортах. Ее огромные синие глаза так сверкали от волнения, что казались еще больше. Она снисходительно оглядела нелепый костюм Жозефины и гордо заявила:

— Крюк хотел схрумкать Крика и Крока, а Крик и Крок схряпали страшного Крюка!

Жозефина рухнула на ступеньки и, промокнув лоб майкой, спросила:

— Тебе наконец удалось сделать суфле?

— Нет, не угадала. Холодно.

— Александр впервые сам объехал на машине вокруг дома?

— Еще холоднее.

— Ты ждешь ребенка?

— В мои-то годы? Ты с ума сошла!

Внезапно Жозефина все поняла.

— Звонил Серюрье.

— Точно! И ОН В ВОСТОРГЕ!

Жозефина рухнула на землю, раскинув руки крестом, глядя в небо на белые письмена облаков. На небе было написано: ОН В ВОСТОРГЕ! Все получилось! Флорину ожидает второе рождение! И Гийома, и Тибо, и Бодуэна, и Жильбера, и Танкреда! До сих пор они, как марионетки, лежали в сундуке, завернутые в бумагу, и ждали мановения волшебной палочки… Теперь они оживут и поселятся на полках книжных магазинов и библиотек!

Ирис встала над ней с уверенным видом, ее длинные, крепкие загорелые ноги были как перевернутое V, V как виктория — победа.

— Он в восторге. Не нужно никакой правки. Все превосходно. Выйдет в октябре. Большим тиражом. Как раз ко Дню Всех Святых. Большая рекламная кампания. Радио, телевидение, газеты и журналы. Плакаты на остановках. Везде реклама!

Она воздела руки к небу и шлепнулась на землю рядом с Жозефиной.

— У тебя все получилось, Жози! Все получилось! Он кипятком писал от восторга! Обалдел от радости! Спасибо! Спасибо! Ты потрясающая, необыкновенная, замечательная!

— Ровно тридцать лет назад умер папа. Помнишь, как лютуют-салютуют четырнадцатого июля?.. Это его надо благодарить.

— О! Уже тридцать лет?

— Сегодня.

— Но ведь это ты написала книгу! Сегодня вечером устроим праздник. Идем в ресторан. Будем пить шампанское, есть икру, раков, профитроли с шоколадом.

— Когда я бежала, я думала о нем, я просила его дать знак насчет книги, и он…

— Хватит! Это ты написала книгу, а не он, — с легким раздражением повторила Ирис.

Бедная Жозефина. Печальная Жозефина. Обреченная на дурацкие сантименты и иллюзии. Бедная Жозефина с ее неутолимым желанием любить, отдавать себя людям. Бедная Жозефина, не признающая своих заслуг. Ирис пожала плечами, и ее мысли вернулись к книге. Теперь ее ход. Теперь эстафета перешла к ней.

Она оперлась на локти и заявила:

— С настоящего момента писатель я! Я должна думать, как писатель, есть, как писатель, спать как писатель, причесываться, как писатель, одеваться, как писатель…

— Писать как писатель!

Ирис не услышала. Она была погружена в свои мысли, строила планы головокружительной карьеры. Вдруг опомнилась.

— Как я все это буду делать?

— Без понятия. Сама сказала, мы поменялись ролями. Так что твоя очередь думать!

Она хотела говорить весело и беззаботно, но сердце тревожно колотилось.

Этим же вечером Филипп, Ирис и Жозефина отправились ужинать в «Сиррос». Филипп припарковал машину между двумя другими на стоянке у моря. Ирис и Жозефина с трудом из нее выбрались. Ирис задела рукой капот красного кабриолета. Какой-то усатый брюнет в бежевой кожаной куртке прорычал: «Осторожно! Это моя машина!»

Ирис смерила его взглядом и ничего не ответила.

— Вот придурок! — фыркнула она на ходу. — Еще бы протокол составил! Какие все эти мужланы доставучие со своими машинами! Держу пари, он и ужинать будет на капоте, чтоб никто не покусился на его сокровище.

Она шла впереди, постукивая каблучками босоножек «Прада», а Жозефина брела за ней, сгорбив спину. Лука ездил на автобусе. Лука ходил в заношенном пальто. Лука брился раз в три дня. Лука никогда не фыркал. В конце июня он вновь появился в библиотеке, и они возобновили свои долгие посиделки в кафетерии.

— А какие у вас планы на лето? — спросил он, глядя ей в глаза. Как всегда, печально.

— В июле я еду к сестре в Довиль. В августе — не знаю. Девочки поедут к отцу…

— Значит, я буду вас ждать. Никуда летом не поеду. Хоть смогу спокойно поработать. Люблю проводить лето в Париже. Кажется, что ты в незнакомом городе. И потом, в библиотеке никого нет, никаких очередей за книгами.

Они назначили встречу на начало августа, и Жозефина уехала, радуясь, что вскоре увидит его вновь.

Ирис заказала шампанского и подняла бокал за здоровье книги.

— Сегодня я чувствую себя крестной матерью корабля, который уходит в плаванье, — торжественно провозгласила она. — Желаю книге долголетия и процветания…

Филипп и Жозефина чокнулись с ней. Все молча потягивали розовое шампанское. Легкая дымка туманила стенки бокалов, бросая радужный отсвет на пузырящуюся поверхность. У Филиппа зазвонил телефон. Он посмотрел на номер, сказал, что должен ответить, встал и вышел на улицу. Ирис тотчас же сунула руку в сумку и достала большой белый конверт.

— Это тебе, Жозефина. Чтоб и у тебя сегодня был праздник!

— Что это? — удивленно спросила Жозефина.

— Маленький подарок… Он изрядно облегчит тебе жизнь!

Жозефина взяла конверт, открыла его, достала нарядную открытку с розовой каемочкой, на которой золотыми буквами было написано — знакомым размашистым почерком Ирис: «Happy you! Happy book! Happy life!» [41] В открытку был вложен чек на двадцать пять тысяч евро. Жозефина покраснела и онемевшими пальцами сунула все обратно в конверт. Цена молчания. Она закусила губу, чтобы не заплакать.

Она даже не смогла выдавить слова благодарности. Но тут заметила, что Филипп издали наблюдает за ними; он закончил разговор и шел обратно. Жозефина заставила себя улыбнуться.

Ирис привстала и махала рукой девушке, которая, покачивая бедрами, шла к столику на краю пляжа.

— Смотри! Это же Гортензия! Что она здесь делает?

— Гортензия?! — вздрогнула Жозефина.

— Ну да! Вон она!

Она окликнула Гортензию, та остановилась и подошла к ним.

— Ты как тут оказалась, девочка моя?

— Зашла с вами поздороваться. Бабетта сказала, что вы здесь, а мне не хотелось торчать дома с малышней.

— Посиди с нами, — предложила Ирис, показывая на свободное кресло.

— Нет, спасибо… Я пойду к друзьям, они сидят в соседнем баре.

Она обошла стол, поцеловала тетю, маму и дядю и спросила у Жозефины:

— Мамочка, ты разрешаешь? Ты сегодня очень хорошо выглядишь, такая красивая!

— Серьезно? — спросила Жозефина. — Я вроде ничего с собой не делала… Бегала утром, может, поэтому?

— Наверное, поэтому! Все, до скорого! Приятно вам повеселиться.

Жозефина заинтригованно посмотрела ей вслед. «Что-то она от меня скрывает. Ни с того ни с сего сделала комплимент!»

— Ну, давайте, — сказал Филипп. — За здоровье книги!

Они опять подняли бокалы. Официант принес меню.

— Рекомендую заказать раков, они сегодня восхитительны…

— А кстати, — спросил Филипп, — как она называется?

Жозефина и Ирис переглянулись, как громом пораженные. Они не подумали о названии.

— Черт! — воскликнула Жозефина. — Я не подумала о названии!

— А я ведь тебя просила! — перебила Ирис. — Ты же сказала, что отлично придумываешь названия, а так ничего и не придумала.

Она мучительно пыталась исправить оплошность Жозефины и была готова на все:

— Я же давно дала тебе рукопись, умоляла тебя подсказать что-нибудь, а ты и пальцем не пошевелила! Ничего не посоветовала, ничего. А ведь ты мне обещала, Жозефина, как нехорошо!

Жозефина, уткнувшись в меню, не решалась поднять глаза на Филиппа. Он молча смотрел на нее тяжелым гневным взглядом. Эта сцена напомнила ему другую, произошедшую много лет назад. Честолюбие — пагубная страсть. Скупому наскучит золото, развратник пресытится плотью, гордец лопнет от спеси, но чем насытится неутоленный честолюбец? Он сам себя пожирает. Терзается и мучится, медленно разрушаясь, ничто не может смирить его жажду успеха и признания. Он готов продаться или похитить душу и талант других, лишь бы пробиться наверх. Чтобы ему все аплодировали. То, что Ирис не удавалось совершить самой, она делала чужими руками, и бесстыдно пользовалась плодами чужого труда. Один раз это сошло ей с рук. Но она взялась за старое, и на этот раз ее жертва явно была с ней заодно. Он еще раз взглянул на Жозефину, которая пряталась за винную карту.

— У тебя не то меню, Жозефина. Тут только вина…

Она поперхнулась, пробормотала: «Ой, я ошиблась!»

Филипп пришел ей на помощь.

— Ничего страшного! Мы же не испортим твой праздник, правда, дорогая? — спросил он, обернувшись к Ирис.

Он слегка выделил голосом «твой», и мягкая ирония прозвучала в полном сладкого яду обращении «дорогая».

— Ну, Жозефина, не кисни, улыбнись! Название мы придумаем.

Они снова чокнулись. Официант подошел к столику, чтобы принять заказ. Поднялся легкий ветерок, взметая песок на пляже, на зонтиках заколыхалась бахрома. Запахло морем. Внезапно стало прохладно. Ирис вздрогнула и закуталась в шаль.

— Мы пришли сюда праздновать или как? Ну тогда выпьем еще за успех книги и за наш успех — всех троих!

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

— Делаете ли вы то, чего не делают другие?

— Я до сих пор сосу материнское молоко.

— Чего вам не хватает для счастья?

— Одеяния кармелитки.

— Откуда вы появились?

— Я упала с неба.

— Вы счастливы?

— Да… как человек, который каждый день хочет покончить с собой.

— Чего вам в жизни не приходилось делать?

— Перекрашиваться в блондинку.

— Как вы тратите деньги?

— Я их раздаю. Деньги приносят несчастье.

— Что доставляет вам максимальное удовольствие?

— Страдание.

— Что вам хочется получить на день рождения?

— Атомную бомбу.

— Назовите трех современников, которых вы ненавидите.

— Я, я и я.

— Что вы защищаете?

— Право на саморазрушение.

— От чего вы способны отказаться?

— От всего, что навязано мне силой.

— На что вы способны ради любви?

— На все. Когда влюблен, девяносто восемь процентов мозга не функционирует.

— Для чего вы занимаетесь искусством?

— Чтобы дождаться ночи.

— Что вам больше всего в себе нравится?

— Мои длинные черные волосы.

— Согласны ли вы пожертвовать ими ради дела?

— Да.

— Ради какого дела?

— Любое дело, которому искренне отдаешься, заслуживает уважения.

— Если бы я попросил вас пожертвовать ими сейчас, вы бы это сделали?

— Да.

— Несите ножницы!

Ирис не шелохнулась. Ее огромные синие глаза безотрывно смотрели в камеру, лицо оставалось бесстрастным. Двадцать один час. Передача по одному из главных телеканалов. Вся Франция собралась у экранов и смотрела на нее, Ирис. Она хорошо отвечала на вопросы, не упустила ни одной детали. Ассистентка принесла на большом серебряном подносе ножницы. Ведущий взял их и, подойдя к Ирис, спросил:

— Вы знаете, что я собираюсь сделать?

— У вас руки дрожат.

— Вы согласны и не будете потом жаловаться? Скажите: «да, клянусь».

Ирис подняла руку и сказала: «да, клянусь» совершенно ровным голосом, словно речь шла не о ней. Ведущий взял ножницы, показал их в камеру. Все вокруг затаили дыхание. Ведущий на мгновение заколебался, потом опять повернулся к камере, поводя ножницами. Похоже было, что все происходит в замедленной съемке. Что он нарочно длит и длит паузу, наращивая напряжение, рассчитывая на то, что Ирис одумается и откажется. Ах! Если бы можно было прервать и поставить рекламу! Минута дорого стоит. Рекламщики передерутся ради моей следующей передачи. Наконец он подошел к Ирис, погладил ее тяжелые, густые волосы, взвесил их на руке, рассыпал по плечам и срезал первые пряди.

Было слышно, как щелкнули ножницы. Ведущий отступил, повернулся к камере, держа в руке отрезанные локоны и демонстрируя публике свой трофей. Все разом потрясенно вздохнули, зашевелились… Ирис не двигалась. Она сидела очень прямо, равнодушно глядя в камеру синими глазами. На ее губах играла легкая улыбка тайного экстаза. Ведущий опять приподнял сверкающие, черные, густые пряди. Погладил их, поднес ножницы. Волосы падали на длинный овальный столик. Другие участники передачи отвернулись, словно не хотели участвовать в этой аудиовизуальной казни.

Стояла мертвая тишина. С каждым щелчком оператор выхватывал из толпы искаженные ужасом лица.

Был слышен только лязг ножниц в шелковистой массе волос. Размеренный, кошмарный звук. Никто не посмел возразить. Никто даже не вскрикнул. Только всеобъемлющий ужас сочился сквозь сомкнутые губы зрителей.

Ведущий уже смело орудовал в массе волос, словно садовник, ровняющий живую изгородь. Лязг ножниц стал спокойнее, менее резким. Серебристые лезвия плясали вокруг головы Ирис свой танец живого металла. Волос было очень много, и ведущий истово трудился, не покладая рук. Аудимат [42] был готов взорваться. Рейтинг взлетел до небес. На следующей неделе будут говорить только о его передаче. Он уже представлял себе заголовки, комментарии, зависть собратьев.

Ведущий картинно бросил ножницы на пол и объявил:

— Дамы и господа, Ирис Дюпен только что доказала вам, что жизнь и искусство едины, потому что…

Голос его потонул в шквале аплодисментов: все зрители, безмолвно застывшие во время жуткой сцены, наконец освободились от наваждения и ликовали.

— Потому что в своей книге Ирис Дюпен изображает юную девушку Флорину, которая, чтобы избежать нежеланного брака, бреет себе голову. Книга выходит в издательстве Серюрье и называется «Такая смиренная королева», это история о… Я расскажу или вы сами?

Ирис кивнула, сказав:

— У вас отлично получается, вы хорошо поняли мою героиню.

Она провела рукой по волосам и улыбнулась. Лучезарно и безмятежно. Так ли важны эти несколько сантиметров волос! Завтра книгу будут рвать друг у друга из рук, завтра все книжные магазины будут умолять издателя о первоочередной поставке тысячи экземпляров «Такой смиренной королевы», надо только мне уточнить, что речь идет не о королеве Франции, а о королеве сердец. Издатель настойчиво рекомендовал ей не забывать об этой детали. «Пусть они не думают, что это просто историческое повествование, дайте им понять, что этот роман — как старинный гобелен, в котором сплетенные воедино нити разных историй рисуют картину мрачного и таинственного XII века с его крепостями и рыцарями… тут вы добавляете подробности, колоритные выражения, чувства — так сказать, наращиваете плоть на скелет. Вам надо порозоветь от волнения, подпустить в голос слезу, заговорить о Боге, очень кстати будет заговорить о Боге, Боге наших предков, о прекрасной Франции, о божественном и человеческом законе, ну, в общем, я на вас рассчитываю, у вас получится!» История со стрижкой не была предусмотрена заранее. Ирис смаковала свой триумф, сложив руки на коленях, смиренно опустив глаза, сосредоточившись на словах ведущего.

«Это цирк, я на арене цирка, и я — королева цирка», — думала она, рассеянно слушая пересказ книги. И вот — последний раз назван роман, последний раз названо издательство, и последний раз ее имя овациями встречает зал, и зрители аплодируют стоя, как римляне на играх в Колизее. Ирис кланяется в знак благодарности и, серьезная и строгая, легкой походкой отправляется за кулисы.

Сияющая пресс-атташе, не отрываясь от телефона, подняла большой палец. Победа!

— Ты победила, дорогая! Ты была великолепна, отважна и божественна! — сказала она, прикрыв ладонью трубку. — Все уже звонят — газеты, журналы, радио, другие телеканалы, они хотят тебя, бредят тобой, это полная победа!

В гостиной у Ширли Жозефина, Гортензия, Зоэ и Гэри прильнули к телеэкрану.

— Ты уверена, что это Ирис? — забеспокоилась Зоэ.

— Ну да…

— Зачем она это сделала?

— Чтобы продать, — ответила Гортензия. — И она продаст! Все будут говорить только о ней! Вот классный финт! Думаешь, это было продумано заранее? Она обо все договорилась с ведущим?

— Да я думаю, твоя тетя способна на все, — ответила Ширли. — Но… должна признаться, она меня поразила.

— She knocks me down too, [43] — пробормотал Гэри. — Первый раз такое по телеку вижу. То есть, не в кино, потому что пострижение Жанны д’Арк я уже видел, но там была актриса, и у нее был парик.

— Ты думаешь, она лишилась волос не понарошку? — чуть не плача, воскликнула Зоэ.

— По-моему, нет!

Зоэ посмотрела на маму, которая все это время молчала.

— Но, мамочка, это же ужасно, просто ужасно! Я никогда не стану писать книги и на телевидение никогда не пойду!

— Ты права, это просто ужасно… — едва успела выговорить Жозефина перед тем, как умчаться в туалет: ее рвало.

— Конец фильма, продолжение в следующем номере, — бросила Ширли, выключая телевизор. — И по-моему, все только начинается.

Они услышали звук спускаемой воды, и бледная как мел Жозефина вернулась в комнату, вытирая рот тыльной стороной ладони.

— А почему маме стало плохо? — шепотом спросила Зоэ у Ширли.

— Ей неприятно видеть, как твоя тетя себя ведет! Ну-ка давайте, накрывайте на стол, я достаю курочку из духовки. Скорей, а не то она обуглится.

Гэри встал первым, резко выпрямился во весь рост — под два метра. Жозефина никак не могла к этому привыкнуть. В сентябре, после каникул, она его не узнала. Увидав со спины в вестибюле, подумала, что это новый жилец. Теперь он был на полторы головы выше матери. К тому же окреп. Клетчатая рубашка, казалось, вот-вот лопнет на его широких плечах; из-под расстегнутого ворота выглядывала черная майка с надписью «Fuck Bush»[44]. Ничего общего с тем подростком, который уехал отсюда в начале июля. Черные волосы отросли и красиво обрамляли лицо, оттеняя ясные зеленые глаза и ровные белые зубы. На подбородке появилась первая, пока едва заметная щетина. Голос сломался. Почти семнадцать лет! Он стал мужчиной, но сохранил очарование и угловатость подростка, порой проскальзывавшие в его улыбке, манере держать руки в карманах или переминаться с ноги на ногу. «Еще несколько месяцев — и он окончательно станет взрослым, — подумала Жозефина. — В нем чувствуется некое врожденное благородство — как элегантно он движется, может, и правда королевских кровей, а что!»

— Не знаю, смогу ли я хоть что-либо съесть, — сказала Жозефина, садясь за стол.

Ширли склонилась к ее уху и прошептала: «Возьми себя в руки, они не понимают, почему ты в таком состоянии!»

Ширли рассказала Гэри секрет Жозефины. «Но ты никому не расскажешь! — Обещаю, клянусь!» Она ему доверяла, он умел хранить тайны.

Они провели вместе чудесное лето. Две недели в Лондоне, две недели в Шотландии, в небольшом замке знакомого Ширли. Охотились, рыбачили, бродили по зеленым холмам. Гэри все вечера проводил с Эммой, девушкой, которая днем работала в местном пабе. Однажды вечером он вернулся и сообщил матери с улыбкой сытого дикаря: «I did it». [45] Они выпили за новую жизнь Гэри. «Первый раз не особо хорошо получается, но дальше, вот увидишь, будет все лучше и лучше! — Да и теперь было неплохо! Я так долго с ума сходил от желания! Ты знаешь, может, это и странно, но теперь я чувствую себя равным моему отцу». Он чуть было не прибавил: «Расскажи мне о нем наконец», но вопрос замер на его губах. Каждый вечер он заходил за Эммой: она жила в маленькой комнатушке над баром.

Ширли разжигала камин в большом зале, на стенах которого, как полагается, висели доспехи и оружие, и, устроившись на диване, читала книгу. Иногда она встречалась с тем человеком. Он два или три раза приезжал к ней на выходные. Они встречались по ночам в западном крыле замка. С Гэри он никогда не пересекался.

Она посмотрела на Гэри, который заканчивал накрывать на стол. Поймала взгляд Гортензии, обращенный на сына, и мысленно возликовала. «Вот так! Он больше не бедный песик, что бегал за ней с высунутым языком! Well done, my son!» [46]

«Что-то в Гэри изменилось, — думала Гортензия, теребя новый мобильник в кармане джинсов. — Вырос, конечно, возмужал, но не только — в нем появилось что-то еще. Какая-то внутренняя независимость. Он уже не в моей власти. Не люблю, когда моим воздыхателям на меня наплевать».

«Она тоже изменилась, — думала Ширли, глядя на Гортензию. — Была хорошенькая, а стала просто опасная. От нее исходит смутная, будоражащая чувственность. Этого не осознает только Жозефина, которая по-прежнему считает ее маленькой девочкой». Ширли полила курицу соком с подноса, потыкала вилкой — готова, и выглядит аппетитно, с золотистой корочкой. Поставила на стол. Спросила, кому белое мясо, кому ножку. Девочки и Гэри потребовали белого мяса.

— Значит, ножки остаются нам? — сказала Ширли Жозефине, которая с отвращением разглядывала курицу.

— Я, пожалуй, не буду, — ответила Жозефина, отодвигая тарелку.

— Мама, тебе нужно поесть! — заявила Зоэ. — Ты слишком похудела, некрасиво, даже твоих чудных ямочек не видно.

— Ты что, сидела на диете мадам Бартийе? — спросила Ширли, разрезая курицу.

— Еще чего! Я в августе работала, и было как-то не до еды. И потом стояла такая жара…

Да еще целыми днями торчала в библиотеке, поджидая Луку и изнывая от нетерпения так, что кусок в горло не лез.

— А книга-то вышла раньше, чем планировалось? — спросила Ширли.

— Издатель решил выпустить ее к началу сезона.

— Значит, был здорово уверен в себе.

— Или в ней! И вот доказательство: он оказался прав! — буркнула Жозефина.

— У тебя есть какие-нибудь новости от Бартийе? — спросила Ширли, пытаясь сменить тему.

— Никаких, и меня это, честно говоря, не беспокоит.

— Макс не вернулся в школу, — вздохнула Зоэ.

— Ну и хорошо. Он очень плохо на тебя влиял.

— Он не такой уж плохой парень, Жози, — вмешался Гэри. — Жалко его немного… С такими родителями мог быть куда хуже! Он сейчас с отцом занимается овцами. Ему там явно забот хватает. У меня один приятель с ним переписывается. Парень забросил школу и посвятил себя производству сыра! Good luck! [47]

— По крайней мере, он вкалывает, — сказала Гортензия. — Сейчас это редкость. А я вот записалась на театральные курсы. Это поможет мне в жизни…

— Можно подумать, тебе не хватает уверенности в себе! — фыркнула Ширли. — На твоем месте я бы лучше записалась на курсы скромности.

— Очень смешно, Ширли! Прямо лопаюсь со смеху.

— Как тебя не подразнить, дорогая…

— Кстати, мам, мне надо подписаться на некоторые модные журналы, я должна быть в курсе последних тенденций. Мы вчера с одним моим другом зашли в «Колетт», это было круто.

— Обязательно, девочка моя. Подпишу, конечно. А кстати, что такое «Колетт»?

— Очень модный магазинчик! Я видела там курточку «Прада», ну такую миленькую… Дороговато, правда. Здесь, конечно, я буду в ней слишком бросаться в глаза, но когда мы переедем в Париж, самое оно.

Ширли выронила куриную косточку из рук и обернулась к Жозефине.

— Вы переезжаете?

— Гортензия очень хочет и…

— Я не хочу ни в какой Париж! — возмутилась Зоэ. — Но моего мнения никто не спрашивает!

— Ты хочешь уехать отсюда? — спросила Ширли.

— Пока еще ничего не понятно, Ширли. Мне надо заработать много денег…

— Это может произойти раньше, чем ты предполагаешь, — сказала Ширли, кинув взгляд на выключенный телеэкран.

— Ширли! — воскликнула Жозефина, умоляя ее замолчать.

— Прости… Погорячилась. Ты ведь моя единственная семья. Вы все моя семья. Если вы переедете, я поеду вслед за вами.

Зоэ захлопала в ладоши.

— Это будет круто! Снимем большую квартиру…

— Еще ничего не понятно, — заключила Жозефина. — Ешьте, девочки, остынет.

Они молча ели курицу. Ширли заметила, что молчание за столом — верный признак того, что еда удалась. Она пустилась в долгие рассуждения о том, как правильно выбрать курицу, какие производители кормят кур только зерном и держат в хороших клетках… Ее прервал телефонный звонок.

Так как никто не дернулся ответить, Жозефина спросила:

— Гэри, это у тебя?

— Нет, мой лежит в комнате.

— У тебя, Ширли?

— Нет, у меня другой звонок…

Тогда Жозефина обернулась к Гортензии: та дожевала кусочек, вытерла рот уголком салфетки и спокойно ответила:

— Мам, это у меня.

— И давно у тебя мобильник?

— Друг одолжил мне свой на время. У него был лишний…

— И друг оплачивает твои разговоры?

— Его родители. За них не беспокойся, они не обеднеют.

— Речи быть не может! Ты вернешь его, и я тебе куплю…

— И мне? — взмолилась Зоэ.

— Нет. Вот будет тебе тринадцать лет…

— Надоело мне быть мелкой! Достало!

— Спасибо, мамочка, очень мило с твоей стороны, — заявила Гортензия, — но раз у меня есть этот, пусть остается. А там посмотрим.

— Гортензия, ты должна его немедленно вернуть!

Гортензия скривилась и процедила: «Ну, если ты настаиваешь…»

Она призадумалась: с чего это в маме проснулась такая щедрость? Наверное, взялась за новый перевод… Надо бы попросить ее побольше давать на карманные расходы. Но не сейчас. Пока он покупает ей все, что угодно, но когда она его бросит, ей свои деньжата очень пригодятся.

…Этот день — 1 октября — Жозиана будет потом вспоминать всю жизнь.

Стук каблучков по неровным плитам двора вечно будет звучать в ее памяти. Какой день! Она не знала, плакать ей или смеяться.

Она первой пришла на работу, спряталась в туалете и сделала тест на беременность, который по дороге купила в аптеке на углу авеню Ниель и улицы Ренекен. У нее была задержка: месячные должны были начаться десять дней назад! Каждое утро она вставала, боязливо задирала ночную рубашку и проверяла белую полосочку трусов. Она складывала руки и молилась, чтобы причиной было «то самое»: маленький Гробзик в голубых или розовых пинетках. Если это ты, любовь моя, вот увидишь, у тебя будет чудесный дом!

Этим утром в туалете на втором этаже она послушно ждала десять минут, сидя на унитазе и возведя глаза к потолку, словно ожидая, что небо разверзнется над нею, она читала все молитвы, которые знала, умоляла Бога и всех святых — и наконец, взглянув на цветную полоску теста, воскликнула: «Ура, Жозиана, свершилось, божественный ребенок наконец-то поселился у тебя в животе!»

Она задохнулась от радости. У нее в груди словно прорвало плотину, счастье затопило ее, приподняв над землей. Она победно завопила, вскочила с толчка и воздела руки к небу. По ее щекам покатились крупные слезы, она вновь опустилась на унитаз, не в силах справиться с эмоциями. «Я стану мамой, я стану мамой, — повторяла она, обнимая себя за плечи. — Я мама, о Боже!» Розовые и голубые пинеточки плясали перед ее глазами посреди дождя из счастливых слез.

Она побежала к Жинетт и Рене, застучала в дверь. Они заканчивали завтрак — и тут она ворвалась к ним, как ураган, кружась и сметая все на своем пути. Едва дождалась, когда Рене уйдет на работу, и как только за ним закрылась дверь, дернула Жинетт за рукав и выпалила:

— Есть! Там малыш…

И показала пальцем на плоский живот.

— Точно? — вытаращив глаза, спросила Жинетт.

— Я сделала тест: по-ло-жительно!

— Ты знаешь, что нужно сделать еще один тест, у врача, иногда так бывает, тест положительный, а ты не беременна…

— Правда? — расстроилась Жозиана.

— Ну вообще-то один случай из тысячи… Но все же лучше убедиться.

— Понимаешь, я его чувствую. Он может и знаков не подавать, я и так знаю, что он там. Посмотри на мою грудь: разве она не выросла?

Жинетт улыбнулась.

— Марселю скажешь?

— Думаешь, стоит подождать, когда я буду уверена?

— Не знаю…

— Ладно, подожду. Непросто это будет. Нелегко скрывать радость.

Малыш, младенец Иисус, сладкий херувимчик! Ах! Ему-то не придется страдать! Уж я-то его, любимчика, буду холить да лелеять! Он всю жизнь будет как сыр в масле кататься, и благодаря кому? Благодаря мне! Представив себе, как возьмет на руки любимого младенчика, она разрыдалась, и Жинетт пришлось обнимать ее и успокаивать.

— Ну давай, красавица моя, приходи в себя! Это ведь хорошие новости, а?

— Ой, я так волнуюсь, ты себе не представляешь! Вся прям дрожу. Еле дошла до тебя. Хотя тут идти-то два шага. У меня, знаешь, ноги словно отнялись! Ну а чего ты хочешь: столько времени я ждала этого, уже вся изверилась.

В приступе внезапной тревоги она вцепилась в стол.

— Лишь бы он не удрал от меня! Говорят, что до трех месяцев велик риск выкидыша! Ты представляешь, как будет горевать Марсель, если я раскокаю его яичко?

— Ну хватит бросаться в крайности. Ты беременна, это хорошая новость, вот и все.

Жинетт взяла кофейник и налила ей кофе.

— Хочешь бутерброд? Тебе теперь надо есть за двоих.

— Ох! Да я готова есть за четверых, лишь бы он у меня был кругленький и пухленький! Сорок лет уж на носу! Представляешь? Ну не чудо ли, а?

Она поднесла руку к груди, чтобы унять сердце, выстукивающее чечетку.

— Так… Ты должна взять себя в руки, ведь еще восемь месяцев ждать, а если ты будешь так реветь, у тебя будут красные глаза.

— Да-да, ты права. Но так приятно плакать от радости, со мной такое не часто случалось, уверяю тебя.

Жинетт ласково улыбнулась и погладила ее по руке.

— Знаю, подружка, знаю… У тебя сейчас начинается лучший период в жизни; вот увидишь, твой Марсель будет пылинки с тебя сдувать.

— Да, вот уж он обрадуется! Даже, думаю, надо его как-то заранее подготовить, чтобы у него не случился разрыв сердца.

— Ну, он теперь столько занимается спортом, что сердце, думаю, выдержит. Ладно, иди работать и попробуй несколько дней держать язык за зубами.

— Да мне придется узлом его завязать, не иначе.

Она вернулась к себе в кабинет, припудрила нос и стоило ей положить на место пудреницу, как она услышала на лестнице шаги Анриетты Гробз. Ну и походочка! Коленями так шаркает, что наверно уж мозоли натерла.

— Здравствуйте, Жозиана, — бросила Анриетта, глядя на секретаршу мужа как-то более любезно, чем обычно. — Как поживаете?

— Здравствуйте, мадам, — ответила Жозиана.

С какой стати эта стерва в шляпе приперлась в офис ни свет ни заря? И с чего бы такой бархатный голосок? Явно хочет попросить о какой-нибудь услуге.

— Милая моя Жозианочка, — начала Анриетта неуверенно, — я хочу вас попросить кое о чем, но это должно остаться строго между нами, мой муж ни в коем случае не должен ничего знать. Он может обидеться, что я пытаюсь через его голову что-то выяснить о его business…

Анриетта Гробз любила пересыпать речь английскими словечками. Она видела в этом особый шик.

— Сами знаете, мужчины не любят, когда женщины оказываются умней и прозорливей, а мне как раз кажется, что сейчас он вот-вот попадет впросак…

Она пыталась найти нужную формулировку. «У нее, видать, у самой в голове каша, иначе она бы так не миндальничала со мной. Хочет чего-то у меня выпросить, и ходит кругами, как ослепшая курица».

— Не стесняйтесь, говорите, — сказала Жозиана, разглядывая анриеттину сумочку.

Явно не заменитель. Эта старая сучка покупает только натурального крокодила. А что, ей подходит, она и собственную дочь сожрет, если надо будет.

Анриетта достала из сумки фотографию и сунула под нос Жозиане.

— Вы знаете эту женщину? Видели ее когда-нибудь в офисе?

Жозиана взглянула на красивую молодую брюнетку с впечатляющим бюстом и отрицательно покачала головой.

— Вроде нет… Никогда здесь такой не видела.

— Вы уверены? — спросила Анриетта. — Посмотрите повнимательнее.

Жозиана взяла фотографию, и ее словно током ударило. Главного-то она не разглядела. Рядом с красоткой, слегка в тени, стоял довольный, разомлевший Марсель и одной рукой придерживал ее за талию. Сомнений быть не может! Он, точно он. Она узнала кольцо Марселя, перстень с печаткой, который он купил, чтобы отпраздновать свой первый миллиард. Настоящий памятник дурному вкусу: массивный, с огромным рубином, водруженным посреди золотых завитков, образующих инициалы владельца. Марсель им очень гордился. Он постоянно его трогал, щупал, вертел, утверждая, что перстень ему помогает думать.

Анриетта заметила, что Жозиана напряженно вглядывается в фото, и спросила:

— А! Теперь вы узнали ее, да?

— Разве что… Вы позволите, я сделаю копию?

— Конечно, милочка. Но только пусть уж она не валяется, где попало. Конечно, мсье Гробз пока в Шанхае, но не хотелось бы, чтобы он наткнулся на нее по возвращении.

Жозиана встала и подошла к ксероксу. Воспользовавшись тем, что Анриетта стояла к ней спиной, перевернув фотографию, она внимательно изучила обратную сторону и обнаружила там аккуратно прорисованное сердечко и надпись, сделанную рукой Марселя: «Наташа, Наташа, Наташа». Это точно он. Ей не померещилось. Она сглотнула слюну и быстро обдумала ситуацию. Ни в коем случае нельзя, чтобы Анриетта Гробз заметила ее замешательство.

— Пойду посмотрю в своей картотеке, мне кажется, я как-то раз видела здесь эту молодую особу… С вашим мужем…

Анриетта Гробз одобрительно кивала головой, напряженно ожидая продолжения. Она повторяла про себя каждое слово Жозианы.

— Звали ее… звали ее… Не могу вспомнить… Кажется, он называл ее Таша, какая-то там «таша»…

— Может быть, Наташа?

— Точно! Наташа.

— Я не знаю ее фамилии. Но, боюсь, она шпионка, подосланная конкурентами, чтобы выудить из месье Гробза наши производственные секреты. Ох, он такой олух, его в два счета можно облапошить. Только завидит красивую женщину — сразу теряет голову.

«Ну-ну, — подумала Жозиана, — ты помираешь со страху, что он тебя бросит ради этой оторвы, вот и придумала историю про шпионку с Востока. Тоже мне Джеймс Бонд!»

— Послушайте, мадам Гробз, я проверю по картотеке и если найду интересующую вас информацию, тут же вам сообщу.

— Спасибо, Жозианочка, вы очень любезны.

— Ну что вы, мадам, я всегда к вашим услугам.

Жозиана одарила ее сладенькой улыбочкой и проводила до двери.

— Скажите мне, Жозианочка, вы ему ничего не скажете, точно?

— Не волнуйтесь, я умею хранить секреты.

— Вы очень любезны.

«Еще бы, вот только с ним я буду совсем не такой любезной, когда он вернется, — пообещала себе Жозиана, возвратившись на свое место. — Пусть только появится, весь из себя, сияющий и свежий, после утренней пробежки, тут-то и получит сполна, великий махинатор».

Она ткнула ручкой в лицо красивой Наташи, выкалывая ей глаза.

— Останови, здесь, — велела Гортензия, указывая на угол улицы.

— Если захочу…

— Ты хочешь, чтобы мы продолжали встречаться, или нет?

— Глупышка, я пошутил…

— Если мать или Зоэ увидят нас вместе, все, ку-ку, конец.

— Но она меня не знает, она никогда меня не видела.

— Зато она меня знает. И быстро вычислит все, что нужно. Она у меня, конечно, отсталая, но два плюс два сложить сможет.

Шаваль припарковался, выключил машину. Обнял Гортензию за плечи и притянул к себе.

— Поцелуй меня.

Она быстро чмокнула его и попыталась открыть дверцу.

— Ну не так!

— Что ты за прилипала!

— Скажи пожалуйста… Ты так не говорила полчаса назад, когда расплачивалась моей кредиткой.

— Это было полчаса назад.

Он сунул руку ей под майку, пытаясь ухватить за грудь.

— Хватит, Шаваль, хватит.

— У меня есть имя, сто раз тебе говорил. Ненавижу, когда ты называешь меня Шаваль.

— Это ведь твоя фамилия… Она тебе не нравится?

— Мне хотелось бы, чтобы ты была понежней, поласковей.

— Извини, чувак, я не по этому делу.

— А по какому ты делу, Гортензия? Ты ничего не отдаешь взамен, ни грамма своей маленькой персоны.

— Не нравится — можем расстаться. Я у тебя ничего не просила, ты сам приехал! Таскаешься за мной, как хвост.

Он зарыл лицо в ее пышные волосы, вдохнул запах ее кожи, ее духов, и прошептал:

— Ты сводишь меня с ума! Я влип. Пожалуйста, не будь такой злой… Я так хочу тебя. Я куплю тебе все, что пожелаешь.

Гортензия подняла глаза к небу. До чего же он утомителен! Так, глядишь, и от шопинга ее отвадит!

— Сейчас половина восьмого, мне пора домой.

— Когда увидимся?

— Не знаю. Я попробую выбить субботний вечер, но не уверена, что это прокатит…

— У меня есть два пригласительных на показ Гальяно, в пятницу вечером… Ты как?

— Джона Гальяно?

Гортензия сделала круглые глаза, большие, как чайные блюдца.

— Himself! [48] Если хочешь, свожу тебя.

— Хорошо. Я что-нибудь придумаю!

— Но тебе нужно быть со мной очень ласковой…

Гортензия вздохнула, потянулась, как недовольная кошечка:

— Вечно ты ставишь условия! Если ты думаешь, что от этого прибавляется охоты…

— Гортензия, ты уже три месяца водишь меня за нос. У любого терпения есть предел…

— А вот у меня нет предела, представь себе! В этом мое очарование, потому-то я тебе и нравлюсь.

Шаваль положил руки на руль и проворчал:

— Мне надоело, что ты строишь из себя пугливую целочку.

— Буду спать с тобой, когда захочу, а пока и речи быть не может. Ясно тебе?

— Это, по крайней мере, четко, ничего не скажешь.

Она открыла дверцу, высунула длинную стройную ногу, аккуратно опустила ее на тротуар и, задрав юбку до попы, очаровательно улыбнулась ему на прощанье.

— Созвонимся?

— Созвонимся.

Она взяла с заднего сиденья большой белый пакет «Колетт» и вышла. Шла, как модель по подиуму; он посмотрел ей вслед и выругался. Вот сучка! Она сводит его с ума! Ничего ему в жизни не нужно, только бы целовать ее нежные губы — как же это будоражит кровь! И ее язычок, танцующий в его поцелуях… Он закрыл глаза и откинул голову. Она его видит насквозь и обдирает как липку. Не могу больше, пора уже ее обработать.

Их роман начался в июне. И весь июнь она давала ему надежду: он всю ночь останется с ней, разденет ее, начнет ласкать… Из-за нее он все выходные проводил в Довиле. Оплачивал каждый ее каприз, платил за всех ее приятелей, и в Париже эта игра в кошки-мышки возобновилась. Казалось, она уже у него в руках — но в последний момент всегда ускользает из-под носа. Он ругал себя: «Мудак, чемпион мудаков, она тебя динамит! Она виляет хвостом, когда дело доходит до серьезных вещей! Чего ты от нее добился, а? Да ни фига. Несколько поцелуев да разок-другой дала себя пощупать. Чуть рука спускается пониже, все, оскорбленная невинность. Она с удовольствием светится со мной в модных ресторанах, шляется по магазинам, ест мороженое, смотрит киношку, но все остальное за железной дверью! Никакой отдачи. Если сложить все шмотки, которые я ей купил, все мобильники, которые она как бы невзначай посеяла, все гаджеты, которые ей надоели или которые она отправила в помойку, потому что не удосужилась прочесть инструкцию — глаза на лоб вылезут! Ни одна девушка в жизни так со мной не обращалась. Ни одна! Обычно они сами мне пятки лижут. А эта вытирает туфли о мои брюки, капает мороженым на сиденье моей машины, лепит мне жвачку на бардачок и долбит сумкой „Диор“ по капоту, когда чем-то недовольна». Он посмотрелся в зеркальце заднего вида и спросил себя, чем же он заслужил такое отношение. Вроде не сын Франкенштейна, плесенью не воняет, вполне даже ничего себе, а она плевать на него хотела! Шаваль вздохнул и нажал на газ.

Как будто прочтя его мысли, Гортензия обернулась, перед тем как свернуть за угол, и послала ему воздушный поцелуй. Он в ответ мигнул ей фарами и пропал из виду, вымещая ярость на безвинных покрышках.

Как же просто вертеть мужчинами! Тупость физического желания! Ловушка любви! Они проваливаются туда, как в подвалы с чудовищами, и еще потом этим кичатся! Даже такие старики, как Шаваль. Он вымаливает свой кусочек удовольствия, клянчит, трясется. «Тридцать пять лет, с ума сойти! — думала Гортензия. — Должен наверняка иметь немалый опыт. А ведь нет! Расплывается розовой лужицей. Достаточно поманить смутными обещаниями или чуть-чуть приподнять юбчонку, и он уже мурлычет, как старый беззубый кошак. Переспать с ним или нет? Мне не особенно хочется, но иначе он может сломаться. И копилочка захлопнется. Хотелось бы, конечно, сделать это с кем-то, к кому чувствуешь хоть немного сердечного влечения. Особенно в первый раз. С Шавалем это все будет выглядеть как-то слишком меркантильно. А потом он такой приставучий, это совсем не сексуально, вот липучка!»

Надо переодеться, прежде чем идти домой. В клетушке под лестницей, где сложены всякие швабры и пылесосы, она сняла мини-юбку, надела джинсы и длинный свитер, чтобы скрыть коротюсенькую маечку, стерла с лица косметику и вновь стала маленькой маминой дочкой. А эта дура ни о чем не догадывается, надо же! Гортензия спрятала тряпки за бидон с мастикой и заметила раскрытую газету с лицом ее тетки на развороте и заголовком: «До и после: рождение звезды». Фотографий было две: на одной Ирис с длинными волосами, на другой — с прической а-ля Жанна д’Арк и подписью: «Я всего лишь следую советам Андре Жида юному писателю…» Гортензия раскрыла рот и даже присвистнула от восхищения.

Она уже почти дошла до двери в квартиру, как вдруг обнаружила, что держит в руках белый фирменный пакет «Колетт». Курточка «Прада»!

Мгновение поколебавшись, она решила оторвать этикетку и рассказать, что купила ее в прошлые выходные на барахолке в Коломб.

Антуан смотрел на крокодила, нежившегося на солнышке прямо перед ними. Они остановились в тени огромной акации, и Антуан уставился на эту тварь, лежавшую на солнцепеке с закрытыми, словно на молнию, глазами: какой огромный, мерзкий, скользкий. «И кто ты такой? — вопрошал про себя Антуан. — Наследник динозавров? Бревно с двумя прорезями желтых глаз? Будущий чемодан? Издеваешься надо мной, следишь своими полузакрытыми глазами? Мало тебе, что я целыми днями только о тебе и думаю?»

— Ох! Посмотри, какой хорошенький! — воскликнула Милена. — Как он сверкает на солнышке! И выглядит таким мирным, домашним. Прямо хочется его обнять.

— И он тебя схряпает своими восьмьюдесятью зубами!

— Ну почему? Он тоже за нами наблюдает. Мы ему интересны. Знаешь, я научилась любить их! Я их больше не боюсь!

«А вот я их ненавижу!» — подумал Антуан и выстрелил в воздух, чтобы отпугнуть зверя. Тот даже не шевельнулся: Антуану показалось, что он ему улыбается. После крокодильего бунта и гибели двух китайцев Антуан всюду ходил с оружием. Таскал ружье под мышкой, рассовывая патроны по карманам шорт. Это напоминало ему о прекрасных временах «Ганмен и Кº», когда все было так понятно и чудесно, когда дикие звери были лишь заманчивой добычей для тщеславных миллиардеров.

Мистер Вэй теперь регулярно платил ему. В конце каждого месяца Антуан получал зарплату. «Прямо-таки швейцарская аккуратность, — думал он, раскрывая конверт с чеком. — Хотел меня облапошить, но я оказался упрямей. Я тоже могу показать зубы, если надо».

Однако проблем у Антуана становилось все больше. Он должен был принять команду ученых, проводивших исследования крокодильей крови для изготовления нового антибиотика. У этих мерзких тварей была потрясающая сопротивляемость организма. Их раны не воспалялись и не гноились, на удивление быстро заживали и рубцевались, а переболевшие звери делались еще сильней и выносливей. Какая-то молекула в их крови делала их неуязвимыми. Так вот, ученым нужно было предоставить жилье, еду, персонал и так далее. Еще одна головная боль для Антуана. Лишняя статья доходов для мистера Вэя. «Всегда одно и то же, сил моих больше нет», — злобно подумал Антуан и выстрелил еще раз.

— Хватит! — возмутилась Милена. — Бедные звери не сделали тебе ничего плохого…

Да просто старый китаец все под себя гребет! Сразу позвонил Милене, как только узнал о ее бизнесе. Предложил ей сотрудничать и совместно выпускать линию косметики «Парижские красавицы». Продукция будет упаковываться во Франции, и тогда на коробках будет стоять «Made in France». Это обеспечит ей успех на китайском рынке. «У него прямо дар, — бесился Антуан, перезаряжая ружье. — К чему не прикоснется, все обращает в золото!»

Не то, что он.

Его мечты стать королем сумок и чемоданов постепенно развеялись, как дым. Крокодилы оказались ненадежным сырьем: жирные, ленивые, требовательные. Они желали жрать только курятину или, на крайний случай, человечину. Все, что им было не по вкусу, сгнивало на солнце. «Можно подумать, они привыкли к пятизвездочным отелям», — бранился Антуан, тачками вывозя на помойку специальный корм, сделанный из риса с морепродуктами и водорослями, который он заказал в Сан-Паоло. Они к нему даже не прикоснулись. Уток и рыбное фрикасе также не пожелали есть. Они требовали куриц. От всего остального воротили нос.

— Кошмар какой-то, — злился Антуан. — Они стали такими жирными, что им уже лень покрывать самок, ты видела такое? Самки ластятся к ним, а они и глазом не ведут.

— Да они смеются, глядя, как ты здесь бесишься. Они чувствуют себя победителями.

— Недолго им оставаться победителями, если они и дальше будут так жиреть.

— Ха! Ты десять раз помрешь, а они все будут сидеть здесь и таращиться. Эти зверюги живут по сто лет!

— Если я их раньше всех не загашу!

— Думаешь, это выход?

— А выхода нет, Милена, меня поимели, как мальчика! Вэю-то плевать, он выкрутится, а вот я… Я инвестировал в ферму жирных ленивых импотентов.

Вдобавок Антуан заметил, что самки, которых прислали из Таиланда, почти все уже давно пережили менопаузу. Он позвонил директору питомника, тому самому, который погрузил в «Боинг» семьдесят крокодилов, и пожаловался.

Таец принялся уверять его: «Forty eggs a day! Forty eggs a day! — Zero egg a day!» [49] — проорал в трубку Антуан. «A-а, — отвечал таец, — they must be grand mothers then! You are not lucky, we put the wrong ones in the plane, we didn’t know…» [50]

Крокодилицы-климактерички! И как в таких условиях повышать рождаемость?! Фабрика притормозила производство кожгалантереи, а поставки консервов оказались в два раза меньше запланированных. В итоге, единственным выгодным делом может стать производство антибиотиков, но с теми, кто этим занимался, у Антуана не было контракта. Вот я мудак! Вот гнусные чудища!

Он снова выстрелил в воздух. Крокодил приподнял одно веко.

Милена пожала плечами и решила вернуться к себе в кабинет. Ей нужно было проверить электронную почту, чтоб сделать новые заказы в Париже. Тушь и помада продавались гораздо лучше, чем кремы и маски, стоили дешевле и лучше хранились на жаре. Ну и хорошо! Она закупит косметики оптом и вчетверо окупит расходы. Клиентки будут в восторге! Они не скупятся, не торгуются. Они в восторге от губной помады и кисточки для ресниц и готовы как угодно надрываться, лишь бы разукрасить свое лицо. Самым большим спросом пользуется светлый тональный крем. Они его обожают! Намазываются и превращаются в маленьких мертвенно-бледных куколок. Их жадные маленькие ручки мигом разбирают с полок все что можно. Мистер Вэй предложил ей сотрудничество. Пятьдесят на пятьдесят. С ее стороны — профессионализм, философия, дух и французский безупречный вкус, а он занимается производством и продажей. Говорит, что производство окажется невероятно дешевым. Нужно поговорить с Антуаном. С другой стороны, у него столько забот, что не хочется забивать ему голову еще и моими проектами.

Тем же вечером, когда молчаливый Понг подал им ужин, Милена сообщила, что отправила мистеру Вэю проект контракта и что она собирается с ним сотрудничать.

— Ты подписала?

— Нет еще, но все уже практически решено.

— Ты мне не говорила об этом!

— Нет, дорогой, говорила, только ты не слушал… Ты думал, это так, развлечение, детские игрушки! А тут пахнет большими деньгами.

— Ты с кем-нибудь советовалась перед тем, как подписывать?

— Я составила очень простой контракт, прописала сумму инвестиций, проценты с продаж и лицензию на мое имя, которую оплатит мистер Вэй… Тут даже для меня ничего сложного нет.

Она хихикнула, дав Антуану понять, что ее не так-то просто обвести вокруг пальца.

— Ты что, получила юридическое образование? — насмешливо спросил ее Антуан. — Передай соль, пожалуйста… Из чего это рагу, совершенно безвкусное…

— Из антилопы.

— Вообще несъедобное, между прочим!

— У меня сейчас нет времени готовить…

— Так вот, мне больше нравилось, когда у тебя было время готовить! Лучше бы ты открыла ресторан…

— Видишь, с тобой невозможно серьезно разговаривать.

— Ну-ну, я слушаю.

— Короче говоря, когда я последний раз ездила в Париж, я проконсультировалась с юристом по этим делам. На Елисейских Полях.

— А как ты на него вышла?

— Позвонила секретарше твоего тестя. Ее зовут Жозиана, она очень милая. Мы друг другу понравились. Я сказала, что звоню по твоей просьбе, что тебе нужна консультация, нужен хороший адвокат, хитрый и ловкий, привыкший вести дела с акулами большого бизнеса…

— И…

— Все получилось: она дала мне имя и телефон. Поскольку я звонила по протекции Марселя Гробза, адвокат был со мной очень любезен и согласился заняться моим делом. Даже пригласил меня на ужин; мы сходили в русское кабаре рядом с его офисом.

— Как ты могла? Воспользовалась именем Шефа, хотя с ним даже не знакома! Если это вскроется, он тебя возненавидит.

— Это за что же? Я ему ничего плохого не сделала…

— Может, тебе напомнить, что из-за тебя я бросил жену с двумя детьми? Ты забыла, что ли?

— Я не просила тебя уезжать. Ты сам уехал, сам. И втравил меня в эту авантюру!

— И ты теперь жалеешь, да?

— Нет. Я ни о чем не жалею. Жалеть бессмысленно. Я хочу как-то выкрутиться, вот и все. И ты не должен на меня за это обижаться…

Они ссорились вполголоса, чтобы не возбуждать подозрения Понга. Они ссорились, улыбаясь друг другу, но каждое слово было как отравленная стрела. «Когда все это началось? — думал Антуан, подливая себе вина. — Я слишком зациклился. Надо быть как все, ни о чем не думать. Зарабатывать деньги и ни о чем не думать. Просто в Африке я когда-то был счастлив и думал, что вернувшись сюда, снова буду счастлив. Все начну сначала. Увез с собой славную девушку, которая думала, что сможет за мной следить. Какой вздор! Только я сам могу следить за собой, но методично и настойчиво занимаюсь саморазрушением. За что же упрекать ее? Она не виновата. Я напялил одежду, которая мне велика, вот и все. Жози права. Все они правы». Он иронически улыбнулся, насмехаясь над собой, но Милена приняла это на свой счет.

— Ох, ну не сердись же ты! Я так тебя люблю! Я все бросила, чтобы поехать за тобой. Я бы на край света за тобой поехала… Мне просто надо чем-то заниматься. Не привыкла я бездельничать. Всю жизнь работала, с самого детства…

Она состроила трогательную мордашку, как у маленькой девочки, которая уверяет, что ни в чем не виновата. Ее большие голубые глаза смотрели на него так невинно, что это раздражало.

— И думаешь, он тебя не кинет?

— Ох, ну ты во всем видишь только плохое.

— Ты просто опасна, Милена! Опасна. И ничего ведь мне не сказала!

— Я хотела сделать тебе сюрприз… И к тому же, каждый раз, стоило мне об этом заговорить, ты менял тему. Ну, я и отказалась от этой мысли. Но не сердись, дорогой, я это все затеяла только чтобы развлечься, ты же знаешь… Если ничего не получится, мистер Вэй потеряет деньги, а я-то ничего не вкладываю! А если получится, я разбогатею, и ты станешь коммерческим директором моего маленького предприятия…

Антуан смотрел на нее с ужасом. Она собирается нанять его на работу. Будет начислять ему зарплату и выплачивать премию в конце года! Струйка пота проползла по его спине, намокли виски, руки, торс… Нет, только не это! Только не это! Он сжал зубы.

— Дорогой, что с тобой? Ты весь взмок. Ты заболел?

— Наверно, съел что-нибудь не то. Это рагу из антилопы никуда не годится.

Он бросил на стол салфетку и встал, чтобы пойти переодеться.

— Ради бога, любимый, не злись… Это просто лотерея. Если ничего не получится, то и ладно. А получится, будет хорошо. И я буду богатой, понимаешь, богатой! Забавно, правда?

Антуан остановился на пороге. Она не сказала «мы», она сказала «я». Он снял мокрую рубашку и скрылся за дверью.

Филипп Дюпен опустился в кресло перед письменным столом жены и вздохнул. Если бы ему когда-нибудь сказали, что он будет рыться в вещах Ирис, как ревнивый муж, он бы не поверил. Видя таких мужей в кино, он их жалел. Он открыл розовый блокнот, на котором Ирис написала большими буквами: «Роман». Ниже подзаголовок: «Такая смиренная королева». Может, она планирует еще что-нибудь написать, подумал он, открывая блокнот. Или чтобы за нее написали. Он жаждал узнать, это желание было сильнее его. Прямо спросить ее обо всем было бы, конечно, благородней. Но Ирис ни о чем нельзя спрашивать прямо. Она не знает, что такое искренность. Вернувшись с той телепередачи, которую они смотрели вместе с Кармен и Александром (Кармен подала им ужин на журнальный столик у телевизора), она встала перед ними и, торжествуя, спросила: «Ну как я вам? Здорово, правда?» У них не хватило духу ответить. Она подождала немного, потом, в мертвой тишине, вздохнула: «Вы ничего не понимаете! Это называется маркетинг, и если этого не делать, то книгу не продать. Я совершенно никому не известна, это мой первый роман, нужно было запустить его на орбиту! А это отрастет!» — добавила она, запустив руки в волосы. Конец дискуссии. На следующий день она сбегала к своему парикмахеру, чтобы он поправил ей прическу, и за сто шестьдесят пять евро получила превосходный результат. Короткие волосы выгодно оттеняли ее огромные, бездонные глаза, подчеркивали изгиб ее длинной шеи, превосходный овал лица и загорелые плечи. Она выглядела юной и невинной. «Мамуль, тебе можно дать лет четырнадцать», — воскликнул Александр. Даже Филипп растерялся, и если бы не смутное отвращение ко всей этой истории, он был бы растроган видом жены.

Он пролистал блокнот. Тот был заполнен вырезками из газет. Из ежедневных газет, еженедельные еще не успели выйти. Они тоже будут заполнены ей, ее ложью, ее выдумками. Он пробежал глазами первые статьи. Некоторые были написаны знакомыми журналистами. Все восхваляли отвагу Ирис. Одна называлась «Рождение звезды», еще одна «Сюрприз от издателя». Более серьезный журналист задавался вопросом, где кончается шоу и начинается литература, но признавал, что книга хорошо написана, «хотя и отдает университетом», и в ней ощущается работа с источниками. «Чувствуется, что Ирис Дюпен знает двенадцатый век как свои пять пальцев, и с немалым мастерством погружает нас в ту эпоху. В книге есть подлинность. В книге есть нерв. Мы следим за уставом святого Бенедикта, как за сюжетом фильма Хичкока». Филипп проглядел интервью. Ирис рассуждала о процессе написания книги, о трудностях начинающих писателей, об ускользающих словах и страхе перед чистым листом. Она говорила об этом очень хорошо и верно: вспоминала годы учебы в Колумбии и свой опыт сценариста. Цитировала советы Андре Жида: «Чтобы побороть искушение встать и уйти из дома, побрейтесь наголо!» «То, что я не решилась сделать из кокетства, мне все равно было навязано извне. С писательством не шутят. Оно вас догонит. Но я ни о чем не жалею, я живу ради одной лишь литературы». Или еще: «Девять месяцев я пила только кипяченую воду и ела картошку в мундире, только так меня посещало вдохновение». На фотографиях она была в джинсах с низкой талией и маечке, открывающей пупок; в таком виде и с короткой стрижкой она выглядела свободолюбивым подростком. На другой фотографии она стояла спиной, и на затылке у нее губной помадой были написаны слова «love» и «money» [51]. Она слегка наклонила голову, чтобы слова были лучше видны. Подпись гласила: «На ее затылке — история романа и судьба мира». «О Боже, только не это, — вздохнул Филипп, — судьба мира на затылке моей жены!» Другой журналист добавлял: «Подростки будут сходить от нее с ума, мужчины — обожать, а женщины — считать ее своим рупором. Эта книга — мост между Средневековьем и Современностью». Из следующей статьи он узнал, что один русский миллиардер предоставил в распоряжение Ирис свой личный самолет, чтобы она могла летать за покупками в Лондон и Милан, а одна парфюмерная фирма хочет купить название книги для новой линии духов. На такие предложения Ирис скромно отвечала, что они очень ей льстят, но что все это «слишком далеко от литературы». Она не хочет становиться ярмарочной потехой. Что бы ни случилось, ждет ли книгу успех или провал, она будет писать дальше, только это интересует ее в жизни.

«Я вскормил монстра», — подумал Филипп. Эта мысль не была болезненной. Именно так люди и узнают, что любовь прошла: она больше не причиняет боли. Начинаешь видеть предмет своего обожания беспристрастно, констатируешь, что он такой, какой есть, его не изменишь. А вот я изменился. Значит, конец. Все кончено. Все, что он испытывал сейчас — отвращение и смутную ярость. Сколько лет он был одержим ею, его заботило лишь одно: нравиться ей, быть ей интересным, стать лучшим адвокатом в Париже, лучшим адвокатом во Франции, адвокатом международного уровня. Он стал коллекционировать произведения искусства, покупать рукописи, финансировать оперы и балеты, создал меценатский фонд… Чтобы она гордилась им. Чтобы с гордостью носила имя Ирис Дюпен. Он знал, что она не очень-то ценит деньги: Шеф мог дать ей сколько угодно. Она хотела творить. Писать, рисовать, дирижировать, все что угодно! Чтобы все признали ее талант! Он предоставил в ее распоряжение целую палитру талантливых творцов. Он надеялся, наивный, что ей достаточно будет находиться рядом с ним, когда он выбирает картину или дает согласие на финансирование новой постановки, чтобы она была счастлива. Он мечтал, что она будет ездить с ним на международные ярмарки современного искусства, что она будет присутствовать на читках новых пьес, поможет выбирать, будет следить за репетициями. Она вначале так и делала, но ей это быстро наскучило. В центре внимания была не она, а деньги, имя и вкус ее мужа.

Он оглядел комнату, все собранные в ней произведения искусства. «Это история нашей любви. Моей любви, — поправился он про себя, — она меня не любила. Она хорошо ко мне относилась. Ценила. Ее ложь расцвела там, где моя любовь потерпела крах. Я больше не люблю ее и не смогу больше заставлять себя лгать. Для совместной жизни два красивых обмана лучше, чем две горькие истины. Все, конец. Еще надо кое-что уладить, и я уйду. Уход мой будет грандиозен. Может, чуть смешон, но все равно грандиозен. Надо организовать торжественное, роскошное расставание. Это будет мое личное произведение искусства».

Взгляд его упал на последнюю вырезку. Это была статья не о ней, а о кинофестивале в Нью-Йорке. Она выделила желтым маркером имя: Габор Минар. Он почетный гость, на фестивале представят его последний фильм «Цыгане», получивший Золотую ветвь в Каннах. «Вот оно как, — подумал Филипп, — опять Габор Минар». Вечный Габор Минар, застывший в излюбленной позе загадочного, вдохновенного режиссера. Его беззаботное, открытое лицо, его потрясающие, наполненные биением жизни фильмы. О нем говорили, что он пробудил к жизни седьмое искусство своими необыкновенными режиссерскими приемами. Что он сумел вернуть в кино дух, смысл и художественное богатство. На фотографии он улыбался. Непокорные пряди лезли в глаза, ворот рубашки свободолюбиво раскрыт. Филипп сухим жестом захлопнул блокнот, посмотрел на часы. Слишком поздно, чтобы звонить Джонни Гудфеллоу. Позвонит завтра.

Вечером Ирис вернулась домой, размахивая свежим номером «Экспресс».

— Четвертое место в рейтинге книг! За пятнадцать дней! Я позвонила Серюрье, они печатают четыре с половиной тысячи экземпляров в день. И это не считая первого тиража. Представляешь? Каждый день четыре с половиной тысячи человек покупают книгу Ирис Дюпен! Я пробиваюсь к вершине. На следующей неделе я займу первое место, уверена! И ты еще спрашиваешь, так ли необходимо было стричься на публике?

Она расхохоталась и поцеловала газету.

— Надо жить в ногу со временем, дорогой. Времена трубадуров миновали, это точно. Кармен, скорее, скорее накрывай на стол, я голодна как волк.

Ее глаза горели холодным золотистым огнем, буквально прожигая газету, которую она держала в руке. Опустив ее, она повернулась к Филиппу, удивленная его молчанием, широко улыбнулась и склонила голову, ожидая поздравлений. Он вежливо поклонился и поздравил ее.

Жозефина потерла глаза и убедилась, что это не сон: женщина, сидящая напротив нее в автобусе, читала ее роман. Читала жадно, склонившись над книгой, впиваясь взглядом в каждую строчку, словно опасаясь что-либо упустить. Люди вокруг садились, вставали, переходили с места на место, кашляли, разговаривали по телефону, и только она не шевелилась. Она читала.

Жозефина пораженно глядела на нее. «Такая смиренная королева» в 163-ем автобусе!

Так значит, газеты не врут: ее книга продается. Ее расхватывают, как горячие пирожки. Сначала она в это не верила. Даже подозревала, что все проданные книги купил Филипп. Но увидев «Такую смиренную королеву» в автобусе, она убедилась, что успех вполне реален.

Каждый раз, когда она читала положительную рецензию на свою книгу, ей хотелось визжать, хохотать, прыгать от счастья. Жозефина бежала к Ширли. Ее квартира была единственным в мире местом, где она могла дать волю своей радости. «Продается, Ширли, продается, я написала бестселлер! Ты представляешь, я, маленькая занудная исследовательница с нищенской зарплатой, затворница пыльных библиотек, гадкий утенок, ничего не понимающий в жизни! В моей первой пробе пера проявилась рука мастера!» Ширли орала «Оле!», и они скакали по комнате в исступленном фламенко. Один раз Гэри застукал их за этим занятием: они остановились, недоуменно глядя на него, красные, задыхающиеся.

Потом навалилась какая-то пустота. Ощущение, будто ее обворовали, ограбили, использовали. Испачкали. Ирис была повсюду. Повсюду была улыбка Ирис. Из каждого газетного киоска на нее глядели синие глаза Ирис. Ирис рассказывала о муках творчества, об одиночестве, о XII веке, об уставе святого Бенедикта. Как у нее появилась идея книги? «Однажды вечером мне было грустно и я зашла в собор Сакре-Кер. И там увидела статую святой с таким прекрасным, кротким лицом, что решила сочинить для нее подходящую историю». Почему она назвала ее Флориной? «Я готовила с сыном пирог, взяла пачку муки „Франсина“. Франсина-Флорина-Франсина-Флорина!» Жозефина не верила своим ушам: и откуда она все это берет? Один раз даже услышала, как Ирис упоминает Бога и божественное вдохновение, чтобы объяснить прозрачность и легкость своего стиля: «Словно не я пишу, а мне кто-то диктует». Жозефина так и села на табурет у мойки: «Вот вам здравствуйте! Какая наглость!»

Она открыла балконную дверь и посмотрела на звезды. «Это уже слишком, не могу больше! И без того тяжело смотреть, как она выпендривается, как она присвоила мою Флорину — но теперь она и вас задумала у меня отнять, вас! Мне-то что остается? Ворон ловить? Не люблю ворон… Откуда же она знает, что я с вами разговариваю? Я никогда ей не говорила, ну, может быть, один раз… Все умудряется использовать! Вампирша».

Увидев в автобусе женщину с книгой, она решила зайти к Ширли. Той не было дома. Жозефина пошла домой и нашла записку от Зоэ, в которой говорилось: «Мам, я буду ночевать у Александра, за мной приехала Кармен. Гортензия просила тебе передать, что вечером ее не будет дома, она вернется поздно, не волнуйся, я тебя люблю. Зоэ».

Она была одна. Разогрела остатки вчерашнего жаркого, добавила два листика салата. Смотрела в окно, как сгущаются сумерки. Грустно, как грустно.

Когда совсем стемнело, она вышла на балкон и подняла голову к звездам.

— Папа? — спросила она несмело. — Ты меня слышишь, папа?

И добавила детским голоском:

— Это нечестно! Почему всегда все ей, а? Опять она меня затмила. Когда мы были маленькие и нас фотографировали, мама всегда следила, чтобы хорошо было видно Ирис. Глаза Ирис, прическу Ирис, подвинься немного, Жози, не видно каемку на платье Ирис.

«Преступница, ты преступница», услышала она голос своего отца. Почувствовала его руки, обнимающие ее, вкус его соленой кожи или его слез, его широкие шаги. Он уносил ее так, словно спасал. «Мы были на пляже летом, я вылезла из воды, я кашляла и отплевывалась, щипало глаза, я плакала, плакала… Кажется, после этого он никогда больше не спал с мамой в одной комнате. Ушел с головой в эти свои кроссворды, дурацкие каламбуры, сидел и попыхивал деревянной трубочкой. А потом он умер. Ушел целиком… — Она усмехнулась. — Тебе бы это понравилось! Папочка, папа, — пропела она звездам. — Когда-нибудь я найду недостающий фрагмент этого пазла… Когда-нибудь я пойму, в чем дело. А пока, папуля, спасибо за этот успех с книжкой. Мне стало легче жить. Я больше не боюсь. Это очень важно. Я больше не чувствую себя в опасности. Я по-прежнему не слишком уверена в себе, но уже не боюсь. Ты можешь гордиться мной — ведь ты знаешь, что именно я написала эту книгу».

Она вздохнула: ей еще многому нужно научиться. Когда одерживаешь победу, кажется, что победил окончательно. Но впереди тебя всегда ждет новая битва. Раньше жизнь была такой простой. Чем большего достигаешь в жизни, тем запутанней и сложней она становится. Может, раньше она и вовсе не жила…

Жозефина подняла голову. Ее гнев утих.

Она протянула руки к небу и послала всю свою любовь, всю свою радость к звездам. Она не завидовала Ирис. Ирис-то знает, что книгу написала я. Знает. Ее хваленая слава покоится на лжи.

На душе стало тихо и светло. Ей оставались исследования, конференции. Труды. Надо работать. Пора вернуться в библиотеку, читать старые манускрипты и исторические труды.

А потом, в один прекрасный день, я напишу другую книгу.

И это будет моя книга, только моя.

Что вы на это скажете, звезды?

Марсель Гробз вышел из здания аэропорта, закинул сумки в багажник и сел в машину рядом с шофером.

— Как я устал, дружище Жиль! Стар я стал для этих полетов на край земли.

— Оно конечно, босс. Целый месяц кантоваться по гостиницам, да еще и в разных часовых поясах, это вам уже не подходит!

— У вас здесь не жарко, как я погляжу! Конец октября, а уже холод собачий. Там, по крайней мере, вишни цветут… Я не очень хреново выгляжу?

Жиль быстро взглянул на Марселя Гробза и отметил, что нет, он строен, как кипарис.

— Ты добряк! Однако у этого кипариса есть некоторые жировые отложения. Я могу бегать как бобик, и все равно их не сгонишь. Что нового? Ты купил мне газеты?

— Они на заднем сиденье. Ваша падчерица, мадам Дюпен, наделала шуму со своей книгой…

— Неужто и впрямь написала книгу?

— Даже моя мать купила и в полном восторге.

— Вот черт, представляю, сколько всего мне о ней наговорят! А что еще слышно?

— Да больше ничего. Я занимался вашей машиной, сделал техосмотр, как вы и просили. Все в порядке. Куда едем?

— В контору.

— Вы даже не заедете домой?

— Я же сказал, в контору…

Увидеть Жозиану. Когда он звонил ей, она разговаривала с ним очень холодно. Цедила что-то сквозь зубы. Да, нет, не знаю, посмотрим, поговорим при встрече. Не дай бог, вновь сошлась с этим верзилой Шавалем. До чего ж он развратная скотина!

— А что там Шаваль?

Шофер Марселя, Жиль Лармуайе, был приятелем Шаваля. Они часто вместе заруливали в ночные клубы. Жиль рассказывал о бурно проведенных ночах, девицах — «одна справа, одна слева, когда с тобой Шаваль, откажут едва ль», о том, как наутро они приводили себя в порядок, перед тем как отправиться на работу: Шаваль в контору, Жиль — за руль. Жиль отличался редкостным отсутствием честолюбия. Марсель пытался его как-то повысить, но парень в жизни любил только одно — автомобили. Чтобы сделать ему приятное, Марсель раз в два года менял машину.

— Как! Вы не знаете?

Марсель изучал свое лицо в зеркальце заднего вида: под глазами не то что мешки, просто какие-то чемоданы с замками и ручками!

— Что не знаю?

— Шаваль по уши втюрился в вашу племяшку.

— Малышку Гортензию?

— Ее самую. Ух, он за ней вьется… Прям страшно сказать. Она его заставляет на брюхе ползать. Готов сожрать собственную шляпу, жаль, шляп не носит. Уже полгода пытается ее закадрить, и все безуспешно. Провожает ее каждый вечер. Она его с ума свела.

Марсель расхохотался. На душе у него полегчало. Значит, дело не в Шавале. Он достал мобильник и позвонил в офис.

— Мусечка, это я. Я в машине, сейчас приеду… Как дела?

— Нормально…

— Ты не рада меня видеть?

— Скачу от радости!

Она повесила трубку.

— Неприятности, шеф?

— Да Жозиана… Откуда такой кислый тон? Отфутболила меня.

— Ох уж эти женщины… Вечно строят козью морду, когда у них месячные.

— Ну не могут же у нее быть месячные целый месяц! Тут уж коз набирается на целое стадо!

Он устроился в кресле поудобнее и решил вздремнуть.

— Разбуди меня незадолго до приезда, чтобы я успел привести себя в порядок!

Когда он вошел в приемную, Жозиана не шелохнулась. Она даже голову не подняла от стола. Он раскрыл ей объятия, она оттолкнула его.

— Почта на твоем письменном столе. Там же список звонков. Я все записала.

Он открыл дверь в свой кабинет, сел за стол и обнаружил на куче писем фотографию девушки из «Лидо» с выколотыми глазами. Он схватил ее и радостно выскочил в приемную.

— И из-за этого, мусечка, ты так долго дуешься на меня?

— Не вижу в этом ничего забавного. По крайней мере, меня это не смешит!

— Не угадала, нисколько не угадала! Это все чтоб сбить с толку Анриетту! Я узнал от Рене, что она как-то притащилась сюда в выходной, в день, когда здесь не было ни души — еще бы, первое мая! Я решил, что дело нечисто, проверил бумаги и заметил, что один конверт открыт и с его содержимого наверняка сделали фотокопии: это расходы того украинца. Бедная злючка! Она надеялась, что обнаружила у меня какую-то зазнобу, да еще злоупотребление положением и хищение общественного имущества! Думала, держит меня за яйца! Я решил дать ей информацию к размышлению. Подбросил в кабинет фотографию, ей сто лет, это девушка крупного клиента, ты тогда не поехала со мной в «Лидо», помнишь? Придумал имя, и хоп! Ищи-свищи, Анриетта! Видишь, сработало. А ты меня целый месяц из-за этого мурыжила?

Жозиана недоверчиво посмотрела на него.

— И ты думаешь, я в это поверю?

— С какой стати мне врать, мусечка? Я знать не знаю эту девушку. Я сфотографировался с ней для смеха, вот и все… Помнишь, в тот вечер, ты не захотела поехать, года полтора назад, ты тогда устала и…

В тот вечер я виделась с Шавалем, вспомнила Жозиана. Бедненький мой толстяк! Он прав. Она отговорилась мигренью, а его отправила в ресторан с клиентом — обмывать сделку.

Он подошел к столу Жозианы и натолкнулся на дорожную сумку.

— Что это за сумка?

— Собрала вещички. Вот, ждала, что поговорим, и я сделаю ручкой…

— Да ты с ума сошла! У тебя крыша поехала!

— Я просто чувствительная, это вернее.

— Ты мне вообще не доверяешь…

— Да, в мой магазин редко завозят такой товар, как доверие…

— Ну что же, придется привыкать… Потому что я с тобой и никуда отсюда не денусь! Только ты существуешь для меня, моя курочка! Ты — вся моя жизнь.

Он обнял ее и стал укачивать, приговаривая: «Ну какая глупышка! Какая глупышка! А я-то извелся весь, места себе не находил, что она там молчит в телефон!»

Она прижалась к нему, ожидая, когда он закончит мурлыкать, чтобы сообщить ему хорошую новость, уже подтвержденную лабораторными исследованиями. Так, ладно, хорошенького понемножку, пусть сначала спустится на землю, а как только приземлится, я вновь отправлю его прямехонько в небеса известием о явлении маленького Гробзика.

— И к тому же, мусечка, я этой фоткой убил сразу двух зайцев. Сбил ее с толку и отвел от тебя подозрения. Ты же понимаешь, когда у тебя будет животик… А она ничего и не заподозрит! Будет думать о Наташе, а не о тебе. Ты сможешь спокойно носить ребеночка у нее под носом, пока она будет идти по ложному следу.

Жозиана мягко высвободилась. Ей не слишком понравилось то, что она услышала.

— То есть ты не собираешься ей говорить о моей беременности? Ты хочешь, чтобы она ни о чем не подозревала?

Марсель густо покраснел, поняв, что его уличили в трусости.

— Нет, мусечка, нет… Мне просто нужно время, чтобы все организовать! Я ведь с ней связан по рукам и ногам.

— Так значит, с тех пор, как мы с тобой впервые заговорили об этом малыше, ты так ничего и не организовал, как ты это называешь?

— Не стану врать тебе, мусечка, у меня проблемы. Я не знаю, как за это взяться, как ссадить ее с шеи, чтобы она не стала мне мстить и делать всякие кошмарные гадости.

— А ты говорил с адвокатом?

— Я не осмелился ему сказать, вдруг он ее предупредит. Они очень дружны, знаешь, она часто к нему заходит.

— Значит, ты ничего не сделал? Совсем ничего? Ты мне прожужжал все уши про нашего малыша, а сам и пальцем не пошевелил!

— Я все сделаю, мусечка, когда придет время. Я обещаю тебе, все будет в лучшем виде.

— В лучшем виде, говоришь? Знаю я твой лучший вид. Лижешь ей пятки!

Жозиана встала, одернула платье, поправила лифчик, схватила сумочку, и театральным жестом указав на свое рабочее место, объявила:

— Посмотри внимательно, Марсель Гробз, ты меня здесь больше не увидишь. Я сматываю удочки, удаляюсь в неизвестность, испаряюсь, как утренний туман. Не пытайся искать меня, я исчезаю навсегда! Сказать, что ты достал меня — ничего не сказать! Мне опротивела твоя трусость.

— Мусечка, я обещаю…

— Да сколько уже времени я питаюсь одними обещаниями! С самого начала. Они уже в печенках у меня сидят! Меня тошнит от твоих обещаний. Я тебе больше не верю, Марсель…

Она взяла дорожную сумку и, решительно стуча каблучками, 22 октября в 11 часов пятьдесят восемь минут покинула офис Марселя Гробза.

Она не зашла к Рене.

Она не обняла Жинетт.

Она не остановилась, чтобы понюхать глицинию.

Она не обернулась, когда выходила за ворота.

«Если сейчас замедлить шаг, — думала она, глядя прямо перед собой, — мне уже никогда не уйти».

Вечером, после ужина, Александр увел Зоэ в свое тайное убежище.

Это был небольшой норманнский шкаф, который Филипп купил у старьевщика. В Сан-Валериан-Ко. Они ездили туда втроем, всей семьей. В этом маленьком портовом городке Нормандии у отца была назначена встреча с английским клиентом. Англичанин ждал их на корабле. Несколько часов они провели на борту, а потом пошли гулять по порту. Зашли к старьевщику. Александр листал старые комиксы, а родители рылись в задней комнате лавки, надеясь найти там какое-нибудь интересное старое полотно. Картины они не нашли, но отец с первого взгляда влюбился в этот шкаф.

Мать была против, она говорила, что он не сочетается с остальной мебелью, что он старомодный, ветхий, неуклюжий… «Никто больше не покупает норманнских шкафов, Филипп!» Но отец настоял на своем: «Их почти не бывает такого размера, во всяком случае, я не видел, поставлю его к себе в кабинет, чтоб не мозолил тебе глаза, а на его фоне современная мебель будет смотреться выигрышно, я люблю смешивать стили, ты же знаешь, и потом, он привнесет в обстановку немного тепла, воспоминания о добрых старых временах, о буржуа, а кто же мы такие, если не буржуазная семья?»

Александр не понял последних слов, но понял, что отец купит этот шкаф.

Его поставили в кабинете отца, и Александр часто прятался в нем. Шкаф пах мастикой и лавандой; если сосредоточиться, можно было расслышать шум волн и скрип корабельных мачт. Внутри он был обит желто-зеленым кретоном. Александр закрывал дверцы, надевал плеер, прислонялся головой к стенке и, свернувшись в клубок, отбывал в свой СИМ, Секретный Иллюзорный Мир. В этом СИМе все жили, как в песне Джона Леннона «Imagine» [52]. Другим необходимым элементом СИМа была пара круглых очков, позволяющих видеть невидимое. Часто он брал Зоэ с собой. «Видишь, — говорил он, — в СИМе листья из мармелада, реки из лимонада, все люди в белом, можно не мыться, и все равно остаешься чистым, все делают только то, что хотят. Тут нет учителей, нет денег, нет школы и оценок, не бывает пробок, родители не разводятся, все любят друг друга, единственное правило — не доставать других обитателей СИМа».

И еще — говорить по-английски.

Он очень строго следовал этому правилу. Сначала Зоэ было трудно. Александр свободно владел английским, родители каждое лето отправляли его в лагерь в Англию. Она, однако, с его помощью неплохо справлялась, а когда не понимала, он переводил. В принципе, ей нравилось его слушать и без перевода: у нее аж мурашки бегали, когда она не понимала его слов. Она пугалась, хватала его за руку и ждала новых приключений. А он играл все роли, даже роли бури и ветра!

В этот вечер Кармен рано подала ужин. Ирис уехала на вечеринку, посвященную выходу книги, а Филипп — на деловой ужин. После еды Александр и Зоэ улизнули в кабинет Филиппа и, соблюдая все правила конспирации, спрятались в волшебном шкафу. Александр установил специальный ритуал. Надо было сначала надеть маленькие круглые очки и сказать: «Хелло, Джон, хелло, Джон, хелло, Джон». Потом они усаживались, закрывали глаза и пели песню Леннона «Imagine no possession, it’s not hard to do, no reason to kill or die for, and no religion too» [53]. Наконец, они брались за руки и ждали, когда за ними явится посланник СИМа.

— А Кармен нас не найдет?

— Она смотрит сериал на кухне…

— А отец?

— Он вернется поздно. Забудь ты про эти глупости! Сосредоточься, вместе позовем Большого Белого Кролика.

Зоэ закрыла глаза, и Александр произнес магические слова:

— Hello White Rabbit, where are you. White Rabbit?

— Here I am, little children… Where do you want to go today? — отвечал сам себе Александр низким глухим голосом.

Он краем глаза взглянул на Зоэ и ответил:

— Central Park… New York… The Imagine garden…

— Okay, children, fasten your seat belts! [54]

Они сделали вид, что пристегнули пояса.

— Я никогда не была в Центральном парке, — прошептала Зоэ.

— Я был. Помолчи. Пойдем за ним… Ты увидишь, как там прекрасно. Imagine… Лошади, впряженные в коляски, пруды с уточками, статуя Алисы в стране чудес… И статуя Большого Белого Кролика там есть!

Они уже почти добрались до Центрального парка, но тут открылась дверь кабинета, и послышался звук шагов.

— Это твой отец?

— Тсс! Подожди… Посмотрим.

— Как мы увидим, мы же закрыты.

— Ну ты глупая! Подожди… Может, это Большой Белый Кролик.

Это был Филипп. Они услышали его голос. Он говорил по телефону. По-английски.

— Ты думаешь, он играет с нами? Он знает СИМ?

— Цыц!

Он закрыл ей рот ладонью, и оба вслушались, затаив дыхание.

— She didn’t write the book, John, her syster wrote it for her. I am sure of it…

— Что он говорит?

— Погоди!

— Yes, she’s done it before! She’s such a liar. She made her sister write the book and she is taking advantage of it! It’s a big hit here in France… no! Really! I’m not kidding!

— Что он говорит? Ничего не понимаю!

— Заткнись, Зоэ! Погоди. Я потом тебе переведу. Я из-за тебя не слышу, помолчи!

— So let’s do it. In New York… At the film festival. I know for sure he’s going to be there. Can you manage everything? OK… We talk soon. Let me know…[55]

Он повесил трубку.

Испуганные дети замерли в шкафу. Они боялись пошевельнуться или произнести хоть слово, даже шепотом. Филипп включил проигрыватель, и полилась классическая музыка, давая им возможность говорить.

— Что он сказал? Что он сказал? — напряженно прошептала Зоэ, снимая круглые очки.

— Он сказал, что моя мать не писала эту книгу. Ее написала твоя мать. И он сказал, что моя мать уже один раз такое провернула, что она страшная лгунья.

— Ты веришь?

— Раз он говорит, значит, так и есть… Отец точно не врет, в нем я уверен.

— Вообще-то двенадцатый век — это похоже на маму. То есть она написала книгу, а твоя мать… Но зачем, Алекс, зачем?

— Не знаю.

— Может, спросим у Большого Белого Кролика?

Александр серьезно посмотрел на нее.

— Нет, лучше посидим тихо, может, он еще кому-нибудь позвонит.

Они слушали шаги Филиппа по кабинету. Вот он остановился. Они поняли, что он прикуривает сигару, и через некоторое время почувствовали тяжелый запах дыма.

— Как воняет! — пожаловалась Зоэ. — Надо выбираться. Я боюсь чихнуть.

— Подождем, пока он уйдет. Нельзя, чтобы он нас увидел… Тогда больше не будет СИМа. Это секретное место, если кто-то узнает о его существовании, оно исчезнет… Потерпи.

Им не пришлось долго ждать. Филипп ушел из кабинета, чтобы спросить у Кармен, где дети.

Они бесшумно выбрались из шкафа и помчались в комнату Александра, где их и застал Филипп: дети сидели на полу и мирно смотрели комиксы.

— Как жизнь, ребята?

Они смущенно переглянулись.

— Я вас напугал? Может, посмотрим вместе фильм? Завтра вам в школу не идти, можете лечь попозже.

Они с облегчением кивнули и заспорили, выбирая фильм. Александр хотел смотреть «Матрицу», а Зоэ — «Спящую Красавицу». Филипп примирил их, предложив пересмотреть «Убийца живет в номере 21».

— Это тебе понравится, Зоэ: будет немного страшно, но ты ведь уже знаешь, что все закончится хорошо.

Они сели перед телевизором и, пока Филипп ставил фильм, дети обменялись мрачными, тяжелыми взглядами, скрепляя договор молчания.

Эту поездку Лука предложил ей еще полгода назад: «В будущем октябре состоится коллоквиум о священных понятиях Средневековья, я в нем участвую, вам тоже надо туда поехать и выступить. Лишняя публикация вам не по мешает». Так она решила поехать в Монпелье. Лука выступал в пятницу, она записалась на вечер субботы.

Луки не было все лето, и вдруг объявился. Без всяких объяснений. Просто в один прекрасный день она встретила его в библиотеке, но не осмелилась ни о чем спросить. Спросил он: «Как вы провели лето? Отлично выглядите, похудели, вам идет… Я купил мобильник, долго не хотел покупать, мне не нравилась сама идея, но должен признать, что это удобно. Летом не мог вас найти, у меня не было вашего телефона. Мы оба весьма старомодны, правда?»

Она улыбнулась ему, тронутая этим «мы оба», взволнованная признанием некой их общности. Справившись с волнением, она похвасталась ему своими летними достижениями, рассказала о Довиле, о тихом августовском Париже, о пустынной библиотеке, о свободных от машин улицах, о задумчивых берегах Сены.

Он встретил ее на вокзале. В своем вечном синем пальто, с улыбкой и трехдневной щетиной на впалых щеках. Он явно был страшно рад, что она приехала. Взял у нее сумку и повел к выходу, легонько обнимая за плечи. Она шла, украдкой поглядывая по сторонам: видят ли люди, с каким красивым мужчиной она идет. И как-то сразу выросла в собственных глазах.

— Я тоже купила мобильник.

— А! Отлично. Дадите мне ваш номер.

Они прошли перед киоском: «Такая смиренная королева» царила на витрине. Жозефина вздрогнула от неожиданности.

— Вы читали? — спросил Лука. — Какой успех! В одной неглупой статье ее хвалили, вот я и купил. Никогда не читаю современные романы, но этот, о двенадцатом веке, мне захотелось прочитать. Я его буквально проглотил. Очень хорошо написано. Читали?

Жозефина пробормотала «да» и, чтобы сменить тему, спросила, как проходит коллоквиум. Да, были интересные доклады, да, его выступление прошло хорошо, да, обязательно будет публикация.

— А сегодня, если вы не возражаете, я приглашаю вас на ужин. Заказал столик в ресторане, на берегу моря. Мне говорили, там очень славно…

День пролетел, как миг. Она говорила двадцать минут ясным, уверенным голосом. Слушателей было человек тридцать. Держалась прямо, не сутулилась, и сама себе удивилась. Некоторые коллеги поздравили ее с удачным выступлением. Один из них, намекая на успех «Такой смиренной королевы», порадовался, что XII веку наконец отдали должное, и теперь к нему проснулся массовый интерес. «Достойная вещь, хорошая работа», — заключил он на прощание. Жозефина задалась вопросом, о чем он говорил, о докладе или же о книге, но потом утешила себя — ведь в конце концов их написал один и тот же человек. «Я уже почти забыла об этом», — подумала она, складывая бумаги.

Они с Лукой встретились в гостинице. Взяли такси, чтобы добраться до ресторана на пляже Карнон, и сели за столик у моря.

— Вам не холодно? — спросил он, раскрывая меню.

— Нет. Вон та штука буквально поджаривает мне плечи, — засмеялась она, указывая подбородком на гриль, стоявший неподалеку.

— В конце концов, вы поджаритесь. И вас включат в меню, — засмеялся он в ответ.

Он очень менялся, когда смеялся. Становился моложе, свободней, словно вокруг него ненадолго рассеивалась черная туча.

Жозефине было весело и легко. Она едва заглянула в меню, решила заказать то же, что он. Он с серьезным видом выбирал вино. «Я первый раз вижу, чтобы он настолько расслабился, может, ему и правда со мной хорошо».

Он расспрашивал ее о девочках, интересовался, всегда ли она хотела детей или они получились случайно. Она с удивлением посмотрела на него. Никогда об этом не задумывалась.

— Да, по правде говоря, я раньше ни о чем особенно не задумывалась… Только после развода с Антуаном моя жизнь стала сложнее. Но и интересней тоже… А раньше я плыла по течению и довольствовалась тихими житейскими радостями: вышла замуж, родились дети, потом я собиралась тихо стареть вместе с мужем, дождаться внуков… Такая вот маленькая скучная жизнь. Только развод меня разбудил.

— Пробуждение было тяжелым?

— Да уж, нелегким.

— А помните, когда мы первый раз ходили в кино, вы сказали, что пишете книгу, но потом стали отнекиваться? Вы тогда и впрямь оговорились?

— Я так сказала? — спросила Жозефина, чтобы выиграть время.

— Да. Вы должны писать, вы удивительно живо рассказываете о Средних веках. Я слушал ваше выступление сегодня.

— А вы? Почему вы не пишете?

— Для того, чтобы писать, нужно иметь свою точку зрения, найти самого себя, определиться… А я еще этого не сделал.

— Ни за что не подумаешь.

— Неужели?

Он поднял одну бровь, повертел в руке бокал с вином.

— Значит, внешность обманчива… Внешность, кстати, почти всегда обманчива… Вы знаете, у нас есть что-то общее, мы оба одиночки. Я наблюдал за вами в библиотеке: вы ни с кем не разговариваете, мне очень польстило, когда вы обратили на меня внимание.

Она покраснела и пробормотала:

— Вы надо мной смеетесь!

— Нет, я абсолютно серьезен. Вы работали, уткнувшись в книги, а потом выскальзывали из зала, как маленькая мышка. Если, конечно, не роняли книги!

Жозефина рассмеялась.

В этом ужине было что-то нереальное. Жозефина не могла поверить, что это она вот так сидит с Лукой на берегу моря. Робость совершенно оставила ее, ей хотелось довериться ему, говорить с ним. Ресторан уже наполнился посетителями, гул голосов пришел на смену тишине и спокойствию. Они были вынуждены наклоняться друг к другу, чтобы поговорить, и это их еще больше сближало.

— Лука, я хотела бы задать вам очень личный вопрос…

Она приписала свою смелость воздействию вина, морского воздуха, атмосферы уходящего лета, царившей в вечернем свете, в коротких юбках проходящих девушек… Ей было хорошо. И все вокруг, казалось, проникнуто этим чудесным состоянием. Красноватые отсветы на дубовом паркете, казалось, подбадривали ее. У нее возникло необычное ощущение, что она отлично вписывается в декорацию. Счастье было на кончиках пальцев, она не хотела его упускать.

— Вы никогда не были женаты? Вам никогда не хотелось иметь детей?

Он не ответил. Вновь помрачнел, отвел глаза, губы сомкнулись в жесткую линию.

— Я предпочел бы не отвечать, Жозефин.

Она опять все испортила.

— Простите, не хотела вас обидеть.

— Вы меня не обидели. В конце концов, это я начал задавать вам слишком личные вопросы…

«Но если мы будем говорить только об отвлеченных понятиях и о Средних веках — мы никогда не узнаем друг друга», — возразила она про себя. Этим летом она опять увидела его фото в журналах: на одной из них он рекламировал мужской парфюм, обнимая какую-то высокую длинноволосую брюнетку; она смеялась, откинув голову назад, мускулистая и тонкая. Жозефина долго рассматривала эту рекламу. Глаза Луки излучали силу, которую она никогда в них не замечала. Эдакая величественная и явная сексуальность. Мужчины захотят купить эту туалетную воду хотя бы для того, чтобы походить на него. Она подумала, не отпустить ли ей волосы, как той высокой брюнетке на фото.

— Я, кажется, видела вас летом в рекламе туалетной воды, — заметила она, желая перевести разговор на другую тему.

— Давайте не будем об этом, а?

Он стал прежним, суровым и непроницаемым. Повернул голову к выходу, словно ждал кого-то. Милый жизнерадостный собеседник исчез, напротив сидел мрачный незнакомец.

— Становится прохладно, может быть, вернемся?

В такси, по дороге в отель, он неотрывно смотрел в окно. А Жозефина за ним наблюдала.

— Я правда виновата, не надо было задавать вам все эти вопросы. Так было хорошо, пока я об этом не заговорила, я так расслабилась…

Он посмотрел на нее с бесконечной нежностью, с облегчением, и, притянув к себе, обнял за талию.

— Жозефина, вы чудесная. Вы не представляете, как вы трогательны. Не меняйтесь, пожалуйста, не меняйтесь!

Он произнес эти последние слова, словно взмолился. Жозефина поразилась страсти в его голосе.

Он взял ее за подбородок, приподнял голову так, чтобы она смотрела ему в глаза, и произнес:

— Вы не виноваты, просто я невыносим. Но с вами мне делается легче. Вы меня успокаиваете, я люблю с вами разговаривать…

Она положила голову ему на плечо, закрыла глаза. Она вдыхала его запах — вербена и лимон, сандаловое дерево и апельсиновая цедра, — и думала, тот ли это аромат, что он рекламировал. В окне мелькали улицы и проспекты; ей хотелось, чтобы эта ночная прогулка никогда не кончалась. Рука Луки на ее талии, ночная тишина, сонное покачивание машины и силуэты чахлых деревьев, мертвенные в свете фар. Она погрузилась в приятное забытье, и тут он поцеловал ее. Поцелуй этот, нежный и неторопливый, длился и длился, пока такси не остановилось перед гостиницей.

Они молча взяли ключи, поднялись на третий этаж, где были их комнаты, и когда Лука на пороге ее комнаты толкнул дверь, она позволила ему войти.

Она позволила ему положить ей руки на плечи и вновь целовать…

Она позволила ему гладить ее тело под свитером.

Она позволила ему…

Но, когда она уже была готова на все, в ее голове вдруг снова возник образ брюнетки из рекламы. Она видела ее точеную талию, загорелый живот, тонкие изящные руки; Жозефина сжала зубы, изо все сил втянула живот, чтобы он не нащупал жирок на талии, я толстая, я уродина, он меня разденет и заметит это… Она представила себя, как он увидит ее обнаженной: почтенная мать семейства с жидкими, тусклыми волосами, прыщиками на спине, полной талией, в удобных белых хлопковых трусах…

Она оттолкнула его и прошептала: «Нет, нет, пожалуйста, нет».

Он выпрямился, пораженный. Взял себя в руки. Извинился и небрежным тоном заметил:

— Я не стану вам докучать. Не будем больше говорить об этом. Встретимся за завтраком?

Она кивнула. Ее душили слезы. Она смотрела, как за ним закрылась дверь.

— Ничтожеством, Ширли! Я оказалась полным ничтожеством. Он прижимал меня к себе, целовал, это было так прекрасно, так прекрасно, а я только и думала о своих жирах и о своих белых хлопковых трусищах! Он ушел, и я плакала, плакала… На следующий день, за завтраком, он вел себя так, словно ничего не случилось… Вежлив, любезен, передает круассаны, спрашивает, как спалось, когда мой поезд… А я отказываюсь от круассанов из ненависти к жирам! Этот человек — мечта всей моей жизни, а я его оттолкнула! Я сумасшедшая, точно, совершенно сумасшедшая. Все кончено, больше у меня ничего никогда с ним не будет. Моя жизнь кончена.

Ширли выслушала тираду, раскатывая по столу белое пышное тесто для пирога, а потом заявила:

— Твоя жизнь не кончена, она едва начинается. Единственная проблема в том, что ты об этом не знаешь. Ты написала книгу, которая произвела фурор…

— Это же не моя заслуга…

— Что, разве не ты ее написала?

— Да, но…

— Ты и никто иной, — с нажимом произнесла Ширли, обличительно указав на нее скалкой.

— Да, но…

— Но ты же не знала, что можешь писать книги. Значит, будем объективными, сестра оказала тебе услугу… Ты ничего бы не написала, если бы она тебя не попросила, и вдобавок, у тебя будет куча денег.

— Это точно.

— Благодаря ей ты знаешь, на что способна. Очень полезный опыт. А теперь сделай милость, забудь об этой книге. Забудь об этой книге и иди дальше. Пиши. Пиши для себя! Живи ради себя! Ты хочешь мужчину — и ты отталкиваешь его, ты хочешь писать — и сомневаешься, черт подери, Жози, соберись, ты несносна со своими колебаниями и сомнениями. И прежде всего перестань называть себя толстой и уродливой. Это не так.

— Тогда почему я так себя вижу, скажи мне?

— Одри Хэпберн была уверена, что она уродина, вспомни. Да мы все считаем, что страшны как смертный грех!

— Только не ты!

— Скажем, я на старте получила больше любви, чем ты. Меня безумно любила мать, и хотя она была вынуждена скрывать свою любовь, но она меня обожала. И отец тоже!

— А расскажи о своей матери. Какая она была?

Ширли на мгновение замешкалась, потыкала вилкой в тесто и начала:

— Она ничего не говорила, ничего особенно не показывала, но стоило мне войти в комнату, как ее лицо прояснялось, лоб разглаживался, все заботы отходили на второй план. Она не протягивала ко мне руки, она не целовала и не обнимала меня, но она смотрела на меня с такой любовью, что я зажмуривалась от счастья. Я так сильно чувствовала ее любовь, что иногда специально придумывала предлог, чтобы войти в комнату и прочесть на ее лице эту радость! Она воспитывала меня без единого слова, без единого жеста; она дала мне такую прочную базу, что меня никогда не посещают такие сомнения, как тебя.

— А отец? — спросила Жозефина. Она была удивлена, что Ширли заговорила о своем детстве, и решила срочно этим воспользоваться.

— И отец. Такой же молчаливый и сдержанный, как мать. Никогда ни жеста на людях, ни поцелуя, ни ласки. Он не мог. Но он был рядом, он был со мной. Они оба. Они все время были рядом, и могу тебя уверить, что им приходилось нелегко… У тебя этого не было: ты выросла самостоятельно, так и не научившись крепко стоять на ногах. Ты и сейчас шатаешься, Жози, но ты научишься, ручаюсь, научишься.

— Думаешь? После того, что случилось прошлой ночью с Лукой, я уже и не надеюсь…

— Это был поворот сюжета. Но история не закончена. Если не с ним, так с кем-то другим…

Жозефина вздохнула и пересчитала яблочные дольки, которые Ширли разложила на тесте.

— А зачем ты режешь их так тонко?

— Так вкуснее… Они тогда будут хрустящими.

— Где ты обучилась всем этим премудростям кухни?

— На кухне…

— Очень смешно…

— На сегодня хватит откровений, красавица моя. Я и так много сказала. Какая ты стала хитренькая, сама-то замечаешь?

Ширли засунула пирог в печь, поставила таймер и предложила Жозефине открыть бутылку вина и отпраздновать ее новую жизнь.

— Мою новую жизнь или мой последний провал?

— Your new life, stupide![56]

Только они чокнулись за новую отважную Жозефину, как в кухню вошли Гэри и Гортензия. Гэри держал под мышкой шлем, волосы были взъерошены. Он чмокнул мать в макушку.

— Ты уже доделала пироги, мамуля? Если хочешь, я могу их доставить куда надо. Один чувак одолжил мне скутер…

— Мне не нравится, когда ты ездишь на скутере. Это опасно! — громко заявила Ширли, стукнув ладонью по столу. — Сто раз тебе говорила!

— Но я поеду с ним и буду его контролировать, — сказала Гортензия.

— Ну конечно! Он будет то и дело к тебе поворачиваться, и вы попадете в аварию. Нет уж! Сама справлюсь, или вот Жози мне поможет.

Жозефина кивнула. Подростки, вздохнув, посмотрели на нее.

— Ну а кусочка пирога у тебя не осталось? Я умираю с голоду, — сквозь зубы поинтересовался Гэри.

— Открывай рот, когда разговариваешь, а то я не понимаю. Вот, съешь этот кусок, он немного подгорел. Ты хочешь. Гортензия?

Гортензия подхватила пальчиками крошки и отправила в рот.

— От пирога толстеют…

— Ну, тебе-то это не грозит, — улыбнулась ей Жозефина.

— Мам, если хочешь быть худой, нужно следить за собой постоянно.

— Да, кстати, у меня новости от Макса, — пробурчал Гэри с набитым ртом. — Он вернулся в Париж и живет у матери. Овечки его достали!

— Он опять ходит в школу?

— Нет. Ему уже больше шестнадцати, он не обязан туда ходить…

— И чем же он занимается? — беспокойно спросил Жозефина.

— Болтается…

— Плохо кончит, — поставила диагноз Гортензия. — Он барыжит дурью и играет с мамашей в покер в Интернете.

— А мадам Бартийе?

— Вроде как ее содержит хромуша. Это Макс так его называет, хромушей.

— Макс мог бы стать таким славным мальчиком, — вздохнула Жозефина. — Может, надо было оставить его у себя…

— Если Макс жил бы у нас, я бы сошла с ума! — возразила Гортензия. — Пошли, Гэри, опробуем скутер. Я тебе обещаю, Ширли, все будет нормально.

— Куда вы собираетесь?

— Ирис предложила нам заехать в студию. Там у нее фотосессия для журнала «Элль». Скоро уже начнут. Гэри отвезет меня, и мы немного там побудем. Ирис хочет, чтобы я высказала свое мнение об ее костюмах. Она попросила меня заняться ее имиджем. На следующей неделе мы вместе пойдем по магазинам…

— Не нравится мне все это, ох, не нравится, — проворчала Ширли. — Гэри, будь осторожен, обещаешь? И надень шлем! И чтобы к ужину оба были дома!

Гэри поцеловал мать в лоб, Гортензия махнула рукой Жозефине, и они поспешно ретировались.

— Не хочу, чтобы он ездил на скутере, не хочу… И не нравится мне, что Гортензия вокруг него вьется… Летом, в Шотландии, он ее уже вроде забыл. Не хотелось бы, чтобы вновь началось это наваждение.

— Я махнула на Гортензию рукой. А что ты хочешь: ей скоро шестнадцать, она учится лучше всех в классе, учителя не нахвалятся. Придраться не к чему… И потом, я не знаю, как к ней подступиться. Она становится все более независимой. Забавно, если вдуматься: всего два года назад она была маленькой девочкой…

— Гортензия никогда не была маленькой девочкой, Жози. Не хотелось бы тебя огорчать, но твоя дочь родилась взрослой стервой.

— Давай сменим тему, а не то поссоримся. Ты никогда ее не любила.

— Почему? Раньше, давно, любила. Но мне не нравится, как она обращается с людьми. Одними она манипулирует, других тиранит, в ней нет ни грамма искренности.

— Да ты о любой девушке, которая имеет отношение к твоему сыну…

— Все. Белый флаг. Перемирие. Поедешь со мной отвозить пироги?

Марсель Гробз — твидовое пальто, шея укутана желтым шотландским шарфом — сидел во дворе на скамейке под глицинией и мрачно разглядывал ее сухие узловатые ветви и сверкающие на них капли дождя. Жозиана пропала. Уже две недели, как она уехала. Наклонилась, подняла сумку и клац-клац, каблучки простучали по лестнице, хлопнула дверь. Клац-клац, каблучки простучали по двору, заскрипели ворота. У него не было сил бежать за ней. Раздавленный горем, он грузно осел на стул возле стола Жозианы и прислушивался к этому цокоту каблуков. С той поры в любую свободную минуту он присаживался — везде, где только можно — и вновь слышал этот безжалостный, решительный стук. Он рвал ему сердце.

Сухой лист отделился от ветки и, кружась, упал к его ногам. Он наклонился, поднял лист, потер его в пальцах. Без Жозианы ему больше не хотелось ни жить, ни бороться. А ему Бог знает как сейчас нужны были силы. Он начал самую жестокую, самую главную битву за всю свою карьеру. Для нее, для них обоих, для ребеночка, о котором они столько говорили, которого так желали.

Жинетт заметила его из окна склада, остановила свой погрузчик и спустилась во двор. Вытерла руки о передник и, крепко хлопнув его по спине, присела рядом.

— Все плохо, да, дружище?

— Точно. Я без нее еле ползаю.

— Не надо было ее отпускать. Тормозишь, Марсель, точно тормозишь. Я ее понимаю. Бедная девочка уже устала ждать!

— А думаешь, я нарочно, ради собственного удовольствия заставлял ее ждать?

— Все зависит только от тебя. Сколько ты уже говоришь и ничего не делаешь! Возможно, она думает, что все на самом деле проще некуда: тебе надо лишь попросить развод, и дело в шляпе.

— Я сейчас не могу просить развод, я на пороге невероятной сделки! Ты никому не скажешь, Жинетт? Даже Рене…

— Обещаю. Ты меня знаешь, я, если надо — могила.

— Я вот-вот перекуплю крупнейшего азиатского производителя мебели и товаров для дома. Это огромная компания, огромная! Я заложил все свое имущество, я сейчас не могу позволить себе такую роскошь, как развод с Анриеттой: она немедленно потребует свою половину, поскольку имеет на это право. Дело уже полтора года на мази. Никто об этом не знает. Я должен действовать тайно. Дело идет, я нанял армию адвокатов, но ускорить процесс никак не получается. Почему, ты думаешь, я торчал целый месяц в Китае? Забавы ради?

— Почему ты ей ничего не сказал?

Марсель скривился и запахнул пальто.

— После истории с Шавалем я уже не так ей доверяю. Не то чтобы я ее меньше любил, нет, но я стал осторожнее. Я старик, она молодая, вдруг опять упадет в объятия Шаваля, польстится на молодую плоть? Это старый инстинкт, он у меня с детства. Я научился всегда рассчитывать на худшее, везде ожидать предательства. Так что предпочитаю выглядеть перед ней ссыкуном…

— Это уж точно, она думает, что ты нассал в портки и никогда не бросишь свою Суку в Шляпе.

— Когда подпишем договор, у меня будут развязаны руки. Я так все устроил, чтобы она не имела никакого отношения к новой организации, ни к управлению, ни к доходам, я ей отпишу приличную ренту до конца дней, оставлю ей квартиру, она ни в чем не будет нуждаться, не такая уж я сволочь, поверь.

— Я-то знаю, Марсель. Ты отличный парень.

— Но если Жозианы нет со мной, зачем все это? Вообще незачем.

Он подобрал другой сухой листок, покрутил его в пальцах, уронил на землю.

— Я так ждал этого ребенка. Я так ждал, что мы с ней будем жить вместе! Это было моей движущей силой. Думал, мы будем спокойно с ней жить-поживать, растить малыша. Я всю жизнь мечтал о ребенке и сейчас, мне казалось, что цель так близка…

Жинетт сунула руки в карманы комбинезона и глубоко вдохнула.

— Ладно, Марсель. У меня для тебя две новости — плохая и хорошая. С какой начать?

— С плохой. Я в таком состоянии… Мне уж чем хуже, тем лучше.

— Плохая новость — я не знаю, где она. Не имею представления. Она ничего мне не сказала, не звонила и не подавала с тех пор никаких признаков жизни…

— Ох! — разочарованно выдохнул Марсель. — Я надеялся, что ты знаешь, просто ничего не говоришь по ее просьбе. Хотел вытянуть из тебя эти сведения…

— Она не звонила мне… Явно очень сильно разозлилась. Думает, я с тобой заодно.

Он уронил голову на руки, помолчал, потом выпрямился, и, глядя пустыми глазами в пространство, спросил:

— А хорошая?

— Хорошая? Она беременна. Три месяца. Она как раз собиралась тебе это сказать, когда вы поссорились…

Марсель открыл рот и охнул, взгляд его стал чистым, как у ребенка. Он заморгал, покачал головой, повел плечами. Тело его стало содрогаться, словно это в нем сидел и приплясывал ребеночек. Он схватил Жинетт за руку и сжал, рискуя переломать ей кости.

— Можешь повторить, умоляю, можешь повторить?

— Она беременна, Марсель. И сходит с ума от радости. Она узнала об этом вскоре после твоего отъезда в Китай, и если бы Зубочистка не явилась к ней с фоткой русской девки, она бы тебе это протрубила по телефону в тот же час…

— Она беременна! Беременна! Господи, спасибо, спасибо!

Он поднял глаза к небу, стиснув руки так сильно, что побелели костяшки пальцев. Потом уткнувшись в колени, стал трясти головой, словно стряхивая с себя всю тоску и муку последних месяцев. «Как большая обезьяна», — с нежностью подумала Жинетт. Внезапно он напрягся, взгляд его стал жестким, он обернулся к Жинетт и спросил:

— Она его сохранит?

— Она чуть не скакала от счастья, когда сообщала мне эту новость. И потом ходила осторожно, как стеклянная, чтобы не повредить ребенку. Неужели ты думаешь…

— Я стану папой, бог ты мой! Жинетт, ты представляешь!

Он обхватил ее за голову и потряс, как грушу.

— Полегче, Марсель, полегче. Не хочу облысеть, как ты.

— Но теперь все изменилось! Я уже было махнул на себя рукой, я бросил тренировки и витамины, но начиная с сегодняшнего дня все начну заново. Если она беременна, она вернется. Она не будет сидеть там одна с дитем в животе. У меня же в кабинете все приданое для малыша, и колыбелька, и колясочка, и бутылочки, и радионяня, даже электрическая железная дорога! Она знает об этом, она вернется! Она не станет всю радость оставлять себе одной! Она не жадная! Она знает, как я жду этого кроху.

Жинетт смотрела на него, улыбаясь. Бурная радость Марселя растрогала ее, но она не была так уж уверена в возвращении Жозианы. Наша Жозиана не какая-нибудь мокрая курица. Ее не испугает перспектива одной воспитывать ребенка. Наверняка откладывала деньги, а если вспомнить все цацки, которые дарил ей Марсель на протяжении нескольких лет, она сейчас ни в чем не нуждается.

Но Жинетт ничего не сказала, встала и, уходя обратно на склад, взяла с него обещание ничего не говорить Жозиане, когда та вернется.

— Рот на замок, ладно, Марсель?

Марсель осенил размашистым крестом свой улыбающийся рот и скрестил пальцы.

— Обещай мне, что скажешь, если она позвонит.

— С ума сошел! Она же моя подруга, я не буду ее предавать.

— Ты же не выдашь мне, где она прячется. Только скажешь: «Вот, звонила, прибавила три кило, болит поясница, приходится подкладывать под спину подушку, все время хочется жареных каштанов…» И не забудь спросить, вперед ли у нее живот, это признак, что родится мальчик, или он плоский, круглый — это девочка. И еще вели ей получше питаться, не экономить на еде, побольше есть мяса, и рано ложиться, спать на спине, чтобы не раздавить малыша…

— Марсель, ты, по-моему, преувеличиваешь, а?

— И главное, скажи ей, что ее счет в банке раздуется до неузнаваемости! Лишь бы моя мусечка ни в чем не нуждалась. И берегла себя.

— Слушай, Марсель, я троих родила и как-то выжила. Успокойся уже!

— Осторожность никогда не помешает. Она не привыкла сиднем сидеть, может случайно повредить себе.

— Все, иду работать. Ты ведь мне платишь не за то, чтобы я торчала у телефона?

Марсель вскочил, схватил побег глицинии и поцеловал его. По его щекам катились капли дождя. Казалось, он плачет от счастья.

Ирис с недовольной гримасой бросила журнал на низкий столик. Она попалась в ловушку. Пригласила журналистку домой, Кармен принесла чай на резном подносе темного дерева «Браун энд Берди», Ирис накормила гостью лимонным тортом с меренгами и легко, раскованно ответила на вопросы. Все было превосходно, прямо хоть кричи «Мотор!» и снимай. Письменный стол модной писательницы, конец октября: звезда принимает журналистку в кабинете. Ирис раскидала книги по полу, смяла несколько листов бумаги, раскрыла блокнот, положила на него ручку, тихонько включила джаз; хрипловатый голос Билли Холлидей выгодно оттенял ее безнадежную тоску… Все было устроено наилучшим образом, по крайней мере, ей так казалось.

Но эту небрежную элегантность расценили как высокомерие. «Она же чуть ли не в открытую называет меня праздной и надменной мещанкой!» — бушевала Ирис. Потом перечитала статью. Все те же вопросы: чем отношения между мужчинами и женщинами XII века отличаются от нынешних? От чего страдали тогда женщины? Действительно ли они счастливей в XXI веке, чем в XII? Что особенно изменилось? Не губит ли истинную страсть современное равенство? «Женщины сейчас не более защищены в своих привязанностях, чем раньше, — ответила Ирис, — они научились лучше приспосабливаться, вот и все. Единственная возможность защититься — отвернуться от мужчин, не нуждаться в них больше, но это значило бы в некотором роде умереть, по крайней мере для меня». Вот тут неплохо вышло, и совсем не высокомерно: «Идеальных мужчин не бывает. Идеален мужчина, которого любишь. Ему может быть восемнадцать лет, а может девяносто, неважно. Лишь бы он был любим! Я не знаю идеальных мужчин, я знаю просто мужчин, некоторых я люблю, а других нет. — А вы могли бы полюбить девятнадцатилетнего мальчика? — Почему бы и нет? Когда любишь, с возрастом не считаешься. — А вам сколько лет? — Это решать моему любимому мужчине».

Она почувствовала, как к глазам подступили злые слезы. Взяла другой журнал, посмотрела, на какой странице шла речь о ней. Ни один нельзя открыть и не упереться в собственное изображение. Она смотрела на себя иногда с нежностью, иногда с раздражением. Слишком много румян на щеках, плохой свет, ой, а здесь какая хорошенькая! Больше всего ей нравилось позировать фотографам. Она выставлялась перед ними, строила глазки, хохотала, мерила огромные шляпы, гримасничала… Вот это ей никогда не надоедало.

Страница 121. Статья пожилого литературного критика, брюзги и интеллектуала. Он был известен своими едкими уколами в адрес авторов и безапелляционными суждениями. Ирис с тревогой вчиталась в первый абзац и вздохнула с облегчением. Книга ему понравилась. «Автор удачно сочетает талант и научные знания. Яркие, запоминающиеся детали, страсти, которые никого не могут оставить равнодушным… Никакой зауми, стиль ясный, но далеко не примитивный». Как хорошо — «ясный, но не примитивный»! Ирис натянула на ноги шаль — замерзла, и крикнула Кармен — захотелось пить. Она хорошо помнила этого журналиста, видела его на одном ужине с Филиппом, когда Жозефина писала книгу. Ирис изобразила живой интерес к его речам и заговорила с ним о Шамфоре. Он был специалистом по Шамфору. «Если человек к сорока годам не стал мизантропом — значит, он никогда не любил людей», — процитировала она и увидела, как в его глазах блеснула благодарность, старик был явно взволнован. Ирис скромно замолчала.

В следующем романе Жозефине нужно сделать упор на эрудицию, он не должен быть таким простым. Конечно, история про мужей, которые сменяют друг друга и обогащают жену, довольно милая, но чуть-чуть плебейская какая-то. Ирис это не подходит. Неудивительно, что ее принимают за простушку. Следующий роман надо сделать более мистическим, демоническим, не рассчитанным на такую широкую публику, — но по-прежнему пусть пишет своим ясным, далеко не примитивным языком.

Она пнула ногой стопку журналов и решила не обращать на них внимания. Следующий этап — о ней должны заговорить как о настоящем писателе. «Хватит задавать идиотские вопросы! Что я могу знать об отношениях между полами?! Я пятнадцать лет замужем, верна до тошноты, а единственный человек, которого я люблю, живет где-то не знаю где, между Лондоном, Нью-Йорком, Будапештом, югом Франции и севером Мали. Он мчится, куда глаза глядят, куда его заносит не пойми каким ветром, он не принадлежит ни одной стране и ни одной женщине, ему наплевать на условности, на опасности, из безумных походов он, беззаботный и веселый, возвращается к актерам, которые боготворят его и все ему прощают. Он всегда в тех же драных грязных джинсах и видавшей виды шерстяной шапочке. Гениальный цыган. Габор Минар. Прекрасный, знаменитый Габор Минар был моим любовником, и я люблю его до сих пор. „Всегда быть верной прежней любви — вот тайна всей жизни“. Вот журналисты возбудились бы, узнав об этом…»

Габор…

Она увидит его.

Филипп предложил ей поехать в Нью-Йорк на кинофестиваль. Габор там тоже будет. Он — почетный гость фестиваля. Свернувшись калачиком под шалью, Ирис подумала: а жалею ли я об утраченной любви? Или о славе, известности и прочей мишуре, которая ждала бы меня, останься я с ним? Ведь когда мы познакомились, он был никем. Моя страсть росла по мере того, как мы все дальше удалялись друг от друга — и как росла его слава. Может быть, я люблю Габора лишь потому, что он стал Габором Минаром, всемирно известным режиссером? Она быстро прогнала эту неприятную мысль и успокоила себя: они созданы друг для друга, она совершила ошибку, выйдя замуж за Филиппа. «Я увижу его, я увижу его, и вся моя жизнь переменится. Что значат какие-то пятнадцать лет разлуки, когда любовь была так сильна? Он не побоится, унесет меня на руках, покроет неистовыми поцелуями…» Как он целовал ее, когда они были студентами в Колумбийском университете! Ирис устроилась поудобнее и погрузилась в созерцание своих безупречных ногтей.

Ее покой нарушила Кармен, которая принесла чай.

— Александр пришел из школы. Получил семнадцать баллов по математике.

— Он ничего мне не сказал! А он знал, что я у себя в кабинете?

— Да, я ему сказала. Он ответил, что ему задали на завтра много уроков. Вот старается!

— Подражает отцу…

Ирис протянула руку, взяла у Кармен чашку с горячим чаем и вновь вытянулась на диване.

— Во всем подражает! И избегает меня. Ну, для его возраста это нормально. Отец становится образцом для подражания, а мать — оторви и выбрось. А потом все опять меняется. Как мужчины предсказуемы, Кармен!

Она зевнула и элегантным жестом прикрыла рот ладонью.

Жозиана просыпалась около девяти утра, звонила, чтобы ей принесли завтрак, вставала на весы, записывала свой вес, прыскалась духами «Шанс» от «Шанель», опять ложилась и слушала по радио свой гороскоп. Этот астролог никогда не ошибался. С его слов она легко могла заранее просчитать свой день. Она всегда заказывала «континентальный завтрак», но не ела яйца, несмотря на рекомендации своего гинеколога, настоятельно советовавшего ей есть с утра побольше белковых продуктов. «Эта вся жирная и жареная пища хороша для англичан», — говорила она и морщила нос. Теперь Жозиана часто разговаривала сама с собой — больше не с кем было. «А мне подходит вкусный багет, масло, мед и варенье». Она срезала горбушку со сдобной булки, несколько раз откусывала и бросала. Видела бы это мать! Надавала бы оплеух и заставила съесть через силу, или засунула бы ей остатки в карман.

Она последнее время все чаще думала о матери.

Вместе с завтраком она просила принести газеты и, пролистывая их, смотрела по телевизору передачу Софи Даван. Здоровалась с ведущей: «Привет, Софи, что новенького?», посылала ей воздушный поцелуй и устраивалась поудобнее. Эта тетка уж точно не задавака! Она с симпатией смотрела на ведущую, утопая в подушках, и громко разговаривала с ней. «Точно, Софи, откуси нос этому козлу!» Простившись с Софи, Жозиана вставала, шла на террасу и потягивалась, широко раскинув руки. Затем принимала душ, спускалась в ресторан отеля, составляла меню на обед, выбирая самые дорогие блюда. Она заказывала все, чего раньше не доводилось попробовать. «Здесь я занимаюсь своим образованием, забываю о своих несчастьях и компенсирую былую нищету», — думала она, смакуя блины с икрой.

После обеда она выходила на улицу и совершала променад, такая элегантная в своей норковой шубке, которую купила, заметив ее в витрине на авеню Георга V. Ну и рожа была у продавщицы, когда Жозиана вручила ей платиновую карту и со словами: «Хочу вот это» ткнула пальцем в лакомый кусочек! Вот тогда радость была! Она вновь и вновь прогоняла в голове этот ролик. «Вы? — было написано на возмущенной физиономии продавщицы. — Вы, обычная, заурядная тетка, вы собираетесь напялить на себя эту немыслимо шикарную вещь?» «Да, я, мусечка, конфискую вашу облезлую шкурку!» Она вынуждена была признать, что шубка эта и правда отлично греет поясницу. Ничего не скажешь, богатые знают толк в шмотках. Они чемпионы в вопросах комфорта. Мастера зябко кутаться в меха.

И вот, щеголяя своей «облезлой шкуркой», она спускалась по авеню Георга V, проходила по авеню Монтеня и по малейшему поводу хваталась за платиновую карточку. Неустанно ликуя при виде перекошенных морд продавцов и продавщиц. Ей никогда не надоедала эта игра. Это, это и это, — указующий перст, и чик! — она доставала смертоносное оружие. Только одна продавщица широко улыбнулась ей и сказала: «Вам очень пойдет эта вещь, мадам…». Она спросила, как ее зовут, и подарила красивый кашемировый шарф. Они подружились. По вечерам, после работы, Розмари ужинала с ней в ресторане отеля.

Жозиана страшно обрадовалась новой подруге. Она порой чувствовала себя настолько одинокой, что черное манто начинало невыносимо давить ей на плечи. Особенно по вечерам. И она не была исключением. В «Георге» — как она называла про себя отель «Георг V», в котором жила, — паслись толпы одиноких богачей. Время от времени Розмари оставалась у нее ночевать. Она прижималась ухом к животу Жозианы и слушала ребенка, пытаясь угадать, мальчик это или девочка. И еще они придумывали имена. «Да не ломай голову, если будет мальчик, назову Марселем, а если девочка — тут и правда можно выбирать».

— Откуда у тебя такие бабки? — спрашивала Розмари, озадаченная размахом трат Жозианы.

— От моего милого дружка. На прошлое Рождество он в очередной раз бросил меня, чтобы составить компанию своей Зубочистке, и в качестве компенсации подарил платиновую карточку! А на ней изрядный счет!

— Славный малый.

— Да, но тянет резину… сколько уж можно! Чтобы разжечь страсть в мужчине, надо обдать его холодом. Исчезла без адресов и телефонов, а он теперь будет дергаться, места себе не найдет, вот у него в головенке мозги и зашевелятся! Я его чувствую. Мы с ним связаны. Прям слышу, как он рвет и мечет… Жинетт наверняка уже сказала ему про ангелочка, и он…

— А какой он, твой Марсель?

— Ну, юнцом его не назовешь. И тощим как вешалка — тоже. Но он мне нравится. Мы с ним из одного теста…

Розмари вздыхала и нажимала на пульт. Здесь были каналы на всех языках, каналы, по которым крутили порнофильмы, каналы, на которых дикторши выступали в чадре.

— Ну дела! Смешные люди кругом… — говорила Розмари. — А ты здесь надолго?

— Пока не услышу зов Великого Визиря. В один прекрасный день я проснусь и пойму, что он спровадил Зубочистку. Тогда и вернусь. Так же, как пришла, со своей маленькой дорожной сумкой.

— А твои меха?!

— Моя драная шкурка! Пусть малыш будет окутан духом роскоши. Пусть он, свернувшись у меня в животе, наслаждается шикарной жизнью. Думаешь, зачем я так отъедаюсь? Неужто ради себя? Да мне что икра из Ирана, что паштет из Тура! Это все для него, чтобы он ни граммулечки не потерял…

— Знаешь, Жозиана, ты будешь потрясающей матерью!

Она просто таяла от этих слов.

Как-то раз, когда она возвращалась с ежедневной прогулки, кутаясь в свое норковое манто, она заметила Шаваля. Он стоял возле барной стойки. Она подкралась, закрыла ему глаза руками, проворковала «Угадай, кто?» Она была до странности рада встретить человека из прошлого. Даже если это Шаваль.

— Угостишь?

Он взглянул на вход в бар, на часы — и знаком предложил ей сесть.

— Ты что здесь делаешь?

— Жду…

— Она опаздывает?

— Она всегда опаздывает… А ты?

— А я здесь живу.

— Ты выиграла в лотерею?

— Ну, почти. Вытянула счастливый билет!

— Богатый старик?

— Ты можешь вычеркнуть из своего лексикона слово «старик», когда со мной разговариваешь?

— Так кто это?

— Санта-Клаус…

Она влезла на табурет у стойки, и ее манто распахнулось, приоткрыв круглый живот.

— Елки-палки, да у тебя пузень! Мои поздравления. Значит, ты больше не ходишь в контору?

— Он не позволяет мне работать. Хочет, чтобы я отдохнула как следует.

— Значит, ты не в курсе про папашу Гробза?

Ее сердце упало. Что-то с Марселем?

— Он умер?

— Ну ты и дура! Он сделал обалденный финт. Перекупил самого крупного производителя товаров для дома. Мышь сожрала слона. Все наши только об этом и говорят! Никто ни о чем даже не подозревал. Явно он был в сговоре с банком, бросил все свои силы в битву и вот так, тихой сапой…

Теперь Жозиана все поняла. Он вовсе не дрожал перед Зубочисткой. Он готовил удар. И до того, как договор был подписан, он не мог и пальцем шевельнуть. Анриетта крепко держала его за яйца. Они сразились, и Марсель одержал верх! Какой же мой Марсель сильный и умный! А она сомневалась в нем… Она заказала виски, извинилась перед Младшим за алкоголь и выпила за успех своего мужчины — не называя имени. Шаваль не казался враждебным. И физически ее больше не привлекал. Он ерзал на табурете и бросал встревоженные взгляды на вход в бар.

— Давай, Шаваль, распрямись. Ты никогда не гнулся перед женщинами.

— Знаешь, Жозиана, я уж и забыл, что такое гордо поднятая голова. Таскаюсь за ней, таскаюсь… И не думал, что бывает так больно…

— Мне жаль тебя, Шаваль.

— И не говори. Плохие времена в конце концов наступают для каждого.

— Как и хорошие! Выпьем за наступление лучших времен. Жизнь, она как зебра. И подумать только, я была в тебя влюблена…

Она осторожно слезла с табурета, подошла к стойке администратора и попросила подготовить ей счет на завтра. Поднялась в комнату и налила ванну.

Она лежала в душистой пене, играя с радужными пузырьками, и рассказывала о своем счастье развешанным по стенам зеркалам. И вдруг ощутила толчок внутри живота. Слезы счастья выступили на ее глазах, она задохнулась в восторге, завопила и нырнула в ванную: Младший, это был Младший!

Перед носом Жозефины шествовали ноги. Черные ноги, бежевые, белые, зеленые, полосатые. Чуть выше — рубашки, тенниски, куртки, пиджаки, пальто. Вокруг было шумно, все сновало и кружилось. С подиума летела пыль, от которой у нее щипало глаза и першило во рту. Они сидели в первом ряду и проходящих манекенщиков могли коснуться рукой. Рядом с прямой, неподвижной Жозефиной что-то строчила в блокноте Гортензия. Ирис уехала в Нью-Йорк. Перед отъездом она сказала Жозефине: «Слушай, у меня два приглашения на показ Жан-Поля Готье. Почему бы тебе не сходить с Гортензией? Ей это интересно, а тебя, может, вдохновит на следующий роман. Нельзя же все время сидеть в Средневековье, может, в следующей книге перепрыгнем через несколько веков?» «Не буду писать ни вторую, ни третью книгу для нее», — кипятилась Жозефина, глядя на вертящегося перед ней мужчину в килте. Она тогда взяла приглашения на имя мадам Ирис Дюпен, поблагодарила, добавив, что Гортензия будет счастлива. Пожелала сестре приятной поездки в Нью-Йорк. «Ох! Ну ты знаешь, я туда-обратно, просто на выходные…»

Жозефина украдкой наблюдала за дочерью. Та внимательно разглядывала модели, записывала, отмечая все детали: лацканы пиджака, рукава, галстуки… Не знала, что ее интересует мужская мода. Гортензия подобрала волосы, высунула кончик языка — признак того, что она предельно сосредоточена. Ее удивило, что дочь умеет так напряженно работать. Она вновь обратила взгляд на подиум. Ирис права: смотреть и записывать. Всегда. Даже если происходящее вас совершенно не увлекает, как, например, эти великолепные мужчины, что мерят шагами пространство. Некоторые держались прямо, как манекены, устремляя глаза в пустоту, другие улыбались и делали знаки друзьям среди зрителей. Нет, она не станет писать новую книгу для Ирис! Жозефину бесила потребительская позиция сестры. Не то чтобы она ревновала или завидовала, она никогда не захотела бы да и не смогла бы так играть на публику — наоборот, ей казалось, что все написанное ею превращается в какую-то непристойную комедию. Ирис несла бог знает что. Давала кулинарные советы, рекомендации по уходу за кожей лица, адреса симпатичных отелей в Ирландии. Жозефине было стыдно. И притом она постоянно обвиняла себя: «Я, и только я, причиной всему этому фарсу. Нельзя было на это соглашаться. Я проявила слабость. Поддалась соблазну, поманили легкие деньги». Она вздохнула. А жизнь и впрямь стала приятной. Можно не ограничивать себя в расходах и на Рождество отвезти детей к морю. Они выберут маршрут по дорогому каталогу и втроем отправятся отдыхать.

Гортензия перевернула страничку блокнота, шорох бумаги вывел Жозефину из задумчивости. Она вновь посмотрела на подиум. И вдруг увидала высокого худого брюнета, который, никого не замечая вокруг, шел мимо нее. Лука! На нем был черный пиджак и белая рубашка с большими ассиметричными отворотами. Жозефина так и подскочила. Он совсем рядом: обращенный в себя взор, тело словно на шарнирах… Как манекен из музея восковых фигур. «Вот откуда его таинственность, его отрешенность», — подумала Жозефина. Он научился абстрагироваться от своего тела, когда занимался этой ненавистной работой, и теперь даже вдали от подиума все равно выглядит оторванным от внешней оболочки.

Он прошел мимо нее несколько раз. Она знаками пыталась привлечь его внимание, но безуспешно. Когда показ окончился, манекенщики вышли попрощаться со зрителями. Они окружили Жан-Поля Готье, он поклонился, прижав руку к сердцу… На подиуме царила самая дружелюбная и сердечная атмосфера. Лука был на расстоянии вытянутой руки. Она протянула к нему руку и громко позвала его.

— Ты его знаешь? — удивленно спросила Гортензия.

— Да…

Она повторила «Лука, Лука». Он обернулся. Их взгляды встретились, но глаза Луки не выражали ни удивления, ни радости.

— Лука! Это было прекрасно! Браво!

Он посмотрел на нее холодно — таким взглядом знаменитости умеют окоротить надоедливую поклонницу.

— Лука! Это же я, Жозефина!

Он отвернулся и отошел к группе манекенщиков, поприветствовавших зрителей и удалившихся.

— Лука… — слабым голосом позвала вслед Жозефина.

— Да он тебя не знает.

— Ну как же! Это он!

— Тот Лука, с которым ты ходила в кино?

— Да.

— Он обалденный!

Жозефина вернулась на свое место, не в силах справиться с эмоциями.

— Он не узнал меня. Не захотел узнать.

— Он не ожидал тебя здесь увидеть! Его можно понять…

— Но… Но… Тогда, в Монпелье, он меня обнял и целовал…

Она была совершенно потрясена, даже не осознавала, что говорит с дочерью.

— Да ну, мам? Ты тискалась с парнем?

— Да мы ничего больше и не делали, только целовались после конференции… И он сказал мне, что я чудесная, что я его успокаиваю, что ему хорошо со мной…

— Ты не обозналась, а?

— Нет, уверяю тебя. Это точно он, Лука. Тот, с которым мы ходили в кино. Тот, с которым мы постоянно ходим пить кофе в библиотеке. Тот, который пишет диссертацию про слезы в Средние века…

— Мам, ты бредишь! Вернись на землю. Что такому красивому парню делать с такой теткой, как ты? Подумай, а?

Жозефина пристыжено почесала нос.

— Вот я и сама все время задаюсь этим вопросом. Поэтому я тогда и оттолкнула его в Монпелье, когда дело пошло дальше поцелуев… Не из какого-нибудь целомудрия отвергла, а оттого, что боялась показаться уродливой и толстой.

— Ты его оттолкнула?! — возбужденно воскликнула Гортензия. — У меня глюки! Щас упаду! Ты послала такого обалденного парня?

Она принялась бешено обмахиваться блокнотом, чтобы прийти в себя. Жозефина в прострации застыла на стуле. В зале одна за другой гасли люстры.

— Ладно, вставай, нужно идти… Никого уже не осталось. — сказала Гортензия.

Она потянула мать за рукав, и они вышли из зала. На пороге Жозефина еще раз оглянулась в надежде, что он вернулся — может быть, наконец узнал ее.

— Уверяю тебя, детка, я не лгу.

— Ну да, конечно.

«Он не хочет меня видеть. Он меня стыдится. Я его поставила в неудобное положение, когда окликнула. Больше никогда не смогу смотреть ему в глаза. Надо теперь избегать его… Больше не пойду в библиотеку».

В большом зале, отделанном в красных и золотых тонах, устроили фуршет. Гортензия предложила зайти выпить апельсинового сока и шампанского.

— Надо, мамуль, а то у тебя крышу сорвало…

— Клянусь, это правда!

— Ясное дело. Пошли.

Жозефина вырвала руку.

— Пожалуй, мне лучше пойти умыться. Встречаемся через пятнадцать минут в холле, хорошо?

— Может, через полчаса?

— Но не больше. Мне нужно домой.

— Ну ты и зануда! Раз в жизни выползли из нашей дыры!

— Полчаса, Гортензия, и ни минутой больше!

Гортензия ушла, пожимая плечами и бормоча: «Ну вообще… совсем уже». Жозефина направилась в туалет. Она никогда не видела таких шикарных туалетов. Маленькая комнатка, мило обозначенная как Powder Room (розовыми буквами на сером фоне) представляла собой нечто вроде прихожей, куда выходили четыре жемчужно-серые двери, обрамленные розовым. Жозефина наугад толкнула одну из них и оказалась в круглой отделанной мрамором комнате с глубокой раковиной, вокруг которой были разложены мягкие махровые полотенца, разнообразные мыльца, флакон туалетной воды и крема для рук, щетки и расчески. Она посмотрела в зеркало. Лицо какое-то потерянное, губы дрожат. Она набрала воды в раковину, опустила в нее лицо. «Забыть Луку. Забыть взгляд Луки. Забыть холодный взгляд Луки, говорящий: „Кто вы такая, я вас не знаю“. Не дышать, не выныривать. Терпеть, пока легкие не взорвутся. Задохнуться под водой и забыть, что на Земле я задыхаюсь. Он не захотел узнать меня. Он был со мной на равных в Монпелье, среди университетского народа, но здесь, среди всего этого шика, среди этих изысканных, вычурных созданий, он не захотел узнавать меня. Легкие готовы были лопнуть, но она держалась. Забыть Луку. Забыть холодный взгляд Луки. О этот взгляд… Ни враждебный, ни раздраженный, а пустой. Как будто он смотрит сквозь меня… Если я сейчас сделаю себе больно, если воздух будет рвать мне легкие, физическая боль вытеснит душевную. Именно так я делала в детстве от горя. Резала себе палец или прижигала кожу под ногтем. Это было так больно, что всякая другая боль отступала. Я лечила больной палец, баюкала его, жалела, целовала, и поцелуи эти стирали боль и заглушали звенящий в ушах голос матери: „Какая же ты недотепа, Жозефина! Когда же ты научишься себя вести, бери пример с сестры!“ или „У Жозефины нет и тени блеска ее сестры, что с ней делать, не знаю, никакого таланта к общению, как она жить будет…“ Я запиралась в комнате, ранила себя, затем утешала. Это превратилось в ритуал. Бледная, гордая, яростная, я не сдавалась. Доставала тетрадки и учила уроки. Так еще можно было жить. Сейчас я пойду к Гортензии и забуду о Луке». Она вновь погрузила лицо в воду и застыла, не дыша, проверяя предел своей выносливости. Заглотнула немного воды, но упорно стояла, вцепившись в край раковины. В ушах билась кровь, стучала в висках, челюсти готовы были разомкнуться…

Он холодно взглянул на нее, развернулся и ушел. Будто она ничего не значила для него. Будто ее вообще не существовало.

Она выдернула голову из раковины, расплескав на пол воду, замочив чистые белоснежные полотенца и аккуратные мыльца. Крепко обхватив себя руками, она подумала: «Умру, я умру». Стояла, задыхалась, хватала воздух ртом. В зеркале отразилось бледное лицо утопленницы и вдруг она вспомнила. Папа, папины руки, «ты преступница», а она плюется соленой водой и плачет… Ее передернуло от ужаса. Она вспомнила все. Купание с матерью и Ирис летним вечером в Ландах. Отец остался на берегу, он не умел плавать. Мать и сестра издевались над ним, играя в волнах, пока он, сгорая со стыда, напряженно всматривался в море. Он волновался, не заплывайте, здесь сильное течение, это опасно. Мать была прекрасной пловчихой. Она заходила в воду и скрывалась из виду, рассекая волны мощным ровным кролем. Девочки восхищенно смотрели ей вслед. Она научила их плавать — так же хорошо, как плавала сама. В любую погоду они все вместе шли купаться и заплывали очень далеко. Она говорила: «Ничто так не формирует характер, как плавание». В тот день море было спокойным. Они плыли на спине, колотя по воде ногами, а отец на берегу метался и махал руками. В какой-то момент мать поглядела на берег и сказала: «Вообще-то мы уже далеко, надо возвращаться, может быть, ваш отец и прав, море здесь может быть опасным…» Но вернуться не получалось. Они плыли, плыли изо всех сил — но напрасно, их сносило течением. Поднялся ветер, волнение усилилось, на волнах появились опасные белые буруны. Ирис заплакала «мы не доплывем, мама, мы не доплывем», мать стиснула зубы: «Замолчи, не плачь, слезами не поможешь, плыви!» Жозефина видела страх на ее лице. И тут ветер задул сильнее, бороться с волнами становилось все труднее. Они обе ухватились за мать, чтобы удержаться на воде. Волны хлестали их по лицу, соленая вода разъедала глаза. И вдруг Жозефина почувствовала, как мать отбрасывает ее от себя. «Оставь меня, оставь…» Мать подхватила Ирис за подбородок, хлестнула ее рукой по лицу, зажала под мышкой и брассом двинулась к берегу, погружая голову в волны, мощно толкаясь ногами.

Жозефина осталась позади. Одна. Мать не оборачивалась. Жозефина видела, как она пытается преодолеть стену воды, ее отбрасывало назад, но она вновь бросалась к берегу, поддерживая рукой бесчувственную Ирис. Она видела, как мать с сестрой преодолели роковую черту. Она видела отца, который что-то кричал на пляже. Ей стало жалко его, и она попыталась подражать матери, плыть тем же брассом, глубоко погружая голову, одну руку вытянув в направлении берега, штурмуя волны, которые становились все выше, все сильнее… Она глотала соленую воду, отплевывалась, в глаза попадал песок. «Не плакать, — повторяла она, — не плакать, я зря потрачу силы, если буду плакать». Она вдруг очень отчетливо вспомнила эту фразу: «Не плакать…» Она бросалась вперед раз за разом, пока наконец волна не вынесла ее к берегу, прямо к отцу, который, зайдя в море по пояс, протягивал к ней руки и громко звал ее… Он выдернул ее из волны и унес, повторяя «Преступница, преступница, преступница». Что было потом — она уже не помнила. И они больше никогда об этом не говорили.

Из зеркала на нее смотрела утопленница. «Ну и нечего волноваться, — сказала она отражению. — Ты тогда спаслась, должна была умереть, но тебе протянули руку помощи, рука эта вытащила тебя из волны на берег; так что не бойся, никогда ничего больше не бойся, ты не одинока, Жозефина, ты не одинока».

Она внезапно уверилась: да, не одинока.

Ты переживешь этот взгляд Луки так же, как пережила взгляд матери, которая бросила тебя в открытом море, даже ни разу не обернувшись.

Она вытерла лицо полотенцем, привела в порядок прическу и припудрила нос.

В холле отеля ее ждала девочка. Ее маленькая девочка, ее любовь. Жизнь продолжается, все возвращается на круги своя. Жизнь порой смешит тебя, а порой расстраивает до слез. Но это жизнь, Жозефина, доверься ей. Жизнь — как человек, и с ней надо обращаться, как с партнером по танцу. Она кружит тебя в вальсе, иногда заставляет выпить горькую чашу, и ты думаешь, что сейчас умрешь, но она хватает тебя за волосы и поднимает, и танец продолжается. Иногда она наступает тебе на ноги, иногда вертит тобой до головокружения. Надо жить, словно в танце, не останавливаясь, не жалея себя, не обвиняя других, не напиваясь, не заглушая боль таблетками. Вальсировать, вальсировать, вальсировать. Брать препятствия, которые она создает на твоем пути, чтобы сделать тебя сильнее, увереннее. После того случая в море она стала страстно, с ожесточением учиться, с головой погрузилась в занятия, создала свою собственную жизнь. Следующая волна унесла Антуана, но и это она пережила. Будут и другие волны, но она уже знает, что у нее есть силы все преодолеть и непременно выплыть. «Вот это и есть жизнь», — убежденно сказала она, взглянув в зеркало. — «Волны, волны…»

Она посмотрела на женщину в зеркале. Та улыбалась спокойно и умиротворенно. Жозефина сделала глубокий вдох и пошла к Гортензии.

Воскресный вечер. Самолет на Париж только что оторвался от взлетной полосы аэропорта Кеннеди. Филипп взглянул на жену: Ирис полулежала в кресле, прикрыв глаза. Они практически не разговаривали со вчерашнего ужина в «Астории» по поводу закрытия фестиваля. Утром они поздно встали и позавтракали в молчании. Филипп сказал: «У меня еще две встречи, увидимся в отеле в пять и поедем в аэропорт. Пройдись по магазинам, прогуляйся, погода хорошая». Она не ответила, в белом гостиничном пеньюаре она казалась мраморной статуей — безмолвная и неподвижная. Глаза ее глядели в пустоту. Он оставил ей деньги на такси и на музей. «Сегодня воскресенье, музеи открыты, сходи». Он ушел — а она так и не промолвила ни слова. Вечером машина увезла их в аэропорт. Два места в первом классе, место назначения — аэропорт Шарля де Голля. Усевшись в кресло, она сразу подозвала проводницу и попросила не будить ее до конца полета. Надела маску на глаза, повернулась к нему и сказала: «Ты не против, если я посплю, я совсем без сил, такая поездка на выходные не для меня, очень выматывает».

Он смотрел, как она спит. Когда не видно чудных синих глаз — она такая же, как все элегантные дамы, путешествующие первым классом. Удобно устроилась в кресле, мерно дышит. Но он знал, что она не спит. Вновь переживает события прошедшего дня.

Я все знаю, Ирис, хотелось ему сказать. Я все знаю, потому что я все это организовал.

Прибытие на Манхэттен. Огромный лимузин отвез их в отель. Она щебетала, как маленькая девочка, дивилась на невиданную для ноября чудную погоду, радостно смотрела по сторонам, замечая то необычное здание, то огромный рекламный щит. В отеле она тут же набросилась на культурную хронику в газетах. Было объявлено о приезде Габора Минара, «знаменитого европейского режиссера, с которым мечтают работать все актрисы. Ему недостает лишь контракта с американской студией, чтобы он стал величайшим современным кинодеятелем, — писал журналист из „Нью-Йорк Таймс“, — и контракт этот не за горами. Ходят слухи, что он договорился о встрече с Джо Шренкелем». Она читала статьи от начала до конца, не пропуская ни строчки, едва удосуживаясь поднять голову, чтобы ответить на его вопрос. «На какие фильмы ты бы хотела пойти?» — спросил он, проглядывая программу фестиваля. Она ответила: «На твой выбор, я тебе доверяю», и рассеянно, привычно улыбнулась. В субботу они обедали у «Бернардена» с друзьями, которые тоже приехали из Парижа. Ирис разговаривала односложно: «Да… нет… это прекрасно…», и Филипп чувствовал, что ее занимает одна-единственная цель: встреча с Габором. В первый вечер, собираясь на вечеринку, она три раза переодевалась, меняла серьги и сумочки. Нет, слишком благопристойно, говорили ее сдвинутые брови, этакая гранд-дама, надо что-то более богемное. Когда фильм Габора Минара закончился, вдруг выяснилось, что сам он не приехал. По программе он должен был сказать речь и ответить на вопросы зрителей. Когда в зале зажгли свет, организатор объявил, что режиссер не придет. Все были ужасно разочарованы. Наутро выяснилось, что ночью он праздновал в одном из джаз-клубов Гарлема. Один раздосадованный продюсер заявил, что на него никогда нельзя положиться. Надо подстраиваться под его капризы. А может он именно поэтому и делает такие мощные фильмы, заметил другой. На завтраке все только и говорили, что о Габоре Минаре. После обеда они посмотрели другие фильмы. Ирис сидела рядом и ерзала на стуле, пока перед ней не уселся опоздавший зритель. Тогда она застыла в кресле, и в ее неподвижности была одна надежда: увидеть Габора. Он побоялся накрыть ее руку ладонью, вдруг она подскочит, как отпущенная пружина. Вечером Ирис опять тщательно готовилась к встрече. Хоровод платьев — придирчивые взгляды, хоровод туфель — недовольные взгляды, хоровод украшений — оценивающие взгляды. Это был торжественный ужин. Он не мог не прийти. Он был почетным гостем. Она выбрала длинное вечернее платье из пармской тафты, подчеркивающее ее огромные глаза, длинную шею и грациозную осанку. Филипп подумал, глядя на нее, что она напоминает длинную гибкую синеглазую лиану. Она одевалась и напевала, а до лифта почти бежала, и платье летело за ней.

Они сидели за столом для почетных гостей. За столом Габора Минара. Когда он вошел, весь зал встал и зааплодировал. Все дурные мысли остались в прошлом. Повсюду говорили только о фильме Габора: великолепно, замечательно, чарующе, необычно. Какая мощь! Какая режиссура! Какая энергия! Женщины призывно и умоляюще тянулись к нему губами. Мужчины аплодировали, высоко поднимая руки, словно желая вырасти до уровня гения. Он шел, окруженный актерами. Неопрятный бородатый гигант, одетый в драные джинсы, кожаную куртку и мотоциклетные ботинки, в вечной своей шерстяной шапчонке. С улыбкой поклонился в знак благодарности, стянул с головы шапочку. Пригладил сальные всклокоченные волосы, широким шагом прошел через зал и уселся за стол вместе со своей свитой. Ирис с Филиппом подвинулись, давая им место. Она сидела на краешке стула, натянутая как тетива, и взгляд ее, как стрела, был направлен на Габора. В этот момент Филипп коснулся ее руки; она отдернула руку, словно ее ударило током. Габор Минар приветствовал кивком каждого из присутствующих за столом. Его взгляд упал на Ирис. Он уставился на нее, мучительно вспоминая. Несколько секунд он рылся в памяти. Ирис трепетала в ожидании. Гости удивленно переглядывались. И вдруг он воскликнул: «Irish! Irish!» Она выпрямилась, чудесная, улыбающаяся, светящаяся радостью. «Irish! You! Unbelievable! Such a long time!» [57] Ирис встала, чтобы поцеловать его. Он сжал ее в объятиях. Все смотрели на них. «Ваша жена знакома с Габором Минаром? — спросил Филиппа его сосед. — Лично знакома?» — «Да, — ответил Филипп, не сводя глаз с Ирис, чтоб ничего не упустить из этого зрелища: Ирис и Габор, воссоединенные в сияющем порыве, окруженные любопытным шепотком присутствующих. — Они вместе учились в Колумбийском университете». Все смотрели, как Габор Минар обнимает и целует Ирис Дюпен. Ирис в объятиях Габора принимала молчаливое восхищение зала с таким видом, словно она вновь обретенная жена Габора, словно справедливость наконец восстановлена, а разлуки как не бывало. О! Ее взгляд, обращенный на Габора! Филипп никогда не забудет этот взгляд. Это взгляд женщины, обретшей свою пристань, своего единственного мужчину, любовь всей ее жизни. Она не сводила с него восхищенных синих глаз, ее изящные кисти естественно и привычно легли в его руки… Он крепко прижал ее к себе.

Вдруг он обернулся к маленькой блондинке, одетой в длинную цыганскую юбку и белую маечку. Красивой и милой, хоть и слегка поблекшей; она держалась в тени гиганта и приветливо улыбалась.

— Elisa… My wife,[58] — сказал он, обнимая женщину за плечи и поворачивая к Ирис.

Элиза поклонилась, проговорила: «How are you, nice to meet you». [59] Ирис ошарашено посмотрела на нее. «Ты… ты женат?» — дрожащим голоском спросила она у гиганта. Он в ответ звучно расхохотался и ответил: «Yes and I have three kids!» [60] После чего, отставив Ирис, как откладывают ценную, но уже не столь нужную вещь, усадил жену и сел рядом с ней. Стали подходить другие знакомые. Он вскочил и принялся обнимать всех по очереди с той же радостью, с тем же душевным пылом. Хай, Джек! Хай, Терри! Хай, Роберта! Обхватывал их сильными руками, отрывал от земли, каждому человеку давая понять, что именно он для него сейчас — единственный в мире, самый нужный и важный, а потом представлял жене, которую все это время удерживал рядом. «Какая душевная щедрость! Какая сила!» — невольно восхитился Филипп. Он похож на свои фильмы: искрометный и беспечный. Он сам — как кинопроектор: выталкивает вас на свет в искреннем, могучем, благородном порыве, и потом отпускает в тень, отводя от вас светоносный взгляд. Он всей душой отдается собеседнику, но через мгновение замечает еще кого-то, и точно так же дарит себя следующему герою, оставив предыдущего прозябать в забвении.

Ирис села. За весь вечер она не проронила ни слова.

И вот сейчас в салоне первого класса самолета компании «Эр Франс» Ирис спала. Или делала вид, что спала. «Возвращение будет тяжелым», — подумал Филипп.

Джон Гудфеллоу поработал на славу. Это он отследил все передвижения Габора Минара, он уговорил его продюсера вытащить Габора в Нью-Йорк, он обеспечил его появление на этом ужине. Организовать встречу было куда как непросто. На это ушло почти два года. Три попытки сорвались: в Каннах, в Довиле и в Лос-Анджелесе. Режиссер был неуловим и непредсказуем. Он обещал, что приедет, но в последнюю минуту менял свои планы и отбывал куда-то в противоположном направлении. Джону удалось привлечь продюсера и его протеже лишь предложением о контракте с руководителем крупнейшей голливудской студии. Этого американца тоже пришлось обработать, чтобы он приехал в Нью-Йорк — собственно, гарантировав ему договор с Минаром. Две легенды были тщательнейшим образом отшлифованы и подброшены обеим сторонам при помощи посредников. До последней минуты было неизвестно, выстоит ли этот карточный домик из сплошного обмана. Птичка все равно могла упорхнуть.

На следующий день, встретив Джона в баре «Уолдорф», Филипп поздравил его:

— Good job, John! [61]

— Никогда еще не видел человека, которого так трудно удержать на месте! — воскликнул Джон. — Я в конце концов привык. Но он просто нечто! Нынче здесь, завтра там. Видели его жену? Красивая, да? А все же мне ее жалко. Выглядит совершенно измученной. Я с ней тоже общался, среди прочих. Думаю, ей бы хотелось, чтобы они где-нибудь наконец осели. Умная женщина, она отлично его понимает и следует за ним повсюду. Держится в его тени. Не видел ни одной фотографии ни ее, ни детей в прессе. Не все даже знают, что он женат. А между тем, несмотря на свои богемные замашки, он верный муж. Весь в работе, ему не до шашней. Ну, может, были какие-нибудь интрижки с гримершей или сценаристкой — если он напивался. Но ничто всерьез не омрачало его отношений с женой. Он ее безмерно уважает. Любит. Она его неотъемлемая часть. Он считает ее своей половинкой, альтер эго. Удивительно, но этот человек, кажется, сентиментален. Похоже, вначале Элиза была такой же, как он, но быстро поняла, что два искрометных гения в одной семье — перебор. Она тоже венгерка. Тоже космополитка. Тоже артистка. Тоже сумасшедшая, но когда надо, у нее отлично работает голова. Она всегда рядом, с чемоданами, с детьми и гувернанткой, которая стала членом семьи. Дети ходят в школу пока отец пропадает где-то на съемках. Они говорят на всех языках, но не факт, что умеют писать! Говорят, один из сыновей мечтает стать футболистом, а для этого в школе много учиться не надо!

Он расхохотался. Заказал апельсиновый сок и кофе.

— У вас нет для меня другой работы?

— Увы, Джон, у меня только одна жена. И не знаю, надолго ли.

Они дружно рассмеялись.

— А как она отреагировала?

Филипп прижал палец к губам.

— Никак. Полная тишина. Не сказала ни слова со вчерашнего вечера.

— Вас сильно расстроила эта история?

— Вы не представляете, что это такое, Джон — постоянно жить втроем. К тому же если третий — призрак. Потому что она его, естественно, идеализирует! Он стал в ее глазах совершенным: красивый, умный, знаменитый, богатый, обаятельный, заманчивый…

— Вот только не особенно чистый. Ужасный грязнуля! Мог бы, между прочим, приложить какие-то усилия…

— Это в вас говорит брезгливый английский джентльмен. Габор — славянин, он живет сердцем, ни в чем себя не стесняя!

— Жаль, мне нравилось работать с вами.

— Когда будете в Париже, позвоните мне, сходим пообедать. Это не пустое обещание.

— Знаю. Я хорошо узнал вас за это время. Вы порядочный и надежный человек. Сначала я считал вас несколько зажатым, old fashioned [62], но под конец очень к вам привязался.

— Спасибо, Джон.

Затем они поговорили о фильмах, о жене Джона Дорис, которая вечно жалуется, что никогда не видит мужа, о его детях… А потом пожали друг другу руки и разошлись. Филипп с грустью посмотрел ему вслед. Ему будет не хватать их встреч в аэропорту. В них был некий налет тайны, словно они готовили заговор, и Филиппу это нравилось. Он улыбнулся про себя и в душе посмеялся: вот единственное, что было в тебе от авантюриста, в тебе, человек с безупречным пробором.

Ирис пошевелилась и что-то пробормотала во сне. Что — Филипп не разобрал. Ему осталось развеять еще один миф, еще одну ложь: «Такая смиренная королева». Она не писала книгу, это точно. Ее написала Жозефина. Жозефина. Он позвонил ей накануне отъезда в Нью-Йорк с просьбой перевести контракт, и она очень вежливо отказалась. «Хочу вернуться к моему основному занятию. — В каком смысле? — К научной работе, к исследованиям. — Почему ты говоришь „вернуться“, ты что, их забросила?» Она помолчала и ответила: «Все-то ты замечаешь, Филипп. Надо мне следить за своей речью, ты опасен! — Только для тех, кого я люблю, Жози…» Она смущенно молчала. Ее обычная неловкость и стеснительность превратились в таинственную грацию, за которой угадывались глубина и тонкость натуры. Ее молчание уже не казалось смущенным, оно стало многозначительным. Он скучал по Жозефине. Иногда он набирал ее номер, но потом сбрасывал.

Филипп взглянул на спящую красавицу, полулежащую рядом с ним, и сказал себе, что его истории любви с Ирис скоро придет конец и этим тоже следует заняться: он не хотел терять Александра. Но будет ли она биться за то, чтобы оставить сына у себя? Не факт…

— Нет, ну ты опять меня удивляешь! Нырнула в раковину, и тут же всплыло все твое прошлое! Ничего себе! По мановению волшебной палочки!

— Клянусь, что все было именно так, как я тебе рассказала. Но если быть до конца честной, все началось раньше… Всплывали обрывки воспоминаний, какие-то фрагменты пазла, но смысл ухватить было невозможно.

— What a bitch, your mother![63] Ты знаешь, что ее можно было привлечь к суду по статье о неоказании помощи человеку в состоянии опасности?

— А что ей оставалось? Она могла спасти только одного ребенка. И выбрала Ирис.

— И ты ее после этого защищаешь?

— Я на нее не обижаюсь. Мне все равно. Я пережила это.

— Да, но какой ценой!

— Мне так приятно освободиться от этих воспоминаний! Это прямо как подарок небес.

— Прекрати говорить мне о небесах и строить ангельские глазки.

— Я уверена, что у меня есть ангел-хранитель, и он меня оберегает…

— И чем твой ангел-хранитель занимался последние годы? Вязал себе новые крылья?

— Он научил меня быть упорной и терпеливой, а иногда и жесткой, он дал мне смелость написать книгу, он дал мне получить за книгу столько денег, чтобы я не думала о насущном куске хлеба… Я очень люблю моего ангела. Кстати, тебе не нужны деньги? Я скоро стану богатой и не собираюсь жадничать.

— Да брось, я очень богата.

Ширли пожала плечами, нервно закинула ногу на ногу, затем сняла.

Они были в парикмахерской — решили повторить церемонию мелирования. Сидели и болтали, похожие на две новогодние елки в своих серебристых папильотках.

— И ты по-прежнему разговариваешь со звездами?

— Через них я обращаюсь прямо к Богу. Если у меня какая-то беда, я молюсь, прошу Его помочь, дать мне силы, и Он это делает. Он всегда мне отвечает.

— Жози, ты себя обманываешь…

— Ширли, я отлично себя чувствую. Не беспокойся за меня.

— Твои рассказы день ото дня все страннее. Лука обдает тебя холодом, ты теряешь голову, ныряешь в раковину и вылезаешь оттуда, излечившись от детской психологической травмы. Может, ты вторая Бернардетта Субиру [64]?

Жозефина вздохнула и поправила:

— Лука обдает меня холодом, я чувствую, что умираю, вспоминаю подобное ощущение в детстве и нахожу недостающие части пазла — вот моя версия.

— В любом случае, я уверена, что у него не хватит наглости тебе позвонить.

— Жалко. Мне казалось, я влюблена в него. Мне с ним было так хорошо. Может, я никогда такого не чувствовала… разве что в самом начале романа с Антуаном!

— А есть ли новости от Антуана?

— Он присылает девочкам мейлы. Все те же истории про крокодилов. По крайней мере, он теперь хоть что-то зарабатывает и сам выплачивает кредит. Антуан далек от реальности, он витает в облаках и грезит наяву, такой уж он человек.

— Однажды он разобьется о реальную стену.

— Не хотелось бы. Милена же рядом.

— Да, Милена — крутая бабенка… Мне она нравится.

— Мне тоже нравится. Я больше не ревную, представляешь, ну совсем.

Они так и продолжали бы хором нахваливать Милену, но тут пришла парикмахерша, чтобы снять с них наконец елочные украшения. Они разом опустили головы под струи воды и замерли, молчаливые и сосредоточенные, с закрытыми глазами.

Жозефина хотела заплатить. Ширли не согласилась. Они долго ругались перед кассой, Дениза потешалась, глядя на них. В итоге Жозефина одержала верх.

Подруги возвращались домой, любуясь своими отражениями в витринах, то и дело отвешивая друг другу комплименты.

— Помнишь, всего год назад ты чуть не силком тащила меня делать мелирование. И на нас напали — как раз на этой улице.

— И я тебя защитила!

— Да, меня страшно удивила твоя сила. Ширли, умоляю, открой мне свою тайну. Я ужасно хочу ее узнать.

— А ты попроси Бога, он все тебе расскажет.

— Не шути с Богом! Нет уж, сама мне скажи. Я тебе все рассказываю, во всем тебе доверяю, а ты нема как рыба. Я уже взрослая, ты сама говоришь, что я изменилась. Мне уже можно доверять.

Ширли остановилась и долго, внимательно смотрела на Жозефину.

— Эта история касается не только меня, Жозефина. Я не хочу подвергать своих близких риску. Когда я говорю «риск», я имею в виду серьезную опасность, тектонические колебания, землетрясение…

— Нельзя всю жизнь что-то скрывать.

— Отчего же, у меня вот неплохо получается. Жозефина, я честно не могу рассказать. Не проси у меня невозможного.

— Я не смогу хранить секрет, который может хранить даже Гэри? Ты считаешь меня такой слабой? Посмотри, как мне помогло, что ты узнала про мою книгу…

— Но мне вовсе не нужна помощь, я храню эту тайну с самого детства. Меня и воспитывали втайне. Это моя вторая натура…

— Я знаю тебя восемь лет, Ширли. Никто ни разу не приставал ко мне с ножом к горлу, чтобы я что-нибудь про тебя рассказала.

— Это верно.

— Ну и…

— Нет. Не настаивай.

Они долго шли молча. Жозефина взяла Ширли под руку.

— А почему ты мне сказала, что ты очень богата?

— Я тебе такое сказала?

— Да. Я предложила тебе денег в долг, если у тебя проблемы, а ты сказала «брось, я очень богата»…

— Видишь, Жозефина, как опасны могут быть слова, когда люди становятся близки — перестаешь следить за своей речью. С тобой я плохо себя контролирую, и слова выскакивают наружу, как в твоей истории про пазл. Глядишь, ты и сама откроешь истину… в какой-нибудь очередной шикарной раковине!

Обе расхохотались.

— Отныне буду целыми днями разгуливать по туалетным комнатам. Заведу себе такую причуду. Раковина-раковина, скажи мне откровенно, кто эта женщина, которую я безумно люблю и которая тут напускает туману?

Ширли не ответила. Жозефина вспомнила ее замечание про слова, которые вырываются ненароком и предают нас. Накануне ее очень взволновало внимание Филиппа. И, к чему лукавить, ей понравилась эта нежность в его голосе. Она положила трубку, удивляясь нахлынувшим на нее чувствам.

В лифте, под бледным мертвенным светом молочно-белого плафона, Ширли спросила: «О чем ты думаешь, Жозефина?» Та тряхнула головой и ответила: «Ни о чем». Двери лифта открылись. На коврике возле двери Ширли сидел мужчина, одетый в черное. Он увидел их, но не встал. «Oh! My God!» [65] — прошипела Ширли. Повернувшись к Жозефине, она шепнула: «Будь естественной, улыбайся. Говори по-французски, он не понимает. Возьмешь моего сына к себе переночевать?»

— Конечно!

— А главное, можешь покараулить его, чтобы он не зашел домой, а сразу пошел к тебе? Этот человек не должен знать, что он живет здесь вместе со мной, он считает, что Гэри учится в пансионе.

— Ладно…

— Я сама к тебе зайду, когда он уйдет, но до тех пор пусть мой сын на пороге не появляется.

Она поцеловала ее, стиснула ей плечо, подошла к человеку, который по-прежнему сидел на коврике, и беспечно бросила: «Hi, Jack, why don’t you come in?» [66]

Гэри тут же все понял, как только Жозефина упомянула человека в черном.

— Портфель у меня с собой, я сразу от вас пойду завтра в школу… скажи маме, чтобы она не беспокоилась, я сумею за себя постоять.

Во время ужина заинтригованная Зоэ задавала вопросы. Она вернулась из школы раньше, чем Гортензия и Гэри, и успела заметить человека в черном.

— Этот мсье — твой папа?

— Зоэ, замолчи! — оборвала ее Гортензия.

— Но я имею право спросить!

— Он не хочет об этом говорить. Ты сама видишь. Не терзай его.

Зоэ поднесла к губам кусок запеканки, откусила совсем чуть-чуть и с грустным видом отложила вилку.

— Да все потому, что вот я очень скучаю без моего папы. Мне бы хотелось, чтобы он был с нами. Без папы плохо, вот.

— Зоэ, кончай ныть! — воскликнула Гортензия.

— Мне все время страшно, что его сожрут крокодилы. Крокодилы такие злые…

— Тебя же они не съели этим летом, — резко ответила Гортензия.

— Нет, но я была очень осторожна.

— Ну и скажи себе, что папа тоже будет очень осторожен.

— Он иногда такой рассеянный… Он иногда долго-долго стоит и смотрит им в глаза. Он говорит, что учится читать их мысли.

— Хватит молоть чушь!

Гортензия повернулась к Гэри и спросила у него, не хочет ли он заработать немного карманных денег, приняв участие в дефиле.

— У «Диора» ищут высоких, интересных, ярких юношей для участия в показе.

Ирис спрашивала, нет ли у нее приятелей, которых это может заинтересовать.

— Она спрашивала про тебя… Помнишь, мы ходили с ней в фотостудию. Она тебя считает очень красивым…

— Я не уверен, что действительно хочу, — сказал Гэри. — Не люблю, когда меня одевают и трогают мои волосы.

— Но там будет клево! Я пойду с тобой.

— Нет, спасибо, Гортензия. Но я с удовольствием посмотрю фотосессию с Ирис. Мне хотелось бы стать фотографом, вот что я думаю.

— Я думаю, можно туда съездить. Я спрошу…

Когда ужин закончился, Жозефина принялась убирать со стола. Гэри складывал тарелки в посудомоечную машину, Гортензия вытирала стол губкой. А Зоэ, совсем расквасившись, сидела и бормотала: «Хочу папу, хочу папу». Жозефина обняла ее и отнесла в кровать, по дороге нарочито жалуясь, что она такая тяжелая, ужас просто, а какая большая, а какая красивая — словно звездочка!

Зоэ вытерла глазки и спросила:

— Мам, ты правда думаешь, что я красивая?

— Ну конечно, радость моя, иногда я смотрю на тебя и думаю: «Что это за красивая девушка у нас тут живет?»

— Такая же красивая, как Гортензия?

— Такая же красивая, как Гортензия. Такая же шикарная, как Гортензия, такая же неотразимая, как Гортензия. Единственная между вами разница — Гортензия это знает, а ты нет. Тебе кажется, что ты маленький гадкий утенок. Я неправа?

— Тяжело быть младшей сестрой…

Она вздохнула, повернулась на бочок и закрыла глаза.

— Мам, я могу сегодня не чистить зубы?

— Ладно, но только в порядке исключения…

— Я так устала…

На следующий день, ближе к полудню, в дверь Жозефины постучала Ширли.

— Мне удалось убедить его уйти. Это было непросто, но он ушел. Я ему сказала, что не стоит больше сюда приходить, что в здании находятся осведомители…

— И он тебе поверил?

— Думаю, да. Жозефина, я кое-что решила сегодня ночью. Я уеду… Сейчас конец ноября, он не должен скоро вернуться, но мне надо уехать… Я отправляюсь на Мюстик.

— Мюстик? Остров миллиардеров, где живет Мик Джаггер и принцесса Маргарет?

— Да. У меня там дом. Туда он не приедет. Дальше будет видно, но пока я не могу здесь оставаться.

— Ты переедешь? Ты меня бросишь?

— Ты, между прочим, тоже хотела переехать.

— Это Гортензия хотела, а не я.

— Знаешь, что мы сделаем? Все поедем на Мюстик отдохнуть, а потом я там останусь. Гэри уедет с тобой, чтобы закончить школу и сдать выпускные экзамены. Глупо ему школу бросать, он уже так близко к цели. Можешь посмотреть за ним?

Жозефина кивнула.

— Я ради тебя что хочешь сделаю…

Ширли взяла ее руку, сжала.

— А потом посмотрим. Еще куда-нибудь переедем. Я привыкла…

— Ты по-прежнему не хочешь рассказать мне, что происходит?

— Я скажу на Мюстике, в Рождество. Мне там будет спокойней.

— Но тебе, по крайней мере, не угрожает опасность?

Ширли слабо улыбнулась.

— В данный момент нет, все в порядке.

Марсель Гробз потирал руки. Все шло как по маслу. Он расширил свою империю, перекупив братьев Занг, обскакав немцев, англичан, итальянцев и испанцев. Он выиграл эту партию в покер. И теперь все ниточки были в его руках. Ему удалось обвести вокруг пальца Анриетту, и он снял большую квартиру рядом с офисом для Жозианы и Младшего. Квартиру в хорошем доме с консьержем, телефоном, Интернетом, высокими потолками, сияющим, как в Версале, паркетом и богато украшенными каминами. Народ весь непростой, белая кость: бароны, баронессы, премьер-министр, академик и любовница крупного промышленника. Он был уверен: Жозиана вернется. Вернется как пить дать. Утром он поднимался к себе в кабинет на цыпочках, тихо-тихо, на пороге закрывал глаза и говорил себе: «Может, она уже здесь, моя перепелочка! Пузатенькая моя блондиночка! Сидит себе за столом, зажав трубку между плечом и ухом, и, как войду, скажет мне — звонил мсье такой-то, а мсье сякой-то ждет свой заказ, давай, пошевеливайся, Марсель! А я ничего не стану отвечать, я суну руку в карман и достану ключи от квартиры, чистенькой, отремонтированной, пусть подождет меня там после работы. Пусть отдыхает, ленится, объедается говяжьими отбивными и бараньими ножками, чтобы Марсель Младший родился щекастеньким, крепеньким, голосистым. Пусть целыми днями нежится на большой кровати в нашей спальне, поедая фруктовое пюре, жирного лосося и зеленую фасоль. В спальне не хватает разве что занавесок… Попрошу Жинетт этим заняться».

Он поднимался по лестнице, легкий и свежий. Он вновь начал тренироваться и чувствовал в себе упругое биение жизни, как рыбка, которую несет горный поток. «И я прыгну на нее, сожму в объятиях, всю затискаю, оближу с ног до головы, разомну усталые пальчики на ногах, окутаю ее любовью…»

Она была там. Торжественно восседала за своим столом, выпятив живот. И строго смотрела на него.

— Как поживаешь. Марсель?

Он потрясенно пробормотал:

— Ты здесь? Это ты?

— Дева Мария собственной персоной с младенцем в теплом животе…

Он упал к ее ногам, положил голову к ней на колени и прошептал:

— Ты здесь… Ты вернулась…

Она погладила его по голове, вдохнула запах его одеколона.

— Я скучала по тебе, знаешь, Марсель…

— Ох! Мусечка! Если бы ты знала…

— Я знаю. Я встретила Шаваля в баре отеля «Георг»…

Она рассказала ему все: о бегстве в отель, о полуторамесячной дегустации самых дорогих блюд, о просторной мягкой кровати, о толстом ковре — не надо даже тапочки надевать, об усердных официантах и услужливых лакеях.

— Комфорт — отличная штука, милый Марсель. Он прекрасен, но быстро надоедает. Все одно и тоже, такое мягкое, нежное, первоклассное, только не хватает остроты, и мне понятно, почему у толстосумов вечно кошки скребут на душе. И вот, как-то раз, возвращаюсь я в свою комнатушку за пять сотен евро в сутки и вижу Шаваля: прилип к барной стойке, совсем разбитый, у него от крошки Гортензии крыша напрочь съехала. Он мне все рассказал про твой триумф, и я сразу поняла! Ты, значит, осторожничал, чтобы обвести вокруг пальца Зубочистку… Я поняла, мой добрый толстяк, что ты любишь меня, что ты создаешь империю для Младшего. И я тут же решила: вернусь к Марселю!

— Ох, мусечка! Я тебя так ждал! Если бы ты знала…

Жозиана собралась с духом и сухо добавила:

— Единственное, что меня обидело, так это то, что ты мне не доверяешь, ты ничего мне не рассказывал…

Марсель хотел ответить, но она закрыла ему рот своей пухлой розовой ручкой.

— Это все из-за Шаваля? Ты боялся, что я сдам тебя ему?

— Да, прости, мусечка, надо было все рассказать, но меня что-то заклинило.

— Ничего страшного. Это забудется. Начнем с чистого листа. Но обещай мне никогда больше не обижать меня недоверием.

— Никогда больше.

Он встал, порылся в кармане и достал связку ключей от квартиры.

— Это наш дом. Там все уже подготовлено, украшено, убрано, вылизано. Не хватает только занавесок в спальне… Я боялся сам выбрать цвет, вдруг он тебе не понравится…

Жозиана схватила ключи и пересчитала их.

— Хорошие ключи — тяжеленькие, прочные… Ключи от рая. Где жить-то будем?

— Да здесь рядом. Чтобы мне недалеко было ходить, когда захочется тебя проведать, поласкаться, поболтать да за малышом понаблюдать…

Он положил руку на живот Жозианы, и его глаза наполнились слезами.

— Он уже двигается?

— Да так, будто хочет победить в велогонке! Подержи немного вот так, и он долбанет, еще руку сломает! Горячий у нас парень!

— Весь в отца, — самодовольно заметил Марсель, поглаживая круглый живот в надежде, что Младший проснется. — А можно с ним поговорить?

— Даже нужно. Для начала представься. Я долгое время злилась и мало ему про тебя рассказывала.

— Ох! Гадостей небось наговорила!

— Нет. Я избегала разговоров о тебе, но внутри вся кипела, а малыши, знаешь ли, все чувствуют. Так что тебе надо наверстывать упущенное.

Вошедшая в кабинет Жинетт несколько растерялась, застав Марселя, стоящим на коленях возле Жозианы и разговаривающим с ее животом.

— Младший, это я, это папа твой…

Голос его осекся, и он внезапно разрыдался.

— Ох, мать твою! Я же тридцать лет ждал этого момента, тридцать лет! Можно поговорить с тобой, Младший? Я допьяна напою тебя ласковыми словами! Жозиана, если бы ты знала, я самый счастливый мужчина на свете!

Жозиана знаком попросила Жинетт зайти попозже. Та с удовольствием ретировалась, оставив двух сумасшедших родителей радоваться встрече.

Жозефина записалась в другую библиотеку. Это несколько усложнило ей жизнь, но она с этим примирилась. Она боялась столкнуться нос к носу с Лукой, равнодушным красавцем. Именно так она теперь называла его про себя. Ей приходилось ездить с двумя пересадками, подолгу торчать на автобусных остановках и возвращаться домой затемно.

И вот однажды, когда она стояла в 174-ом автобусе, зажатая между детской коляской (ее ручка больно упиралась Жозефине в живот) и толстой негритянкой, оттоптавшей ей все ноги, у нее зазвонил телефон. Она достала телефон из сумки, ответила.

— Жозефина? Это Лука…

Она онемела.

— Жозефина?

— Да, — пролепетала она.

— Это я, Лука. Вы где сейчас?

— В сто семьдесят четвертом…

— Жозефина, нам надо поговорить.

— Не думаю, что…

— Выходите на следующей остановке, я буду ждать вас там.

— Но…

— Мне нужно сказать вам кое-что важное. Все объясню при встрече. Как называется остановка?

— Анри-Барбюс, — прошептала она.

— Буду там.

Он повесил трубку.

Жозефина была в шоке. Впервые Лука говорил с ней таким жестким, угрожающим тоном. Она сомневалась, хочет ли его видеть. Она давно уже удалила его номер из записной книжки своего мобильного телефона.

Они встретились на остановке автобуса. Лука взял ее под руку и уверенно увлек за собой, ища глазами кафе. Заметил одно неподалеку, крепче сжал ее руку, не давая высвободиться, и широко зашагал к нему — так что ей пришлось почти бежать, чтобы за ним поспеть.

Он снял свое пальто, заказал кофе и властным жестом предложил Жозефине сделать заказ. Когда официант ушел, он уставился на Жозефину, сцепив пальцы, и голосом, дрожащим от едва сдерживаемого гнева, спросил:

— Жозефина… Если я скажу вам: «Добрый Христос, милостивый Христос, как я люблю Тебя и стремлюсь к Тебе всем естеством моим, так и Ты возлюби меня своей чистой и святой любовью, и да наполнит она меня и поддержит, и заполнит всю душу мою. О, дай мне явный знак любви Твоей, пусть фонтан чистых слез струится непрестанно, и пусть слезы эти докажут любовь Твою ко мне…», — что вы скажете?

— Жан де Фекамп…

— А еще что?

Жозефина посмотрела на него и повторила: Жан де Фекамп.

— Жозефина… Кто знает Жана де Фекампа, кроме вас, меня и еще нескольких просвещенных безумцев?

Жозефина развела руками: мол, никто не знает.

— То есть вы со мной согласны?

Официант принес два кофе, Лука сразу попросил счет, чтобы их больше не беспокоили. Его глаза сверкали, он был бледен. То и дело раздраженным жестом он смахивал темную прядь, падающую ему на глаза.

— А знаете ли вы, где я прочел эту молитву Жана де Фекампа?

— Понятия не имею…

— В книге Ирис Дюпен «Такая смиренная королева»… Вы знакомы с Ирис Дюпен?

— Это моя сестра.

— Я так и думал.

Он сильно стукнул по столу ладонью — так, что пепельница подскочила.

— Ваша сестра не могла это сама придумать, — прорычал он.

— Я дала ей свои записи…

— A-а! Вы дали ей записи?

Он явно злился, что она принимает его за идиота.

— Помните, Жозефина, как мы с вами говорили о слезах святого Бенедикта и о милостиво дарованной ему способности к раскаянию, благодаря которой он плакал столько раз в день, сколько хотел?

— Да…

— Прекрасно, а в «Такой смиренной королеве» автор упоминает эпизод из хроники, в котором святой Бенедикт проливает слезы так обильно, что гасит огонь, который охватил его соломенный матрас, когда он молился!

— Ну да, во всех старых книгах есть эта история…

— Нет, Жозефина, во всех старых книгах нет этой истории… А знаете почему?

— Нет…

— Потому что эту историю я выдумал. Специально для вас. Вы так блистали эрудицией, что в какой-то момент я решил вас разыграть! И вот я нахожу ее в книге — в вашей книге, Жозефина!

Он говорил все громче, и глаза его сверкали от гнева.

— Поскольку вы меня забросили, я перечитал книгу вашей сестры, и понял, что два или три отрывка, подобных этому, в библиотеке никак не найдешь, потому что они взяты отсюда!

Он постучал себя пальцем по лбу.

— Они не могли быть в ваших записях, поскольку о них говорилось в устной беседе. Из этого я сделал вывод, что именно вы написали эту книгу. Я так и подозревал, я чувствовал это…

Он ерзал на стуле, засучивал и вновь опускал рукава свитера. Откинул прядь волос, нервно облизал губы.

— Вас, кажется, сильно потрясло это открытие, Лука!

— Да уж конечно, потрясло! Я, представьте себе, привязался к вам… Такую уж проявил слабость! Раз в жизни мне попалась чувствительная, нежная, сдержанная женщина… Раз в жизни я не читал в глазах женщины «пойдем скорей в постель»! Меня пленила ваша робость, неуклюжесть, мне нравилось, что вы до сих пор со мной на «вы», нравилось, как вы подставляете щеку для поцелуя… Нравилось водить вас в кино на фильмы, которые вы не смотрели, и нравилось целовать вас в такси в Монпелье. Мне не понравилось, когда вы меня оттолкнули — но это тоже меня почти пленило…

Он нервничал, его глаза горели темным огнем, он бурно жестикулировал. Его руки взлетали в воздух, как птицы. Все-таки он настоящий итальянец, подумала Жозефина.

— Наконец я встретил умную, милую, рассудительную женщину, которой важно, чтоб мужчина выждал время, прежде чем наброситься на нее! И когда вы исчезли, как же я скучал по вам, и потому взял вашу книгу, внимательно прочел и там повсюду услышал, увидел, почуял Жозефину! Знакомая сдержанность, вдумчивость, скромность… Я даже обнаружил живого прототипа одного из героев! Тибо Трубадур — это ведь немного я, правда?

Жозефина опустила глаза и покраснела.

— Спасибо. Он получился очень привлекательным! И если подсчитать количество посвященных ему страниц, вы, видимо, очень ценили меня в этот период… Я знаю, я не должен был вам всего этого говорить! Я вывернулся перед вами наизнанку, ну и наплевать. Я был счастлив с вами, Жозефина… Как на облаке парил…

— Так почему же вы обдали меня холодом на показе Жан-Поля Готье? Почему не ответили, когда я попыталась с вами заговорить? Изобразили эдакого равнодушного красавца?

Он вытаращил на нее глаза и непонимающе развел руками.

— Вы о чем?

— Недавно, в отеле «Интерконтиненталь». На подиуме. Вы пронзили меня ледяным взглядом, как копьем, я чуть на месте не умерла от боли! Вы прошли мимо.

— Что за показ?

— Показ Жан-Поля Готье в зале «Интерконтиненталя». Я сидела в первом ряду. Вы шли, рассеянный, высокомерный, я позвала вас — Лука, Лука, вы посмотрели на меня и отвернулись. Я была недостаточно… недостаточно…

Она нервно подыскивала слова. Чувство глубокой тоски охватило ее, вновь открылась старая рана. Она почувствовала, что сейчас заплачет. Лука, побледнев, озадаченно глядел на нее и бормотал: Готье, «Интерконтиненталь»… Вдруг он вскрикнул:

— Витторио! Вы видели Витторио, а не меня!

— Кто такой Витторио?

— Послушайте, Жозефина, у меня есть брат, брат-близнец, который похож на меня как две капли воды. Это он подрабатывает моделью, и его вы видели на показе. Не меня, нет.

— Брат-близнец…

— Самый настоящий. Абсолютная копия. Но только физически, поскольку… Мне кажется, мой брат Витторио похож на вашу сестру Ирис, он ездит у меня на шее, бесстыдно меня использует, а я сломя голову ношусь, исправляя все его безобразия. То его преследует девушка, которая утверждает, что он — отец ее ребенка, то его ловят с кокаином, и мне надо вытаскивать его из полиции, то он звонит мне мертвецки пьяный из бистро в четыре утра, чтобы я приехал его забрать! Моделью ему больше быть не хочется, стареть ему тоже не хочется, и он старательно себя разрушает. Сначала он был в восторге — конечно, легкие деньги. Теперь ему стало противно. И, конечно, именно я должен собирать его по частям, и, конечно, я делаю это, точно так же, вероятно, как вы пишете и позволяете сестре подписывать вашу книгу своим именем.

— То есть на подиуме был ваш брат-близнец?

— Да, Витторио. Скоро он будет слишком стар, чтобы заниматься этой работой. У него шиш в кармане, и он рассчитывает, что я буду его содержать. Это я-то, у которого ни гроша за душой. Знаете, вы не зря меня оттолкнули: я и впрямь не подарок.

Жозефина потрясенно смотрела на него. Брат-близнец! Потом, поскольку молчать было уже неудобно, она собрала волю в кулак и решилась:

— Я оттолкнула вас по одной простой причине… Потому что я считаю вас невероятно красивым, а я — такая уродина! Не надо было бы вам это говорить, но раз уж такой откровенный разговор, знайте, что все было именно так.

Лука смотрел на нее, разинув рот.

— Вы считаете себя некрасивой?

— Да. Некрасивой, простоватой, невыразительной, скованной. И так давно меня никто не целовал! Когда мы ехали в такси, я умирала от страха…

— И чего вы боялись?

Жозефина робко пожала плечами.

— Я постепенно исправляюсь, заметьте. И делаю успехи.

Он протянул к ней руку, погладил ее по щеке и, перегнувшись через стол, нежно поцеловал.

— Ох, Лука! — простонала Жозефина.

Он прошептал, касаясь губами ее губ:

— Если бы вы знали, какое счастье было встретить вас! Говорить с вами, идти рядом с вами, водить вас в кино, и никогда вы ничего не просили, никогда не пытались как-то надавить на меня… Я чувствовал себя так, будто это я изобрел само слово «роман».

— Потому что обычно женщины виснут на вас?

— Потому что обычно они торопливые и жадные… Я люблю неторопливо присматриваться, люблю мечтать, представлять, что может произойти — вот такой я медлительный человек. И к тому же на заднем плане всегда маячит Витторио.

— Они принимают вас за него?

— Иногда. И когда я говорю, что это не я, это мой брат-близнец, они спрашивают, а какой он, твой брат, познакомишь, а могу я тоже сниматься? А вы совсем из другого круга, вы не имеете отношения к этому миру, вы ни о чем не спрашиваете. Вы чудное виденье…

— Что-то вроде Бернардетты Субиру?

Он улыбнулся и вновь принялся целовать ее.

Дверь бистро открылась. Порыв ледяного ветра ворвался в зал. Жозефина вздрогнула. Лука встал, накинул на плечи Жозефины свое пальто, набросил капюшон ей на голову и заявил:

— Вот теперь вы точно похожи на Бернардетту Субиру…

ЧАСТЬ ПЯТАЯ

— Помнишь, я говорила, что жизнь — как партнер по танцу. Что надо воспринимать ее дружелюбно, танцевать с ней, давать, давать не скупясь, и она воздаст тебе… Надо держать себя в руках, работать над собой, признавать свои ошибки и исправлять их, двигаться вперед… И она подхватит твой танец. Начнет танцевать с тобой. Лука вернулся, Лука говорил со мной. Лука любит меня, Ширли…

Они сидели на бортике бассейна у дома Ширли. Дома на острове Мюстик. Великолепный дом, просторный, современный. Белые кубы со стеклянными стенами, ультрасовременная архитектура невероятной изысканности. Окаймляющий террасу бассейн с видом на море. «Тут любая комната больше моей квартиры», — думала Жозефина, когда вставала утром с гигантской кровати, застеленной шелковыми простынями, и шла завтракать в столовую, откуда море казалось таким лазурным, что дух захватывало.

— Ты, пожалуй, скоро убедишь меня, Жозефина. Тоже начну со звездами разговаривать…

Ширли опустила руку в голубоватую воду бассейна. Дети спали: Гортензия, Зоэ, Гэри и Александр, которого Жозефина тоже взяла с собой. Ирис вернулась из Нью-Йорка удрученная и мрачная. Она целыми днями сидела, запершись в своем кабинете. Жозефина не знала, что произошло в Нью-Йорке. Филипп ничего ей не рассказал. Он только раз позвонил и спросил, не может ли она взять Александра на рождественские каникулы. Жозефина ничего не стала спрашивать. У нее было странное ощущение, что это ее совсем не касается. Ирис как-то отдалилась от нее. И она отдалилась от Ирис. Как будто кто-то разрезал надвое фотографию, где они вместе, и спрятал половинки по разным углам.

Она взглянула на фасад дома: громадная застекленная гостиная выходила на открытую террасу, рядом с которой они сидели. Там, внутри, белые диваны, белые ковры, низкие журнальные столики, картины на стенах. Спокойная, утонченная роскошь.

— И как ты могла жить в Курбевуа?

— Я была счастлива в Курбевуа… Там все по-другому. Для меня это была новая жизнь, а я привыкла все менять, сколько уж раз приходилось мне это делать!

Она откинула голову, закрыла глаза. Жозефина замолчала. Ширли потом все расскажет, когда сама захочет. Пусть пока хранит свой секрет.

— Хочешь, пойдем сегодня после обеда смотреть маленьких рыбок под водой? — спросила Ширли, открыв глаза.

— А что, давай. Должно быть, это красиво…

— Наденем маски, будем плавать и любоваться… Я знаю названия всех рыб. Попрошу Мигеля подготовить лодку.

Ширли жестом подозвала стоящего неподалеку мужчину и по-английски попросила его приготовить лодку и проследить, чтобы масок и трубок хватило на всех. Мужчина поклонился и ушел. «Она, наверное, сюда ездила на каникулы, когда говорила, что отправляется в Шотландию», — подумала Жозефина.

Дни летели легко и весело. Зоэ и Александр не вылезали из воды. Они превратились в маленьких золотистых рыбок. Гортензия жарилась на солнышке возле бассейна, листая журналы, которые брала со столиков в гостиной. Жозефина как-то искала аспирин и нашла в ее вещах упаковку противозачаточных таблеток, но ничего ей не сказала. Сама расскажет, когда захочет. Она доверяла дочери и не хотела больше ссориться. Гортензия тоже не нападала не нее. Правда, нежной и любящей так и не стала…

Новый год они отмечали на террасе. В бархатной тиши звездной ночи. Ширли положила в каждую тарелку подарок. Жозефина открыла свой пакет и обнаружила браслет «Картье». Гортензия и Зоэ тоже получили по браслету. У Александра и Гэри в тарелках оказались новейшие навороченные мобильники. «Так ты сможешь посылать мне фотографии и мейлы, когда мы разлучимся», — прошептала Ширли на ухо сыну, когда он поцеловал ее и поблагодарил. Ему пришлось нагнуться для поцелуя. С какой же любовью они смотрели друг на друга!

В соседнем доме тоже праздновали. Гэри и Гортензия попросили отпустить их туда в гости. Ширли, переглянувшись с Жозефиной, дала разрешение, и они убежали, на ходу дожевывая праздничный пирог. Зоэ отправилась спать, захватив с собой изрядный кусок. Александр последовал за ней.

Ширли взяла бутылку шампанского и предложила Жозефине спуститься на маленький частный пляж перед домом. Они расположились в гамаках, глядя на звездное небо. И вот, отхлебнув из фужера и запахнув парео на длинных ногах, Ширли начала свой рассказ.

— Знаешь историю королевы Виктории, Жози?

— Бабушка всея Европы, которая всех своих детей и внуков внедрила в разные королевские семьи и которая правила пятьдесят лет?

— Она самая…

Ширли выдержала паузу, посмотрела на звезды.

— У Виктории в жизни были две страсти: Альберт, которого все знают, и Джон…

— Джон?

— Джон… Джон Браун. Шотландец, слуга. Обожаемый ею король Альберт умер в декабре тысяча восемьсот шестьдесят первого, они прожили вместе двадцать один год. Виктории было тогда сорок два, а младшему из ее девяти детей исполнилось четыре. При этом она уже была бабушкой. Полненькая маленькая женщина со сволочным характером. Профессия королевы, которой она овладела в совершенстве, надоела ей до чертиков. Она любила простые вещи: собак, лошадей, деревню, пикники… Любила крестьян, любила свои замки, любила пить чай в четыре часа, играть в карты и отдыхать в тени огромного дуба. После смерти Альберта Виктория почувствовала себя очень одинокой. Альберт всегда был при ней, всегда мог дать ей совет, помочь, даже побранить, если нужно! Именно Альберт говорил ей, как вести себя, как поступать. Она не умела жить одна. Джон Браун оказался рядом, верный, услужливый. И вскоре Виктория уже не могла обходиться без него. Он повсюду следовал за ней, ухаживал, оберегал ее, лечил, даже один раз предотвратил покушение! Я нашла письма, где она рассказывает о нем. Она писала: «Он необыкновенный, он на все готов ради меня. Он одновременно и мой слуга, и мой паж, и даже, я бы сказала, моя горничная, настолько внимательно следит он за моими шубами и шалями. Это он всегда ведет моего пони, помогает мне, когда нужно куда-то поехать. Думаю, что никогда у меня не было такого внимательного, усердного и верного слуги». Она так трогательно говорила о нем! Как маленькая девочка. Джону Брауну было тогда тридцать шесть лет. Косматая борода и ранимая душа. Он весьма средне говорил по-английски и не отличался изяществом манер. Их близость стала заметна, и разразился скандал. Викторию называли не иначе, как «миссис Браун». Говорили, что она потеряла голову, обезумела, и окрестили их отношения «Скандалом Брауна». Газеты писали: «Шотландец следит за ней глазами Альберта». Потому что мало-помалу Джон начал злоупотреблять своим положением. Даже стоял рядом с королевой на официальных церемониях. Он стал насущно необходимым и незаменимым, она шагу не могла без него ступить. Она сделала его эсквайром — это самое низкое дворянское звание, купила ему дома, которые обставила с королевской роскошью, и называла при всех «сокровище моего сердца». Слуги находили записочки, которые она отправляла ему «I can’t live without you. Your loving one». [67] Народ возмущался.

— Такое впечатление, что ты рассказываешь о Диане! — воскликнула Жозефина, которая перестала раскачиваться в гамаке, чтобы не упустить ни слова.

— Джон Браун начал пить. Если он с грохотом падал на пол, Виктория говорила, улыбаясь: «Кажется, случилось небольшое землетрясение». Джон был, как говорится, мужчина в доме. За всем следил, всем управлял. Танцевал с королевой на официальных торжествах, наступал ей на ноги, а она не роптала… Ну чисто Распутин! Когда он умер в 1883 году, она горевала не меньше, чем после смерти Альберта. Комната Брауна оставалась нетронутой, словно он жив, его огромный килт висел на кресле, и каждый день королева заходила, чтобы положить цветок на подушку. Она решила написать о нем книгу. Считала, что он был оклеветан современниками. И написала 200 хвалебных страниц — большого труда стоило отговорить ее это публиковать. Позднее нашли более трехсот писем Виктории Джону — сплошной компромат. Их перекупили и сожгли. И переписали ее личный дневник, изменив там почти все.

— Я ничего об этом не знала!

— Естественно, этого нет в книгах по истории. Есть официальная история, и есть тайная. Сильные мира сего похожи на нас: так же слабы, ранимы и, главное, одиноки.

— Даже королевы… — прошептала Жозефина.

— Особенно королевы…

Они разлили остатки шампанского по бокалам. Ширли убрала бутылку и, заметив падающую звезду, сказала Жозефине: «загадывай желание, быстро, быстро, я видела падающую звезду!» Жозефина закрыла глаза и пожелала, чтобы жизнь ее так же летела вперед, чтобы она никогда больше не впадала в спячку, чтобы все страхи улетучились, и она стала отважной и смелой. И потом она тихо-тихо добавила: «И чтобы мне хватило сил написать новую книгу — только для себя… И Луку, падающая звезда, сохрани мне Луку».

— Сколько ты желаний загадала? — спросила Ширли с улыбкой.

— Целую кучу! — со смехом воскликнула Жозефина. — Мне здесь так хорошо, я чудесно себя чувствую! Спасибо, что пригласила нас! Замечательные каникулы!

— Ты, наверное, понимаешь, что мой рассказ — не просто экскурс в историю.

— Ты будешь смеяться, но я думала об Альберте Монакском и его незаконнорожденном сыне.

— Я вовсе не буду смеяться… Я незаконнорожденная дочь.

— Альберта Монакского?

— Нет… королевы. Замечательной королевы, которая пережила прекрасную историю любви со своим главным камергером. Звали его не Джон Браун. Звали его Патрик, он тоже был шотландцем… и моим отцом. Скромнейший человек, в отличие от Джона Брауна. Никто так никогда ничего и не узнал. И его смерть два года назад королева перенесла стойко. Она долго ходила какая-то потерянная, но никто ничего не заподозрил.

— Я помню, ты как-то приехала с каникул очень грустная…

— Осенью шестьдесят седьмого королева поняла, что беременна, и решила сохранить ребенка. Меня. Она была очень упрямой, своевольной женщиной. Любила моего отца. Ценила нежную, молчаливую заботу этого человека, который любил ее как женщину и обожествлял как королеву. Она к тому же была прекрасной наездницей, а ты знаешь, что у таких женщин мускулы, как у танцовщиц — им ничего не стоит скрыть беременность от окружающих. За три недели до родов мать пила чай с де Голлем на Елисейских полях. У меня есть фотографии с этой встречи. Благодаря свободному крою ее изумрудного платья, никто даже не заметил, что королева вот-вот разрешится от бремени! Я родилась ночью в Букингемском дворце. Отец позвал свою мать, чтобы она помогла маме при родах. В ту ночь бабушка унесла меня с собой, но через год отец привел меня во дворец, объяснив, что я его дочь, и он воспитывает меня один. Я выросла на кухне и в кабинетах. Ходить училась в бесконечных коридорах, устланных красными ковровыми дорожками. Я была всеобщей любимицей, талисманом дворца. Там жили триста слуг, и в моем распоряжении было шестьсот комнат, где можно резвиться и прятаться! Я вовсе не была несчастна и, честно говоря, знала, кто моя мать. Когда мне исполнилось семь лет, отец рассказал всю правду, и я даже не удивилась. Поскольку он был главным камергером, мне не надо было просить аудиенции, чтобы увидеть ее, и я каждое утро приходила к ней в спальню. В каждом ее движении всегда чувствовалась любовь ко мне. У меня была чудесная гувернантка, мисс Бартон, я над ней вечно подшучивала. Мы с отцом жили во дворце. Я ходила в школу, хорошо училась. А еще наставник преподавал мне французский и испанский. В общем, занятий хватало! Но когда мне исполнилось пятнадцать, все усложнилось. Я начала уходить из дома, целоваться с мальчиками, пить пиво в пабах. Я переходила границы дозволенного. Однажды утром отец объявил мне, что хочет отправить меня в Шотландию, в шикарный пансион, чтобы я закончила школу там. И что мы будем видеться только летом. Я не поняла, почему он решил спровадить меня, и обиделась. И с этого дня стала настоящей оторвой. Спала со всеми встречными парнями, баловалась наркотиками, воровала в магазинах. Худо-бедно мне удалось закончить школу: даже странно, как мне выдали аттестат! В двадцать один год я обнаружила, что беременна. Я скрыла это от своего отца и родила в обычной больнице. Отец Гэри был студентом, красивым и обаятельным. Услышав о ребенке, он заявил: «Это твои проблемы, дорогая!» Летом приехал папа и увидел у меня на руках маленького Гэри. Его рождение стало для меня совершеннейшим шоком. Впервые в жизни я должна была за кого-то отвечать. Попросила отца перевезти меня обратно в Лондон. Он нашел мне маленькую квартирку. И вот в один прекрасный день я явилась во дворец представить Гэри бабушке. Хорошо помню этот день. Мать прикрывала волнение строгостью. Я чувствовала, что она недовольна моим поведением, что она потрясена до глубины души. Она спросила, зачем я это сделала. Я ответила, что мне была невыносима разлука с ней. И вот тогда она решила нанять меня в телохранители и выдавать за одну из своих придворных…

— Поэтому я видела тебя по телевизору!

— Я научилась защищаться, научилась драться, стала сильной… Будучи от природы высокой и крепко сбитой, я стала чемпионкой по боевым искусствам. Могла исполнять свою роль так, что ни возникало ни малейшего подозрения на мой счет. Все было бы прекрасно, если бы я не встретила этого мужчину.

— Мужчину в черном, что сидел тогда на коврике?

— Я безумно влюбилась в него и однажды вечером рассказала мою тайну… Я так любила его, хотела, чтобы мы вместе уехали, он говорил, что у него нет денег, я доверилась ему, и с этого начались все мои неприятности. Он жалкий человек, но такой обаятельный! Это моя темная половина. А физически… Вдали от него я еще держусь, но когда он рядом, он может делать со мной все, что угодно. Очень скоро он стал меня шантажировать, угрожал все рассказать журналистам. То были годы Дианы, скандальные, жуткие годы, Annus Horribilis… Помнишь? Пришлось поговорить с отцом, а он рассказал матери, и они сделали то, что делают при всех королевских дворах, когда хотят сохранить тайну: купили его молчание. Ежемесячная рента в тридцать тысяч евро, чтобы он не раскрывал рта. Взамен я обещала уехать, поменять имя и никогда больше с ним не видеться. Тогда я и переехала во Францию, в наш дом. Я взяла план Парижа и окрестностей, ткнула пальцем не глядя и попала в наш квартал! На каникулы мы уезжали в Англию, там я продолжала играть роль секретного агента при королеве и ее дворе. В ту пору были сделаны фотографии Гэри с Уильямом и Гарри. Ну вот, теперь ты знаешь практически все…

— Гэри тоже знает?

— Да. Я поступила, как мой отец. Когда Гэри исполнилось семь лет, я сказала ему правду. Это нас очень сблизило, и он как-то сразу повзрослел. Теперь между нами поистине нерушимая связь…

— А человек в черном не будет тебя преследовать?

— После его приезда в Париж я предупредила людей в Лондоне, и на него надавили. Понимаешь, он тоже боится, боится потерять свою пожизненную ренту, боится спецслужб. Его быстренько припугнули. Не думаю, что он вернется мне докучать, но предпочитаю держаться от него подальше, так безопаснее — да и сама я так скорее его забуду. Пора перевернуть страницу. Потому-то я спокойно рассказала тебе сегодня обо всем. Зря он заявился в Париж, это уж слишком. Я поняла, что больше не позволю ему терроризировать нас… когда утром он уходил, я почувствовала только невероятное отвращение, мне стало противно, что он вот так вот годами мною вертел.

Она посмотрела на звезды и вздохнула:

— У меня теперь будет время с ними поговорить.

И, через мгновение:

— Отправишь ко мне на каникулы Гэри, и девочек тоже, если они захотят… А в июне, когда он будет сдавать экзамены, я могу приехать и пожить у тебя, чтобы его поддержать?

Жозефина кивнула.

— Ты мне заменишь мадам Бартийе, я от такого обмена только выиграю!

Ирис посмотрела в окно. Она ненавидела январь. Февраль она тоже ненавидела, не говоря уже про март с апрелем. В мае у нее начиналась сенная лихорадка, в июне было слишком жарко. Вот и комната ее уже бесила. И сама она плохо выглядела. Открыв шкаф, обнаружила, что ей нечего надеть. Рождество вышло кошмарным. «Какой ужасный праздник, — думала она, прислонившись лбом к стеклу. — Вдвоем с Филиппом у очага, какая мерзость!»

Они ни разу не говорили о поездке в Нью-Йорк.

Они избегали друг друга. Филиппа целыми днями не было дома. Если он приходил часам к семи вечера, то лишь для того, чтобы пообщаться с Александром. И вновь уходил, когда сыну пора было в ванну. Она не спрашивала, куда он идет. Он жил своей жизнью, она своей. «А что я, собственно, беспокоюсь, мы всегда так жили».

Ирис решила забыть Габора. Каждый раз при мысли о нем словно острый нож вонзался ей в сердце. Она задыхалась, боль рвала ее на части. Когда она вспоминала о том, что произошло в Нью-Йорке, накатывала тошнота, голова кружилась. Она будто стояла на краю пропасти. Дальше дороги нет, разве что прыгнуть в пустоту… Пустота пугала. Пустота манила.

Она жила рассеянно, по инерции.

Пик ее славы миновал. Три месяца пресса бурлила, потом нашлись другие поводы почесать языки. К ней почти утратили интерес. Это всегда так быстро происходит! До Нового года ее часто приглашали — то фотосессия, то вечеринка в ее честь. А теперь… Она заглянула в еженедельник, о-па! Фотосессия для «Гала» в следующий вторник… «Не знаю, как одеться, надо спросить Гортензию. Точно, попрошу Гортензию придумать мне новый имидж! Хоть развеюсь. Вместе пробежимся по магазинам. Надо мне придумать какой-нибудь фокус, чтобы раньше времени не сойти со сцены». Огни прожекторов опьяняют — но стоит им потухнуть, начинается нервная дрожь.

«Хочу, чтобы на меня смотрели!» — прорычала она в бархатную тишину комнаты. Но для этого надо поставить собственный спектакль. Когда она в прямом эфире дала состричь себе волосы, это было великолепно. Надо найти новую гениальную идею. Да, но какую? Она смотрела, как дождь стучит в окно, как капли скатываются по стеклу… Включила телевизор — шла вечерняя передача. Вспомнила, что ее туда приглашали. «Очень полезно для продаж, надо непременно пойти», — сказала ей тогда пресс-атташе. На экране молодой автор представлял свой роман. Ревность кольнула сердце. Ведущая (Ирис не помнила ее имени) говорила, что книга ей очень понравилась, что она прекрасно написана: подлежащее, сказуемое, дополнение. Короткие, быстрые фразы.

— Проще надо писать, — сказал молодой автор. — Как в СМС-ках.

Ирис в тоске упала на кровать. Ее собственная книга ничуть не похожа на СМС-ку. Ее собственная книга — высокая литература. Что ей до этого придурка? У него еще молоко на губах не обсохло! Она выключила телевизор — одно расстройство, только нервы себе портить. Вновь принялась кружить по комнате. Найти гениальную идею. Филипп не придет к ужину. Александр у себя. Ирис последнее время совсем не обращала на него внимания. У нее не было сил им заниматься. Когда они все-таки встречались, он рассказывал, что у него происходит в школе, она делала вид, что слушает. Молча кивала в конце каждой фразы, изображая напряженное внимание, но в душе ей хотелось, чтобы он замолчал. Сегодня вечером они будут ужинать вдвоем. Она заранее утомилась от предстоящего общения, подумала было попросить Кармен, чтобы она отнесла ей ужин в комнату, но взяла себя в руки. По телевизору наверняка что-нибудь да покажут. Поужинают у телевизора.

На другой день она обедала с Беранжер.

— Ты выглядишь неважно…

— Надо бы снова взяться за перо, а мне страшно…

— Ну знаешь, для первой пробы пера это была мастерская работа. Не факт, что второй раз так получится!

— Спасибо, что поддержала, — прошипела Ирис. — Надо почаще с тобой обедать, сразу настроение улучшается.

— Послушай, три месяца все говорили только о тебе, ты повсюду мелькала, нормально, что тебя угнетает мысль снова уйти в затворницы.

— Вот бы это никогда не кончалось…

— А ничего и не кончилось! Когда мы входили в ресторан, я слышала, как люди говорили: «Это она, это Ирис Дюпен, ну вы знаете, та, что написала книгу».

— Правда?

— Честное слово.

— Но это все равно кончится…

— Нет. Ты напишешь новую.

— Слишком трудно. И долго.

— Или вытворишь что-нибудь! Покончишь с собой…

Ирис скривилась.

— Займешься прокаженными детьми на Папуа.

— Ну спасибо!

— Дашь свое имя какой-нибудь розе…

— Ничего в этом не понимаю!

— Или выйдешь в свет с мальчишкой… Посмотри на Деми Мур, она больше не снимается, но о ней все равно говорят, потому что у нее молодой бойфренд.

— Ну, не знаю. Друзья Александра слишком малы… И что на это скажет Филипп?

— Объяснишь ему, что это реклама для будущей книги. Он поймет. Твой муж все понимает…

Им принесли еду. Ирис недовольно взглянула на тарелку.

— Ешь! Еще не хватало, чтобы у тебя началась анорексия.

— А для телевизора как раз годится! На экране выглядишь толще на десять килограмм, так что мне надо быть худой…

— Ирис, у тебя навязчивая идея… Брось ты все это. Пиши другую книгу, лучше ничего, по-моему, не придумаешь.

Она права, совершенно права. Пора надавить на Жозефину. Она почему-то отказывается писать второй роман. Сразу мрачнеет, как заговоришь с ней об этом. В субботу напрошусь на обед в ее глухое предместье, поговорю с ней и заодно свожу Гортензию за покупками…

— Нет, Ирис, даже не настаивай. Я не пойду на это еще раз.

Они вдвоем сидели на кухне. Жозефина готовила ужин. У нее гостил Гэри, и казалось, что в доме завелся голодный троглодит.

— Но почему? Разве первая книга не изменила твою жизнь?

— Да… И ты не можешь себе представить насколько.

— Ну и…

— Ну и — нет.

— У нас была отличная команда. Я сейчас раскручена, у меня имя, репутация, нужно только поддерживать этот процесс! Ты пишешь, я продаю, ты пишешь, я продаю…

— Стоп! — завопила Жозефина, затыкая уши. — Я не машина.

— Я не понимаю. Мы сделали главное — завоевали место под солнцем, и теперь ты отступаешь…

— Я хочу писать для себя…

— Для себя? Но ты ни одной книжки не продашь!

— Спасибо.

— Я не это хотела сказать. Прости меня… Ты продашь гораздо меньше, чем возможно. Ты знаешь, как продается «Такая смиренная королева»? Настоящие цифры, не те, что на рекламных проспектах?

— Понятия не имею.

— Сто пятьдесят тысяч за три месяца! И дальше — больше, Жози, больше! Зачем же останавливаться?

— Не могу. Такое чувство, будто я родила ребенка, а потом встретила его на улице и не узнала.

— Ну, приехали! Тебе не понравилось, что я остригла волосы в прямом эфире, что я на всех журнальных обложках, что я отвечаю на идиотские вопросы… Но это игра, Жозефина, и таковы ее правила!

— Может быть… Но мне это не нравится. Мне хочется по-другому.

— Знаешь, сколько тебе принесет эта история?

— Пятьдесят тысяч евро…

— Вот и не угадала! В десять раз больше!

Жозефина вскрикнула и прикрыла рот ладонью.

— Немыслимо! Что мне с этим делать?

— Что захочешь, мне на это совершенно наплевать…

— А налоги? Кто будет платить налоги с этой суммы?

— Есть специальный закон для писателей. Они могут растянуть выплату налогов на пять лет. Это не так тяжело. Вполне сойдет за еще один налог Филиппа, он и не заметит!

— Я не могу позволить ему платить налоги за мои заработки!

— Почему? Я же говорю, он не заметит.

— О, нет, — простонала Жозефина. — Это ужасно, я так не могу.

— Сможешь-сможешь, потому что мы заключили пакт, и ты обязана его соблюдать. Речи не может быть о том, чтобы Филипп что-нибудь узнал. У нас сейчас более чем прохладные отношения, и явно не время раскрывать ему секреты. Жозефина, подумай обо мне, умоляю. Ну хочешь, я на колени встану?

Жозефина пожала плечами и не ответила.

— Передай мне сметану, сюда надо положить целую пачку. Мальчик метр девяносто ростом, ты и не представляешь, сколько съедает такое чудище! Я наполняю холодильник — он его опустошает, я опять наполняю, он опять опустошает!

Ирис передала ей банку сметаны, скорчив умоляющую детскую гримаску.

— Крик и Крок схрумкали…

— Не настаивай. Ирис. Ответ — нет.

— Ну всего один, Жози, а потом я как-нибудь выкручусь. Научусь писать, буду смотреть, как ты это делаешь, буду работать вместе с тобой… У тебя это займет всего-то шесть месяцев жизни, а меня спасет!

— Нет, Ирис.

— До чего же ты неблагодарная! Я ничего себе не оставила, все отдала тебе, твоя жизнь полностью переменилась, ты сама переменилась…

— А! Ты тоже заметила?

— Идем, Ирис? У меня еще работа сегодня вечером… Не хочу поздно возвращаться, — вмешалась Гортензия, просунув голову на кухню.

Ирис, умоляюще сжав руки так, что побелели костяшки пальцев, бросила последний взгляд на Жозефину, но та упрямо тряхнула головой.

— Знаешь что? — сказала Ирис, поднимаясь со стула. — Ты какая-то вредная стала.

Ну вот, проработка комплекса вины. Теперь она будет давить на это. Она уже все перепробовала. Жозефина вытерла руки о передник, решительно добавила ломтики сала в лотарингский пирог и поставила его в духовку. «Люблю готовить, — подумала она. — Люблю простые вещи, всякие мелочи жизни. Этого как раз недостает Ирис. Ей важны в жизни только какие-то искусственные ценности, лишенные корней, поэтому при малейшей неудаче она теряет равновесие. Я должна научить ее печь пироги! Может, у нее мозги встанут на место».

Она посмотрела в окно: сестра и дочь садились в машину Ирис.

— Что-то у вас не ладится с мамой? — спросила Гортензия у тети, садясь в «смарт» и пристегиваясь ремнем безопасности.

— Я попросила ее помочь мне с моей будущей книгой, а она отказалась…

Вдруг в голове Ирис забрезжила идея, и она спросила:

— А ты не можешь ее уговорить? Она так тебя любит. Если ты попросишь, она, может быть, скажет «да».

— О’кей, поговорю вечером.

Гортензия проверила, хорошо ли застегнут ремень, не смял ли он складки ее новенькой блузки «Экипман», потом вновь повернулась к тете.

— Могла бы уж тебе помочь. После всего, что ты для нее и для нас всех делала!

Ирис вздохнула с видом невинной жертвы.

— Знаешь, чем больше помогаешь людям, тем меньше благодарности они к тебе испытывают.

— Куда поедем за покупками?

— Не знаю. В «Прада»? В «Миу»? В «Колетт»?

— А ты можешь точно сформулировать, чего тебе хочется?

— Я снимаюсь для журнала «Гала» во вторник, и мне бы хотелось выглядеть богемной рванью и вместе с тем шикарной, стильной.

Гортензия подумала и объявила:

— Поехали в «Галери Лафайет». У них целый этаж работ молодых дизайнеров. Я там часто бываю. Довольно интересно. А можно я тоже приду на фотосессию во вторник? Кто знает, вдруг познакомлюсь с модными журналистами…

— О чем речь, конечно!

— А можно я возьму с собой Гэри? Он тогда привезет и отвезет меня на скутере.

— Хорошо. Внесу ваши имена в список при входе.

Вечером Гортензия вернулась домой, нагруженная пакетами с одежками, которые купила ей тетка в качестве компенсации за потраченное время, и спросила мать, почему же та не хочет помочь Ирис.

— Она так много помогала нам последние годы.

— Это не твое дело, Гортензия. Это наши с Ирис проблемы.

— Ну знаешь, мам… Могла бы хоть раз ее отблагодарить…

— Повторяю, тебя это не касается. Идите за стол. Позови Гэри и Зоэ.

Больше они этой темы не касались. После ужина все пошли спать. Гортензию удивила твердость в голосе матери. Она ее запросто осадила, да так уверенно… Мирно, без крика, но очень даже авторитетно. «Это что-то новенькое», — подумала Гортензия, раздеваясь перед сном. Когда она развешивала в шкафу свои новые наряды, зазвонил мобильник. Она легла на кровать и ответила по-английски, да таким томным, воркующим голосом, что Зоэ, которая возилась с пижамой, пытаясь ее напялить, не расстегивая пуговиц, мигом насторожилась.

Как только Гортензия договорила и положила телефон на столик у изголовья, Зоэ набросилась на нее с вопросами:

— Это кто был? Англичанин?

— Никогда не угадаешь, — сказала Гортензия, потягиваясь на кровати в какой-то новой, неизъяснимой неге.

Зоэ смотрела на нее, раскрыв рот.

— Расскажи! Ну я никому ни словечка! Клянусь!

— Нет. Ты мала еще, расколешься.

— А если ты мне скажешь, я открою тебе жуткий секрет! Настоящий взрослый секрет!

Гортензия смотрела на сестру. Вид у той был очень серьезный, она смотрела перед собой, не мигая, словно загипнотизированная серьезностью тайны.

— Настоящий секрет, не какой-нибудь трехгрошовый?

— Настоящий…

— Это был Мик Джаггер…

— Певец? Который из «Роллинг Стоунз»?

— Я познакомилась с ним на Мюстике, и мы… ну, так скажем, понравились друг другу.

— Но он старый, мелкий, тощий, весь морщинистый, и рот у него такой огромный…

— А мне нравится! Даже очень сильно нравится!

— Ты с ним еще собираешься увидеться?

— Не знаю. Мы разговариваем по телефону. Часто…

— А тот, другой, который все время звонит, когда я сплю?

— Шаваль? Я дала ему отставку. Липучка. Рыдал у меня на коленях, всю обслюнявил. Вот тупица!

— Вау! — восхищенно протянула Зоэ. — Меняешь их как перчатки.

— В жизни все время приходится что-то менять, выбирать лучшее, не стоит хранить то, что неинтересно и бесполезно. Иначе будешь терять время зря… Ну, выкладывай свой секрет.

Она высокомерно поджала губы, словно секрет сестрички и в подметки не годился Мику Джаггеру.

— Я расскажу… Но обещай никому не говорить.

— Обещаю, клянусь!

Гортензия подняла руку и плюнула на пол.

— Я знаю, почему мама не хочет помочь Ирис писать новую книгу…

Гортензия удивленно приподняла бровь.

— Ты знаешь почему?

— Да, знаю.

Зоэ почувствовала себя важной и значительной. Ей захотелось потянуть время.

— Но откуда ты знаешь?

Не в силах устоять перед удивленным и ласковым тоном сестры, она оставила сопротивление и выложила всю историю про секретное убежище в шкафу и подслушанный разговор.

— Филипп говорил какому-то господину, что это мама написала книгу…

— Ты уверена?

— Да…

— Значит, — заключила Гортензия, — поэтому Ирис так упрашивает маму. Ей не надо, чтобы мама помогла писать, ей надо, чтобы мама сама за нее написала!

— Потому что первую она никогда и не писала. Это все мама. Мама-то у нас крутая, суперкрутая!

— Теперь я начинаю понимать… Спасибо, Заинька!

Зоэ сморщилась от удовольствия и метнула преданный, обожающий взгляд на сестру. Она назвала ее Заинькой! Такое случалось нечасто. Обычно она ее обижала, толкала, ни в грош не ставила. А сегодня вечером наконец приняла маленькую сестричку всерьез. Зоэ легла и закрыла глазки, улыбаясь в полусне.

— Как же я люблю тебя, Гортензия, когда ты такая…

— Спи, Заинька, спи…

Гортензия не спала: лежала и думала. Жизнь — увлекательная штука. Мик Джаггер названивает по телефону, мать оказывается знаменитой писательницей, тетя не может шагу без нее ступить, деньги скоро польются рекой… В конце года она сдает выпускные экзамены. Нужно заручиться поддержкой, чтобы поступить в какую-нибудь крутую школу дизайна. В Париже или в Лондоне. Она все выяснила. Она хорошо подумает и выберет. Нужно учиться, чтобы преуспеть. Ни от кого не зависеть. Быть обаятельной и милой, очаровывать и пленять, чтобы проложить себе дорогу в жизни. Нужно иметь достаточно денег. Жизнь так проста, если подойти к ней с умом, если у тебя правильная тактика. Гортензию поражало, как ее одноклассницы валяли дурака и теряли время на терзания по прыщавым одноклассникам. А Гортензия разрабатывала планы. Шаваль — отработанный материал, зато Мик Джаггер бегает за ней. Мать может заработать кучу денег… при условии, что завладеет авторскими правами. Нужно проследить, чтобы ее не надули! Как же я могу это сделать? У кого спросить совета?

Она непременно придумает.

Оказывается, не так-то уж трудно найти себе место под солнцем. Нужно только не разбрасываться. Не тратить время на всякие сердечные муки. Не привязываться ни к кому. Дать отставку Шавалю, который уже ни на что не годен, а старый рокер пусть верит, что он ее прекрасный принц. Мужчины так тщеславны! Ее глаза сузились в темноте. Она приготовилась ко сну, приняла любимую позу: руки вдоль тела, голова ровно лежит на низкой подушке, ноги вытянуты в длинный русалочий хвост. Или крокодилий. Ей всегда нравились крокодилы. Она их совсем не боялась. Она их уважала. На секунду она вспомнила об отце. До чего изменилась их жизнь с тех пор, как он ушел! «Бедный папа», — вздохнула Гортензия, закрывая глаза. И тут же опомнилась: нечего нюни распускать о его несчастной судьбе. Сам разберется, он тоже сильный!

В целом, по всем приметам, жизнь начиналась неплохо.

Филипп Дюпен заглянул в свой ежедневник и увидел, что на половину четвертого записана Жозефина. Он позвонил секретарше и спросил, не знает ли та, о чем пойдет речь.

— Она попросила записать ее на официальный прием. Говорит, чтобы хватило времени на разговор. Не следовало этого делать?

Он проворчал: «Отчего же, следовало» — и повесил трубку. Что ей понадобилось?

Когда Жозефина вошла в кабинет, Филипп был поражен ее видом. Загорелая, белокурая, похудевшая, помолодевшая. И главное, казалось, что она избавилась от какого-то внутреннего груза. Раньше входила, глядя в пол, опустив плечи и всем своим видом словно бы извиняясь за то, что вообще существует; а тут вошла с улыбкой, поцеловала его и уверенно уселась напротив.

— Филипп, нам надо поговорить…

Он посмотрел на нее, улыбнулся, чтоб задержать мгновенье, и спросил:

— Ты влюбилась, Жозефина?

Она растерялась, смутилась, пробормотала «да» и добавила:

— А что, так заметно?

— Это видно по твоему лицу, по тому, как ты ходишь и садишься… Я его знаю?

— Нет…

Они молча смотрели друг на друга. Как ни странно, Филипп заметил во взгляде Жозефины некоторое смятение, и это как-то его успокоило, смягчило неприятное ощущение потери.

— Я очень рад за тебя…

— Но я пришла поговорить не об этом.

— Вот как? А я думал, мы друзья.

— Вот именно. Потому я и пришла к тебе, что мы друзья.

Она набрала побольше воздуха и начала:

— Филипп… То, что я скажу, тебе не понравится, только не думай, будто я хочу как-то навредить Ирис.

Тут она замешкалась, и Филипп усомнился, что она решится открыть правду про подлог с книгой.

— Я помогу тебе, Жози. Ирис не писала «Такую смиренную королеву». Ее написала ты…

Жозефина открыла рот, вздернула брови — полное изумление.

— Ты знал?

— Я заподозрил сразу, а потом убедился окончательно…

— Боже мой! А я-то думала…

— Жозефина, давай я тебе расскажу, как я познакомился с твоей сестрой. Хочешь, я попрошу принести нам что-нибудь попить?

Жозефина, нервно сглотнув, сказала, что это прекрасная мысль. У нее пересохло в горле.

Филипп заказал два кофе и два больших стакана воды. Потом стал рассказывать.

— Это было лет двадцать назад, моя адвокатская карьера только начиналась. Я уже два или три года проработал во Франции и отправился на стажировку к Дорману и Стеллеру в Нью-Йорк, в отдел авторских прав, и очень этим гордился, поверь! Однажды мне позвонил руководитель известной американской киностудии, не буду называть его имя, и предложил довольно скользкое дело, которое могло меня заинтересовать: речь шла о молодой француженке. Я спросил, в чем там суть, и вот что он мне рассказал… Несколько студентов-старшекурсников Колумбийского университета написали вместе дипломный сценарий. Написали отлично и в конце года получили премию за самую оригинальную, блестящую и цельную студенческую работу. Этот сценарий экранизировал некто Габор Минар. Он снял получасовой короткометражный фильм, который профинансировал Колумбийский университет. Фильм очень хвалили преподаватели, и молодой режиссер получил возможность заключать контракты на более амбициозные проекты. Этот фильм постоянно показывали на университетских конкурсах, и каждый раз он получал какой-нибудь приз. Ирис была однокурсницей Габора, участвовала в написании сценария. Пока ничего особенного, никакого криминала. Только вот потом все испортилось. Ирис слегка изменила сценарий, сделала из него полнометражную версию и предложила ее голливудской киностудии, в которой работал позвонивший мне человек, в качестве оригинального проекта. Студии безумно понравился сценарий, и с девушкой мгновенно подписали контракт на семь лет. И на много нулей. Это была сенсация, все ждали шумного успеха, кинопресса только и писала, что о будущем фильме…

— Дома у нас тоже только об этом и говорили. Мать от счастья ног под собой не чуяла.

— И было отчего! Впервые выпускник, едва покинувший университетские стены, получил такой контракт. Все сошло бы ей с рук, если б слухи не докатились до однокурсницы Ирис, которая тоже участвовала в том университетском проекте. Она нашла сценарий твоей сестры, сравнила с первоначальным текстом и убедила руководство киностудии в том, что Ирис его украла, короче совершила преступление, и очень тяжкое по американским меркам. Дело меня зацепило, я взял его, встретился с твоей сестрой и безумно влюбился… Я сделал все, чтобы вытащить ее из этой истории. В наказание ей запретили работать в Штатах и даже отобрали визу на десять лет. Американский закон не шутит с лжецами. Там это считается страшным пороком!

— Потому-то Клинтона так изваляли в грязи…

— Словом, наше дело замяли. Габор Минар и другие студенты ни о чем не узнали, а девушка, которая все это раскрыла, получила изрядную компенсацию… с моей помощью. Она согласилась забрать жалобу за кругленькую сумму в долларах. У меня были деньги, я выиграл два или три очень выгодных дела, ну и заплатил…

— Потому что был влюблен в Ирис…

— Да. Не то слово! — сказал Филипп, улыбнувшись. — Я втрескался по уши. До потери пульса. Она без единого слова приняла мое заступничество и выслушала решение, но наверняка была глубоко уязвлена тем, что ее поймали за руку. Мне хотелось стереть из ее памяти эту историю, залечить рану, нанесенную ее самолюбию. Я работал, как сумасшедший, чтобы сделать ее счастливой, уговаривал вновь начать писать, она часто об этом говорила, но никак не получалось… Тогда я попытался заинтересовать ее другим — в смысле, другим искусством. Твоя сестра — артистическая натура, художник. И притом несостоявшийся, обиженный художник, хуже не придумаешь. Ничто никогда не принесет ей удовлетворения. Она мечтает о другой жизни, она мечтает создавать, творить — но увы, нужно не мечтать, а делать. Когда я услышал о том, что она пишет книгу, тут же заподозрил подвох. А когда узнал, что книга о двенадцатом веке, стал ждать неприятностей…

— Она встретила издателя на званом ужине, похвасталась, что пишет, он предложил подписать с ней контракт, и она запуталась в собственной лжи. А у меня в тот период были большие проблемы с деньгами, Антуан уехал, оставив огромный долг, меня буквально держали за горло. К тому же, я и сама давно хотела писать, да не решалась. Вот и согласилась…

— И ты поняла, что тебя увлекла некая сила, которая тебе неподвластна…

— А теперь мне надо прекратить все это. Она умоляет меня написать новую книгу, но я не могу и не хочу.

Они молча переглянулись. Филипп поигрывал своей серебряной ручкой: постукивал кончиком по столу, переворачивал ручку и стучал опять. Этот глухой ритмичный звук как-то выравнивал их мысли.

— Есть еще одна проблема, Филипп…

Он поднял голову, взглянул печально и мрачно. Перестал барабанить ручкой по столу. Постучав, вошла секретарша и поставила на стол две чашки кофе. Филипп передал Жозефине чашку, потом сахарницу. Она взяла кусочек сахара и положила его в рот, запивая кофе. Филипп посмотрел на нее с умилением.

— Папа тоже так делал, — сказала она, поставив чашку. — Я хочу обсудить с тобой еще один момент… Это очень важно для меня.

— Слушаю тебя, Жозефина.

— Я не хочу, чтобы ты платил налоги за книгу. Видимо, я заработаю очень много денег: так мне сказала Ирис. Еще она сказала, что ты запросто оплатишь все налоги, что ты даже их не заметишь — а я так не могу, мне противно.

Он улыбнулся, взгляд его стал совсем мягким, ласковым.

— Какая ты славная…

Выпрямившись, он возобновил игру с ручкой.

— Знаешь, Жози, в одном она права: эти деньги можно растянуть на пять лет, в соответствии с законом Ланга для писателей, и я, скорее всего действительно ничего не замечу. У меня столько всяких налогов, что одним больше, одним меньше, все равно.

— Но я так не хочу.

Он подумал и сказал:

— Хорошо, что это пришло тебе в голову, и я уважаю тебя за это. Но… Жози… А какую ты предлагаешь альтернативу? Что ты заявишь авторские права? На свое имя? Что тебе подпишут чек и переведут на твой счет? Ну вот и весь мир узнает, что автор книги — ты, и, поверь мне, Жози, Ирис не переживет публичного унижения. Она может даже сделать очень-очень большую глупость.

— Ты действительно так думаешь?

Он кивнул.

— Ты же не хочешь этого, Жози?

— Нет. Этого я точно не хочу.

Ручка методично стучала по столу: тук, тук, тук…

— Мне бы хотелось помочь ей… Но это выше моих сил. Даже притом, что она моя сестра.

Она посмотрела в глаза Филиппу и повторила: «Она моя сестра»

— Я ей благодарна: без нее я никогда не начала бы писать. Это изменило меня, я стала другой. Мне захотелось все начать сначала. Я знаю, что следующая книга пойдет хуже, чем «Такая смиренная королева», потому что я не стану лезть из кожи вон, как Ирис, чтобы ее продать, ну и наплевать. Я буду писать для себя, для собственного удовольствия. Пойдет книга — тем лучше, не пойдет — тем хуже.

— Ты труженица, Жозефина. Кто там у нас сказал, что гений — это девяносто процентов пота и десять процентов таланта?

Ручка застучала по столу, ритм ускорился, словно подгоняемый растущим гневом Филиппа.

— Ирис отказывается работать, Ирис отказывается потеть… Ирис отказывается смотреть правде в глаза… О чем бы ни шла речь — о книге, о муже или о сыне!

Он рассказал о поездке в Нью-Йорк и встрече с Габором Минаром, об упрямом молчании Ирис по возвращении.

— Это совсем другая история, и ты тут ни при чем, но я думаю, что сейчас не время раскрывать миру, кто на самом деле написал книгу. Не знаю, известно ли тебе, что порядка тридцати стран купили права на роман, что говорят об экранизации, причем об очень известном режиссере, я не знаю о ком, потому что издатель не хочет разглашать его имя, пока не подписан контракт. Ты представляешь себе масштабы скандала?

Жозефина растерянно кивнула.

— Лучше ей даже не знать, что мне все известно, — продолжал Филипп. — Она привыкла к успеху, она не вынесет общественного порицания. Она сейчас живет как сомнамбула, ну и не будем ее будить. Книга — последняя из оставшихся у нее иллюзий. Пускай потом называет себя «Автором одной книги». Таких довольно много. И тогда она с достоинством выйдет из положения. Ее еще и будут хвалить за искренность!

Ручка больше не стучала. Филипп принял решение, и Жозефина не стала возражать.

— Тогда, — сказала она, подумав, — позволь мне хотя бы сделать тебе шикарный подарок. Своди меня как-нибудь на аукцион, где продается картина или вещь, которую бы тебе хотелось купить, и я ее тебе подарю…

— С удовольствием. Ты любишь живопись?

— Я лучше разбираюсь в истории и литературе. Но я подучусь…

Он улыбнулся ей, она подошла к нему, чтобы сказать спасибо и поцеловать на прощание.

Он повернул к ней голову и их губы нечаянно встретились. Они обменялись беглым поцелуем — совсем недолго, одно мгновение, словно ничего и не было. Жозефина мягко, нежно погладила его по голове. Он взял ее руку и поцеловал тоненькие венки на запястье, прошептав: «Я всегда рядом, Жозефина, всегда рядом с тобой, не забывай».

Она тихо ответила: «Я знаю, конечно же, я знаю».

«Боже мой, — подумала она, выйдя на улицу, — жизнь становится какой-то немыслимо сложной, раз со мной случаются такие вещи. А я-то думала, что обрела душевное равновесие! И вот опять закружилась в вальсе».

Она внезапно почувствовала себя очень счастливой и замахала рукой, подзывая такси, чтобы ехать домой.

Фотосессия подходила к концу. Ирис сидела на белом кубе, стоявшем посреди длинной полосы белой бумаги из раскатанного рулона, которая закрывала пол и кирпичную стену студии. Она была в бледно-розовом пиджаке с очень глубоким вырезом и широкими шелковыми отворотами, который изящно облегал ее точеную фигуру. Пиджак был застегнут на три большие пуговицы в виде роз, на талии присборен, а плечи увеличены подплечниками. Розовая плоская шелковая шляпка, широкая как праздничный торт, прикрывала ее короткие волосы и выгодно подчеркивала огромные синие глаза, бросая на лицо теплую розоватую тень. Журналистка была в полном восторге:

— Вы изумительны, Ирис! Я думаю, не поставить ли эту фотографию на обложку.

Ирис скромно улыбнулась.

— Вы преувеличиваете!

— Нет, я абсолютно серьезно. Ведь правда, Паоло? — спросила он у фотографа.

Он поднял большой палец в знак одобрения, и Ирис покраснела. Гримерша припудрила ее еще раз, потому что от жара прожекторов Ирис слегка вспотела, маленькие капельки выступили на носу и на скулах.

— А какая гениальная идея надеть элегантный пиджак от Армани с рваными джинсами и грубыми башмаками!

— Это моя племянница придумала. Покажись, Гортензия!

Гортензия выступила из тени, редактор отдела моды обернулась к ней.

— Вас интересует мода?

— Очень…

— Ходите походить на другие фотосессии?

— О, с удовольствием!

— Дайте мне номер вашего мобильного, и я позвоню.

— А вы могли бы еще дать мне ваш номер, а то мало ли, вдруг вы потеряете мой?

Редактор удивленно посмотрела на нее — ну и хватка у девчонки! — и сказала: «Почему бы нет? Думаю, вы далеко пойдете!»

— Так, снимаем последнюю пленку и хватит, я уже без сил. У нас уже есть все что надо, это просто для страховки.

Фотограф доснял пленку, но Ирис попросила еще сделать несколько кадров с Гортензией.

Гортензия подошла, они сфотографировались вместе.

— А с Гэри? — спросила Гортензия.

— Иди сюда, Гэри! — позвала редакторша. — Ух, какой красивый юноша! А ты случайно не хочешь поработать моделью?

— Нет, мне это не интересно, я бы хотел стать фотографом.

— Припудрите чуть-чуть обоих, — сказала редакторша, подозвав гримершу.

— Это для меня, не для журнала, — пояснила Ирис.

— Но они такие хорошенькие! Кто знает, вдруг они передумают.

Ирис сделала серию фотографий с Гортензией и серию с Гэри. Редакторша настояла, чтобы они обнялись — мало ли, пригодится — потом она объявила, что сеанс окончен, и всех поблагодарила.

— Не забудьте, пожалуйста, мне их прислать, — напомнила ей Ирис, уходя переодеваться.

Все трое прошли в большую гримерку Ирис.

— Ух! Как, оказывается, утомительно быть моделью! Представляешь, ты просидела здесь пять часов! Пять часов надо было улыбаться, позировать, безупречно выглядеть. Я бы не смогла, точно.

— Я тем более, — подхватил Гэри. — И вся эта пудра, брр…

— А я такие штуки обожаю! Тебя холят и лелеют, делают красивой, красивой, красивой! — воскликнула Ирис, довольно потягиваясь. — В любом случае, спасибо за твои советы, дорогая, это было великолепно.

Они вернулись на площадку, где осветители собирали прожекторы и шнуры. Ирис отвела редактора и фотографа в сторону и пригласила их в «Рафаэль».

— Обожаю бар в этом отеле. Пойдете с нами? — спросила она у Гортензии и Гэри.

Гортензия посмотрела на часы и сказала, что они смогут пойти лишь ненадолго: ей пора возвращаться в Курбевуа.

Они отправились в «Рафаэль». Редакторша по дороге предупредила фотографа:

— Не убирай фотоаппарат, сделай мне несколько кадров с парнем, хорош до невозможности.

В баре Ирис царственным жестом заказала бутылку шампанского. Гэри взял кока-колу, ему еще скутер вести. Гортензия тоже: у нее были задания на вечер. Фотограф и журналистка едва пригубили. В итоге бутылку прикончила Ирис. Потому и щебетала без умолку, громко смеялась, болтала ногами, трясла браслетами. Неожиданно она обхватила Гэри за шею и притянула к себе. Они чуть не упали, но Гэри удержал ее. Все засмеялись. Фотограф между делом снимал. Потом Ирис начала строить рожицы: изображать клоуна, монашку, звезду немого кино — а фотограф снимал. Ирис хохотала все громче и аплодировала сама себе после каждой рожицы.

— Как же весело! — воскликнула она опустошая бокал.

Гортензия изумленно смотрела на нее. Она никогда не видела тетю в таком состоянии. Наклонилась к ней и прошептала:

— Будь осторожна, ты слишком много выпила!

— Ох-ох! И что, мне нельзя раз в жизни повеселиться? — сказала та, повернувшись к журналистке, которая тоже не сводила с нее удивленных глаз. — Ты не знаешь, что такое писать книгу. Целыми днями сидишь наедине с экраном, с чашечкой остывшего кофе, и ищешь образ или слово, болит голова, болит спина… так что когда есть возможность повеселиться, нужно ее использовать.

Гортензия отвернулась, ей было неудобно за тетю. Она взглянула на Гэри и глазами показала ему: «Сваливаем?» — Гэри кивнул и встал.

— Нужно возвращаться, Жозефина ждет нас. Я не хочу, чтобы она волновалась…

Они попрощались. На улице Гэри схватился за голову:

— Блин, ну и тетушка у тебя! Она сегодня просто офигела. Лапала меня почем зря.

— Слишком много выпила. Забудь.

Гортензия обхватила Гэри, и мопед рванул с места. Впервые в жизни в Гортензии проснулась жалость. Она даже не вполне смогла распознать это ощущение, поднимающееся в ней теплой, не слишком приятной волной. Ей было стыдно за Ирис. Ей было больно за Ирис. Она никогда уже не сможет смотреть на Ирис по-прежнему. Теперь перед глазами всегда будет Ирис, развалившаяся на красном диванчике в баре «Рафаэля»: как она притягивает к себе Гэри, как целует его и гладит, как жадно осушает бокал за бокалом. Гортензия загрустила: обидно потерять добрую фею, покровительницу и сообщницу. Она почувствовала себя одинокой — как это неприятно, оказывается! Невольно подумалось: хорошо, что мама этого не видела. Ей бы очень не понравилось. Она-то уж точно так себя не вела бы. А между тем, книгу написала именно она. Одна. Тихо-тихо, никому ничего не сказав. Она молчит, не выставляется. Не устраивает спектаклей…

«Никогда бы не поверила, что Ирис на такое способна», — думала Гортензия, обнимая Гэри и подставляя лицо ветру. И вдруг ужасная мысль пронзила ее мозг: а что, если мать отдала авторские права Ирис? На нее похоже. Как бы узнать?

К кому обратиться? Как получить назад деньги? Этот вопрос терзал ее всю дорогу, пока в голову не пришла совершенно гениальная идея…

Прошло три недели. Анриетта Гробз ожидала в приемной у своего косметолога, к которому ходила на массаж и еженедельную чистку лица, и, скучая, взяла со столика одну из газет. Она привлекла ее внимание, потому что на первой полосе красовалось имя дочери, Ирис Дюпен. Анриетта Гробз наслаждалась литературным успехом дочери, обсасывала его и смаковала, однако порицала организованную дочерью шумиху в прессе. «О тебе слишком много говорят, детка, не следует так выпячивать себя!»

Она открыла газету, полистала, нашла статью, посвященную Ирис, надела очки и начала читать. Статья занимала весь разворот. Заголовок гласил: «Автор „Такой смиренной королевы“ в объятиях своего пажа», был и подзаголовок: «В сорок шесть лет Ирис Дюпен побила рекорд Деми Мур и выходит в свет со своим новым возлюбленным, семнадцатилетним юношей». В качестве иллюстрации были приложены фотографии Ирис с красивым молодым человеком: темные кудри, обворожительная улыбка, чудесные зеленые глаза, гладкая матовая кожа. «Какой симпатичный парнишка», — подумала Анриетта Гробз. На фотографиях Ирис обнимала парня за талию, сжимала в объятиях, клала голову ему на грудь и запрокидывала голову, томно прикрывая глаза.

Анриетта резко сложила газету, кровь прилила к щекам, лицо побагровело. Она огляделась вокруг, не заметил ли кто-нибудь ее смятения, и устремилась к выходу. Шофера не было на месте. Она позвонила ему на мобильный, велела срочно приехать и убрала телефон в сумочку. Тут взгляд ее упал на витрину журнального киоска: и там ее дочь в объятиях юного Адониса!

Она почувствовала, что теряет сознание, и нырнула на заднее сидение машины, не дожидаясь, пока Жиль откроет ей дверь.

— Видели вашу дочь, мадам? — спросил Жиль с широкой улыбкой. — Она сейчас просто повсюду! Вы должны гордиться.

— Жиль, ни слова об этом, иначе мне дурно станет! Когда приедем, вы пойдете и купите все экземпляры этой поганой мерзости во всех киосках вокруг дома, я не хочу, чтобы в нашем районе такое увидели.

— Это не больно-то поможет, мадам… Слухи быстро распространяются.

— Молчите и делайте, что вам говорят.

Головная боль тугим обручем стянула голову. Анриетта вышла из машины и направилась прямиком домой, стараясь не встретиться взглядом с консьержкой.

Жозефина вышла за хлебом. И воспользовалась этим, чтобы позвонить Луке. Она постоянно занималась детьми, поэтому им удавалось видеться только после обеда, когда девочки были в школе. Лука жил на последнем этаже современного дома в Аньере, в большой студии с террасой, откуда открывался потрясающий вид на Париж. Теперь вместо библиотеки Жозефина ездила к нему. Он задергивал занавески на окнах, и получалась ночь.

— Я думаю о вас, — тихо сказала она в трубку.

Продавщица не спускала с нее глаз. «Может ли она догадываться, что я говорю с любимым человеком, с моим послеполуденным любовником?» — задумалась Жозефина, поймав пронизывающий взгляд булочницы. «Семьдесят сантимов!» — пролаяла та.

— Вы где?

— Покупаю хлеб. Гэри, вернувшись из школы, съел два батона.

— Завтра я вам устрою чай с пирожными, вы любите пирожные?

Жозефина зажмурилась от удовольствия. Из задумчивости ее вывела булочница, велевшая забрать батон и не задерживать очередь.

— Я только и думаю, что о завтрашнем дне, — продолжала Жозефина, выйдя на улицу. — Знаете ли вы, что теперь мои дни превратились в ночи?

— Я одновременно и солнце, и луна, вы мне льстите…

Она улыбнулась, подняла голову и увидела портрет сестры в журнальном киоске.

— Боже мой! Лука, если бы вы знали, что я вижу!

— Ну давайте угадаю, — ответил он со смехом.

— Ох, нет. Это совсем не смешно, увы. Я перезвоню…

Она немедленно купила газету и прочитала статью на ходу по пути домой.

Жозиана и Марсель ужинали у Жинетт и Рене. В комнату вошла Софи, их старшая дочь, и сказала, бросив газету на стол: «Посмотрите, порадуйтесь».

Они накинулись на газету и через минуту все катались от хохота. Жозиана смеялась так сильно, что Марсель велел ей прекратить:

— У тебя так начнутся схватки, еще родишь раньше времени!

— Ох, представляю себе рожу Зубочистки! — простонала Жозиана, и тут же умолкла под свирепым взглядом Марселя, который обхватил ее за пузо, чтобы удержать ребенка на месте.

Мадам Бартийе ждала Альберто к ужину. Этого всегда слышно, когда тащится сюда, так топает по лестнице, просто ужас. Она не любила выходить с ним на улицу. Все видят, что она выгуливает калеку. Пусть уж лучше приходит сюда. Жила она на третьем этаже без лифта. Альберто с трудом добирался до квартиры и приходил уже без сил. Она окрестила его Пулидором [68].

Из магазина мадам Бартийе принесла вино, хлеб и газеты. Она хотела поскорее прочитать свой гороскоп. Узнать, улыбнется ли ей наконец удача? Хромоножка уже достал. Совсем размяк, поговаривал, что разведется и женится на ней! «Вот какая незадача, — думала она, доставая покупки из пакета. — Чем больше я хочу свалить, тем крепче он за меня цепляется».

Она засунула замороженные продукты в микроволновку, открыла бутылку вина, метнула две тарелки на стол, смахнула с него сырную корку, прилипшую во время вчерашнего ужина, и присела почитать газету. А там увидела красотку мадам Дюпен в объятиях Гэри. Ну и ну! Она захохотала, хлопая себя по ляжкам. А парень не теряет времени, вот королевское отродье, связался с модной писательницей! Она завопила: «Максик! Максик! Иди сюда, посмотри!» Макс еще не вернулся. Последнее время он бывал дома все реже. Но ее это вполне устраивало, он уже не ребенок… Она зевнула, посмотрела на часы, где он шляется, этот Пулидор? И вновь, почесывая бока, принялась за газету.

Филипп зашел за сыном в школу. По понедельникам Александр заканчивал в шесть тридцать, потому что ходил на дополнительные занятия по английскому. Курс назывался «Английский+». Александр очень этим гордился. «Я все понимаю, папа, до единого слова!» Они шли домой пешком и разговаривали по-английски. Такой у них появился новый ритуал. «Дети более консервативны, чем взрослые», — думал Филипп, сжимая ладошку сына в своей. Его охватывала тихая радость, он старался продлить эти прогулки. Хорошо, что спохватился вовремя, а мог бы упустить парня, даже не заметив.

Александр рассказывал, как играл в футбол и забил два гола подряд. Тут взгляд Филиппа упал на газету с фотографией Ирис в витрине киоска. Он свернул, чтобы Александр не дай Бог ее не заметил. А уже на пороге квартиры Филипп, хлопнув себя по лбу, воскликнул:

— Oh my God! I forgot to buy «Монд»! Go ahead, son, I’ll be back in a minute… [69]

Он вышел обратно, купил газету, прочел ее на лестнице, положил в карман пальто и надолго задумался.

Гортензия и Зоэ вместе возвращались из школы. Так бывало только раз в неделю, и Зоэ всегда по дороге училась: копировала независимый и высокомерный вид сестры, сходу покорявшей мужские сердца. У Зоэ это плохо получалось, но Гортензия всеми силами старалась добиться нужного результата. «Это же ключ к успеху, Заинька, давай! Ну напрягись, еще одна попытка!» Зоэ заметила, что сестра, узнав ТОТ секрет, стала гораздо серьезней к ней относиться, мягче разговаривать, меньше издеваться. «Да почти совсем издеваться перестала», — думала Зоэ, выпрямляя спину, как требовала сестра.

Вдруг они заметили на первой полосе газеты тетю в обнимку с Гэри. Ахнули в один голос.

— Так, спокойно, идем, как ни в чем не бывало, не обращаем внимания — объявила Гортензия.

— Но мы же вернемся и купим ее, когда никого не будет, ведь правда?

— А зачем? Я и так знаю, что там внутри!

— Правда? Гортензия!

— Не обращаем внимания, Зоэ, не обращаем внимания ни на что.

Зоэ прошла мимо киоска, не обернувшись.

Ирис сидела в кабинете, ее терзал смутный стыд. Пожалуй, она перегнула палку, анонимно отправив фотографии в редакцию газеты. Думала, выйдет забавно, будет какой-то отклик, который повысит ее популярность… Но реакция матери не оставляла сомнений: назревал большой скандал.

Они ужинали втроем. Говорил один Александр. Он рассказывал, как на футболе забил три гола подряд.

— Совсем недавно было два, Александр. Не нужно лгать, дорогой мой. Это нехорошо.

— Ну, я не помню точно, два или три.

Поужинав, Филипп сложил салфетку и сказал: «Думаю, надо отвезти Александра на несколько дней в Лондон, к моим родителям. Он давно их не видел, и февральские каникулы уже скоро. Я позвоню в школу, предупрежу их…»

— А ты с нами поедешь, мам? — спросил Александр.

— Нет, — ответил за нее Филипп. — Мама очень занята сейчас.

— Опять книга? — вздохнул Александр. — Достала меня эта книга.

Ирис опустила голову и отвернулась, чтобы скрыть выступившие на глазах слезы.

Гэри спросил, можно ли взять последний кусок хлеба, Жозефина мрачно кивнула. Девочки молча наблюдали, как он собирает хлебом соус от овощного рагу.

— Что это вы как в воду опущенные? — спросил Гэри. — Из-за тех фотографий в газете?

Они переглянулись с облегчением. Он знал.

— Что, вас это беспокоит?

— Не то слово, — вздохнула Жозефина.

— Да ерунда, поговорят неделю и забудут… Можно немного сыра?

Жозефина протянула ему камамбер.

— Но… а мама? — спросила она.

— Мама? Ну уж наверно она бы Ирис навешала… Но ее здесь нет, и она не узнает.

— Ты уверен?

— Конечно, Жози. Думаешь, на Мюстикс читают эту поганую газетенку? Зато теперь все девчонки мои! Будут на шею вешаться! Я стану звездой школы! По крайней мере, на несколько дней…

— И больше тебя ничего не волнует? — спросила пораженная Жозефина.

— Видела бы ты английскую прессу времен Дианы! Тогда вообще был полный финиш! А можно я доем камамбер? А хлеба больше нет?

Жозефина огорченно покачала головой. Гэри был оставлен под ее ответственность…

— Ох, Жози, кончай париться из-за ерунды.

— Это для тебя ерунда! А представь реакцию Филиппа и Александра!

— Да пусть не принимают всерьез. Шутка, и все. А вот как снимки попали в ту газетенку, это интересно.

— А уж мне-то как интересно, — буркнула Жозефина.

Ирис опять начала светиться на телевидении. И выступать на радио. «Не понимаю, что за буря в стакане воды, — удивлялась она в одной из передач. — Если сорокалетний мужчина встречается с двадцатилетней девочкой, газеты почему-то не создают вокруг этого шумихи. Я — за равенство полов во всех отношениях».

Продажи книги вновь поползли вверх. Женщины переписывали рецепты молодости от Ирис. Мужчины смотрели на нее и инстинктивно подтягивали животы. Ей предложили вести передачу на ночном канале. Она отказалась: хотела целиком посвятить себя литературе.

…Вдали от всей этой парижской суеты Антуан сидел на ступенях веранды и размышлял: никак не получалось пригласить дочерей на февральские каникулы. На Рождество они сами не смогли приехать, Жозефина попросила позволения свозить их на Мюстик к подруге. Там девочкам должно понравиться. Он дал согласие. Рождество вышло унылым. Индейку на рынке в Малинди найти не удалось. Они ели вапити. Молчали, вяло пережевывая мясо. Милена подарила ему специальные часы для дайвинга. А он ей ничего не подарил. И она ничего на это не сказала. Они рано легли спать.

Он неважно себя чувствовал в последнее время. Старый агрессивный крокодил недавно сожрал Бэмби: напал, когда домашний любимец беззаботно лежал на берегу пруда. Понг и Минг после этого совершенно расклеились. Они ходили, горестно шаркая туфлями, чуть не плакали, почти перестали есть и при малейшей возможности валились на циновки отдохнуть. Антуан должен был признать, что его самого расстроила смерть Бэмби. В конце концов он привязался к бестолковому скользкому созданию, которое добродушно смотрело на него стеклянным глазом, сидя на цепочке у кухонного стола. Он был как бы связующим звеном между ним и дикими крокодилами. Таким доброжелательным союзом «И». В его глазах порой мелькало что-то человеческое. Иногда Бэмби даже улыбался ему. Растягивал челюсти и выдавал нечто вроде улыбки. «Думаешь, он меня любит?» — спросил он Понга. Ему было приятно, когда китаец ответил «да».

Только Милена сопротивлялась распаду. Ее маленькая фирма процветала. Сотрудничество с мистером Вэем оказалось плодотворным. «Бросай ты этих чудищ, и поехали со мной», — шептала она Антуану по ночам, когда они засыпали под москитной сеткой. «Очередное бегство после очередного поражения, — мрачно думал Антуан. — Коллекционирую поражения, одно за другим». И потом, пришлось бы собирать манатки на глазах у торжествующих крокодилов, а эта мысль почему-то ему претила. Он хотел покинуть грязных тварей не спеша, с высоко поднятой головой. Хотел оставить за собой последнее слово.

Он все больше времени проводил с ними наедине. Особенно по вечерам. Днем-то он надрывался на работе. Но вечером, после ужина, оставлял Милену в компании бухгалтерских книг и тетрадок с заказами и ходил вдоль берегов, высматривая крокодилов.

Ему не хотелось в Китай. Снова бороться, и за что на этот раз? Сил бороться у него уже не было.

«Но я же буду работать, тебе не так уж много придется делать… Займешься бухгалтерией».

«Она не хочет уезжать одна, — думал он. — Я стал мужчиной для эскорта — чуть ли не жиголо».

Он во всем сомневался. Энергию черпать было неоткуда. Ездил в Момбасу, в кафе «Крокодил», и там за стойкой проклинал черных, белых, желтых, климат, дороги и еду. Снова начал пить. «Я как севшая батарейка», — думал он, выискивая во тьме желтые глаза крокодилов. Ему казалось, что в них сквозит ирония. Мы сделали тебя, старик. Посмотри, на что ты стал похож, человеческое отребье. Ты тайком пьешь, ты равнодушен к жене, на Рождество ты ешь вапити. Легкая добыча! Он бросал в них камни, но те отскакивали от блестящих жирных панцирей. Веки зверей не шевелились, и желтые огоньки светились в глубине глаз, сощуренных, узких, как слащавая улыбка.

«Мерзкие твари, мерзкие твари, всех удавлю!» — злился он, думая, как бы их разом взять и уничтожить.

Какая раньше была чудесная, тихая жизнь. Тогда, в Курбевуа.

Он скучал по Жозефине. Скучал по девочкам. Иногда вспоминал о дверном проеме в кухне — когда стоял, прислонившись к косяку. Он гладил деревянный наличник и мысленно возвращался в Курбевуа. Кур-бе-вуа. Слоги звенели, как волшебные колокольчики. Они звали в путь, как раньше Уагадугу, Занзибар, Кабо-Верде или Ультима-Эсперанса. Вернуться в Курбевуа. А что такого, он же уехал всего два года назад…

Как-то вечером он позвонил Жозефине.

Автоответчик предложил ему оставить сообщение. Он с удивлением посмотрел на часы. Во Франции час ночи. Повторил попытку на другой вечер. То же самое. Повесил трубку, не оставив сообщения. Потом он позвонил утром, и Жозефина ответила. После банальных приветствий он спросил, можно ли поговорить с девочками. Жозефина сказала, что они уехали на каникулы.

— Ты помнишь, мы говорили об этом. Каникулы поздно в этом году, в конце февраля. Они поехали на Мюстик…

— Ты отправила их одних?

— Они с Ширли и Гэри…

Внезапно ему в голову пришел еще один вопрос:

— Жози, ты что, не ночевала сегодня дома? И вчера! Я звонил, мне никто не ответил…

Молчание на другом конце провода.

— У тебя кто-то есть?

— Да.

— Ты влюблена?

— Да.

— Это хорошо.

Снова молчание. Долгое молчание. Потом Антуан заговорил:

— Рано или поздно это должно было случиться…

— Я не то чтобы нарочно искала. Наоборот, думала, что больше не способна кем-либо заинтересоваться.

— И все же… Ты чудо, Жози.

— Ты мне это раньше нечасто говорил.

— «Счастье узнаешь по шуму крыльев, когда оно улетает». Кто это сказал, Жози?

— Не знаю. Ты как сам?

— Работы выше крыши, но в целом ничего. Заканчиваю выплачивать кредит в банке, скоро начну слать деньги вам с девочками. Дела идут получше, знаешь. Я наконец оправился.

— Рада за тебя.

— Береги себя, Жози.

— И ты, Антуан. Я скажу девочкам, чтобы позвонили тебе, когда вернутся.

Он повесил трубку. Вытер лоб. Взял с полки бутылку виски, открыл ее и прикончил в ночи.

6 мая, около шести утра, Жозиана ощутила первую схватку. Она вспомнила советы, полученные на курсах подготовки к родам, и начала замерять время между схватками. В семь она разбудила Марселя.

— Марсель! Я думаю, все. Младший пошел.

Марсель подскочил, ничего не соображая, как поверженный боксер, пробормотал: «Точно пошел? Он пошел, ты уверена, мусечка? О Боже! Пошел…» Встал с кровати, нашарил очки, опрокинул стакан воды на ночной столик, выругался, сел, еще раз выругался и с растерянным видом повернулся к Жозиане.

— Марсель, не суетись. Все готово. Я оденусь, соберусь, ты возьмешь сумку — там, возле шкафа, выведешь машину, и я спущусь…

— Нет! Нет! Ты не будешь спускаться одна, я спущусь с тобой.

Он быстро ополоснулся в душе, побрызгался туалетной водой, почистил зубы, причесал рыжий венчик волос вокруг лысины, на мгновение озаботился проблемой выбора между голубой рубашкой и голубой рубашкой в тонкую полоску.

— Я же должен быть красивым, мусечка, самым красивым…

Она с нежностью посмотрела на него и ткнула пальцем в первую попавшуюся.

— Ты права, я в ней как-то моложе, свежее… А галстук, мусечка, я хочу его встретить в галстуке!

— Может, галстук-то не надо…

— Надо, надо…

Он снял с вешалки три на выбор, показал ей. Она опять выбрала наугад, и он радостно надел его.

— Я не знаю, как это тебе удается сохранять самообладание! Я боюсь, что умом тронусь. Все хорошо? Засекла время между схватками?

— Ты ванную освободил?

— Да. Иду к машине, а потом поднимусь за тобой. Ты сиди, не дергайся, ладно? Мало ли что может случиться.

Он вышел на улицу и поднялся, потому что забыл ключ от машины. Вышел, опять вернулся: не помнил, где припарковал ее накануне. Она успокоила его, погладила по голове, напомнила, где стоит машина, и он опять побежал, теперь почему-то на кухню.

Жозиана расхохоталась. Он возмущенно повернулся к ней:

— Я ждал этого момента тридцать лет, мусечка, тридцать лет! Не смейся надо мной. Боюсь, не смогу вести машину.

Они вызвали такси. Марсель засыпал рекомендациями шофера, отца восьми детей, и тот насмешливо поглядывал на будущего папашу в зеркальце заднего вида.

На заднем сиденье Марсель обнимал Жозиану, обхватив ее, как дополнительный ремень безопасности. Он повторял: «Ты как, мусечка, как ты?», вытирал вспотевший лоб и дышал часто, как пес на жаре.

— Это мне сейчас рожать, Марсель, не тебе.

— Я плохо себя чувствую! Меня сейчас вырвет.

— Только не в моей машине! — воскликнул шофер такси. — Мне еще целый день работать!

Он остановился. Марсель постоял в обнимку с каштаном, чтобы прийти в себя, и они поехали дальше, в клинику Мюэтт. «Мой сын родится в элитном районе, в самой лучшей, самой дорогой, самой шикарной клинике», — так решил Марсель. Он заранее заказал палату люкс, с огромным балконом и ванной, просторной как приемная посла.

У клиники Марсель протянул шоферу купюру в сто евро. Шофер заворчал, что у него с утра нет сдачи.

— Да мне и не надо сдачи! Это все вам. Первое путешествие моего сына в такси!

Шофер обернулся и ответил:

— Ну надо же… Я оставлю вам мой номер телефона, звоните мне каждый раз, как поедете рожать.

В двенадцать тридцать маленький Марсель Младший издал свой первый крик. Счастливого отца подхватили — он от волнения потерял сознание — и вынесли из зала. У Жозианы сперло дыхание, когда ей на живот положили сына — мокрого, грязного, липкого. «Какой он красивый! Какой большой! Какой сильный! Вы когда-нибудь видели такого красивого ребенка, доктор?» «Никогда», — ответил врач.

Очухавшись, Марсель явился перерезать пуповину и первым искупать сына. Он так рыдал, что не мог разобраться — как же одновременно держать сына и вытирать глаза. Но отдавать тоже не хотел.

«Это я, это папа, малыш мой. Узнаешь меня? Ты видела, мусечка, он узнал мой голос, он повернулся ко мне, он даже перестал брыкаться. Мой сын, красавец мой, мой великан, мой любимый! Ты увидишь, какую мы с мамой устроим тебе красивую жизнь! Будешь жить, как прынц крови! Но и работать тоже придется, потому что в нашем мерзком мире, если ты не рвешь подметки на ходу, ты никто, — не волнуйся, я тебя научу. Оплачу тебе лучшие школы, у тебя будут лучшие портфели и книги все в золотых переплетах. У тебя будет все, сынок, все будет! Заживешь, как Король-Солнце. Будешь царить над всей землей, потому что Франция сейчас такая маленькая, такая усохшая. Только французы еще способны считать себя властителями мира! Вот увидишь, сынок, мы с тобой урвем изрядный кусок, даже не сомневайся».

Жозиана и акушер улыбались, слушая его.

— Вашему сыну можно позавидовать. Как назовете?

— Марсель, — проревел Марсель Гробз. — Как меня. Он прославит это имя, вот увидите!

— Наверняка…

Мать и младенца подняли наверх, в палату. Марсель не хотел уходить.

— Ты уверена, что нам его не подменят?

— Да брось! Ему же надели браслетик. Да и вообще это невозможно, ты на него посмотри! Он же копия ты, один в один!

Марсель приосанился и пошел еще разок взглянуть на маленького Марселя в колыбельке.

— Надо заявить в мэрию, зарегистрировать его. А я хочу отдохнуть, устала…

— Ох! Прости, мусечка! Мне не хочется уходить, ты же знаешь, я боюсь, вот уйду, и окажется, что мне все это приснилось.

— Ты звонил на работу, предупредил их?

— Я позвонил Жинетт и Рене, они тебя крепко целуют. Уже достали шампанское и ждут меня, чтоб отпраздновать. Я скоро вернусь. Если вдруг чего случится, звони, ладно, мусечка?

Он сфотографировал сына, хорошенького, вымытого, чистенького, который лежал в своем белом комбинезончике, и ушел, путая двери.

Жозиана наконец смогла вволю порыдать от счастья. Она долго плакала, потом встала, взяла на руки малыша и заснула, прижав его к себе.

Марсель, Рене и Жинетт втроем сидели под сенью глицинии, украшенной по случаю праздника голубыми бантиками. Жинетт сымпровизировала праздничный стол. Вдруг у Марселя зазвонил мобильник. «Мусечка!» — проворковал он в трубку.

Это была не мусечка. Это была Анриетта. Она звонила из банка, где проверяла счета и разговаривала со своим консультантом по инвестициям, мадам Лелонг.

— Я не понимаю, почему у нас теперь два разных счета? Тут какая-то ошибка…

— Нет, дорогая. Наши счета теперь разделены. И наши жизни тоже. У меня ночью родился сын. Сын по имени Марсель. Почти четыре килограмма, пятьдесят пять сантиметров, просто гигант!

Трубка долго молчала. Потом Анриетта столь же резким голосом сказала, что перезвонит, так как не может говорить в присутствии мадам Лелонг.

Марсель радостно потирал руки. Перезвони, перезвони, красавица моя, тебя еще ожидают новости! Рене и Жинетт смотрели на него, затаив дыхание: наконец-то, наконец-то он свергает тирана!

Как все мелкие и злобные людишки, Анриетта Гробз с трудом отказывалась от привычных представлений и никогда не искала причину несчастий в себе самой. Она предпочитала обвинять других. Этот раз не был исключением. Она уладила текущие вопросы с мадам Лелонг и вышла из банка. Попросила Жиля, услужливо открывшего ей дверцу машины, подождать, потому что у нее срочные дела неподалеку. Она хотела пройтись пешком, чтобы как-то собраться с мыслями. Ей надо было все обдумать и срочно составить план действий. Анриетта, привыкшая к покорности своей жертвы, не глядя подписала бумаги при покупке дела братьев Занг. «Ошибка, какая ошибка, — твердила она, чеканя шаг, мерно поднимая ноги, — грубейшая ошибка. Я утратила бдительность, и меня обвели вокруг пальца. Я думала, что зверь приручен, а он собирался напасть. Теперь нужно поправить прицел. Поговорить с ним любезно и все исправить». Слово «любезно», даже не произнесенное вслух, вызвало в ней приступ ярости, жгучий поток ненависти — аж зубы свело. Да за кого он себя принимает, этот свинский жирдяй, которого она научила всему: и как держать вилку, и как украшать витрины… Без нее он бы никем не стал! Серый, как асфальт, мелкий лавочник! Она придала ему шик, блеск и достоинство. Ее печать на каждом проданном ведре. «Разбогател он только благодаря мне, — заключила она, совершая первый обход вокруг дома. — И он мне все вернет». Ее ненависть росла с каждым шагом. Прямо пропорционально надеждам. Она считала, что нашла свою тихую гавань, что она в полной безопасности, а этот хам сорвался с цепи! Анриетта уже не находила слов, чтобы обругать его, и плавно катилась на гребне волны всепоглощающей ненависти. Еще сто метров, и она остановилась. Ей открылась очевидная истина: она зависела от него, увы! Значит, придется смирить порывы уязвленного самолюбия и укротить на время жажду мщения. Счета разделены, сбережения улетучились — а что он ей оставит? Она прошипела несколько ругательств, прихлопнула ладонью шляпу, которая грозила улететь, и пошла по второму кругу, стараясь как-то успокоиться. Надо мыслить широко, не отвлекаться на мелкие мстительные побуждения, нанять адвоката, а если надо — двух, поднять старые контракты, требовать, бушевать… Она остановилась возле ворот и подумала: «А есть ли у меня для этого средства? Он, должно быть, все продумал, он не вчера родился, привык облапошивать коррумпированных русских и коварных китаез. Раньше-то мне хватало его мелких унижений, мне удавалось терзать его неспешно и упорно, я его практически раздавила». Она ностальгически вздохнула. Надо сохранять хладнокровие, чтобы вынюхать состояние зверя и действовать по обстоятельствам. Последний обход был посвящен сожалениям и сетованиям. «Ведь видела, что он не ночует дома, что кровать его вечно заправлена, но я-то думала, что он предается разврату с голыми танцорками, а он тем временем планировал побег! В тихом омуте черти водятся, даже, казалось, сломленный за долгие годы рабства, Марсель не смирился. И к чему придумывать для него новые терзания, если мои удары теперь не достигают цели?» Вновь дойдя до ворот, она остановилась и набрала номер Шефа.

— Это твоя Наташа? — с места в карьер начала она.

— Вот и не угадала, — возликовал Марсель. — Это Жозиана Ламбер. Моя будущая жена. Мать моего ребенка. Моя любовь, моя прелесть…

— В шестьдесят шесть лет — да это смешно!

— Ничто не смешно, дорогая Анриетта, когда говорит любовь…

— Любовь! Ты называешь любовью интерес женщины к твоей мошне!

— Ах, Анриетта, ты становишься вульгарной! Когда лак стирается, вылезает истинная сущность! Что до мошны, как ты говоришь, не беспокойся, на улице я тебя не оставлю, ты бы там в два счета пропала, кстати сказать. Забирай квартиру, и каждый месяц будешь получать алименты, которых тебе должно хватить, чтобы жить с комфортом до конца твоих дней…

— Алименты! В гробу я видала твои алименты, я имею право на половину твоего состояния!

— Ты ИМЕЛА право. А сейчас нет. Ты подписала все бумаги. Ты даже не заподозрила подвоха, ведь меня так легко было удерживать в подчинении столько лет. Ты вышла из игры, Анриетта. Твоя подпись больше ломаного гроша не стоит. Хоть испиши ей сто рулонов туалетной бумаги: может, это тебя утешит. Так что будь умненькой и благоразумненькой, радуйся алиментам, которые я буду тебе платить, а иначе — плюх — и кроме слез у тебя ничего не останется. Придется регулярно прочищать слезные протоки, а не то засорятся.

— Я запрещаю тебе так со мной разговаривать!

— А ты вот долго так со мной разговаривала. Правда, весьма обходительно, выбирала слова, полировала твое презрение, ты же хорошо воспитана… но вот нутро у тебя некрасивое. Оно пахнет плесенью, презрением, прокисшей затхлостью и мещанством. А сегодня я, дорогая, лопаюсь от счастья, у меня замечательное настроение. Воспользуйся этим, поскольку завтра я могу оказаться много злее! Так что придется тебе это съесть. Иначе начнется война. А ты знаешь, что я умею вести войну, дорогая моя Анриетта…

И тогда, как все мелкие и злобные людишки, Анриетта сделала последний мелкий и злобный выпад. Она пролаяла в трубку:

— А Жиль? А машина? Я могу оставить их себе?

— Боюсь, что нет… Прежде всего потому, что он не больно к тебе привязан, а кроме того, мне нужна будет машина, чтобы возить мою королеву и моего маленького принца. Боюсь, придется тебе вновь научиться ходить пешком и пользоваться общественным транспортом. Наконец, существует такси, если тебе не жалко тратить свои сбережения. Я обо всем договорился с адвокатами. Обратись к ним. Они тебе зачитают новую инструкцию по эксплуатации жизни. Потом последует развод. Вещи забирать не буду, все, что мне дорого, я уже унес, а остальное можешь порвать от злости или просто выбросить на помойку. У меня родился ребенок, Анриетта! У меня есть ребенок и женщина, которая любит меня. Я переделал свою жизнь, мне понадобилось немало времени, чтобы сбросить ярмо, но ура, получилось! Пешочком, дорогая, пешочком. Жиль говорит, что ты там злобно круги нарезаешь, так и ходи, кипи, исчерпай свой мешок ненависти до дна, а потом возвращайся домой… Подумай о своей судьбе! Научись быть разумной и скромной. Это подходящая программа для тихой старости! Считай, тебе повезло, что ты не останешься без крыши над головой и без денег на еду до конца жизни, какой бы срок ни назначил тебе Господь в своей бесконечной доброте.

— Ты напился, Марсель! Ты напился!

— Не спорю. Я праздную с утра! Но голова у меня ясная. Можешь нанять всех адвокатов в мире, все равно я тебя поимел, дорогая! Поимел!

Анриетта, вне себя, выключила телефон. И увидела, как машина Жиля сворачивает за угол, оставляя ее в новом, неизведанном одиночестве.

В день, когда маленький Марсель Гробз наконец приехал домой, уютно устроившись на ручках у мамы, весь в небесно-голубом, как его глаза и глаза его отца, перед входом в роскошное жилище, которое отныне станет его резиденцией, наследника ожидал сюрприз. У входа в дом был установлен огромный балдахин из перкали, расшитой геральдическими лилиями, а за складками балдахина, спадающими белой пеной до самой земли, прятались Жинетт, Рене и другие служащие торгового дома Гробз, бросая под ноги новоприбывшим пригоршни риса. При появлении Жозианы с Марселем, они в унисон затянули: «Если б я был плотник, а ты была б Мария, захотела бы ты замуж за меня? Захотела бы ты от меня дитя?»

Сам великий Джонни Холлидей приехать не смог, но Жинетт своим хорошо поставленным голосом пропела все куплеты. Жозиана украдкой роняла слезы на кружевной чепчик сына. Марсель благодарил небеса за свое счастье и попутно информировал зевак, собравшихся вокруг и гадавших, что это празднуют: рождение, свадьбу или похороны.

— Да все разом! — вопил Марсель. — У меня появилась жена, родился ребенок, я похоронил прежнюю, несчастную жизнь и теперь парю в небесах!

— О чем вы думаете, Жозефина?

— Я думаю, что вот уже полгода лежу в ваших объятиях каждый божий день…

— Время показалось вам слишком долгим?

— Время показалось мне легким, как перышко…

Она повернулась к Луке, который, опершись на локоть, смотрел на нее, водя пальцем по ее обнаженному плечу. Она откинула прядь волос и поцеловала его.

— Мне скоро уходить, — вздохнула она, — а уходить никогда не хочется…

«Время летит, как перышко, — думала она, возвращаясь домой на машине. — И это не пустые слова. Все происходит так быстро». Гэри оказался прав: каникулы кончились, дети вернулись, загорелые и румяные, как персики, с острова Мюстик, жизнь вошла в свою колею. О статье больше никто и не вспоминал.

Однажды Ирис пригласила ее на обед. Филипп и Александр были в Лондоне. Они ездили туда все чаще и чаще. Филипп, что ли, решил переехать насовсем? Она не знала. Они больше не разговаривали, не виделись. «Лучше пусть будет так», — уверяла она себя каждый раз, думая о нем. Они обедали вдвоем в кабинете Ирис, Кармен подавала на стол.

— Зачем ты это сделала Ирис, зачем?

— Я думала, это игра. Хотела, чтобы обо мне говорили. И прогадала! Филипп избегает меня, Александру пришлось объяснять, что это была дурная шутка, а то он смотрел на меня с таким отвращением, что я боялась встретиться с ним глазами.

— Это ты отослала фотографии в редакцию?

— Да.

«Зачем говорить обо всем этом, — подумала Ирис. — Сил никаких нет. Зачем обо всем этом думать? Еще раз меня застукали, я снова попалась. Никогда не умела разобраться, что происходит у меня в душе, просто не могу, и даже если бы могла, вряд ли это было бы мне интересно. Я не способна понять себя и не способна понять других. Я существую сама по себе, и они существуют где-то сами по себе. Я словно дрейфую в открытом море, и они дрейфуют где-то далеко от меня. Не умею доверять, не умею довериться. Не могу найти человека, с которым могла бы поговорить по душам, у меня нет настоящей подруги. До сих пор я думала, что и так сойдет. Бездумно плыла по течению, жизнь была легкой и тихой, иногда, правда, довольно противной, зато легкой. Я бросала кости, и удача улыбалась мне. Но вдруг ее улыбка померкла. — Ирис вздрогнула и поежилась. — Жизнь избегает меня, и я ее избегаю. Таких людей немало, многие точно так же тянут руки к чему-то ускользающему, мимолетному. Не знаю даже, как назвать это ускользающее и мимолетное. Не знаю…»

Она посмотрела на сестру. На серьезное, строгое лицо сестры. Эта знает. И как у нее получается? Младшая сестренка неожиданно выросла…

«Пора кончать с такими мыслями. Придет лето, мы уедем в наш дом в Довиле. Александр вырастет. Филипп теперь им занялся. Мне можно больше не беспокоиться. — Она засмеялась про себя. — Да я никогда о нем и не беспокоилась, я беспокоилась только о себе. Ты смешна, дорогая, когда пытаешься думать, твои мысли не могут устоять на ногах, не могут двинуться вперед, шатаются и падают… Закончу так же, как мадам Мать. Постараюсь только поменьше плеваться ядом. Сохранить хоть каплю достоинства в этой беде, которую сама себе связала петлю за петлей. Казалось, моя судьба сложится просто и удачно, у меня для этого были все основания. Я скользила по лентам жизни, а в итоге они завязались вокруг меня мертвой петлей».

— А ты не задумывалась, что посеешь зло вокруг себя?

Слова Жозефины резанули слух. Зачем употреблять такие ужасные выражения? Неужели непонятно, что все это от скуки? Надо еще что-то надумывать! Может, покончить со всем этим раз и навсегда? Она иногда думала об этом, когда смотрела на окно своего кабинета. Не нужно будет вставать по утрам, не нужно будет говорить: «Чем бы сегодня заняться?», не нужно будет одеваться, причесываться, делать вид, что разговариваешь с сыном, с Кармен, с Бабеттой, с Филиппом… Конец всей рутине, мрачному хороводу дней. У нее осталась только одна декорация для пьесы: чужая книга, что принесла ей славу и успех. Надолго ли? Она не знала. Потом. Потом посмотрим. Потом будет новый день, новая ночь. Она будет принимать их, как есть, постарается смягчить их, насколько возможно. У нее не было сил думать. Она еще говорила себе, что однажды, быть может, прежняя Ирис, уверенная в себе победительница, вернется и возьмет ее за руку, шепнет: «Все это ерунда, приведи себя в порядок, встряхнись! Притворяйся, научись притворяться…» Вся беда в том, вздохнула она, что я еще думаю. Я так слаба, но я еще думаю, нужно вообще не думать. Как Беранжер. Я еще чего-то хочу, чего-то желаю, у меня осталась надежда, надежда на новую жизнь, которую я не могу создать и даже вообразить. Надо стать мудрой, научиться смирению, научиться рассчитывать свои жалкие силы, говорить себе — стоп, у меня есть три капельки сил, не больше, посмотрим, что из этого можно сделать. Но все равно пока еще рано, я не готова от всего отказаться. Ее передернуло. Кошмарное слово — «отказаться». Ужас какой!

Она вспомнила про сестру, взглянула на нее. Вот у нее в детстве было куда меньше всяких талантов, и тем не менее, она отлично справляется. Жизнь — довольно дотошная дама. Вечно она подсчитывает, что дала, что взяла, и потом предъявляет счет.

— Даже Гортензия больше ко мне не приходит, — бросила она в последнем порыве гаснущего интереса к жизни. — Мы с ней так хорошо понимали друг друга… Я ей тоже, наверное, стала противна.

— Она готовится к выпускным экзаменам. Ирис… Работает, как одержимая. Ищет связи, нашла школу стилистов в Лондоне и, надеюсь, будет там на следующий год учиться.

— Ах… Значит, и правда хочет работать… Я думала, она так просто говорила, ради красного словца.

— Представь себе, она очень изменилась. Больше не доводит меня до белого каления. Стала мягче, приветливей…

— А ты сама как? Я тебя тоже редко вижу в последнее время.

— Работаю. Мы все работаем дома. У меня в квартире жутко рабочая обстановка.

Она лукаво засмеялась, потом ласково, открыто улыбнулась сестре. Ирис сразу узнала эту улыбку веселой, счастливой женщины: больше всего на свете она желала бы оказаться на ее месте. На миг захотелось спросить: «Как у тебя это получается Жозефина?», но вот ответ ей слышать не хотелось.

Больше они ничего друг другу не сказали.

Жозефина ушла, обещав зайти снова. Ирис, как срезанный цветок, ее нужно вновь посадить в плодородную почву… Ей надо пустить корни. Пока ты молод, не думаешь о корнях. Они напоминают о себе к сорока годам, когда уже не можешь рассчитывать на юный пыл, на душевные порывы, когда незаметно стирается красота, когда подводишь итоги тому, что совершил и что испортил. Тогда-то и обращаются к корням, черпают из них новые соки, новые силы. Они незаметно поддерживают нас. «Я всегда рассчитывала на себя, на свою работу маленького трудолюбивого муравья, в самые тяжелые моменты у меня была диссертация, исследования, доклады, конференции, мой любимый двенадцатый век, который никогда не подводил меня и говорил: „Держись!“ и Элеонора, всегда готовая подбодрить и протянуть мне руку помощи!»

Она припарковалась возле дома, выгрузила продукты, которые купила по дороге к Луке. Еще есть время приготовить ужин, Гэри, Гортензия и Зоэ вернутся только через час, не меньше. Она вошла в лифт, нагруженная пакетами, упрекнула себя, что не достала заранее ключи, все пакеты попадают на пол… Вышла на своем этаже, нащупала выключатель.

На площадке ее ждала женщина. Жозефина напряглась, чтобы вспомнить, где же она ее видела, и тут в голове возник красный треугольник: Милена! Маникюрша из парикмахерской, женщина, которая уехала с моим мужем, женщина с красным локтем. Кажется, целая вечность прошла с тех пор, как она в ярости раскрашивала треугольник, подобный тому, что торчал из окна машины.

— Милена? — неуверенно спросила она.

Женщина кивнула, помогла ей собрать пакеты, которые повалились-таки на пол, когда Жозефина доставала ключи. Они прошли в квартиру и уселись на кухне.

— Мне надо приготовить ужин детям. Они скоро вернутся из школы.

Милена привстала, чтобы уйти, но Жозефина ее удержала:

— У нас есть время, они придут только через час. Хотите что-нибудь выпить?

Милена помотала головой, и Жозефина предложила ей посидеть, пока она разберет покупки.

— Дело в Антуане, да? С ним что-нибудь случилось?

Милена кивнула, ее плечи задрожали.

Жозефина взяла ее за руки, и Милена разрыдалась у нее на плече. Жозефина укачивала ее, успокаивала. «Он умер, да?» Милена сквозь слезы проронила: «да», и Жозефина крепко прижала ее к себе. Антуан мертв, не может быть… она тоже заплакала, и обе они долго всхлипывали, обнявшись.

— Как это случилось? — спросила Жозефина, когда наконец выпрямилась и вытерла слезы.

Милена рассказала все. Про ферму, про крокодилов, про Понга и Минг, про Бэмби. Про то, как работать становилось тяжелее день ото дня, про крокодилов, которые не хотели размножаться и рвали на части всех, кто к ним приближался, про рабочих, которые не хотели трудиться и разворовывали кур.

— Антуан все чаще погружался в себя, в свои мысли. Он был здесь — и как бы не здесь. По ночам шел разговаривать с крокодилами. Каждый вечер одно и то же: я, мол, пойду поговорю с крокодилами, они должны меня выслушать… как будто крокодилы умеют слушать! Однажды он ушел, как всегда, зашел в болото, Понг научил его, как это правильно делать, как подходить к ним, чтобы они не тронули. Они сожрали его целиком!

Она вновь разрыдалась и достала из сумки платок.

— От него почти ничего не осталось. Только часы для дайвинга, что я ему подарила, и обувь.

Жозефина вздрогнула, подумав о дочках.

— Не стоит пока говорить девочкам, — сказала она. — У Гортензии через неделю экзамены, а Зоэ такая чувствительная… Я постепенно их подготовлю. Сначала скажу, что он исчез, что его нигде не могут найти, и потом уж как-нибудь выложу правду. В любом случае, — продолжала она задумчиво, словно разговаривая сама с собой, — он им давно не писал, давно не звонил. Он почти исчез из их жизни. Они еще долго не будут спрашивать меня о нем… Я им потом скажу… потом… не знаю когда… сначала скажу, что он уехал куда-то подыскивать место для нового питомника… а потом… ну, посмотрим.

И тут воспоминания обрушились на нее.

Их первая встреча. Он тогда заблудился в Париже. Держал в руке план города и пытался в нем разобраться. Она приняла его за иностранца. Подошла и произнесла, тщательно выговаривая слова: «Могу я вам чем-то помочь?» Он растерянно взглянул на нее и объяснил: «У меня важная встреча, деловая встреча, я боюсь опоздать». «Это недалеко, я провожу вас», — сказала она. День был чудесный, отличная погода, первый летний день в Париже, она была в легком платье, только что выиграла конкурс и получила место. Ходила довольная, счастливая. Она довела его до нужного ему дома и оставила перед лакированной деревянной дверью на улице Фридланд. Он вспотел. Вытирая лицо, беспокойно спросил ее: «Я прилично выгляжу?» Она засмеялась и ответила: «Безупречно!» Антуан поблагодарил ее взглядом побитой собаки. Она очень хорошо помнила этот взгляд. А тогда подумала «Вот хорошо, оказала ему услугу, сделала сегодня доброе дело, у бедняги был такой несчастный вид…» Да, именно в таких выражениях она подумала о нем. Он предложил ей сходить в кафе после его собеседования: «Если все будет хорошо, отпразднуем мое новое назначение, а если нет, вы будете меня утешать». Она решила, что приглашение высказано довольно неуклюже, но тем не менее согласилась. «Помню, я согласилась, потому что не боялась его, потому что погода была хорошая, потому что делать мне было нечего, а опекать кого-то — приятно. Он смотрелся потерянным в этом слишком большом городе, в этом слишком большом костюме, с этим планом в руках, который он не мог разобрать, с каплями пота на лице». Пока ждала его, решила прогуляться по Елисейским Полям, купила ванильно-шоколадное мороженое и губную помаду. Потом вернулась за ним к той же деревянной лакированной двери. И застала там энергичного, пылкого, уверенного в себе, даже властного мужчину. Она не могла понять: то ли сама придумала его образ во время прогулки, то ли плохо его разглядела при первой встрече. Теперь он предстал в новом свете: мужественный, убедительный, остроумный. «Все прошло как по маслу, — сказал он ей. — Я принят!» И пригласил ее на ужин. Весь вечер говорил о будущей работе, он будет делать то, он будет делать это, она слушала, и ей хотелось расслабиться, покориться ему. Он был таким надежным, таким привлекательным. Потом она часто думала о том, насколько по-разному можно увидеть одного и того же человека и как понять, под каким углом зрения нам открывается истинное его лицо. И меняется ли в зависимости от этого наше отношение к нему. Если бы его не взяли на работу, и он бы остался таким же, грустным, потным, растерянным, — согласилась бы она? «Не думаю, — честно признала Жозефина. — Я бы пожелала ему удачи и ушла бы, не обернувшись». Так от чего зависит рождение чувства? От некого мимолетного, неуловимого, изменчивого впечатления? От образа, который меняется, давая возможность домысливать его по своему вкусу? Потом, предлагая ей руку и сердце, он был таким сильным и мужественным. Вот она и согласилась. Но еще несколько лет не могла привыкнуть к разнообразным сторонам его сложной натуры.

«А теперь не осталось ни сторон, ни натуры. Он умер. Мне осталось только воспоминание о непостоянном, но милом и нежном человеке. Может, ему нужна была не такая жена, как я».

— Что вы собираетесь делать? — спросила Жозефина у Милены.

— Пока не знаю. Может быть, уеду в Китай. Не знаю, говорили вам девочки, но я начала там свой бизнес.

— Да, они мне рассказывали.

— Думаю, все-таки поеду туда, заработаю много денег.

Глаза ее загорелись. Чувствовалось, что она думает о своих планах, о заказах, о будущих прибылях.

— В любом случае, вы должны попробовать… отвлечетесь.

— В любом случае, выбора у меня нет. У меня ничего не осталось, я все свои сбережения отдала Антуану. Ох! Вы не подумайте, будто я что-то у вас прошу! Я пришла совсем не за этим!

У Жозефины действительно возникла задняя мысль, когда Милена заговорила о деньгах. Мелькнуло подозрение: «Она приехала просить меня, чтобы я ей возместила долг Антуана». Но, поймав грустный, добрый взгляд Милены, она упрекнула себя в бессердечии, и тут же попыталась исправить положение:

— Мой отчим торгует с китайцами. Съездите к нему, он может вам что-нибудь посоветовать…

— Я уже один раз воспользовалась его именем, чтобы связаться с адвокатом, — покраснев, призналась Милена.

Потом, помолчала, теребя застежку сумки, и наконец заключила:

— Действительно, хорошо бы мне с ним встретиться.

Жозефина дала ей адрес и телефон Шефа и сказала:

— Можете сказать, что вы от меня. У нас с Марселем прекрасные отношения…

Забавно было называть его Марселем. Он тоже представал в ином свете, когда его называли по имени.

Ее мысли были прерваны топотом ног по лестнице и хлопаньем входной двери. В кухню влетела Зоэ, красная, задыхающаяся — и остановилась, как вкопанная, перед Миленой. Ее взгляд перебегал от матери к Милене и вопрошал: «Откуда она взялась?»

— А где папа? — тут же спросила она у Милены, даже не поздоровавшись.

Она подошла к маме и обняла ее за талию.

— Милена как раз мне рассказывала, что твой отец переехал вглубь страны. Он хочет найти земли для новых питомников. Вот почему от него так давно ни слуху ни духу…

— Он не взял с собой компьютер? — подозрительно спросила Зоэ.

— Компьютер в саванне! — воскликнула Милена. — Где ты такое видела, Зоэ? Ну ты наконец меня поцелуешь?

Зоэ замешкалась, посмотрела на мать, потом подошла к Милене и осторожно чмокнула в щеку. Милена обняла ее, прижала к себе. Жозефину слегка задело, что у них такие теплые отношения, но она справилась с этим ощущением. Гортензия была удивлена не меньше сестры, и вела себя так же отстраненно. «Они на моей стороне», — подумала Жозефина. И ей это было приятно; наверное, постыдное чувство, но что поделаешь, так спокойней. Они, наверное, теряются в догадках, зачем она приехала. Жозефина повторила для Гортензии то же самое, что сказала Зоэ. Милена утвердительно кивала.

Гортензия выслушала ее, потом спросила: и телефона у него нет?

— Видно, разрядился…

Кажется, Гортензию это не убедило.

— А ты зачем приехала в Париж?

— Закупить товары и встретиться с адвокатом…

— Она хотела узнать, можно ли позвонить Шефу по поводу ее дел в Китае. Твой папа посоветовал ей обратиться ко мне, — вмешалась Жозефина.

— Шеф… — подозрительно сказала Гортензия. — А он-то здесь при чем?

— Он много работал с китайцами, — повторила Жозефина.

— Хм, — сказала Гортензия.

Она ушла в свою комнату, достала книги и тетради, начала заниматься, но не могла сосредоточиться. Картина — мать и Милена в кухне, их кислые лица и покрасневшие глаза — явно не сулила ничего хорошего. Что-то случилось с папой, а мама не хочет мне говорить. Что-то случилось с папой, это точно. Она высунулась в коридор и позвала маму.

Жозефина зашла к ней.

— Что-то случилось с папой, и ты не хочешь мне говорить…

— Послушай, детка…

— Мам, я больше не ребенок. Я не Зоэ, мне лучше сразу узнать.

Она сказала это таким холодным, таким уверенным тоном, что Жозефина потянулась обнять ее, как-то подготовить. Гортензия высвободилась резким, яростным движением.

— Кончай притворяться! Он умер, да?

— Гортензия, как ты можешь так говорить?

— Потому что это правда, да? Скажи, ведь правда?

Она сурово, враждебно посмотрела на мать, пытаясь силой гнева вынудить ее признаться. Вытянувшись, прижав руки к телу, она самой своей позой отвергала, отторгала ее.

— Он умер, а ты боишься мне об этом сказать. Он умер, и ты помираешь со страху. Но к чему лгать? Все равно мы рано или поздно узнаем. А я предпочитаю узнать сразу. Ненавижу ложь, секреты, притворщиков!

— Он умер, Гортензия. Его сожрал крокодил.

— Он умер, — повторила Гортензия. — Он умер…

Она несколько раз повторила это. Ее глаза оставались сухими. Жозефина вновь попыталась подойти к ней, обнять за плечи, но Гортензия с силой оттолкнула ее, и Жозефина упала на кровать.

— Не трогай меня! — проорала Гортензия. — Не трогай!

— Но что плохого я тебе сделала, Гортензия? За что ты так со мной?

— Я тебя видеть не могу, мам. Ты меня с ума сводишь. Я думаю, что ты… что ты…

Она не смогла найти нужных слов и горько вздохнула, будто отвращение, что внушала ей мать, невозможно было выразить словами. Жозефина, сгорбившись, ждала. Она понимала горе, обрушившееся на дочь, понимала ее ярость, но не понимала, почему это горе и эта ярость обернулись против нее. Гортензия повалилась на кровать, сохраняя изрядное расстояние от матери.

— Когда папа был безработный… Когда он торчал дома… Ты изображала сестру милосердия, ох, это твое слащавое выражение лица, ты хотела показать нам, что все в порядке, что папа «ищет работу», что ничего страшного, что скоро все будет, как раньше. А как раньше — не получилось. Ты внушила это нам, ты внушила это ему.

— А что мне надо было сделать, выставить его за дверь?

— Надо было трясти его, говорить ему правду в глаза, не подпитывать его иллюзии. Но ты была рядом, вечно сюсюкала, говорила всякую фигню! Думала, что враньем можно все уладить.

— Ты на меня за это злишься, Гортензия?

— Да. Злюсь за то, что ты всегда была вся такая понимающая, нежная, ну вообще не врубалась! За твое гребаное благородство, за твою дебильную доброту! Злюсь, ты даже не можешь себе представить, как я злюсь! Жизнь такая жестокая штука, а ты шла ей наперекор, ты внушала нам, что все друг друга любят, что всем до всех есть дело, что все могут отлично договориться. Да это полная фигня! Люди пожирают друг друга, а не любят! Они любят тебя, только если ты их кормишь! Ничего ты не поняла. Сидишь здесь, как полная задница, рыдаешь на балконе, разговариваешь со звездами. Ты думаешь, я никогда не слышала, как ты разговариваешь со звездами? Мне хотелось выкинуть тебя с балкона. Наверное, звезды над тобой потешаются, какую ты им там несешь околесицу, стоя на коленях, сложив ручки. В своем жалком свитерке, в кухонном фартуке, со своими жидкими тусклыми волосенками. Ты ноешь и клянчишь, просишь помощи, думаешь, спустится ангел и решит все твои проблемы. Я тебя жалею и все равно ненавижу. И тогда я ложусь спать и придумываю себе другую маму, гордую, честную, безжалостную, отважную — и красивую, красивую, я думаю, что эта женщина на балконе не моя мать, эта женщина с красным лицом, подвывающая на коленях, дрожащая перед любым выбором…

Жозефина улыбнулась и нежно посмотрела на нее:

— Давай, вытряхивай свой мешок, Гортензия…

— Я начала ненавидеть тебя, когда папу уволили с работы. Ненавидеть! Вечно ты пыталась все сгладить, смягчить удар, ты даже толстеть начала, чтобы проще было смягчать удары! Ты с каждым днем становилась все более жалкой, уродливой, вялой, ничтожной — а он-то хотел убежать от этого, хотел начать все сначала, надевал свои красивые пиджаки, мылся, одевался, чтобы как-то вырваться, а ты обволакивала его, отравляла своей кошмарной добротой, своей дурацкой кротостью и липкой нежностью…

— Знаешь, не так-то просто жить с человеком, который не работает, который весь день дома…

— Так не надо было с ним нянчиться! Надо было дать ему понять, что он еще что-то может! Ты добивала его своей добротой. Неудивительно, что он стал встречаться с Миленой. С ней он вновь становился мужчиной. Я ненавидела тебя, мам, до чего же я тебя ненавидела!

— Я знаю… Я только не могла понять, за что.

— А твои проповеди о деньгах и о подлинных жизненных ценностях, меня от них просто тошнило! Сейчас осталась только одна жизненная ценность, мама, разуй глаза и пойми это наконец: только деньги. Есть деньги — ты что-то значишь, нет их — ку-ку, топай себе! А ты ничегошеньки не поняла! Когда папа ушел, ты даже машину не умела нормально водить, ты целыми вечерами подсчитывала гроши, сводила концы с концами… Хорошо, что Филипп тебе помог с этими переводами, Филипп, у которого есть бабки и связи. Если бы не он, что бы мы делали, а? Ты можешь ответить?

— В жизни важны не только деньги, но ты слишком юная, чтобы это понять.

— Ну конечно, я слишком юная! Да я уже поняла множество вещей, которые тебе никогда не понять. И за это я тоже на тебя злилась, я думала: что за жизнь нас с ней ждет? Я не чувствовала себя в безопасности рядом с тобой, я говорила: еще пока рано, но в один прекрасный день я заживу своей жизнью и свалю из этой дыры! Только об этом и мечтала. Я и сейчас об этом думаю, я знаю, что в жизни можно рассчитывать только на себя… Если бы я была папиной женой…

— Ну, приехали!

— Вот именно! Я бы помогла ему расставить все по местам, я бы сказала ему: хватит мечтать, соглашайся на то, что предлагают. Начни чем-нибудь заниматься — даже неважно чем… Я так любила папу! Я считала его таким красивым, таким элегантным, таким гордым… и таким слабым при этом. Я смотрела, как он целыми днями болтается по этой квартире, на его жалкие занятия, эти цветы на балконе, шахматы, флирт с Миленой! А ты ничего не видела. Ни-че-ro. Я думала: какая же ты глупая, ужасно глупая… А сделать почти ничего не могла. Я с ума сходила, когда видела его в таком состоянии! Когда он нашел себе эту работенку в Крокопарке, я решила, что вот теперь-то он выкарабкается. Что он нашел дело, которое поможет ему реализовать свои грандиозные планы. Крокодилы его сожрали. Как же я его любила… Это он научил меня прямо держать спину, быть красивой и безразличной, это он водил меня по магазинам и покупал красивые вещи, а потом мы шли в бар и выпивали по бокалу шампанского, слушая джаз. С ним я была единственной и неповторимой… Он мне еще дал замечательную штуку — силу, которой, как ни странно, у него самого не было. На меня у него хватило силы, а на себя нет. Не было у него силы, вот что. Он был слабым и ранимым, как маленький мальчик. Но для меня он был волшебным!

— Он безумно любил тебя, Гортензия. Я знаю. Иногда я даже ревновала, вы были словно одни на свете. А мы с Зоэ где-то в сторонке. Он никогда не смотрел на Зоэ так, как на тебя.

— Он себя ненавидел в конце жизни. Он пил, он опустился, думал, я не замечаю этого, а я-то все замечала! Ему невыносима была мысль о том, во что он превратился: в ходячее поражение. Уже летом я видела, что он был жалок. Может и лучше, что так получилось!

Она сидела, напряженная и прямая, как струна, на краю кровати. Жозефина держалась на расстоянии, позволяя ей выговорить свое горе, готовая взять его на себя, лишь бы дочери было легче.

Внезапно Гортензия повернулась и взглянула матери в глаза:

— Но речи быть не может, слышишь, РЕЧИ БЫТЬ НЕ МОЖЕТ, чтобы мы вновь начали жить, как в те времена, когда папа был без работы. Я не хочу пережить это вновь, поняла, никогда больше! Он давал тебе деньги?

— Ох, ты знаешь…

— Давал или нет?

— Нет.

— Значит, мы сможем прожить без него?

— Да.

«Это если она получит деньги за книгу, — подумала Гортензия, не сводя глаз с матери. — Но не факт, что она это сделает. Что сумеет потребовать свое».

— То есть мы не станем опять бедными?

— Нет, дорогая, мы не станем опять бедными, обещаю. Я чувствую в себе силу бороться за вас обеих. У меня всегда была эта сила. Для себя нет, но для вас — да.

Гортензия с сомнением посмотрела на нее.

— Зоэ ничего знать не должна, это ясно. Ни к чему ей знать… Зоэ не я. Ей надо все мягко сказать. Ну, это я предоставляю тебе, это твоя специализация.

Она застыла на мгновение, скованная горем и гневом.

Жозефина подождала немного и сказала:

— Будем говорить ей понемногу, пусть не сразу, но она научится жить без него.

— Мы уже давно живем без него, — заметила Гортензия, вставая. — Ладно, мы не обо всем поговорили, но мне надо еще раз проверить свою работу.

Жозефина молча вышла из комнаты и вернулась в кухню, где ее ждали Милена, Гэри и Зоэ.

— Милена может остаться и поужинать с нами? Скажи «да», мамочка, ну скажи «да»!

— Думаю, мне лучше поехать в гостиницу, Зоэ, детка, — сказала Милена, целуя ее в макушку. — Я страшно устала, у меня был трудный день…

Она поблагодарила Жозефину, расцеловала Зоэ. Она казалась измученной, раздавленной. Оглядев их на прощание, она подумала: «Вполне может так случиться, что я их никогда не увижу. Никогда больше не увижу».

В начале июня Гортензия и Гэри сдавали экзамены на бакалавра.

Жозефина рано встала, чтобы приготовить им завтрак. Она спросила, хочет ли Гортензия, чтобы она поехала с ними. Гортензия ответила: нет, не стоит, это ее только собьет с толку.

В первый день она пришла довольная. И на второй день тоже. За всю неделю она ни разу не разволновалась, не забеспокоилась.

Гэри выглядел более задумчивым, но тоже не слишком озабоченным. Оставалось дожидаться 4 июля, когда должны были объявить результаты.

Ширли не приехала поддержать сына, как обещала. Она решила пожить в Лондоне и искала квартиру. Но звонила регулярно, каждый вечер. Гэри собирался поехать к ней сразу после окончания экзаменов.

Зоэ перешла в следующий класс с почетной грамотой. Александр тоже. Филипп увез их кататься на лошадях в Эвиан. Они с Жозефиной встретились на вокзале, на перроне, и ее поразили те чувства, которые читались на его лице. Он взял ее за руку и спросил: «Как дела?» Она поняла, что это означало: «Ты все еще влюблена?» и ответила: «Да». Он поцеловал ей руку и прошептал: «Forget me not!»[70].

Ей ужасно захотелось его поцеловать.

Зоэ ничего не спрашивала об отце.

Гортензия позвонила журналистке из «Гала» и добилась от нее трехнедельной практики в качестве специалиста по аксессуарам. Каждое утро она уезжала на работу, толкаясь в общественном транспорте, который отнимал у нее ужасно много времени, и стенала: «Ну когда уже мы переедем, Ширли-то здесь больше не живет, чего мы ждем, пора жить в Париже!» Жозефина думала об этом все чаще и чаще. Она посмотрела несколько квартир в районе Нейи: ей не хотелось, чтобы Зоэ окончательно потеряла связь со своими друзьями. Гортензия заявила, что Нейи ей подходит. «Там есть деревья, есть метро и автобусы, там ходят хорошо воспитанные и хорошо одетые люди, там у меня не будет ощущения, что я живу в резервации, в любом случае я уеду, как только закончу школу, и буду жить далеко отсюда».

Она больше не говорила об отце. Каждый раз, когда Жозефина спрашивала ее: «Все в порядке, милая, ты уверена, что все в порядке? Может, поговорим?», Гортензия раздраженно пожимала плечами и отвечала: «Разве мы не все тогда сказали, а?» Она попросила, чтобы телевизор вынули из подвала — ведь экзамены позади. Ей нужно было смотреть модные дефиле по кабельному телевидению. Жозефина с удовольствием подписалась на кабельные каналы — лишь бы девочка как-то развеялась.

В одно из воскресений в середине июня Жозефина сидела дома одна. Перед уходом Гортензия сказала ей: «Включи Третий канал, возможно, сегодня вечером меня покажут… Не пропусти, это будет не так долго».

Было уже около половины двенадцатого, Жозефина прислушивалась к каждому звуку на лестничной клетке. Она дала Гортензия денег на такси, но все равно ничего не могла с собой поделать: ей не нравилось, что девочка возвращается поздно вечером одна. Одна в такси, одна в подъезде, одна на лестничной клетке. Когда ее провожал Гэри — другое дело. Хотя бы из-за этого надо переехать. Нейи — такой спокойный район… Там можно будет не слишком беспокоиться, когда она задерживается по вечерам.

Она рассеянно смотрела на экран, переключая каналы, но постоянно возвращаясь на Третий, чтобы не пропустить Гортензию. Лука предложил: «Я могу прийти к вам и составить компанию, если хотите, я нормально выдерживаю телевизор!» Но она не хотела, чтобы дочь видела ее с мужчиной, с любовником. Ей еще не удавалось пока соединить две своих жизни в одну. Жизнь с Лукой и жизнь с девочками.

Она переключила: вроде Гортензия? Вгляделась: и правда, Гортензия. Интервью только началось. Дочь отлично смотрелась на экране. Она была так хороша, так естественна! Как рыба в воде. Ее накрасили, причесали, и она казалась старше своих лет. Жозефина ахнула от восхищения. Дочка была похожа на молодую Аву Гарднер. Ведущий представил ее, сказал, сколько ей лет, объяснил, что она недавно сдала экзамены…

— Все прошло хорошо?

— Думаю, да. Да, — ответила Гортензия. Она раскраснелась, глаза горели.

— И что вы хотите делать дальше?

«Ну вот, начинается, — подумала Жозефина. — Она сейчас скажет, что хочет заниматься модой, что собирается учиться в Англии, спросит, не заинтересует ли ее талант кого-то из кутюрье. Она настолько смелей меня. Она такая строгая, такая деловая. Она точно знает, что хочет, и не отвлекается на всякую ерунду». Она слушала дочь, которая рассказывала о своем желании попасть в мир моды — такой, по сути, замкнутый мир. Гортензия специально подчеркнула, что в октябре поедет учиться в Лондон, но если какой-нибудь парижский кутюрье пожелает взять ее в июле, августе или сентябре на стажировку, она с радостью согласится.

— Вы пришли рассказать не только об этом, — сухо перебил ее ведущий.

Это был тот самый, который остриг Ирис. Жозефину пронзило ужасное подозрение.

— Нет, я приехала, чтобы открыть правду по поводу одной книги, — тщательно выговаривая слова, произнесла Гортензия. — Книги, которая имела огромный успех. Книга называется «Такая смиренная королева»…

— И вы утверждаете, что эта книга написана не той, которая называет себя ее автором, а вашей матерью…

— Именно так. Я докажу это, показав вам компьютер моей матери, где находятся разные версии и наброски этого романа…

«Вот почему я сегодня с утра не могла найти ноутбук! Я искала его повсюду и в конце концов решила, что забыла его у Луки».

— И я должен добавить, — вмешался ведущий, — что накануне передачи мы вызвали судебного исполнителя, который подтвердил, что в компьютере содержатся несколько отличных от окончательного текста версий и что компьютер принадлежит вашей матери, мадам Жозефине Кортес, сотруднице Национального центра научных исследований…

— И она специализируется на XII веке: как раз на том времени, что описано в романе…

— Значит, книга написана не вашей тетей, нужно не забывать, что Ирис Дюпен ваша тетя, а вашей мамой?

— Да, — подтвердила Гортензия, глядя прямо в камеру.

— Вы знаете, что это вызовет грандиозный скандал?

— Да.

— Вы очень любите вашу тетю…

— Да.

— И, тем не менее, вы рискуете уничтожить ее, уничтожить ее жизнь…

— Да.

Ее спокойствие не было напускным. Гортензия отвечала без колебаний, не краснела, не запиналась.

— И зачем же вы это делаете?

— Потому что мама воспитывает нас одна, меня и сестру, у нас не так много денег, она выбивается из сил, и мне не хотелось бы, чтобы она лишалась авторских прав на книгу.

— Вы делаете это только из-за денег?

— Я делаю это, чтобы отдать должное моей матери. И из-за денег тоже. Моя тетя, Ирис Дюпен, затеяла все это чтобы поразвлечься, она, естественно, не ожидала, что книгу ждет такой успех, я считаю должным отдать кесарю кесарево…

— Когда вы говорите об успехе книги, вы можете привести какие-нибудь цифры?

— Конечно. На сегодняшний день продано пятьсот тысяч экземпляров, книга переведена на сорок шесть языков и права на фильм приобретены Мартином Скорсезе.

— Вы чувствуете, что понесли убытки?

— Ну, это как выигрышный лотерейный билет, который купила мама, а тетя забрала… Но на покупку билета вы тратите тридцать секунд, а над книгой мама корпела целый год, а перед этим были еще годы и годы учебы, работы, исследований! Я считаю, было бы справедливо вознаградить ее за это…

— Надо сказать, — объявил ведущий, — что вы явились сюда вместе с адвокатом, мэтром Гаспаром, который известен как адвокат многих звезд шоу-бизнеса, в том числе Мика Джаггера. Мэтр Гаспар, скажите нам, что можно сделать в подобном случае?

Адвокат пустился в длинные рассуждения о плагиате, о работе литературного негра, о разных судебных случаях, с которыми он сталкивался в своей практике. Гортензия слушала его, выпрямившись, устремив взгляд в камеру. Она была в зеленой рубашке фирмы «Лакост», подчеркивающей блеск ее глаз и медный отлив длинных волос.

Жозефина невольно обратила внимание на маленького крокодильчика на ее груди.

После речи адвоката ведущий в последний раз обратился к Гортензии, которая закончила свое выступление рассказом о блестящей карьере матери в Национальном центре научных исследований, о ее трудах по XII веку, о ее невероятной скромности, которая бесила дочь до умопомрачения.

— Вы знаете, — заключила Гортензия, — когда ты еще ребенок — а я не так давно еще была ребенком, — тебе необходимо восхищаться родителями, думать, что они сильные, самые сильные. Родители защищают, заслоняют детей от внешнего мира. Детям не хочется видеть родителей слабыми, растерянными, беспомощными. Детям даже не хочется знать, что у родителей какие-то проблемы. Им необходимо чувствовать себя в безопасности. У меня в детстве постоянно было ощущение, что моя мама недостаточно крепко стоит на ногах, что всю жизнь ее куда-то задвигают, толкают… Вот что я хотела сделать сегодня: защитить ее вопреки ей самой, создать ей надежное убежище, чтобы отныне она ни в чем не нуждалась, чтобы не ломала себе голову, как оплатить квартиру, налоги, наши занятия, еду… По сути, я решилась открыть этот секрет только ради моей матери.

Зал зааплодировал.

Жозефина, разинув от удивления рот, смотрела на экран.

Ведущий улыбнулся и, снова повернувшись к камере, обратился к Жозефине, поздравив ее с такой сильной, разумной, здравомыслящей дочерью.

Потом добавил шутливо:

— А почему вы не говорите матери: «Я тебя люблю» в лицо, это было бы гораздо проще, чем по телевизору. Потому что ваша речь очень похожа на признание в любви…

На мгновение Гортензия замешкалась, потом взяла себя в руки.

— Не могу. Когда я оказываюсь лицом к лицу с матерью, у меня не получается. Ничего не могу с собой поделать.

— И все же вы любите ее?

Наступила тишина. Гортензия сжала кулаки, опустила глаза и выдавила:

— Не знаю, это так сложно… Мы с ней такие разные…

Но к ней быстро вернулось самообладание. Она выпрямилась, откинула с лица тяжелую прядь и добавила:

— Прежде всего, я сержусь на нее, сержусь за то, что у меня не было детства, за то, что она его украла!

Ведущий похвалил ее за смелость, поблагодарил за участие в передаче, поблагодарил также адвоката и представил следующего гостя. Гортензия встала и под непрерывные аплодисменты покинула студию.

Жозефина неподвижно застыла на диванчике. Теперь все знают. Она внезапно почувствовала невероятное облегчение. Ее жизнь вновь принадлежит ей. Больше ей не придется лгать, притворяться, скрывать правду. Она может писать, писать под собственным именем. Это ее немного пугало — зато она понимала, что больше у нее нет повода отлынивать, что в любом случае она должна попытаться. «Мы на многое не отваживаемся не потому, что оно трудно; оно трудно именно потому, что мы на это не отваживаемся». Так сказал старый добрый Сенека. Это была первая цитата, которую она переписала себе в тетрадь, когда начала учебу в университете. Она черпала смелость в этом афоризме… «Ну вот, — подумала Жозефина, — теперь я осмелюсь. Благодаря Гортензии. Дочь подсадила меня на коня, помогла вдеть ногу в стремя. Моя дочь… чужеземка, которую я не могу понять… но именно она подвигла меня перейти некий рубеж. Преодолеть себя».

Моя дочь, которая не ценит ни любовь, ни нежность, ни благородство… Она врывается в жизнь, словно идет на абордаж, с ножом в зубах. Но она сделала мне подарок, который никто доселе сделать не мог: посмотрела на меня, оценила и сказала «вперед, на, держи, вот тебе твое имя, пиши, ты можешь! Держись прямо, лети вперед!» Вполне возможно, она меня и любит. Она любит меня, но только на свой лад…

Дочь должна была вернуться. Они окажутся лицом к лицу… Ни в коем случае не следует плакать или обнимать ее… Еще рано, Жозефина чувствовала это. Дочка защитила ее на телевидении, защитила перед всем миром. Она вернула то, что ей принадлежит. Не значит ли это, что она все-таки немного любит мать?

Она долго сидела, обдумывая, как ей себя вести. Время шло, минута за минутой. Гортензия вот-вот вернется. Она уже слышала, как ключ поворачивается в замке, как Гортензия заходит, слышала ее первые слова, о, ты еще не спишь, ты не ложилась, ты за меня волновалась? Бедная мамочка! Ну, и как ты меня нашла? Красивая я была? Хорошо говорила? Я должна была так поступить, а то тебя бы в очередной раз облапошили… Надоело, что ты вечно подставляешься! Она уйдет в свою комнату и запрет за собой дверь…

Жозефина чувствовала, как ее охватывает уныние, и всеми силами пыталась с ним бороться.

Она толкнула балконную дверь, вышла, облокотилась о перила. Растения в ящиках засохли, она все время забывала вынести их на помойку. Почерневшие и пожелтевшие стебли торчали, как жалкие обугленные деревяшки, опавшие листья у корней превратись в гнусную темную кашу. Вот и все, что осталось от Антуана, вздохнула она, проведя рукой по бедным погибшим цветам. Он так любил заниматься этими растениями, заботился о них. Белая камелия… Он возился с ней часами. Дозировал удобрения, подкармливал, опрыскивал минеральной водой… С гордостью называл мне латинские названия всех растений, рассказывал, когда какие цветут, как их подрезать и пересаживать. Когда ушел, попросил меня хорошенько следить за ними. И вот они мертвы.

Она поглядела наверх, на звезды. Подумала об отце и заговорила вслух:

— Видите, звезды, она не знает, не понимает, она слишком молода, она еще не видела настоящей жизни. Ей кажется, что она все знает, она судит обо всем, судит и меня… Так все делают в ее возрасте, это нормально. Конечно, она предпочла бы, чтобы ее матерью была Ирис, а не я! Ну а что такого есть у Ирис, чего нет у меня? Конечно, Ирис красива, очень красива, и жизнь дается ей легко. Дочка видит только это отличие. Видит только то, что на поверхности. Это маленькое преимущество, такое несправедливое, ведь его получают от природы, просто так, по непонятной причине, и оно действительно здорово облегчает жизнь! Но вся нежность, вся любовь, что я дарила ей с самого ее рождения… Она этого не видит. А ведь она вся окутана, вся пропитана этой любовью! С самого детства ее окружает эта любовь, любовь поднимала меня по ночам, когда девочке снился дурной сон, любовь лишала меня покоя, когда девочка возвращалась из школы чем-то расстроенная: кто-то не то сказал, не так посмотрел… Мне хотелось взять на себя все ее страдания, чтобы она не знала горя, чтобы шла вперед по жизни, улыбаясь, легкая и беззаботная… Я бы не задумываясь жизнь за нее отдала. Может, я делала все неуклюже, неловко, но это только от любви. С людьми, которых любишь, всегда становишься неуклюжим и неловким. Давишь их, перегружаешь своей любовью. Ничего с этим не поделаешь. Она считает, что деньги могут все, что деньги решают все. Но не из-за денег же я была рядом, когда она возвращалась из школы, и я готовила ей полдник, а потом ужин, стирала и гладила одежду на завтра, чтобы она была самой красивой, я лишала себя всего, чтобы у нее были самые лучшие одежки, самые лучшие книжки, самые лучшие ботиночки и вкусная отбивная в тарелке… Я тушевалась, чтобы скорее уступить ей место. За деньги не купишь такую заботу. Ее дает только любовь. Любовь, которую ты изливаешь на ребенка, и от нее он становится сильнее. Любовь, которую не сосчитаешь, не измеришь, которая не исчисляется в цифрах… Но она об этом не знает. Она еще маленькая. В один прекрасный день она поймет… Сделайте так, чтобы она поняла, чтобы я вновь обрела свою маленькую девочку! Я так люблю ее, я отдала бы все книги на свете, всех мужчин на свете, все деньги на свете, чтобы она однажды сказала мне: «Мамочка, дорогая, я люблю тебя». Умоляю вас, звезды, сделайте так, чтобы она поняла, как я люблю ее, чтобы она больше не презирала меня. Вам же это совсем не трудно, звезды. Вы же видите всю мою любовь к ней в моем сердце, так почему же она не видит? Почему?

Она уронила голову на руки и стояла, склонившись над перилами балкона, молясь изо всех сил, чтобы звезды услышали ее, чтобы маленькая звездочка на ручке ковша замерцала ей в ответ.

— А ты, папа… Почему я так долго не понимала, что ты любил меня, что я не одинока, что я черпаю силы в тебе, в твоей любви ко мне? Я этого не знала, когда ты еще был с нами, я не могла ничего тебе сказать. Я только потом поняла… спустя годы… Прошу тебя, сделай так, чтобы хоть когда-нибудь она поняла меня… Не слишком поздно, а то, ты видишь, мне ужасно тяжело, когда она отталкивает меня. Каждый раз мне больно, я не могу к этому привыкнуть…

Тут она почувствовала легкое прикосновение к плечу.

Она решила, что это дуновение ветра, листок, случайно залетевший на балкон, посланный ей в утешение. Она так сильно верила, что звезды слушают ее…

Это была Гортензия. Жозефина не слышала, как она вошла. Гортензия стояла позади нее на балконе. Жозефина выпрямилась, заметила ее, виновато улыбнулась, словно была застигнута на месте преступления.

— Я смотрела на папины растения… Они давно засохли. Я забывала их поливать. Надо было следить за ними, он их так любил.

— Хватит, мам, хватит, — тихо и ласково сказала Гортензия. — Не оправдывайся. Другие посадишь…

И добавила, уводя мать с балкона:

— Давай, пойдем отсюда. Тебе надо лечь, ты устала… И я тоже устала. Не думала, что так трудно говорить на публике. Ты слушала меня?

Жозефина кивнула.

— Ну и? — спросила Гортензия, ожидая маминой реакции.

Пока она ехала в такси, она думала о матери, о том, как она прежде ее себе представляла, о том, как она говорила о ней всем этим людям, которые не знали ее. Внезапно Жозефина явилась ей незнакомкой, неким персонажем, которого она увидела со стороны. Жозефина Кортес. Женщина, которая борется за жизнь. Она писала книгу, тайно, украдкой, потому что ей нужны были деньги для них — не для себя. Для себя она бы не стала стараться. Сидя в такси, летящем сквозь мутные городские огни, Гортензия вдруг представила себе мать так, словно никогда ее не знала, словно ей рассказали историю про кого-то постороннего. Она разом увидела все, что мать сделала для нее. Это стало очевидным. И становилось все более очевидным по мере того, как она приближалась к дому.

А потом она вошла, услышала, как мама разговаривает сама с собой, почувствовала ее смятение и боль.

— Ты защитила меня, Гортензия. Ты меня защитила… Я счастлива, я так счастлива… Если б ты знала!

Они вернулись в гостиную. Гортензия поддерживала мать: у Жозефины подкашивались ноги, она замерзла, ее знобило. Вдруг Жозефина остановилась и воскликнула:

— Вряд ли мне сейчас удастся уснуть! Я слишком перевозбудилась. Может, сварим кофейку?

— Это уж точно нас окончательно разбудит!

— Ты уже меня разбудила… Ты меня разбудила, и теперь я счастлива! Если бы ты знала… Я повторяюсь, конечно, но…

Гортензия не дала ей договорить. Взяла ее за руку и спросила:

— Так ты уже решила, о чем будет новая книга?

Благодарности

Книга эта много путешествовала, пока я ее писала!

Я начала ее в Фекампе, продолжила в Париже, потом — Нью-Йорк, Межев, берега Карно, Лондон, Рим. Каждое из этих мест дарило мне свою атмосферу, колорит, истории, детали, которые я тут же вставляла в книгу. Крокодилов нашла в Нью-Йорке, на страницах «Нью-Йорк Таймс», Ширли — в Лондоне, в королевском магазине «Фортнам энд Мейсон», а Марсель Гробз появился на свет в Межеве!!! Гортензия явилась мне изящным силуэтом в одном обувном магазине, история Флорины зародилась в маленьком домике в Карно, прямо на пляже… а Жозефина вобрала в себя все откровения, которые женщины нашептывали мне на ухо.

Поэтому спасибо Светлане, Режане, Мишелю, Колетте, которые разрешали мне поставить свой ноутбук на стол в их кухне или гостиной…

Спасибо всем, кто терпел меня и окружал заботой, пока я писала: прежде всего Шарлотте и Клеману! Коко, Лорану — моему первому читателю, Жану, Мирей, Кристине и еще одной Кристине (!), Мишелю, еще Мишелю… Все они всегда со мной.

Спасибо Сильви, которая читала книгу, пока я ее писала, и всячески меня поддерживала!

Спасибо, Угетта, за ваше замечательное спокойствие, что передавалось мне исподволь, незаметно, хоть вы об этом даже и не догадывались.

Спасибо Пьеру Берже и его журналу «Ревю», который я с наслаждением листала, заимствуя оттуда мебель, драгоценности, картины, чтобы обустроить жизнь своих героев.

Спасибо всем, кто присылал письма на мой сайт в Интернете, даря мне любовь, любовь, и еще раз любовь, а иногда и идеи! (тут я подмигиваю Эрве.)

Спасибо, Жан Мари, что ты приглядываешь за мной оттуда, со звездного неба…

Катрин Панколь

Примечания

1

Любовь с первого взгляда (англ.).

2

14 июля во Франции отмечается национальный праздник — День взятия Бастилии. (Здесь и далее прим. перев.).

3

Выше голову! (англ.).

4

«Ирис, умоляю, выслушай меня… Ирис, я тебя люблю, я не шучу, это правда, правда. Ирис» (англ.).

5

«Шевелись!» (англ.).

6

Здесь: «родной очаг» (англ.).

7

Генри Джеймс, «Зверь в чаще», перевод Н. Дарузес.

8

Фредерик Уинслоу Тейлор (1856–1915) — американский инженер, основоположник теории научной организации труда.

9

«Но сэр, мистер Тейлор говорил…» (англ.).

10

«Большое жалованье, мистер Кортес, большое жалованье! Людям здесь хорошо! Очень хорошо! Они сюда из Китая приезжают работать! А вы правила не меняйте, это плохая мысль!» (англ.).

11

«Завтрак готов!» (англ.).

12

«Да, сэр!» (англ.).

13

«Иди сюда, мой красавец! Это друзья!.. Хороший мальчик Бэмби, хороший…» (англ.).

14

«Понг, уведи отсюда Бэмби! Прочь! Прочь!» (англ.).

15

«Да, мадам, слушаюсь. Идем, Бэмби!» (англ.).

16

«Никогда, мистер Тонио, никогда» (англ.).

17

«Живым или мертвым, мистер Кортес! Живым или мертвым.» (англ.).

18

«Вы станете Суперменом!» (англ.).

19

Мне что, на колени перед ним встать? (англ.).

20

Извини (англ.).

21

Мы чемпионы, мой друг, мы чемпионы мира! (англ.).

22

Здесь: Давай уже… (англ.).

23

Дам тебе подсказку… (англ.).

24

Мари де Рабютен-Шанталь, баронесса де Севинье (1626–1696), французская писательница, автор «Писем» — знаменитого произведения в эпистолярном жанре.

25

Жан-Мишель Мопуа (1952) — французский поэт и литературный критик.

26

Имеется в виду басня Жана де Лафонтена (1621–1695) «Молочница и кувшин».

27

«Глупышка!» (англ.).

28

«Мистер Вэй перезвонит вам» (англ.).

29

«Не беспокойтесь, мистер Тонио, он позвонит, позвонит, все хорошо» (англ.).

30

Перед тобой новый Тонио! (англ.).

31

«Здравствуй, Джонни. Как поживаешь?» (англ.).

32

«Отлично» (англ.).

33

«Посмотрим! Дай мне его имя и телефон, я сам с ним разберусь». (англ.).

34

«Симпатичная физиономия» (фр.).

35

«Нет, нет, больше никогда! Между нами все кончено!» (англ.).

36

Бедняжка! (англ.).

37

«Шутница!» (англ.).

38

Собака лает (англ.).

39

Собака спит (англ.).

40

Собака убегает (англ.).

41

Здесь: Тебе и книге — счастливой жизни! (англ.).

42

Специальная панель для автоматического измерения телевизионной аудитории.

43

Я сам в шоке (англ.).

44

«К черту Буша» (англ.).

45

Здесь: Свершилось (англ.).

46

Молодец, сынок! (англ.).

47

Желаю удачи! (англ.).

48

Здесь: «Собственной персоной!» (англ.).

49

«Сорок яиц в день! Сорок яиц в день! — Ноль яиц в день!» (англ.).

50

«Наверное, это бабушки! Вам не повезло, мы не тех загрузили в самолет, мы не знали…» (англ.).

51

«Любовь» и «деньги» (англ.).

52

«Представь себе» (англ.).

53

«Представь, что собственности не существует, это ведь нетрудно, представь, что нет смысла убивать и умирать, что религии тоже нет», (англ.).

54

«Здравствуй, Белый Кролик, где ты, Белый Кролик? — Я здесь, детки. Куда бы вы хотели нынче отправиться? — В Центральный парк… В Нью-Йорке… В Воображаемый сад. — Ладно, детки, пристегните ремни!» (англ.).

55

«Она не писала эту книгу, Джон, это сестра написала за нее, я уверен. (…) Да, она так уже делала раньше. Она такая лгунья! Заставила сестру написать книгу и присвоила ее успех! У нас во Франции это бестселлер… нет! Правда! Я не шучу! (…) Так и сделаем. В Нью-Йорке… На кинофестивале. Я точно знаю, что он там будет. Сможешь все организовать? Ладно… Еще поговорим. Сообщи мне…» (англ.).

56

Твою новую жизнь, дуреха! (англ.).

57

«Ириш! Ты? Невероятно! Сколько лет!» (англ.).

58

«Элиза… моя жена» (англ.).

59

«Как поживаете, рада познакомиться» (англ.).

60

«Да, и у меня трое детей!» (англ.).

61

«Отлично сработано, Джон!» (англ.).

62

Старомодным (англ.).

63

Ну и сука твоя мать! (англ.).

64

Бернадетта Субиру (1844–1879) — католическая святая, которая утверждала, что ей неоднократно являлась Дева Мария. Благодаря ей город Лурд во Франции стал международным центром паломничества.

65

«О Боже!» (англ.).

66

«Привет, Джек, идем ко мне?» (англ.).

67

«Я не могу без тебя жить. Твоя возлюбленная». (англ.).

68

Раймон Пулидор по прозвищу Пупу (1936) — знаменитый французский велогонщик, который ни разу не выиграл велогонку Тур де Франс.

69

Боже мой! Я забыл купить «Монд»! Заходи, сынок, я на минутку. (англ.).

70

«Не забывай меня!» (англ.).

Content

Катрин Панколь
Желтоглазые крокодилы

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

ЧАСТЬ ПЯТАЯ

Благодарности

Примечания