Марина Туровская

Ниночка

Ниночка Деревня Кашниково

Нинка сидела на берегу ручейка, вязала крючком ажурную кофточку и смотрела на зеленые длинные водоросли, обмываемые журчащей чистой водой. Рядом грызла травинку и плевалась в речку Валечка.

Нинке было семнадцать, и она оставалась девственницей. Такое тоже бывает. Нечасто.

Валечка, похваляясь, рассказывала Нинке о вчерашнем приезде Пашки из Пестово.

– …Он как бы к дяде Коле с покосом помочь, дядька же у него хромой, – светилась любовью Валя. – А сам весь день на наш участок смотрел, меня разглядывал. Слышь, Нинка, а вечером Пашка мне на мобильный звякнул, я и выскочила из дома. И только дошла до сенного сарая, как он меня внутрь затянул и накинулся! Как обнял! – она вздохнула, сдерживая дрожь в голосе. – И тут же абсолютно раздел… В секунду.

Недоверчиво покосившись на подругу, Нина задержала взгляд на ее старой кофте от спортивного костюма, надетой на футболку, под которой проступал плотный бюстгальтер, на тренировочные штаны.

– Прям в секунду? – съехидничала она.

– А чего там снимать-то? – Валя откинула изжеванную травинку. – Сарафан у меня на голое тело был…

Нинке было немного скучно. Она и в книжках читала об «этом», и по телевизору видела то, о чем говорила Валечка и подруги все уши прожужжали, но сама она к тому, чтобы до нее дотронулся потный мужчина и елозил по ней руками где ни попадя, пока была не готова.

А может быть, она и не очень бы испугалась, но предложений переспать поступало мало. Нинка была полная, высокая, сильно прыщавая, и с пятнадцати лет сексуальные домогательства отметала враз, одним тяжелым ударом. Ее стали называть Бочкой с жиром и еще Тумбой Юханской.

Нинка как-то спросила маму, чем это таким обидным ее дразнят, и мама, которую в детстве тоже дразнили Жиртрестом, пояснила, что Тумбой звали какую-то финскую женщину не то в шестидесятых, не то в пятидесятых годах. Она отличалась большим ростом и весом.

– Ничего, Нинка, потерпи с годик, – наставляла дочку Аня. – Прыщи у тебя сойдут, уедешь из нашего деревенского гадюшника, и будут тебя называть Брунгильдой и Марфой Посадницей. Обе были очень крупными бабами и сами выбирали себе мужиков.

Мать с дочерью тогда сидели вечеряли. Правда, не с самоваром, а с электрическим чайником. Но все равно их распаренные после бани лица, просторные рубахи, пирог и пирожки на столе, большие чашки с чаем и старая хрустальная сахарница напоминали сценку типичного деревенского чаепития.

– А Брунгильда кто? – спросила Нинка, стесняясь уточнить о Марфе. – Я про Посадницу по истории что-то слышала, а про эту…

Тетка Аня задумалась, вспоминая мифологию, хлебнула чайку и, чтобы не вдаваться в подробности, которых так и не вспомнила, пояснила:

– У скандинавов или германцев была такая воительница, а может, королева. Все время воевала да с мужиками разбиралась. Очень сильная, говорят, была девушка. Короче, она как Зена в твоем детском сериале.

Имя Зены тогда Нинку успокоило.

Была, была у Нинки тайная любовь – к высокому и красивому Алексею, работавшему то пастухом, то трактористом. Но тот, прогулявшись по всем окрестным деревням, не затронул только тех баб, кому за пятьдесят, и Нинку. А потом родная Нинкина тетка Оля прибрала Алексея со всеми потрохами и женила на себе, несмотря на разницу в пятнадцать лет. Тетя Оля – женщина красивая и властная, к тому же самая богатая невеста на весь Боровичский район. Перечить Ольге боялись все, даже местное начальство.
Так что не случилась пока у Нинки любовь.
– Эй!

На берег речушки спускалась громогласно-горластая тетка, Нинкина мать. Известная скандальность Анны также отбивала у местных ребят желание заняться любовью с Нинкой.

Нина отвлеклась от вязания и обернулась на шум съезжающего по откосу нехилого мамкиного тела.

– Нинка, подь сюда! Там твоя бабушка к нам в гости пришла. В светлой комнате сидит, чай пьет, тебя требует.

Нинка увидела, как вздрогнула Валечка.

– Ой, Нин, – подруга быстро зашептала, жадно вглядываясь в ее глаза. – Спроси у бабы Полины заговор на парня, только запиши подробно, чтобы не перепутать.

Нинка вздохнула, и дряхлый, еще от бабушки, сарафан предупредительно треснул на ее типично российской фигуре.

– Нельзя, Валя. Не стоит. Приворожишь, а он вдруг осточертеет?

Валечка повернулась к подружке всем телом.

– Кто? Паша? – Валька смотрела на Нину с тем самым выражением, с каким смотрят на человека, объявившего, что завтра зацветут все окрестные деревья, хотя на дворе февраль и на лету мерзнет плевок. – Он не может надоесть! У нас настоящая огненная страсть!

«Вот ведь слов из сериалов нахваталась, – подумала Нинка. – Лучше бы не про любовь, а ситкомы смотрела, там хоть посмеяться можно».

Нинкина мать попыталась затормозить и прислушаться к разговору девчонок, но глина на берегу после двух дождливых дней не смогла выдержать напора ее мощного тела и осела, протащив вниз тетку Анну почти до самого берега, где сидели подруги. Она встала и отряхнула растянутую старую трикотажную юбку.

«Небогато живем», – спокойно подумала Нина.

– Ой, е! Блин! Упала! – Тетка Анна сняла с юбки налипший репейник и хитро сощурилась: – Валька, а не тот это Пашка, что васильевской Зинке, с соседских Укоромелей, мальчонку сделал?

Валентина, зарозовев, со скромной гордостью согласилась:

– Да, он любую уломает.

– Да ты сама кого хочешь… – тетка Анна безнадежно махнула загорелой рукой. – Так он сейчас о чем-то с твоим братом разговаривает, я их около автолавки видела, они литр спирта взяли.

Валентина подскочила, отряхнула спортивные штаны и, уже отстраненно помахав Нинке, побежала к селу, крикнув напоследок:

– Нинка, про мою просьбу не забудь!

Мать встала над Нинкой.

– Ну что? Идешь или опять бабку боишься?

Нинка встала, поправила на большой груди фамильный тридцатилетней давности сарафан и взглянула в чистую проточную воду речушки.

– Иду, мам. А ты москвичам в третьем доме молоко снесла?

Как же сейчас хотелось Нинке уйти подальше от собственного дома и засесть у кого-нибудь в гостях до тех пор, пока бабка Полина, упившись чаю, не соберется к себе, в соседнюю деревню.

Голос матери отвлек от мечтаний.

– Нинка! Сколько можно увиливать, твою мать? Это, между прочим, мать твоего отца, царствие ему небесное. – Мать перекрестилась, и в подмышках плотной футболки белесо мелькнули полукружья, вытравленные потом и стирками. – Твоя порода! Иди и разбирайся!

Нинка не стала напоминать, что не она сама выбирала себе папу, как и всех других родственников. Она повернулась к откосу и принялась неуклюже забираться наверх по скользкой сочной траве. Толстая попа настойчиво тянула вниз, но Нинка справилась, выбралась.
Мать по пути во весь голос спрашивала о похождениях красавицы Валечки, но Нинка не отвечала. Ей было страшно идти домой.
Бабка Полина сидела за большим столом и ждала. Ждала ее.

Бабка была редкостной женщиной. Высокая, худая, с большой бородавкой на подбородке, с властным характером и таинственным влиянием на всех женщин Боровичского района.

– Пришла, – выдохнула бабка и сощурила глаз. Бородавка на сморщенном подбородке поехала вверх. – Мне, между прочим, помирать пора.

Моментально испугавшись, Нинка покосилась на молчащую у порога мать и быстро заговорила:

– Мне, ба, хочется в медицину пойти. В Новгород на медсестру поеду учиться.

Старуха остро взглянула на единственную дылду внучку, на горластую и не самую умную невестку, на чистые дощатые полы… Не нравились ей обои в мелкий цветок, цветочки для нее сливались в сиреневые пятна. Большие фотографии в рамках смотрелись мутно, но она наизусть знала, где лица родителей Анны, а где портрет ее ненаглядного сына Сереженьки, погибшего пятнадцать лет назад на Дальнем Востоке, куда он уехал бороться с браконьерами. Браконьеров посадили, а Сереженьку не вернешь.

Зато Нинка вся в него – умная и красивая.

– Может, это и неплохо. Нам это близко… – Бабка Полина проморгалась, и цветочки на обоях проявились заново. – Но ты особо от трав не отходи. Когда едешь?

Нинка посмотрела на темные образа над телевизором.

– Послезавтра.

Бабка вздохнула.

– Чего, спрашивается, я сюда пришедши? – спросила она у себя самой. – А! Объясняю. Мне показалось, что темность какая-то над тобой образовалась, вроде ты в город поедешь, и там… Ну бог с тобой. В Новгород, говоришь? Ладно, езжай. Но чтобы девственницей вернулась!

И она застучала темным скрюченным, со слоящимся ногтем пальцем по столу. От стука подскочили пустые после пятого чая чашки. Мать тоже вздрогнула.

– Слышь?! Девкой!

– Да я девственницей до свадьбы буду… – начала объясняться Нинка.

Бабка ее не слушала. Встала, подхватила клюку.

– Не зарекайся… Анька, где малиновое варенье, что ты в этом году сваривши? Клади две банки в сумку. И до конца деревни меня проводишь, а то ноги плохо ходят.
Нинка, не очень верующая в бога, на всякий случай перекрестилась на образа.
А Валя все-таки упросила бабку Полину приворожить к ней Пашку. Приходила три раза, плакала и говорила, что покончит собой, если Пашенька вернется от нее к Зинке в родную деревню.

– Не самый лучший парень этот твой Пашка, – устало говорила бабка Полина, за почти сто лет жизни привыкшая к уверениям в вечной любви девушек и парней. – Да и глупости все это, с заговорами. Заговоры не на Пашку или Машку делаются, а для себя, для уверенности.

– Он самый лучший. И красивый! – настаивала, не слушая бабку, Валентина.
– Хорошо. – Бабка Полина чуть хлопнула темной ладонью по столу. – Помогу я тебе. Только обещай, что если пройдет твоя «любовь навеки», так никого не вини, кроме себя. Теперь запоминай, что делать, и не перепутай.

Иван Москва

Полтора года каждый день, идя с работы на съемную квартиру, Ваня с боязнью ожидал, что Нади там не будет. Иногда она действительно задерживалась у родителей или у подруги. Но ненадолго. Поздно вечером, в крайнем случае утром, она возвращалась. И Ваня радостно ее встречал.

Конечно, он не набрасывался на нее с объятьями и поцелуями и уж тем более не тащил в постель. Такого обращения Надежда не терпела. Но он мог хотя бы напоить ее чаем, а после прилечь рядом на кровати. Естественно, не дотрагиваясь до вожделенного тела, зато вдосталь им любуясь.

Наденька, высокая и аппетитная, ложилась на широкую кровать в короткой шелковой комбинашке на тонких бретельках, и Иван замирал от счастья, разглядывал ее бедра и выставленный бок, круто вниз уходящий к талии. Большая грудь при движении дразнила показавшимися темными сосками. Но как только Иван тянул руку, тут же слышал недовольное Наденькино: «Не надо!» и отодвигался, истекая желанием.

Сам Ваня был невысок и не обладал ни широкими плечами, ни накачанными ногами. В общем, не шел ни в какое сравнение с красавцами телеэкрана и журналов. Хотя мама с бабушкой считали, что Ваня один из самых интересных мужчин, и даже его усы, которые Надя в минуты ссор называла мужицко-деревенскими, казались им мужественными.

С сексом у Вани и Нади начались проблемы месяца три назад. Секс случался все реже, Наденька была все более равнодушной. Зато хозяйкой она оставалась прекрасной. С утра до вечера убирала их однокомнатную квартирку, готовила много и вкусно, бегала по распродажам, покупая им обоим одежду.

Иногда они ездили то к ее, то к его родственникам, ходили в кино. Изредка выбирались на шашлыки со знакомыми. В общем, все как у всех, и его, Ванечку, такая жизнь очень устраивала. Даже холодность Надежды не пугала.

До двадцати семи лет Ваню воспитывали мама и бабушка, которые вылили на него столько нерастраченной любви, что ему пока хватало.

А Наденьки, когда он вернулся в среду с работы, все-таки дома не оказалось. И ее вещей тоже. Правда, она забыла домашние тапочки, зубную щетку и початую пачку гигиенических прокладок, но вряд ли этот «бабский набор» был оставлен как повод к возвращению.

Стыдясь сам себя, Ваня начал розыск любимой – сначала набрал номер родителей Наденьки, и они, заминаясь и извиняясь, врали ему в телефонную трубку, что не представляют, где сейчас находится дочь, но совсем недавно она звонила и обещала быть у них в понедельник. Зная, что родители были настроены против женитьбы Нади и Вани, считая жениха бесперспективным, он больше им не звонил.

Следующими по списку оказались две приятельницы Нади. Одна, сославшись на занятость, не стала разговаривать. Зато Алла, между своими называемая Алка-давалка, тут же пригласила Ванечку к себе.
– Покупаешь коньячка литр, деликатесик типа сыровяленой колбаски и сыр с синей плесенью, с зеленой не бери, она пахнет по-другому. Фруктиков типа виноградика, апельсинчика, авокадика, и ко мне. Жду тебя, Ванька.
Купив все, что было заказано Аллой, Иван через час стоял под ее дверью и жал на кнопку звонка.

– Ой, ты мой хорошенький, – прямо с порога засюсюкала Алла и полезла целоваться. Было видно, что выпила она не одну рюмку и даже не три. – Проходи в столовую, я там своего Вадика пропиваю.

На Алле красовалась только шелковая ночнушка, практически не прикрывающая ни плоскую грудь, ни худые длинные ноги. Алла никогда не была во вкусе Вани и эротических эмоций не вызывала. Сейчас она была ему необходима как источник информации и как жилетка, чтобы поплакаться.

– Почему одна, без Вадика? – не понял он, передавая Алле пакет с едой. – Поругались, что ли?

– Вань, ну ты вообще самый наивный человек, которого я видела. – Алла недобро рассмеялась. – Вадька мой жениться надумал. У него программа такая – заработать к тридцати годам первые сто тысяч евро и жениться.

– Слегка догадываюсь, что женится он не на тебе, – все еще не понимая, о чем идет речь, посочувствовал Ваня и прошел в комнату.

Квартира Аллы была типичным жилищем женщины, за которую платят мужчины. Евроремонт, лучшая сантехника и современная мебель.

Распаковывая продукты и тут же сервируя стол, нарезая закуску в красивые тарелки, Алла прищелкивала языком и покачивала головой, всем видом показывая, насколько Ваня еще ребенок.

– В упор ничего не видишь. Нет, он не на мне, он на твоей Надьке женится! Они уже три месяца любовники.

– То есть как? – Ваня сел на стул, и его руки опустились. – Какие любовники? Мы же так хорошо жили.

– Это ты с нею хорошо жил. – Алла достала из пакета бутылку коньяка и с хрустом свернула крышку. – А ей с тобой было скучно. Она считала тебя перевалочным пунктом, запасным аэродромом. Зато мой рациональный Вадик ее полностью устроил.

Коричневая ароматная жидкость лилась в рюмки, Иван смотрел на нее, затем поднял взгляд на Аллу.

– Аэродромом? Запасным? Но я же хороший специалист… – растерялся Ваня. – Ко мне теперь пациенты записываются.

– Поразительно! – Алла уперла руки-веточки в бока. В правой руке сверкал нож с нашлепками дорогого сыра в плесени. – Ты обыкновенный стоматолог, Ваня! А у Вадика автосалон, автосервис и автомойка!

Алла кричала, потрясая ножом. Небольшие груди тряслись под шелком, глаза были злыми. Ваня нахмурился и тихо сказал:

– Не по-человечески это, – и потянулся к наполненной рюмке. – А может, они еще не того?

– Того, того, – уверила успокоившаяся Алла, залпом выпивая коньяк. – Она уже переехала к нему, завтра заявление подадут… – В глазах Аллы неожиданно показались слезы. – Как трахаться с утра до вечера или подложить под нужного человека – так я, а как жениться – так правильная Надечка, которая, оказывается, хорошая хозяйка. А то, что я Вадику ни разу по своему желанию не изменила, так это не считается, я все равно б…, а Надя святая. Вань, ну почему так?
Алла пьяно разрыдалась и снова разлила коньяк. Ваня выпил залпом. Желание напиться росло с каждой рюмкой.
Второй бутылкой стала литровая водка, за которой Ваня спустился на первый этаж в круглосуточный магазин.

Употребив коньяк на голодный желудок и будучи человеком малопьющим, он долго не мог сориентироваться, какую выбрать марку водки.

Правильно оценив и «теплое» состояние единственного в три часа ночи покупателя, и его финансовые возможности, продавщица втюхала Ване самую дорогую в магазине водку – литровую «Премиум Платинум».
Эту бутылку они допили до половины. И когда Алла стала приставать к Ване, он уже не сопротивлялся.
В пьяном угаре прошло два дня. И Ваня, и Алла сильно отравились и мучились похмельем.

– Знаешь что? – лежа в кровати, Алла лениво курила. – Я начинаю новую жизнь. Сейчас похмелимся и разбегаемся, – она села в кровати, прикрыв одеялом грудь, вернее, почти полное ее отсутствие. – Меня приглашают в адвокатскую контору по прямой специальности. Буду богатых сволочей за деньги от тюрьмы отмазывать. Хватит в любовь играть, надо зарабатывать реальные деньги и строить карьеру. Как говорят американцы, хочешь отомстить – стань богаче. И тебе, Ванька, пора уже Иваном становиться.

Ивана тошнило, болела голова, сердце билось в горле, дрожали руки. В общем, типичное русское тяжелое похмелье. Думать о новом образе жизни не хотелось. Хотелось заснуть и проснуться здоровым, чтобы сама собой перестала трещать голова и исчезла тошнота.

– Все, Ванька, – Алла, не морщась, выпила рюмку водки, – подъем. Сейчас сделаю генеральную уборку, завтра напрошусь на прием к своему бывшему однокурснику, Петру, оттрахаю его и начну трудовую деятельность.

– Я не могу встать, – заканючил Ваня. – Мне плохо.

– Всем плохо, – Алла встала, не стесняясь наготы. Фигура у нее была неплохая, но, на вкус Вани, слишком худая. – Я тебя жалеть не собираюсь. Хватит, нажалелась вас, мужиков. Тебе тоже пора за ум браться. Будешь водки?

– Нет! – испугался он. – Я уж лучше на сухую перемучаюсь. Господи, как же мне плохо-то.
Ваню опять потянуло в туалет. Там его тяжко вырвало, но стало легче.
Он не решился вернуться в квартиру, из которой ушла Надя, и сразу поехал к матери с бабушкой. Два дня Ваня болел, и бабушка капала ему корвалол, а мать тайком уговаривала попить винишка, коробки с которым стояли у стеночки на кухне и в ее комнате. От самого слова «винишко» Ваню выворачивало наизнанку.

Эти два дня оказались поворотными в жизни Вани. Он перестал быть Ванечкой. И все, включая маму и бабушку, стали звать его Иваном. Немного успокоившись, он расплатился за съемную квартиру, собрал вещи. Их оказалось не много и не мало. Освободив шкафы в комнате и шкафчики на кухне и в ванной, Иван, у которого тогда еще не было автомобиля, половину вещей сгреб в пакеты и выбросил на ближайшую помойку.

Через неделю он сам для себя написал план жизни на ближайшие десять лет. В него входил карьерный рост, приобретение квартиры и вложение денег в собственный бизнес, то есть в клинику, где он работал стоматологом. Женитьба тоже входила в план, но через десять лет.

Его жена будет из обеспеченной семьи, с прекрасным образованием, хорошо зарабатывающая. Естественно, она не должна ни пить, ни курить, потому что еще через три года они родят сначала одного ребенка, а через два года другого.

На работе стал пропадать сутками, зарабатывая больше всех.

Владелица клиники, Эльза Евсеевна, не могла нарадоваться на Ивана. Она смело повышала цены на его услуги. Иван, специальностью которого была эстетическая стоматология, мог принять пациента с острой болью или подменить хирурга, избавляющего рот от гнилого безнадежного зуба или выросшей на челюсти кисты.

Вопрос возникающего иногда сексуального голода он решил просто – завел роман с медсестрой Ларисой, своей ассистенткой.

Тридцатилетняя Лариса мечтала выйти замуж за москвича. Ивана она считала потенциальным женихом – зарабатывает много, есть квартира. Еще он весьма продвинут в сексе, хотя сам не яркий красавец, что очень устраивало ревнивую Ларису. По сторонам глазами не особо стреляет.
Иван о планах Ларисы знал, но они не состыковывались с его планами. Девушка была из Рязани, воспитана матерью-одиночкой и без высшего образования. И по статусу, и по материальным требованиям такая кандидатура, естественно, ему в невесты не подходила.

Нина Деревня Кашниково

Нина поступила в медицинское училище и училась хорошо. Ее не пугали кровь, раны и язвы. Даже практика в морге прошла без особых потрясений.

Каждые каникулы она приезжала домой, в Кашниково. В нормальную погоду копалась на огороде, в плохую и зимой находились дела по дому.

Бабкиного наказа о сохранении девственности держалась все два года учебы.

Соскучившись по родному дому, все лето после училища крутилась между огородом и лесом, очень любила собирать ягоды и грибы. Они с матерью заготовили почти триста банок овощей, грибов, компотов и варений. Уезжать из деревни не хотелось, но Нина на собственном опыте знала то, о чем всегда говорят в деревнях, – с местными зарплатами ей здесь делать нечего.

Нина поехала сначала в Новгород, в областную больницу, но ее туда не взяли, аргументируя отказ отсутствием опыта работы. Пришлось пытать счастья в районной Боровичской больнице, где в подвале, на техническом этаже, предоставлялись комнаты тем, кто был согласен работать в две смены да еще не отказывался выходить сверхурочно.

Условия оказались непростыми. После деревни с ее просторами, после дома-пятистенка, где из окна открывался вид на поля и дальние перелески, на речку в кудрявых ивах, на смешанный, из елей, берез и орешника, лес, сидеть в комнатушке без окон, с двухъярусными кроватями на шесть человек, было элементарно душно.

Иногда Нина оставалась ночевать в своем отделении, на диванчике склада АХО, где пахло стиранным постельным бельем и из окна были видны окна соседних зданий.

Вот именно там через полгода работы, когда она, полуживая от усталости, вышла на внеочередное дежурство, с нею и случилось «это».

Так если бы хоть врач или студент медицинского института, а то достался ей пациент лет сорока с совершенно средними внешними данными. За полтора месяца своего пребывания в неврологическом отделении он осчастливил Нину шоколадкой и двумя апельсинами.

Лежал он с ишиасом и, как только его отпустило, затащил Нину в комнату сестры-хозяйки и на стопах свежевыстиранных простыней, не особо потратившись на ласки, лишил девственности.

Нина, отвалив от себя тяжелое тело, одернула полы юбки и халата и, теребя в руках трусики, заплакала. Простыня под нею была в мелких пятнах крови.

– Чего, не понравилось? – удивился ишиасник.

Хлюпнув повлажневшим от слез носом, Нина закашлялась и отвернулась от сразу же ставшего неприятным в своей полунаготе мужчины.

– Нет, я думала, что это как-то по-другому будет, в первый раз-то.

– Что?

Пациент готов был возмутиться и объявить любимый лозунг сомневающихся в себе мужиков, что все женщины шлюхи и что она притворяется. Но, наблюдая за Ниной почти каждый день, он знал, что она из тех людей, что никогда не врут.

– Что же ты почти до тридцати лет в девках сидишь?

– Мне двадцать лет. – Нина достала из пачки простыней верхнюю и задумалась, как незаметно отнести ее в баки с грязным бельем. – Просто я крупная. Вы идите в палату, я никому не скажу.

Мужчина встал, стыдливо поправляя на себе пижамные штаны. Только теперь, вглядевшись в наивное Нинкино широкое лицо, он осознал, что случилось.

Лежа на больничной кровати спиной кверху, он видел Нинкину фигуру только от кроссовок до пояса и, разглядывая красивые полные ноги и аппетитный круглый задок, решил, конечно, что все это принадлежит опытной женщине. А на самом деле медсестричка-то совсем еще молоденькая.

Засунув трусики в карман халата, Нина стояла с запачканной простыней в руках и ждала, когда пациент выйдет.

– Извини, – сказал мужчина и тихо закрыл за собой дверь кладовки.
На следующий день он выписался из больницы, сославшись на неприятности в семье.
Нина уволилась через месяц. Видеть она не могла эту больницу. Наверно, проработай она еще немного, и у нее завелись бы подруги из числа девочек из подвальной комнатушки и старших медсестер, ценящих ее за способность работать много, быстро и на совесть. Но некрасивый случай с потерей девственности закомплексовал Нину, и она, виня себя в дурости, стыдливо уходила от предложений попить вместе чаю или пойти на день рождения. Да и сил никогда не было: после двух подряд смен работы хотелось только спать.

Приехала Нина в деревню зимой. Зима была снежной и очень для нее тошнотной.

Устроилась участковой медсестрой и заведовала единственной на три деревни аптекой.
Деревенский врач, Елена Петровна, жила в соседней деревне. Решили, что Елена Петровна будет обслуживать два ближайших к себе населенных пункта и как врач, и как медсестра, не стесняясь не только сложный диагноз поставить, но и палец перевязать, банки поставить или клизму. А Нина, в свою очередь, не станет лишний раз вызывать врача, если пришла эпидемия гриппа или нужно вправить грыжу.
Анна поняла, что дочка беременна, только когда ей об этом сказала свекровь, баба Полина. Нина по доброте душевной зашла к ней перед Новым годом.

У бабки Полины гульбанили три подружки, каждой из которых было за семьдесят. Телевизор их раздражал молодежным истеризмом, и они веселились под радио «Маяк».

На столе было все, чего не пожалели для бабулек их правнучки и правнуки. Салаты, куры, нарезка дорогой рыбы, сыры, икра… То есть всего по чуть-чуть, а праздничный стол оказался самым богатым в деревне.

Нина пришла в бабкину деревню тоже не с пустыми руками: преподнесла торт «Наполеон» домашнего изготовления и десять свежих яиц. Бабка Полина в последний год кур не держала, с утра до вечера смотрела сериалы и жаловалась на здоровье.

Нина посидела у бабушки с полчасика. Перед ее уходом баба Поля вышла в сени.

– Ты не бойся, теперь за безмужних детей стекла не бьют, все привыкшие, – сказала она тихо и добавила: – Мальчик будет.

– Я знаю, – так же тихо ответила Нина.

– Ну и с богом, – старуха поцеловала Нину в лоб. Они были примерно одного роста, только внучка в два раза крупнее.
Бывшая подружка Валентина к тому времени вышла-таки замуж за Пашку. Счастливая своей удавшейся супружеской жизнью, она не простила Нину за отказ помочь приворожить любимого и разговаривала с нею насмешливо. Родив в законном браке, она, как и большинство односельчан, со злобным осуждением косилась на растущий живот Нины.

Через полтора года

Стояла жара. Сиреневые длинные хвосты иван-чая отдельными островками цвели среди высокой травы, дрожали от звона цикад и таяли в мареве своего запаха.

Посередине желтой дороги, в пыли, у старой детской коляски сидела Нина в коротком сарафане на лямках и стучала велосипедным гаечным ключом по скособоченному колесу. В коляске среди свертков и подушек развалился, мусоля сушку, жизнерадостный толстый Сашка. Он слушал голос мамы. А Нина разговаривала с небом, изредка поднимая взгляд от колеса коляски.

– Я тебя очень прошу. Пусть она доедет. Пускай она потом развалится во дворе навсегда, но пусть доедет. Сашка, слава богу, то есть тебе, толстый, и я его не дотащу со всеми этими тряпками. Помоги мне, пожалуйста.

Она перекрестилась, еще несколько секунд посмотрела в облака и перевела взгляд на землю. Еще несколько раз стукнув по колесу, Нина встала и потащила за собой коляску. Скрип от нее заглушал пение птиц и цикад. Ребенок довольно жмурился под широкой панамой и, выкинув первую сушку, засунул в рот с молочными зубами следующую.

Нина буквально затащила коляску во двор бабушкиного дома. Огород в этом году был засажен только наполовину, зато разноцветными букетами повсюду пестрели полевые цветы и сорняки. Особенно густо разрослась аптечная ромашка.

Мать вышла на крыльцо старой избы, нагнулась несколько раз в стороны, разминая поясницу. На ней был надет когда-то выходной костюм, турецкого производства. Темно-пестрый, штапельный, немнущийся – то, что надо.

Анна с улыбкой рассматривала дочь и внука.

– Вы че так долго?

– Мама, это не коляска, это недоразумение какое-то. – Нина показала руки, испачканные в машинном масле. – Я ее на себе везла.

– Ну, скажешь тоже. – Мать поправила русые волосы с проступающей сединой. – Коляской всего-то шесть человек до тебя пользовались. Проходи в дом.

Отгородив себя от крыльца коляской, Нина упрямо забубнила:

– Не пойду. Не пой-ду.

Мать перестала улыбаться, спустилась с крыльца. Не глядя на дочь, раздражаясь от ее упрямства, заворчала, поправляя на внуке панамку:

– Чего это «не пойду»? Не слушай ты соседей, предрассудки все это. Раз уж пришла, заходи. Бабка тебя с Сашкой который день ждет – помереть не может.

Сдерживая забурлившую злость, Нина старалась не повышать голоса и говорила сквозь зубы:

– Мама, я сюда по жаре тащилась, чтобы она правнука перед смертью увидела, ты же меня упрашивала. Вот иди и сама показывай, только в руки не давай. А я в дом не войду!

Мать не хотела, чтобы свекровь померла. У свекрови, бабы Полины, как у заслуженного работника сельского и медицинского хозяйства по деревенским масштабам о-го-го какая пенсия. Все-таки сорок пять лет бабка отпахала фельдшером. А теперь пенсии не будет, крутись только на свои. Но уж очень жаль было Полину Анатольевну, той окончательно надоело жить, скучно стало.

Мимо заборчика бабушкиного участка, откровенно заглядывая во двор, прошла пожилая соседка Роза, остановилась.

– Ну, как там баба Полина-то, а, Сергевна?

Роза, похожая на молодую, лет шестидесяти, бабу-ягу, стояла в полуметре от забора и ближе подходить явно не хотела.

Мать живо обернулась к соседке, надеясь разговорами сгладить напряженную и неприятную ситуацию.

– Да нормально все, надеюсь, недолго осталось, вот внука дочка привезла. Ты б зашла, Розочка, чайку попили бы.

– Ой нет, – соседка обернулась в сторону своего дома. – Идти надо, мой ругаться будет.

И она быстро засеменила, перекрестившись на ходу три раза и тихо повторяя: «Свят, свят, свят…»

Сплюнув ей вслед, мать вытащила из коляски засидевшегося внука, посадила на сгиб левой руки, поправила костюмчик, оглядела дочь.

– Все боятся. Вот родственничков тебе бог дал. – Она поднялась на крыльцо. – Ладно, стой здесь.

– Мам… – Нина качнулась вперед и тут же встала столбом.

– Не волнуйся, не дам я его ей.
Подождав немного, Нина прошла на огород и, чтоб не сильно нервничать, привычно прополола грядку с морковью. Разогнувшись, прислушалась. Тишина.
Обойдя дом, заглянула в открытое окно.

Бабка сидела под образами, разговаривала с матерью. Сашка ленился ходить и ползал по чистому солнечному полу. Нина не вслушивалась в разговор, она заметила, что сынуля ползет к старой прабабушке.

– Мам, смотри, Сашка ползет. Здравствуй, бабушка.

Бабушка не ответила, а мать не слышала Нину, завороженно смотря на говорившую свекровь. Бабка, покосившись умным глазом на внучку, продолжала монотонно рассказывать невестке о погоде в пятьдесят забытом году, когда она, тогда еще просто Полина, наконец-то смогла родить сына. Нина забеспокоилась, постучала по подоконнику.

– Мам, прими Сашку-то. Ма-ам!

Мать ее не слышала.

Ветер сильно прошелся за окном, зашумели кусты сирени и шиповника. Нина видела, что бабка заговорила мать и Сашка ползет прямо к ней, которую по всем деревням звали Полиной Ведьмачкой.

Нина сначала выругалась, затем перекрестилась и влезла в окно.

Подхватила сына у самого старухиного подола. Бабке было тяжело шевелиться, тем более нагибаться, но она вцепилась в руку внучки. Нину шибануло от ее прикосновения непонятной силой.

Старая рука держала крепко. Бабушка сидела прямо, облаченная в длинное сатиновое глухое платье, все в вылинявших цветах.

– От судьбы, детка, не уйдешь. Посмотри-ка на меня. Передаю от себя к тебе наследственный дар.

Нина посмотрела на очень старое лицо, в мутные, когда-то зеленые глаза, и ей захотелось плакать.

– Бабушка, ну зачем ты так? Не хочу я, чтобы меня всю жизнь ведьмой дразнили.

– Не ведьма, а ведьмачка. Разные вещи. Нина, это в тебе с рождения было, просто я должна умереть. Я очень старая и очень устала. А Сашка в нашу породу, тоже русо-рыжий, и глаз хитрый. А еще сестра у меня сводная была, так по той линии тоже остался дар…

– Бабушка, – Нина невольно заплакала, – что же мне, как тебе или прабабке моей, так и оставаться незамужней? Теперь же меня никто не возьмет.

– Ой, не могу! – Бабушка мелко захохотала, тряся худыми плечами под сатиновым платьем. – Тоже мне проблема. Без мужиков не останешься. Через вот этот самый дар, который в тебе, и найдешь не просто мужа, а любимого человека.

И лицо бабушки стало настолько серьезным, что Нина ей поверила.

Они обе замолчали. Мать очнулась и тихо смотрела на них. Бабушка похлопала старой рукой по коленке невестки.

– Ну что, Аннушка, сведи меня к постеле, ослабла я.

Мать встала, поддержала свекровь, помогла ей лечь на высокую кровать с широким, вязанным крючком подзором.

Нина спустила на пол сына, потянулась и впервые улыбнулась бабке.

– Ну, раз уж это случилось, значит, не надо опять по этой жаре обратно плестись. Чего, мам, у бабки из запасов осталось? На поминки-то хватит?

Бабушка задумалась и вместо матери ответила:

– Не очень богато, но должно хватить. Самогон я в дровяном сарае спрятала. Специально подальше, чтоб мне лень туда идти было… чтоб не баловалась. В подполе какая-никакая закуска. Да не боись! Подружки плакать придут – всего нанесут, а кто смерти ведьмачки обрадуется, так те еще больше гостинцев притащат.

Нина сидела у стола вполоборота к бабушке, пила чай и рассматривала комнату. В старом шкафу-горке за стеклом сверкала хрустальная посуда, выставленная напоказ. На стене над кроватью висел точно такой же, как и у них, портрет отца в форме десантника-дембеля, со всеми наградами и белыми аксельбантами, торжественно свисавшими с плеча на грудь.

На трех полках, висящих на стене, плотно стояли книги. «Справочник медика», «Особенности работы сельского фельдшера», «Принимаем роды дома» и еще два десятка томов со скучными, привычными Нине названиями.

– Ба, а что за книги на третьей полке? Не вижу.

– Не видишь, – спокойно согласилась бабушка Полина. – Там нет названий. Это травники. Но самой главной книги нет. Без нее я всю жизнь ведьмачка, а не ведьма.

– Что за книга? – Нина развернулась к кровати. – Инструкция по проведению обрядов?

– Можно сказать и так. – Бабушка подтянула к подбородку покрывало. – Знобит меня что-то. А книжка та особенная, живая.

– Как это? – Нина отхлебнула чаю и поставила большую чашку на стол. – Ты ее видела, что ли?

– Не видела. – Старческие пальцы сильно сжимали покрывало. – Сильная книга, хотя и опасная. Всю жизнь ее искала, но не судьба… А ты съезди в город, поработай. В этот раз темности я не вижу, второго ребенка в подоле без мужа не принесешь.

– Я постараюсь. – Нина потянулась, широко расставив руки. – С одним-то еле справляемся, все денег не хватает, куда уж второго?

– Это верно. Хотя правнучек получился хороший. Я когда Сереженьку увижу, батю твоего, передам, что дочка и внучек у него замечательные, невестка хорошо себя ведет, хоть и всю жизнь дура. – Бабушка провела согнутой артритом и годами ладонью по своим глазам. – Ты сходи, Ниночка, воды наноси, ее скоро много понадобится.

К вечеру бабушка тихо умерла, во сне.

Позвонили батюшке. Тот отпевать отказался наотрез – и ехать далеко, да и Полина-грешница имела не самую лучшую для церкви репутацию.

– И не просите. Никто не уверен даже в том, что она была крещеная. Книги с записями не сохранилось, пожгли их в тридцатые.

Тут Аня запричитала, что в последние годы баба Полина постоянно приезжала на крестный ход на Пасху и жертвовала церкви приличные деньги. Сменив тон, она серьезно добавила:

– Расскажу по деревне о вашем отказе, пусть прихожане узнают, какими вы бываете вредными.
– Я ее заочно отпою, – подумав, решил батюшка. – Теперь это можно. Диктуйте все данные.
Долго ждать не стали, похоронили бабушку Полину через день и шумно, с песнями и плясками, с искренним плачем и прощаниями справили поминки.

В четырех деревнях затаились, боясь спросить, кому старуха передала свой ведьминский дар, ждали, у кого он проявится.
Месяц было тихо, начали уже подумывать, что или врали про Полину и она просто как медик могла в полвзгляда определить болезнь, или правнуку досталось.
В начале июня подоспели сразу три дня рождения. У владельца сыродельного цеха Геннадия Семеновича, у сорокалетней Оксаны, заведующей сельским магазином, а заодно и его совладелицы, и у агронома, не пожелавшего выйти на пенсию, Николая Тимофеевича.

Деревня, где жила бабка, Бабино, та совсем маленькая и умирающая, а где Нина с матерью, Кашниково, – так та большая, на пятьдесят дворов.

Поскольку все друг другу в той или иной степени родственники, то Кашниково, Пестово и Бабино готовились к празднованию дней рождений, как к Новому году. Гулянкой охватывались все возраста.
В позапрошлом году во время этой всеобщей расслабухи и попойки сгорел дом пастуха Стаса – хорошо, что без жертв. Стас был счастлив – правление совхоза выделило ему новый дом, где не чадила печка.
В трех именинных домах праздновать начали прилично. С красивым застольем, с гостями в выходных одеждах, с подарками. Приходили и москвичи из двух домов, проданных под дачи. Пили они ничуть не меньше местного населения. Дарили стеклянные салатницы, хотя в широких мисках закуску выставлять сподручнее и не бьются. Еще подарили книги и шампуни – видимо, у них завалялись лишние.

Ели и пили весь вечер, пели и пили всю ночь, несколько раз пытались подраться, получилось не очень убедительно.

Утром все страдали похмельем. В деревне практически не осталось трезвого мужика, бабы тоже пили от души, но они хоть иногда переключались на хозяйство и детей и за мужиками не поспевали.

Хотя и среди баб некоторые отличились, особенно местная шлюха Мила. Ее опять заметили на сеновале, но по причине пьяного косоглазия выяснить, с кем она копошилась в эту ночь, не смогли. Вечером каждая хозяйка на всякий случай дала подзатыльник мужу и затрещину старшему сыну. За несколько лет Милка прошлась по всем мужикам в окрестных деревнях, кто мог бы выставить пол-литру. Все знали, что по праздникам гулевая деваха давала просто так, из щедрости – но авансом.

Нина и Анна знали о ее похождениях больше других: она жила через дом от них, и часто полюбовнички уходили огородами через их участок.

Нина как личность Милу не воспринимала, не высказывая ни осуждения, ни одобрения. Анна искренно Милу ненавидела. В свое время ее Сергей тоже отметился в постели Милки, и Анна, лечась от нехорошей болезни, закатывала скандалы и била окна у соседки.

В последнее время Милка приутихла. Сказывался возраст и то, что три года назад она родила девочку Женьку. Ходили слухи, что Женька от Алексея, которого на себе женила богачка Ольга, и сильно на него похожа.

При расспросах Милка нагло отшучивалась: «Вот накоплю денег на генетическую экспертизу и подам на алименты. Представляю, как бригада медиков ходит по домам и у всех ваших мужиков берет кровь. Вот смеху-то будет!» Женщины не смеялись.
Только фермерша Ольга точно знала, с кем была Милка в загульную ночь, и на целую неделю выгнала мужа Алексея из дома. Сначала шальная Милка была довольна и ждала Алексея у себя, но она зря надеялась, он ушел жить в дом матери с намерением через недельку вернуться к жене, всегда его прощавшей.
С утра к Нине сначала домой, а затем в медпункт стали забредать за таблетками страждущие исцеления поселяне и поселянки. Нина продавала анальгин и алка-зельтцер. Через дорогу в сельмаге Оксана продавала не менее полезное лекарство – пиво.

Днем по жаркой пыльной дороге ходили суетливые куры, торопящиеся женщины и ослабленные мужички.

К обеду гости опять потянулись в три дома, прихватив закусь.

Нина сидела с ребенком. Она вчера зашла часика на три к Оксане, у которой всегда было весело, но не пьяным угаром, а юморной компанией. На двадцать минут заскочила к Николаю Тимофеевичу и буквально на десять минут заглянула к Геннадию Семеновичу, он приходился ее покойному отцу троюродным братом.
Геннадия Семеновича она поздравила особенно быстро, подарила книжку о целебных травах, постояла с одной стопкой и ушла. Это не потому, что она такая трезвенница, а потому, что пожилой фермер основательно положил на нее глаз. Грузный, краснорожий, он начал зарабатывать большие деньги, продавая сыр в областной город. Постепенно охамел и грубо щупал всех баб подряд. Нину пощупать пока не удавалось и поэтому особенно хотелось.
Сегодня вечером Нина, всучив подгулявшей матери Сашку, забежала к Оксане и запросто выпила с соседками две рюмашки. От спиртного у нее чрезвычайно закружилась голова, стало весело и захотелось любви. Рядом из свободных мужчин никого не наблюдалось. Пришлось просто посидеть часа два, слушать сплетни.

Бывшая подружка Валентина громко говорила о замечательной семейной жизни с Пашей, о его выдающихся деловых и сексуальных качествах, но ее не слушали. Хорошо тебе с мужем – сиди молчи, не трепись, а то уведут. Зато обсудили Милку с ее «выдающимся на передок» поведением и алкоголизмом, Ольгу с ее сумасшедшей любовью к молодому мужу, который вполне мог сегодня ночью заскочить к любой девке или бабе и мало кто ему бы отказал. А еще сетовали на подорожание продуктов, электричества и кабельного телевидения.

Вечером, когда стало возможно спокойно дышать, по пыльной, непривычно многолюдной улице Нина отправилась домой.
Проходя мимо пруда, она, вспотевшая в душной избе, увидела купающихся соседок, тут же скинула юбку с блузкой, бюстгальтер с трусиками и нагишом плюхнулась в прохладную воду, пахнущую ряской и летом.
Темнело. Геннадий Семенович вышел из своего прокуренного дома с ошалевшими от пьянки шумными гостями к большому пруду. Там, разогнав детей по домам, плескались хохочущие раздетые женщины.

У Геннадия уже год под нужным углом не вставал любимый орган. Сейчас от одного взгляда на смеющуюся в пруду Нину, высокую, гладкую, с большой грудью, с выразительной талией и крутыми бедрами, с каплями воды, стекающими по телу, у него встало просто на без пяти двенадцать.

Геннадий Семенович прислонился к ближайшему дереву, радуясь своему состоянию. Упускать счастливый случай он не собирался.
А что какая-то девка может быть против его домогательств, ему и в голову не приходило.
Нина вышла из пруда, отряхнулась, надела на голое тело юбку и ставшую прозрачной от воды блузку, прихватила босоножки, нижнее белье и пошла к дому босиком, на ходу застегивая блузку. Шла не по дороге, а огородами, сокращая путь.

Дышалось поздним вечером легко, травы пахли дурманяще…

Из-за пустой бочки для воды, стоявшей неподалеку, вдруг вышел мужчина. Нина сначала не поняла, кто это, а пока соображала, Геннадий Семенович зажал ей рот и бросил на траву. Нина сильно ударилась головой о землю и разозлилась. Лицо Геннадия Семеновича было безумным, изо рта воняло перегаром, луком и старым сыром.

Широкая, распластанная тяжелой многолетней работой кисть мужской руки, задрав подол, раздвигала ее ноги и пыталась влезть внутрь. Было больно и унизительно.

А Геннадий удобнее устраивался между ног Нины. Сопротивляться полутора центнерам даже ей, девушке очень не слабой, не было возможности. От бессилия Нина на мгновение расслабилась… и тут же вместо руки между ее бедер оказался совсем другой предмет. Твердый и здоровенный.

Будучи девушкой деревенской, знавшей и откуда дети берутся, и как ливерная колбаса делается, Нина правой рукой схватила горячий член в кулак, подбирая цепкими пальцами левой руки все «мужское хозяйство».

Три секунды Геннадий Семенович прислушивался к своим ощущениям. Затем завыл так, что все окрестные собаки подняли лай, ожидая нападения не только волков, но еще медведей и вурдалаков.

Геннадий попытался вырваться или хотя бы дать в глаз заартачившейся молодой медсестричке, но Нина беспощадно тянула и корябала ногтями противный предмет, не давая насильнику очухаться.

Резко освободив «хозяйство» Геннадия, Нина отпрыгнула от него и побежала, но Геннадий Семенович продолжал кричать. Нина остановилась, обернулась. Владелец сыродельного цеха сидел на земле, держась за причинное место, раскачивался и продолжал выть.

Нина постояла и подошла к мужчине.

– Что там у вас, Геннадий Семенович?

– Не зна-а-а-ю! – скулил Геннадий Семенович тише и жалостливее. – Гори-ит! Ты меня обожгла-а! Бо-о-ольно!

– А меня заваливать – не больно? – нежно спросила Нина. Ей мужчину, которого за глаза в деревнях звали Генка-самец, было не жалко.

– Ку-урва! Убью!

– Тоже мне убивец. Сначала на ноги встань. – Нина наклонилась ниже. – Еще раз полезешь – навсегда искалечу.

От дома Геннадия, распаренная и злая, бежала его жена Люська.

Подскочив с криком: «Ах вы сволочи, обнаглели совсем!», она перестала ругаться, разглядев в темноте, что с мужем неладно.

– Генка, ты чего?

– Упал, блин, Люся, прямо на камень… – Геннадий шипел от боли. – Встать помоги. Водки надо выпить.

– Ты что же, – Люся обежала Нину и мужа с видом кошки, рыскающей за мышью в темноте, – голым хером на камень угодил? Это как же ты? Специально? Всех баб в округе отымел, теперь корнем в землю полез?

Люська зыркнула на Нину, но та подняла ладони. Одежда на Нине была в норме, Генка-самец не успел ее измазать или порвать. Поэтому Нина совершенно спокойно соврала:

– Я здесь ни при чем. Вижу, человек упал и ругается, я подошла ближе, медицинскую помощь оказать, а тут как раз и ты прибежала.

Врать Нинка не умела совершенно, но при степени опьянения Люськи, да еще в кромешной темноте, не было видно ни блестящих глаз медсестрички, ни того, что трусы, бюстгальтер и босоножки, отброшенные во время драки, валялись в метре от Геннадия.
Мало что соображающая от второго дня празднования Людмила увела мужа домой.
На следующее утро в магазине все бабки и женщины смотрели на Нину волком. Зато мужчины – с интересом.

Только Оксана, у которой после собственного дня рождения разламывалась голова, выдавая хлеб и взвешивая карамельки, поглядывала на молодую подружку с понимающей кислой улыбкой.

Купив хлеб, Нина оглядела замолчавших женщин. Тетка Роза, державшая под локоть мало что соображающего муженька, со смешком подытожила:

– Значит, новая ведьмачка у нас объявилась? Та хоть последние десять лет особенно не ходила, а эта вишь какая шустрая, уже мужиков чужих портит, сестра милосердия хренова.

Теща Геннадия Семеновича, бабка тихая и маленькая, побледнела и заверещала:

– Зятя маво покалечила вчерась! Сваво мужика заведи, неча на других смотреть!

Нина отошла от прилавка и спокойно ей сказала:

– Сдался он мне сто лет.

– А чего тогда приставала? Охальница, ведьмачка, б…!

Бабка плюнула на пол перед Ниной. Остальные старухи тоже что-то зашелестели, но Нина взглянула на них так, что сама почувствовала – взгляд стал другим.

Женщины замолчали и отошли ближе к витринам.

– Всю жизнь к моей бабушке за помощью и травами бегали, заговоры от болезней списывали, а теперь ругаетесь? – возмущенно заговорила Нина. – Да твой зять, Екатерина Ильинична, только что коров не дерет, а так по всем бабам прошелся. Так ему и надо, хряку вонючему.

Хотелось Нине выйти из магазина красиво, громко треснув дверью, но тяжелая магазинная дверь по случаю жары была нараспашку открыта. Пришлось просто гордо сбежать по трем ступенькам вниз.

– А и действительно… – Соседка Ильиничны повернулась к старушке. – Ты чего темнишь-то? Чего она у него покалечила?

– Общее здоровье, – решительно заявила Ильинична, пожалев, что, как всегда, вылезла со своим длинным языком, а ведь дочь просила не трепаться. – Иммунитет.

Бабки, что-то такое слышавшие по телевизору, испуганно замолчали.

– Типун тебе на язык, Ильинична, – лениво перебила старушку Оксана. Взяв за хвост толстую селедку, она вложила ее в пакет и взвесила на старых весах, оставшихся с прошлого века. – Хер она ему, девушки, попортила. Сидит теперь, лед прикладывает. Он раздулся… – Оксана оторвалась от взвешивания и показала размер полулитровой банки. – Вот такой стал. Мне Люська рассказала. А не фиг его пристраивать туда, куда не просят!

И бабки, и две вновь вошедшие женщины прыснули от смеха, глядя на покрасневшую от злости Ильиничну.

– Да уж, зять у тебя ходок. Молоко в его цех сдаешь, а он за сиськи лапает, – возмутилась женщина помоложе. – Стоишь, как корова дойная, и терпишь. А то молоко не купит! Куда его тогда девать? Сволочь он, зятек твой.

– Кстати, насчет молока, – негромко, но как-то недобро сказала Валентина, и все замолчали. Валентина достала из пакета и чуть выше подняла полуторалитровую бутылку из-под минералки. – У меня корова стельная, не доится, я сейчас к Шебылиной зашла, взаймы молока взять. Она при мне доила. Так вот…

Все посмотрели на бутылку. В ней, разделившись на простоквашу и сыворотку, виднелось свернувшееся молоко.

– Точно, – перекрестилась тетка Рая. – И бабка Поля, бывалочи, как пройдет мимо двора, так у меня все молоко сворачивалось.

– Я ж говорю, ведьмачка, – уже не так громко, без визга, повторила Ильинична.

– А бутылка у тебя, Валька, грязная, и на дворе плюс тридцать, и Нинку ты не особо любишь с самой школы. Так что здесь, бабоньки, думать надо, – сама себе, но для всех дополнила Оксана.

– Это ты ее защищаешь потому, что она медик и на тебя санэпидемстанцию не насылает, – зашипела Валька.

– Или потому, что здесь, может, другие горе-ведьмачки есть! – не осталась в долгу Оксана.

Поднялся гвалт. Ильинична быстро вышла из магазина.

Замолчали, когда вошла Ольга. В магазин она заходила редко, отоваривалась на много. Оксана заорала:

– Ша, бабоньки! Мне работать надо. Здравствуй, Олечка. Слыхала, че вчерась случилося?

И все бабы стали рассказывать Ольге о Нинкином поступке.

Выслушав, Ольга лениво оглядела шесть человек женщин, пастуха Стаса и вечно пьяного мужа тетки Раи.

– Между прочим, Нинка мне племянница.
И все замолчали.
Нина пришла домой, выложила хлеб на стол веранды и стояла, стараясь отдышаться от быстрой ходьбы. Мама кормила Сашку, впихивая кашу в розовый рот капризного божества.

– Ты чего такая смурная? Обидевши тебя кто?

Сев на соседний стул, Нина прихватила тряпку, стала вытирать стол от разбрызгавшейся каши.

– Все, мама, не дадут мне теперь жить спокойно.

Анна отложила ложку, вытерла слюнявчиком измазанную физиономию Сашки.

– А че, Геннадий Семенович проговорившись? – она сняла слюнявчик и спустила внука на чистый пол.

– Да… Так он еще сказал, что это я к нему приставала.

– Вот сволочь! – возмутилась мать. – Вот он с детства сволочь! Я же с ним в одном классе училась, знаю…

– Сволочь не сволочь, а мне тут больше делать нечего, – Нина убрала хлеб в дырявую кастрюлю, служившую хлебницей. – Ты, мам, не беспокойся. Давно надо было в город ехать, счастья пытать. Не уехала я бы тогда, сейчас уже и комната в Боровичах от больницы была бы.

– Какая такая комната, если у нас хозяйство? – мать махнула в сторону окон, выходящих на огород.

С веранды были видны ряды кустов цветущей картошки, грядки овощей и полукруглая застекленная теплица, похожая на павильон ботанического сада, – живи и радуйся.

– Мама, меня с детства бабушка учила, что таких, как мы с нею, боятся. За травку, за заговор тебе спасибо скажут, глаза от умиления вытрут, а как спиной повернешься, так пошлют к черту и одновременно перекрестятся. Мракобесие какое-то. – Нина взяла на руки сына, поцеловала в теплую макушку. – Ты же знаешь, если что случится, наш дом пожгут. Мне рассказывали, как в пятидесятых годах бабушкин дом подожгли…

– Так ее не за это! – мать заискивающе улыбнулась. – Мне тоже рассказывали. Ее за то, что она спирт не списывала да с начальством не делилась. Да, пожечь хотели, так ведь обошлось.

Нина вошла в дом, оглянулась в проеме двери. Мать поразилась, до чего дочь похожа на молодую Полину, что на желтых старых фотокарточках. Высокая, сильная, стройная.

– Нет, мама, я как сегодня этих бабок увидела, так сразу поняла – все. Только Сашку жалко оставлять.

– Ой, а то полдеревни с внуками не сидит, бабки не воспитывают. В этом ты не волнуйся – справлюсь. Езжай, Нинка, в дому ой как копейка нужна.

К вечеру Нина собрала вещи, а утром села на первый автобус. Оделась по-городскому, в джинсы, обтягивающие ее полноватые ноги и весьма аппетитную попу.

В полупустом автобусе женщины поздоровались с Ниной сквозь зубы. Она устроилась на пыльном заднем сиденье и видела, как входившие в автобус пассажиры из соседних деревень сначала радушно со всеми здоровались, а потом, наклонив ухо к соседке, услышав что-то, с неприязненным интересом косились на нее.

В Боровичах Нина пересела в другой автобус. Через три с половиной часа должен быть Великий Новгород.

Она и не надеялась заснуть, хотя всю прошлую ночь от переживаний вязала крючком салфетки у телевизора, но неожиданно ее сморило.

В сонном состоянии ее высадили на какой-то остановке – оказалось, сломался автобус. Минут через двадцать подогнали другой, и она влезла в него, доплатив деньги. Сил возмущаться не было, и она заснула, как только села на свое место.

Разбудили ее на конечной остановке. Нина, сонно слыша: «Москва, прибыли, освобождайте салон автобуса», еще не очень соображала, что произошло. Выйдя на площади перед Ленинградским вокзалом, поняла, что проехала дальше, чем рассчитывала.

Площадь гудела от множества машин, спешащие к поездам и автобусам пассажиры сносили чемоданами и сумками мешающих им прохожих.
«Ну, значит, это судьба», – решила Нина, подняла чемодан и двинулась к зданию вокзала.

Нина Москва

В большом гулком здании Нина сразу подошла к молодому милиционеру и поставила около него чемодан.

– Я извиняюсь. Вот приехала, а меня не встретили. Вы не подскажете, где тут в «Скорую помощь» устраиваются?

Милиционер обошел девушку, рация у него в руке ругалась матом, давая кому-то указания.

– А чего у тебя болит-то? – Деваха милиционеру понравилась. Особенно фигура – настоящая, женская, как у его мамки и теток. Рост хороший, плечи, большая грудь и крупная, возбуждающая попа.

– Ничего не болит. – Нина шмыгнула курносым носиком. – Я медсестра, мне на работу устроиться надо.

– А-а, понял. Тебе, наверное, в институт Склифосовского, здесь недалеко, пешком дойдешь, а то ехать дорого. Пойдем, направление покажу.

Милиционер скоренько пошел к выходу. Нина, скособочившись от тяжелого чемодана, большую часть которого занимали десять килограммов домашних продуктов, загруженных мамой «на первое время», засеменила за парнем.

– А ты не знаешь, там жилье дают?

– Дают, – оглянувшись, милиционер остановился. – Передохни.

Они оказались одинакового роста и одного возраста. Парень чуть постарше. И девушка была, что называется, своя, деревенская. Крепкая, русоволосая, улыбчивая. Только вот лицо подкачало, уж очень простецкое, как у его родной сестры. А так бы он в эту случайную знакомую моментально влюбился.

– Ты, слышь, не обижайся, я тебя проводить не могу. Тебе вон туда, – милиционер сделал отмашку рукой. – Нам постоянно приходится общаться с «ноль три», так я точно знаю – дают им общежитие, дают. Не очень хорошее, зато почти даром.

– Спасибо тебе, – Нина от души пожала милиционеру руку. – Вот мне свезло тебя встретить.

Подняв чемодан, девушка спустилась в переход.

Молоденький милиционер тоскливо смотрел ей вслед.

Начало лета, июнь. В деревне пахнет травою, по утрам будят птицы и петух. Мать посылает на скотный двор двух младших сестер – кормить животных и доить корову. А он спит на чистом крахмальном белье на кровати под окошком, веселое солнце бьет в глаза. Пахнет свежесорванными укропом и луком, которые добавили в окрошку с шипящим квасом…

…А тут – круглосуточная гарь, вой автомобильных сирен по ночам, постоянный гул машин, зассанные бомжи и затюканные до агрессивности нелегалы-гастарбайтеры. Но в городе есть то, без чего и красоты деревни не в радость, – деньги.

Юля Москва

В кошельке одиноко и сиротливо лежала сторублевая купюра. Вздохнув, Юля закрыла кошелек, стащила с себя домашнюю юбку и натянула джинсы. Одернув мятую футболку, она задержалась на ней взглядом и решила, что даже в темноте футболочка больше подходит для дворников-узбеков в конце рабочего дня, чем для творческой девушки под тридцать лет, желающей зайти в магазин для приобретения скромного количества сорокаградусного напитка.

В зеркало Юля не смотрела, не хотела портить себе настроение. Половина ее лица была обезображена большим бордово-синеватым родимым пятном. К тому же она, как и подавляющее большинство девушек на грани тридцати, набрала лишние пятнадцать килограммов, отрастила второй подбородок и постоянно забывала подремонтировать два зуба, благо они никому, кроме нее, не были видны.

Томясь из-за каждой минуты задержки, Юля быстро кинула снятую футболку в корзину с грязным бельем, надела глаженую блузку и, прихватив из-за кухонной двери пакет, склад которых находился именно там, в корзине, забрала с обувной тумбочки ключи от квартиры.

Проскрипев подошвами кроссовок по линолеуму в коридоре, она ткнула кнопку вызова, встала перед дверями лифта и, переминаясь с ноги на ногу, стала ждать его приезда.

Еле выдержав путь в сорок пять метров, с пятнадцатого по первый этаж, в кабине, насквозь провонявшей собачьей мочой, прикрывая нос ладонью, Юля выбежала из лифта. Свободно выдохнула, только выйдя из подъезда.

Не замечая теплоты июньского вечера, видя только желанную цель – вывеску магазина «Нельсон», Юля рванула вперед.

За четвертинку водки, за банку крепкого пивасика «Охота» и пачку «Муратти уан» с нее взяли в аккурат девяносто девять рублей.

Выйдя из магазинчика, Юля хрустнула защелкой пивной банки и с наслаждением сделала несколько глотков дешевого пива с сивушным привкусом. Ощущение получилось… то, что надо, ощущение. И, разумеется, именно в мгновения кайфа, когда невозможно оторваться от банки, раздался звонок мобильного.

– Юляшка-промокашка, толстопопая кругляшка! Я придумал тебе работу! – заурчал голос Ильи Розенблюма, одногруппника по художественному училищу. – И планирую сегодня вечером к тебе завалиться. Ты одна?

– Не одна, Илья, – сделала суровый голос Юля. – Как раз сегодня приехали с дачи мама с папой. Я сейчас бегала за сахаром, и мы собираемся варить клубничное варенье.

– Какое совпадение, – тускло заговорил Илья. – Я в Интернете для тебя надыбал охренительную работу – сбор клубники на полях совхоза имени Ленина. И витамины, и похудание. С завтрашнего дня набор сборщиков, и так на полтора месяца.

Стоя с двумя поднятыми руками, одна из которых держала пакет и банку с пивом, а вторая – телефон, Юля замерла. Вот именно сейчас, когда она наврала надоедливому Илье о варенье, ей неимоверно захотелось свежей клубники.

– Диктуй маршрут. Клубника сейчас дорогая, и ее мало.

Пока Илья нудно объяснял схему проезда, Юля успела дойти до своего подъезда. Путь к двери перегородил разворачивающийся для парковки черный «Опель-Астра». Юля рассчитывала быстренько проскочить мимо него, но водитель, занимая свое автомобильное место, пропустить девушку не мог, и ей пришлось ждать, когда можно будет войти в подъезд.

При виде вышедшего из машины соседа – вечно сосредоточенного и слишком правильного Ивана – ей захотелось с разлета запустить в стекло автомобиля пивной банкой, добавить четвертинку водки и усилить результат пачкой сигарет… но в ответ можно было схлопотать по лицу за разбойные действия, да и купленных «продуктов» было жалко.

В лифте пришлось ехать вместе. В него набились соседи, притиснув Юлю и Ивана к задней стенке. Юля старалась дышать через раз, отставляя руку с банкой пива в сторону соседа Евгения Анатольевича, который тоскливо косился на банку соскучившимся взглядом и жадно вдыхал сивушный запах.

Иван вожделения соседа Анатольевича не разделял, ему запах дешевого пива не нравился.

К пятнадцатому этажу Юля и Иван остались в лифте одни. Неприязненно оглядев Юлю, Иван демонстративно отвернулся, стараясь не портить себе настроение лицезрением соседки. Мало того, что не красавица, так еще и вечно пьяная.

Из лифта Юля выпрыгнула первой, стараясь как можно быстрее оказаться в своей квартире, запереть за собой дверь, отдышаться от неприязненного взгляда Ивана и немедленно выпить первые пятьдесят граммов водки.

На кухне Юля допила водку, и настроение чуть поднялось. Поработать, что ли? Она могла позволить себе устроить мастерскую батика в одной из комнат своей квартиры. Родители разрешали дочери делать все, виня себя в родимом пятне на ее лице.

Подойдя к двойным дверям маленькой комнаты, Юля решила ее не открывать. И рука после водочки нетвердая, да и пиво необходимо допить. И если совсем честно, то работать совершенно не хотелось. Большее, на что она была сейчас способна, – заняться своим лицом.

Зайдя в ванную, она взяла со стеклянной полки флакон. За него в прошлом месяце она отдала полторы тысячи. Мутную жидкость, в которой плавали три дохлых южноамериканских таракана, ей продали как верное средство от родимого пятна. Она использовала уже половину, но пятно не сходило, не бледнело и даже, кажется, начало покрываться короткой шерсткой.

Проведя несколько раз ватным тампоном по ненавистному пятну, Юля бросила ватку в раковину, потрогала мешки под глазами.
– Какая на фиг работа? Какая, к едреням собачьим, клубника? Жить не хочется.

Иван Москва

Запирая дверь на этаже, Иван посмотрел на дверь своей квартиры. Бабушка ждала его на пороге, закрывая внушительным телом почти весь дверной проем. Как всегда, ее крашенные в розовый цвет волосы были прекрасно уложены, длинный халат выглядел новым, на ногах – не тапки, а мягкие домашние туфли, на пальцах – безупречный маникюр бежевого оттенка.

Не нарушая тишины лестничной клетки, Татьяна Ивановна сделала приглашающий жест внутрь квартиры.

Приветственно поцеловав бабушку, Иван в один шаг встал на чистейший коврик, переобулся в тапки и пошел к себе в комнату. Там он сменил легкий офисный костюм на домашний спортивный и отправился в ванную. Сбросив нижнее белье в корзину, он постоял под душем ровно десять минут и, снова надев спортивный костюм, вышел на кухню свежим и готовым для принятия ужина.

Фотографию кухни можно было публиковать в мебельном каталоге под названием «Кухня стандартная, среднедорогая, без излишеств, стерильная. Начало двадцать первого века».

Сев за сервированный по всем правилам стол, Иван с сомнением посмотрел на бабушку.

– Мама будет ужинать?

– Ей не до еды. – Татьяна Ивановна выставила из холодильника салат из овощей и пакет малокалорийного майонеза. – У нее творческий взлет – чувствуешь, как тянет табаком?

Иван замер с майонезом в руках, а бабушка с тарелкой, на которой лежали кусок нежной телятины и овощи, приготовленные на пару. Оба глубоко вздохнули и тяжело выдохнули. Они ненавидели табачный дым и любые другие излишества, неполезные для человеческого организма.

Неполезным тянуло из маминой комнаты, но ни бабушка, ни сам Иван ничего с этим поделать не могли. Во время редких лекций о правильном и здоровом образе жизни мама смотрела сквозь своих близких, показывая всем видом, что полностью с ними согласна. А после шла к себе в комнату и закуривала очередную сигарету, запивая ее вином, трехлитровые упаковки которого были расставлены по всей квартире и концентрировались в ее комнате.

Род занятий Екатерины Юльевны был необычен: она писала музыку к рекламным роликам. Специализировалась на йогуртах, кондитерских изделиях и детских товарах. Работу свою халтурой не считала, относилась к ней со всей серьезностью и даже гордилась ею. Еще Екатерина Юльевна написала музыку к детскому фильму и не сомневалась, что несколько созданных ею произведений, которые она постоянно совершенствовала, принесут ей мировую славу.

Мечталось именно о славе, поскольку денег за «рекламную» музыку хватало на безбедную жизнь.

Сама Катерина свои заработанные деньги не тратила – за нее это делала мама. Привыкнув к царствованию Татьяны Ивановны, Екатерина Юльевна особо этим не возмущалась. Ей, конечно же, иногда хотелось прошвырнуться по магазинам. Но из продуктов она покупала совсем не то, что было нужно для дома – например, трехлитровую банку мандаринового варенья, на которое у всех, в том числе и у нее, была аллергия, или торт размером с небольшую башенку.

Хуже было, когда Катерина рвалась улучшить домашнее хозяйство. Случайно зайдя в универмаг «Фамилия», она однажды купила шесть килограммов стирального порошка, десять пар резиновых перчаток, три упаковки мыла по шесть штук в каждой, по пути прихватила напольную керамическую вазу и пальто для любимой мамы.

Для перевозки купленного товара Катерина наняла машину и уговорила мужика помочь ей донести покупки до квартиры. Автолюбитель средних лет сначала без особого энтузиазма дотащил пакеты до лифта, но в самой квартире ему понравилось. Особенно когда Катерина предложила ему выпить белого сухого вина.

Устроившись на кухне, мужчина неправильно оценил рассеянный взгляд интересной женщины, приняв его за заигрывание, и решил остаться здесь денька на два.

Пришедшая из Сбербанка, где она три часа ждала очереди для оплаты коммунальных услуг, Татьяна Ивановна простыми русскими словами объяснила молодому человеку, что за помощь ему большое спасибо, а ловить здесь нечего. Катерина девушка дружелюбная, но не настолько, чтобы ее благодарность распространялась на постельные варианты. Просто ей неудобно указать мужчине на дверь, а вот Татьяне Ивановне очень даже удобно.

После десяти минут раскланиваний и извинений мужчина исчез из квартиры. Катерина претензий мамы не поняла и через сутки вообще забыла и о своем шопинге, и о мужичке, решившем у нее пожить.

Мыло и стиральный порошок пристроили в ванной. С пальто тоже все образовалось – маме понравился молодежный покрой. Но вот куда девать полутораметровую «вазочку», сразу выкинуть или поставить в самый темный угол, Татьяна Ивановна решала три дня.
На счастье подоспел день рождения ее сестры, и Татьяна Ивановна благополучно сплавила ей сувенир. Сестра была в восторге. Она до сих пор любила туристические походы, песни у костра и камыши-сухоцветы. Ставила она их в трехлитровые банки, а тут ей подарили сосуд, в котором смело мог поместиться не только любопытный Буратино, но и пара небольших охапок сена.
Иван маму любил, но не всегда понимал. Вот бабушку, бывшую преподавательницу математики, он и любил, и понимал, но побаивался.

Услышав, что мама к ужину не выйдет, Иван сделал расстроенное лицо, хотя перед бабушкой играть не стоило, но привычка…

– Жаль. – Он отложил на минуту вилку с ножом. – Бабуль, а как можно выселить человека, если он не соблюдает правил совместного общежития?

– Ты про кого? – прищурившись, бабушка уверенно кивнула подбородком в сторону соседей. – Юлька тебе покоя не дает?

– Но она пьет! И вид у нее… непрезентабельный, снижает высокий рейтинг нашего кооперативного дома.

– Иван, – встав у плиты привычным постаментом, как перед школьной доской, бабушка, держа ложку в руках, начала объяснять прописные истины. – Во-первых, это мы сюда переехали два года назад, а они эту кооперативную квартиру купили с первого года постройки, то есть они старожилы. Во-вторых, Юля девушка странная, но хорошая…

– Какая она девушка, ей уже тридцатник, пора за ум браться…

– Не твое, Ваня, дело, как она живет, – начала сердиться бабушка. – Чего ты к ней привязался? Да у нас полподъезда выпивает, Юля по сравнению с ними ангел. Хотя с такой отметиной на лице поневоле сопьешься.

– Дело не в лице, – отмахнулся вилкой Иван. – И вообще, она же не одна, у них семейный подряд. Муж ее так вообще на бровях приползает.

Татьяна Ивановна взяла со стола майонез и убрала в холодильник.

– Невнимательный ты к другим людям, Ваня. Юля два месяца как развелась. Ты мясо будешь доедать?

Иван посмотрел на свою тарелку.

– Нет, наелся. Как подумаю, что эта… животная живет на одном этаже со мной, так пропадает весь аппетит. И еще в квартире накурено! – откинув салфетку, Иван встал. – Спасибо, бабушка, я к себе. Попробую поработать над диссертацией.

– Иди, Ваня, работай.

Накрыв тарелку с недоеденным мясом пищевой пленкой, Татьяна Ивановна убрала еду в холодильник. Часа через два, когда у дочери иссякнет творческий запал, она возникнет на кухне и будет есть все, что найдет.

Был случай, когда Катерина съела сырой фарш, полив его соевым соусом. Однажды смолотила подряд семь пирожных эклер и утром жаловалась на легкую тошноту. Она запросто могла смазать соленый огурец малиновым вареньем и уложить все на черный хлеб с горчичкой.
И при всех кулинарных излишествах Катерина оставалась стройной интересной женщиной с прекрасной кожей и отменным здоровьем. А вот Татьяна Ивановна жестко боролась с каждой калорией, но они все равно побеждали, и постепенно тело женщины разрослось до ста двадцати килограммов.
Открыв свою почту, Иван скопировал на жесткий диск рентгеновские снимки зубов, сделанные сегодня на работе, и свои замечания и отправил на распечатку.

Пока принтер выдавал фотографии, Иван переложил бумаги в одну стопку, выровняв их до миллиметра.
По собственному расписанию он сегодня должен был просидеть за компьютером до одиннадцати.

Нина Москва

В больнице, которую в народе звали просто «Склиф», Нину попросили сдать чемодан.

Оглядев строгим взглядом охранников, Нина все-таки отнесла чудо советского галантерейного производства – тряпичный чемодан в клеточку – в камеру хранения. Там ничему не удивлялись: в эту больницу круглосуточно приезжали со всей России и из окрестных стран.

Поплутав налегке по длинным коридорам больницы, Нина нашла отдел кадров и, постучавшись в кабинет, тут же вошла с протянутым паспортом и дипломом медсестры.

– Мне бы на работу.

Три занятые женщины смотрели на нее без всякого интереса.

– Медсестра широкого профиля? – неспешно спросила женщина средних лет. – Гражданство, как я понимаю, российское.

– Я из Новгородской области, из деревни Кашниково, – заторопилась объяснить Нина, оставаясь стоять в дверях.

– По тебе сразу видно, что Кашниково, – прокомментировала та же инспекторша. – Проходи ко мне, садись.

Нина какими-то непривычными для нее мелкими шажками прошла к столу инспекторши и села на хлипкий офисный стул. Документы положила на край стола.

Вблизи инспекторша выглядела старше, чем казалось издалека. Эффект свежести достигался макияжем и белым цветом крахмального халата, который, как известно, молодит.

На столе появились бланки.

– Только есть маленькое «но». Медсестер в нашей больнице хватает своих, у нас ведь кафедра, и они проходят практику от мединститута, а вот с нянечками – беда. Если две недели нянечкой отработаешь, то переведем в медсестры. Согласна?

– А сколько платят? – несмело спросила Нина. Услышав сумму, в три раза превышающую ее зарплату в Кашниково, тут же кивнула головой. – Согласна.

– Вот, заполняй, – преувеличенно душевно инспекторша глянула Нине в глаза и спросила тоном давней подружки: – Пьешь, много куришь?

– Не-ет, – убежденно ответила Нина. – У нас даже когда вся деревня запивает, так я держусь и спирт из аптеки не продаю и не обмениваю. Не положено. И не курю совсем, не люблю.

В тот же день Нину устроили в общежитие, и она поселилась в комнате с тремя соседками-туркменками. Женщины тоже работали нянечками и по-русски говорили плохо. На Нину они смотрели с неприязнью. Девушка была слишком крупной, белокожей, и на ее лице не было вечного беспокойства о прописке.

Туркменки безостановочно щебетали на своем языке, по общежитию ходили гуртом, в длинных платьях, в расшитых теплых тапках и шароварах. От них пахло пловом и нестираным бельем.
Нина сразу поняла, что общих интересов у нее с этими женщинами не возникнет. Но выхода не было, снять даже комнату деревенскому жителю, недавно появившемуся в столице, было под силу только в компании из трех-пяти человек, отдающих за скромный угол половину своей зарплаты.
Нину определили в хирургию. Работы в отделении оказалось много, и была она самой грязной, какую только можно придумать, – выносить из операционной перевязочные материалы и «биологические отходы», состоящие из отрезанных поврежденных тканей, а иногда и из органов, еще три раза в день убирать за больными судна.

Входило в ее обязанности мыть туалеты и унитазы, в которых и воду-то, по слабости или из-за вредности, не всегда спускали. На мытье полов в палатах и в коридоре Нина отдыхала. Мыть приходилось тщательно – больница сверкала чистотой после серьезного ремонта.

В первую ночь в общаге, перед выходом на работу, Нина заснуть не могла. Лежала, смотрела в потолок, прислушивалась к дыханию туркменок. Одна из них храпела, другая сопела, третья часто пукала. «Не уживусь», – подумала тогда она.

После первого же дня работы проблем со сном у нее больше не возникало.

Появление Нины, на полголовы выше большинства медсестер, произвело сильное впечатление на мужскую часть медперсонала.

Заслуженный хирург Степан Васильевич и его ассистент Армен проводили взглядом новенькую, переглянулись. Степан Васильевич высказался первым:

– Ты глянь, какая аппетитная, свеженькая.

– И обратите внимание, абсолютно здоровая. Сразу хочется… поставить диагноз. Но боязно.

– Да уж, если такая вломит, то мало не покажется.

И все-таки в очередное ночное дежурство Армен Вазгенович, тридцати лет от роду, избалованный женщинами с четырнадцати лет, пробрался из ординаторской в комнату сестры-хозяйки, где спала Нина. Предложил попить чайку. Нина, имея печальный опыт общения в комнате сестры-хозяйки, взяла врача за руку, вывела в коридор и спокойно пообещала:

– Полезешь – огрею судном по голове, а что будет в судне, так это дело случая. Мало ли, может, у больного понос окажется.
Армен предупреждению поверил.
Глафира Ивановна, старшая медсестра отделения, день и ночь пропадающая на работе, заметила аккуратность и работоспособность Нины и поощрила ее оригинальным способом. Она разрешила Нине задерживаться после смены на два часа и помогать медсестрам.

Глафиру Ивановну можно было понять. Врачи и медсестры в больнице работали на совесть. Конечно, никто не отказывался от подношений, но по сравнению с тем, что делали врачи и весь медперсонал для пациентов, часто вытаскивая их с того света, любая плата не окупала и третьей части их трудозатрат.

Своих, то есть штатный медперсонал, Глафира Ивановна жалела. А тут пришла деревенская девка. Здоровая, во всех смыслах слова, безотказная да к тому же зависимая от нее полностью. Как не воспользоваться лишней рабсилой?

Через три дня Нине, помимо помывочных работ, поручили делать сложные перевязки после автомобильных или производственных травм.

Первыми почувствовали особые способности Нины женщины. И уколы она делала безболезненно, и раны под ее перевязками заживали быстрее.
Новость тут же стала легендой отделения. Люди, следящие за своим здоровьем, просили лечащих врачей, чтобы за ними посмотрела Нина. Старшая сестра брала деньги и подношения. Нине доставались крохи, и не деньги, а мелкие подарки.
В общежитие, в комнату, где с недовольным видом сидели замолкавшие при ее появлении туркменки, Нина возвращалась донельзя усталая и, сходив в общий душ, бессильно падала на кровать. Засыпала она, пока снимала халат.

Из-за бытовой неустроенности почти не отдыхала. Нагрузки не снижалась, а только увеличивались, и Нина оформилась на полторы ставки.

Врачи-женщины мало замечали нянечку, хватало возни с больными и постоянно сменяющимся сестринским персоналом, приходящим на практику. Армен быстро утешился с очередной медсестричкой, а Степан Васильевич, услышав от Армена обещание Нины защищаться, решил не рисковать. Хотя откровенно облизывался, когда Нина оказывалась рядом.

Глафире Ивановне иногда было жаль Нину, но при отчаянной текучести кадров невозможно было привыкнуть к новым лицам. Больные, занятые собственными болячками, тоже особой гуманности к нянечке-медсестре из провинции не проявляли.
Вот кто не доставал Нину и остальных нянечек, так это люди, любящие выпить. Особую касту составляли мужики, получившие травмы по пьяни. День у них начинался с обзвона знакомых, которые могли бы принести в больницу не баловство, типа соков и апельсинов, а «конкретную» водку. Вечером они кучковались в туалете или под лестницей, рассказывая друг другу, у кого что болит и сколько, чего и когда было выпито в их жизни. Зато когда Нина шикала на них: «И так с ног валюсь, а вы тут еще бычки роняете», они по собственному графику подметали за собой и даже иногда протирали лестницу.
Через неделю работы по двенадцать часов в сутки Нина почувствовала изнеможение всех своих сил – и физических, и моральных. Она решила бросить «Склиф» и вернуться или в Боровичи, или в Кашниково.

Позвонив маме с жалобой на усталость, услышала в ответ, что пора бы поставить на их участке еще одну теплицу и отремонтировать подпол, в котором подмыты кирпичи с северной стороны.

– Мама, если я столько буду работать, то тебе придется не кирпичи покупать, а надгробную плиту для меня.

– Шутки у тебя, Нина, медицинские.

– На что способна, мама, на то и шучу. Как Сашенька?

– Сашенька – хорошо. Толстеет, вопит с утра до вечера, то конфет, то телевизора требует. Ему тоже, между прочим, денюшки для еды нужны.

– Поняла, мама, поняла.

Переложив телефон в карман халата, Нина с тоской смотрела в окно, на соседние корпуса больницы, на скудную зелень больничной территории.
– Господи, как же мне нужен отдых. Но если возвращусь в Кашниково – засмеют.
В первый выходной Нина решила выйти в город. В Москве она была один раз в третьем классе. Тогда половину сельской школы рассадили в большой и непривычный «Икарус» и отвезли прямо на Красную площадь, в Исторический музей.

Дети ходили по залам пришибленные, тихие. Ничего из того, что говорила экскурсовод, Нина не запомнила, но осталось сильное впечатление другой, ненастоящей жизни, которая бывает только по телевизору.

Идти далеко от больницы не было сил, не было и желания тратиться на транспорт. Еду Нина не покупала, благо кормили в «Склифе» неплохо и обильно. На полученный аванс она решила купить новые босоножки и зонт.

Для выхода Нина надела почти новые джинсы, собственноручно связанную ажурную кофточку и не привычные кроссовки, а выходные туфли.

Выйдя на Садовое кольцо, Нина стояла минут пять, наблюдая за бесконечным потоком автомобилей. В минуту мимо нее по восьми полосам проезжали сотни машин. И все как одна страшно дорогие.

Людей на улице было столько, сколько Нина не видела за всю жизнь. Великий Новгород, казавшийся ей огромным, теперь вспомнился провинциальным городком.

Нина постаралась чуть улыбаться и идти, повыше подняв голову, легче ступая в своих слегка ободранных туфлях.

Сестра-хозяйка, которую и в пятьдесят с хвостиком все звали Лариса и с которой Нина пила чай три раза в день, советовала ей ехать в Люблино или на Тушинскую, на вещевой рынок.

– Можно еще в «Центробувь» зайти или в «Сток», но там дороже. А здесь, в центре, Ниночка, не цены, а провокация инфаркта. Тряпки и обувка красивые, ничего не скажу, но почти такие же можно купить в пятнадцать раз дешевле.

Нина Ларисе и поверила, и нет. Понятно, что в центре всегда дороже, но не настолько же!
Нине понравилась чистота города. На улице – ни фантика, ни пустой бутылки. Все время ходили парни в зеленой униформе и убирались. А когда она прошла по переходу на другую сторону Садового, к торговому центру, то своими собственными глазами увидела, как мрамор стен мыли пенящимся шампунем.
Торговый центр блистал стеклянными дверями и витринами, металлом ручек, перил, лестниц. Постояв в холле и оглядывая этажи бутиков, или как там называются магазинчики, заставленные вешалками и витринами, Нина решительно подошла к лестнице.

На втором этаже она зашла в обувной раздел и поразилась красоте представленных моделей. Подойдя к стенду с обувью, она взяла босоножку с необычной отделкой, на высоком каблуке. Босоножка была не очень удобной, но очень красивой. «Если денег хватит – куплю», – решила Нина и перевернула обувку.

На ценнике было напечатано – семнадцать тысяч шестьсот. Нина взяла соседнюю модель, на ней значилось – двадцать две тысячи триста. Это зарплаты всех четырех доярок в Кашниково, вместе взятых, и с премиальными.

Две молоденькие продавщицы смотрели на Нину со снисходительным интересом.

– Каблук слишком высокий, – постаралась сказать спокойно Нина и поставила босоножки на место.

Она зашла еще в три бутика, на разных этажах, присматривалась к одежде, к сумкам, зонтам и всяким шарфикам. Цены поражали, возмущали и показывали, насколько мало получает Нина и все ее знакомые.

Выйдя из седьмого бутика, Нина поняла, что заблудилась. Походив по коридорчикам между стеклянными магазинами, Нина, краснея от смущения, подошла к смазливому охраннику в черных брюках, белой рубашке и в галстуке.

– Извините, я заблудилась.

– Не ты первая, не ты последняя, – весело ответил охранник с вологодским оканьем. – Сам поначалу здесь блуждал, планы рисовал. Пойдем, покажу, где выход.

Охранник гордо пошел на шаг впереди Нины. Нина, потеряв интерес к тряпкам, семенила за ним.

– А чего ничего не купила? – Охранник, улыбаясь, оглянулся. – Шучу. Здесь цены не для простых людей, для миллионеров. Видишь, как народу мало. Телефончик оставишь?

– У меня роуминг новгородский, звонить дорого, лучше вы мне свой, я с работы позвоню.

Охранник протянул визитку, и Нина засунула ее в задний карман джинсов.

– Спасибо.
Выйдя из центра, Нина, дабы не впадать в искушение, аккуратно опустила визитку в урну. Еще не хватало тратить силы на мужиков. Перетопчутся.
Не потратив деньги на обувь, Нина решила поесть в кафешке. «Макдоналса» поблизости не наблюдалось, и она зашла в кафе, расположенное на первом этаже двухэтажного особняка восемнадцатого, как указывала мемориальная доска, века.

В кафе было прохладно и приятно пахло. Охранник и девушка-администратор смотрели на Нину, как те продавщицы из обувного.

– Девушка, вы сначала меню посмотрите… Может, вам ассортимент не понравится.

Администратор кивнула на тумбочку, на которой стоял букет цветов и лежала большая кожаная папка. Нина открыла ее и первое, что увидела – «салат греческий» – 10. Вторым шел «язык заливной» за 15.

– А чего так дешево? – с подозрением спросила Нина.

Администраторша и охранник вздохнули.

– Цены указаны в евро. Умножайте на тридцать пять.

Нина умножила и положила меню на тумбочку.

– Врать не буду, у меня нет таких денег, – призналась она.

– Очень тебя понимаю, – серьезно ответила администраторша.
После кафе Нина никуда не заходила, просто шла по проспекту Мира, смотрела на дома, на людей.
В «Склиф» вернулась усталая и расстроенная.

– Нагулялась? – Лариса поставила перед Ниной блюдце с салатом и тарелку с картофельным пюре и двумя котлетами. – Насмотрелась?

– Я таких денег никогда не заработаю.

– А и не старайся. – Лариса посмотрелась в зеркало, поправила прическу и обтягивающий круглое тело халат. – Судьба сама распорядится. Добавку будешь? Я тебе на всякий случай две порции взяла.

– Буду.

– Вот что мне в тебе нравится, так то, что ты не худеешь. Все на диетах, а ты ешь и не отказываешься.

– Мне бабушка, а она у меня была фельдшером, еще в детстве объяснила, что у меня отличный метаболизм и не надо его сбивать похуданием, хуже будет.

– Оно и правда. Фигура у тебя – смерть мужикам. Заглядываются?

– И заглядываются, и щиплются.
– Все они кобеляки, – высказалась Лариса и достала из холодильника вторую тарелку с котлетами.
И все-таки Нина ушла бы из «Склифа» и уехала домой. Остаться в Москве помог случай.

Убираясь в приемном покое, она столкнулась с очередным больным, привезенным «Скорой помощью». Рядом с каталкой, на которую переложили пожилого мужчину в отличном костюме, стоял огромный парень.

– Инсульт, – поставил диагноз врач.

Специалистом он считался хорошим, но часто брал на лапу, пугая сложным диагнозом и обещая вылечить. А куда ему деваться в сорок лет с двумя детьми на шее и беременной женой?

– Он мой отец, – растерянно бормотал парень. – Ему прямо на работе, на совещании, плохо стало.
– Будем лечить, – особым тоном, оценив материальный уровень и больного, и его сына, успокаивал врач.
Когда Нина нагнулась ближе к больному, тот схватил ее за руку и не отпускал. Он делал это интуитивно, ему так было легче.

Нина оглянулась на здоровяка.

– Вы машину отпустили?

– Нет.

– Это хорошо. В больницах теперь мало лекарств, может, придется в аптеку смотаться.

Дежурный врач отодвинул Нину.

– Н-да, проблема. Ну что же, – врач решительно потер руки, – придется в реанимацию.

– Да зачем ему? – Нина рассердилась. – Шок ведь прошел.

– Вот только мне не хватало, чтобы нянечки мне консультации давали! – взорвался врач.

– Ой, ну зачем ему лишние лекарства, – Нина погладила больного по голове, ощущая что-то не совсем ясное. – Церебролизин, а остальное лишнее, на почки и печень плохо повлияет.

Рука пожилого мужчины приподнялась, он что-то промычал. Нина опять взяла его за руку, и он успокоился.

– Меня Василием зовут, – громко и весьма настойчиво заговорил здоровяк, обращаясь к врачу. – У вас есть платное отделение? Я в состоянии заплатить за хорошее обслуживание отца. И официальный тариф оплачу, и сиделку найму.

– Есть у нас, есть. – Доктор внимательно посмотрел на ободранный, несмотря на защитную пластиковую полосу, угол стены. – Прайс-лист мы вам представим, но все равно надо как-то персонал простимулировать.

– Да понял я, доктор, – привычным движением Василий достал портмоне, вынул из него хорошую купюру и положил в карман врача.

– Спасибо, – с достоинством поблагодарил врач и небрежно добавил: – А с сиделкой лучше напрямую договариваться, они у нас за любую сумму готовы.

Василий перегнулся через каталку:

– Девушка, когда у вас кончается рабочий день? Я нанимаю вас в сиделки.

Нина хотела возразить… и испытала мгновенную уверенность в свалившемся на нее шансе в лучшем повороте судьбы. Она, не отпуская руки больного, поспешно согласилась.

– Я могу отпроситься. Мне отгулы положены.

– Договорились, – Василий смотрел на бледного отца, на перекошенное инсультом лицо.

Каталку врач и Нина завезли в грузовой лифт.

– Телефон! – Василий постучал по карманам, нашел визитку, передал Нине, сделав шаг в большой лифт. – Вот тот, что средний, это мой постоянный. Как узнаете что-нибудь, сразу перезвоните. Отца зовут Аркадий Андреевич.

Выталкивая Василия из лифта, Нина с удовольствием дотрагивалась до мужского крепкого тела.

– Я поняла, поняла. Вы не волнуйтесь. Все будет хорошо.

Равнодушный лифтер отодвинул Нину и с грохотом закрыл дверь.

Нина сидела у постели Аркадия Андреевича весь день и ночь, отходя только в туалет. Ей выделили соседнюю постель в палате на двоих. Нина, зная, что больные могут быть всякие, побрезговала ночью лечь на матрас в пятнах. Утром выдали свежее белье, и она проспала полдня.

Вечером приехал Василий, привез продукты, вещи, тапки и гигиенические принадлежности. Он подробно обсудил условия работы Нины. Названная сумма за услуги индивидуальной медсестры сильно впечатлила Нину.

– И еще, – Василий отпил коньяка из плоской металлической бутылки, – я теперь в два раза больше буду работать, за себя и за отца, так что часто не отвлекай, могу наорать.

– Намек поняла, доставать не буду.
Поцеловав отца, Василий внимательно оглядел Нину, отчего у нее поползли по телу мурашки, и вышел из палаты.
Ночью, чтобы не терять времени, Нина сходила в общежитие «Склифа», взяла необходимые вещи и полностью переселилась в палату Аркадия Андреевича.

В ее обязанности входили внутривенные и внутримышечные уколы, впихивание в капризного больного таблеток, уборка палаты, ревизия принесенных продуктов и ответы на бесконечные дурацкие телефонные звонки.

Аркадий Андреевич пришел в сознание на следующий день, еще через три дня смог сносно выговаривать первые слова и объясняться с помощью жестов.

Нина вспоминала больницу в Боровичах. Ну не сравнить. Там даже одноразовые шприцы больные должны были приносить с собой, не говоря уже о капельницах. Конечно, для тяжелых больных все это находилось, но как только пациент переставал ждать общения с Богом и начинал интересоваться, что там за окном лечебного учреждения, так медицинский интерес к нему резко падал, и спасение больного становилось его сугубо личным делом.

Реабилитация проходила с помощью родственников, при их же подкормке, поскольку о меню столовых бюджетных больниц в провинции говорить можно либо с юмором, либо с матом.
А вот санитарки выполняли свои обязанности в Боровичах ответственно, почти как в этом, платном, отделении.
Новость о том, что есть такая уникальная Нина, которая безболезненно делает самые сложные уколы и перевязки, не только осталась в «Склифе», но и распространилась по всей больнице. Однако к Нине стали обращаться не больные, которые не очень-то ориентировались в сложной системе отделений и корпусов. Нет! Теперь о помощи ее просили сами медсестры, и особо Глафира Ивановна. Уж они-то профессионально оценили качество работы Нины и ее особые способности.

Просьбы медперсонала помочь «по старой доброй памяти» Нина, обиженная прошлым равнодушным обращением, отвергала самым действенным способом. Она рекомендовала обратиться напрямую к Василию, сыну своего индивидуального пациента. Куда их посылал Вася, она догадывалась, и после трех просьб «помочь по дружбе» других не поступало.

Василий и жена Аркадия Андреевича, Елена Борисовна, приезжали через день. И ежедневно ломились посетители.

Когда Аркадий Андреевич спал, Нина шипела на посетителей и выводила их в маленький холл, где просила написать записку на специально выставленной тумбочке. Если спала Нина, то Аркадий Андреевич заставлял пришедшего говорить тише, не будить спасительницу.

Однажды Нина сквозь сон услышала один из разговоров в холле.

– Ты кого себе нанял, сиделку или охранника? Она ж здоровая, как Брунгильда, – басил бухгалтер фирмы Алексей Иванович.

– Вот именно, здоровая, – отвечал Аркадий. – Смотришь на нее, и глаз радуется, просто совершенство.

– Да, девка аппетитная. Елена не ревнует?

– Она меня ни к кому не ревнует.

Послышался вздох.
Даже во сне Нина услышала имя «Брунгильда», о котором почти забыла за прошедшие три с лишним года, но которое так хотела услышать.
Через неделю Нина поняла две вещи. Первое: она сделала правильный выбор, оставшись с больным. С Аркадием Андреевичем они полностью находили взаимопонимание при очень высокой оплате с его стороны. И второе: она постепенно влюбляется в Василия, а он воспринимает ее как полезный, даже необходимый, но предмет.

Аркадия Андреевича выписали через две недели – долечиваться дома. Само собой разумелось, что Нина останется сиделкой и дальше.

В элитном подмосковном поселке, среди трех– и четырехэтажных новых кирпичных стандартных домов без фантазии и индивидуальности, дом Аркадия Андреевича выглядел интересным.

Больше всего Нине нравился участок. Здесь не вырубили деревья для обзора и безопасности. Высокие сосны, среди них выложенные из плит тропинки, подстриженная трава, кустарники разнообразных форм и расцветок. Двадцать сортов цветов – от ромашки и клематисов до огненных хризантем и вставленных в отдельные стеклянные абажуры орхидей.

У въезда в поселок располагался пост охраны, и это позволяло отказаться от охранников в доме.

Прием лекарств и уколы шли строго по часам. Сначала скармливались таблетки, затем Нина вскрывала упаковку очередного шприца, щелкала по ампуле, сгоняя лекарство вниз, с хрустом отламывала стеклянное горлышко, набирала в шприц положенное количество кубиков для инъекции.
Над тумбочкой с медикаментами висела схема человеческого зада с отметинами уколов. Каждый день Нина отмечала точки укола разными фломастерами. Только через неделю можно было использовать место старого укола, а до этого приходилось осваивать целину на бедрах, хотя там укол болезненнее.
Аркадий сидел в кровати, а перед ним на специальном постельном столике стоял компьютер. Владелец фирмы всю последнюю неделю контролировал свой бизнес.

Нина поставила оранжевую точку на левую ягодицу нарисованного зада, подошла к кровати.

– Скидаем штаны, готовимся к лечению.

Медленно закрыв крышку ноутбука и повернувшись, Аркадий Андреевич спустил брюки пижамы.

– В больнице ты гораздо нежнее со мной разговаривала, – пожаловался он.

– Так я же тогда думала, что вы беззащитный, – поддержала игривый тон Нина.

Сделала она укол как всегда – со шлепком и легко.

Опять зазвонил телефон. Нина протерла место укола спиртом и взяла трубку.

– Алло?.. Да, передаю трубку.
Положив телефон на подушку пациента, стала убираться на тумбочке после укола. При деловых разговорах Нина не выходила из спальни. Она была убеждена, что каждый должен заниматься своим делом и поменьше лезть в чужие, поэтому при ней свободно можно было договариваться о продаже стратегического сырья, водки, человеческих органов или Курильских островов.
В домашнем спортивном костюме и непричесанная, Елена Борисовна сидела в гостиной, курила и смотрела очередной из сериалов, от одного звука которых у Нины появлялась вяжущая оскомина. Елена Борисовна редко замечала Нину, но сейчас, увидев на лестнице, позвала.

– Эй, у меня что-то выскочило на шее.

Проходя через гостиную, Нина на секунду остановилась, нагнулась к хозяйке, провела пальцем по тому месту, где было уже натерто красное пятно, и своими короткими ногтями точным движением быстро что-то содрала. Елена вскрикнула. Нина показала ей какие-то белые катышки.

– Моллюск. Заразный.

– Ты… ты в своем уме? Этого делать нельзя, от этого рак может быть!

Нина разглядывала трясущееся от злости красивое лицо Елены Борисовны.

– Не волнуйтесь. Послюнявьте это место, нужна своя слюна. У вас через три дня и остальных бородавок не будет, только мяса поменьше ешьте. Ну что вы так меня смотрите? Я правду говорю.

Хозяйка дома быстро встала и посмотрелась в зеркало на камине. На шее, на месте докучливых бородавок, набухли маленькие капли крови. Елена Борисовна медленно послюнявила их.

На кухне у разделочного стола колдовала Таня, многие годы работающая у Елены. Себя она считала членом семьи, а всю остальную обслугу – чужими и поэтому подозревала в них самое худшее и со страстью сыщика следила за уборщицами, садовником и горничными. К медсестре отношение было другим – все-таки медик, существо, полезное для здоровья. Да и вообще, девка она хорошая, простая, своя.

– Время-то чай пить, – отвлекшись от фаршировки курицы, Таня показала пальцем на чайник и приготовленный поднос с чашками и печеньем. – Будь ласка, снеси наверх Аркадию поднос с чаем, а то я занята, да и он с тобою чаев-ничать любит.

– С удовольствием.

Взяв со стола поднос, Нина чуть не столкнулась с Еленой Борисовной, открывавшей бар-холодильник с рядом бутылок.

Обойдя ее, Нина посоветовала:

– Водкой тоже можно шею продезинфицировать. – Сделала пару шагов вверх по лестнице и добавила: – Но водку снаружи, а не вовнутрь.

Нина говорила не зло, следя, чтобы чашки не поехали на скользком подносе.

– Глаза б мои тебя не видели! – и Елена достала бутылку «Мартини».
Сделав вид, что не услышала слов Елены, Нина стала подниматься на второй этаж.
Лично ей в доме Аркадия очень нравилось. Красиво, сытно – кухарка готовила каждый день с утра и до обеда. Да еще Нине платили такие деньги, которых она в больнице не заработала бы и за полгода. И особая причина не слышать слова Елены – это ее сын Вася. При нем Нина терялась. Давным-давно она так не влюблялась. Василий был чем-то похож на Алексея, мужа тети Оли. Тоже высокий, широкоплечий, с мощной шеей и сильными руками. Конечно, нехорошо мечтать о хозяйском сыне. Но девушка ничего не могла сделать со своим желанием.

Вечером наехало много народу – Аркадий и Василий собирали совещание, подводили итоги тех дней, когда руководитель фирмы «отдыхал» в инсульте под капельницами.

За столом в гостиной мужчины в строгих костюмах чинно беседовали на умные темы. Аркадий Андреевич, слабый после болезни, подчиненных не особенно разносил, отчеты выслушал спокойно. Правда, и премий особых не назначил.

После обеда всех прорвало на выпивку. Таня только успевала доставать из холодильника водку, джин и соки, Нина ей помогала.

Через два часа застолья Нина постучала пальцем по столу перед Аркадием Андреевичем и накричала на него:

– Заканчиваем пить! Еще одна рюмка, и кайф перейдет в отравление. Сотрудники ваши завтра похмельем маяться будут, но выживут, а вы прямо сегодня можете опять в больничку отправиться, если не сказать в морг!

За столом замолчали. Елена, Василий и четверо гостей смотрели на Нину с удивлением. Главный бухгалтер, Алексей Иванович, властно возразил:

– Ты, девочка, кого учишь? Аркадий Андреевич свою норму знает. Он не злоупотребляет и никогда не напивается. Знай свое место, дура, коли в задницу уколы и помалкивай.

Трое других мужчин согласно кивали головами. Елена с хитрой улыбкой наблюдала за Ниной и мужем.

Нина поправила на груди трикотаж домашнего платья.

– Я свое место знаю, я няня при больном, подчеркиваю, больном человеке. – Она оглядела пьяных гостей и повысила голос. – Девушка я деревенская, но ответственная. Так что идите вы, главный бухгалтер, на хер, а мне отвечать за здоровье Аркадия Андреевича. А будете оскорблять, уеду обратно в «Склиф», по месту основной работы.

Василий силой усадил на стул разозлившегося главбуха.

– Леша, замолчи, Нина дело говорит, отцу может стать плохо.

Хозяин дома, выпивший на порядок меньше других, голосу подвыпившего рассудка внял.

– Не гоношитесь, ребята, я действительно перепил, голова кружится.

Опершись на Нину, Аркадий Андреевич поднялся и встал из-за стола. Елена была разочарована.

Устроив хозяина в кровати, Нина отправилась к себе в комнату.

Уставшая от тяжелого дня и чужого волнения, невольно передавшегося ей, Нина сначала не решалась спуститься в гостиную, где гости благополучно успели напиться. Пересилило желание не оставаться в одиночестве и посидеть рядом с Василием. Как раз в этот момент он и постучался в ее комнату.

– Ты идешь или будешь пялиться в телевизор?

– Иду.

Когда они спускались по лестнице, Василий крепко держал ее за талию, и его откровенные прикосновения разгорячили Нину до дрожи в пальцах и тянущих потуг внизу живота.

Компания без хозяина окончательно расслабилась. Тяжелый мат иногда так гремел, что хрусталь вздрагивал и искрился, а водка, качнувшись, выплескивалась на скатерть.

Видимо, Василий поставил себе задачу напоить Нину, посмотреть, какая она пьяная – дурная или не очень. Нине много не понадобилось, она поплыла после третьего бокала коктейля, составленного по жестокому рецепту Елены Борисовны – сто «Мартини», пятьдесят водки, пятьдесят крепкого пива. Хозяйка сама двигала бокал к Нине и с удовольствием наблюдала за результатом. Татьяна вздыхала, но молчала. Она в доме Аркадия навидалась всякого.

Странный эффект появился после второго бокала. У сидящего напротив Алексея Ивановича Нина заметила шрам на подбородке и точно знала, откуда он появился, – мужчина подрался в институте с одногруппником из-за денег. И сразу услышала шепот Елены в сторону этого самого главбуха: «Хочу». Хотя губы Елены не двигались.

– Глюки, – печально подумала Нина.

После третьего бокала шум и голоса в голове стали мешать воспринимать действительность.

Нина поставила локти на стол и руками поддерживала голову. Если локти начинали скользить, то голова теряла опору, и Нина пугалась, что плюхнется в ближайшую салатницу или на Василия.

Она смотрела на малознакомых людей, слушала их разговоры на умные темы и думала, что у них совместное дело, общие интересы, а она-то, Нина, здесь такая одинокая, никому не нужная. Девушка шмыгнула носом, плечи вздрогнули, и она заплакала. Елена Борисовна, услышав инородные звуки в общем шуме застолья, присмотрелась к Нине… и тоже заплакала. Следующей заплакала Татьяна, зашмыгал носом толстый заместитель…

– Так, заканчиваем сырость разводить, – скомандовал Василий. – Всем спать. Завтрашний рабочий день никто не отменял.

В очередной раз рука не выдержала веса головы, и Нина, качнувшись влево, упала головой на колени Василия. Он поддержал Нину, заглянул в глаза.

– У-у, девушка, тебе пора.

Он заставил Нину встать и потянул к лестнице.

– Давай, перебирай ногами, мне тебя не дотащить, сам еле двигаюсь.

– Я пера… пери… ногами. Спасибо.

Споткнулась она только один раз, уже на лестнице, но грохнулась основательно, всем телом. Василий, помогая встать, потянул ее за руку и перестал тянуть, только когда девушка уткнулась лицом ему в грудь. Взяв Нину за волосы, Василий попытался поцеловать ее в темноте. Нина так удивилась, что даже оттолкнуть его толком не смогла.

– Эт-та, Вас-ся, не над-да, а то проблемы будут.

Постояв несколько секунд, Нина встала на четвереньки и в такой более устойчивой позе поползла наверх. Василий попытался остановить ее, но она лягнула его и поползла выше, увеличивая скорость. Забравшись на третий этаж, села на верхней ступеньке и расхохоталась.

– Не поймал!

Василий протянул руку.

– Ладно, вставай, помогу тебе дойти до комнаты.

Она взялась за протянутую руку, и прикосновение было приятным.

В коридоре горел ночной свет, и Нине показалось, что ее дверь дальше по коридору, но Василий ввел ее в ближайшую комнату и подвел к кровати, не включив света. Окна были не зашторены, луна не закрыта облаками, и в слабом свете Нина смогла сориентироваться.

– Это не моя комната.

– Правда?

Василий толкнул Нину на кровать, быстро задрал платье и, снимая с девушки трусики, сильно, нажимая зубами на ее губы, стал целовать. Через две минуты, пока она набирала воздух, чтобы возмутиться, он уже снял с себя брюки и оказался на ней, опять зажав поцелуем рот. Нина попыталась встать или перевернуться, но он крепко прижал ее ногами.

Ослабил хватку он только тогда, когда она перестала его царапать и из ее горла вырывались уже не ругательства, а утробные стоны наслаждения. После этого он взялся за нее всерьез, и концу вечера Нина оказалась раздетой и уставшей от классного секса. Ничего подобного ей еще не доводилось испытывать. Никогда.

– Надо пойти в душ, – сказала она, засыпая.

– Надо.
И оба заснули.
Утром Василий услышал шум воды, и его глаза ощутили свет жаркого солнца. Просыпаться не хотелось, но он перевернулся, лег поудобнее и открыл глаза.

В прозрачной душевой мылась Нина. Не совсем в его вкусе – задница и грудь великоваты, талия не осиная, а как бы это… нормальная, а он любит потоньше. Но все равно девка сексуальная. Василий сполз с кровати, постоял немного, разглядывая девушку, и подошел ближе.
Нина оглянулась на открывающуюся дверь, протянула руку к замку, но Василий уже вошел к ней и начал целовать под брызжущей водой.
Это оказалось замечательно, и Нина была почти счастлива.

В своей комнате она сменила белье, переоделась в халат, расчесала волосы. Радовало и то, что до зарплаты оставалось рукой подать – всего лишь неделя. Все деньги Нина отослала маме для теплицы и воспитания Сашеньки, поэтому особенно приятно было сознавать стабильность зарплаты. Девушку волновало только, как она будет смотреть Аркадию Андреевичу в глаза.

Спускаясь к обеду, она кожей почувствовала, что в доме повисло напряжение.

Войдя в кухню-столовую, Нина обратила внимание на напряженную спину Татьяны, на то, как Елена отводит взгляд тепленьких от похмелья веселеньких глаз. Василий так вообще стоял, отвернувшись, у окна. А в углу длинного стола сидела модельной красоты молодая женщина. На Нину она смотрела с любопытством энтомолога, рассматривающего типичную букашку, но с необычными пятнышками.

– Это она? – спросила незнакомка у Елены Борисовны.

– Она, – со злорадством согласилась Елена. – Мало того, что не делает ни черта после того как Аркадий поправился, так она еще и влезла в койку твоего мужа, Эля.

Услышать утром после отлично проведенной ночи, что ты искренно отдавалась женатому человеку, – это не каждый перенесет достойно. Вот так внезапно сказка кончилась. Нинины нервы не выдержали. Она с размаху села на стул.

– А вот садиться с нами не надо, дорогая медсестричка. – Красавица Эля ядовито улыбалась. – С сегодняшнего дня вы уволены. Я не потерплю в доме приблудную б…. А ты, Вася, собирайся, поедем в нашу квартиру.

– Смени тон, Эльвира. – Василий повернулся от окна. Вид у него был кислый. – Нина, если хочешь, оставайся.

Ощутив, что сейчас упадет в обморок, Нина сделала три глубоких вдоха, посмотрела на Таню, но та даже не обернулась. Встав, Нина молча пошла к лестнице на второй этаж.

– Ты зря с нею так резко, – услышала она голос Елены. – Она мне пыталась бородавки свести и с Аркашей много помогала.
– Или я, или она, – прозвучал резкий ответ.
Первым делом Нина зашла к Аркадию Андреевичу. Тот в байковом халате сидел за компьютерным столом, работал.

– Меня выгнали, Аркадий Андреевич. – Нина, плача, подошла к бывшему пациенту и обняла за плечи.

Оглянувшись, Аркадий Андреевич провел рукой по бедру Нины.

– Я знаю. Но ничего сделать не могу, иначе женщины устроят мне домашнюю гражданскую войну.

– Я все понимаю. Пойду вещи собирать, только дождусь, когда эти уедут.

Нина погладила теплые седеющие волосы бывшего пациента.

– До свидания, Ниночка. – Аркадий перехватил ее руку и поцеловал. – Спасибо тебе огромное, – он помолчал, глядя на Нину. – Слушай, у меня и денег-то наличных нет, все на карточке. Если только рублей пятьсот или тысяча. Остальные у Василия и Елены.

– Я у них не возьму, – сдерживая слезы, улыбнулась Нина. – И у вас не возьму.

Она выбежала из комнаты.
Отъезда Василия с женой пришлось ждать до вечера. Нина быстро собрала вещи и сидела перед телевизором, прислушиваясь к звукам в доме.
Выйдя из дома с небольшой сумкой, в новом зеленом костюме, Нина шла по тропинке из кафельных плит, цокая каблуками туфель. Шла не оглядываясь, ощущая спиной взгляды.

Выйдя на дорогу, за территорию участка, Нина поставила сумку и подняла лицо вверх, чтобы появившиеся слезы ушли обратно, в глаза, вовнутрь, в душу.

Рядом с Ниной встала Татьяна и поставила рюкзак. Сейчас она была одета не в привычную юбку с блузкой, а в спортивный костюм и кроссовки. Без макияжа и с распущенными волосами средней длины она казалась гораздо моложе.

– Ревешь? Реви, реви. Только не фиг было в кровать к Василию лезть.

– Я не знала про Эльвиру, не знала, что женат.

– Я так и думала, – Татьяна достала из рюкзака бутылочку воды. – На, попей.

– Спасибо. А Эльвира такая худенькая, такая модная. – Нина всхлипнула в момент, когда поднесла бутылочку к губам, и поэтому захлебнулась, разбрызгав воду. – Господи, ну чего я такая толстая?

– Дура ты. – Татьяна отобрала бутылочку и допила воду. – У тебя идеальная фигура. Женщина должна быть женщиной, а не мальчиком-подростком, усладой для педофилов и педерастов. Я, например, своей комплекции не стесняюсь, еле отбиваюсь от мужчин. Я пять лет вдова, и мне уже раз десять делали предложение. Все комплексы с меня сняли еще в юности. Я участвовала в необычных тестах… сексуальных.

От неожиданного заявления Нина перестала плакать и внимательнее посмотрела на кухарку.

– В качестве кого?

– В разных качествах. Мы с сестрой тогда были студентками института легкой промышленности. Сидели в Москве на голодном пайке, жили в общаге, постоянно нужны были деньги.

Нина отмахнулась, торопя рассказ.

– Про жизнь студентов можно не жалиться. Я сама в Новгороде ела «Роллтон» и таскала хлеб у знакомых, когда приходила в гости.

– Да, действительно, немного увлеклась жалостью к себе. – Татьяна убрала пустую бутылку в рюкзак. – Никогда не бросаю мусор. Ну что, пойдем? Я по дороге расскажу.

Перестав плакать, Нина подняла свою сумку и пошла рядом с Татьяной. Женщины шли по дачной дороге среди трехметровых заборов, полностью закрывающих дома. Только высокие сосны и ели по обочинам сглаживали неприятное ощущение отгороженности местных жителей от всего мира.

– А можно ближе к нашей общей проблеме, то есть к телу?

– Да. С сестрой Зиной мы близнецы и очень похожи. Но тогда, тридцать лет назад, она не дотягивала до общепринятой нормы веса пять килограммов, а я превышала норму на пятнадцать… И чувствовала себя морской свинкой рядом с худенькой мышкой.

Нина переложила тяжелую сумку из правой руки в левую.

– Обычно близнецы одинаковые.

Татьяна шла размеренным шагом, хорошо зная дорогу.

– Конечно, гены очень схожи. Но дело в том, что Зина влюбилась и не уезжала из Москвы даже на каникулы, встречалась с парнем с параллельного курса, а я постоянно ездила к маме и бабушке с дедом в Тулу, где у нас есть и квартира и дача. На этой даче меня откармливали за двоих, да еще давали с собою продуктов килограммов десять. Парень Зинаиды перестал с нею встречаться, не объясняя причины, просто не звонил и не приходил в общагу. Естественно, в девятнадцать лет расставание с любимым парнем – конец света. Зина почти неделю отказывалась есть. Вот в этот момент нас и пригласили принять участие в тестах на сексуальность.

– Что, и тогда были такие? – Девушка печально улыбнулась.

– Как ты заметила, Ниночка, дети появляются всегда и регулярно. То есть люди обычно стремятся заниматься сексом, особенно в молодости.

Разговор получался странным, и Нина совершенно успокоилась.

– И вы сразу согласились?

– Я – нет. Мне было стыдно. Зато сестра потащила меня, говоря о том, что нам срочно нужны деньги. А я уверена, что у нее развился комплекс брошенной женщины и она решила изучить причину ухода своего парня. Тесты были очень необычные. Нас было восемь человек. Четыре пары близнецов, девушек. Уникальность в том, что мы все были в разном весе, одна сестра полновата, другая худовата.

Нина остановилась, догадавшись, куда клонит Татьяна.

– Вас там что, раздетыми перед мужиками водили?

Татьяна улыбнулась и озорно кивнула головой.

– Именно так. Чего ты встала? Пойдем, время к ночи, – Татьяна прибавила шагу. – Мы мужчин не видели. Нас просто просили попарно зайти в небольшую комнату с зеркалом и снять с себя короткую белую рубашку, надетую на голое тело, и бросить ее на пол. Затем сесть на стул, встать, потянуться, нагнуться за рубашкой, повернуться вокруг себя, надеть рубашку и удалиться. Пять минут. Через час то же самое, еще через час следующий стриптиз. Три раза по пять минут, и мы получили сумму в два раза больше стипендии. С нас взяли слово, что мы никому не расскажем.

Пройдя несколько шагов, Нина опять остановилась.

– Ну и к чему вы это наговорили?

– Ах, да. Я думала, что объяснила. Короче, это была проверка реакций мужского организма. В девяноста процентах случаев на полных, с большой грудью и сформировавшейся попой женщин мужчины реагируют сразу, на подсознании. Потом им хочется более стройную женщину. Здесь играет большую роль так называемая мода на типажи. Если мальчику с детства внушать, что худые женщины красивые, а толстушки смешные, так он и будет гнобить жену, чтобы она худела.

Женщины прошли пункт охраны поселка. Охранники, вышедшие из своего домика, в котором запросто могла жить семья из пяти человек, с удовольствием оглядели обеих. Татьяна весело поздоровалась с «мальчиками», экипированными в форму спецназа. Нина только доброжелательно улыбалась.

Отдав честь, охранники пропустили женщин в калитку и долго смотрели им вслед. Обе чувствовали интерес. Настроение Нины улучшилось, Татьяна так вообще расправила плечи и втянула живот.

– Мальчики такие внимательные, особенно начальник их, Борис. Ему сорок с небольшим, заигрывает.

Настроение Нины опять испортилось.

– Ой, Таня, мне бы ваши проблемы. А я вот думаю – мне сейчас в общагу «Склифа» или сразу в деревню?

Таня безмятежно улыбалась.

– Тебе до электрички еще час ехать на автобусе, обязательно придет правильное решение.

– Надеюсь. А среди парней тесты проводились?

– Догадываюсь, что были. Ходили слухи.

– А сестра-то ваша где сейчас?

Татьяна улыбнулась как-то уж очень широко.

– В Англии. Удачно вышла замуж по расчету. Расчет оказался верным. А я по любви и теперь, видишь, работаю кухаркой. Платят хорошо. Детей на ноги подняла… Мне работа нравится.
Нина не стала расспрашивать дальше, поняла, что тема работы для Татьяны закрыта.
Они подошли к пустой остановке. Темнело. Загорелся уличный фонарь.

– Хорошая ты девочка, Нина, просто не повезло тебе, не встретила ты своего, знаешь, именно своего мужика… Ну ладно, тебе в Москву, а мне ровно наоборот. Да! Забыла! На вот, – она протянула Нине пять с половиной тысяч рублей. – Ты у Аркадия не взяла, он у меня занял и вот передал.

– Спасибо. – Нина поцеловала Татьяну в щеку. – А то у меня только двести рублей осталось.
– Ну, езжай, езжай.

Юля и Нина

Пиво горчило. Юля шла в конец платформы.

Стемнело, и на нее не обращали внимания. Это хорошо, она давно устала от сочувственно-брезгливых взглядов.

Водка стояла внутри выше ватерлинии, вызывая тошноту.

Надо было идти именно в конец платформы, это она понимала. Там поезд только начинает тормозить, и скорость еще достаточно велика… Станция маленькая, освещение слабое, футболка и джинсы на ней черные. Найдут не сразу.

Думать о том, что это все в последний раз, – надоело. Вкус у пива отвратительный. Вон какая фигуристая девушка с идеальной кожей стоит с сумкой, ей не надо с платформы прыгать.

Юля прошла мимо девушки в темно-зеленом костюме. И вроде бы и терять уже нечего, а дыхание, чтобы не разило перегаром, задержала. Пройдя еще несколько шагов, остановилась и нагнулась над платформой, всматриваясь в темноту с острыми рельсами. Господи, как ей хреново… Шатнуло. А! Вон уже приближается свет прожектора электрички. Надо прыгнуть в самый последний момент.

Юля раскачивалась, держа в руке пустую пивную банку. Сзади ее кто-то дернул, развернул, и она получила оплеуху по лицу. Юлю отбросило к железному ограждению платформы, она сильно ударилась головой и заскулила. Девушка в дорогом костюме наклонилась, вглядываясь в лицо Юли с безобразным, синюшно-коричневым родимым пятном от виска до носа… А затем с размаху ударила по пятну с такой силой, что даже расцарапала кожу у рта. Юля закрылась руками.

– Не надо!

– У тебя родители есть? – Незнакомка спрашивала зло, но сочувственно.

– Есть.

– Любят тебя?

– Любят.

– Тогда какого хрена, идиотка?.. Иди домой, проспись.

– Не хочу.

– Чего не хочешь? – Девушка нависала над Юлей своим нехлипким телом.

– Домой не хочу. Там никого нет, одна в трехкомнатной квартире с тоски вою. – Юля неловко встала и неожиданно с обидой закричала: – Ты вот смотри, какая я уродина!

– Дура! Пока человек жив, есть надежда. Блин! – Девушка поставила сумку. – Тут не знаешь, где переночевать, а идиотки с пустой квартирой, да при живых любящих родителях под поезд бросаются. Не Москва, а чистый дурдом на выселках.

– А почему тебе негде переночевать? – хлюпнула носом Юля.

– Меня сегодня с работы выгнали, не знаю, куда податься.

– А из-за чего? – От любопытства Юля перестала плакать.

– Переспала с сыном хозяйки, утром заявилась его жена, а я и не знала про нее… – Нина хотела продолжить, но Юля перебила:

– Круто! – голос ее с каждой фразой набирал громкость и уверенность. – Слушай, пойдем ко мне, я тут рядом живу.

Задумавшись, Нина вгляделась в сверкающие под фонарями рельсы. Вообще-то в автобусе она подумывала о том, чтобы съездить хотя бы на пару дней в Кашниково, обдумать ситуацию, погулять с Сашенькой…

Но если судьба дает шанс испытать новые ощущения, то нельзя отказываться. В следующий раз судьба может обидеться и шансов что-либо изменить в жизни не предоставит.

– Тебя как зовут, самоубивица?

– Юля.

– А меня Нина. Ладно, пошли, все равно мне некуда деваться.

– У тебя деньги есть? – тихо спросила Юля.

– На опохмелку, что ли?

– Ага.

– Ладно, – решилась Нина, – если спасать тебя, то уж до конца. На одну приличную бутылку и небольшую закуску я деньги выделю, а остальное мне завтра маме высылать, она ждет.

Квартира оказалась типовой, такие наличествуют в половине домов, выстроенных с 1990 по 2005 год. Эти дома «украшают» всю Москву, все российские города и даже перелески между ними. Для Нины, не бывавшей выше четвертого этажа больницы, пятнадцатый этаж, куда они поднялись с Юлей, показался пугающе высоким.

– Где две двери, там моя мастерская, я художник по тканям, – махнула рукой Юля в сторону ближайшей комнаты. – Та моя комната, а та родительская. Но родители все больше на даче, она у нас теплая, круглый год жить можно.

– Понимаю. – Нина поставила сумку на пол. – Я-то сама из деревни. Из Кашникова Новгородской области. Слыхала?

– Смешная ты, Нина. – Юля скинула с ног модные кеды и босиком прошлепала на кухню. – Мы, москвичи, кроме своей Москвы остальную Россию знаем плохо. Ты там возьми тапочки, в нижнем ящике!

Оглянувшись на высокий четырехстворчатый шкаф с двумя зеркалами, Нина не увидела никаких нижних ящиков. Да и верхних тоже. Быстро сообразив, Нина отодвинула дверцу. Внизу стояли женские туфли в четыре ряда и три пары тапок. Судя по висевшей в шкафу верхней одежде, жильцы квартиры зарабатывали неплохо. Мягко говоря, не голодали.

На кухне Юля достала из огромного серебристого холодильника тарелочку с нарезанным подсохшим хлебом, на котором запотела вчерашняя колбаса и скрутились два кусочка сыра. Больше в холодильнике почти ничего не было.

Нина порадовалась, что они с Юлей не поленились зайти в магазин, и вытащила из пакета пельмени, банку зеленого горошка, хлеб, бутылку водки и апельсиновый сок.

– Я водку через раз буду, – строго предупредила Нина и придвинула к себе пакет сока. – Тебе же больше достанется.
– Согласна, – кивнула головой Юля, доставая из шкафчика бокал для Нины.
Чтобы достичь необходимой для взаимных исповедей кондиции, им понадобилось десять минут.

Первой разревелась Нина. Она рассказала о своем небогатом сексуальном опыте, о юношеской влюбленности в мужа своей тетки Алексея и особенно подробно – о Василии.

– Представляешь, спускаюсь утром после ночи любви по лестнице, а все как замороженные. И только у тети Тани, кухарки их, сочувствие, и ей за них стыдно. А он, то есть Вася, в мою сторону только один раз посмотрел… как будто я сама в своей влюбленности виновата и подставила его, девственника-пацанчика. – Нина взяла бумажную салфетку и сначала вытерла ею глаза, а затем нос. – Выгнали меня, как вшивую приблудную кошку. Оскорбили ни за что. – Нина заплакала навзрыд. – Я так надеялась на Аркадия Андреевича, а он от меня пятью тысячами откупился.
– Чем люди богаче, тем жаднее. Банально, но правдиво, – подтвердила Юля и налила себе водки. – А мой Игорь женился на мне по расчету. Вообще-то он ко мне привык, мы ведь в одной спецшколе учились, в художественной. За мной много мальчиков ухаживало, да и пятно росло постепенно. Короче, мы сразу после школы поженились. Игорь все говорил: «С лица воду не пить», а сам через два года, когда пятно еще больше разрослось, стал гулять. Потом запил. Я писала картины, а он продавал – и мои, и картины всех наших знакомых. Как же он мне осточертел через пять лет, Нина! А он, как только почувствует мое охлаждение и неприятие, так сразу подлизываться. Я и таю. Но…
Когда перед самым Новым годом, 27 декабря, муж в очередной раз не явился вечером с работы, Юля насторожилась. Когда 28-го днем раздался телефонный звонок и кто-то, нервно подышав в трубку, молча отключился, у Юли забилось сердце, но маме с папой она позвонить не решилась. Но вот когда 29-го утром муж по телефону произнес слова: «Юля, прости, я полюбил другую женщину и прошу разрешения заехать за вещами завтра вечером…» Вот тогда Юлька подскочила с дивана, заорала: «Ур-р-а-а!», запела: «Капитан, капитан, улыбнитесь» и стала рыться в документах.

Найдя свидетельство о браке, она переоделась в джинсы, натянула первый попавшийся свитер, замазала родимое пятно крем-пудрой, прихватила сумку, надела шубу и, забыв застегнуться, помчалась в загс писать заявление о разводе.

По случаю счастливого события она купила шампанского, курицу гриль и, подумав, докупила бутылку водки.

Родители, отдыхавшие в пансионате, к вести о разводе отнеслись с меньшим энтузиазмом, чем дочь.

– И кто же тебя, кроме Игоря, выдержит? – прозвучал в телефоне спокойный вопрос мамы, прерываемый затяжками. – Ты совсем не подарок…

– Мам, – не теряя праздничного настроения, перебила Юля, – я действительно не сувенир, но, как заметил папа, мой Игорь за пять лет совместной жизни приучил меня ежедневно пить легкие напитки типа джин-тоника, а если мы не разведемся, то через годочек я буду ежевечернее хлебать сорокаградусную водку! – Тут Юля налила в рюмочку водочки и тихо, чтобы мама не слышала, выпила ее одним глотком. – И если ты помнишь, то каждый божий день, начиная с третьего месяца нашей совместной жизни, и папа, и ты заявляли, что самым счастливым днем вашей жизни будет день, когда я подам на развод. Вот я вас и радую!

– Ладно, Юля, – шаги Аллы Эдуардовны по паркету в номере пансионата отдавались эхом в трубке. – Смотрю в окно, а твой отец двигается в сторону пивного павильона. То есть мне пора идти. И учти, Юля, у тебя плохая наследственность… Извини, я не про пятно, я про то, что отец твой пьет, и мой пил, да и бабушка прикладывалась, – в телефонной трубке была слышна тяжелая затяжка. – А я курю как лошадь. Но если ответственно подойти к вопросу, то ты поступила правильно. Всю душу мне твой бизнесмен-алкоголик измотал. Ты насчет квартиры сторговалась? Хотя это невозможно, ее мы с папой покупали… А мебель и техника?

Тут Юле врать маме не пришлось, и она подбавила в веселый голос энтузиазма:
– Да ты чего, мам? Съесть-то он съест, да кто ж ему даст! Тут я в тебя – практичная.
Спать Нина легла на диване в мастерской. Почему Юля, принесшая чистое постельное белье, не упала в загроможденной комнате, непонятно. Нина, выпившая раз в десять меньше, просто рухнула на застеленный диван. И еще минут пять слушала, как Юля по стеночке дошла до своей комнаты, что-то ворчливо обсуждая сама с собой.

Утром, то есть в два часа дня, Нина сидела с большой кружкой кофе и смотрела на Москву с пятнадцатого этажа.

Недовольная, с помятым лицом, шатаясь после выпитого вчера, в ванную прошла Юля. Как только дверь за нею закрылась, раздался вопль, от которого Нина, чуть не выронив чашку, расплескала горячий кофе на джинсы.

– Нина! Нина! Посмотри, посмотри!
Поставив чашку, Нина поспешила к новой, немного странной знакомой.
На лице Юли под левым глазом расплывался синяк от Нининого вчерашнего воспитательного удара, а на грязном родимом пятне отпечаталась пятерня, пальцы рук. Юля прислонилась лбом к зеркалу, рассматривая себя. Синюшно-фиолетовая кожа изменилась и посветлела, стала почти нормальной там, где ее ударила ладонь Нины.

– Значит, это все-таки лечится.

Тут же Юля выскочила на кухню и схватила телефон.

– Мама! Я сейчас тебе такое расскажу!

И Юля, отхлебывая недопитый кофе Нины, стала рассказывать о вчерашнем.

Само собой разумеется, маме Юля сказала, будто пришла вечером на станцию попить пивка. Ей было одиноко и стыдно за свою внешность, поэтому она ушла в самое неосвещенное место. И тут к ней подошла девушка и спросила, что это на Юлином лице – синяк или родимое пятно – пригляделась и ка-а-ак вдарит Юле со всего размаха!..

Тут Юля хлопнула по кухонному столу, на котором подпрыгнули сахарница, солонка и две вчерашних рюмки. В ответ мама переспросила:

– Юля, ты к чему? Тебя побила незнакомая девушка, а ты радуешься?

– Мамуля! – прослезилась Юля, трогая свое лицо. – У меня улучшение. Там, где прикоснулись пальцы Нины, у меня улучшение. Кожа посветлела и изменилась. Мама! Пятно уменьшилось…
И Юля разревелась в голос, не забыв допить Нинин кофе.
Дальше Нина слушала разговор Юли из ванной, где умывалась. За неимением собственной, забытой у Аркадия дома зубной щетки она чистила зубы пальцем. Не решившись воспользоваться никаким полотенцем, стряхнула воду с рук и зашла на кухню.

– Не может быть, – шептала в трубку Юлина мама. – Подожди, а откуда ты знаешь, что ее зовут Ниной?

– Так она рядом стоит. Мы вчера познакомились.

– Пьяные, небось? Ты, Юля, может, с пьяных глаз сама себя обманываешь?

– Да что ты, мамочка.

Хлюпнув носом, Юля оценила пустоту чашки, подошла к холодильнику и заглянула в него. К ее глубочайшему сожалению ни пива, ни чего-то более крепкого там не оказалось. Стоял только пакет молока. Юля взяла его, понюхала содержимое и с легким отвращением стала пить.

– Я сейчас вообще на молочной диете. Правда, Нин?

– Меня не примазывай.

– А чего? – Юля поставила молоко на стол. – Мама, я тебе попозже перезвоню. Вы когда с дачи приедете? В конце месяца? Ну, целую вас… Обязательно завтра расскажу, что с пятном… Кем она работает? Медсестрой в Склифосовского. Ну ладно, мам. Я с тобой радостью поделиться, а ты с дурацкими расспросами.

– Ты, Юля, не стесняйся. – Нина пригладила волосы. – Если я не к месту, то поеду. Все равно нужно искать работу.

– Счаз! – Юлин голос заставил вздрогнуть. – Так я тебя и отпустила! Ты же мне жизнь спасла! Сейчас сбегаем за шампанским, отметим!

– Юля… – Нина села за стол и наблюдала за девушкой, нарезавшей лук, остатки вчерашней колбасы, подсохшего хлеба и сыра. – Я больше пить не буду. И тебе не советую.

– Ой, только не надо мне читать нотаций. Я и так все про себя знаю. – Новая подруга скинула нарезанные продукты на сковородку и достала из холодильника два последних яйца. – Пипец, в холодильнике окончательный голяк.

– Могу оставить тебе сто рублей, – с душевной мукой решилась потратиться Нина. – Сегодня мне действительно нужно съездить в «Склиф», поговорить…

– Езжай, – задумчиво уставившись в стену, Юля сделала тяжелый для себя вывод: – Денег нету ни хрена. Слушай, Нинка! Поедем завтра со мной собирать клубнику!

– Клубнику? – Запах от яичницы-ассорти шел сногсшибательный. – С удовольствием. Я у своей тетки Оли по десять грядок полола. А каждая грядочка метров в десять. А ты пить не будешь?

– С каких денег? – искренне удивилась Юля и взяла в руки пакет молока. – Хотя бы рыбки и картошки нужно купить… Черт, молоко скисло.

– Порошковое, – поняла Нина.

– Естественно. – Поддев яичницу деревянной лопаткой, Юля одним движением перевернула ее на другую сторону. – Садись завтракать и не умничай.

– Подожди. – Нина встала и подошла к Юле. – Сначала я дам тебе по морде.

И она с размаху, но не сильно ударила Юлю по лицу, стараясь покрыть ладонью как можно большую площадь щеки. Голова подруги дернулась, из руки на плиту выпала лопатка.
– Спасибо тебе, – Юля благодарно прослезилась.
Из дома Нина вышла в три часа дня. В больнице была в четыре.

Отдел кадров активно работал, попивая чаек.

– Здрасте. – Теперь Нина вошла в кабинет более решительно, но сесть все же не осмелилась. – Вот, хотела выяснить. Я устраивалась на работу в хирургию, а потом взяла положенные мне отгулы. Хотела уточнить – меня уволили или я еще числюсь?

– А-а, помню. – Молодящаяся инспекторша поставила чашку на стол. – Нина Морозова, деревня Кашкино.

– Кашниково, – поправила Нина. – Так меня уволили или нет?

– Ты же приносила заявление? – Инспекторша развернула конфету в блестящем фантике. – На две недели?

– Да.

– А тебя не было три. – Она осторожно, одними зубами, чтобы не стереть помаду, откусила половину шоколадной конфеты.

– Да.

– Хочешь остаться? – Вторая половина последовала за первой.

– Да.

– Мне нравится наш диалог, девочки, – обратилась к соседкам инспекторша, складывая вдвое красивый фантик. – Так вот, Морозова. Хотите остаться, поговорите об этом в своем отделении: возьмут ли вас обратно. Если возьмут, напишите задним числом еще об одной неделе за свой счет, – хлебнув из кружки остывающий чай, инспекторша легко махнула рукой. – Да прямо сейчас пиши. Если заведующий отделением его подпишет, то можешь выходить на работу.

– Поняла. – Нина не верила слишком легкому разрешению своей проблемы.
– И чего ты стоишь? – Инспекторша выложила на стол лист бумаги и ручку. – Садись, пиши.
Выйдя из отдела кадров, Нина пошла по одинаковым коридорам типовой больницы в свое бывшее отделение. Она не сомневалась, что ее возьмут обратно, нянек-санитарок всегда не хватало. Она без удовольствия представила себе общение с медперсоналом – врачи ее почти не знали, зато сестринский коллектив запомнил слишком хорошо. Общение будет не слишком веселым.

Реакция на ее появление оказалась совершенно неожиданной. Глафира Ивановна, увидев Нину выходящей из лифта, аж руками всплеснула.

– Ах, Ниночка! Какими судьбами! За обходным листом пришла?

– Нет. – Нина криво улыбнулась, не ожидая от старшей сестры столь благожелательной встречи. – Наоборот, хотела восстановиться. Вот, заявление принесла.

Приняв заявление, Глафира Ивановна взяла Нину под руку.

– Нина, завтра тебе завотделением что угодно подпишет, а сегодня выручай. Некому работать. Одной уборщице час назад стало плохо, другая с утра не вышла, даже не предупредив. А кого я могла бы на смену выдернуть, так та на даче и пока доедет, как раз утро будет. Продежурь до вечера, Ниночка. Медсестер полы мыть не заставишь, а в отделении, сама знаешь, то судно подать, то кровь замыть, то кровать после покойника перестелить. Суета.

Глафира Ивановна вела Нину к ординаторской.
«Зато у меня в тылу есть хоть такая работа», – решилась Нина.
Ни в шесть, ни в восемь Нины не было, а желание выпить росло.

«Да что же я за урод? Что же меня так тянет? Неужели я не справлюсь? Справлюсь. Вот сейчас последний раз выпью и справлюсь».

Юля решительно встала и переоделась. Через двадцать минут она сидела дома перед включенным телевизором, а на столе, как всегда, стояли чекушка, банка пива и пепельница.

Сразу смешивать водку с пивом Юля не любила. Эту радость она оставляла на «опоследочек». Опоследочек наступил в десять вечера. Для очистки совести Юля отзвонилась Нине, и та сообщила, что будет только в двенадцать.

– Ты тогда ко мне не заходи, – сочувственным голосом заговорила Юля. – Ты сразу к себе в комнату иди, отдыхай.

Не вставая с кровати, Юля вылила в бокал остатки пива и вытрясла туда же оставшиеся капли водки. Закурив, мутно посмотрела в телевизор. На экране отстреливались какие-то молодые мужики от точно таких же молодых мужиков. Все в пестрой военной одежде. Не было жалко ни тех, ни других. На втором канале кто-то кого-то бил, на третьем – мужчина и женщина деловито занимались сексом. Немного позавидовав фигуре телеэкранной красотки, Юля решила, что зрелище совокупляющихся будет плохо влиять на ее сон, и выключила телевизор.

Допив содержимое бокала, Юля укрылась легким, по случаю теплой погоды, одеялом и задумалась: поедет она утром собирать клубнику или ей лениво?

С этой мыслью и заснула… И с нею же проснулась.

За окном вставало солнце, часы показывали пять утра. В дверях стояла Нина и вытиралась новым полотенцем.

– Юлька, я готова для трудового подвига.

«Судьба», – решила Юля и встала.

Душ, конечно, немного взбодрил, но похмелиться все равно хотелось. А не на что! Денег осталось – рубль, и у Нины просить на пиво бесполезно. После вчерашнего использования оставленной сотни не по назначению денег не даст.

Одевшись в старый спортивный костюм, в котором она ездила на дачу, Юля разгребла ворох пакетов и вытащила из-под них старую корзину. Из шкафа достала пластиковую бутылку и налила в нее воды из-под крана. Затем, открыв холодильник, целую минуту рассматривала две котлеты на блюдце, видимо, привезенные Ниной из больницы. Нет, есть не хотелось совершенно.

Не суетясь, Нина надела новенький спортивный костюм. За сборами Юли она наблюдала с удивлением. Нина не понимала, как человек может довести себя до такой степени безденежья. Вот как сказалось то, что родители всю жизнь баловали эту девушку, жалея за родимое пятно. В результате Юля абсолютно не умела выживать.

Нина решила, что ни копейки не даст Юле на опохмелку. Пусть мучается, все будет на пользу.
Проверив в портмоне наличие папиной социалки, по которой Юля беззастенчиво ездила второй месяц, она взяла ключи и, ощущая себя освоительницей целины, вышла из квартиры. Нина, совершенно не выспавшаяся, стояла рядом.
В автобусе Нина решила прояснить ситуацию.

– Куда нам ехать-то?

Чертыхнувшись, как всегда, в голос, Юля попыталась вспомнить подробнее маршрут, который ей на днях надиктовал Илья.

– …Помню только, что нужно доехать до станции метро «Домодедовская».

– Хорошенькое дельце. Ладно, доедем, на месте сориентируемся.

Выходов на нужной станции оказалось много, Юля растерянно оглядывалась, зато Нина сосредоточилась на крепкой женщине среднего возраста в спортивном костюме и с пластиковым ведром.

– Юлька, смотри, она точно не на дачу едет, давай за нею, за той теткой с ведром.

Пройдя по переходам метро, тетка уверенно шагнула на короткий эскалатор, затем свернула направо и вышла на улицу.

Наверху, пристроив на парапете ведра, корзины и пакеты с едой, стояли полтора десятка человек в рабочей одежде.

Нина и Юля не стали спрашивать, здесь ли сборный пункт желающих собирать клубнику, тем более что перебежавшая через пешеходный переход молодая женщина в джинсах и ажурной кофточке с ходу начала поворачиваться ко всем одновременно с вопросом: «А что, товарищи-господа-граждане, здесь остановка автобуса от совхоза за клубникой?» И говорила она с таким воодушевлением, что казалось, в том совхозе вовсе и не надо гнуться шесть часов над грядками, а клубнику тебе выдадут сразу по приезде, бесплатно и в любых количествах.

– Здесь, дорогая, – первым ответил усохший старичок в цветастой панамке. – Через пятнадцать минут будет автобус. Его не пропустишь, это «пазик» с во-от такой клубничиной на ветровом стекле.

Старичок растопырил руки, показывая размер ягоды, и чуть не заехал себе в глаз залатанной корзинкой.

– Каждые полчаса автобусы, – тут же перебила пожилая женщина, выглядевшая ветераном яблочно-ягодных сборов. – С шести до половины восьмого.

Нина, как и многие, глянула на часы. Ровно семь. То есть они попадали на предпоследний автобус.

Из разговоров тусующихся «батраков» стало ясно, что лишь немногие едут в первый или во второй раз, большинство радует семьи ароматной клубникой не первый год. Оказывается, важно попасть в хорошую бригаду, где не очень капризные приемщики, и немаловажную роль играет сорт ягоды. Бывают крупные сорта, бывают мелкие, а бывают вторичные сборы, когда несешься по грядке скрюченной ланью, а ягод на два куста одна штука.

– А как платят? – не унималась женщина в ажурной кофточке. – Нормально?

– Расчет, девушка, – начала объяснять крепкая тетка, около которой почему-то образовалось пустое пространство, – производится только бартером, то есть тем продуктом, который ты собираешь. Понятно?

Та кивнула.

– А будешь ты потом эту клубнику варить, солить или продавать, дело исключительно личное, – добавил старичок.

– Вчера хорошо поработали, – встряла в разговор старушка в деревенском ситцевом платке, держащая за руку вертлявого мальчишку.

– Вчера – да, – отозвалась еще одна женщина. – А вот три дня назад, когда дождь был…

Нина слушала воспоминания бывалых ягодо-сборщиков с завистью. Ей самой не терпелось сорвать клубничину и, поднеся к лицу, вдохнуть густой аромат.

Иллюстрация ее мечты, плакатная ягода полметра на полметра, показалась на ветровом стекле белого чистенького «пазика». Водитель, не смущаясь, перестроился с третьей полосы на первую за десять метров до остановки, подрезав три «Газели».

– Сережка за рулем, – с довольным видом прокомментировала какая-то крепкая тетка. – Быстро доедем.

Организованно забравшись в автобус, все расселись по местам, и та же тетка по-своему оценила количество приехавших работников.

– Маловато будет. Иной раз впритык друг к дружке стоят, на ноги наступают, а последние три дня все на сидячих местах размещаются.

Нина, притиснутая толстой Юлей к окну, с интересом наблюдала за московской жизнью. Старичок в панамке, устроившийся на заднем сиденье, прошептал:

– Бригадирша она наша будет, Татьяной зовут. Не повезло нам.

Не зная, как реагировать на новую информацию, Нина посмотрела на остальных. Все сидели недовольные, расстроенно косясь на Татьяну.
Только Юле было все равно, она мечтала о пиве.
Через полчаса прибыли на место. При въезде на территорию совхоза Нину захлестнули волны ностальгических воспоминаний о детстве, об обязательных прополках на совхозных полях или в фермерских владениях тети Оли.

На обочине пыльной дороги росли низкорослые акации, стояли одноэтажные строения, покрытые желтой штукатуркой, жилые домишки из темного бруса с белыми наличниками – как будто совхоз не в десяти километрах от Москвы, а ближе к полярному кругу.

– Вылазием, – громко заявила Татьяна-бригадирша. – И строимся перед лавочкой, ждем меня!

Она первой выскочила из автобуса и потрусила к административному зданию, тряся толстым задом.

Не торопясь, Нина и Юля вышли последними и встали в ряд желающих заработать. К ним присоединилась странная семейка – тощая высокая женщина с испитым лицом и ее супруг, на голову выше жены, такой же худой и похмельный. Что они супруги, было понятно не только по обручальным кольцам, но и по общему выражению лиц. Хотя муж выглядел лет на десять младше жены, у них имелся мощный объединяющий фактор – общая двухлитровая бутылка крепкого пива.

– Товарищи! – неожиданно завопил рядом девичий голосок. – Нам не хватает семи человек для бригады. Идите ко мне, записываемся!

Девчушка лет восемнадцати в джинсах, держащихся на ремне ниже пояса, в облегающем топике и голубой бейсболке тыкала пальцем в Юлю, стоявшую к ней ближе всех. В два взгляда сравнив безмятежную девушку в бейсболке и коренастую Татьяну, которая выглядела как типичный домашний тиран, Нина торопливо шагнула к молоденькой бригадирше.

– Я Морозова, – быстро проговорила Нина. – А это…

– Куприна, – очнулась Юля, с трудом оторвав взгляд от пивной бутылки в руках худой женщины.

– Меня, меня записывайте! – Панамка старичка подпрыгивала на лысой голове, и он придерживал ее жилистой рукой. – Я, девушка, лучше к вам пойду, чем у Таньки-грубиянки работать.

Вслед за старичком девушку обступили и другие опытные трудяги, желающие провести рабочий день не только с пользой, но и с удовольствием. Девушка стояла в растерянности, ее папочка с учетным листком оказалась в руках худой женщины, той самой, что была вместе с супругом. Женщина уверенно вписывала в листок свою фамилию.

Старик, до этого отпихивающий супружескую чету, теперь просительно заглядывал в глаза худой женщины.

– Красавица, Леночка, меня, Боробыкина, запиши. Ну Леночек, ну будь другом. Я с Танькой-мымрой работать не могу, она меня словами оскорбляет.

– С тебя банка пива. – Вписав еще три фамилии, Лена деловито отдала девушке список. – Держи, бригадирша. Бригада у тебя сегодня будет сильная, только вот за новеньких не отвечаю.

– Я работящая, – уверила Нина.

Старичок оглядел Нину с ног до головы, задержав взгляд на большой груди.

– И красивая.

Юля ничего не говорила, она тихонько отошла в сторонку и взахлеб пила холодную воду из железного крана.

Публика в бригаде оказалась разновозрастная. Пожилая женщина в театральной шляпке, два старика – один в панамке, другой в бандане, шесть женщин среднего возраста и даже мальчик лет семи, стоящий около бабульки деревенского вида в платочке.

Все оценивающе посмотрели на Юлю, и она, сделав серьезное лицо, пообещала цветастой панамке, голубой бейсболке, трем ситцевым платочкам, бандане, темной интеллигентной шляпке и двум лохматым прическам, что постарается не упасть замертво на первых грядках, а доживет хотя бы до обеда.

После процедуры «нас посчитали» все снова сели в автобус, и он тронулся. А от административного корпуса бежала покрасневшая от возмущения коренастая бригадирша.

– Лучших увезла, стерва маленькая! – Она трясла кулаком, и все ее тело в обтягивающем стареньком спортивном костюме тряслось в такт кулаку.
Автобус поехал к лесопосадкам и полям в длинных грядках.
Выйдя из автобуса, Нина пригляделась к полю. Километровые ровные грядки состояли из сотен тысяч кустиков клубники. Привыкшая к тому, что дома, в деревне, наибольший кусок земли занимает картошка, а для клубники отдан прямоугольник три на пять метров, Нина очень впечатлилась масштабностью здешних посадок.

– Вот это поле! – восхитилась она, особо ни к кому не обращаясь.

Юля Нининых восторгов не разделила.

– Зашибешься работать, – проворчала она.

– А мне нравится, – не теряла хорошего настроения Нина.

– Через три часа ты это поле будешь ненавидеть, – тихо сказала Лена и наполнила пивом пластиковый стаканчик. – Через два дня привыкнешь, а зимою станешь вспоминать, как летний отпуск.

– А вы здесь… – Юля жадно сглотнула, не отрывая взгляда от содержимого стаканчика, – не первый раз?

– Не первый раз, не первый день и не первый год. Мы с мужем здесь батраки-старожилы, седьмой год вкалываем, – чуть повысила голос Лена. – Петя! Иди пиво пить, а то теплым будет.

Не спрашивая Юлю, Лена налила второй полный стаканчик и протянула ей.

– Спасибо. – Юля, сдерживая дрожь в руках, взяла стакан. – Так хотелось, а денег нету.

– Ситуация знакомая и всем понятная. – Лена махнула бутылкой в сторону молодой женщины в ажурной кофточке. – Вон, видишь, и эта с утра мучается, но стесняется показать. Надо же было так вырядиться для грядок!

Пока Юля благодарно пила пиво, Нина по-новому взглянула на Лену. Оказалось, что одежда на ее плоском теле свежая, носки новые, кроссовки чистые.

После пивка Лена, как и ее муж, никого не стесняясь, переоделись в легкую обувь и сменили футболки на простые мужские майки защитной расцветки.

Большинство людей в бригаде тоже переодевались, особо не интересуясь, какая у кого мускулатура, размер груди и качество нижнего белья. Как поняла Нина, на клубничное поле от хорошей жизни не попадают.

Пожилая дама в шляпке, смело оставшаяся в купальнике и кроссовках, лихо тяпнула чего-то из пластиковой бутылки без этикетки, потянулась вверх, расставила руки и весело заявила:

– Хорошо-то как! Свобода, гимнастика и клубника в оплату!

– Актриса бывшая. – Лена наливала мужу пива. – Спивается потихоньку. Мы во время работы только пиво глушим, а она уже водку хлещет. Кошмар. Эй! Иди сюда!

Женщина в ажурной кофточке, поглядывающая на Лену с откровенной завистью, не стала кокетничать и отнекиваться и, перепрыгивая через две грядки, сиганула к Лене.

– Люда! – запыхавшись, представилась модница. – Я не знала, что здесь можно, я после сбора куплю.

– Договорились. – Лена протянула ей стакачик пива. – Подход к бутылке каждые полчаса, не чаще, иначе не хватит и будем мучаться. У нас еще одна есть, она в кофту завернута, чтобы пивко не нагрелось. А ты будешь?

Лена протянула Нине стаканчик с пенящимся напитком. Нина ответить не успела, ее перебила Юля, перехватывая стаканчик:

– Она не пьет и не курит, крылья отращивает. А мне поздно в рай.

Второй стакан она выпила не так быстро, как первый, сполна насладившись подступающим хорошим настроением.

– Ну что, девушки? На грядки, в любимой позе? – Лена подхватила первый ящик, который ей подал муж.
Большинство клубничных батраков, согнувшись, расставив ноги и задрав зады, уже собирали красную ягоду в плоские ящики, рассчитанные на пять килограммов каждый. Некоторые сборщики неприязненно косились в сторону выпивающей компании.
– Здесь профсоюза нету! – язвительно прокричала им Лена и выпила свое пиво.

– А сколько можно съесть? – спросила Люда, глядя на огромную, граммов на сто, клубничину, сросшуюся из нескольких ягод.

– Сколько влезет, – откликнулась одна из пожилых женщин. – Только бери мелкую и темную, она слаще.

Встав у начала грядок, Нина увидела, что клубники на каждом кустике столько, сколько в родной деревне никогда не вырастало. Не меньше пяти ярких ягод краснело между бархатных широких листьев, а рядом висели зеленые, и еще белели цветки с желтой сердцевинкой. Вкус у ягод тоже был замечательным. Но главное – их оказалось много. Необычайно много халявной, свежей, с куста, клубники.

По привычке Нина взглянула на телефон, засекая время начала трудового подвига. Семь часов пятьдесят минут. «Ничего себе, – подумала она. – И уже двадцать пять градусов. Сколько же будет в два часа дня на открытом солнце?» Ладно Юля, не имеющая опыта полевых работ, не взяла футболку для переодевания и захватила мало воды. Но она-то, Нина, знала, куда едет, и должна была подумать, что воды нужно прихватить не только для питья, но и для умывания. А в идеале еще чтобы и ноги сполоснуть.

Через полчаса работы все постепенно начали снимать кроссовки – здесь, в пушистой земле междурядий, можно было пускать босиком даже малых детей.

Нина, ощущая ногами теплую землю, сразу вошла в ритм и собирала клубнику с удовольствием.

Юля и Люда отставали. Хуже них работала только восьмидесятилетняя старуха, сидевшая среди кустов клубники, отправляя ягоды больше в рот, чем в тару.

В половине девятого начали сдавать первые ящики. С каждого ящика полагалось десять процентов, то есть кто-то уже заработал первые полкило клубники. Одними из первых встали к бригадирше Лена и Петя. На двоих у них было три ящика.

– Листиков много и черешок короткий, – прокомментировала бригадирша, но ящики зачла. Мало кто мог работать с такой скоростью, как эта парочка.

Супруги за семь лет сбора в подмосковным совхозах всего, что только росло и собиралось на продажу: черешни, черной и красной смородины, вишни и яблок, – выработали свою, понимаемую друг другом с полуслова технологию. Они знали, с каким деревом и кустом удобнее работать, на каком расстоянии и на какой высоте ставить ящики, как укладывать продукт в тару.
Особенно они любили собирать клубнику. И вкуснее, и выгоднее. И несмотря на то, что супруги применяли все разработанные ими хитрости: вниз клали не совсем спелую ягоду, кусты не обирали до конца, переходя к свежим, с крупной клубникой, – у них все равно принимали работу. Вдвоем они не уступали четырем привычным работницам совхоза. А это было важно: ягода спеет каждый день и ждать не будет.

Иван Москва

Встав с кровати и надев спортивные штаны, Иван потянулся, с неудовольствием рассматривая в зеркале шкафа свою фигуру. Несмотря на все усилия – обильную еду и частые посещения фитнес-центра – он все еще был худой. Конституция тела не в бабушку, а в маму. Хотя Лариса убеждала его в особой прелести худощавого телосложения, он ей не верил. Да, у него есть самое весомое преимущество перед другими мужчинами, но с членом наперевес в ресторане или в компании, знакомясь с девушкой, ходить не будешь.

Идя в туалет, он заглянул на кухню. Бабушка, принимая его появление как сигнал к действию, переставила тарелку с морковкой и свежим огурцом к соковыжималке.

– Яичницу или омлет, Ваня? – привычно спросила Татьяна Ивановна, открывая холодильник.

– Глазунью, ба. – Иван зашел в туалет и уже оттуда уточнил: – Из трех яиц и без колбасы!

Из своей комнаты, позевывая, медленно вышла Катерина. Прикрывая рот ладонью, она встала в дверях кухни.

– Мне тоже сок, мам.

– Нам с тобою во вторую очередь, после Ивана. – Вылив на шипящую сливочным маслом сковородку три яйца, Татьяна Ивановна включила соковыжималку и сквозь ее шум начала перечислять дочери ее утренние обязанности:

– Я сейчас бегу на рынок, сегодня будет завоз натурального молока и масла из совхоза. А ты, Катерина, проследи, чтобы Ваня сначала выпил сок и только потом начал завтракать. Вымой за ним и собой посуду. – Татьяна Ивановна ловко кидала в соковыжималку разрезанную морковь и свежий огурец.

В мерный стакан лился, пенясь, сок, пахнущий летом и здоровьем.

– Я помню, мама. – Катя зевнула и отпила воды прямо из носика чайника.

– Знаю я твое «помню». Поставь чайник! Наливай в чашку! Ты, Катерина, или забудешь, или перепутаешь. – Взяв мерный стакан с соком, Татьяна Ивановна поставила его в холодильник и прислушалась к шуму в ванной. – Чего он там возится? Сок может стоять не больше получаса, потом витамины мрут и испаряются.

Прислонившаяся к косяку Катерина слушала мать, засунув руки в карманы халата.

– Я так интенсивно поработала вчера, что сегодня вдохновение отдыхает.

– Замечательно! – обрадовалась Татьяна Ивановна, рассматривая пятнышко на своем отглаженном халате. – Овощи для сока в холодильнике, сковородку с яичницей выключишь ровно через четыре минуты. Я побежала, а то все раскупят, и придется нам пить разведенный порошок.

– У нас же йогуртов полно, мама!

Вышедшая из кухни Татьяна Ивановна перешла на шепот:

– Катерина, ну не люблю я их. Сладкие и искусственные. А молочко из-под коровы, натуральное.

Из ванной вышел Иван, чмокнул обеих женщин.

– С добрым утром. Где сок?

– Мама все знает, Ванечка. – Татьяна Ивановна погладила внука по выбритой щеке. – Я могу опоздать.

Катерина, думая о чем-то своем, достала из холодильника стакан и протянула сыну.

Выпив, Иван сел за стол и принялся за яичницу, которую мама положила на тарелку криво, и поджаренный край свисал, капая на стол маслом.

– Иван, – мама, как и бабушка, начала разговор, не дожидаясь, пока выключится соковыжималка, – когда ты познакомишь нас со своей девушкой?

– Зачем тебе? – Иван аккуратно промокнул масляное пятно белым хлебом. – Жениться мне еще рано, а промежуточные варианты я показывать не хочу.

– Мне интересно! Ваня, мы с твоей Ларисой здороваемся по телефону целый год, даже неудобно как-то. – Катерина выпила сок и зажмурилась от наслаждения. – Свадьбу ты наметил на тридцатилетие, а за оставшиеся два года может всякое случиться.

– Мама, – вытерев рот салфеткой, Иван встал, – я женюсь по любви, но и по расчету тоже.

– Почти каждый мужчина мечтает содержать женщину на ее же средства, – спокойно заметила Катерина, переставляя тарелки со стола в раковину. – Ой, Ваня, да если бы тебе приспичило жениться по любви, засунул бы ты свой списочек всего необходимого для идеальной жизни подальше да поглубже и пошел бы жить куда угодно: хоть на холодную дачу, хоть в коммуналку, хоть в сталинскую высотку на Котельнической.

Поморщившись, Иван сделал вид, что понимает женское любопытство.

– Будет время – привезу Ларису.

– А может, сегодня? – Катерина заговорщицки заглянула в лицо сына.

– Я позвоню, – ответил Иван, чтобы только закончить неприятный разговор.

К стоматологической поликлинике Иван при-ехал без пятнадцати девять. На стоянке автомобили стояли впритык друг к другу из-за начавшегося ремонта асфальтового покрытия. Невозмутимые рабочие в оранжевых спецовках на голых торсах вскрывали асфальт отбойными молотками, которые ритмично тряслись в лоснящихся от пота и от этого еще более рельефных руках.

На крыльце, с удовольствием наблюдая за рабочими, курил охранник Петечка. Даже с расстояния пятидесяти метров было видно, что наблюдает он за мужчинами особым, «голубым» взглядом.

Проходя мимо Петечки, Иван хотел посоветовать ему закатать губешки, но охранник, затушив в урне бычок, заговорил первым:

– Любовь – это торжество воображения над интеллектом.

Слегка удивившись, Иван остановился.

– Петечка, откуда умные мысли? Я за два года видел у тебя в руках из печатной продукции только кроссворды.

Не обижаясь, добродушный Петечка, заулыбался.

– От Сан Саныча услышал. Он свои афоризмы всегда вслух читает.

– Да, есть у него такая привычка, – успокоился за интеллект охранника Иван. – А на работяг не заглядывайся, они люди простые, могут и по шеям навалять.

– Так я же не наглею, – скромно опустил глаза Петечка, поглаживая себя по пивному животику. – Помыть тебе машину, Ваня?

– Помой, – согласился Иван, передавая Петечке ключи. – Но без фанатизма, только пыль смахни и вытряси половики в салоне. Оплата как всегда – триста.

– Я для тебя… – Петечка мечтательно улыбнулся, и улыбка вышла как у первоклассника-отличника, – могу и бесплатно.

Открывая дверь, Иван полуобернулся и, переложив портфель в левую руку, правой шутливо погрозил.
– Вот этого не надо, Петр. Не мечтай.

Нина и Юля Совхоз имени Ленина

Нина сдала второй ящик, когда Юля только-только дотащила до бригадирши первый.

В десять часов Юля поняла, что больше разогнуться не сможет. Никогда. Вот так вот, скрюченной, сейчас уткнется в землю, потом завалится набок и будет лежать до вечера. Спину ломило, поясницу сдавила непривычная боль. К этому моменту Юля съела не меньше килограмма клубники, и первый порыв съесть все поле закончился.

Отрадно было смотреть на Нину. Та шла, не разгибаясь и не отвлекаясь. Руки ее быстро заполняли третий ящик, укладывая клубнику ровным слоем.

– Ничего себе она гребет. Откуда столько сил? – запыхавшись, проговорила Люда, растопырив руки, чтобы не испачкать вечернюю ажурную блузку.

– Она деревенская, – сидя между грядок, объяснила Юля. – А ты откуда такая красивая?

– Со дня рождения подруги, – призналась Люда. – Два дня гуляли. У меня ни копейки денег, а живет она, подруга моя, рядом. Вот я и вспомнила, что здесь можно заработать, и махнула прямо из-за стола. Там все равно уже пить нечего.

Люда говорила, продолжая собирать клубнику.

Многие сборщики сели отдохнуть. Кто-то устроился на ящиках, кто-то на пакетах, а некоторые, догадавшиеся взять сменную одежду, отдыхали с комфортом на расстеленных майках и кофтах.

Нина, почувствовав усталость, плюхнулась между грядок и, отставив руки назад, задрала голову, выпрямляя позвоночник. И только теперь она стала приглядываться, как собирают клубнику другие. Оказывается, так тупо – согнувшись и переступая мелкими шажочками – делают немногие, в основном немногочисленные мужчины.

Чаще всего сборщица вставала не над одной грядкой, а между двумя и разнообразила свои поклоны. В местах особого скопления спелых ягод женщина садилась, устроив ящик в ногах, и брала клубнику везде, докуда могла дотянуться: справа, слева, сзади и спереди. И ни одной особо толстой тетки на грядках не наблюдалось, что неудивительно при сумасшедшей физической нагрузке и ягодной диете.

Отдохнув часок, Юля решила, что все равно до расчета делать больше нечего, а книжку она по глупости не взяла, поэтому не спеша набрала еще два ящика к тем трем, что смогла осилить с самого утра.

Люда была более упорной. У нее вышло шесть ящиков. Зато чета Лена – Петя поставила очередной рекорд дня, сдав в пользу совхоза двадцать ящиков, то есть сто килограммов.

Нина собрала пятнадцать и могла бы еще, но в два часа прозвучала команда заканчивать работу, и народ своим ходом поплелся на распределительный пункт, где происходил расчет со сборщиками. Солнце палило вовсю, и хотелось добрести до чего-нибудь, что могло дать тень.

Распределительный пункт находился под навесом, и стало гораздо легче дышать в горячем воздухе. Тут же около своих машин стояли перекупщики, наверняка зная о желании многих долго не париться и продать заработанную клубнику немедленно, отвезя домой только пару килограммов.

Двое говорливых мужчин из Закавказья, стоявших около дорогой машины, перестали лузгать семечки, наблюдая, как смело, до бюстгальтеров, раздеваются женщины. У длинного, типичного для пионерских лагерей и военных частей корыта с кранами толпились сборщики и ополаскивались под струями холодной воды.

Нина, не суетясь, стянула футболку, и один из мужчин у автомобиля уронил семечки окончательно. Оба были одинаково одеты – белые рубашки без галстуков, черные брюки и лакированные выходные туфли. Невысокий мужчина что-то проговорил другу, и тот тоже переключил внимание на Нину с Юлей.

Юля задирала то одну, то другую толстую белую ногу и мыла их над корытом.

– Никогда в жизни столько не работала, – ворчала она. – Надеюсь, что похудела.

Нина умывалась от души. Ощущение от воды было великолепным. Казалось, тело рождалось заново.

– Нина, Юля, вы продаваться будете? – бодро спросила Лена, допивая пиво из горла большой бутылки. – Деньги-то нужны.

– Я сейчас ничего не буду, – ответила Юля. – У меня папина социалка, то есть проезд бесплатный. Устала до бесконечности. Приеду и лягу спать, а завтра опять буду здесь.

– И не выпьешь? – удивилась Лена.

– Все завтра.

– А я прямо здесь продам килограммов пять, хоть проезд оправдаю, – сказала Нина.

– Тогда бегите, там нашу бригаду рассчитывают, нам Петя место занял.

Нина получила почти семь килограммов ягод. Юля – два килограмма четыреста граммов, то есть у нее был самый небольшой результат во всей бригаде, но все равно была счастлива. Она, конечно же, соврала Лене, что не станет продавать клубнику, просто здесь перекупщики давали слабую цену, а ей так нужны деньги.

Двое перекупщиков перехватили Нину в момент, когда она отходила от расчетного пункта. Мельком взглянув на клубнику в корзине, мужчина помельче, дыша Нине в грудь, заговорил, стараясь не путать слова.

– Продавать будешь? Хорошую цену дадим. Нам в ресторан клубника нужна. Хочешь в ресторан? И подругу возьмем.

– Я не одета для ресторана, – растерянно ответила Нина, отступая на шаг от мужчины, вылившего на себя много-много дорогого одеколона.

– Та-ак, чегой-то здесь происходит? – Юля встала рядом. – Нина, что ты его слушаешь? Он тебя снимает. Фигура твоя его впечатлила, и он тебя в придачу к клубнике покупает. Та-ак, ягоду брать будем, товарищчь?

– Будем. – Второй мужичина подошел с деревянным ящиком и пересыпал туда клубнику. – Держи.

Деньги он отдал почему-то Юле, и та быстро спрятала их в бюстгальтер.

– До свидания, ребята. Пойдем, Нина, поторапливайся, автобус уйдет.

– А мы довезем, – не отчаивался перекупщик.

– Не пойдем мы с вами, понятно? – повысила голос Юля. – Идем, Нина! Я сейчас помру от усталости.

– Меня еще никто в ресторан не приглашал, – попыталась сопротивляться Нина.

– Деревня! Ты думаешь, они нас в тренировочных костюмах за стол в зале посадят? В подсобке нас шашлыком накормят и тут же отымеют. Бесплатно. Шевели батонами, Нина.
И она потащила подругу за собой, к компании на автобусной остановке.
Самое странное, что не только Лена и Петя выглядели бодрячком, но даже Людочка в своей ажурной кофточке смотрелась вполне прилично. Нина, так та вообще будто вышла из салона красоты. Одна Юля ощущала себя загнанным толстым осликом, с которого наконец-то сняли поклажу.

– Это потому что первый день, – озвучила ее мысли Лена. – Мы тоже поначалу подыхали, а теперь хоть во вторую смену нас ставь. О, автобус подъехал, вы идите, а мы к магазину, за поллитрой, до метро не вытерпим.
Около метро, высыпавшись из переполненного, пропахшего клубникой автобуса, сборщики, сплоченные еще одним трудовым днем, дружелюбно прощались. Некоторые сразу же уходили домой или к автобусам, спускались в метро. Но половина людей пристроилась неподалеку, выставив на продажу клубнику.
Гораздо приятнее садиться в метро в середине дня на конечной остановке. Есть места, народу в пять раз меньше, чем утром и вечером. Сиди, дремли, вдыхай запах собранной клубники из корзины, лови завистливые взгляды.

Проехав несколько остановок, Юля села прямее, приняв вид увлеченной дачницы.
– А я свою клубнику продам соседкам. Они всегда покупают все самое лучшее. Главное, чтобы Ивана дома не было. У меня такой противный сосед, такой правильный, аж до тошноты. Меня ненавидит. А его мама с бабушкой нормальные люди.
В подъезде Юля гордо продемонстрировала попавшимся навстречу соседям до половины наполненную корзину.

– С дачи едете, девушки? – спросила местная активистка тетя Женя, разглядывая ягоды.

– С дачи, – не моргнув, соврала Юля. Нина молчала, ей тетка не нравилась.

– Как мама, как папа? – пытливо продолжила допрос соседка, поправляя пухлыми пальцами рюшечки аляповатой блузки. – Все здоровы?

– Тьфу-тьфу-тьфу, – картинно сплюнула Юля через левое плечо. – Вашими молитвами. Хотите клубнички? Берите.

– Да что ты, – начала «стесняться» тетя Женя, забираясь пальцами в корзину и нащупывая ягоды покрупнее. – Разве только пару штучек, на пробу.

«Парой штучек» оказались десять ягод, непонятно как уместившиеся в плотной ладошке подъездной активистки.

– Побегу варенье варить, а то ягода стечет, – забормотала Юля, увидев, что из лифта выходят еще две женщины возраста тети Жени. – Всего доброго.

– Дай бог тебе здоровья, а я вот сейчас девочек угощу.
На ходу отвечая «здрасте, здрасте», Юля заскочила в лифт, приветливо улыбаясь соседкам.
Татьяне Ивановне Юля сказала честно – собирала клубнику в совхозе. Татьяна Ивановна хотела взять только килограмм, но в коридор вышла Катерина в очередном роскошном шелковом халате. Одевалась мамочка Ивана консервативно – в красивые халаты. Она считала, что это ее основная одежда, и домашняя, и рабочая, поэтому халатов было много – три летних, три зимних и один, из золотой парчи, в цветах и драконах, Катерина надевала на Новый год и семейные дни рождения.

При этом, как и сегодня, халаты часто были подвязаны криво, а тапки на ногах зияли протертыми дырками, из которых торчали пальцы.

– Здравствуй, Юля. Мама, бери два, вдруг Ваня сегодня приведет к нам Ларису. Угостим.

– Действительно. – Татьяна Ивановна скептически посмотрела на кроссовки Юли, но все равно сделала приглашающий жест. – Юля, пройди на кухню, не в коридоре же стоять.

Пройдя на кухню, Юля в очередной раз подивилась немыслимой чистоте, которой достигала Татьяна Ивановна. Даже трехлитровый пакет вина и бокал около него казались антуражем рекламной картинки. У Юли у самой тоже было чисто. Но не всегда и не до стерильности.

– А как мы ее взвешивать будем? – задумчиво спросила Катерина, наливая в высокий бокал красное вино. – Мам, у нас есть весы?

При звуке льющейся сочной темно-бордовой струи в горле Юли непроизвольно что-то сжалось. Но ее похмельные муки никто не замечал.

Татьяна Ивановна снисходительно взглянула на дочь.

– Есть, Катя. И если бы ты заходила на кухню не только для того, чтобы открыть холодильник и навалить на тарелку все подряд, а хотя бы оглядывалась по сторонам, то заметила бы… – Татьяна Ивановна ткнула в строну кухонного шкафа со стеклянными дверцами, через которые были видны миксер, кухонный комбайн, шейкер и настольные весы, – то заметила бы, что у нас много чего есть для работы на кухне.

– Ничего себе, – удивилась Катерина, разглядывая профессиональный поварской набор. – И ты умеешь всем этим пользоваться?

Слушая семейный разговор, Юля начала испытывать нетерпение. Она, между прочим, уже целый час и пятнадцать минут как отказалась от дармовой выпивки, предложенной Леной. И эти идеальные клуши могли бы живее шевелиться.

– У меня там скоро звоночек должен быть, по городскому телефону… – робко начала сочинять Юля. – Не хотелось бы пропустить заказчицу, я опять стала батик расписывать.

– Пять минут, и ты свободна, – весело отозвалась Татьяна Ивановна, доставая весы. – Катерина, принеси деньги, чтобы Юлю не задерживать.

После высыпания в лоток весов всей клубники цифры на экранчике показали два килограмма пятьсот граммов, что еще раз приятно удивило Юлю. Она была уверена, что на раздаточном пункте приемщицы обманывают в меньшую сторону.

Пересыпав полкило обратно в корзину, Татьяна Ивановна пригляделась к Юле.

– Юля, а что у тебя с лицом? У тебя пятно побелело.

– Да, – Юля дотронулась до пятна. – Я познакомилась с девушкой, которая может лечить руками. Представляете? Еще она может сводить бородавки.

– Да ей же цены нет! – восхитилась Татьяна Ивановна, потирая пальцами место на шее, где тридцать лет назад у нее появилась первая небольшая бородавочка. Теперь их насчитывалось уже десять, и они, к ее ужасу, росли.

– Миллионершей станет, если с умом действовать будет, – зевнула Катерина и взяла клубничку. – Прелесть какая. А когда у тебя пятно сойдет, ты, Юля, сделаешься совсем красавицей.

– Очень на это надеюсь, – не отрывая взгляда от нарисованного на пакете с вином бокала, Юля гнула свою линию. – Я эту девушку, ну, Нину, к себе поселила, комнату выделила. Заходите, если что нужно.

– Обязательно! – вдохновилась Татьяна Ивановна, нащупывая на шее противную бородавку. – Мы ее можем завтра на чай пригласить и за помощь ей, конечно, заплатим.

Слово «заплатим» очень понравилось Юле.

– Завтра она не сможет, работает, и на клубнику еще раз хотим съездить. А вот послезавтра, в два часа дня, зайдем. Пойду я, Татьяна Ивановна, а то устала очень. А с бородавками мы вам поможем.

– Да, да, да, – согласилась Татьяна Ивановна.

Ее «да, да, да» слышалось, и когда Катерина закрыла за Юлей дверь, и когда Юля, войдя в свою квартиру, поставила корзину на половичок. Шумел душ, под которым мылась Нина. Это было кстати, а то бежать за бутылкой в ее присутствии казалось неудобным.

Идти в «Нельсон» за поллитрой было стыдно, а в «Авоську» далеко. Но Юля все-таки пошла в «Авоську», где не могла примелькаться продавцам среди сотен покупателей, проходящих за день.

К водке прихватила самого дешевого пива, маленький кирпичик черного хлеба, шматочек, грамм на сто, шпика, обвалянного в черном перце. Именно сала с хлебом хотелось после клубничного завтрака.

Дома ругала себя за траты. Хорошо хватило ума взять в магазин только сотню. Остальные две Юля запрятала в книжку «Дети капитана Гранта». Юля всегда прятала туда деньги. А когда они заканчивались, судорожно перелистывала страницы и трясла книгу в надежде, что на пол, кружась и переворачиваясь, плавно упадет хоть какая-нибудь купюрка.

Из ванной вышла Нина в коротком халатике, посвежевшая, с мокрыми волосами. Наблюдая, как Юля торопливо режет бутерброды с салом, поглядывая на бутылку водки, заметила тоном классной руководительницы:

– Ты спиваешься, Юля.

– Не твоя забота. Слушай, Нинка, стихи! С мужем-алкоголиком рассталась, привычка пить с утра осталась! Нин, я тебя соседкам рекомендовала, будешь им за деньги бородавки сводить. Деньги-то нужны, а я пока работать не могу. Слушай, Нин, а мы завтра на клубнику поедем?

– Не знаю, как на работе сложится. Хотя эта работа не по мне. Знаешь что… – Нина села за стол и взяла бутерброд. – Будем тебя лечить от алкоголизма.

– Только не сейчас, – заканючила Юля.

– Именно сейчас. Отливай половину водки в раковину.

– Ни за что! – рявкнула Юля и тут же прикрыла рот ладонью.

– Пятно выводить не стану, – нарочито тихо пообещала Нина. – Выбирай. Или пьяная с пятном, или трезвая без него.

– Тьфу ты, напасть какая. – Юля зло свернула пробку бутылки. – Нашла спасительницу на свою голову. Только ты вылей, у меня рука не поднимется.

Юля протянула бутылку Нине, но та отвела руку.

– Нет, все сама. И иди в ванную, потом напьешься.

Поставив на стол бутылку, Юля тяжко вздохнула и поплелась в ванную.

Вернувшись, Юля увидела, что Нина с расстроенным видом стоит у окна.

– Ты чего? Из Кашникова звонили? С ребенком что-нибудь?

– С Сашенькой все в порядке. Звонила Глафира Ивановна, просит выйти на работу.

– Когда? – с тайной надеждой спросила Юля.

– Сейчас. – Нина обернулась, и Юля заметила в глазах подруги слезы. – Блин, я так на клубнике наломалась, а теперь в ночную идти.

– Котлетки доешь, – стыдясь за свои негуманные мысли, посоветовала Юля. – А то голодная совсем.

– Котлетки я в больнице поем, ты лучше сама закусывай. Ладно, пойду переодеваться. Господи ты боже мой, где силы взять? – Нина одернула футболку, внутренне собираясь для работы. – Мечты, мечты, где ваша сладость?

– А-фи-геть, – восхитилась Юля. – Ты еще и Пушкина цитируешь!
– Да? – удивилась Нина. – Не знала. У меня бабушка Полина все время стихи зачитывала.

Иван

В своем кабинете Иван переоделся в легкие туфли, сменил рубашку на белоснежный халат, надел докторскую шапочку, повесил на шею маску и пластиковые широкие очки, защищающие глаза от крови и осколков гнилых зубов.

– Приехал уже! – В кабинет вошел Сан Саныч, торжественно держа в руках пластиковую банку. Он смачно поцеловал ее и поставил на свой стол. – Вот, Ваня, смотри, как Эльза расщедрилась, выделила на месяц компомера, будет за что с пациентов деньги драть.

Иван пожал протянутую руку и сел за свой стол, проверяя запись пациентов.

Сан Саныч живчиком перекатывался от письменного стола к холодильнику, а затем к стоматологическому креслу. Он выставлял необходимые на сегодня медикаменты и бурчал нестареющую песенку: «Милая моя, моя, самая любимая…» При возрасте сорок пять лет, при росте метр семьдесят, с небольшим животиком и большой лысиной, Александр Александрович, которого никак иначе, как Сан Саныч, никто не звал, производил неотразимое впечатление на женщин. Особенно на него западали дамы, врущие, что им сорок, хотя по зубам было видно, что все пятьдесят.

Еще Сан Саныч развлекал пациентов афоризмами, которых знал, наверное, тысячу. Он мог вовремя вспомнить цитату на любую тему, но любимой была, конечно же, тема взаимоотношений мужчины и женщины. Два раза женившись, он первый раз развелся из-за измен жены, а второй – из-за своих измен. Поэтому ударные афоризмы звучали так: первый – «Муж – это то, что осталось от любовника после удаления нерва», второй – «Перед тем как открыть шкаф в своей спальне, на всякий случай постучи», третий – «Для мужчины трагедия, если женщина заявляет, что будет любить его всегда, он-то рассчитывал на месячишко».

Но напускной цинизм не помешал ему влюбиться в медсестру Ларису, положенную по штатному расписанию ему и Ивану. Сан Саныч точно знал ей цену – средняя. Но постоянное присутствие рядом сексуальной молодой женщины, к тому же не его, приятно теребило нервы.

Иван к Сан Санычу относился по-дружески, ему нравилось работать вместе с ним.

– Мне вчера Эльза Евсеевна тоже выдала – виниры. Новое поколение, зубы сами собой строятся и белеют, – оторвался от журнала учета Иван. – Как твой роман с этой… с Зиночкой… или Ниночкой?

– Прекрасно! Ты знаешь, у меня с этим всегда все прекрасно. – Александр наконец-то сел за стол. – Ведь главное, как говаривал не помню кто, – главное, не спрашивать девушку, за что она тебя любит, а то она задумается и поймет, что не за что. Лариса уже пришла?

– Я не видел. – Теперь Иван ходил от холодильника к своему стоматологическому креслу, расставлял медикаменты и футляры с инструментами.

Вскочив, Сан Саныч мячиком подпрыгнул к окну.

– Опять она опаздывает. А пациент – нет! Вон он, первый идет, я ему позавчера временную поставил.

– Я тебе помогу, – извиняющимся тоном заговорил Иван.

– Кто тут вспоминает меня незлым тихим словом?

В кабинет, широко распахнув дверь, вошла Лариса, девушка не столько красивая, сколько эффектная и модная. Чуть не на ходу она скинула туфли на высоком каблуке и, открыв общий платяной шкаф, переоделась в салатовые медицинские тапки.

– Доброе утро, радость моя! – подскочил к ней Сан Саныч и поцеловал в щеку. – Когда ты осчастливишь меня разрешением поцеловать тебя не только в щечку?

– Когда выйду за Ивана замуж, – совершенно серьезно ответила медсестра, снимая тонкую кофточку и надевая белоснежный халат.

Мужчины переглянулись, Иван вяло пожал плечами.

– Значит, никогда, – безнадежно вздохнул Сан Саныч.

– Это почему же? – неожиданно обиделась Лариса. – В моих планах замужество стоит в следующем году…

Неприятный для всех разговор прервал стук в дверь и появление первого пациента.

Пока Лариса мыла руки, шестидесятилетний мужчина шаркающей походкой, какую большинство людей приобретают, как только входят в кабинет зубного врача, дошел до кресла, сел и скосил глаза на Сан Саныча.

– Не унываем! – бодро заговорил Александр, пересаживаясь ближе к пациенту. – Открываем рот!

И потек еще один день. Приходили и уходили пациенты. Жужжала бормашина, звякали в белых кюветах отработанные инструменты, кипятился автоклав, разносился специфический запах стоматологии.

Главврач клиники, она же основной владелец, Эльза Евсеевна, отвела под отделение стоматологии отдельное крыло первого этажа и отгородила его двумя рядами дверей, дабы специфические звуки и запахи не пугали посетителей кожного, массажного и косметических кабинетов в другой половине здания.

Весь сегодняшний день Иван поглядывал на Ларису, решая, стоит ли знакомить ее с бабушкой и мамой. К вечеру, наблюдая за кокетством медсестры с пациентами, за слишком резкими движениями, слишком громкой речью и слишком накрашенным лицом, Иван понял, что именно сегодня – не стоит. Пусть сменит маникюр на более спокойный и смоет лишний грим. Не вопрос – он любил заниматься с Ларисой сексом и даже мог после него находиться рядом с нею наедине не меньше часа. Но и не больше.

Пациентов в этот день было необычайно много, пришлось задержаться почти до десяти вечера. За окнами темнело.

Лариса, уставшая от небывалого наплыва больных, обессиленно села в стоматологическое кресло. Ей нравилось в нем отдыхать, пристроив ноги как можно выше.

– Иван, поедем в кафе, поужинаем?

Они остались в кабинете вдвоем, Сан Саныч ушел часа два назад, заявив, что всех денег не заработаешь, всех баб не ублажишь, хотя и надо к этому стремиться. Так вот он выбирает баб!

В десятый раз за сегодня оценив Ларису, Иван решительно ответил:

– Нет, Лариса. Не сегодня. Устал. Поеду домой отсыпаться.

Резко встав с кресла, Лариса нервными движениями сняла халат, надела блузку и туфли на каблуке.

– Да пропади ты пропадом со своей работой. Зануда!

Когда дверь за ней с грохотом захлопнулась, Иван облегченно вздохнул и перенес усталое внимание на журнал учета.

Посчитав прибыль за сегодня, он приплюсовал ее к предыдущей сумме и остался доволен.

Заперев кабинет, Иван, позвякивая ключом, вышел в теплый летний вечер, на крыльцо поликлиники.

Петя бродил по пустой площадке перед подъездом.

– Ты смотри, успели, – радостно удивлялся Петюня. – Перекопали всю стоянку подчистую.

Действительно, рваные пласты асфальта оголили землю.

– Я не понял, Петя. – Умиротворенное настроение Ивана улетучилось как дым. – А где мой «опелек»?

Оба оглядели сначала окрестности, затем друг друга.

– Ах, да! – Петюня широким жестом нежно хлопнул себя по лбу. – Тебе же некогда было, и я машинку за угол отогнал, для безопасности.

Петюня с довольной улыбкой честно выполнившего работу душевно смотрел на Ивана, ожидая благодарности.

Святое дело после длинного рабочего дня сорвать злость на «нетрадиционном» сотруднике, пообиднее и побольнее, но Иван, твердо решивший стать крупным политиком либо, в крайнем случае, министром здравоохранения и знавший, как важны на высоких постах крепкие нервы, сдержался.

– …За каким, Петюня, идрить твою через колено, углом?

– А тама. – Петя всплеснул правой рукой, указывая в темноту. – Тама еще бачки мусорные стоят… много.
И Петюня как-то так непривычно пококетничал, вильнув толстыми боками в одну сторону, а оплывшими плечами в другую, что получилось совсем не пошло, а забавно. Хмыкнув, Иван отдал охраннику ключ от кабинета и забрал ключи от машины.
Мусорный закуток, огороженный гофрированным железом, пах подгнившим овощным ассортиментом. Рядом с ним в кромешной темноте одиноко бликовал лакированными боками черный «Опель». Красная точка сигнализации показывала, где у машины лобовое стекло. Иван, обходя машину, увидел, что разворачиваться на тесном пространстве в полном мраке будет трудновато.

Сев за руль, Иван завел мотор, сделал чуть громче музыку и настроился на привычный маневр выезда. За что немедленно поплатился. Задний бампер слегка надавил на железную ограду, прогнул ее, и дверца мусорного отстойника, связанная веревочкой, недовольно крякнула и раскрылась вовнутрь. Постояв так секунду, дверца пошла в обратном направлении и мстительно огрела задний бампер автомобиля.

Ощутив удар по «Опелю», машине, о которой он долго мечтал, Иван одним махом выскочил наружу и, обегая автомобиль, ударился коленом о гофрированную ограду. Удар получился громкий… и тут же его перебил звук, совершенно здесь неуместный. Детский плач. Даже не плач, а тихое младенческое всхлипывание. Но откуда? Рядом не было ни одного жилого дома. Парков и скверов, где гуляли бы мамашки с колясками, тоже не наблюдалось. Сплошные офисные здания, автостоянки, кафе.

Не веря своим ушам, Иван немного постоял, ожидая, что наваждение пройдет, но плач не утихал. И доносился он, похоже, из какого-то мусорного бака.

Первым желанием было плюнуть на звуковую галлюцинацию и уехать домой. Но Иван, отличавшийся повышенной ответственностью, знал, что не простит себе позорный побег.

Плач надрывал сердце, и та часть души и разума, которая отвечает за человечность, то есть совесть, не позволила Ивану сбежать, не разобравшись.

Из баков теперь не просто неприятно пахло, а невозможно воняло.

Под аккомпанемент всхлипывания и беспомощного угукания Иван достал из багажника фонарь. Зайдя в мусорный отсек, мужчина подумал, что надо было снять пиджак, но маленький ребенок плакал так отчаянно, что невозможно было ждать ни минуты.

Баков оказалось четыре. Высокие, в полтора метра, закрытые крышками. Прислушавшись, Иван подошел к тому, что стоял в правом углу.

Из металлических недр надрывно жаловался младенец, который никак по-другому не мог объяснить, насколько ему плохо, страшно, голодно. Откинув крышку, Иван посветил в вонючее нутро. На связанных пакетах, среди банановых шкурок, картофельных очисток, луковой шелухи и другой дряни лежал закутанный в легкое одеяльце ребенок и разевал плачущий беззубый ротик. От яркого света малыш зажмурился, чмокнул, вздохнул и заплакал еще сильнее.

Теперь Иван понял, почему не снял пиджак пять минут назад – потому что он нужен сейчас. Мужчина пристроил фонарь на углу контейнера, стащил с плеч пиджак и повесил рядом. Достав орущего младенца, Иван укутал его в пиджак и понес к машине.

Уложив ребенка на заднее сиденье, он схватил с приборной доски телефон и набрал МЧС.

– Девушка, я ребенка нашел, маленького. Куда его девать?

– Младенец? – уточнила оператор.

– Да, совсем маленький. Я не разбираюсь, но зубов у него нет. – Иван обернулся на рыдающего младенца. – Чего с ним делать-то?

– Первым делом вы должны позвонить в милицию, – операторша сочувственно вздохнула. – Они свяжутся с медиками, ребенка обследуют и потом уже будут решать, куда его поместить.

Одним ухом слушая инструкцию, другим плач ребенка, Иван нетерпеливо крутился, оглядываясь. У него внутри все дрожало от невыносимой жалости.

– Но как же, девушка? А вдруг его давно выбросили и он есть хочет? – паниковал Иван.

– Так покормите! Я слышу, как он, бедный, надрывается. – Голос в телефонной трубке изменился, стал человечнее. – Где вы его нашли-то?

– В мусорном баке. У нас автостоянку вскопали, и мой автомобиль перегнали сюда. Я как раз домой ехать собирался и услышал детский плач.

– Хороший вы мужик, – убежденно сказала незримая собеседница. – Так будьте нормальным человеком до конца, привезите его домой и уже оттуда вызывайте милицию. У вас женщины дома есть?

– Есть. Мама и бабушка.

– Замечательно! – восхитилась оператор. – Езжайте быстрее, они обязательно сообразят, что делать. И продиктуйте адрес, я вам туда милицию вызову.

– Понял.

Оглянувшись на свет, идущий от мусорного бокса, Иван, диктуя адрес, пробежался за оставленным на баке фонарем. Забрав его и сообщив всю нужную информацию, быстро сел на водительское место.

Ребенок голосил не переставая. Нервничая, Иван стартанул с места слишком быстро и тут же плавно нажал на тормоз. Младенчик замолчал. Боясь повернуться и увидеть пустым заднее сиденье, с мыслью: «Он упал и убился», Иван скосил глаза. Ребенок, не ожидавший столь резкого вмешательства в свою коротенькую жизнь, замолчал от удивления и захлопал глазками без ресниц.
Как Иван выскакивал из машины, укладывал на полу между задними и передними сиденьями запасное колесо, а в него, боясь что либо сломать в крохотном тельце, кулек с ребенком, как выезжал из мусорного закутка, стараясь не задеть ни одного камушка на дороге, и особенно сам путь до дома на скорости сорок километров в час он запомнил смутно.
Уставший от крика ребенок заснул. Но когда машина остановилась перед подъездом, проснулся и снова заплакал. Тут Иван, взглянув на окна своей квартиры, осознал, что не позвонил домой и не предупредил маму с бабушкой. Оглядываясь на заднее сиденье, на запаску и заливающегося слезами младенца, Иван набрал домашний телефон. К трубке подошла мать.

– Алло, Ваня?

– Да, мама, я. Слушай, у меня такое случилось, такое…

– Ванечка, я вижу из окна твою машину. Ты если хочешь что-то рассказать, то поднимайся, и быстрее, мне страшно любопытно.

– Мама, у меня в машине…

– Поняла! – голос матери стал тише, видимо, она повернулась к бабушке. – Мама! Ваня приехал не один, у нас сейчас будет гостья!

И телефон отключился. Иван нажал на повтор и услышал короткие гудки. Звонить еще раз было бесполезно. Рассеянная мама наверняка бросила трубку рядом с аппаратом. Это случалось постоянно. Сотового у бабушки не было из принципа, а у мамы из экономии. За два года она потеряла шесть трубок.

А ребенок плакал.

Видя спасение малыша, а главное, избавление от проблемы, с которой он никогда в жизни не думал столкнуться, в бабушке, Иван быстро достал из люльки-покрышки плачущий сверток и, забыв включить сигнализацию, побежал к подъезду.

Почувствовав движение, ребенок опять замолчал, ожидая спасения. Вокруг него исчезла вонь, появились тепло и хороший запах. И кто-то его, малыша, нес на руках, кто-то, беспокоящийся за его жизнь. Ребенок слышал, как быстро и сочувственно стучало сердце его спасителя.

Даже после нескольких нервных звонков в железную дверь квартиры ему долго не открывали. Иван буквально бил копытом, ожидая привычного приглушенного звука домашних туфель бабушки… Прошла минута… вторая… Иван нажал на звонок еще раз, и еще, и еще… И наконец-то услышал спешащие шаги и клацание отпираемого замка. Иван сделал шаг назад, боясь, что бабушка слишком широко откроет тяжелую дверь и та заденет невесомое тельце в тонком одеяле и дорогом пиджаке.

– Ванечка… – Бабушкина приветливо-официальная улыбка медленно перешла в потерянную. – Это что?

– Это ребенок. – Иван, нетактично оттиснув бабулю на лестничную площадку, пробежал расстояние до гостиной за четыре секунды, крича на ходу: – Нам нужна детская еда!

Катерина, стоявшая в дверях в брючном костюме на выход, увидев пробежавшего мимо нее сына, приоткрыла рот и подумала, что пора ему в отпуск, переработал парнишка.

Вернувшаяся с лестничной площадки Татьяна Ивановна сурово посмотрела на дочь.

– Не поняла, а где девушка, с которой Ваня нас хотел познакомить? И что у него было в руках?

– Ты меня спрашиваешь? – нараспев произнесла Катерина. – Ой, ребенок где-то плачет, ма-а-аленький.
– Катерина, – Татьяна Ивановна отодвинула дочь, чтобы свободно вместиться своим значительным телом в тесный для нее дверной проем, – это у нас ребеночек надрывается.
Устроенный на столе кулек тут же разинул беззубый ротик и заорал благим матом, багровея от желания привлечь к себе внимание.

– Что ж ты его на жесткое положил? – возмутилась бабушка. – У него головушка, в смысле черепушечка, еще мягкая. Катя! Тащи подушку из моей комнаты!

Ребенок плакал, жмуря крохотные глазки. Глядя на розовое нёбо заливающегося плачем несчастного ребенка, Татьяна Ивановна растерялась. Она совершенно ничего не понимала.

– Иван… – Она оглянулась на внука, перекладывающего ребенка на самую большую в доме подушку. – А… откуда… это?

– Нашел, – честно ответил Иван, осторожно разматывая свой пиджак. – Нашел в мусорном баке рядом с работой. Представляете, если бы машина стояла на автостоянке, ребенок погиб бы от голода.

Сминая в руках запачканный пиджак, он говорил нервно и быстро, просяще смотря то на бабушку, то на мать, словно боясь, что они не проникнутся жалостью к малышу и выгонят его, Ивана, вместе с младенцем. Этого, конечно же, не могло произойти, но зависимость от родных женщин давала о себе знать.

– Он мокрый, – Татьяна Ивановна решительно приблизилась к ребенку.

– Он голодный, – уверенно подхватила Катерина и быстро ушла на кухню.

– А чего вы такие праздничные? Ждете кого-то в гости? – Иван говорил и через плечо бабушки наблюдал за действиями ее рук, разворачивающих одеяло и пеленку.

– Мы думали, ты сегодня нас со своей девушкой познакомишь, – обиженно пробурчала вернувшаяся с кухни мать. Она принесла чайник с кипяченой водой, упаковку йогуртов, чашку и чайную ложку. – Ты же утром обещал!

– Я не обещал, ты неправильно поняла, – стал оправдываться Иван. – Я только сказал, что, возможно, приведу ее в ближайшее время.

– Зато ты нам другую девушку принес, – сказала бабушка, рассматривая голопопую девочку, дрыгающую мокрыми описанными ножками и засовывающую кулачки в рот.

Все встали вокруг подушки с пупсом посередине. Мигнув пару раз темно-синими, как у всех европеоидных младенцев, глазками, девочка требовательно заорала, призывая взрослых людей проявить к ней участие.

– Прикрой ее одеялом. – Катерина вылила в чашку йогурт и кипяченую воду. Размешивая напиток звенящей ложкой, попросила Татьяну Ивановну: – Приподними подушку, сейчас мы ее покормим, потом сбегаем за нормальным детским питанием.

– Катя, ты совсем с ума спрыгнула! – запричитала бабушка, но послушно накрыла девочку одеялом и просунула руку под подушку, приподнимая ее. – Ей же несколько месяцев от роду, а ты ее йогуртом собираешься кормить. Неполезно это.

– Лучше диатез, чем голодная смерть, – спокойно заявила Катерина и поднесла к орущему рту ложку.

Малышка тут же выпила молочную смесь и, обхватим голыми деснами ложку, стала настойчиво ее сосать, надеясь выдавить еще сладкого молока. Катерина стала вливать одну ложку за другой в голодный ротик. Не умеющая есть с ложки девочка, захлебываясь и брызгаясь едой, жадно заглатывала вместе с молочной смесью много воздуха.

Иван смотрел на кормление с непонятным чувством. В несвежем тонком одеяле, описанная, давно не мытая девочка не очень хорошо пахла, но сквозь все ароматы помойки все-таки пробивался ее собственный запах – запах грудного младенца, и он взывал к заложенному в генах инстинкту спасения ребенка.

– Хорош! – Бабушка, обняв подушку, подняла ее вместе с девочкой. – Полчашки пока хватит, мы же не знаем, когда ее кормили. И срыгнуть ей нужно, а то животик пучить будет.

Замолчавший ребенок сыто рыгнул, и глазки стали закрываться.

– Сейчас поспит, а после мы ее помоем и перепеленаем. – Катерина начала говорить нежным голосом, осторожно вытирая личико малышки краем мокрой простыни. – Клади ее, мама, и иди в ванную. Разбавь шампунь раз в десять, возьми чистое полотенце, миску с теплой водой, а я пока разорву пару простыней на пеленки.

Покачивая головой, Татьяна Ивановна с улыбкой смотрела на дочь.
– Катерина, ты кого учишь? Да я сначала младшую сестру вынянчила, потом тебя, а после с Ванечкой сидела, пока ты консерваторию с третьей попытки заканчивала. Ваня! – бабушка оглянулась на внука. – Ты еще здесь? Быстро в магазин!

Ольга и Алексей Хутор Кашниково

Остановив машину, Ольга смотрела на поле, забыв обо всем.

На поле ругался с мужиками Алексей. Он матерился и размахивал руками, показывая за пролесок, где находилось другое, дальнее поле, на которое сегодня нужно было выгнать коров. Там выросла сочная трава по колено, цветущая клевером, колокольчиками и сладкими мелкими ромашками. На ближнем выпасе стадо в сорок голов выело всю траву еще в начале недели. Есть коровам здесь было нечего, но пастухи не то по лени, не то из-за похмелья до дальнего поля сегодня не добрели.

– О-о-оля! – голос матери устало протянул ее имя, отвлекая внимание на себя. – Оля, у меня корова не доена. Поехали.

Ольга перевела взгляд с Алексея на руль, плавно нажала правой ногой на газ. Машина тронулась.

Ольга высадила мать у своего бывшего дома. Та, поднявшись на крыльцо, обернулась и помахала рукой.

Вера Трофимовна перекрестила удаляющуюся машину и тут же, повернувшись к ближнему полю, плюнула в сторону нелюбимого зятя.

Завернув от деревни к себе на хутор, Ольга почувствовала, как машина въехала с грунтовки на асфальт. Два года назад, платя за новую дорогу, Ольга переругалась с руководством совхоза и назло, сознательно назло не стала прокладывать асфальт от основной трассы к деревне. Совхозное руководство завышало арендную плату за поля, на которых паслась многочисленная Ольгина живность: стадо коров, отара овец и пятьдесят свиней.

Увидев новый договор с неприятными ценами, Ольга, мило улыбаясь председателю Косте и администраторше Ангелине Сергеевне, объяснила им: «Вот на той раздолбанной дороге вы содранные с меня денежки и ухандакаете».

Ангелина Сергеевна не менее мило улыбалась в глаза Ольге и многозначительно молчала. Она была уверена, что их местная «олигархиня», которую Ангелина недолюбливала, завидуя ее деньгам, от своего заказа не откажется. Оплачен весь фронт работ. И щебень, и асфальт, и техника в полной готовности. Куда теперь метаться? Ольга никогда не отказывалась от намеченного, отчего и стала за пятнадцать лет, прошедших после института, самой богатой женщиной в области.

Но на этот раз Ольга отказалась. Она вообще была довольно жестким человеком и категорически запретила дорожникам класть дорогу в деревню. Освободившиеся деньги и материалы Ольга потратила, заасфальтировав прямоугольник пятьдесят на двадцать метров, чтобы поставить на нем гаражи для своих тракторов и автомобилей и разместить несколько цехов по разделке и консервированию мяса.

В хозяйство Ольги работать шли с удовольствием. Платила она хорошо и, если работница заболевала, ждала выздоровления, не ругаясь. А вот запивших мужиков, если их болезнь затягивалась больше, чем на три дня, увольняла без сожаления.

Но, как у всякого сильного и властного человека, у нее было слабое место. Муж. Алексей, Лешенька, Ленька, ее солнышко, часть сердца, половина души. Нет, большая часть ее самой.

Она влюбилась в Лешу десять лет назад, когда тому было семнадцать. Ольга только-только начала разворачивать свое фермерское хозяйство. А в работники Лешу привела ее мать, Вера Трофимовна.

– Оля, Люська с Гришей кланяются тебе в ноги, просят за своего оболтуса, в работники его взять. Вон, видишь, какой вымахал. Школу закончил, в армию рано, а деньги очень нужны. У Люськи с Гришей еще две девчонки-школьницы, а этот, – Вера Трофимовна локтем толкнула Алексея, – жрет да пьет, кобелина здоровый.

Мама неодобрительно смотрела на красивого подростка. Лично ей он не нравился. Здоровался через губу, без душевности бормоча «здрасте». Да и родители на него жаловались, осуждая за любовь к выпивке и ко всему женскому населению окрестных деревень.

Ольга даже не смотрела на Алексея. Боялась. Боялась, что поднимет глаза и в очередной раз обомлеет от желания. Она хотела Алексея постоянно. Тупо, по-животному.

– У тебя вроде бы права есть? – глядя мимо Алексея, стараясь не замечать его широкие плечи, загорелую шею и профиль с темной шелковой щетиной, спросила она. – Будешь три раза в день возить доярок на дойку.

– Ладно, – лениво ответил Леша и вдарил ногой в сапоге сорок пятого размера по перезревшему в траве шампиньону.

Шампиньон отлетел, сделав высокую дугу, в сторону, и вместе с ним отлетело Ольгино сердце.

Достав из кармана ключи от зеленой «Нивы», она протянула их парню.

– Вот, машину знаешь.

А Алексей все стоял, засунув руки в карманы старых джинсов.

– Ну и чего ты стоишь? – Вера Трофимовна смотрела на Лешку с раздражением. – Тебя дома мамка с отцом ждут, колодец копать.

Алексей молча взял ключи, не дотрагиваясь до руки Ольги, повернулся и пошел через поля, сокращая путь. Высокие сапоги мокли в ранней росе. Черная майка бесстыдно подчеркивала рельефные мышцы. Лешка неплохо учился в школе, но с гораздо большим удовольствием он работал в небольшом семейном хозяйстве. Постоянная физическая работа довела до совершенства и без того прекрасную Лешкину фигуру.

– Оль, – Вера Трофимовна встревоженно смотрела на дочь, – ты чего на него, как волк на мясо, смотришь, глазами ешь? Тебе и так девки, когда выпьют, обещают в колодец нассать.

– За что? – еле очнувшись от чувственного забытья, непонимающе спросила Ольга.

– За то, – мать хмыкнула. – Мужиков на деревне не больше десятка, так ты на самого красивого заглядываешься. А ты, между прочим, на сколько лет его старше, постеснялась бы, он малец еще… Хотя… – Вера Трофимовна толкнула дочь в плечо. – Пойдем чай пить. А на своего Лешку ты теперь вдоволь налюбуешься.

– А что, – Ольга робко улыбнулась матери, – видно, как я на него смотрю?
– Всей деревне видно, – Вера Трофимовна шла рядом с Ольгой и сочувствовала. – Хуже всего, что это и Лешке видно.
Переспала с Лешкой Ольга через неделю. В обед. Он зашел на летнюю кухню, где все работники ели три раза в день. Ольга и сама обедала здесь, предпочитая кулинарным изыскам простую деревенскую пищу.

Обойдя Иванну, кухарку, Алексей открыл крышку кастрюли, понюхал.

– Я это есть не буду.

– Что? – возмутилась Иванна. – Ты совсем охренел?

– Не люблю грибы.

Пожав плечами, Алексей вышел из кухни. Не выдержав, Ольга через секунду метнулась вслед за ним.

– А что ты хочешь? – спросила она, глядя в его широкую спину.

Обернувшись, Алексей остановился и, зная, что сейчас будет, ждал, когда она подойдет ближе и положит руки ему на плечи. Он слегка поцеловал ее в губы.

Затем Ольга взяла его за руку и повела из кухни в дом, в спальню на втором этаже. Алексей послушно шел за нею, громыхая сапогами по лимонному ламинату.

В кухне, куда зашли три доярки и два пастуха, стало странно тихо, а затем раздался взрыв хохота и восклицания: «Да ладно врать! Да неужели? И она сама?.. А он?..» Ольге было наплевать. Пусть любопытствуют, пусть изойдут на сплетни, она не отпустит его руки.

В следующие полчаса они не говорили совсем. Что чувствовал Алексей, Ольга не понимала, но она сама задыхалась от счастья. От запаха его тела, от гладкости молодой загорелой кожи под ее ладонями, от полузакрытых глаз, в которых все-таки плескалось удовольствие от близостей с нею.
Ей казалось, что она в полуобмороке, и слезы не приносили облегчения, а только мешали дышать, сжимая горло и не давая выплеснуться тем стонам, что вырываются из груди влюбленного человека в момент страсти.
Она обезумела от любви. Не стесняясь, ехала к нему домой в деревню, если парень не выходил на работу. Закатывала скандалы молодым дояркам, если кто-то из них по неосторожности слишком ласково смотрел на ее Лешеньку.

У Ольги Алексей ночевал крайне редко, все-таки считая себя свободным человеком, и жил дома.

Когда через год его забрали в армию, она три дня голосила в подушку. Не ела, только пила водку, забросив хозяйство. Рулила на ферме мать, суетясь между коровником, овчарней, свинарником, цехами и своим домом, где тихонько спивался отец Ольги.

Приезжая из армии на побывку, Алексей к Ольге не заходил. Гулял в деревне на полную катушку, завел роман с молоденькой учительницей, родившей потом непонятно от кого мальчика.

Назло Алексею, назло всем и самой себе Ольга взяла в любовники Володю, дачника из Москвы. Он часто посещал их деревню, чтобы рисовать пейзажи.

После первой же ночи с Ольгой Владимир перенес в ее дом мольберт, телевизор и кошку. Так и прожили год.

Владимир иногда продавал картины. Ольга работала с утра до ночи, заведя в хозяйстве еще и уток и расширив картофельное поле с сорока соток до гектара.
Зимой с работой было ничуть не легче. От Володи оказалось мало толка, он весь солнечный день проводил на веранде, рисуя пейзажи и натюрморты. Сельское хозяйство прельщало его только летним запахом скошенной травы, зимними упитанными гусями, парным молоком, а также жареной свининкой, хорошо идущей под самогон-первач.
Вернувшись из армии, Алексей два месяца гулял, а затем пришел в дом Ольги. Владимир, наслышанный о странном романе своей гражданской жены, на Алексея не смотрел, он мыл посуду и с тревогой наблюдал за Ольгой.

Не спрашивая разрешения, Алексей сел за стол напротив Ольги. Она ела уху и пересматривала накладные из цеха.

Отложив ложку, Ольга все не решалась взглянуть бывшему любовнику в глаза. Она бледнела и бледнела. Алексей протянул руку и провел своей ладонью по ее пальцам.

Как-то неловко встав, Ольга медленно осела на пол, провалившись в обморок. Владимир дернулся ее поднимать, но Алексей успел первым. Посадив Ольгу на полу, он обнял ее и уверенно посмотрел на Владимира.

– Собирай вещи, мужик. Я на ней женюсь.

Ольга открыла глаза и так взглянула на Алексея, что у Владимира побежали мурашки по коже. Это не был взгляд влюбленной женщины, это был взгляд самки, увидевший единственного своего самца, которого она выбрала на всю жизнь. Страсть, неуемная, безбрежная, проснулась в теле его женщины, с которой он прожил полтора счастливых года. Но страсть она испытывала не к нему.

Владимир уехал тут же. Совсем. Вернулся в Москву, в свою холостяцкую квартиру, в которой вольготно жила его сестра, ушедшая от мужа.

Кошку Ольга оставила себе.

Однажды Владимир все-таки сделал попытку приехать «за картинами», но на самом деле узнать, не разошлись ли Ольга с Алексеем.
Нет, они не расстались. Алексей уверенно руководил хозяйством вместе с Ольгой.
Она не была счастлива в браке. Это оказалось невозможным. Ее любовь скорее походила на болезнь. Каждую минуту, каждое мгновение Ольга должна была знать, что Алексей рядом, и наплевать на пересуды.

Да, у них приличная разница в возрасте, да, она по первому обращению дает деньги родителям Алексея то на автомобиль новой марки, то на ремонт, то на закупку скота. Да, вполне возможно, что лет через десять муж сменит ее на более молодую супругу, но пока он с нею, она может жить. Без Алексея смысла в своем существовании Ольга не видела.
Для полноты счастья ей не хватало ребенка. Но после неудачного аборта она была бесплодна.

Нина и Юля Москва

Утренний звонок в дверь требовал откинуть плед, нащупать на полу тапки, встать с дивана, сделать десять шагов, выйти в коридор, открыть сначала дверь квартиры, затем сделать еще пять шагов и отпереть дверь на лестничную площадку, а потом еще и общаться с кем-то. Это же беспредел! А она так надеялась, что правильная Нина задержится в своем «Склифе».

Нет, Юля не собиралась вот так сразу все бросить – то есть отставить рюмку с водкой и бутылку с пивом, отложить только-только прикуренную сигарету – и шлепать аж почти до лифта… Но звонок сверлил голову. И тут же затилинькал сотовый.

Вот чтобы протянуть руку и нажать на «ок», на этот подвиг она согласна.

– Алло?

– Открывай, – голос Нины был неласков.

– А ты где? – с тоской спросила Юля, молясь, чтобы случилось чудо и в коридоре оказалась не ее настойчивая новая знакомая.

– В гнезде. Не придуривайся. Открывай! Учти, – стало слышно, как Нина нервно перетаптывается с ноги на ногу, – не откроешь, буду звонить соседям и в МЧС. Заявлю, что ты дома, но находишься в пограничном состоянии. Открывай!

– Иду, – обреченно вздохнула Юля.

И она проделала тот самый путь, о котором минуту назад даже думать было лениво.

Отперев железную дверь, ведущую на лестничную площадку, Юля сонно буркнула:

– Привет.

Отодвинув круглую Юлю крутым бедром, Нина, не отвечая, быстро прошла в квартиру, Юля поплелась за ней.

– Не сомневалась. – Нина придерживала одной рукой сумку, набитую продуктами, в другой держала почти пустую бутылку водки. – Пока я на работе говно выгребаю, ты тихо пьешь в одну рожу.

Ремешок тяжелой сумки соскользнул с плеча Нины в сгиб локтя, рука дрогнула, и бутылка нагло булькнула. Поставив ее на пол у дивана, Нина затушила Юлину сигарету в пепельнице, кинула сумку в кресло и села.

Юлька с привычной завистью оценила забавные пластиковые босоножки Нины. На тонкой перепонке сидели бабочки, у которых дрожали крылышки. И вообще выглядела подруга на все сто – качественные джинсы на полных ногах, широкие, манящие бедра, контрастная талия, оголенный, почти плоский живот, крохотный топик на груди пятого размера, прическа в завитушках и симпатичный прыщик на курносом носу.

– Мне плохо, мне совсем плохо, – заканючила Юля, села на диван и закрыла ноги пледом.

– Достала ты меня. Ты чем занимаешься, дура страшная? Тебе нужно зарабатывать, думать, как жить дальше, что интересного создать, ты же художник! А ты фигней страдаешь. – Нина достала из сумки сначала газету «Работа для вас», затем пакет с продуктами. – И напиваешься, как сволочь. Ты сегодня в свою мастерскую заходила?

– Все утро работала, – как всегда, уверенно соврала Юля.

– Чи-иво? – Нина чуть нагнулась к подруге, вглядываясь в ее лицо. – Ты же опять пьяная. Сама ведь жаловалась, что руки трясутся.

– Да я не с тканью работала, я так, эскизик набросала, – Юлька говорила и понимала, что слова ее, замутненные алкоголем, звучат неубедительно. – Нин, а пойдем на кухню, приготовим что-нибудь, а то я сегодня не завтракала.

– Так, – Нина протянула руку и дотронулась ладонью до пятна Юли. – Вставай и подойди к зеркалу.

– Зачем? – удивилась Юля.

– Хочу, чтобы ты на себя внимательно посмотрела, – потянув за руку Юлю, Нина заставила ее встать. – Поднимайся, я все равно не отстану.

Вытолкав подругу в коридор, Нина поставила ее перед большим, до пола, зеркалом. Отражение Юле не понравилось. Толстая, в растянутой трикотажной юбке, в несвежей футболке. Лицо, опухшее от пива, волосы нечесаные. Единственная радость – пятно за последние дни заметно побледнело.

– Да, надо бросать пить.

– Вот именно. Не умеешь ты, Юля, сама с собой за себя бороться. Избаловали тебя родители, – Нина протянула Юле газету. – Пока ты здесь бездельем маешься и окончательно портишь фигуру алкоголем, я нашла тебе работу. Вот, смотри.

Жизнерадостность и энергия Нины сегодня раздражали, но проявить равнодушие к ее заботе – значит обидеть подругу.

Взяв газету, Юля прочла объявление, жирно обведенное ручкой: «Иллюстрирование детских книг. Опыт не обязателен, приветствуется авторская графика. Оплата сдельная».

– Ты предлагаешь мне поработать графиком? – Юля даже не знала, как ей реагировать на идею подруги – смеяться или возмущаться. – Да я же не умею… То есть не помню, как это делается.

– Подожди. – Нина сделала два шага к комнате с двухстворчатыми дверями. – Пойдем-ка на минутку в твою, так сказать, мастерскую.

Юля поморщилась.

– А чего сейчас-то? Лучше завтрак сделаем.

– Без сопливых. – Нина подтолкнула Юлю к нужной двери. – Давай, шевели лаптями.

– Принесла тебя нелегкая. Что ты там хочешь увидеть?

Демонстративным жестом Нина открыла дверь мастерской. Юля даже не стала входить в комнату, а осталась стоять в дверях, прислонившись к косяку.

– Что ты хочешь мне доказать?

– Я хочу тебе в глаз дать. Ты мне наврала. – Нина поднесла кулак к Юлиному картошечному носу. И сразу стало скучно. Решительное настроение Нины совершенно не совпадало с ее, Юлиным, да еще это некомфортное ощущение стыда за нетрезвый вид.

– А можно сегодня без нравоучений? – безнадежно спросила Юля.

– Конечно – нет! Сядь.

Длинный палец указал на специальный высокий стул, сидя на котором Юля работала над своими полотнами.

Вдоль стен стояли пустые рамы, на которые обычно натягивалась ткань для росписи. И все десять рамок наиболее ходового размера зияли пустотой. На станке была закреплена только одна небольшая рамка с белой прозрачной тафтой, залитая воском и первым фоном. А сверху лежал слой пыли.

Устроившись на стуле, Юля неприязненно посмотрела на собственную работу. Стало еще стыднее, и она повернулась к окну.

– Давай, родная, учи меня жить. Кстати! – вспомнила она. – И помоги материально, я утром все деньги потратила.

– Не дам, – строго сказала Нина и нахмурилась. – Я купила продуктов, а наличные деньги я тебе не дам, даже не обращайся.

– Я же у тебя не просто прошу, а в долг. – Юля дунула на ткань батика и еле удержалась от чиха – такая пыль поднялась от полотна.

– Юля, ты думаешь, я не понимаю, что вообще-то должна тебе денег за проживание? – Нина рассматривала работы, разворачивая тонкие ткани. – Но что такое бытовой женский алкоголизм, я тоже отлично знаю. У нас в деревне три бабы этим страдают, да и в больнице я насмотрелась. Короче, – Нина отложила ткани, послюнявила указательный палец, демонстративно провела им по неоконченному батику и показала Юле оставшуюся на пальце грязь, – пора начинать новую жизнь. Расписывать ткань ты пока не можешь: и руки трясутся, и голова дурная, и вдохновения у тебя, как я понимаю, нет.

– Нет, – обреченно согласилась Юля.

– Вот! Значит, занимайся… как это, кстати, называется?

– Графикой, – снисходительно уточнила Юля.

– Пусть графика. Тебя переклинит, и ты будешь вынуждена сосредоточиться на основной работе. Юля!

От окрика Юля вздрогнула, и адреналин съел несколько миллилитров алкоголя, заставляя трезветь и в реальности воспринимать наставления подруги. Слушая Нину, Юля смотрела во двор.

Сегодня, в субботу, не было привычного в будни утреннего отлива и вечернего прилива работающей части населения, но все равно на автостоянке зияли прямоугольные проплешины. Сверху, с пятнадцатого этажа, автостоянка выглядела детским набором ярких машинок. И сейчас, почти в двенадцать, многие ячейки заполнялись автомобильчиками.

Голос Нины продолжал нудеть над ухом:

– Я уточнила сумму оплаты. За иллюстрации неплохо платят, и ты сможешь к приезду родителей показать хотя бы договор. Если ты не спасешь себя сама, тебя никто не спасет. Ты меня слышишь?

– Слышу, – чуть ли не засыпая, ответила Юля.

– Ты пойми, – Нина подошла ближе, – я чувствую, вернее, знаю, что ты очень хороший человек, и не могу я равнодушно смотреть, как ты пропадаешь.

– Нина… – Юлю передернуло от отвращения к самой себе. – Я очень хочу, очень, очень хочу выйти из своего состояния. Но как?

– Работай! – повысила голос Нина. – Только занимаясь любимым делом, можно справиться с чем угодно – с депрессухой, алкоголем, наркотиками и…

– Я его ненавижу, – тихо перебила подругу Юля.

– Да успокойся ты наконец! – отмахнулась Нина. – Ты же сама рассказывала, что почти все время с ним ругалась. Чего это тебя переклинило?

– Я не про мужа. – Юля отвернулась от окна, и Нина с тревогой увидела в ее глазах пламень. – Я про таких людей. Смотри, заезжает на стоянку.

Внизу уверенно и деловито парковался темный красивый автомобиль. Нина попыталась рассмотреть марку машины, но не смогла – было слишком высоко.

Судя по фигуре, из автомобиля вышел худощавый мужчина, лица не различить.

– И что особенно гадкого сделал тебе этот парень? – заинтересовалась Нина.

– Он правильно живет.

– Чи-иво? Ты сколько сегодня выпила? – Нина сморщилась и помахала ладонью перед своим лицом, показывая подруге, что сомневается в ее адекватности.

– Ну, извини, неверно выразилась, – поправилась Юля. – Он живет, как биоробот, по расписанию.

– А ты откуда знаешь? – весело удивилась подруга.

– Нина, да это Иван, мой сосед.

– А-а, помню. Маменькин и бабенькин сынок? Стоматолог?

– Вот именно. – Юля покачала не достающей до пола ногой. – Нин, купи кефир, а? Я сейчас вылью пиво и водку и перейду на кефир.

– Боже мой! – Нина хлопнула в ладоши. – Да ради такого случая я сейчас еще раз в магазин сбегаю и куплю пять литров.

– Угу, – Юля грузно слезла со стула. – Пойдем, я тебя до лифта доведу.

Юля шла вслед за Ниной. Больше всего ей хотелось, чтобы лифт поднялся как можно скорее, подруга наконец-то умотала в магазин, а сама она моментально бы вернулась в свою комнату и допила бы пиво с водкой. Нет, она действительно решила бросить пить, но… чуть позже, после того как допьет сегодняшнюю дозу.

– Кефир, Юля, это сила. Прочистишь организм, похудеешь…

И вид у Нины был такой развеселый, что у Юли аж какая-то жилка в ноге задрожала, и, чтобы подруга не поняла ее нетерпения, Юля зашаркала тапкой по полу.

Наконец-то гудящий лифт сбавил обороты, и дрогнули скрипучие автоматические двери. Нина, не глядя, шагнула в лифт и столкнулась с выходящим из него Иваном, тем самым соседом из красивой машины.

Ойкнув, Нина отскочила в сторону, извиняясь, вошла в лифт, не забыв оглядеть Ивана с ног до головы. Невысокий, худющий, усатый, аккуратный, холеный, не бедный… но холодный. И что-то в нем было… негармоничное.

Перед тем как двери лифта сомкнулись, Нина успела заметить, какой невзрачной выглядит ее подруга на фоне выкрашенной в зеленый цвет стены в своем домашнем прикиде, с выбившимися из хвоста немытыми волосами.
Когда дверцы лифта закрылись, Нина поняла, что было в соседе негармоничного. Покупки в руках. Упаковка памперсов и фирменный пакет «Детского мира». Наверное, в гости поедет.
Из магазина Нина вернулась через двадцать минут. Она купила не пять, а десять литров кефира, рассчитывая и сама посидеть на кисломолочной диете.

Дома Юля намывала кухню, делая вид, что она действительно вылила остатки алкоголя. Нина притворилась, что поверила.

– Ой! – Юля перестала оттирать холодильник. – Без пяти два!

– Что же ты постоянно так орешь, Юля?

– А я тебе не говорила? У меня дед, мамин папа, был глухой. А родители меня постоянно к нему на дачу отсылали, я там по полгода жила. Нина! Сходи к соседкам. Обещали же Татьяне Ивановне помочь. И деньги нужны.

– Деньги нужны, – раздумчиво проговорила Нина. – Я на кефир много истратила. Хо-ро-шо, иду.

Стоя в коридоре, Нина оценила себя в зеркале. Вполне свежа. Наскоро причесавшись, она сунула ноги в туфли, решительно вышла в общий коридор, но тут же остановилась. У открытой двери соседней квартиры стоял милиционер, а из самой квартиры раздавался детский плач.

– …Вы ее укропной водичкой поите, вдруг у нее животик пучит, – говорил милиционер, вытирая ноги и заходя вовнутрь.

Нина уже хотела ретироваться, но ее заметила закрывающая дверь Катерина.

– Здравствуйте, вы Нина?

– Я? Да… но, видимо, я сейчас некстати.

– Очень кстати. Юля говорила, что вы медсестра и у вас ребенок маленький. А у нас вот тоже со вчерашнего дня ребенок, и как с ним сладить – не знаем. Вы понимаете, Иван вчера нашел девочку, и ее никак не заберут, а мы с мамой уже и забыли, как с ними… Меня Катериной зовут. Проходите, пожалуйста.

Как же отказаться, когда так любопытно?

– Конечно, конечно.

В коридоре мялся милиционер лет сорока, невысокий и полненький, с папкой под мышкой. В открытой двери большой комнаты стоял Иван и с изумлением смотрел на вошедшую Нину. Рев ребенка сопровождала непонятно откуда идущая классическая музыка.

– …Или помассируйте животик круговыми движениями по часовой стрелке, – продолжал говорить милиционер. – Простите, Иван, э-э-э… – он заглянул в папку, – Иванович, но мне нужно составить протокол происшествия, и для этого рекомендовано проехать на место события.

Уставший от ора ребенка и нервных, невыспавшихся бабушки и матери, Иван немедленно вышел из комнаты.

– Едем.

Оказавшись рядом с Ниной, он смерил ее откровенно оценивающим взглядом.

– Проходите в комнату, вы мешаете мне переобуться.

Не ответив, Нина вошла в гостиную.

На обеденном столе лежала большая подушка, застеленная цветной хозяйственной клеенкой, на ней старенькое детское одеяло, простынка и дрыгающееся полугодовалое существо в новых ползунках. Ребенок надрывался плачем и обидой, что его не понимают.

Нина подошла к девочке. Рядом с подушкой стояли бутылочки со смесями и водой. Плеснув себе на руки воду, Нина провела большим пальцем по деснам грудничка. Сначала по верхней, затем по нижней.

Раскрыв зажмуренные от крика глазки, девочка с удивлением посмотрела на Нину. Чмокнув несколько раз, малышка перестала дрыгать ногами и замолчала.

– У нее зубки режутся. Придется немного потерпеть, – успокоила Нина.

В комнату заглянул Иван, с еще большим интересом посмотрев на нее.

– А еще стоматолог, – прокомментировала бабушка.

– А у нее пока нет зубов! – слабо возмутился Иван.

– Прокофьев, – вступил в разговор милиционер. – У вас в другой комнате исполняют Прокофьева.

– Ничего себе, – весело удивилась Катерина. – В жизни бы не поверила…

– Что милиционер любит классическую музыку? – Милиционер счастливо улыбался Катерине. – Я окончил музыкальную школу. Но бывшая жена заставила пойти в милицию, у нее папа генерал милиции. Я и поддался.

– Подождите! – перебила всех Татьяна Ивановна. – Вы девочку забирать будете?

– Я? – удивился милиционер. – Нет, конечно. Ее заберут медики. Вот выйдет с больничного наша инспектор по делам несовершеннолетних, составит акт, созвонится с домом ребенка, и только тогда малышку заберут.

– Значит, сегодня Оленька – мы ее Олей назвали – остается здесь? – уточнила Катерина с уже меньшей веселостью.

– Помолчи, – опять вышла на первый план Татьяна Ивановна. – Товарищ участковый…

– Коля, – поклонился в сторону Катерины милиционер, потом повернулся к остальным. – То есть капитан Жуков, Николай Юрьевич. Я всегда представляюсь, но меня обычно никто не слышит.

– Очень приятно… – нараспев начала знакомство Катерина.

– Катя! – Татьяна Ивановна разволновалась не на шутку. – Перестань кокетничать с товарищем участковым! Николай Юрьевич, так нам надеяться, что девочку сегодня заберут, или еще покупать детское питание?

– Покупать, – участковый обернулся к Нине. – А вы кто, простите, будете?

– Я? – растерялась Нина. – Медсестра. Я из деревни Кашниково, в «Склифосовском» работаю.

– Следовательно, не с моего участка, – удовлетворенно констатировал участковый. – Тогда документики можете не предъявлять.

– Николай Юрьевич, – голос Татьяны Ивановны вибрировал негодованием. – Не отвлекайтесь. Что дальше будет с девочкой?

– Откуда ж я знаю? – искренне удивился милиционер, и только взгляд Катерины заставил его вспомнить, по какому поводу он здесь. – А-а, вы по поводу подкидыша! Так сейчас ее никто забрать не сможет, нет. Только по заключению инспектора по делам несовершеннолетних. Их у нас две. Одна в отпуске, а вторая заболела. В экстренном случае она, конечно же, выйдет на работу, но ей позвонили из нашей детской поликлиники…. К вам приезжали из поликлиники?

– Приезжали.

– И что сказали?

– Сказали, что девочка для своего возраста чрезвычайно худенькая.

– Во-от, а нам в милицию они сообщили, что ребенок находится в идеальных условиях. Две неработающие женщины и мужчина-врач. Питание и уход на высоте. То есть ребенок запросто сможет побыть у вас несколько дней. А инспектор у нас болеет ветрянкой, то есть заразной болезнью, да и в доме ребенка желтуха, все равно детей не принимают.

– Ну ни фига себе, – напомнил о своем существовании Иван. – И что же делать?

– Что делать – женщины знают, – посуровел участковый. – А мы с вами едем на место обнаружения объекта. Пройдемте, Иван Иванович, к автомобилю, пройдемте.

За ними щелкнул замок входной двери.

Пока взрослые разбирались с обстановкой, Оленька мирно заснула и довольно сопела крохотным носиком.

– Ниночка, – Татьяна Ивановна заговорила шепотом, – вы уж извините. Такой бедлам. Ваня вчера нашел ребенка в мусорном баке.

– Где?

– Какая-то скотина засунула ребенка в мусорный бак. Мы сразу же предупредили милицию, но ребенок с нашими данными в розыске не числится, то есть она подкидыш.

– Такая миленькая, – растрогалась Нина.

– Да, очень хорошенькая, – умилились бабушка и мама Ивана.

– А с бородавками бороться будем? – на всякий случай спросила Нина.

– Будем! – решительно объявила Татьяна Ивановна. – Прошу на кухню.

Случай у пожилой женщины был несложный. Нина попросила водку для дезинфекции пальцев или йод. Ей дали и то, и другое.
Обработав на пробу три бородавки, Нина отказалась от чая-кофе и поспешила к Юле – рассказать о новостях и выпить кефира.

Иван Москва

Осматривая мусорные баки, Николай Юрьевич беспрерывно писал протокол. Лишних вопросов не задавал и справился за полчаса.

Возвращаясь домой, Иван предложил участковому довезти его до отделения милиции, но капитан отказался.

– Зайдем еще раз, оценим обстановку, – тон его изменился, стал нерешительным. – А кем, Иван Иваныч, у вас матушка работает?

– Композитором, – мрачно ответил Иван. – Пишет музыкальные темы для рекламных роликов. Для детского фильма недавно музыку написала. Но фильм еще не вышел, монтируется.

Участковый возрождался на глазах. Расправились плечи, заблестели глаза.

– Я сразу понял – уникальная женщина. И красивая, и талантливая.

– Послушайте, – Иван даже остановил машину, – вы с чего это решили порассуждать о моей маме?

– Извините. – Николай Юрьевич опустил голову и стал перебирать бумаги в папке. – Но заехать все равно необходимо, получить подписи в протоколе. Инструкция.

Никак не прокомментировав слова участкового, Иван прибавил скорость. Ему хотелось есть. На часах три тридцать, а он еще толком не завтракал, обойдясь двумя лично им нарезанными бутербродами, и тем более не обедал.

Дома участковый, прежде чем взять подписи Татьяны Ивановны и Катерины, дал женщинам несколько дельных советов по уходу за младенцем и поговорил с Катериной Ивановной о творчестве Чурлениса. Прощался раза три, все никак не решаясь уйти.

Ивану и Татьяне Ивановне было не до Чурлениса. Внучек отъедался за два полуголодных дня, доедая борщ со сделанными на скорую руку блинчиками, а бабушка одним глазом наблюдала за пекущимися блинами, а вторым глазом читала Спока «Ребенок и уход за ним».

Объевшись как никогда, Иван встал, держась за живот.

– Неправильно мы сегодня едим, – проворчал он, вытирая салфеткой усы.

– Ты и сам можешь себе еду сварганить, взрослый уже мальчик, а Оленька полгода недоедала, – с любовью, но настойчиво сказала Татьяна Ивановна.

– Нашел себе на голову игрушку, – Иван погладил чуть округлившийся живот. – Я к себе, ба, диссертацию писать.

– Иди, иди, умница наш, – внимание Татьяны Ивановны переключилось на инструкцию по детскому питанию, мелко напечатанную на стограммовой баночке с фруктовым пюре.

Сесть за диссертацию в семь часов вечера, набивши живот до состояния сытого удава, да еще не высыпаясь две ночи подряд и постоянно нервничая, – это подвиг.

Подвиг закончился в десять вечера – Иван проснулся от телефонного звонка. Спал он за письменным столом, а компьютер, отдыхая, показывал любимые заставки – фотографии улыбающихся людей с идеальными зубами.

К трезвонившему телефону подошла мать и громко, перекрикивая плач Оленьки, начала рассказывать о самочувствии ребенка. Излияния адресовались Николаю Юрьевичу.

«Чем дальше в лес, тем больше дров», – решил Иван и лег в кровать.

Ночью он просыпался раз десять. Иногда из-за детского плача, иногда из-за разговоров матери и бабушки.

В четыре часа утра он проклял дорожных строителей, снявших асфальт на автостоянке перед клиникой, в пять пожалел, что купил машину, к шести он решил, что зря родился. Но в пятнадцать минут восьмого, когда он, выйдя из душа, посмотрел на спящую на подушке Оленьку, со сжатыми кулачками, с потными завитушками русых волос и спокойной умиротворенной мордашкой, его отпустило.

Завтрак ему сегодня подавала мать.

– Только без сока, Ваня. Боюсь, Оленьку разбудим. Ты потерпи немного, пара-тройка дней осталась.

– Угу. – Иван ел овсяную кашу на воде, но со сливочным маслом и тертой морковью. – Отдадите вы ее, как же.

– Но мы ведь не можем ее оставить, – в усталом голосе слышалось сожаление. – Нам не разрешат… Мама, ты чего?

Татьяна Ивановна вошла на кухню в распахнутом халате, из-под которого виднелась длинная классическая ночная рубашка. В опущенной руке Татьяны Ивановны была зубная щетка, с которой капала зубная паста. Иван аж привстал, удивленный непривычным видом бабушки.

– Ба, случилось что?

– Их нету. Вообще нету. Я зубы чищу, – Татьяна Ивановна для убедительности подняла руку со щеткой, – мельком взглянула, а их нету.

– Кольца украли? – испугалась Катерина. – Да никого ж не было, если только участковый… и соседка. Но они не могли.

– Соседка, – выдохнула бабушка. – Она чудо! У меня исчезли бородавки. Все. Все, что были на шее. Она сняла три штуки, а исчезли все десять. Посмотри, Катерина.

Отвлекшись от помешивания следующей порции овсяной каши, Катерина подошла к матери и недоверчиво рассмотрела кожу на шее.

– Знаешь что, мама?

– Что? – вздрогнула Татьяна Ивановна.

– Мы ведь ей не заплатили вчера, Нине этой. Короче, исчезли твои бородавки, и кожа помолодела. Не девка – клад, – Катерина повернулась к сыну. – Ванька, женись. Мы будем миллионерами.

– Мама, ты что, уже выпила с утра?

– Маленько, – призналась Катерина. – Но немного, мне еще с девочкой целый день возиться.

Не веривший в чудеса Иван встал из-за стола и подошел к бабушке. На ее шее вместо привычной россыпи бородавок розовели кружочки молодой кожи.

– Н-да. Феномен. – Из гостиной раздалось детское кряхтение. – Сейчас начнется. Как вы это выдерживаете?

Обе женщины с искренним удивлением смотрели на Ивана.

– Ты думаешь, ты кричал меньше? – почти синхронно ответили мать и бабушка. – Ты громче орал! И чаще.

– Спасибо за завтрак, мне пора на работу.
Сегодня Иван собрался на работу в два раза быстрее обычного.
Из-за пробок он приехал не раньше всех, а минута в минуту к половине девятого, то есть вовремя.

На крыльце клиники стоял монументальный Петечка, курил и приветливо улыбался.

Что Петечка самого яркого голубого цвета, с первого взгляда было непонятно. Упакованный в черную форму охранника, полноватый, медлительный и кропотливый, он был похож на избалованного мамой, тетушками и женой добропорядочного отца семейства.

Устроить Петюню хоть на какую-то работу Эльзу Евсеевну уговорила ее бывшая сотрудница, медсестра Аглая. Сама женщина давно сидела на пенсии, подрабатывала уборщицей в ближайшем магазине и вела домашнюю войну с единственным сыном.

Вообще-то Петечка мечтал быть офицером, но с учебой у него не заладилось с пятого класса. Периодически он пытался заниматься разными видами единоборств, но после трех, от силы пяти занятий бросал любую физкультуру. Ну не мог он надрываться, выкладывая для достижения цели все свои физические и душевные силы.

В командные виды спорта его не брали. Тренеры через десять минут общения чувствовали, что с пацаном что-то не так. В нем не было обычной для геев жеманности и тягучести в интонациях, но взгляд, следящий не за девушками, а за накачанными, крепкими парнями, выдавал его.

Грузчик, продавец-консультант, рабочий на бензозаправке, таксист на собственном, раздолбанном временем и мелкими авариями «Москвиче», продавец на радиорынке и даже рабочий на фабрике, производящей бетоноблоки для дачных домиков, – всеми этими профессиями Петечка занимался в течение пятнадцати лет. И ни на одной не смог задержаться больше трех месяцев. Было трудно и скучно. Но вот однажды он просидел половину рабочего дня с охранником и понял, в чем его, Петечкино, призвание.

Форма, зрительно уменьшающая его полноту и рыхлость, график работы – сутки через трое, никакой активности на рабочем месте, неопределенность служебных обязанностей, бесплатные обеды, спокойный сон в ночное время, телевизор в комнате охраны и постоянно горячий чайник – вот чего он ожидал от работы! И хотя денег платили мало, его они устраивали.

Но из одной организации его выгнали за непочтительность, когда он, до пяти утра смотревший новые фильмы, слишком вяло поприветствовал начальника охраны. А во второй фирме Петюня смог трахнуть смазливенького бойфренда коммерческого директора. Сам директор к пятидесяти годам был уже не боец, и мальчик страдал от неудовлетворенности.
Мать Пети, уставшая кормить прожорливого сынишку, узнав об очередном его увольнении, перелистала старую записную книжку и обзвонила всех, кто мог помочь парню в трудоустройстве. Не стесняясь, она точно охарактеризовала сына – добрый, немного ленивый и абсолютно голубой. Но когда ему нравится работа и коллектив, делает гораздо больше того, что входит в круг его обязанностей.
Эльза Евсеевна сжалилась над бывшей медсестрой, помня ее ответственность и нелегкую судьбу. И не пожалела. Петюня, полневший от сытой жизни на глазах, внушительно охранял двери поликлиники, не пропуская пьяных, бомжей и представителей властных структур без согласования с владелицей. Еще он по собственной инициативе ходил в магазин, закупая продукты для корпоративных обедов, контролировал кухарку и протирал от грязи автомобили сотрудников, добиваясь дорогого блеска.

– Здравствуй, Иван Иванович! – Петя затушил сигарету. – Первый раз вижу тебя невыспавшимся и искренне рад этому обстоятельству. Неужели началась личная жизнь?

Не слыша вопроса, Иван поднялся по ступенькам.

– Полироль возьми в багажнике. – Он протянул Петюне ключи от машины. – Кто уже при-ехал?

– Из отдела стоматологии твоя Лариса и Сан Саныч. – Петюня взял ключи. – На обед будет плов.

В коридоре Иван столкнулся с торопливо идущей навстречу Ларисой. Та уже переоделась в салатовый медицинский халат и нацепила накрахмаленную шапочку.

– Быстро на совещание. Эльза рвет и мечет, ей наш коммерческий представил отчет за последний месяц.

– Прямо сейчас или можно дойти до кабинета и переодеться?

– Прямо сейчас. – Лариса, не желая показать, насколько сильно от злости у нее дрожат руки, спрятала их в карман халата. – Пациентов у тебя до десяти нет, так что поспеши.

Вид у Ивана был усталый. Красные глаза, бледная кожа, невеселое настроение. Ларисе, проведшей ночь рядом с телевизором, стало обидно.

– Как отдохнул вчера? Видимо, твоя новая баба измотала тебя, Ванечка.

– Лариса, поговорим вечером. – Иван, идя за Ларисой, прямо на ходу задремал и чуть не упал.
– Ваня! – рявкнула, обернувшись, Лариса. – На совещание идем, не храпи!
В кабинете главврача разместилось десять человек. Все, кроме самой Эльзы Евсеевны и Ивана, в медицинских халатах.

– Прибыль падает! – скорбным голосом безутешной вдовы, провожающей в последний путь любимого четвертого мужа, объявила Эльза Евсеевна. – Господа, соратники! Нам всем нужно объединиться и подумать, как справиться с экономическими трудностями…

– В середине лета прибыль всегда падает, все на дачах и в отпусках, – перебил пафосное обращение к «господам» Дмитрий Савельевич. Он единственный мог перебивать Эльзу, являясь хорошим специалистом-дерматологом и официальным любовником главврача.

– Дима, твое мнение я знаю. – Эльза сделала широкий балетный жест рукой, зная, насколько хорошо даже в пятьдесят лет смотрятся ее загорелые руки в летнем, с короткими рукавами костюмчике. – Хочу услышать реальные предложения.

Все молчали. Возглас «прибыль падает» звучал каждый год, и не единожды. Летом, когда все разъезжались в отпуска, и в середине января, после повального двухнедельного празднования, когда у пациентов не оставалось денег.

От стенки отлепился Петечка, потянул вверх руку, привлекая внимание.

– Я вот с прошлого понедельника думал-думал и додумался.

Заулыбались все. Мужчины снисходительно, женщины дружелюбно.

– Говори, – поощрила Эльза Евсеевна.

– Нужна звезда! – победно оглядев кабинет Эльзы, Петя услышал смешки и откровенный хохот, и снизил тон. – Ну, типа Джуны, которая лечила все подряд, да еще судьбу предсказывала.

– У нас не гадальный салон, а солидная клиника, – посерьезнела главврач.

– Я вас, Эльза Евсеевна, бесконечно люблю и уважаю с детства, но вы меня не перебивайте, – обиделся Петечка. – Вот ведь как в других клиниках? У наркоманов – Маршак, у позвоночников – Дикуль, у худеющих – доктор Борменталь и так далее. Пусть и у стоматологов будет… зуб какой-нибудь.

– А если Эльза? – заинтересовалась главврач.

– Нет, – Петя отвечал со всей серьезностью, – Эльза Евсеевна Фридман не канает. Нужно что-то попроще, из местного менталитета.

Десять человек медицинского персонала, исключая заснувшего Ивана, начали тихонько хохотать, прикрывая рты ладонями или носовыми платками. Петя повысил голос:

– В смысле, я не в обидку говорю, но у украинцев уже есть «Океан Эльзы». А нам нужен такой врач, как в фильме, не помню, как называется, там еще Андрей Мягков, хирург-стоматолог, с испугу начинает рвать зубы без боли [1] . И к нему повалил весь город, а дальше больше. Вот нам такое нужно.

Заговорили все сразу.

– Во, открыл Америку! – возмутилась секретарша Эльзы. – Да мы об этом с самого начала, еще семь лет назад, задумались.

– Есть только две бесконечные вещи… – начал цитировать Сан Саныч, – Вселенная и глупость. Хотя на счет Вселенной я не вполне уверен.

– И где ее взять? Звездулю, извиняюсь за выражение! – перекричал всех Дмитрий Савельевич. – Клиник сотни и тысячи, а звезд, которые, Петр, между прочим, называются «бренд», по пальцам пересчитать.

– Я идею дал, а вам воплощать, – буркнул Петечка и вышел из кабинета.
– Совещание закрыто! – правильно оценила обстановку Эльза Евсеевна. – Идем работать.
Гремя складываемыми стульями, для которых за занавеской был отведен закуток, врачи и медсестры стали выходить из кабинета. Иван сидел недвижно, дремал.

– Двигай, Ваня. – Сан Саныч хлопнул друга по плечу.

– Мне с Эльзой поговорить надо, Саша.

Расставив руки с толстыми чуткими пальцами, Сан Саныч закатил глаза.

– Когда вагоновожатый ищет новых путей, вагон сходит с рельсов. – Увидев серьезность Ивана, Сан Саныч пояснил: – Афоризм. Шучу. Не задерживайся, Иван Иваныч, сегодня понедельник, пациентов будет много.

– Я коротенько, минут на сорок, – сонно улыбнулся Иван.

Эльза Евсеевна, поправив занавеску, за которой прятались составленные стулья, села за свой министерский стол.

– Что случилось?

– Я не смеялся над Петечкой.

– Заметила. Ты спал.

– Я думал. – Иван придвинулся к столу главврача. – У моей пьющей соседки в пол-лица фиолетовое родимое пятно.

– Ты что-то такое рассказывал, – начала вспоминать Эльза Евсеевна. – С Димой года два назад консультировался.

– Да. Он сказал, что терапевтическими средствами пятно не излечить, только операция. И не сто процентов, что поможет.

– Ну если Дима сказал…

– Подожди. – Иван протянул руку и накрыл ладонь главврача. – Пятно бледнеет. Ее лечит подруга. Прикосновением.

– Шарлатанство…

– Подожди… – Он сжал руку Эльзы. – Вчера Нина, та самая подруга, сняла три бородавки у моей бабушки…

Главврач вздрогнула, невольно дотронувшись левой рукой до крохотной бородавки у глаза.

– Этого нельзя делать!..

– Подожди… А сегодня семь, которые росли рядом, тоже исчезли. Сам видел.

– Она кто по профессии? Цыганка?

– Медсестра. В «Склифе» работает. У соседки, у той самой Юли, живет бесплатно.

– Это уже серьезнее.

Иван длинно выдохнул, сдерживая головокружение.

– Не высыпаюсь совершенно.

– О! – Эльза подняла указательные пальцы обеих рук. – Хотела с тобой серьезно поговорить. Иван Иванович, я год думаю о твоем компаньонстве в нашей клинике. Ты лучший сотрудник, ты прекрасный организатор… Но твои отношения с женщинами. Я не очень привечаю Ларису. Она совсем не в моем вкусе…

– И не совсем в моем, – признался Иван.

– Сейчас не об этом. – Эльза повела плечиком в несолидном легком костюме. – Ваш роман был удобен для клиники. Служебные романы свободных, это я отмечаю особо, свободных людей идут только на пользу общему делу. Вместе отработали, вместе поехали домой. Никого на стороне искать не надо, в два раза меньше форс-мажорных обстоятельств с транспортом и… мало ли с чем.

– Эльза, не грузи. – Иван покачнулся на шатком офисном стуле. – Я мертвый от усталости, а мне еще целый день работать.

– Вот об этом я и говорю. Ты впервые за год не вышел в субботу на работу, попросил выходной. У тебя новая женщина?

Согласно кивнув головой, Иван снова качнулся на стуле, чуть не слетев с него.

– У меня девочка. Зовут Олей.

Напудренное лицо главврача побледнело, сама она невольно выпрямилась в кресле, убрав руки от своего сотрудника, голос отвердел.

– Сколько ей лет?

Выпрямившись, Иван первый раз за утро улыбнулся.

– Эльза! Да совсем в другом дело! – Ему захотелось поделиться своей проблемой, и он начал говорить, все быстрее и быстрее, не обращая внимание на меняющееся настроение главврача: – Оленьке предположительно шесть месяцев. Я в пятницу нашел ее в мусорном баке, что за нашей клиникой, позвонил в МЧС. Там мне объяснили, какая это долгая процедура – оформление найденышей в дом ребенка. И я, волнуясь за малышку, привез ее домой. – У Эльзы Евсеевны, как говорится, отвисла челюсть. – Вот-вот, у моих была такая же реакция – офигение. Теперь представь, что в нашем отделении милиции оба инспектора по делам несовершеннолетних прийти на обследование не могут, а в доме ребенка карантин. – Эльза Евсеевна снова расслабилась и облокотилась о стол. – Ты понимаешь? А у нас в квартире из детского питания только йогурты, предоставленные фирмами маме для вдохновения. И я постоянно ношусь то за памперсами и за детским питанием, то за какой-то укропной водичкой и детским кремом.

– Медики были? – профессионально поинтересовалась главврач.

– Медики были, детская неотложка. Девочка оказалась здоровенькой, но недокормленной.

– Какой ужас! – У Эльзы увлажнились глаза.

– Действительно ужас, – согласился Иван. – В следующий раз перед тем, как совершить добрый поступок, десять раз подумаю.

– Ну-у, Ваня. Так нельзя.

– У нее зубки режутся, – втолковывал Иван. – И она постоянно орет. Круглосуточно.

– Тогда да, тогда понимаю, – серьезно посочувствовала Эльза.

Вскочив, Иван стал ходить по кабинету, вытирая вспотевший лоб бумажной салфеткой.

– Так что в субботу я не в постели с новой любовницей кувыркался, а работал папой на побегушках. Из детской поликлиники приезжали еще раз, на всякий случай составили план действий. В воскресенье я ездил сюда, показывал участковому место происшествия. И еще постоянные звонки из МЧС, милиции, поликлиники и Фонда защиты детей.

– А когда ее заберут?

– Обещают в течение недели, но думаю, что ни-ко-гда! – Иван выкинул в урну одну салфетку и взял со стола Эльзы другую. – Никто не отвечает за результат, все только по телефону волнуются. Комиссии из поликлиники и милиции установили, что девочка находится в хороших условиях: две няни – это мама моя и бабушка, нянь-медик – это я, плюс прекрасный уход и приличные жилищные условия. Все гуманные чиновники, как они говорят, ясно понимают разницу между уходом в приличной семье и в доме ребенка.

– Бедный Ваня, – поцокала языком Эльза.

– Вот именно. Я теперь приложение к постоянно орущему существу, которое кормят шесть раз в день с особым разнообразием, столько же раз оно писает и еще два раза какает. Мать с бабушкой падают с ног от изнеможения, и обе счастливые.

Высказавшись, Иван замолчал и стоял, приводя в норму дыхание.

Эльза думала об усталости своего сотрудника, которая обязательно скажется на результате работы или количестве принятых им пациентов. И то, и другое снизит доходность клиники.

– Ваня, я, если честно, не могу ощутить до конца масштаба всей произошедшей катастрофы, поэтому поговорим о другом. Когда ты сможешь привести мне феномен по имени Нина?

– Завтра приволоку, – решительно ответил Иван. – Если она не сбежала от Юли-алкоголички.

– Никто по собственной воле из московской квартиры, в которой проживает бесплатно, еще не сбегал. – Поправив пиджачок, Эльза указала на дверь. – Иди работай.

В коридоре, прислонившись к стене и рассматривая свои ногти, Ивана подкарауливал Петечка.

– Спросить хотел, Иван Иванович…

– О чем, Петя?

– Вчера сменщик мой видел твою машину за клиникой, где мусорные баки. Вышел полюбопытствовать, а там ты и милиционер. Ходили, записывали, разговаривали… – Взгляд Пети горел от любопытства.

Понимая, что говорит с самой говорливой сплетницей клиники, Иван, зевая и изо всех сил тараща закрывающиеся глаза, заново повторил все то, что уже рассказал Эльзе Евсеевне. Петечка слушал, забыв о ногтях и о том, что иногда нужно втягивать живот.

– Хорошо, что у стенки стою, Ваня. Даже не знаю, как удержу в себе эту потрясающую новость.

– Удержи, – зевнул Иван. – Пойду работать.
– А я бы тоже взял ребенка! – крикнул вдогонку Петя. – У меня тоже мама есть, чтобы ухаживать!
В стоматологическом кресле Ивана ждала двадцатилетняя пациентка, которой Иван выправлял прикус. Рядом с девушкой, держа ее за руку и что-то шепча, стояла Лариса, стараясь успокоить начинающую сердиться денежную клиентку.

– Из двух одинаково умных людей умней выглядит тот, кто лысый, – назидательно объяснял почти лысый Сан Саныч абсолютно лысому пациенту, сидевшему в его кресле с пластиковым распором во рту. – И я решил – чем суетиться с прической, лучше голову побрить.

– Ага, ага, – не шевеля головой, соглашался пациент.

Медленно переодевшись, Иван легким движением согнал со своего места Ларису и сел возле девушки.

– Добрый день, Женечка. Сейчас посмотрим…

В непривычно неспешном темпе Иван отработал до конца смены и даже переработал два часа. Лариса смотрела на его заторможенные движения со злостью, Сан Саныч с веселым сочувствием.

У Ивана не было ни сил, ни желания рассказывать о подкидыше, ему хотелось домой, спать.

С ленивым ужасом он думал о своем визите в Юлину квартиру, где придется уговаривать непонятную Нину поехать завтра с ним на работу.

– Бабушку пошлю на агитацию, она справится, – решил он, заезжая на стоянку перед своим домом. Часы показывали восемь вечера.

Выходя из лифта, он боязливо притих, ожидая услышать младенческий плач. Но на лестничной клетке стояла благословенная тишина.
Хотя бы пара часов бесперебойного сна. Хорошо бы три, а лучше четыре.
Открыв дверь. Иван осторожно поставил на пол портфель, бесшумно снял туфли, надел тапки и побрел к себе в комнату.

– Ваня! – шепот Татьяны Ивановны остановил его с поднятой для черепашьего шага ногой. – Иди на кухню, мы там разговариваем.

Развернувшись, Иван покорно пошлепал за бабушкой.

– …А у нас все Иваны, кроме моего папы, – рассказывала мама кому-то, пока невидимому за косяком двери, отпивая белое вино из бокала. – Мамин папа, мой дедушка, – Иван. Мама вышла замуж за Юлия, и я стала Екатериной Юльевной, но мне по традиции понравился Иван, и Ванька стал Иван Иванычем.

– А я Васильевна, – раздался молодой женский голос. – А что сталось с Ивановым батей?

– Сбежал! – Мама сделала большой глоток. – Сначала в Приморскую филармонию, на Дальний Восток, а затем в другую семью.

– Надо же, какое совпадение, – поразилась Нина. – А у меня папа был герой. Пятнадцать лет назад ему в деревне стало скучно, и он поехал в командировку как раз на Дальний Восток… С браконьерами воевать. Не то они тигров спасали, не то еще что-то редкое. В общем, убили его… я его очень любила.

Кашлянув, Иван зашел на кухню, бабушка семенила за ним.

– Будешь котлетки на пару, детские? – Татьяна Ивановна виновато заглядывала Ивану в глаза. – Или супчик капустный, протертый?

– Все буду, раз до кухни дошел. – Иван сел за стол, угрюмо посмотрел на Нину, пьющую чай с лимоном. – Завтра со мной в клинику поедешь, на работу устраиваться.

– Кем? – удивилась Нина.

– По специальности. Феноменом. Будешь кожные заболевания лечить. За очень приличные деньги.

– Иван, ты как с девушкой разговариваешь? – возмутилась бабушка.
– Устало, – прокомментировала Нина. – Я поеду, Ваня. – На ее «Ваня» у него недовольно дернулись усы. – Мне работа по специальности очень нужна, тем более за приличные деньги. В «Склифе» я чувствую себя лошадью, Холстомером.
На обед Иван потратил не меньше получаса и даже выпил маминого сухого вина. Он бы еще посидел, но глаза слипались.

Забыв о ванной, диссертации и сообщениях по электронной почте, он включил в своей комнате телевизор, решив посмотреть новости, и в минуту под них заснул.

– Умаялся, бедолага. – Татьяна Ивановна налила себе вина, чего никогда не делала в присутствии внука. – Ты точно сухенького не будешь?

– Не-а. – Нина поставила на стол пустую чашку. – Я от алкоголя дурею. Голоса начинаю слышать и к мужчинам приставать.

– Все дуреют. А я не голоса, я музыку слышу, – весело сказала Катерина. – Ой, звоночек. Это мне.

Перегнувшись через стол, она сняла с телефона трубку.

– Алло. Куда? – С испугом посмотрев на мать и Нину, она прикрыла микрофон телефона рукой. – Меня приглашают в оперу.

– Кто? – поразилась Татьяна Ивановна. – Тебя сроду никто туда не приглашал.

– Николай Юрьевич, – разулыбалась Катерина.

– Хороший мужик. – Нина взяла печенье, надкусила. – Не мое, конечно, дело, но он настоящий. Хотя и бедный.

– Да, Коля. Обязательно, Коля. Я запомнила, Коля, – безостановочно говорила в трубку Катерина, не обращая внимания ни на слова Нины, ни на взгляды матери. – Завтра в семь у фонтана, – она отключила телефон и мечтательно сообщила в пространство: – Идем в «Геликон-оперу».

– А фонтан где? – не поняла Татьяна Ивановна.

Нина пожала плечами, плохо разбираясь в географии Москвы.

– Фонтан на Тверском бульваре. – Катерина засветилась от удовольствия и тут же помрачнела. – Я понимаю, что обстоятельства в жизни бывают разными. Не будем ханжами и допустим, что ради своей будущей более удачной судьбы, иногда ради самого ребенка можно подумать о том, чтобы устроить младенца в благоприятные условия, где он не будет голодать или чувствовать себя ущербным…

– О сволочи, бросившей младенца в мусорный бак на долгое умирание, мы разговаривать не будем… – в голосе Нины было отвращение.

– Правильно. Эти две особи противоположного пола – отца я тоже имею в виду – недостойны того, чтобы о них шел хоть какой-то диалог. – Татьяна Ивановна выпила залпом полбокала. – Это не люди, это уроды моральные, психологические, физиологические… и все… мы закрываем тему подонков.

Молчание после слов бабушки длилось минуты две. Затем Нина взяла салфетку и положила в нее пять печений.

– Для Юли, а то сидит голодная, на одном кефире, худеет.

– А ей не помешает, – улыбнулась Татьяна Ивановна.

– Чего ты так рано уходишь, Нина? – Катерина долила себе вина.
– Подругу проконтролировать и самой выспаться.
Влетев в квартиру, Нина не сразу узнала Юлю. Та стояла в длинном, невыразимого оттенка платье из какого-то легкого, воздушного материала. Асимметричное, в три слоя, каждый в своем цвете, платье стройнило и придавало загадочности.

Юля прошлась перед Ниной в воздушном чуде и бирюзовых туфлях на высоком каблуке.

– Потрясающе, – восхищенно выдохнула Нина.

– А то! Второй день на кефире, и пяти килограммов нету.

– Я о платье. Это ж каких денег стоит!

– Ну ты ва-аще. – Юля с довольным видом постучала пальцем себе по лбу. – Это моя работа. Батик. Кроить и шить я тоже умею.

– Мама родная! – Нина подскочила и поцеловала Юлю. – Ты действительно художник!

– Это еще что, – ловко достав из шкафа в прихожей заготовленную вешалку, Юля выставила вперед руку с прозрачной блузкой, расписанной райскими птицами. – А это тебе. По-моему, твой размерчик.

Нина, никогда не видевшая вблизи эксклюзивных моделей одежды, осторожно потрогала край блузки.

– В жизни таковскую красоту не надевала.

Зарозовевшая Юля повесила блузку обратно.
– Пойду еще кефирчика накачу… И спать.

Клиника

Юлю, вместе с ее медицинской картой, Иван прихватил как доказательство, хотя Эльза Евсеевна заранее поверила необычной информации. Ей так хотелось, чтобы ее клиника хоть в чем-то была уникальной. Ведь пациенты, придя один раз к определенному специалисту, стараются обращаться в ту же клинику и в дальнейшем – конечно, если остались довольны.

Побелевшее родимое пятно произвело на Эльзу Евсеевну ошеломляющее впечатление. Идя по коридору к кабинету дерматолога, она все время оборачивалась, глядя на обеих девушек в прозрачных одеждах, и ей казалось, что сегодня особенный день.

С Дмитрием Савельичем, который был на десять лет младше ее, у Эльзы сложились непростые отношения. Дмитрий, сведя за пять лет сотню бородавок, десяток папиллом и эритем, по ее мнению, слишком возгордился, что отразилось и на их постельных взаимоотношениях. Холостой Дмитрий частенько отзванивался по вечерам и предупреждал, чтобы она не приезжала – у него, видите ли, консультация.

Но сегодня Эльза ожидала от Дмитрия поддержки и профессиональной оценки возможностей потенциальной сотрудницы.

Дмитрий Савельевич, как никто знавший о неизлечимости медикаментозными средствами подобных изменений кожи, при осмотре Юли заметно поскучнел и с унылым видом принялся говорить о случаях с жировиками, когда те начинают рассасываться от сильного удара или прокола нестерильным предметом. Он вспомнил случай регенерации кожи, пораженной чешуйчатым лишаем, когда человек сидел на нарзановой диете с чесноком и лечился собственной мочой.

Нина, стоя в сторонке у витрины с лекарствами, слушала бурчание доктора и чувствовала снедающую его зависть. Не желая усугублять ситуацию, она вышла в коридор.

Дмитрий собрался сделать соскоб, примериваясь скальпелем к лицу Юли, но его руку вовремя перехватил Иван. Он силой вытащил Юльку из кабинета, та насупилась.

– Чего ты меня утащил? Иван, мне приятно, когда так со мной носятся. Я-то всякого насмотрелась, знаю, какие бывают кожные патологии и в какое отчаяние впадают от этого некоторые люди. А узнав про мой случай, тем более зарегистрированный официальной медициной, многие обретут надежду.

Впервые Иван посмотрел на Юлю без осуждения. И одета она была… прилично.

– Юленька. – Эльза Евсеевна отвлеклась от профессиональных медицинских проблем и переключилась на женские. – У вас отличный вкус. В художественном салоне платье покупали или в бутике?

– Сама расписывала. И Нинина блузка – тоже моя работа.

Мгновенно оценив райских птиц над тонкими цветами, главврач перевела взгляд на скучные стены холла с рекламными плакатами лекарственной продукции.

– Знаете, Юля, я, пожалуй, закажу вам три картины в стиле батик. Но…

Соскучившаяся по работе, Юля напряглась, заранее готовая на любой каприз.

– Рамки за ваш счет, но по моим эскизам, – на всякий случай подстраховалась она.

– Я не о том… – голос Эльзы журчал перспективами. – Иногда клиника будет приглашать вас продемонстрировать ход излечения родимого пятна. Вы фотографии улучшения делали?

Вспомнив свое состояние в последнюю неделю: платформу с железнодорожными рельсами, клубнику, запой перед кефиром, Юля честно взглянула на Эльзу Евсеевну.

– Не до этого было, заказов на роспись много. Сегодня же сделаем. А старые, с пятном, у меня есть.

– Подстрахуемся. – Эльза подняла руку, и секретарша, достав из ящика стола обыкновенную «мыльницу», подбежала к ним. – Нет, Юленька, не три, а пять настенных панно. И вам реклама. У нас, знаете ли, бедных и уж тем более бесплатных, убереги господь, пациентов не бывает… Ниночка, а что же мы стоим? – Нина, не перестававшая рассматривать прекрасно обустроенную клинику, вздрогнула. – Идемте ко мне в кабинет, будем оформляться на работу.

– А сколько будете платить? – с деревенской прямотой громко спросила Нина.

– С коммерческим директором уточним… – Эльза легким жестом пригласила Нину пройти вперед, – и найдем консенсус.

– Консенсус будет более тридцати тысяч? – гнула свою линию Нина.

– Гораздо больше, – понизив голос, ответила главврач. – Только разговаривай о деньгах тихо-тихо.

– Поняла. – Нина развернулась и решительно пошла вперед.

Клиника и дом

Нину назначили медсестрой в дерматологический кабинет и пообещали, что через некоторое время она сможет заняться собственной практикой, только надо немного подучиться.

Нина слушала всех внимательно. Зарплата пришлась ей по вкусу, клиника поразила современным оборудованием, а вот сослуживцы понравились меньше. Врачи смотрели на нее снисходительно, медсестры с подозрением. Хорошо еще, что они не знали, что ее зарплата в два раза больше, чем у остальных сестер.

Работа навалилась сразу. Кто и как сделал ей предварительную рекламу, она не знала, но народ попер.

Женщины вытягивали шеи, показывая бородавки, тыкали на темные образования под носом и на груди. Шли в основном именно с бородавками и родимыми пятнами.

Дома тоже все изменилось. Почти каждый день ее ждал обед и измазанная краской Юля. Наверное, она все-таки слегка попивала, но гораздо меньше, и к приходу Нины трезвела. В мастерской были натянуты на рамы сразу три холста. Пахло горячим воском и творчеством.

График работы у Нины был обычный: утро – вечер. Ее расписание вывешивалось на доске объявлений на три дня, а запись проводилась на месяц вперед.

И так же, утро – вечер, когда не была занята на работе, Нина ходила в гости к соседкам, подсобляла, как она говорила, с Оленькой. Ей общение с девочкой помогало не так сильно скучать по родному Сашеньке.

Оленька толстела на глазах. И чем она становилась толще, тем спокойнее. Полноценное питание и уверенность в том, что ее любят, сделали из девочки красивого, часто смеющегося ребенка. Когда она хохотала взахлеб, как умеют смеяться только грудные дети, Татьяна Ивановна уходила в свою комнату и плакала.

О том, чтобы официально оставить девочку у себя, не могло быть и речи. Только опекунство с обязательным пребыванием малышки в доме ребенка. Ни Татьяна Ивановна, ни Катерина сдавать туда девочку не спешили.

Ивану ситуация не нравилась, но он терпел.

Через неделю, в самый наплыв пациентов, в клинику приехала Юля со своими работами. Она со слезами благодарности пожала Нине руку и подставила щеку для десятого удара. При этом присутствовало столько народу, что Нине ничего не оставалось, как немного разозлиться и влепить Юле весомую оплеуху.

Теперь по щекам, плечам и другим частям тела Нине приходилось бить от трех до десяти раз в день. Через неделю такой работы она почувствовала, что теряет контакт с телами пациентов. Моллюски отцеплялись под ее короткими ногтями не так ловко. Некоторые бородавки она вообще не чувствовала и не трогала их. Вечерами неприятно ныли пальцы и сильно чесались ладони. Если бы сработала примета: правая чешется – деньги получать, а левая – деньги отдавать, то получилось бы, наверное, по миллиону на каждую ладонь.

Нина взбунтовалась. Придя в кабинет Эльзы Евсеевны, показала свои расчесанные ладони и дрожащие пальцы. Эльза, потрогав место под глазом, где раньше была бородавка, немедленно отпустила Нину домой.

В регистратуре переписали очередь, растянув ее еще на месяц вперед.
С занудой Иваном Нина почти не виделась, у них не совпадали графики работы.

Иван

Внезапно, ни с чего, Ваня понял, что больше не может находиться здесь, в своем кабинете. Он перелистал журнал регистрации. На вечер никто записан не был.

– Саша, я поехал домой. Чувствую себя что-то не очень…

Александр, читавший детектив, разложив книгу на столе и нависнув над ней, расставив локти, согласно угукнул и бросил быстрый взгляд на Ларису. Лариса, протиравшая дезинфицирующими салфетками бормашину, растерянно посмотрела на Ивана. Было заметно, что ей хотелось побежать вслед за ним, но Иван равнодушно снял халат, аккуратно повесил его в шкаф. Так же спокойно убрал компьютер в портфель и вышел из кабинета, дежурно улыбнувшись на прощание.

Едва дверь за ним закрылась, плечи Ларисы опустились, рука с проспиртованной салфеткой беспомощно повисла вдоль тела.

– Неужели он так привязался к подкидышу из помойки? – Она со слезами посмотрела на Александра. – Я бы сама могла родить.

– Ревнивец, как говорил Оноре де Бальзак, сомневается не в своей жене, а в себе самом. А у тебя наоборот. Лорка, а давай махнем сегодня в ресторан? – Александр молодцевато прошелся ладонью по своей лысине, вытирая испарину. – Около моего дома такой японский ресторан открыли – закачаешься!

От слов Сан Саныча настроение Ларисы изменилось. Выкинув салфетку в ведро, она встала и, расстегивая халат, более уверенно взглянула на врача.

– Давай. И к тебе домой махнем.

– Наконец-то. – Александр загнул уголок книги и закрыл ее. – Даже понимая, что ты идешь ко мне назло Ване, я согласен переспать с тобой.

– Спасибо за понимание.

Сняв халат, Лариса осталась в юбке и бюстгальтере. Трикотажную блузку в стразах и с низким вырезом она надевала, не стесняясь Сан Саныча, а тот в свою очередь с удовольствием рассматривал Лору, по телу которой тосковал весь год.

Выйдя из лифта, Иван услышал голос Нины. Дверь Юлиной квартиры была приоткрыта, и каждое слово разносилось в общем коридоре.

– …Да как тебе не стыдно! И даже не думай! Еще раз протянешь ко мне руки – вызову милицию.

– Да я же помочь хочу, – бубнил мужской голос. – Ты посмотри на себя, у тебя на лбу написано – недотраханная. У тебя такая комплекция, что не каждый мужик сможет тебя того, удовлетворить. А я постараюсь.

– Отвали, придурок!

Дверь квартиры открылась еще шире, и в коридор вылетел Игорь, бывший муж Юли. Он тут же снова вернулся назад и, судя по всему, решил-таки осчастливить Нину своим телом.

– Слушай ты, баба деревенская, чего отказываешься? Я же разведенный!

Не в привычках Ивана было вмешиваться в чужие дела, но завтра Нина должна выйти на работу в клинику, партнером которой он собирался стать со следующего квартала. И он хотел, что бы его сотрудники выглядели прилично. А если сейчас Нина начнет сопротивляться Юлиному бывшему мужу, алкоголику, то неизвестно, чем это может закончиться.

Быстро подойдя к квартире Юли, Иван заглянул внутрь. Игорь держал обе руки Нины, не давая ей размахнуться, и пытался поцеловать ее грудь, которую почти не скрывал распахнувшийся халат. Нина орала и лягалась красивыми полными ногами.

– Послушай, ты, чмо столичное! Ты чего ко мне пристал? Я тебе повода не давала!

Игорь, не обращая внимания на отчаянное сопротивление, продолжал целоваться. Нина чуть не плакала, пытаясь вырваться.

– Игорь, – Иван вплотную подошел к бывшему соседу, – ну не хочет она.

От неожиданности мужчина отпустил руки Нины, и девушка быстро запахнула халат.

– Ты откуда здесь? – немного смущенно спросил Игорь, с неудовольствием оглядывая Ивана. Они были одного роста, но Иван выглядел хлипче.

– Уведите его, пожалуйста! – Нина сложила руки в умоляющем жесте. – Он пришел к Юле, а та поехала закупать новые краски для своих работ. Мало того что он расселся на кухне и пьет водку, так еще полез ко мне. Решил, что если я из деревни, так меня можно прямо на полу разложить! Не на ту напал! Сволочь!

Нина кричала и выталкивала Игоря из квартиры, но он вывернулся.

– Значит, все-таки дотраханная, – нехорошо усмехнулся он. – Желаю вам правильного тихого семейного счастья. Что же, Ваня, крупная тебе досталась баба, не надорвись.

Он с такой силой захлопнул за собой дверь, что она содрогнулась всей своей железной тушей и щелкнула замком.

Иван и Нина переглянулись. Иван нагнулся к соседке.

– Черт побери, Нина, ты же пьяна! – возмутился Иван. – Мы же договорились, что, когда ты сидишь с Оленькой, ни капли алкоголя. И тебе завтра на работу!

– Все будет нормально, я протрезвею. С Ольгой сегодня Катерина с Колей, а на работу мне во вторую смену, – пьяненько улыбнулась Нина. – Я всего-то шампанского… Игорь уговорил.

– Нет, моя дорогая. – Иван поставил на пол портфель. – От тебя конкретно пахнет водкой. Странно, никогда не думал, что ты можешь напиться.

– Я многое могу. Эй, ты куда? – удивилась Нина и посеменила вслед за Иваном на кухню.

На кухонном столе, между тарелкой с нарезанной колбасой и блюдцем с розовым полосатым салом, стояли шампанское и литровая бутылка дорогой водки.

Брезгливо взяв бутылку, Иван приподнял ее, оценивая количество содержимого. Оставалось в ней граммов двести, не больше. Взгляд у Ивана стал не просто злым, а окончательно жестоким.

– Только не выливай, – начала канючить Нина. – Я пью редко, но метко. А она дорогая-а-я.

– Если я ее не вылью в раковину, – Иван взболтнул содержимое, и оно булькнуло крупными и мелкими пузырьками, – то ты выльешь ее в себя.

– Тогда выпей сам! – решительно выпрямилась Нина и даже, кажется, топнула ногой. – Это ж какие деньги в раковину! Либо пей, либо с собой забери.

Уважая чужую собственность, Иван решил, что выливать водку за тысячу с лишним рублей действительно не стоит. Но забрать с собой? Представив, как посмотрит на него бабушка, когда он появится на пороге с литровой недопитой бутылкой водки, он решил, что лучше вовнутрь, все-таки в маленьких количествах водка вещь полезная.

И он вылил содержимое бутылки в хрустальный бокал для шампанского. Хватило как раз до краев.

– Тебя спасаю, – убежденно сказал Иван и медленно, как воду, выпил все. Закусил салом и сырокопченой колбаской. – А шампанское осталось? – спросил он, косясь на темную бутылку.

– Только открыли, и тут Игорь начал руки распускать… – торопливо начала объяснять Нина, но, перехватив скептический взгляд Ивана, оценивающего стоимость недорогого «Советского шампанского», резко переменила тон: – А это уж фигушки!

Нина схватила бутылку и попыталась поставить ее в холодильник. Иван перехватил ее руку.

– Отдай, все равно не позволю тебе выпить. Я уйду, а ты приложишься…

– Я Юле оставлю…

Нина оттолкнула Ивана, но он держался за бутылку. Девушка тоже не отпустила шампанское, и ее по шибануло о холодильник головой… Пару секунд она постояла, глупо хлопая ресницами… и упала. Незатейливо рухнула кулем в аккурат между открытой дверцей холодильника и мужскими ногами в стильных брюках и летних туфлях. Бутылка осталась в руках Ивана.

Поставив шампанское на стол, Иван наклонился над Ниной. Она лежала на боку, халат опять разошелся, и большие полные груди нагло дразнились розовыми сосками. Нина открыла глаза и, не понимая, смотрела на туфли Ивана.

– Ты меня ударил? – спросила она его.

– Ненавижу пьяных баб. А уж на свою соседку нагляделся до отвращения. – Иван наклонился к Нине, взял ее за руку, потянул вверх.

Вырвав руку, Нина захлопнула холодильник и, опираясь на его дверцу, неуклюже встала.

– Ты зачем меня ударил?

Она стояла в распахнувшемся халате, концы развязанного пояса висели по бокам. Была видна необыкновенно красивая голая грудь, небольшой животик, лобок прикрывали бордовые ажурные трусики. Широкие, идеальной формы, полные бедра составляли с талией такой контраст, что талия казалась тоньше, чем была на самом деле. Невольно заглядываясь то на трусики, то на грудь, Иван медлил с ответом.

– Я не… – и тут же получил удар кулаком с разворота, прямо в левый глаз.

– Никто меня больше не будет обижать! – прокричала Нина и отпрыгнула назад, прихватив деревянный кухонный стул.

– Ты сама о холодильник грохнулась, дура! – И вроде бы звезды из глаз до сих пор сыпались, а злости не было. Видимо, действовал первый, еще не веселящий, но уже расслабляющий стакан водки. – Идиотка! Завтра у меня появится гематома на скуле, что я своим скажу?

– Ничего. – Нина держала стул ножками вперед. – Ты, Ваня, слишком идеален, и синяк тебя разнообразит.

– Женщинам пить нельзя, у вас крыша едет.

Иван опять потянулся за бутылкой, но Нина, поставив стул, тут же схватила шампанское и стала пить прямо из горлышка, стараясь не вспенить шипучку. Груди колыхались в такт ее глоткам.

Иван подошел ближе.

– Я тоже хочу шампанского.

В голове его шумело. И от того, что водку на голодный желудок выпил, и от несостоявшейся стычки с Игорем, но, самое главное, от совершенно неожиданно оказавшегося таким соблазнительным тела деревенской молодой бабы.

Перестав пить, Нина, улыбаясь, посмотрела на Ивана.

– Хорошо, ой, хорошо!

Она отдала ему бутылку. Взяв шампанское, Иван поставил его на стол и осторожно, ощущая шелк халата, притянул Нину к себе. Нина, обмерев от непонятных действий Ивана, чуть расставила руки и стояла истуканом с моргающими глазами. От нее пахло духами, сладким бабским потом и шампанским.

Отпустив халат, Иван положил ладони на грудь Нины и поцеловал ее сначала в шею, затем за ухом, а потом все ниже, проверяя руками упругость груди.

– Мама дорогая, – выдохнула Нина и неожиданно для себя обхватила руками голову Ивана и стала целовать глаза, нос, набухающий синяк, усы и губы.

Иван, придерживая Нину за талию, медленно опустил ее на пол. Она судорожно, торопясь, расстегнула его рубашку, а затем пояс и брюки. Иван, не переставая целовать Нину, быстро стянул ее ажурные трусики. Он вошел в нее сразу, одним толчком… и тут же изменились ее глаза. Они в секунду стали другого оттенка и заволоклись желанием.

– Я тебя ненавижу, – громко прошептала она.

– Я тебя тоже.

Нина выгнулась под ним, насколько можно было выгнуться на голом полу, обхватила Ивана ногами, а руками привлекла его тело к себе как можно ближе, помогая ему двигаться в ней как можно глубже.

Через несколько минут она застонала… а второй раз застонала вместе с Иваном.

– Что это было? – вяло поинтересовалась она, когда Иван перестал двигаться и просто лежал на ней.

– Ты меня изнасиловала, – не сомневаясь, ответил он, примеряясь, как бы ему ловчее встать, чтобы не показаться смешным.

Запахнув на себе халат, Нина отвернулась, чтобы не смущать Ивана, пока он отряхивается и поправляет брюки.

– Руку подай, – не вставая, попросила она.

Стесняясь самого себя, Иван помог Нине встать.

– Да уж… извини… так получилось… – он не смотрел на нее и, не зная, куда девать руки, взял кусок колбасы и принялся жевать его, глядя в окно.

– Нормально. – Нина насмешливо улыбнулась. – Пришел, выпил, трахнул за бесплатно и еще стоит, закусывает. Молодец!

Чуть не поперхнувшись, Иван проглотил колбасу и взял свой портфель.

– Ну, я пойду?

– Как хочешь. – Нина начала нервно посмеиваться. – А то еще в холодильнике есть супчик, и оральным сексом мы не занимались. Шампанское опять же осталось.

– Нина, – Иван суетливо одернул пиджак, – извини, я не знаю, что со мной случилось, как помешательство какое-то.

– Да ладно, – Нина повернулась и пошла к входной двери. – На самом деле все было хорошо, я бы даже сказала, отлично.

Иван брел за Ниной, наблюдая, как под шелком халата красиво двигается ее зад. Ему опять захотелось эту женщину. Резко остановившись, Нина обернулась.

– Даже не думай.

– Я и не думаю, – проворчал Иван, надеясь, что Нина не станет приглядываться к его штанам в области ширинки.

– Иди, иди, Ваня, мне срочно нужно в душ. Завтра к Оленьке приду в одиннадцать.

– Меня не будет.

– Вот и хорошо.

Нина закрыла за Иваном дверь и прислонилась к ней спиной.
Как же так? Всего несколько минут, а она получила такое удовольствие, что даже секс с Василием произвел на нее меньшее впечатление. И как теперь быть? Она стала любовницей Ивана? Или это было просто так – случайная связь? А чего тут думать? Время покажет.

Ольга и Алексей

Каждые два года Ольга отзывалась на предложение осчастливить своим присутствием семинар виднейших владельцев фермерских хозяйств. Пригласительный билет стоил дорого, но Ольга не скупилась. Она встречалась с банкирами, поставщиками и, самое главное, реализаторами – оптовиками и частниками.

В этом году семинар проходил не как обычно, в бывших купеческих городах, то есть Самаре, Твери, Нижнем Новгороде или Казани, а в Москве, и поэтому цена билета оказалась почти запредельной. Но Ольга не сомневалась в его окупаемости.

Алексею было скучно оставаться дома одному. Без жены серьезные вопросы он не решал, а отлаженное хозяйство работало само собой. Дом находился под присмотром тещи, Веры Трофимовны, которая после смерти мужа полностью переехала к ним. С каждым месяцем она становилась увереннее в руководстве домом и толще в области талии. Стала называть себя домоправительницей. И теперь все бесконечные байки и анекдоты про тещу стали воплощаться в жизни Алексея.

У тещи были две причины не любить зятя: его возраст и неспособность дочери иметь детей. В обоих случаях оказался виноватым, конечно же, зять.

Оставаться с Верой Трофимовной один на один почти на неделю – себя жалко.

Подумав, Алексей изложил довод, почему он должен поехать вместе с женой, чем довел Ольгу до слезного хохота.

– В пятом классе все поехали в Мавзолей к дедушке Ленину, а я забил на дедушку и сбежал домой. – Алексей закурил с сокрушенным видом. – В седьмом классе всю школу потащили в Третьяковскую галерею. Но я температурил или дурку гнал, не помню. Но теперь, Оля, я хочу и в Третьяковку, и в Мавзолей, тем более что мумию скоро захоронят.

Так что в планах Ольги было перезнакомиться со всеми значимыми персонами на семинаре, довести Алексея и себя хотя бы до одного музея и навестить Нинку. О Нине слезно просила двоюродная сестра Анна и дала ее сотовый телефон.

Ольга красиво входила в небольшое кафе в гостинице «Космос». Над входом висела растяжка с надписью: «Привет участникам Российского сельскохозяйственного семинара», напрочь отбивающая у других гостей столицы желание зайти сюда.

Алексей ел то, что уместилось на его тарелке после похода к шведскому столу, и наблюдал за женой. Качание бедер, жест руки, протянутой к стеклянной двери… Ольга не осталась незамеченной. Двое выходящих из кафе мужчин заискивающе улыбнулись ей.

Поставив сумку на стул рядом с мужем, Ольга кивнула в сторону столиков с едой.

– Сейчас наберу салатов повкуснее и приду.

– Я пива хочу, Оль. Тебе-то разговоры разговаривать, а у меня выходные. Ни за машину, ни за трактор не нужно.

Алексей спрашивал просто так, для проформы, заранее зная, что жена согласится.

– Можно подумать, ты на тракторе трезвым ездишь. – Ольга тоже знала о своем согласии, но соблюла проформу. – Ладно, заказывай, только выпей в баре, а то мне тоже захочется.

На общение с барменшей, выпивание полулитра пива и пятидесяти граммов водки ушло где-то минут десять. Возвращаясь, Алексей заметил за их с Ольгой столиком мужчину в хорошем костюме. Тарелка перед незнакомцем полностью исчезла под горой набранной еды. Капустный салат венчали жареные свиные ребрышки. Что скрывалось под салатом, страшно было даже подумать. Либо целая курица, либо четверть барашка. Рядом с тарелкой лежала рекламная брошюра. На ней уютно устроилась часть свалившегося с тарелки салата.

– …Под Рязанью живу. Свое хозяйство держу. Отару в двести овец имею, сорок коз, пятьдесят коров… Но основное направление – соя. На пяти гектарах сажу. Закупают на корню, а силос я скармливаю животным.

Ольга с искренним интересом слушала суетливое лопотание раскрасневшегося ото лба до ушей мужчины. При ближайшем рассмотрении его дорогой костюм и галстук смотрелись как-то без лоска, по-сельски.

– Извините, мне нужно идти. – Она похлопала по ладони мужчины. – Я не просто владелец, но еще и экономист своего предприятия, а скоро будет лекция по особенностям развития фермерских хозяйств именно нашей, средней полосы России, – Ольга промокнула рот салфеткой. – Мы ведь заплатили за весь спектр информации?

– А то! – восхитился мужчина. – Так бежите, слушайте.

Грациозно встав, Ольга положила салфетку рядом со своей тарелкой, наполовину полной. Изящно стряхнула с брошюры капустку, кинула яркий листок в сумку и пошла к выходу.

Мужчина плотоядно смотрел ей вслед. И не он один.

Неся второй запотевший бокал с пивом и рюмку с водкой, Алексей сел на место Ольги и, следуя за взглядом мужчины из-под Рязани, оценил походку и строгий английский костюм.

– Ну и баба, за такой далеко можно пойти… – Мужчина обернулся. – Ты, между прочим, на ейное место сел, это ее тарелка.

Подхватив куриное крылышко из тарелки, Алексей стал есть.

– Знаю, она моя жена.

– Извини. – Краснота мужчины дошла до бордового цвета. – Извини, я нечаянно…

– Не переживай, – отхлебнув пива, Алексей показал бокалом в сторону дверей, – на нее все так реагируют, я привык.
– Свезло тебе, парень, – убежденно вздохнул мужчина и встал. – Пойду-ка я на совещание какое-никакое схожу, не за просто ж так деньги плачены.
Прослушав лекцию, Ольга, не зная, чем себя занять до вечера, набрала номер Нины.

– Алло. Привет, племяшка. Я в Москве… На семинаре… Не можешь?.. С ребенком сидишь? С каким ребенком? С чужим? Куда ты завтра? С утра на работу? Устроилась? Я на сколько при-ехала? Еще на три дня… Вот и договорились, до завтра.

Разговаривая по телефону, Ольга дошла до своего номера.

Алексей валялся на кровати, смотрел телевизор.

– Лешка, я переодеваюсь в джинсы и кроссовки, и мы идем в Третьякову.

– А давай завтра, Оля, – Алексей зевнул.
– Не завтра, а сегодня, – проговорила она голосом руководителя, которому не отказывают в просьбах. – Сейчас. А завтра – в гости к Нине, она не то комнату, не то квартиру сняла. Полюбопытствуем.
Терпения Алексея хватило только на Третьяковку. На следующий день он, найдя на семинаре пару собутыльников, решительно отказался навещать Нину и отправился на ВВЦ не то по павильонам побродить, не то шашлыка поесть.

За много лет изучив мужа, Ольга не стала перечить и отправилась к племяннице одна.

Заехала на своем джипе «Лексус» к ней на работу, в клинику, желая поразить крутизной своей машины бедненький медперсонал, и изумилась маркам выставленных на стоянке машин. Перед входом стояла даже «Бентли», не говоря о многочисленных «Мерсах», «Лексусах» и «Инфинити».

Усталая Нина, сев к тетке в машину, вяло чмокнула Ольгу в щеку и назвала адрес своего временного пристанища.

Автомобили у подъезда этого дома тоже не отличались скромностью.

– Нас Юля ждет, подружка моя, – Нина посмотрела вверх, на окна пятнадцатого этажа.

– Вместе квартиру снимаете? – Ольга вышла из машины, подождала, пока выберется Нина.

– Нет. – Нина говорила чуть заторможенно, постепенно приходя в себя после работы. – Это квартира ее родителей, но они на даче.

– Много платишь?

– Ничего. Я ей родимое пятно свела. На лице.

– А-а, бабка Полина аукается, – скептически изрекла Ольга.

– Типа того. – Нине не хотелось ничего объяснять, тетя Оля – женщина неглупая, сама постепенно все поймет. – Надо в магазин заглянуть, Юля хоть и на дому работает, но в магазин теперь редко ходит. Старается не отвлекаться, она художник.

– Да? – Ольге становилось с каждой минутой интереснее. Она не ожидала увидеть племянницу похудевшей и в модной одежде. – Зачем в магазин? Мать тебе продуктов свежих насобиравши на неделю вперед, думала, ты здесь голодаешь.

Из багажника достали небольшую коробку, два пакета и деревенскую тряпичную сумку с ручками, где булькали две бутылки самогона.

При Ольге Нина не решилась открыть дверь своим ключом и позвонила. Открыла Юля. Причесанная, но в рабочем, измазанном краской переднике.

– Привет, заходите.
Цепким глазом Ольга оценила качественный ремонт, дорогую мебель и специфический запах мастерской.
Накрыли стол с деревенскими разносолами и с тем, что оставалось в холодильнике, разлили самогон.

Неловкость знакомства снялась с первых же минут. Ольга умела располагать к себе людей, а Юля, соскучившаяся по нормальному, а не по пьяни общению, с удовольствием шла на контакт.

– Сто лет экзотики не пила. – Юля подняла рюмку. Нина сидела с бокалом сока. – Ты чего, опять запрещаешь? Тетя же приехала.

– Нет. Мне к девочке нужно зайти. Забегу на полчасика и тогда тоже с вами выпью.

– Если у тебя есть высококлассная работа, – Ольга чокнулась с Юлей и махом выплеснула в себя шестидесятиградусный самогон, – за каким фигом ты в няньках батрачишь?

– Так ты не знаешь? – Нина весело, с желанием рассказать необычную историю, смотрела на Ольгу. – Девочка-то подкидыш. Ее наш сосед, Иван, в мусорном баке нашел. А она такая хорошенькая, маленькая – полугодовалая. Врачи говорят – абсолютно здоровая. Вот мама с бабушкой Ивана все никак не решаются отдать ее в дом ребенка. И у себя оставить невозможно. Но они на что-то надеются. – Не узнавая тетку, Нина наблюдала, как мертвеет Ольгино лицо. – Что с тобой?

– Как зовут девочку?

– Оленька, Олюня.

Ольга встала и перекрестилась.

– Я тебя прошу… – и Ольга с маху внезапно упала на колени перед Ниной и цепко обняла ее ноги. – Я тебя умоляю.

Испугавшись, Нина нагнулась и схватила тетю за локти, еле удерживаясь на табуретке, боясь потерять равновесие и упасть.

– Ты чего? Ты с чего это?

– Девочки… Нина… Юля… Это мое. Моя девочка. Я чувствую! Я все продумала. – Ольга подняла голову, и Нина увидела то, что называется сухими слезами. Голос и выражение лица пока не говорили о слезах, но они уже текли по щекам, пугающе отчаянные и безнадежные. – Он меня бросит… он не любит, Алексей… так не любят. И я останусь одна. А тут девочка, Оленька. Вы понимаете, что это судьба?..

Нина слушала скорее не тетю, а тот внутренний голос, который постоянно нашептывал, говорил и даже иногда кричал о несуразностях сложившейся ситуации. Теперь, представляя, что девочка будет с Ольгой, Нина ощутила гармонию. Все вставало на свои места.

Юлька, вытирая хлюпающий нос, не забывала разливать самогон.

– Пойдем к ним, – умоляла Ольга и тянула Нину за руку. – Пойдем к соседям.

– Да подожди ты. Встань! Здесь без звонка в гости не ходят. Подожди.

– Позвони ты им, – расслабленно попросила Юля. – Действительно, наилучший вариант. Ольга твоя – женщина обеспеченная, у нее официальный брак, своя земля, свой дом. Да, Оля?

– Да, Юленька, да. – Ольга стояла, не зная, кого умолять и куда бежать. – Я не бедная.

– Во-от. – Юлька выпила в одиночестве и закусила соленым помидором. – Ей в первую очередь удочерить разрешат.

– Я и взятку хорошую могу дать, – начала приходить в себя Ольга.

– Естессно, – просипела Юля, стараясь не закашляться после выпитой крепкой самогонки. – Звони, Нина, пока ребеночка не увезли.

– Позвоню, – решилась Нина. – Только вы пока не пейте, Татьяна Ивановна этого не любит.

И тут раздался звонок в дверь. Нина успела открыть первой. Хотя все три женщины рванули в прихожую.

– Татьяна Ивановна! Нашелся выход! – непонятно от чего запыхавшаяся Нина старалась перебить всех. – Тетя моя в гости приехала, узнала об Оленьке.

Глаза Татьяны Ивановны вспыхнули.

– Удочерить хочет?

Не привыкшая отступать Ольга тут же собралась, слезы испарились, в красивом лице проявилось упорство.

– Только с вашего согласия, Татьяна Ивановна. Меня Ольгой зовут, я Нинина тетя.

– Дети есть? – уже слабея под Ольгиным напором, начала расспрашивать, войдя в квартиру, Татьяна Ивановна.

– Нету. И не будет, – твердила Ольга.

– Да вы проходите, теть Тань. – Юля гостеприимно показала в сторону кухни. – У нас вон продукты из деревни, все экологически чистое, как вы любите. Все на пользу.

– Успела уже принять? – Татьяна Ивановна перешла на обычный для нее учительский тон. – Ой, Юлька, остерегайся. Нина, а я за тобой. Опять Оленька в крике заходится, и слюни текут. Первый зуб прорезался, второй лезет.

– А можно мне с вами? – Ольга непривычно заробела.
– Можно, – неожиданно легко согласилась Татьяна Ивановна. – Она у меня там одна, в кроватке. Катерина поехала на телевидение, работу сдавать.
Четыре женщины разного возраста, комплекции, образования, социального статуса и разной степени опьянения гуськом прошли из одной квартиры в другую, дверь которой была приоткрыта.

Девочка, набрав за месяц силенок, голосила от души. Только что окна не дрожали.

Закрыв за гостьями, вставшими в прихожей, входную дверь, Татьяна Ивановна пригласила всех в гостиную, где стояла Оленькина новая детская кроватка.

Не привыкшая с кем-либо считаться, Ольга подошла к кроватке первой. Она немного наклонилась, рассматривая, тот ли товар собирается приобрести.

Девочка, суча в гневе ножками и размахивая ручками с крохотными, сжатыми в кулачки пальчиками, заинтересовалась, почему это ее не берут моментально на руки, не носятся с нею по комнате и не называют ласковыми словами. Дрыгнув ножками еще пару раз, она сосредоточилась на лице Ольги, заулыбалась и сказала: «Гы-ы». После чего заехала себе кулачком в нос и рассмеялась.

Ольга стояла, нагнувшись над кроваткой, молча и неподвижно. Она даже не моргала, боясь испугать девочку. Слезы капали из Ольгиных глаз на байковую подстилку кроватки. Плечи начали вздрагивать, и тогда Нина тихо потянула тетку на себя, оттаскивая от кроватки.

Ольга обняла Нину и по-бабьи зарыдала. Помня, что в голос плакать нельзя, рыдала тихо.

Обидевшись, что ее больше не рассматривают, Оленька заплакала. Татьяна Ивановна взяла измучившее ее чудо на руки и по-старушечьи, подпрыгивая, запела:

– Нина, Нина, сделай что-нибудь.
– Сейчас, сейчас. – Нина осторожно отодвинула от себя Ольгу. – Мне в ванную нужно, руки помыть. Я у Оленьки зубки посмотрю, и она успокоится. Пойдем, Оля, со мной. Тебе умыться нужно.
Важное дело не стали откладывать на потом. Вызвали из клиники Ивана, сдернули с ВВЦ Алексея, вытребовали с телевидения Катерину. В последний момент Татьяна Ивановна вспомнила про Николая Юрьевича и на всякий случай позвала и его.

Совещание проходило на кухне квартиры Ивана. Не присутствовала только Юля, которая предпочла самогонку и крепкий сон. Но ее мнение, в общем-то, роли не играло.

Пока участники собирались со всех концов Москвы, Ольга заготовила речь, достойную президента.

Переждав взаимные знакомства и рассаживание за празднично накрытым столом, Ольга кратко рассказала о себе, напирая на бездетность, свою маму с ее нерастраченной любовью и крепкое, миллионное хозяйство. Всем присутствующим были обещаны бесплатные овощи и мясо, выстроенный для гостей флигель, который станет собственностью Татьяны Ивановны, и пожизненная благодарность.

Ольга умела убеждать. Речь впечатлила.

Алексей, знавший о мечте Ольги усыновить ребенка, мельком взглянул на «дочку» и остался… равнодушно-довольным. Девочка так девочка. Хорошо, что маленькая и здоровая.

У Нины с Юлей Ольга оставаться не стала, усадила мужа в машину и уехала в гостиницу, чтобы с утра начать дело об удочерении.

Удивила Татьяну Ивановну родная дочь. Ничуть не смущаясь, Катерина отправилась ночевать к Николаю.

Иван, за весь вечер не поднявший на Нину глаза, но дружески общавшийся с новыми знакомыми, отправился спать. Он заранее был согласен с любым решением бабушки.
Татьяна Ивановна осталась один на один с ребенком, но Нина обещала прибежать по первому ее звонку.
В квартире Юли Нина быстренько убрала со стола, что было нетрудно после того, как основная часть продуктов перекочевала в квартиру Татьяны Ивановны. После душа она собралась лечь на свой диванчик в мастерской, но там спала Юля.

– Ну, как? – просыпаясь, спросила подруга. – Отдают девочку?

– А кому, если не Ольге? Судьба. Но это еще не все новости. – Нина села на край диванчика. – Я вчера переспала с твоим соседом.

– Что?.. – Юля окончательно проснулась от неожиданного заявления. – Вот бедняжка… И как же ты выдержала? Ведь он такой зануда и страшненький…

– Юля, – Нина наклонилась к подруге, – я такого в жизни не испытывала. Это было… сумасшествие. Я… стыдно сказать, два раза кончила, – Нина задумалась, прислушиваясь к внутренним ощущениям. – Нет, три.

– Надо же… – Юля улеглась обратно в постель. – Рядом живет сексуальный гигант, а я все на стороне искала… Подожди-ка, Ниночка, а сколько у тебя было мужиков? Есть с кем сравнивать?

– Сколько было, я тебе в первый вечер рассказала. – Нину аж передернуло, когда она вспомнила о первом случае соития, который был скорее недоразумением и хорошо что не отбил охоту к сексу на всю оставшуюся жизнь. – Их с Ваней не сравнить. Во-вторых, он очень ласковый и с полужеста понимал, чего мне хотелось.

– Это во-вторых, а во-первых что?

– Будешь смеяться, Юлька, размер все-таки имеет значение. Я вчера ощутила это и не могу передать тех ощущений… Теперь-то я понимаю, почему из-за любовников деревенские бабы рвут друг другу волосья, а сиятельные дамы травят соперниц на обедах и балах. И сериалы сегодняшние об этом постоянно рассказывают… А я не верила.

И Нина замерла, глядя на рамы с тканями расширяющимися глазами.

– Нинка, ты чего?

– Я его опять хочу. В смысле, Ивана.

– И какие проблемы? – От души зевнув, Юля подтянула одеяло к подбородку. – Завтра пойди, позвони в дверь, поздоровайся. Он тут же прибежит.

– Не прибежит. – Нина говорила с уверенной грустью. – И я сама не пойду.

– Полудурки, – зевнула Юля. – Спать иди, нам завтра работать.

– Спать? – Нина огляделась. – Так ты же на моем диване… – Она подумала, что и комната, и диван как раз совсем не ее, но Юля поняла.
– Смена декораций. Я теперь в мастерской ночую, чтобы быть ближе к рабочему месту. – Юля накрыла одеялом голову и буркнула из-под него: – Свет выключи.

Клиника

– Ты кого больше боишься – тараканов или мышей?

Дмитрий Савельевич, задавший ей вопрос, разбирался в ящике своего стола, на Нину не смотрел.

– Тараканов. В деревне их нет, а мышей полно.

– С тобой все понятно.

Нина только что вошла в кабинет и достала из узкого шкафа медицинский халат.

Она с тихой и стойкой неприязнью смотрела на согнувшего над своим столом дерматолога. Сейчас, под этим углом зрения, его тонкий длинный нос казался особенно страшным. Он торчал из-под белой врачебной шапочки, полностью закрывавшей лоб, словно кривой птичий клюв или сломанный указатель, заканчивающийся широкой стрелочкой. Стрелочка эта дернулась, Дмитрий Савельевич, почувствовав взгляд Нины, поднял голову.

– Значит, тебе суждено ехать за мышами.

– Так прием через полчаса начнется, – удивилась Нина.

– Он у кого начнется, у тебя? – Дмитрий смотрел истерично-радостно. – Нет, сердешная, у меня. И я запросто обойдусь без твоего присутствия.

Нина потрогала на своем столе карточки больных, передвинула в сторону календарь.

– Дмитрий Савельевич, вы же знаете, что половина пациентов придет только для того, чтобы их осмотрела я.

– Вот именно. Таких очередей до твоего прихода не было.

Дмитрий перегнулся к ней через стол и прошипел, выпуская запах жвачки:

– Не верю я в твои пальчики. Не верю. Давай, собирайся, у меня белые мыши закончились, машина у подъезда. Если ты сегодня их не получишь, мы не сможем делать анализы, и штраф я запишу на тебя. Вот накладные на сто мышей.

Нина повесила халат обратно в шкаф. Больных жалко, но она не виновата в тупизме врача, ее непосредственного начальника.

Идя по еще пустому коридору клиники, Нина приветливо кивнула девушкам на ресепшене.

– Ты куда? – удивилась Настя, с которой Нина иногда пила кофе. – А прием?

– Савельич сослал меня к мышам.

– Он что, совсем того? – засмеялась Настя. – Эльза его съест без соли. Не дури, Нина, возвращайся в кабинет.

Не зная, как лучше поступить, Нина стояла, прислушиваясь к внутреннему голосу.

– Он, в конце концов, врач, и ему решать! – резко заявила вторая девушка. – Ты, Нина, конечно, девушка уникальная, но всего лишь медсестра, а дисциплина есть дисциплина.

Демонстративно посмотрев на свои ладони, Нина улыбнулась.

– Действительно. Поеду, проветрюсь, да и рукам лишний выходной.

Настя что-то хотела возразить, но ее перебила вторая девушка.

– И вот еще, – она протянула Нине файл с бумагами, – заодно захвати там агар-агар.

Спорить не хотелось. Нина улыбнулась Насте, взяла документы и пошла к выходу.

– Ну, ты, Дашка, идиотка, – весело поразилась Настя. – Ты могла поехать вместе с нею, по-дружиться. И тогда была бы молодой до самой старости…

– Сама жалею, – сморщилась Даша. – И чего я на нее взъелась? Вроде бы нормальная девка.
– Нормальная, – уверила Настя. – Очень даже…
Перед подъездом стояла белая «Ауди», шофер Юрий читал очередной детектив. Нина постучала по стеклу и открыла дверь.

– Привет, Юр. Дмитрий Савельевич послал меня в Одинцово.

Водитель, по комплекции больше похожий на громилу, закрыл книжку, кинул ее в бардачок и завел мотор.

– Юр, а ты знаешь, где это?
– Конечно. Мышей оттуда возят.
В Одинцово пришлось подождать. Не было какой-то Тони, а без нее белых мышей с розовыми хвостами выдать никто не посмел.

В сером здании бывшего НИИ, поплутав по коридорам, Нина нашла еще одну нужную лабораторию, получила драгоценный агар-агар в пластиковых пакетиках и вернулась в машину. Юрий читал детектив. Через пять минут Нина начала вертеться от безделья. Водитель неторопливо достал из бардачка еще одну книжку и положил ей на колени.

Нина зачиталась и не сразу отдала детектив, когда Юра потянул книгу и кивнул на проходящую по двору дородную старуху в коричневом плаще. Нина вышла из машины, прихватила две пустые коробки из-под системных блоков и догнала пожилую женщину.

– Здравствуйте. Это вы мышей выдаете?

– Я! – обрадовалась тетка. – Пойдем, с удовольствием отсыплю тебе побольше, а то у меня от них рябение в глазах.

Бокс, где разводились белые мыши, Нину поразил. Клетки стояли на скамьях на высоте колен и поднимались одна на другой до уровня, куда могла дотянуться тетя Тоня. Мыши пищали, шуршали и мельтешили. Их было несколько сотен, и они постоянно передвигались. Действительно, через пять минут начинало рябить в глазах.

Нина вернулась в машину с потяжелевшими коробками, в которых тихо шуршали по пятьдесят мышей. Раньше их перевозили в прозрачных клетках, но здоровяк Юрий, в первый раз увидев массу копошащихся белых телец с длинными розовыми хвостами, грохнулся в обморок и везти их, когда очухался, согласился только в багажнике. Но мыши почти стерильные, в багажник им нельзя. Так и пришлось с тех пор транспортировать их в закрытой таре.

Из Одинцова они выехали в третьем часу. Юрий заворчал, что хочет есть. Нина, не успевшая позавтракать, тоже не отказалась бы не только перекусить, но и плотно пообедать. Вдоль дороги мелькали леса, деревеньки, коттеджи, указатели.

– Давай, Юра, заедем в кафе, а счет отвезем Эльзе.

Юра лениво глянул на самую знаменитую в клинике медсестру.

– Ты, Нин, откуда свалилась? Не москвичка?

– Не-а. Из Кашникова, это в Новгородской области.

– Я так и понял, – в тон ей сказал шофер. – На Одинцовской трассе чашка чая стоит двести рублей, а кофе – триста. Это же Рублевское направление.

– Офигеть, – поразилась Нина. – Тогда потерпим. Петечка на сегодня мясо с картошкой заказал.

Тяжко и голодно вздохнув, Юра вырулил на основную трассу.

У Нины зазвонил сотовый.

– Алло.

– Ниночка, рада тебя слышать. Это Елена Борисовна. – Трубка в руке Нины решительно рвалась выпасть за окно, но чудом удержалась.

Вот тебе и привет из прошлого.

– Слушаю вас, Елена Борисовна.

– А знаешь, Ниночка, у меня прошли все бородавки.

– Догадываюсь. – В голосе Нины теплоты было не больше, чем в сугробе.

– Ты не в настроении? Мне перезвонить? – лебезила Елена Борисовна. – Ой! Забыла передать тебе привет от Аркадия Андреевича. Нина, а ты не могла бы к нам заехать? Тем более мы тебе денег должны за последнюю неделю работы. Ты сейчас далеко от нас?

– Километрах в трех, – честно ответила Нина.

– Так заезжай, пообедаем вместе, поговорим, решим возникшие неурядицы.

Нина упорно молчала. Юра, услышавший слово «обед», стал притормаживать.

– Чего, могут накормить на халяву?

– Могут, – отозвалась Нина. – Хорошо, Елена Борисовна, я сейчас заеду. Но не одна, с шофером. Буду у въезда в поселок через пятнадцать минут. Предупредите охрану. Белая «Ауди», – и она отключилась.

– Куда ехать-то? – Юра остановил машину. – Чего молчишь?

Сориентировавшись, Нина ткнула в боковую дорогу на другой стороне трассы.

– Вон на том указателе надо повернуть налево, там коттеджный поселок.

Нина подождала, пока информация дойдет до Юрия. Быстрая, даже поразительно быстрая реакция была у него только при вождении автомобиля, во всех остальных случаях приходилось досчитать как минимум до пяти, чтобы услышать ответ. Юрий постоял несколько секунд и, развернув автомобиль почти на месте, уверенно пересек сплошную разделительную полосу и через несколько метров осторожно въехал на двухполосную дорогу к поселку.
Охранники пропустили машину без лишних разговоров.
Совершенно нестрашно было входить в дом Аркадия Андреевича, чувствуя за спиной громоздкого Юрия и устроенность по жизни.

На пороге встречала Елена Борисовна. Не в халате, а в трикотажном брючном костюме. Была приторно приветлива и трезва.

На кухне, куда их провели, стоял накрытый на три персоны стол. Татьяна суетилась у плиты. Нине она искренне обрадовалась, и они расцеловались. Только кухарка стеснялась мокрых рук и фартука. Она споро разлила суп по тарелкам, добавила разваристые куски мяса, сыпанула сверху зелени и поставила на стол сметану в глиняном горшочке.

– Кушайте, дорогие.

Юрий, не рассусоливая, определил, где находится туалет, и пошел мыть руки.

– А где Аркадий Андреевич? – Нина сполоснула руки под краном на кухне.

– Ты его своим профессионализмом подняла на ноги, и он теперь постоянно на работе.

Нине не нравилось, как улыбается Елена. Раздражала откровенная фальшь.

Сев за стол, Нина съела две ложки супа и отставила тарелку. Юрий ел тихо, но быстро.

– Елена Борисовна, вы сразу скажите, кому нужна моя помощь, а то мне еще на работу возвращаться.

– Не к столу будь сказано, – растягивая слова, начала Елена. – У моей близкой приятельницы какие-то пятна после загара и, конечно же, возрастные бородавки…

– Бородавки, – оторвался от второго блюда Юра. – На них она феномен, – и шофер показал ложкой на Нину.

Нина тут же его перебила:

– Я теперь в клинике работаю, в кабинете дерматолога. По контракту не имею права оказывать помощь в частном порядке. Пусть ваша знакомая обращается напрямую туда, – она достала из кармана портмоне, в котором держала несколько визиток клиники. Нине еще ни разу не приходилось раздавать визитки, и она положила одну из них на стол с особым удовольствием.

– Да? – Елена взглянула на карточку. – Слышала об этой клинике. Значит, это к тебе запись на два месяца вперед?

– Значит, ко мне. Юра, доел?

– Доел.

– Поехали. До свидания. Елена Борисовна, спасибо за обед. И тебе, Таня, спасибо.

Первым вскочил Юрий, поклонился милостиво ему улыбнувшейся Елене, затем засмущавшейся Татьяне.

– Спасибо большое. У меня даже мама так не готовит.

Кухарка заулыбалась, с удовольствием принимая похвалу.

– А деньги? – Елена все еще не вставала, желая удержать Нину. – Мы тебе денег должны.

– С подругой передайте, – встав, быстро проговорила Нина. – Нам действительно пора.

Она решительно пошла к выходу. И, как всегда бывает в жизни, на пороге столкнулась с тем, кого и хотела и не хотела видеть, с Василием. Он ее узнал сразу. Чуть покраснел, немного замешкался, но не растерялся.

– Привет, Нина.
– Здравствуй, Василий. – Нина прошла, не замедляя шага, Юра топал сзади.
Сев в машину, Нина чуть повернула голову, оглядывая особняк. Вот ведь у нее характер. Ей хотелось, очень хотелось появиться здесь не в качестве прислуги, и теперь она это сделала. Сегодняшнее посещение доставило удовольствие.

Дрогнуло у нее сердце при виде Василия? Дрогнуло… Но не очень.
– Юра, газуй.
На работу Нина приехала в шесть вечера. Она заскочила в лабораторию, сдала агар-агар и мышей. Лаборантка Зина сделала большие глаза.

– Тебя здесь обыскались. Немедленно иди к Эльзе, там сейчас скандал.

Нина подошла к кабинету главврача и услышала шум за дверью. В принципе, она не должна была туда заходить, неэтично присутствовать при разносе своего начальника, но отказать себе в этом удовольствии она не могла и тихо проскользнула в кабинет.

Разъяренная Эльза Евсеевна дурным голосом выговаривала стоящему перед ним Дмитрию Савельевичу:

– …Сейчас ты работаешь для нее, а не наоборот. У нее пока, только пока нет диплома. Ты, Дима, хороший специалист, а у нее дар божий. Если ты еще раз без согласования со мной снимешь ее с приема, считай, что твоя карьера в этой клинике закончилась. Пойдешь в районную поликлинику, старушек пользовать.

Нина сиротливо стояла в сторонке, слушала. Эльза Евсеевна заметила ее и предложила сесть. Дмитрий зыркнул на свою медсестру с искренней ненавистью и вышел. Эльза Евсеевна еще раз попросил Нину сесть.

– Я боялась, что ты обиделась и решила уйти. Мне девушки на ресепшене сказали, что ты, выходя из клиники, злилась и нервничала.

– Да, радости было мало. Мне можно идти? Думаю, сегодня придется задержаться.

– Конечно! – Эльза сцепила красивые руки. – Ты с полуслова понимаешь меня. Иди, детка, работай.

Не желая добивать страдающего болезненным самомнением врача, Нина подошла к кабинету с чуть опущенной головой. Пациентки, не менее десяти человек, всполошились при ее появлении.

– Ниночка, Ниночка, благодетельница, талант, феномен, – негромкие голоса женщин ласкали слух и зудом отзывались в пальцах.

– Я всех приму, – тихо пообещала Нина и вошла в кабинет.
Дмитрий Савельевич за весь вечерний прием не сделал ни одного злобного замечания, говорил только по существу.
Проводив взглядом Нину, спешащую по коридору, Петечка помял в руках конверт и направился в стоматологическое отделение. Потоптавшись перед дверью, он открыл ее и заглянул в просторный кабинет.

Лариса суетилась у холодильника, переставляя банки с лекарствами. Занято было только одно кресло. В нем сидел с открытым ртом пенсионер, дрожал.

– Сан Саныч, – охранник поманил врача. – Я туточки вас жду, – и он тут же закрыл за собой дверь.

– А вы заметили? – Сан Саныч отложил зеркальце. – Число геев постоянно растет, хотя сами они не размножаются.

– Это вы к чему? – опешил пациент. – Вы же только зубы дерете… или еще что?

– Расслабьтесь. – Сан Саныч улыбнулся голливудской улыбкой. – В вашем возрасте можно менять зубные протезы, но не сексуальную ориентацию… Это я к тому, что женщины худеют и теряют женственность, что сказывается на их мужьях и сыновьях.

– Да выйди ты к Петечке. – Лариса достала из кармана халатика пятисотенную. – Он впечатлился подвигом Ивана и теперь собирает на детское приданое.

– Н-да. – Сан Саныч встал. – Героические начинания необходимо поддерживать. Минуточку, – предупредил он пациента.

Портмоне Сан Саныча всегда было при нем, во внутреннем кармане. Достав тысячу, доктор протянул ее Ларисе.

– Сходи сама, мне нужно доделать старичка.

Пациент мигал глазами.

– А что сделал ваш Иван? – спросил он шепотом.

– Спас брошенного ребенка. Открывайте рот. – Вставив раструб в рот пациента, он не мог не привести афоризм: – В романах, дорогой мой, много пишут о хлопотах с сексом и совсем чуть-чуть – о хлопотах с детьми. В жизни соотношение обратное.
– Угу, угу, – согласился пожилой пациент.
Вечером в квартире Татьяны Ивановны, в большой комнате за столом, собрались: сама хозяйка, Катерина, участковый Николай Юрьевич, теперь считающийся официальным женихом, Юля, Нина, дремлющий Иван, нервная от постоянной борьбы Ольга и скучающий Алексей. Ольга рассказывала о том, как продвигается удочерение Оленьки, спящей сейчас в соседней комнате.

Были перечислены инстанции, в которых к Ольге, после нешуточных подарков, отнеслись с повышенным вниманием, где были показаны характеристики членов семьи, привезенные из Кашникова, справки из администрации Боровичей о наличии собственного фермерского хозяйства и отчет из налоговой инспекции.

– То есть мы получили согласие во всех инстанциях, и осталось только ждать… – произнесла Ольга, и ее торжественный тон поддержал двукратный звонок в дверь.

– Я открою, – вскочила из-за стола Юля и бегом понеслась к входной двери.

В комнату она вернулась со смущенным Петечкой. Смущался он секунд пятнадцать, пока не оценил количество и качество представленных на столе деликатесов.

– Приветствую всех. Иван, Татьяна Ивановна, Катерина Юльевна… от нашего дружного коллектива мы передаем нашу скромную лепту в ваш семейный бюджет, подорванный появлением нового члена семьи, то есть Оленьки.

Более не стесняясь, Петечка подошел к столу и вручил Татьяне Ивановне пакет.

– Все скинулись, никто не отказал. Уважают Иван Иваныча.

– Миленький какой толстячок, – прошептала на ухо мужу Ольга.

– Пидор, – поставил диагноз Алексей.

– Садись, Петя, – сонно пригласил охранника Иван. – Есть повод выпить.

– И закусить! – обрадовался Петечка и, придвинув пустую табуретку, сел. – От такого стола невозможно отказаться. – Подумав, Петечка добавил: – Я имею в виду компанию.

– Это еще что! – Ольгин энтузиазм не ослабевал. – Через два дня мы едем в нашу с Алексеем и Оленькой усадьбу, и вот там-то развернемся.

– Точно, и Петечка будет вторым водителем. Он практически не пьющий. – Иван, проснувшись, сел на диване прямее.
– Ага. Я не пьющий, я едящий и согласен ехать, – обрадовался Петечка. – А куда?

Кашниково Ольгин хутор

В деревню ехали на двух машинах. Первую вел флегматичный Алексей, косясь на довольного Петечку, развалившегося на соседнем сиденье. Заднее сиденье занимали Ольга в строгом, как подобает молодой матери, брючном костюме за две штуки евро, Оленька в автоколыбели и Юля.

Во вторую машину, которую вел Иван, набились Татьяна Ивановна, Катерина и Нина. Бабушка занимала три четверти заднего сиденья, и уместиться рядом с нею могла только Катерина. Нина сидела рядом с Иваном. Ни он, ни она друг на друга особо не смотрели, общались по необходимости. Сидящие на заднем сиденье добродушно хихикали над ними.

В Кашникове забрали Сашеньку и мать Нины. Анна втиснулась-таки в автомобиль, сдвинув Татьяну Ивановну, и усадила на колени внука.

Дальше машины повернули на хутор, официально тоже относящийся к Кашникову, но более известный в народе под именем Ольгин.

По дороге длиной в три километра Анна одной бесконечно длинной фразой рассказала о погоде, о хозяйстве, о проказах Сашки. Сама она в этом месяце неплохо наторговала творога, плюс Нина деньжат подкинула, вот она и решила снести к чертовой бабушке старую теплицу и поставить новую, стеклянную, со съемным грунтом.

Нина знала, что мать не могла допустить, чтобы значительная, по ее меркам, сумма просто лежала в доме и тянула ей сердце.

В доме Ольги, раза в два просторнее особняка Аркадия Андреевича, был накрыт стол, как показалось сначала, персон на двадцать. На нем красовалось все, что только выращивалось и производилось на ферме.

Паштет из говяжьей печени – три хрустальные салатницы по два литра. Утки жареные, трехкилограммовые – три штуки. Салат из свежих овощей – три миски по полведра каждая. Салат оливье – три красивые металлические кастрюльки с золотыми ручками. Картошка вареная, с чесноком и укропом – два резных деревянных корытца. Соленые и жареные грибочки – три широкие хрустальные вазы. Семга малосольная – две стеклянные рыбные подставки, каждая на три килограмма. Икра красная – шесть хрустальных икорниц по двести граммов. Ветчина свежая – три широкие плоские тарелки. Колбаса трех сортов – по килограмму. И всякие сыры, зелень, оливки-каперсы.

Отдельный столик с хлебом и выпечкой, отдельный стол с соусами и спиртными напитками числом до полусотни.

Короче, на свадьбу люди так не выставляются, как Вера Трофимовна подготовилась отметить приезд незнакомой внучки.

Руководила встречей она же, несравненная теща, покрикивала купеческим тоном на двух женщин из деревни, нанятых готовить и накрывать на столы.

Поздоровавшись с гостями, она сразу подошла к дочери, держащей в руках автомобильную колыбель, и повела ее в свою комнату.

– Я для девочки ничего не делала, – говорила она, поглядывая на дочкину ношу. – Примета плохая. Перестелила свою постелю, гнездышко устроила. Мало ли, а вдруг бы в дороге сглазили?

– Правильно, мама. – Ольга, не выпуская из рук колыбель, села на высокую материну кровать.

– Чего «правильно»? Показывай.

Волнуясь, Ольга откинула кружева с личика спящей девочки. Вера Трофимовна сначала с недоумением, затем с легким испугом смотрела то на дочь, то на ребенка.

– Так это ж… это ж ты, Оля. Вылитая ты. У меня и фотографии есть. – Вера Трофимовна тяжело села рядом с дочерью. – Как же это?

Ольга улыбнулась и заплакала одновременно.

– Судьба, мама. Провидение Господне.

Соскочив с кровати, Вера Трофимовна бухнулась на колени перед иконостасом и, шепча благодарственную молитву, стала кланяться Божьей Матери.

Тем временем Ольга устроила дочь в кровати, обезопасив ее со всех сторон подушками. Оленька, чуть посапывая, спала, утомленная дорогой.

К столу обе женщины вышли торжественные, осознавшие важность события.

За стол усадили всех, включая радостного Сашку и нанятых женщин. Все равно свои, и будет кому по деревне о застолье рассказывать.

Татьяна Ивановна тихо радовалась своему решению отдать девочку именно Ольге. И дом полная чаша, и Ольга неплохая мать, и Вера Трофимовна счастлива. Алексей, правда, особого восторга не проявлял, да он и оживлялся только при словах «футбол» и «пожрать».

Катерина, найдя среди бутылок французское и чилийское вина, предусмотрительно поставила их перед собой.

Юля рассматривала то резную деревянную посуду, то печь в изразцах восемнадцатого века.

– Это из старой усадьбы, спасла от разорения, – похвалилась Ольга. – У нас тут рядом дом какого-то знаменитого математика… не помню фамилию, так там при ремонте половину изразцов хотели выкинуть. Я перекупила.

– Это ж… – Юля задохнулась от восхищения. – Это ж… Голландия, восемнадцатый век.

– Я знаю. Юля, вы мне тоже панно, как в клинике, сделайте. Мне в офис, в правление нужно. Я хорошую цену дам.

– Обязательно, – обрадовалась Юля, но тут же вспомнила, что произошло после того, как ее работы повесили в холле клиники. – Только у меня заказы повалили, выпить некогда.

– А я – исключение, мне без очереди, – спокойно улыбнулась Ольга.

– Да, конечно, – тут же согласилась Юля.

Петечка обрадовался столу, как дитя малое.

– Вы мне для мамочки завтра немного завернете? – подлизываясь, заглядывал он в глаза Веры Трофимовны. – Она ж такого никогда в жизни не видела и не пробовала.

– Милый, – растроганная Вера Трофимовна подвела Петечку к его месту, – да завтра в багажник столько не влезет, сколько я вам в вашу загазованную Москву продуктов передам. Садись, кушай, сейчас пить будем.

Ивана обилие пищи напугало и обрадовало. Для него деревенское застолье было экзотикой. Но сам дом, и люди, и праздничное настроение ему нравились.

Вслед за Петечкой стали рассаживаться остальные.

Пересчитав гостей, Вера Трофимовна расстроилась.

– Нас тринадцать человек получилось.

– Четырнадцатая спит, – попыталась успокоить мать Ольга.

– Поступим как в Англии. – Татьяна Ивановна взяла с роскошного кожаного дивана огромного медведя и посадила на отдельный стул. – Он четырнадцатый. У них всегда так делают. Традиция.
– Хорошая традиция. – Алексей сел рядом с медведем. – Рассаживаемся, гости дорогие, а то я сейчас с голоду помру.
И понеслось застолье. Пили за Оленьку и за Ольгу. Отдельно, три раза подряд, пили за Ивана. Затем за москвичей и за кашниковцев. За хозяйку дома и за женщин, помогавших накрыть стол. За «молодого папашу» и «умницу тещу». За каждого в отдельности и отдельно за мужчин и женщин.

Совершенно не пили только Нина, пересевший к ней на коленки Сашенька и медведь, занимавший четырнадцатое место за столом.
В десять вечера стали травить анекдоты. Все – включая полусонного Сашеньку – хохотали.
На раздавшийся звонок мало обратили внимания, ожидая любопытствующих соседей. Но для Нины звонок прозвучал неприятно пронзительно. Звон в голове отодвинул ее от сидящих за столом.

Она услышала, как здоровается с гостьей Вера Трофимовна, как тяжелые женские шаги давят каждую деревянную ступеньку высокого крыльца. На секунду она ощутила на себе встревоженный взгляд Ивана. От той женщины, что сейчас приближалась к гостиной, шло смятение и веяло неуверенностью и страхом… И при этом Нина не знала, кто из знакомых сейчас появится перед нею.

Дверь отворилась, и из светлого коридора в полумрак гостиной шагнула Валентина. Располневшая, но ставшая от этого не хуже, а женственней.

– Вот, гости дорогие, это Валя, школьная подружка Ниночки, до нас дошла. Проходи, Валентина. Медведя сними и садись.

Помня о ссоре с бывшей подружкой, Нина особой радости не проявила, но вежливо улыбнулась и привстала для поцелуя. Валя ткнула ее холодными губами в щеку и встала рядом, ожидая, когда Алексей уберет медведя. Здороваясь со всеми мерзлой улыбкой, Валентина суетливо достала из сумки клюквенную водку и миску, закрытую тарелкой.

– Здесь грибочки белые, жареные, сама собирала. Нина, помню, очень грибы любит.

– Спасибо, Валя. – Пока Алексей разливал водку, а Ольга накладывала закуску, Нина сквозь зубы, почти не шевеля губами, улыбнулась бывшей подруге. – Что случилось? С чего ты сорвалась из дома?

– Мне нужен отворот. На мужа, на Пашку. Еле дождалась твоего приезда.

Заявлено было безнадежно и твердо. Лицо у Вали побледнело, а фигура оцепенела от затылка до пальцев, сжимавших вилку и салфетку.

– Отворота не бывает, – неслышно, одними губами сказала Нина.

– Бывает.

– А чтой-то вы шептитеся? Вы вливайтесь в коллектив, – укорила девушек Трофимовна.

Мать Нины третий час была счастлива, сидя в приятной компании, и особенно из-за того, что Нина приехала с деньгами, а двоюродная сестра Ольга, местная «олигархиня», ей теперь до конца своих дней обязана. Совсем неплохо и то, что при Нинульке был пусть неказистый, но мужчина, да еще на необыкновенной машине. Здесь, в деревне, конечно же, видели такие… но редко.

– За долгожданный приезд! – вскочила с места Анна. – Давайте, девочки и мальчики, выпьем за нового человека в нашей семье! За Оленьку!

Пока все дружно пили, Нина выбралась из-за стола. Валентина, прихватив кусок ветчины величиной со ступню, вышла вслед за нею.

Встали у крыльца. На улице вечерело, прохладный ветер шел от близкого леса.

– Ты похудела, – все так же невесело заметила Валя, нервно перебирая в руках пакет.

– А ты – нет. – Нина все еще надеялась, что Валентина уйдет.

– Нина, помоги, – Валя шептала и кричала одновременно. – Осточертел он мне. Если трезвый, то злой и опохмелку ищет. А пьяный – до приторности ласковый и такой потливый и слюнявый… хоть со двора беги, хоть в сарае вешайся.

– Предупреждали тебя, приворожишь, так это навсегда. – Нина говорила сквозь зубы. Разговор ей был неприятен.

– Да не кори ты меня, самой тошно. Он ведь иногда к Зинке Васильевской в Пештово ездит, у него, если помнишь, там сын на два года старше нашей Сонечки. Один раз неделю там жил. Все думаю, больше не вернется, а он все равно возвратившись. Тошнит меня от него, Нина, тошнит.

– Нету отворота, Валентина, нету! – Нина для убедительности даже похлопала себя ладонью по груди.

– Есть! И я теперь знаю, какую плату дать, чтобы ты не отказалась, – в голосе Валентины звучала откровенное торжество.

– Наверное, то самое, что тебе в пакете руки тянет? – начала заинтересовываться Нина.

– Точно.

Шуршала Валя пакетом долго, затем не выдержала и разорвала его. Под полиэтиленом была цветастая тряпица. Нетерпеливо размотав ее, Валентина повесила тряпку себе на плечо. В ее руках оказалась старая, очень странная книга. Черная, в покореженном кожаном переплете.

– И что это за букинистическая редкость? – удивилась Нина, а у самой защекотало внутри, между селезенкой и душой, от предчувствия.

– Пашка из церкви принес. Их бригада храм недалеко здесь реставрирует. Там много чего интересного нашли.

Сразу же захотелось схватить книгу, перевернуть несколько страниц и удостовериться, что книга та самая, о которой мечтала бабушка Полина. И в то же время Нина боялась разочарования, а потому сделала скептическое лицо.

– С чего ты, Валя, решила, будто мне эта книга нужна?

– Так ты послушай, где он ее отыскал.

– И где?

– В сортире.

– То есть?

– В сортире храма, в окаменевшем дерьме. Стали его ломом раскалывать, нашли там крестики всякие, ключи, одно Евангелие, ложки деревянные и алюминиевые и кожаный сверток. И, понимаешь, – Валентина взволновано оглаживала книгу, – остальные предметы, понятное дело, могли в сортирную дыру случайно упасть, но сверток нужно было с силой пропихивать. То есть его там либо прятали, либо сознательно поместили, чтобы на него гадить.

– То есть ты мне притащила книгу, на которую сто лет батюшки с прихожанами срали?

– Ну да, – не замечая брезгливой улыбочки Нины, Валентина искренно радовалась и гордилась находкой. – Прикольная история. Я сразу поняла, что сверток не простой. Два дня его в соленой воде отмачивала. Думаю, если он в туалете столько лет кис и не растворился, так ничего ему от воды не будет. Чего ты ее не берешь-то? Неинтересно?

Как описать человеку, не чувствующему пальцами и половины того, что чувствуешь ты, это ощущение опасности?

– А ты видела, что там?

– Видела. Там на обложке ладонь вытиснута, а в середине что-то на старославянском написано. Я пыталася прочесть, так ничего не поняла. А бабуля твоя все время про книжку особую поминала, я и подумала…

Руки Нины сами собой обхватили книгу. На покореженной кожаной обложке действительно виднелся рельефный отпечаток руки. Небольшой, явно женской. Страницы оказались не бумажные, а плотные, похоже, пергаментные. На титульном листе слабо проступала выцарапанная надпись: «Свод поучений». На первой странице было несколько рисунков и слово «травы». И тут уж вся Нинина брезгливость исчезла.

– Ты дальше, дальше смотри.

– Сейчас не буду. – Нина захлопнула книгу и поняла, что никогда и никому по собственной воле ее не отдаст. – В одиночестве читать нужно. Ладно, попробую снять с тебя приворот. Но процедура… – Нина поморщилась, – ой, какая неполезная. Ни тебе, ни Паше, ни мне.

– Я этот грех отмолю, ты только помоги. – Валя почти прижимала губы к уху Нины. – Расскажи – что делать-то? В прошлый раз мне твоя бабушка за три дня велела готовиться.

Отодвигая от себя бывшую подругу, Нина почувствовала ее дрожь.

– Ладно, Валентина, за книгу я обязана тебе помочь. Обязана. Значит, так. Слушай внимательно, не дай бог что пропустишь. Влажной тряпкой или полотенчиком вытрешь Пашку с ног до головы. Лучше потного.

– Да он всегда потный с похмелья, – заговорила Валя. Дрожь в ее теле становилась все сильнее, передаваясь и голосу.

– Не перебивай! На той же тряпке или на отдельной, не суть, должна быть сперма. Сперма свежая, не больше суток. И волос насобирай.

Валентина наморщила лоб.

– Откуда насобирать, Нинка?

– Отовсюду. – Нина сделала обрисовывающий все тело жест. – С головы, с лобка, с ног, с рук, с живота – откуда сможешь. Либо обстриги.

– Он что, овца, че ли, чтобы его стричь? – Валентина растерялась. – Он не дастся.

– Разорись на бутылку, напои и маникюрными ножничками остриги. Проснется – скажешь, в эротическую игру играешь.

Наморщив лоб, Валя уже проигрывала для себя возможный разговор.

– Ладно, соображу, что соврать.

– И поторопись, у тебя всего три ночи. Ритуал проводят на убывающей луне. Видишь?

Обе задрали головы. Яркий месяц, съеденный с правой стороны, сиял на осеннем небе.

– Все поняла. – Валентине не терпелось действовать. – Не буду обратно заходить к Ольге, побегу к себе.
Засунув в карман рваный пакет, Валя, глухо шлепая низкими сапогами, поспешила по тропинке в деревню. Нина смотрела ей вслед. Без сочувствия.
В гостиной продолжалось застолье. Татьяна Ивановна и Катерина уже отправились в подаренный им флигель. Все остальные, устав, пили по инерции, вяло тыкая вилками в тарелки, закусывая без аппетита. Отказавшись от очередной предлагаемой рюмки, Нина села рядом с матерью.

– Пора домой.

– Я довезу, – тут же отозвался Иван, но Нина улыбнулась ему.
– Здесь близко, и ты выпил. Не волнуйся, мы сами дойдем.
– Я еще грибочков поем, стопочку выпью и поспешим не торопясь, – пьяненько пообещала мать.

– А чего вы на ночь глядя через все поле переться будете? – громко удивилась Вера Трофимовна. – Здесь же полежечных мест на полк солдат. У нас еще флигель на пять мест, тот, что теперь на Татьяну Ивановну записан. Оставайтесь!

Трофимовна даже кулаком по столу грохнула. Но Анна, привыкшая к темпераменту родственницы, накрыла ее кулак своей ладонью.

– Вера, Нинка по родному дому соскучилась, понимать надо.

– Тогда, конечно, идите, – согласилась Трофимовна и посмотрела на зятя. – Лешка, свези гостей. Ты ж в любом состоянии на машине ездишь.

– Не надо, – опять воспротивилась Нина. – Хочу своими ногами дойти.

– Со стола завтра убирать буду, – заявила Ольга и широко зевнула. – Умаялась с дочкой.

– Это с непривычки, – Анна сделала неопределенный жест рукой. – Лешка, наливай на посошок. Действительно, спать пора.

Нине очень хотелось, чтобы Иван еще раз предложил свою помощь. Не довезти на автомобиле, что в его состоянии было бы опасно, но хотя бы донести Сашеньку. Но Иван, не привыкший к деревенским дозам пития, встал из-за стола и неестественно твердым шагом пошел на выход.

– Я знаю, где моя комната, – предупредил он и чуть не упал.

– Пойдем, мам, – ухмыльнулась Нина. – В какой комнате Сашка спит?

– В моей, – тихо сказала Ольга. – Остерегаюсь я пока кого-нибудь класть рядом с Оленькой.

Домой возвращались в час ночи. Нина шла по знакомой дороге, неся на руках заснувшего Сашеньку и, не менее бережно, книгу в пакете. Безразмерное, не видимое в Москве небо с низкими и четкими звездами иногда вздрагивало короткими зарницами. Пахло скошенной травой, близким лесом и влажной росой.

Проходя мимо дома Милы, девушки, не отказавшей ни разу ни одному мужчине от пятнадцати до семидесяти лет, Нина заметила синее свечение телевизора. Сама Мила наблюдала за соседками в открытое окно.

– Привет, – негромко поздоровалась Нина. Но Мила не ответила и задернула занавеску.

– С мужиками бы гонор проявляла, – проворчала Анна. – Совсем умом тронулась, хочет Лешку у Ольги увести. Говорит, что Женька, девочка ее, от Лешки. Может, оно и так. – Анна достала ключи и отперла дверь. – Но кто же сможет доказать? Милка, как только выпьет, сама под мужика ложится, не дожидаясь, когда тот хотя бы штаны снимет. Проходи, Нина, включай свет.

Тихо уложив Сашеньку в детскую кровать, Нина прошла в свою комнату, вернее, угол, отделенный от большой комнаты дощатой перегородкой.
«Это хорошо, что Иван не стал нас провожать, – сонно подумала Нина. – Куда его здесь класть? Спокойно рядом с ним я бы спать не могла, а через перегородку маме все было бы слышно…»
Лучше всего просыпаться летним утром не в городской квартире, а в деревне или на даче. Под теплыми лучами солнца, в чистой постели, на свежем, просохшем на ветру белье, в доме, пахнущем елью и молоком.

Нина открыла глаза. Часы над супермодным телевизором показывали полдень. Самочувствие было прекрасным, но что-то впутывалось в идеальное утро… Нина прислушалась… Стук в окно.

– Че, не слышишь? – Мать вошла в комнату с Сашкой на руках. – Валька в стекло колотится. Выдь к ней, все равно не отстанет.

– Встаю, – лениво улыбнулась Нина.

Придерживая внука, Анна распахнула шире окно.

– Хвать стучать-то, Валька, выйдет она сейчас. Проснувшись только.

Сашка, отвыкший от мамы, но помнивший вчерашний вечер, когда его баловали и закармливали вкусностями, застенчиво улыбался Нине.

– Мам, дай Сашку.

Анна подошла к кровати, спустила с рук Сашеньку, и тот пополз по одеялу к Нине. Обцеловав ребенка, Нина шутя погрозила ему пальцем.

– Иди завтракай, я сейчас приду на кухню.

Раскинувшись на кровати, Сашка засмеялся и лег на подушку.

В окне опять раздался стук. Еще раз поцеловав сына, Нина неохотно встала.

– Иду! – крикнула она, надевая шорты и майку-тельняшку.

С крыльца Нина спускалась медленно, понимая, что разговор предстоит малоприятный.

Валька была одета в старые джинсы и новую обтягивающую блузочку.

– Я его вымыла! – с ходу начала рассказывать она. – Воду с утра нагрела, поставила тазик и сама поливала. Обтерла сверху донизу и вот, принесла.

Валька протянула Нине большой пакет.

– И что это? – зевая, спросила Нина.

– Как это что? – Валька, как и вчера ночью, настойчиво совала в руки бывшей подруге пухлый пакет. – Полотенце. Банное. Не пожалела, самое лучшее взяла.

Оценив размеры, Нина перевела взгляд на счастливую Валентину.

– Я тебе говорила, тряпочкой или полотенчиком, а ты два на полтора метра, да еще махровое притащила.

– Нина… – Валя начала обминать пакет. – Я ж и того, тряпочку с его… ну, ты знаешь, с чем, принесла. Полчаса мучалась, чтобы добиться.

– Сколько сейчас времени? – перебила ее Нина.

– Двенадцать, – растерянно ответила Валя.

– Вот именно. Двенадцать дня. А мы с тобою будем заговоры заговаривать и отвороты отводить вечером, на закате. Иди, Валя, настраивайся, баню топи.

– Каку таку баню? – Валя окончательно измяла пакет. – Что же я Пашке-то скажу? Я ж его сегодня мыла.

– Скажешь Паше – я приду, – Нина погладила Валю по плечу. – Типа у мамы моей казан протекает, паять отдали, а Нинке деревенской бани хочется. Чего, не знаешь, что соврать?

– Соврать, это я смогу, – задумалась Валентина. – А какие веники брать?

– Валька! – Нина прижала свою ладонь ко лбу подруги. – Ты опять, что ли, с дуба рухнула? Какие веники? Просто к вечеру растопи баню и, как луна выйдет, я к тебе подойду.

– А-а. Ладно. – Валентина повернулась уходить, затем оглянулась. – А еще что надо?

– Свечи, Валя, свечи. – Нина зевнула и похлопала рот ладошкой. – Семь свечей, а остальное я сама принесу.

– Нету у меня, три штуки осталось. – Взглянув на скучающую Нину, Валентина прижала пакет с полотенцем к груди. – Но у Оксанки в магазине должны быть.
– Иди, Валя, я по сыну соскучилась, по маме, – Нина махнула рукой. – Сейчас не до тебя, к вечеру жди.
В доме необычайно вкусно пахло. На кухне Анна жарила оладушки из кабачков. Сашка сидел тут же, ел аппетитную оладушку, перемазавшись сметаной, в которую бабушка добавляла мелко порезанный укроп и давленый чеснок.

Прихватив оладушку, Нина прошла в свою комнату. Наклонившись над кроватью, пошарила под ковром на стене и нащупала книгу. На секунду чувство тревоги взвыло внутри, предупреждая о неведомой опасности, но книга ловко легла в левую руку, а правая как раз на оттиск ладони.

И книга ей ответила! Кожа переплета потеплела, и теперь ладонь самой Нины стала главным рисунком на обложке.

После срастания книга открылась легко. И старинные, написанные славянской вязью поучения читались безо всякого труда, сами собой вкладываясь в голову.
Изучить книгу следовало подробнее, но не сейчас, когда в комнату в любую минуту могла выйти мама. Переложив травник в свою сумку, Нина вышла из спальни.
– Мамочка, как же я по твоим оладушкам соскучилась! – Нина села за стол. – Положи мне пару штук. Нет, лучше сразу пять.

Переложив из общей тарелки оладий для дочери, Анна автоматически вытерла внуку лицо тем же полотенцем, которым вытирала со стола.

– Вот свиненыш. Нинка, а чего Валька от тебя хочет?

– Да просто так забегала, соскучилась.

– Интересное дело. Когда тебя ведьмачкой назвали, она носа не казала, а теперь второй день к тебе бегает. Странно. Знаешь, как она за Пашкой увивалась, а теперь вроде бы и семья, и дочь, а живут худо. – Анна перевернула четыре оладушки на сковородке. – Плохо живут.

– Она мне уже жаловалась. К Ольге сегодня пойдем?

– Похмеляться, что ли? – Мать взяла три последних маленьких кабачка и стала быстро тереть их на терке. – Так я уже самогоночкой подлечилась, а ты, как всегда, и не пила вовсе.

– Мне нужно… с Иваном поговорить.

– А-а-а, значит, мне не показалось. – Мать довольно вытерла полотенцем руки. – Оба друг на дружку глаза обглядели.

Отвернувшись к окну, Нина пожала плечами.

– Да что ты, мама, такое говоришь? Просто мы друзья. Живем рядом и работаем вместе.

– Он мне нравится. – Анна поцеловала Сашку. – Иди, сына, побегай во дворе. Так что не стесняйся, охмуряй мужика.

– Я с мамой посижу, – прошептал Сашка и уткнулся в руку Нины.
Нина обняла сына.
Первыми не выдержали Ольга с Алексеем. Их «Лексус» приехал в два часа дня.

– Телефон у вас не берет! – громко заявила Трофимовна, вылезая из «Лексуса». На «милой теще» были широкие зеленые кримпленовые брюки и футболка с надписью «Босс», трещавшая на груди восьмого номера.

Ольга, в открытом легком платье, с дочкой на руках, вышла из машины.

Алексей, с утра уже хмельной, покосился на соседний дом, в палисаднике которого стояла злая Милка в праздничной кофте, и достал из багажника два пакета.

– С вчера закуска осталася. Не пропадать же! – похвалялась на всю деревню Трофимовна. Кричала она так, что было слышно до самого дома Геннадия и Люськи. – Икры красной банка открытая, жареного гуся не доели! Мы ж ваших москвичей на Ванькином «жопеле» домой отправили. Все утро гостинцев набирали. А Петьке я для мамы отдельную корзину поставила.

– Правильно. – Нина поцеловала Веру Трофимовну. – Они небогато живут, мама у него очень хорошая.

– Да мне он тоже понравился! – не унималась Трофимовна. – Ласковый, уважительный. Характер – чистая баба.

Прибывший Иван в открытую на Нину не смотрел, почему-то прятал глаза.

«Зря я вчера о нем мечтала. Не нужна я ему, да и он мне тоже. Был бы красавец, а то смотреть не на что… кроме центра композиции. И усы у него противные, и сам худой, как рыбий скелет. Жуть и кошмар. И ничего между нами не было… И быть не могло. Это все обман. Самообман. Мне приснилось…»

Нина проговаривала про себя свои мысли и одновременно приветливо улыбалась приехавшим гостям. На Ивана она тоже старалась не смотреть. Желание, обыкновенное бабское желание мужчины возникло, как только Иван вышел из машины. Просто вышел, тоже в шортах и майке-тельняшке. И ни о чем, кроме Ивана, пока не сели за стол, Нина думать не могла.

Мама решила выпендриться перед Верой Трофимовной и выставила на стол все, что запасла на зиму и праздничные дни. То есть бутылку дорогого коньяка, коробку конфет «Трюфеля», маринованные, собственноручно собранные рыжики, шмат розового, в бордовую мясную прожилочку, сала. Тут же поставила тушиться кролика, купленного у Милы. Такие мелочи, как овощи с огорода, оставшиеся оладушки и засоленные огурцы, в расчет не принимались.

Трофимовна тоже в долгу не осталась. Привезла помимо гуся и икры двух копченых щук, паштет из говяжьей печени, прикупили хлеба и самогона.

Оксана самогоном в магазине торговать не имела права, поэтому поступала исключительно честно. Самогон гнала в теплом сарае, где занималась заготовками на зиму. Там же его и продавала. Взяли три литра. Спиртометр в самогоне показывал шестьдесят градусов.

Коньяк на фоне шестидесятиградусной выглядел бледно, и пили его Иван и Ольга, остальные налегали на самогон. Нина в сторону спиртного даже не смотрела. Боялась за свою нравственность. А Иван после коньяка разговорился, стал делиться впечатлениями от прошедшей ночи…

– Лежу, состояние хреновое. Слышу – шур, шур, шур – мышки скребутся. Лень, но все-таки открываю глаза. И вижу – выскакивает из-под стола мышка, глазками темными мигает. И не такая мышка, каких в кино показывают, не лабораторная, а местная, полевая. А за нею два мышонка. Сели и одну корку со всех сторон грызут. Я им: «Кыш, заразы», а они ноль внимания, килограмм презрения.

– А это потому, Иван Иванович, – не выдержала Нина, – что ты сюда в гости приехавши, а они тут живут, хозявки.

– Оля, – Анна резала гуся на тонкие розовые сочные ломти, – да положи ты ребенка, хоть в Сашкину кровать, хоть в мою. Оленьке от твоих рук жарко, пожалей девочку. Давай унесу ее.

– Я сама, – встала из-за стола Оля. – Нин, помоги.

Помогать было особо не в чем, но Нина пошла вслед за теткой.

– Видала? – Ольга, как только они вышли из большой комнаты, кивнула на соседний дом. – Милка в палисаднике стоит, Лешку моего выглядывает.

– Ага, и кофта праздничная, – поддержала Нина. – А девочку свою, Женьку, в интернат сплавила, курва.

– Пятый год одна и та же кофтенка, – сказала, как выругалась, Ольга. – Вот что интересно, Нин. Я стараюсь лишнего пива не пить, чтобы не растолстеть, а твой зубодер три литра за утро выдул и все равно тощий и живот плоский. Вот куда оно у него девается?

– Вся сила в корень идет, – устало, но уверенно заметила Нина.

Ольга помолчала, думая, и вдруг громко выдала:

– Вот об этот корень, Нинка, ты и зацепилась! – и тихонько, чтобы не потревожить дочь, засмеялась.

– Да ты что, Оля…

– Думаешь, не видно? Ты бы не отводила глаза, а смелее смотрела, вышло бы не так заметно.

Не желая обсуждать того, чего как бы и не было, Нина сделала вид, что рассердилась.
– Пойдем к столу. Когда еще так посидим?
Но сама Нина к столу не пошла, ее тянула к себе книга. Прихватив ее из спальни, она забралась на задний двор и, сев в высокую траву, принялась изучать подробнее.

Заговоры в основном оказались знакомые, но два новых, которые встретились Нине, ее изумили. Первый – ритуал и текст отворота. Не простого отворота, а того самого, после сильнейшего приворота. Второй удививший заговор рассказывал о ритуале снятия порчи или тяжелой болезни с грешного человека. Поскольку в окружении Нины святых не наблюдалось, она решила, что ритуал подойдет любому человеку.

О попытках отворота Нина знала. И бабушка Полина рассказывала, и она сама читала. Но в подаренной книге говорилось о немного ином порядке действий и новом компоненте ритуала – полыни. Полыни в Кашникове хватило бы для открытия заводика по производству абсента.

Десять вырванных вместе с корнем растений составили охапку пряно пахнущей травы.

Отнеся двухметровый букетик на веранду, Нина зашла в большую комнату. Гости, негромко переговариваясь, чинно похмелялись и закусывали. Сашки не было.

– Мама, где сын?

– Спать отнесла, – пьяненькая мама была смешной и некрикливой. – Умаялся. Выпьешь?

– Я попозже. – Нина, не садясь, отковырнула от гуся крылышко. – Сначала нужно помочь Валентине. Вкусно. Хорошо Трифоновна готовит, спасибо тебе, тетя Вера.

– Я не хуже готовлю! Это первое, а второе – что, опять? – Мать хлопнула себя по коленкам. – Мы ж договаривались, в деревне не колдовать!

От крика Анны все вздрогнули и в упор, как на музейный экспонат, уставились на Нину.

– Я обещала. – Нина сверлила мать взглядом, пытаясь заставить ее сменить тему. – Я ей должна.

Ольга демонстративно стряхнула со своего немыслимо дорогого платья крошки хлеба.

– Когда я просила сделать приворот на Лешу, и ты, и тетка Полина мне отказали, а с Валькой, этой кретинкой, носитесь, как с любимой родственницей.

– Оля, – Нина взяла укроп и по-новому посмотрела на тетушку. Впервые за всю жизнь в ней появилась уверенность, что она может говорить то, что думает, и неважно, приятны ее слова или могут обидеть, – ты и без приворота возьмешь любого мужика, а Валька – нет. Я провожу ритуал в деревне первый и последний раз. Мне сплетни и косые взгляды не нужны. Я пошла, не обижайтесь.

– Не понял. – Иван, поразительно быстро опьяневший на старые дрожжи, растерянно оглядывался. – Вы о чем? У Нины, я знаю, есть дар лечить, а сейчас она куда?

– Ведьмачка она, понимаешь, Ваня? – Трофимовна приобняла худенького гостя. – Наследственная. Через поколение передается, а у Нинки дар с детства проявлялся. Баба Полина ей еще и свои способности передала. После ее смерти Нинка настоящей ведьмачкой стала.

– Интересно. – Иван долго и старательно фокусировал взгляд на Нине, но она слишком быстро вышла из комнаты, и он зажмурился, чтобы привести глаза в порядок. – Я что-то подобное подозревал. Анна Сергеевна, можно мне прилечь на пару минут, а то я от нашего двухдневного застолья совершенно опьянел? Буду благодарен за любую кровать или диван.

Три женщины смотрели на Ивана, открыв рты.

– Во излагает, – восхитилась Трофимовна. – Как в телевизоре. Анька, а представляешь, если он станет твоим зятем. Видала, как он на Нинку заглядывается?

– Я зятем не стану! – повел указательным пальцем Иван. – Я буду жениться только через пять лет на девушке из интеллигентной семьи с хорошим доходом.

– Давайте я ему в глаз дам, – неожиданно бодро предложила Ольга. – Он нашей Нинкой брезгует, зубодер недобитый.

– Охолонись, Оля. – Алексей, рядом со стулом которого кучковались четыре пустые пол-литровые бутылки, разлил самогон. – Это он сегодня так говорит, а поведет Нинка задницей, и пойдет он за нею, как бычок на веревочке. Я-то вижу, как он за нею мужским глазом следит.

– Где я могу прилечь, Анна Сергеевна? – уже мало что соображая, настаивал на своем Иван.

– А прямо здесь и ложися, – Анна махнула в сторону самого большого и красивого в доме дивана, гостевого. – Проспишься, я тебе лекцию прочитаю. О поведении с женщинами.
Штормовой походкой Иван доплелся до дивана и упал на него плашмя, не заботясь о правильном расположении одежды на своем теле и самого тела на диване.
Захватив на веранде охапку полыни, Нина вышла на крыльцо. Валентина уже ждала, курила, сидя на последней ступеньке крыльца.

– Ну что, навсегда влюбленная в милого Пашу, идем ошибки исправлять.

Отбросив в сторону бычок, Валя с самым решительным видом встала и прихватила все тот же пластиковый пакет с полотенцем.

– Пойдем, Нина, а не то я не себя, я его убью.

Проходя мимо дома Милы, Нина отвернулась, чтобы соседка не подумала, что к ней испытывают нездоровый интерес.

– Вчера домой возвращались от Ольги, представляешь, так она на наше с мамой «здрасте» окно закрыла.

– Совсем озверела. Возраст-то подпирает, ей под сорок, да и поизносилась вся. Больная, беззубая, истертая. Спрос не тот, а она привыкла через п… свою все решать. Вот теперь и бесится.

– Добрый вечерок, девушки! – приветствие из окна Милы прозвучало голосом черта из коробочки. – А я вот, Ниночка, спросить хотела. Могу ли я по-соседски зайти? А то гуляете второй день, не приглашаете, а мне обидно.

Нина и Валя переглянулись, ощущая растерянность и вину из-за того, что только что сплетничали про эту не самую хорошую, но все-таки соседку и к тому же мать-одиночку.

– Ты заходи, – Нина сделала несколько шагов к окну. – Но мы будем только через час-другой, в баню собрались.
– А и ничего, – Мила нетрезво хохотнула. – Мне и без вас есть к кому зайти. Легкого пара вам, девоньки.
Баня у Валентины была старая и топилась по-черному. Небольшой сруб закоптился изнутри от открытого огня печи под котлом объемом в пять ведер.

– Не измажься, – приподняв грушевидное стекло, Валя зажгла керосиновую лампу. – Все надеялась, что Пашка за баню примется, отремонтирует каменку, пол досками застелет. А зря надеялась.

– Нежарко, – положив на скамейку предбанника полынь, Нина заглянула в саму баньку. – Нежарко.

– Так каменка под чугуном развалившись. Все рушится, – вздох Валентины прозвучал удручающе.

– Чувствую, тебе невтерпеж, – Нина плотно прикрыла дверь, села на лавку и сосредоточилась, вспоминая последовательность обряда. – Та-ак, нам не хватает таза, в котором будем жечь куклу, и твоей мочи.

– Мочу я тебе обеспечу, – Валентина разделась, оставшись в длинной белой ночнушке. – А куклу я с собой не взяла.

– Куклу ты сейчас сделаешь. Смотри, – взяв первый пучок полыни, Нина согнула его и перевязала тонкой травой. Получившуюся фигурку она тут же откинула в сторону. – Крути куклу сама, я не должна дотрагиваться. Садись, твори, а я пока свечи поставлю и знаки начерчу.

Прихватив керосиновую лампу, Нина взяла длинные спички и сверток со свечами. Войдя в баню, сняла со стены старый цинковый таз.

Пол в бане был глиняный, утрамбованный за десятки лет ногами моющихся. Поставив по центру, рядом с каменкой, цинковый таз, Нина выдернула из стены ржавый длинный гвоздь и разметила им ритуальную площадку, начертив семиконечную звезду. По ее концам укрепила в полу свечи и стала наносить первые символы. От действа отвлек обыденный голос Валентины:

– Во, смотри. Нормально?

В приоткрытую дверь просунулась рука с травяной куклой. Сразу пошел густой полынный запах.

– Нормально. Заходи босиком и неси свои тряпки-полотенца, только без пакета!

Отойдя к стене, Нина подождала, пока Валя встанет рядом с тазом.

– А лампу тушить будем? – Выглядела Валентина совершенно растерявшейся.

– Обязательно, но только после того, как я зажгу свечи, видеть в темноте я пока не научилась, – Нина приглядывалась к полу, проверяя правильность начертания символов. – Ты не стой памятником разлюбившей жене. Ты накручивай сначала малую тряпочку на нужное место, а потом всю куклу обмотай полотенцем.

– С головой?

– С головой и ногами.

Пока Валя накручивала на травяной остов тряпочку и полотенце, а Нина зажигала свечи, все было как-то по-бытовому и деловито. И совсем не жутко… Пока горела лампа.

Когда тусклая лампа под бревенчатым, в паутине, потолком погасла, пламя свечей качнулось от влетевшего в окошко ветра, и семь огненных лучей, пересекаясь, осветили вырезанные на полу символы, углубленные тенями. Таз чернел темной бездонностью. Яркими пятнами выделялись уголья банной печки и белая рубаха Вали. Нину в шортах и майке-тельнике было видно плохо.

Обе девушки, не сговариваясь, перешли на шепот.

– Валя, я буду диктовать, а ты повторяй каждое слово. Когда дам знак, ты должна обернуться к свече, которая горит за тобою, и поджечь куклу. Быстро обойдя круг, ты поднесешь куклу к каждой свече. Будет от нее зажигаться полотенце или нет – неважно. Затем положишь горящую куклу в таз. И не прекращай повторять заклинание за мною. Поняла?

– Поняла, поняла, – прошептала Валентина.

И Нина заговорила по памяти об Алатырь-камне, об острове Буяне. О том, как утро, день, вечер, ночь переходят друг в друга и приносят облегчение. «…Увожу сухотку и приворот, привожу свободу и отворот…» Говорила Нина долго, и Валя, бормоча вслед за нею колдовские слова, успела поджечь куклу и положить ее в цинковый таз.

Заклинание закончилось, а кукла все продолжала гореть. Уголья в банной печке затухали, затухала и кукла. Стало тише и еще жутче. В окошке зияла ночная темнота.

В самом конце кукла вспыхнула особо ярко, и запахло травами.

– Все? – опасливо уточнила Валя.

– Вроде бы все, – неуверенно ответила Нина. – Но сдается мне, я что-то забыла.

– А пописать? Ты о чем-то таком говорила.

– Точно! – Негромкий голос Нины показался вскриком. – Рассыпь, Валя, пепел ровным слоем по дну таза и затем пописай туда. А месиво нужно закопать за баней. Состав начнет разлагаться в земле, и постепенно будет уходить и приворот. С одного мгновения бывает только ожог или ранение, а заживление идет долго.

– Прямо сейчас, – примериваясь, Валентина обошла таз, – сыкать?

– Утром будет поздно, – рассердилась Нина. – Свечи не забудь задуть. Закопаешь вместе с сырым пеплом.

Задрав подол, Валентина в раскорячку устраивалась над тазом.

– Ты меня подождешь?

– Если ты собралась ко мне в гости – подожду. А нет, то чего мне за тобой наблюдать? Невелико удовольствие.

– Не, в гости не могу. Пашка не совсем пьяный, то есть не в задницу, а так… немного… в сисю. – Валя устроилась над тазом.

– Тогда я пошла, а то мама обидится.

Закрывая за собой дверь, Нина слышала звон струи, бьющей в стенки цинкового таза.
Фиг его знает – поможет отворот или нет. Зато Валентина точно уверует, что они с Пашкой больше колдовством не повязаны. И отношения станут легче.
Дома диспозиция за столом изменилась. В центре восседала сладко-гадко улыбающаяся Мила, не сводящая влажных глаз с Ивана, сидящего напротив и доедающего салат. Мила была сильно и удачно накрашена и одета в ту самую старомодную, но весьма сексапильную кофточку. Справа от Милы, держа бокал, примостилась Ольга, слева догрызал гусиную ногу Алексей. На диване спали мама и Вера Трофимовна. В доме было жарко, пахло едой, потом и табаком.

– Еще раз добрый вечер. – Нина неплотно прикрыла за собой дверь, чтобы выветривался табачный дым.

– Я тебе свою любимую настоечку приволокла, вишневую. А ты все колдуешь помаленьку? – развеселым голосом спросила Мила, не отводя взгляда от Ивана.

– Не твоего ума дело. – Нина села между Иваном и Ольгой. – Ты бы лучше о себе рассказала. Все на ферме или куда в другое место перешла?

– Всю жизнь в доярках, ничего больше не умею. Иван Иванович, а вот у вас были когда-нибудь доярки?

Очень серьезно посмотрев на Милу, Иван отложил вилку с ножом, взял бокал, доверху наполненный вишневой наливкой.

– Среди моих пациенток доярок никогда не было. Думаю, что клиника, где мы с Ниной работаем, не всем по карману…

– Ага! – нехорошо обрадовалась Мила. – Мы-то за три тысячи горбатимся, а вы там за сотню тысяч получаете.

Иван молчал, пьяно оценивая напрашивающуюся к нему в постель Милу. Нина аж взвилась от ярости.

– С чего ты взяла, что у меня такие деньги? Да, я работаю в дорогой клинике, но всего лишь медсестрой! – Нине самой была неприятна собственная небольшая ложь, но сейчас, после трудного обряда, когда голова кружилась от потери энергии, Милка была ей неприятна. Особенно тем, что бесстыдно заигрывала с Иваном. В общем, Нину прорвало. – Ты, Мила, сама себе профессию выбрала. И я, и ты, и Ольга – все в одной деревне родились. Только пошли по разным путям! Ты ж все больше на мужиков надеялась. И крышу тебе стелили, и огород копали. Мне вон с мамкой никто за бесплатно никакой работы ни разу не сделал.

От приятного полусна очнулась Ольга.

– Хорош орать, Нинка. С какого перепуга ты перед нею, б… поселковой, оправдываешься? А ты, Милка, не подначивай, не заводи никого. – Ольга сделала большой глоток из бокала с темно-вишневым вином. – А вот наливочка у тебя замечательная.

– Мне тоже нравится. – Иван выше поднял бокал с густой, маслянистой жидкостью.

– Не будем ругаться! – в пьяном кураже засмеялась Мила и привстала, наливая в бокал Нины домашнего вина из литровой бутылки. – У всех проблемы. У кого-то радость – картофель крупный, у кого-то горе – жемчуг мелковат. Нинка, не побрезгуй. Наливочка – самый цвет. Пять лет выстаивалась. Леша, ты будешь?

Разлепив глаза, Леша серьезно посмотрел на Милу, на Нину, на Ольгу.

– Буду. А где я?
– У меня в гостях, – устало объяснила Нина и взяла бокал, до краев наполненный вишневой наливкой. – Ну, Ольга, опять же за тебя. И за тебя, Ваня.

Боровичи Больница

Сразу после головной боли – темнота… Темнота сгустилась, запульсировала… И опять головная боль.

Иван повернул голову к источнику света. Ему показалось, что вдалеке, низко, висит квадратная луна. И больше ничего… Он поморгал, приподнял руку. Вместо руки увидел горб белой ткани. Он испуганно дернул рукой, второй схватился за железный стол, на котором лежал.

Иван сел. Маленькое окошко, закрашенное белой краской, перестало казаться луной. Бледный синеватый свет, просачивавшийся через него, свидетельствовал о том, что сейчас ночь.

С трудом спустившись с металлического высокого стола, он ощутил холод белого кафельного пола. Посмотрев на свои босые ноги, Иван сообразил, что он голый. На правой ноге болтался привязанный к щиколотке номерок.

В глубине темной комнаты белели еще несколько простыней на неуклюжих столах.

Он подошел к ближайшему, приподнял простыню… Женские ноги с номерком на веревочке. Он совсем сдернул простыню…

– Черт!..

На него, моргая, смотрела Нина. Шепотом, дрожащим голосом она заговорила, сначала медленно, а потом убыстряя темп.

– Ва-аня, я думала, что умерла… теперь лежу и жду, что же дальше. У меня так голова болит, знаешь, мне холодно очень, и голова чужая. Голова, Ваня, не моя и болит.

Иван послушал ее немного и несильно ударил по лицу. Нина ойкнула и села. Согнув ногу, она рассмотрела номерок.

– Это что же, нас в морг засунули?

Иван поморщился.

– Ну не в «Палас-отель» точно. Запах здесь…

– Формалин, типичный запах. – Нина дрожала, растирая руками тело. – Холодно как. Удачно, что нас пока не препарировали. Слава бесхозяйственности. Ой, а там в углу? – Она протянула руку, рука тряслась. – Еще трупы?

Иван боялся туда подходить и умно рассуждал, стоя на месте и оборачивая бедра простыней.

– Мы с тобой тоже только что трупами были… Надо подойти к ним и пощекотать. Ты ведь медсестра! – вспомнил он. – Ты их не должна бояться.

– Не должна… но боюсь. Ты двигай сам, а я рядом постою. Дай руку.

Иван помог ей слезть со стола и почувствовал, какая Нина теплая в окружающем мертвенном холоде. Он хотел постоять, согреваясь об нее, ведь она ровно в два раза толще его и мягче, но Нина сделала шаг к другим простыням, и потянула ближайшую за угол.

Под ней оказался Алексей. Поспешно прикрыв срамное место, он спросил:

– Вы не знаете, где моя одежда?

Иван выдохнул и перекрестился.

– Господи, прости мою душу грешную… Где твоя жена, лучше бы спросил.

Алексей трясущимися руками обернул простыню, как и Иван, вокруг пояса, попытался встать, но его качнуло. Иван поддержал его, и они, не сговариваясь, отправились к оставшимся столам. Один стол стоял пустой, а на соседнем лежала Оля и признаков жизни не подавала.

Мужчины смотрели на Ольгу с испугом. Нина решительно подошла, повернула Олю на бок и сильно шлепнула ее по попе. Звук получился… необычно громкий в гулкой комнате.

Оля сказала:

– Ой.

– Золотые у тебя руки, – оценил Иван. – Слушай, а головную боль ты снимать можешь?

– Ваня, – Нина зябко куталась в тонкую простыню, – я могу свести бородавку, заставить волосы расти быстрее и гуще, могу заживить рану. Но снимать похмелье и лечить наложением рук серьезные болезни не могу. Так что придется маяться.

Алексей обнял Ольгу, посадил к себе на колени, согревая.

Ольга засопела носом, принюхалась, чихнула, прижалась к мужу.

– А что так холодно? Это что – эротические развлекалки?

Грех смеяться в таком месте, но Иван не выдержал и улыбнулся, Нина тоже фыркнула. Иван, поджимая то одну ногу, то другую, грел их друг об дружку. Садиться на холодный стол ему не хотелось:

– Иван, ты чем нас вчера поил? Что за наливка была?

Алексей крепче обнял жену, поправляя на ее плечах простыню.

Ивану тоже хотелось обнять Нину, но он стеснялся.

– Какая наливка? Я закупал только водку и самогон. Вчера Анна и Нина поляну накрывали. Или когда это было?

Алексей, отодвинув Ольгу, спрыгнул со стола.

– Подожди, а как же та красная, вишневая? Ты еще сказал, что она твоя любимая. Блин, как голова болит.

– Я ее не покупал. – Иван растерянно обернулся.

Нина поймала его взгляд.

– Подождите… Я вспомнила! Я когда из бани от Валентины пришла, вы были вусмерть пьяные и пили Милкину настойку.

– Вишневую, пятилетней выдержки. – Иван что-то подсчитал в уме. – А если ей не пять, а все семь лет, и она с косточками, то вырабатывается синильная кислота…

– Ягоды были с косточками. – Нина растирала голову, стараясь унять боль. – И сама Мила ее не пила, только вам наливала. И мне.

– Никогда не думала, что она настолько идиотка, – поразилась Ольга. – И с чего нас до смерти травить? Она же сядет.

– Разберемся, – невозмутимо пообещал Алексей.

Иван все-таки обнял Нину, и ей стало гораздо лучше. Вернее, им обоим стало лучше.

Сторож Семен Дмитриевич сидел в комнате между прозекторской и моргом. Сидел, как положено – за столом, с закуской. Бутылку только начал. Маленький телевизор перед ним показывал американский боевик. Сторож не всегда понимал, кто в кого стреляет и зачем, но зрелище ему нравилось.

Митрич налил в стакан дозу для ясности восприятия. На треть… Услышав какой-то стук, протянул руку и сделал звук тише. Прислушался, пригляделся.

Дверь прозекторской сотрясалась… изнутри. Женский дрожащий голос кричал:

– Откройте, пожалуйста!

Митрич, пошарив под казенной курткой, нащупал нательный крест, вытянул его наружу, поцеловал и перекрестился.

Стук из прозекторской повторился, голос умолял:

– Выпустите нас, пожалуйста, тут очень холодно.

Митрич выпил водку. Решительно выдвинул нижний ящик стола и достал большой деревянный крест.

– Опять нехристей привезли.

Привстав, он задержался, налил в стакан до половины, выпил, закусил помидором и подошел к дверям.

Начав медленно крестить дверь, он загундел:

– Во имя Отца, Сына и Святаго Духа…

С другой стороны двери молитве не вняли, и очень земной мужской голос заорал:

– Твою мать, б…! Открой, замерзаем! Яиц уже не чувствую!

Митрич задумался. Вроде покойникам яйца ни к чему.

– И много вас там?

– Четверо. Две женщины и два мужика.

Женский голос добавил:

– Отмороженных. Митрич, это я, Нина Морозова! Я у вас тут работала, в хирургии, медсестрой.

– Много вас, Морозовых. Не помню, не крути мне мозги!

Митрич метнулся к столу. По списку в прозекторской четверо, и, действительно, двое из них бабы. От двери неслось:

– Слышь, дежурный! Ты открывай, мы тебе денег дадим!

Митрич вернулся к дверям. Подумал, почесал крестом голову.

– А среди вас крещеные есть?

Иван пощупал шею – ни цепочки, ни креста не было. Алексей тоже трогал шею. Нина развела руками и шепотом сказала, что не знает, крещеная ли она, мама с папой, например, в этом не уверены. Ею в детстве больше занималась бабка Полина, чем родители. А та запросто могла соврать насчет крещения.

Алексей вернулся к своему железному столу, пошарил по нему для верности рукой.

– Слышь, начальник, у меня был крест золотой. Ваши, небось, сперли.

Ольга потрогала свою небольшую грудь и нащупала в ложбинке серебряный крестик на шнурке.

– У меня есть!

Митрич, внимательно слушавший разговор, сказал строго:

– Киньте под дверь.

Оля, одной рукой придерживая простыню, другой сняла с шеи крестик и просунула под дверь.

Митрич нагнулся, поднял крест, рассмотрел… Он был православный, самый обыкновенный.

– Сейчас открою.

Женский голос из-за двери опять заканючил.

– Дяденька, у вас таблеточки нет? Очень голова болит.
– В нашем отделении, детка, из препаратов только спирт и формалин, остальные без надобности.
Через полчаса около стола Митрича стояли врач, два санитара и охранник больницы. Пострадавшие маялись рядом, у стеночки, по-патрициански завернувшись в простыни.

Врач, выдернутый из дома в пять утра, сонно ругался с санитарами. Санитары, подхалтуривающие сегодня ночью в больничном корпусе, вели себя нагло, поскольку были хмельны и мало в детстве биты. Они валили все на врача и, может статься, были правы. Врач нервничал, понимая, что здорово лопухнулся с ожившими покойничками, и визгливо выговаривал санитарам:

– Шо я? Шо я? Вы же их на труповозе привезли, прямком сюда, с диагнозом.

Санитары смотрели в грязный пол.

– Мы их сдали теплыми.

– Так на улице ж пэкло, зараз уси теплые, – совсем расстроенно взвизгнул врач.

Нина подняла глаза к потолку, размечталась: «Жара».

Ивану надоел больничный балаган. Он постучал по столу узкой ладонью и категорично потребовал:

– Кончайте базар. Выпускайте нас, мы живые. Просто сильное отравление. Пошли, ребята.

«Покойнички» согласно кивнули головами и мелкими шагами засеменили к выходу.

Врач схватился за грудь, сделал знак санитарам, и два бугая встали наперерез.

– Шо такэ «зараз пийдэмо», без расписки?

Алексей не очень хорошо себя ощущал в этом медицинском учреждении и теперь стал заводиться.

– Я сейчас тебе лично расписку напишу. Я такую расписку напишу! Вы, может быть, до сих пор не заметили, что мы не мертвые ни хрена?

Он шагнул вперед, и врач резко сел на стул.

Санитары оживились, они не привыкли, что больные и покойники так вольно себя ведут. Одинаковой комплекции и с одинаковым выражением морд, санитары отличались только цветом волос. Тот, что потемнее, уперся ладонью Алексею в грудь.

– Шо? Куды? А отчетность?

– Сейчас у тебя на морде будет отчетность. Вы куда мой крест с цепью дели, а? У меня цепочка на штуку евро была и крест на столько же. За такие бабки голову сворачивают. Мне крест в Новгородском соборе святили, козлы поганые!

Алексей разозлился и дал санитару в морду так, что тот отлетел к стене с разбитыми губами. Второй санитар с рыжими, как ржавчина, волосами раздумывал над перспективностью драки, но у Ивана тоже чесались руки, и он вдарил ему по почкам. Оба санитара присели у противоположной стены. Врач и Митрич с завидным спокойствием взирали на разворачивающуюся перед ними сцену.

– Да, а потмонет ваш, Иван Иванович, у меня лежит, для пущей сохранности. – Митрич пошарил в ящике стола и достал кожаный кошелек. – Вот. В нем все на месте. Я только после похорон со сродственниками делюсь.

Ольга увидела кровь и испугалась.

– А мне сейчас плохо будет.

Врач слабо показал рукой.

– То-о тут от, налево, в у-унитаз.

Нина тоже ощутила подступающую муторность.

– И мне… налево.

К Нине подскочил Иван, похлопал ее по лицу и спине, приводя в чувство.

– Ой, Ваня, как мне плохо-то. Надо скандал закатить, я ведь здесь всех знаю, а сил нету.

– Не надо скандалов, решим по-тихому. Значит так, доктор. Нас тут не было. Давайте сюда разнарядку на нашу компанию трупов. Разорвем и забудем. – Он повернулся к санитарам и ласково добавил: – Цепочку нужно вернуть. И крестик с бриллиантами. Леха, пообщайся.

Алексей сделал шаг к санитарам, сказал: «Ну» и протянул руку. Рыжий санитар достал цепочку, темноволосый отдал крест. Иван тут же проверил наличие денег.

Отведя доктора под локоток в сторону, Иван передал ему несколько купюр. Митрич заволновался.

– А мне деньги?

Иван положил купюру и в карман Митрича. Сторож, интересуясь, вытянул краешек купюры и тут же, невероятно счастливый, засунул ее обратно.

Врач все еще размышлял, как он будет оправдываться.

– Такси вызови, доктор. И цену не жми, нам домой надо, родственники с ума сходят.

– Я зараз, – засуетился врач. – Я вас лично до Кашникова свезу. От греха подальше. Только давайте быстренько сдадим кровь на анализ. Надо ж знать, с чего вы чуть коней не двинули.
– Это правильно, – согласился Иван. – Это можно.
Анна молча сидела на стуле и раскачивалась, прижавшись подбородком к голове Сашеньки, который устроился у нее на коленях. Отревевшись ночью, она уже не плакала. Не могла.

Вера Трофимовна, опухшая от слез, стояла посередине комнаты и причитала:

– Из морга, говорит, звоню. Везем ваших обратно домой, а то они буянют. Великий Боже, я думала, до утра не доживу.

В пухлой руке Вера Трофимовна держала мятый носовой платок. Нина и Оля сначала тихо плакали, но при ее словах начали истерически хихикать.

На диване лежал бледный Иван. Алексей, уже принявший душ, вытирал голову.

– Вода очищает. – Оглядев жену и Нину, Алексей перевел взгляд на тещу-домоправительницу. – Вера Трофимовна, а нет ли чего покушать?

Ольга при упоминании о еде прикрыла рот рукой и побежала в туалет.

Трофимовна споренько накрыла на стол.

– Милку утром арестовали. Ваши анализы показали – синильная кислота. Наливка ейная не пять, как она вам врала, а все пятнадцать лет простояла. Вишневая, да с косточками. Верный путь или в больничку, или на погост. Милка на всю улицу орала, насколько ненавидит всех вас, включая зажиревших гостей из Москвы. Короче, призналась… – Трофимовна на пару секунд задумалась. – … в преступном умысле.

Пристально глядя на куриную ногу, Алексей раздумывал, хочется ему есть или нет. Нет, лучше выпить. Водочки. Для дезинфекции. И он налил себе стопочку.

Очнулась от своих мыслей Анна.

– Это я «Скорую» вызвала. А ты, Лешка, пока медики ехали, еще на ногах был.

– Я помню. Ребята, а сейчас мы восстановим картину. – Он ткнул куриной ногой в сторону Нины. – Ты за столом заснула, Ольга у стола в обморок упала, я до дивана дополз. Хрипеть начал, как раз тетя Аня проснулась. А Ивана в доме не было, его в беспамятстве прямо с Милки сняли. Она ж его до своего дома дотащила. А как он совсем вырубился, так она и испугалась.

– Что? – Нина обернулась к глупо улыбающемуся Ивану. – В моей же деревне? В соседнем доме?.. Низкий тебе поклон, Ваня.

Нина хотела изобразить низкий поклон и упала на диван рядом с дантистом.

– Да я ничего не соображал, Нина, думал, это ты… – Иван стал гладить Нину по плечу. – Перепутал Милку и тебя…

– Перепутал? Меня? – Все внутри Нины дрожало от ненависти. Хотелось с размаху, от всей души, залепить наглецу пощечину. Да так, чтобы голова на сторону свернулась и кровь из носа потекла. Чтобы он понял, как ей сейчас больно. И она зашипела ему в лицо: – Меня, пусть не самую идеальную, сравнить с последней шлюхой?

То ли еще бродили остатки яда в мозгу, то ли сыграло нежелание оправдываться перед практически чужой для него женщиной, но, посмотрев на Нину, Иван вдруг пошутил:

– Действительно, Милка, она похудее будет и повыше. То есть постройнее.

И Нине стало неприятно… Чего она, собственно, гоношится? Из-за кого? Ну переспал мужчина с женщиной по собственному желанию. Ну она, Нина, не нравится ему. Чего беситься? Она себя, между прочим, не на помойке нашла. Хочется ему с дояркой попробовать, имеет право…

Глядя в лицо Нины, Иван стал бледнеть, понимая, что переборщил с шуточкой. Он, конечно, не обязан отчитываться перед медсестрой своей поликлиники, но, зная, насколько болезненно женщины относятся к вопросам излишнего веса, понял, что чисто по-человечески поступил жестоко… Сейчас она выдаст… Вроде бы настроилась на драку… А у него отвечать не было ни сил, ни желания.

– Извините, Иван, я не имела права повышать на вас голос, – неожиданно неприятно сдержанным голосом сказала Нина. – Извините.

Отвернувшись, она вышла из комнаты. Ее голова, обычно высоко вскинутая, и прямые плечи обидчиво опустились.

Теперь Иван понял, что его ошибка оказалась гораздо серьезнее. Все-таки он не настолько равнодушен к Нине, насколько старался себе врать.

– Нина!

Не оборачиваясь, Нина покачала головой.

– Встретимся в понедельник на работе.

Подхватив Сашку, вслед за дочерью вышла Анна.
– Выздоравливайте. И не ругайтесь. С того света вернулись, а по мелочам лаетесь. Пьяные, наверное, еще.
Они шли по полю втроем. Анна ахала и охала, заново переживая случившееся. Она даже испугаться не успела, о смерти близких им, к счастью, не сообщили. Нина, все еще плохо себя чувствующая и обиженная на Ивана, шла, шатаясь. Сашка, бегая кругами, ловил ладонями не успевших заснуть бабочек.

– Ой, мам. – Нина с размаху легла на подсыхающую к осени траву. – А все равно хорошо. Ну их к лешему, мужиков.

Анна легла рядом с дочерью, уставившись в небо.

– Бабьим летом всегда хорошо. А без мужика плохо. Прости его. Милка затащила.

Не отвечая, Нина встала, подала матери руку.

– Всего один день свободы остался. Завтра пора ехать в Москву.

– С Иваном на Лешкиной машине не поедешь?

– Нет. Да он уже уехал давно, я машину на дороге видела.

– А заявление-то на Милку так никто и не написал.

– Никто, мама, и не будет писать. Она сама себя наказала. Все бабы и так на нее за своих мужиков обиженные, теперь ей в деревне житья не дадут, – подхватив на руки сына, Нина прижала его к себе сильно-сильно, и Сашка засмеялся, отпихивая маму. – Сашка, не брыкайся, милый. Мам, ты меня вымоешь, а то сил совсем нет?

– Конечно. – Анна погладила дочку по голове. – Я и платье твое домашнее приготовила.

Проходя мимо Милкиного дома, Нина неожиданно для себя плюнула на землю пред забором и прошептала:

– Сгинь, нечистая, б… шерстистая.

– Ты чего? – неприятно удивилась мать. – Второй день злая ходишь.

– Правда? – Нина удобнее устроила Сашку на руках и нахмурилась. – Нет, у меня настроение хорошее. Просто в Москву не хочу возвращаться. Лучше нищей, но здесь.
Но на самом-то деле она понимала, что меняется и в деревне сможет только отдыхать – собирая грибы или работая на прополке. Но скоро ей станет скучно. Теперь ее тянет в Москву. Она нашла для себя уникальную работу, она получает такие деньги, о которых неудобно говорить в деревне. И еще… нет, она найдет кого-нибудь поинтереснее.
Вечером неожиданно появился Алексей. Вошел в дом, стуча военными ботинками.

– Ни хрена ваш телефон не берет, а пьяным я за руль не сажусь. Пришлось пешком топать. Теть Ань, Нина. Теще моей плохо стало, Ольга ее в город на обследование повезла. А я с ребенком не умею обращаться.

Анна сидела на диване, смотрела телевизор.

– Наломалась я, Леша, за три дня, устала. Пусть Нинка идет. Ты как, доча, себя чувствуешь?
– Хреново, – честно ответила Нина. – Но, если надо, пойду.
В огромной усадьбе Ольги было тихо. От хозяйственных построек и гаража доносились голоса работников. А в доме – тишина.

Быстро приготовив молочную смесь и сок, Нина поставила бутылочки на стол.

– Следующее кормление через три часа. Я прилягу, Леша, в гостиной. Ладно?

– Ложись.

Нина устроилась на кожаном диване, включила плазму в полстены. Алексей принес ей плед, накрыл ноги и сел рядом. Высокий, в черной футболке, в черных джинсах. Плейбой на ферме. Перебивая субботнюю развлекательную программу, он неожиданно стал жаловаться:

– Ольга не обращает на меня внимания, вся ушла в ребенка. И сексом не занимается уже десять дней.

– Ты дни считаешь? – лениво включилась в разговор Нина.

– Конечно. Восемьдесят процентов того, из-за чего добровольно сохраняется брак, – это секс.

– А остальные двадцать? – без интереса спросила она.

– Дети и общий бизнес. Но это добровольно. Бывают браки по расчету.

– Это я помню. Французская поговорка: «Вопрос: бывают ли счастливыми браки по расчету? Ответ: бывают, если расчет оказывается верен». – Нина начала засыпать.

– И, поверь, хотя бы с одной стороны в условии договора стоит великолепное исполнение супружеских обязанностей. То есть секс. – Алексей встал рядом с диваном, но Нину волновало его присутствие только как помеха ее оздоровительному сну.

– Леха, боже ты мой. Откуда такие мысли? Тебе-то зачем об этом задумываться? Не только Ольга, все бабы соседних деревень готовы улечься перед тобой хоть на кровати, хоть в чистом поле.

– Я знаю… Ну что, будем? – И он сел рядом.

– Чего будем? – зевнула Нина.

– Как чего? – возмутился Алексей. – Трахаться!

– Леша, иди ты в… кресло, не мешай спать. Скоро Оленьку кормить.

Столько лет мечтать о человеке, а сейчас лежать бетонной тумбой, и лень руку поднять, чтобы обнять вожделенный объект. А Алексей напирал, вдавливал ее в диван и старался достать грудь из бюстгальтера.

– Леш, – Нина вяло отбивалась, – ну не хочу я. Ну лень мне.

– Мне самому лень, – Леша сел прямее. – Но обстановка располагает. Мы одни в большом доме. Никто не мешает, ты скоро уедешь. Идеальная обстановка для трахания.

– Понимаю, – зевнув, Нина показала на бутылку шампанского. – Налей, пожалуйста, шампусика, пить хочется.

– Ага. А мне водочки.

Выпив каждый свою порцию, они посмотрели друг на друга.

– Пойду я домой, а?

На настенных резных часах часовая стрелка подходила к трем.

– Обалдела? Ночью, нетрезвая, считай, тайком. Сплетни пойдут…

И тут Нина поняла, что еще ее не устраивает в Алексее, помимо острого чувства вины пред Ольгой. От Алексея не так пахло. То есть не так, чтобы кружилась голова. Что там говорят о феромонах? Этого личного, именно ее возбуждающего запаха в красавце Леше не было. А когда Иван находится рядом с нею, она невольно начинает думать о сексе.
И пропорции тела Ивана как будто созданы для нее. И в разных сексуальных позах его ноги не мешают ее ногам, и руки его оказываются не выше и не ниже, а именно там, где надо. И кожа, кожа, которую ощущаешь не только руками, но и губами, – самое то.
Разбудила Нину и Алексея не Оленька, а Ольга-старшая. Ворвавшись в гостиную на рассвете, в половине шестого, она тут же успокоилась, увидев на столе приготовленные бутылочки, на диване Нину, а в кресле Алексея.

– Боже мой, неужели ты мне не изменил? – сказала она голосом, от которого даже птицы перестали щебетать.

– С добрым утром, – потянулся Алексей. – Как теща?

– Нормально. Небольшая аритмия.

– Оля, не ори, голова до сих пор раскалывается. – Нина съежилась от сквозняка. – Ты лучше ложись рядом, поспим.

Наклонившись к племяннице, Ольга поцеловала ее, поправила плед.
– Спи, а мне нужно с мужем поговорить.
Перейдя в кухню-столовую, Ольга показала Алексею на стул и сама села напротив.

– Ты можешь подождать с разводом, пока я не оформлю Оленьку? Я понимаю, жить ты со мной не будешь, особенно теперь, с приемным ребенком. Но подожди, пока придут документы.

Дотянувшись до холодильника, Алексей достал кусок ветчины и чуть не выронил его.

– С чего ты решила, что я собираюсь с тобой разводиться? – отлив самогонки из пластиковой бутылки, стоящей на столе, Алексей выпил ее и занюхал ветчиной. – Я привык к тебе. Выглядишь ты прекрасно, не сравнить с теми замухрышками, с которыми гулял по молодости. Они беззубые и нищие. Захотел бы, давно бы ушел. У меня в Порошине, как ты знаешь, есть десятилетний сын. В интернате, в Новгороде, Женька бегает, которой три года. Она, кажется, тоже моя.

– Женька? – Оля встала перед мужем и с размаху треснула его по красивой физиономии. – Ты же мне клялся, что с Милкой пять лет не гулял.

Схватив обе руки Ольги, Алексей тряс жену и говорил, глядя в глаза:

– Оля, не злись, да я даже даты не очень помню. А ее, ты знаешь, уговаривать не надо, сама на шею вешается. Да я не к этому. Я не знаю, люблю ли тебя, но как представил, что буду без тебя жить, так и понял, что не смогу.

Оля обняла мужа и задышала ему в ухо.

– Леша, я тебя так люблю, что даже боюсь своих чувств. Я для тебя что угодно сделаю.

– Да знаю я, – отмахнулся Алексей, снимая руки жены со своей шеи.

– Только теперь у меня, Лешенька, появилась еще одна любовь – материнская. Если ты теперь загуляешь, я от тебя уйду, терпеть не стану. И вообще…

С тревогой наблюдая за меняющимся лицом жены, Алексей впервые испугался. Отпустив руки Ольги, он заговорил чуть заискивающим голосом:
– Завтракать пора и девочку кормить. Иди поспи, я сам все сделаю.

Москва

Обедал Иван всегда в одном и том же кафе, за квартал от клиники. Сегодня, после ночного дежурства, совершенно не хотелось работать, и он задержался на двадцать минут, заказав себе дополнительную порцию овощного салата.

– Привет, Ванечка, – напротив Ивана за столик села эффектная, смутно знакомая женщина. – Выглядишь преуспевающим бизнесменом. Холеным и усталым.

– Есть маленько, – специально по-деревенски ответил Иван. – Ты здесь какими судьбами?

Пальцем с длинным ногтем Алла показала на столик позади себя.

– Мы с Вадиком ездили на разговор с клиентами. Я вспомнила о кафе, где ты всегда обедаешь, и мы решили заскочить сюда.

– С Вадиком? – Иван наклонился в сторону, рассматривая бывшего соперника. – А Надя не ревнует?

– Уже нет. – Все такая же худющая, но ставшая более интересной Алла изогнула губы в улыбке победительницы. – Вадик, как я тебе говорила, весьма практичен. Он решил жениться не сразу, а после испытательного срока в один год. И через полгода заскучал с твоей хозяйственной Надей, воспринимающей секс как одну из домашнего обязанностей. Где-то между мытьем посуды и развешиванием постиранного белья…

– Алла, у меня обеденный перерыв заканчивается. – Ивану был неприятен разговор. – Мне пора, а вы закажите лазанью, фирменное блюдо кафе, очень удачное.

– Закажу, – кивнула Алла, не собираясь вставать. – Доскажу и закажу. Так вот, встретил меня Вадик в адвокатской конторе, успешную, трезвую, и захотелось ему меня прямо за офисным столом. Я кобениться не стала, заперла кабинетик и занялась с ним любовью, и чувств своих не скрывала. Короче, Ваня, бросил он твою мороженую и правильную Надечку. А она целый месяц не желала выезжать из его четырехкомнатной квартиры, качала права. Я, как адвокат, без единого ругательного слова объяснила ей ее права. Так что аэродром свободен, можешь приземляться. – Алла приподнялась, чмокнула Ивана в щеку. – Между прочим, я рада тебя видеть.

– Я, если честно, тоже, – мрачно ответил Иван.

Алла пересела за столик к грузному Вадиму, который тоже узнал Ивана и приветливо помахал ему рукой. Иван помахал в ответ.

В первую секунду хотелось вскочить и побежать к Наде. Объясниться, позвать к себе. Но воспоминание о предательстве и характеристика Аллы «мороженая и правильная» постепенно остудили. Он представил себе встречу, рациональный разговор, равнодушный Надин взгляд… и ему не захотелось жить вместе с женщиной, позволяющей себя любить, но не отдающей ни капли тепла обратно.

Иван вышел из кафе и направился в клинику. Хочешь не хочешь, а до конца рабочего дня осталось полтора часа.

В последние дни Юля расписывала ткани с утра до вечера. Она ходила погруженная в себя, держала в кармане блокнот и каждые три-четыре часа делала наброски небывалых узоров, сказочных растений и тропических птичек. Нина поражалась ее работоспособности. Два батика Юля сделала вне очереди, для Ольги.

Через три дня после знаменательной поездки в Кашниково к утреннему завтраку Нина вышла в расхристанном старом халате, нечесаная, бледная от бессонной ночи. Зато Юля была одета в новый спортивный костюм, причесана и раздражала свежим цветом лица после холодного душа.

– Поеду, отвезу работы в деревню. Вчера созвонилась с Ольгой. Хочешь со мной? – предложила Юля.

Нина покачала головой:

– Не могу.

– Каждый день его видишь?

– Как назло – каждый день. – Она, шумно прихлебывая, отпила чай. – Нас в одну смену поставили.

– «Поставили», – передразнила Юля. – Сам, небось, и поставил. А чего ты в такую рань вскочила? У тебя выходной. Спи и спи.

– Не спится.

– Полудурки оба. – Юля отставила чашку, схватила пирожок и направилась к входной двери. Там она взяла рюкзак и сложенные в большую папку ткани. – Буду послезавтра. Пожалуйста, веди себя неприлично.

– Постараюсь, – без улыбки ответила на шутку Нина.

Дверь за Юлей захлопнулась, и тут же раздался звонок.

Автоматически, даже не ругаясь, Нина пошла открывать подруге, постоянно забывавшей дома то сотовый, то кошелек.

Распахнув дверь, Нина стояла и смотрела на Ивана. В безукоризненном костюме, в новых ботинках. Он молча отодвинул Нину и вошел в квартиру.

– Юльку встретил, она в деревню поехала. Разрешила мне пожить у нее. Я с ночного дежурства, вечером вызвали, серьезная челюстно-лицевая травма. Мне для диссертации нужно. Я посплю немного? Мне куда?

Доведя его до комнаты, Нина показала на диван и села в кресло. Иван снял пиджак, брюки, лег и заснул моментально, захрапел, сиротливо сжавшись от холода. Накрыв его поверх одеяла пледом, Нина нарочно долго поправляла углы покрывала, дотрагиваясь до рук и лица Ивана.

Затем, включив телевизор, она два часа мучилась «Смехопанорамой» и посматривала на спящего Ивана, думая, насколько удобно приставать к уставшему мужчине с сексуальными домогательствами. Через два часа она поняла, что в любви, как и на войне, все средства хороши. И вообще, от Ивана она вряд ли дождется решительных действий. Может быть, ему не понравилось то, что произошло с ними месяц назад, но ей-то тот случай по ночам снится.

И сейчас она не собиралась больше терпеть.

Начала она приставание с классического варианта: просто легла рядом с Иваном и втерлась в него, прижавшись попой к его животу и переложив его руки на свою грудь.

Легкий храп прекратился. Нина ждала результата. Если сейчас Иван уберет руки, то она ни за что никогда к нему не прикоснется, и это будет самым большим ее женским позором.

Но Иван рук не убрал. Его нежные прикосновения заставили соски Нининой груди сжаться от желания. Иван медленно приподнялся, поцеловал Нину в губы и плавными неторопливыми движениями снял с нее халат, затем футболку и стал целовать лицо, шею, плечи.

От ласковых прикосновений у Нины закружилась голова, и она, удобнее устроившись на диване, полностью расслабилась под нависшим над нею Иваном.

Иван, не прекращая целовать Нину, не торопясь, снял с нее всю одежду. Это было необычное, новое ощущение – лежать совершено голой рядом с абсолютно одетым мужчиной.

Сжав груди Нины, Иван принялся целовать их все более страстно. Ноги Нины раздвинулись сами собой, желание захлестывало, и она, не выдержав, стала раздевать Ивана. Руки ее дрожали, не справляясь с пуговицами. Выдернув рубашку из брюк, она почти рвала их, стремясь добраться до так понравившегося ей тела. Иван сам стал расстегивать рубашку, а Нина, не сдерживая поднимающегося откуда-то из глубины стона, рывком стащила брюки вместе с плотными трусами. И опять поразилась, насколько велико мужское достоинство Ивана в его боеготовности. Это было так красиво и сексуально, что Нина прикоснулась к нему губами.

У спокойного Ивана наконец-то сбилось дыхание, и он, оторвав от себя Нину, поцеловал ее в губы.

– Я хочу тебя, – зашептала Нина и сжала плечи Ивана, притягивая его к себе так сильно, как только могла.

Иван, не отвечая, провел рукой между ног Нины и вошел в нее. Сознание Нины помутилось от страстного удовольствия. Она застонала так, что испугалась, что ее будет слышно на два этажа вверх и на пятнадцать вниз.

– Еще, Ваня, еще, – шептала она, прижимая к себе Ивана и помогая ему руками.

Сколько продолжалось это божественное соитие, Нина не знала, ей казалось, что она готова умереть под Иваном.

Когда она кончила, то так сильно сжала плечи Ивана, что сломала себе два ногтя. Но Иван, казалось, не заметил, что на его теле появились две длинные полосы.

– Ты можешь еще? – осторожно спросил Иван, когда Нина, застонав, обмякла под ним.

– Я могу это бесконечно, Ваня.
Успокоились они только через два часа, перепробовав все возможные позы, на какие у них хватило фантазии и сил.
Днем Нине казалось, что она побывала под трактором, настолько болели живот, руки и ноги. Но как только она прикоснулась к Ивану и поцеловала сначала его грудь, затем живот и ниже, все началось заново.

– Я умру под тобою от счастья. Еще, Ваня, еще.

И было еще и еще, и ближе к ужину еще раз.

В очередной раз отдышавшись, Нина приподнялась в кровати и, проведя пальцем по бровям Ивана, решилась спросить:

– А почему ты пришел сюда, а не домой?

Иван молчал долго, полминуты, не меньше. За такой промежуток времени можно было перейти четырехполосную дорогу.

– Не знаю… Как-то потянуло к тебе…

– И правильно, – Нина легла и прижалась к Ивану. – Так и должно быть.

А во сне пришла бабушка Полина.

– Здравствуй, деточка. – Бабушка села на край дивана и сложила руки на коленях. – Видишь, нашла ты своего мужика. Настоящего.

– Нашла, – согласилась Нина. Хотела дотянуться до бабули и поцеловать ее, но бабушка покачала головой.
– Нельзя, Ниночка, целоваться, не к добру будет.
Иван позвонил маме и усталым голосом наврал, что в командировке.

В понедельник оба позвонили в клинику и попросили два дня отгула. Спали целый день.

Во вторник Нина вспомнила о приезде Юли.

– Ваня, давай переместимся на кухню. Мне нужно готовить обед, а расставаться с тобою не хочу.

Иван еще лежал в кровати, но уже работал, устроив на коленях ноутбук и одновременно поглядывая в телевизор.

– Ты слишком хорошо обо мне думаешь, Нина. Я за всю жизнь не приготовил ничего сложнее, чем бутерброд с колбасой. И мне тут идейка пришла на ум, по работе.

– Тогда работай, я хотя бы немного отдохну от тебя.

В этот момент зазвонил сотовый телефон Нины.

– Алло. Привет… Правильно догадалась. Хорошо. Я щи довариваю, грибные. А ты когда будешь? Ага, намек поняла, приду, – Нина положила телефон в карман спортивных штанов. – Ваня, нас рассекретили. Твоя бабушка позвонила Юле и сказала, что ждет нас обоих вечером к вам домой. Ты как?

Иван поморщился, посмотрел на Нину.
– Что теперь делать? Пойдем.
Вечером в квартиру к Татьяне Ивановне Нина шла, держась за руку Ивана. Идти самостоятельно не было сил.

За столом в большой комнате вместе с Татьяной Ивановной, Катериной и Николаем сидела Юля.

– Боже мой! – искренне умилилась она, когда вслед за Ниной вышла на кухню. – Ты такая довольная! У тебя все на лице написано. Неужели так хорошо?

– Еще лучше, Юля, – счастливо выдохнула Нина. – Я на седьмом небе. Для полного счастья мне осталось только выспаться.

– Ну и правильно. Свадьба намечается.

– Нет! – испугалась Нина. – Я пока не готова.

– При чем здесь ты? – засмеялась Юля. – Пока вы, полудурки, поймете, что вы единое целое, пройдет не меньше года. Катерина выходит за нашего участкового Колю. Они теперь вместе в оперу будут ходить, – говорила Юля, улыбаясь, но тут же посерьезнела: – Где же мне сегодня ночевать?

– Юля, – Нина с тоской смотрела на подругу, – придумай что-нибудь. Хотя бы только на эту ночь. Я тебе обязана…

– Обязана она… – Юля посмотрелась в зеркальные стекла кухонной мебели. – Мне не терпится показаться однокурсникам с почти исчезнувшим пятном. Я сегодня к одному из них, к Илье, ну, я рассказывала тебе, напрошусь в гости. Это я тебе, Нина, по гроб жизни обязана. Свела на лице пятно, практически вылечила алкоголизм, комплексы. Нина, – Юля взяла голову подруги в ладони и повернула к себе, – неужели ты не поняла? Это не Оленька подкидыш, это ты подкидыш на наш пятнадцатый этаж. Ты изменила жизнь всем.

– И себе.
– И себе. Давай чай делать, народ ждет.

Эпилог

Клиника расширилась и теперь именуется медицинским центром. Понадобилось общее руководство охраной, и Петечка стал начальником. Третьим человеком для дежурства «сутки через трое» он подобрал молодого парня такого же оттенка, как и сам.

Юля сделалась модным художником и вместе с Ильей и несколькими другими художниками открыла небольшой салон. Пятно до конца так и не исчезло. Но вполне сносно маскируется под крем-пудрой.

Ольга и Алексей продолжают поднимать сельское хозяйство России. Мила после случая с наливкой исчезла из Кашникова, оставив записки для милиции и Алексея, точно напомнив день, когда она забеременела от него Женечкой. Мила уехала на Север, где много мужчин, к вниманию которых она так привыкла. Теперь Оля и Алексей воспитывают двух дочек – Оленьку и Женю.

Эльза Евсеевна уволила Дмитрия и взяла на его место более молодого и тактичного дерматолога. Иван немедленно стал ревновать к нему Нину. Но зря. Эльза сама заинтересовалась специалистом, и он ответил ей взаимностью.

Валентина развелась с Пашкой, и тот вернулся к первой жене. Теперь Валя даже не гадает на картах и отговаривает других. Ее личная жизнь пока не устроена, но после развода с мужем, мотавшим ей нервы не один год, она расцвела и стала часто ездить в Боровичи, торговать творогом и присматривать жениха.

Расценки на услуги Нины повысились. Она стала обеспеченной женщиной, помогает матери.

Устроились Нина с Иваном в однокомнатной квартирке участкового Николая Юрьевича, который после женитьбы переехал к Катерине.

Сашенька пока, до школы, живет то в Москве, то в Кашникове, но летом обязательно отправляется в деревню, на свежий воздух.
Иван дописывает диссертацию. Он составил новый график жизни. Нина не обращает на это внимания. Пока они вместе, им хорошо, а там будь что будет.
Примечания

1

Фильм Э. Климова «Похождения зубного врача».

Content

Марина Туровская
Ниночка

Ниночка Деревня Кашниково

Иван Москва

Нина Деревня Кашниково

Через полтора года

Нина Москва

Юля Москва

Иван Москва

Нина Москва

Юля и Нина

Иван Москва

Нина и Юля Совхоз имени Ленина

Иван

Ольга и Алексей Хутор Кашниково

Нина и Юля Москва

Иван Москва

Клиника

Клиника и дом

Иван

Ольга и Алексей

Клиника

Кашниково Ольгин хутор

Боровичи Больница

Москва

Эпилог