Agatha Christie

Selected Detective prose

Volume 1

Агата Кристи

Избранное

в двенадцати томах

Том 1

Неизвестная Агата Кристи

Желаете сделать подарок родным, друзьям или самому себе?

Нет лучшего подарка, чем прекрасно оформленное известнейшим художником России Владиславом Ковалем 12-томное издание избранных произведений самой знаменитой писательницы всех времен и народов Агаты Кристи.

Впервые переведены на русский язык 11 романов, 4 повести и 16 рассказов Агаты Кристи, остальные произведения переведены заново, не затронуты цензурой, массовыми сокращениями и искажениями сюжета по идеологическим соображениям. Все переводы снабжены подробными комментариями, благодаря которым читатель сможет совершить увлекательное путешествие в мир старой доброй Англии.

Итак, если вы желайте наслаждаться прочтением классической детективной литературы — милости просим!

В вашем распоряжении 27 романов, 43 рассказа и 6 повестей Агаты Кристи, прекрасно оформленных, в подарочном исполнении.

Полностью издание выйдет до декабря 1993 г.

Подписка производится в книготорговых магазинах.

С предложениями об оптовых приобретениях обращайтесь по адресу: 400085, г. Волгоград, пр. Ленина, 100. АО «Брейн-Холдинг».

Если вы пожелаете, ваше предприятие, его товары и услуги будут рекламироваться самыми популярными людьми XX века — героями произведений Агаты Кристи — мисс Марпл и Эркюлем Пуаро. Спешите с оплатой (из расчета одна страница — 100 000 рублей) — страницы прекрасной книги в вашем распоряжении!

И вашу рекламу прочтут все, кто любит детективы. А таких людей — миллионы, от Владивостока до Бреста.

ПРЕДИСЛОВИЕ

ДОРОГОЙ ЧИТАТЕЛЬ!

Вы держите в руках первый том нового собрания сочинений Агаты Кристи.

Оно новое не только потому, что впервые выходит в свет, но и потому, что практически половина всех входящих в него произведений никогда не переводилась на русский язык. Кроме того, впервые тома составлены по определенной системе, а не просто содержат хаотично скомплектованные произведения. И, наконец, многие вещи переведены на русский язык заново.

Вы спросите: почему?

Дело в том, что хотя Кристи у нас переводили всегда много и часто, практически ни один прежний перевод не был КАЧЕСТВЕННЫМ.

Почти все, входившее в доселе изданные сборники и так называемые собрания сочинений, было компиляцией. Брали готовый журнальный (ЖУРНАЛЬНЫЙ!!!) вариант, обычно сокращенный против оригинала раза в полтора, и вставляли его в сборник.

Порой переводчики, считая себя лучшими литераторами, чем самая популярная писательница всех времен и народов, на свой лад перекраивали сюжет и меняли названия. Агата Кристи не писала никакого «Берега Удачи», никакого «Убийства на пароходе «Карнак», никакой «Тайны Нофрет», никакого «Происшествия в старом замке». К тому же все ее названия так прекрасны, настолько полны смысла и так интересны, что их поистине можно считать маленькими литературными произведениями. Иногда — это строка из Библий («Зло под Солнцем») или из детской считалочки («И тогда никого не осталось», «Пять поросят»), или из произведений Шекспира («Покалыванием в моих пальцах»). Порой в названии заложен тонкий каламбур, как, к примеру «Убийство по мерке, или Убийства АВС»), разгадать который вы сможете с помощью примечаний, сделанных к нашим переводам.

Да, мы не стали выбрасывать целые куски, как это делалось раньше, только потому, что в той или иной фразе встречалось слово, незнакомое нашему читателю, — ведь все можно объяснить в сноске! Мы объясним, чем знаменита галерея Тейт, каковы правила игры в боулз и многое, многое другое. Ведь Агату Кристи ценят не только за хитроумно сплетенные детективные загадки, но и за прекрасное описание быта первых трех четвертей XX столетия. Названия фирм и улиц, товаров и магазинов, газет и журналов, тонкий юмор, прекрасное описание характеров, стран, представителей разных государств — не просто фон для ее детективных историй, а настоящая летопись не такого уж далекого прошлого.

Мало того, действие многих произведений Агаты Кристи происходит в других странах — в Египте, в Ираке (где она, кстати, прожила долгие годы, работая гам с экспедицией своего второго мужа Макса Мэллоуэна, одного из крупнейших археологов нашего времени), в Палестине и на островах Карибских мори, конечно, в Париже и на Родосе, в Ницце и в Югославии…

Практически всегда ради краткости из предыдущих переводов выбрасывалось все, не имеющее отношение к детективному сюжету, в том числе и прекрасные пейзажи, сатирические характеристики действующих лиц, все, связанное с Россией и СССР (хотя Агата никогда ни об одной стране ничего злобного не писала). А иногда вообще допускались грубейшие ошибки. Приведем всего лишь два примера.

И рассказе «Приключение Дешевой Квартиры» переводчик, решив, что была допущена опечатка, вместо слова «япошка» (jap — сокращ. от japanese) перевел и вписал фамилию инспектора — «Джэпп» (Japp), который не раз действует вместе с Пуаро. Получилась такая путаница, что, пожалуй, даже Пуаро в ней бы не разобрался.

В переводе романа «Зло под Солнцем» переводчик допустил ошибку, которая явно показывает, что он не знает ни английского языка, ни героев Кристи. Вместо того, чтобы написать: «В этом отеле отдыхала одна очень важная персона, по крайней мере, она сама таковой себя считала» (что является прекрасной характеристикой тщеславного и самовлюбленного Пуаро!), написал: «В этом отеле отдыхали очень важные персоны…» И так далее.

А когда встречаешь в переводе на каждой странице вместо упоминаемых в оригинале персонажей английской литературы (уж не думаю, что наш читатель не знаком с кэрролловскими сказками или произведениями Диккенса) таких типично советских героев, как доктор Айболит или Бармалей, кажется, что читаешь не перевод, а вольное изложение текста да еще сделанное человеком, ничего не смыслящим в английской литературе. И ведь такие переводы включаются в сборники, к ним пишутся предисловия.

Но кто их пишет? Вот к киевскому сборнику Наталья Куликова в предисловии пишет: «Пуаро… который курил ТРУБКУ» (!). Всякому, кто мало-мальски знаком с произведениями Агаты Кристи, известно, «что трубку Пуаро не курил, а отдавал предпочтение маленьким русским сигаретам». Пардон, но трубка — по другому адресу: Сименон, Конан Дойл…

И мы решили исправить положение. Мы хотим, чтобы вы не просто с увлечением погрузились в мир детективных тайн и загадок, но и ощутили атмосферу старой доброй Англии, узнали как можно больше интересного о жизни этой страны, прониклись добрыми чувствами к самым популярным литературным героям XX столетия — мисс Марпл и Эркюлю Пуаро.

К тому же все тома нашего собрания сочинений составлены так, чтобы у каждого тома, как у каждого старинного дома, была своя атмосфера.

ПЕРВЫЙ том включает в себя два величайших произведения Агаты Кристи — два самых мрачных, самых безысходных, самых страшных ее романа, которые обязательно должны настроить вас на философский лад.

ВТОРОЙ том полон юмора, розыгрышей, шуток и смешных ситуаций. Кстати, именно на его страницах вы встретите героев детективных пародий, в которых Агата гениально спародировала Э. Уоллеса, Конан Дойла и… саму себя.

ТРЕТИЙ том состоит из, так сказать, нетипичных для нее произведений: фантасмагория («Пассажир во Франкфурт») — предупреждение 70-х годов, которое оказалось таким актуальным в 90-х; «Бесконечная ночь» — сильнейший трагический детектив; исторический детектив «Смерть приходит, как конец».

Том ЧЕТВЕРТЫЙ, в основном, имеет дело со сквозными героями Агаты, менее известными, чем мисс Марпл или Пуаро.

Том ПЯТЫЙ — мисс Марпл решает загадки на выезде из родной деревни. Вы встретитесь с викарием, с миссис Бэнтри, сэром Генри Клитерингом и другими ее приятелями в томе ШЕСТОМ.

Том СЕДЬМОЙ посвящен трем романам, включающим в свое название слово «убийство», — но какие разные они, эти убийства, как разнообразны мотивы, как оригинальны решения (кстати, последние 6 томов посвящены Пуаро).

Том ВОСЬМОЙ — Пуаро раскрывает преступления, совершенные в отелях.

Том ДЕВЯТЫЙ — Пуаро на Востоке; гениальная восточная трилогия, повесть и рассказ.

Том ДЕСЯТЫЙ — Пуаро и транспорт (в основном, поезда). Гениальный, искрящийся юмором роман «Тайна Голубого поезда» и классическое «Убийство в Восточном экспрессе».

Том ОДИННАДЦАТЫЙ — психология и преступление, вот главный лейтмотив этого тома.

Том ДВЕНАДЦАТЫЙ — Пуаро и молодежь… Как великий сыщик относился к изменившимся нравам?.. Впрочем, люди всегда остаются одинаковыми, как бы не менялась мода: те же чувства, те же мысли, что и много лет назад, — вот почему старый детектив всегда на высоте. И, кстати, мы предлагаем вашему вниманию целых шесть повестей Агаты Кристи. Они практически не переводились на русский язык, хотя Агата была настоящим мастером этого жанра. В рассказах ей было трудно развернуть большую интригу, но вот в повести места предостаточно, и они ей прекрасно удавались.

Итак, в добрый путь, друзья! Ведь вы держите в руках только первый том, а впереди еще одиннадцать. Одиннадцать раз открывая книгу, вы будете совершать путешествие в особый, чарующий мир криминальных тайн, торжества справедливости, мудрости и добра — в мир АГАТЫ КРИСТИ.

Составитель и переводчик Владислава СЕЛИНА.

И ТОГДА НИКОГО НЕ ОСТАЛОСЬ

AND THEN THERE WERE NONE

William Collins Ltd, 1939 Agatha Christie Mallowen, 1939

Первая публикация — «Уильям Коллинз, ЛТД», 1939 год

Роман также публиковался под следующими авторскими названиями:

«10 НЕГРИТЯТ»;

«УБИЙСТВО ПО ДЕТСКОЙ СЧИТАЛОЧКЕ»;

«10 МАЛЕНЬКИХ ИНДЕЙЦЕВ».

Роман «И тогда никого не осталось» впервые был опубликован в конце 1939 года.

Сначала он вышел под названием «10 little niggers», но nigger — расистское ругательство, и посему Кристи не захотела, чтобы впоследствии именно это слово фигурировало в названии романа. Следующие варианты «Nursery Rhume’s Murders», «10 little Indians» и, наконец, «And then there were none» («И тогда никого не осталось»), которое стало любимым названием Кристи. Это один из величайших детективов XX века. К тому же он очень актуален и пронизан глубокой философской идеей. Не зря именно его постановку осуществили узники нацистского лагеря Бухенвальд. В следующем, 1940 году Кристи переработала роман в пьесу с тем же названием, точнее, с теми же названиями.

Глава первая

I

В углу курительного купе первого класса пыхтел сигарой и заинтересованно проглядывал политические новости в «Таймс» господин судья Уогрейв, недавно вышедший в отставку.

Он положил газету и выглянул из окна. Поезд как раз проезжал через Сомерсет. Он посмотрел на свои часы — ехать еще два часа.

Он мысленно повторил все, что было в газетах об острове Ниггер. Сначала его купил американский миллионер, который был помешан на яхтах, — и тотчас же в газетах появились отчеты о роскошном современном доме, который он выстроил на этом островке, расположенном неподалеку от Девонского побережья. К несчастью, новая третья жена американского миллионера оказалась плохим моряком, что привело к тому, что он выставил и дом, и остров на продажу. И в газетах заискрились рекламные объявления. Потом появилась первая краткая информация, что их купил мистер Оуэн. И вот тогда-то принялись упражняться писаки-сплетники. На самом деле остров Ниггер купила мисс Габриэль Терл, голливудская кинозвезда! Она хотела провести там несколько месяцев вдали от общества! «Деловая Пчела» деликатно намекала, что остров с домом принадлежит теперь королевской семье?!! Мистеру Мерривизеру[1] доверили, что остров был куплен для проведения медового месяца — юный лорд Л. наконец-то капитулировал перед Купидоном! Джонас знал наверняка, что остров купило адмиралтейство, собираясь проводить на нем какие-то жутко секретные эксперименты!

Что и говорить, остров Ниггер был в центре всеобщего внимания!

Из своего кармана господин судья Уогрейв вынул письмо. Почерк был страшно неразборчив, но то здесь, то там с необычайной ясностью проступали слова: «дражайший Лоуренс… столько лет с тех пор, как я получила от тебя последнюю весточку… должен приехать на остров Ниггер… просто очаровательнейшее место… о стольком надо поговорить… старые времена… единение с Природой… погреться на солнышке… 12.40 от Лэддингтона… встречу тебя в Окбридже…» И сия корреспонденция была подписана с цветистым росчерком его «всегда Констанс Калмингтон».

Господин судья Уогрейв порылся в памяти, пытаясь отыскать в ней, когда точно в последний раз он видел леди Констанс Калмингтон. Должно быть, 7… нет, 8 лет назад. Она тогда собиралась в Италию, греться там на солнышке, единиться с Природой и contadini[2] Потом, как он слышал, она отправилась в Сирию, где намеревалась греться на ее более жарком солнышке и жить в единении с Природой и бедуинами.

Констанс Калмингтон, как он думал про себя, была именно такой женщиной, которая должна была бы купить остров и окружить себя тайной. Кивая головой в знак одобрения своей логики, господин судья Уогрейв заклевал носом…

Он спал…

II

Вера Клэйторн в купе третьего класса с пятью другими попутчиками откинула голову назад и закрыла глаза. Как жарко сегодня в поезде! Должно быть, будет очень приятно возле моря! Право, ей жутко повезло заполучить эту работу. Когда ищешь место на время каникул, почти всегда приходится довольствоваться тем, что придется следить за стаей детей, — заполучить же должность секретаря очень сложно. Даже агентство не слишком обнадеживает. И вот тогда пришло письмо.

«Мне сообщили вашу фамилию в Агентстве квалифицированных женщин вместе с их рекомендациями. Насколько я понимаю, там знают вас лично: Я буду рада заплатить вам жалованье, которое вы просите, и надеюсь, что вы приступите к исполнению своих обязанностей 8 августа. Поезд отходит в 12.40 от Лэддингтона, и вас встретят на станции Окбридж. Прилагаю к письму 5 однофунтовых банкнот на расходы.

Искренне ваша Уна Нэнси Оуэн».

И наверху стоял штамп с адресом: остров Ниггер, Стиклхэвен, Девон…

Остров Ниггер! Да, в последнее время в газетах писали только о нем! Каких только намеков и интересных слухов не было. Хотя, вероятно, большей частью они были враньем. Но дом, конечно, был выстроен миллионером и, говорили, являлся последним словом в смысле комфорта.

Вера Клэйторн, утомленная недавним напряженным семестром в школе, подумала: «Быть учительницей физкультуры в школе третьего класса не бог весть какое сокровище… Если бы только я смогла получить место в какой-нибудь приличной школе».

И потом ее сердце сжала ледяная рука, и она подумала: «Но мне повезло, что я хоть это-то получила. В конце концов, людям не очень-то по душе дознание коронера, даже если коронер и оправдал меня ото всех обвинений!»[3]

Помнится, он даже похвалил ее за быстроту решений и храбрость. Лучше и быть не могло. И миссис Хамилтон была к ней такой доброй… вот только Хьюго… но она не должна думать о Хьюго! Неожиданно, несмотря на духоту в купе, она поежилась и вдруг расхотела ехать к морю. Перед ее мысленным взором возникла картина. Голова Сирилла, плывущего к скале, подпрыгивающая на воде, словно мячик… вверх-вниз… верх-вниз… И она сама разрезает воду легкими, тренированными гребками — прокладывает путь к нему, но знает… прекрасно знает… что не должна успеть… Море… его глубокая, теплая синева… утренние часы, проведенные на песке, — Хьюго… Хьюго, который говорил, что любит ее…

Она не должна думать о Хьюго…

Она открыла глаза и, нахмурившись, посмотрела на сидящего напротив человека. Человека с загорелым лицом, светлыми, посаженными слишком близко глазами и надменным, почти жестоким ртом. Она подумала про себя: «Держу пари, он побывал в далеких уголках земного шара и повидал кое-что интересное…»

III

Филип Ломбард с молниеносной скоростью окинул взглядом девушку, сидящую напротив, и подумал: «Довольно привлекательная… может быть, немножко похожа на училку. Хладнокровная особа… в обиду себя не даст — ни в любви, ни в войне. Пожалуй, было бы неплохо ей понравиться…»

Он нахмурился. Нет, полноте. Он едет по делу. Он должен думать только о своей работе.

Что же намечалось, хотел бы он знать. Этот маленький еврей вел себя чертовски таинственно.

— Примете предложение или откажетесь, капитан Ломбари?

Он задумчиво произнес:

— Сотни гиней, а?

Он сказал это безразличным тоном, словно сотня гиней ничего для него не значила. Сотня гиней, когда он вот-вот будет в буквальном смысле голодать! Однако ему показалось, что маленького еврея обмануть не удалось — самое плохое в евреях то, что их невозможно обмануть в отношении денег — они всегда знают!

Он поинтересовался тем же безразличным тоном:

— И вы не располагаете возможностью предоставить мне дополнительную информацию?

Мистер Исаак Моррис очень решительно покачал своей маленькой лысой головой.

— Нет, капитан Ломбард, дело обстоит следующим образом. Мой клиент полагает, что вы являетесь надежным человеком в затруднительном положении. Я уполномочен передать вам 100 гиней, получив которые, вы обязуетесь отправиться в Стиклхэвен, в Девон. Ближайшая станция — Окбридж, вас встретят и на автомобиле отвезут в Стиклхэвен, откуда катер переправит вас на остров Ниггер. Там вы будете находиться в полном распоряжении моего клиента.

Ломбард резко спросил:

— На какой срок?

— Самое большее — неделя.

Дотронувшись до своих маленьких усов, капитан Ломбард осведомился:

— Надеюсь, вы понимаете, что я не могу взяться ни за, что… нелегальное?

И, задавая вопрос, он бросил резкий взгляд на своего собеседника. На толстых семитских губах мистера Морриса появилась очень слабая улыбка, когда он серьезно ответил:

— Если вам поручат что-то нелегальное, конечно, вы будете вольны отказаться.

Черт бы побрал эту вкрадчивую маленькую скотину, он улыбался! Словно прекрасно знал, что в прошлом Ломбарда законность не всегда была sine qua non[4]…

Губы Ломбарда растянулись в ухмылке.

Черт возьми, он не раз круто плавал и рисковал! Но всегда выходил сухим из воды! Он мало перед чем останавливался…

Да, он мало перед чем останавливался. Ему подумалось, что ему понравится на острове Ниггер.

IV

В купе для некурящих сидела с очень прямой спиной, что было ее привычкой, мисс Эмили Брент. Ей было 65 лет, и она не одобряла праздного времяпрепровождения. Ее отец, полковник старой школы, всегда придавал большое внимание осанке.

Нынешнее поколение было до бесстыдства расхлябанным — и в отношении осанки, и во всем остальном…

Окутанная атмосферой праведности и твердых принципов, мисс Брент сидела в своем купе третьего класса и с триумфом побеждала дискомфорт и жару. Сегодня все только суетились! Требовали инъекций перед удалением зубов, принимали наркотики, если не могли заснуть, не могли обойтись без кресел и подушек, и девушки совсем не держали осанки и летом валялись полуголыми на пляжах.

Мисс Брент плотно сжала губы. Она бы хотела показать пример некоторым людям.

Она вспомнила прошлогодний летний отдых. Однако на сей раз все будет иначе. Остров Ниггер…

Мысленно она перечитала письмо, которое столько раз пробегала глазами:

«Дорогая мисс Брент,

надеюсь, вы меня помните? Мы вместе отдыхали в Белхэвенской гостинице в августе, несколько лет назад, и, похоже, нашли очень много общего.

Я открываю собственную гостиницу на острове возле Девонского побережья. Думаю, у отеля с простой, хорошей едой для приличных людей старого типа будут неплохие шансы. Никакой голой молодежи и граммофонного визга до полуночи. Буду очень рада, если вы найдете возможность провести летний отдых на острове Ниггер — совершенно бесплатно — в качестве моей гостьи. Подойдет ли вам первая половина августа? Возможно, с 8-го числа.

Искренне ваша У. Н. О…»

Что же у нее была за фамилия? Подпись была неразборчива. Эмили Брент с раздражением подумала: «Столько людей подписываются неразборчиво».

Она мысленно постаралась припомнить тех, с кем встречалась в Белхэвене. Она отдыхала там два лета подряд. Среди них была одна приятная дама средних лет… мисс… мисс… как же была ее фамилия? — ее отец был каноником. И еще миссис Олтен… Ормен… нет, конечно же, Оливер! Да, Оливер.

Остров Ниггер! Что только не писали в газетах об острове Ниггер — что-то насчет кинозвезды… или это был американский миллионер?

Конечно, часто подобная недвижимость продавалась дешево — острова никому не нужны. Считают сначала, что вроде бы ах как романтично, но, когда начинают там жить, сразу сталкиваются со множеством недостатков и с радостью продают свое приобретение.

Эмили Брент подумала: «Во всяком случае, у меня будет бесплатный отдых». Ведь когда доход так сильно уменьшился и столько дивидендов не оплачивалось, подобную удачу следовало принимать в расчет. Если бы только она могла вспомнить побольше о миссис… или она была мисс — Оливер!

V

Генерал Макартур выглянул из окна купе. Поезд как раз входил в Эксетер, где он должен сделать пересадку. Черт бы побрал эти медленные поезда, ползающие по железнодорожным веткам! Остров Ниггер оказался совсем не близко.

Он так и не разобрался до конца, кто такой был этот Оуэн. Явно друг Спуфа Леггарда и Джони Дайера. «…Приедут кое-какие ваши старые товарищи — будет с кем поговорить о старых временах».

Что ж, он, несомненно, получит удовольствие от разговоров о старых временах. Недавно ему показалось, что приятели стали его избегать и все из-за этого проклятого слуха! Бог ты мой, ведь это же было почти 20 лет назад! Наверняка Эрмитэйдж наболтал. Чертов щенок! Что он знает? О, ладно, что без толку размышлять! Иногда черт знает что начинаешь воображать — к примеру, кажется, что кто-то странно на тебя посмотрел.

Ему было интересно увидеть остров Ниггер. Много о нем сплетен ходило. Казалось, больше всего правды было в россказнях, что его купили адмиралтейство иди военное министерство, или министерство военно-воздушных сил…

Особняк там действительно выстроил молодой Элмер Робсон, американский миллионер. Говорили, потратил на него много тысяч. Все удобства… Эксетер! И ждать полчаса! А он не хотел ждать. Он хотел продолжить путь…

VI

Доктор Армстронг ехал на своем «моррисе»[5] по равнине в Сэлисбьюри. Он очень устал… За успех надо платить. Было время, когда он сидел, в своем кабинете на Харли-стрит[6] в надлежащем облачении, в окружении самых современных приборов и роскошной обстановки и ждал день за днем, потерпит ли его рискованное предприятие фиаско или преуспеет…

Что ж, оно преуспело! Ему повезло! Он оказался удачливым! Удачливым и, конечно, искусным врачом. Он хорошо знал свое дело, но этого было недостаточно для успеха. Обязательно нужна удача. И удача к нему пришла! Точный диагноз — пара признательных пациентов, пациентов со средствами и положением — и о нем заговорили. «Вам следует пойти к Армстронгу — совсем молодой, но такой умный — Пэм многие годы к кому только ни обращалась, а он сразу положил палец на нужное место!» И шар удачи завертелся.

И теперь доктор Армстронг определенно добился успеха. Его дни были полны работы. Отдыхать было почти некогда. И посему в это августовское утро он был рад, что оставляет Лондон, и ему предстоит провести несколько дней на острове возле Девонского побережья. Конечно, это не совсем отдых. Полученное им письмо было довольно расплывчатым, но вот приложенный, к нему чек расплывчатым не назовешь. Огромный гонорар. Должно быть, эти Оуэны купаются в деньгах. Небольшое затруднение, муж беспокоится за здоровье жены и хотел бы узнать, что с ней, ее не тревожа. Она и слышать не хочет о враче. Ее нервы…

Нервы! Брови доктора поползли вверх. Эти женщины и их нервы! Бизнес благодаря им процветает. Половина женщин, консультировавшихся у него, были абсолютно здоровы и не страдали ни от чего, кроме скуки, но если им так сказать, они не поблагодарят! Так что обычно приходится что-то придумывать.

«Несколько необычное состояние (какое-нибудь длинное слово), ничего серьезного, но нужно выправить положение. Лечение очень простое».

Что ж, большей частью лечат не лекарства, а вера в их силу. И у него неплохие манеры — он умеет внушить надежду и веру.

Как ему повезло, что удалось взять себя в руки вовремя после того происшествия 10-… нет, 15-летней давности. Крах был совсем близок! Он готов был сломаться. Но шок привел его в себя. Он вообще бросил пить. Черт возьми, однако, крах был совсем рядом…

Издавая жуткие, душераздирающие гудки, мимо него промчался огромный суперспортивный «далмайн» на скорости не меньше 80 миль в час. Доктор Армстронг чуть было не врезался в изгородь. Один из этих молодых идиотов, что носятся по сельской местности. Он их ненавидел. Просто чудом уцелел. Чертов молодой дурень!

VI

Тони Марстон, с ревом мчась в Мере, подумал про себя: «Просто жуть, сколько машин ползает по дорогам. Вечно кто-нибудь стоит на пути. Да к тому же едут прямо посреди дороги! Раскатывать в Англии просто безнадежно — это тебе не Франция, где запросто можно носиться вволю…»

Остановиться здесь и выпить чего-нибудь или махнуть дальше? Времени навалом! Еще сотня миль и готово. Он глотнет джина и имбирного пива. Жутко жаркий денек выдался!

Должно быть, на острове удастся повеселиться… если только погода продержится. Хотел бы он знать, кто такие эти Оуэны? Наверное, богатые и противные. Барсук здорово таких вынюхивает. Конечно, ведь у него, бедняги, своих денег нет…

Надо надеяться, что выпивка у них будет. Никогда не знаешь, что ожидать от тех, кто сделал кучу денег, но рожден для них не был. Жаль, что история о покупке острова Ниггер Габриэлью Терл оказалась враньем. Он бы не прочь был повеселиться в окружении этой кинозвезды. О, ладно, наверняка там будет несколько девчонок…

Выйдя из отеля, он потянулся, зевнул, взглянул на голубое небо и сел в свой «далмайн».

Несколько молодых особ с восхищением воззрились на него — на его шестифутовое[7] хорошо сложенное тело, его волнистые волосы, загорелое лицо и яркие синие глаза.

Он с ревом врубил сцепление и вырвался на узкую улочку. Старик и мальчишки-рассыльные бросились врассыпную в безопасные места. Пацаны с восхищением уставились вслед его машине.

Энтони Марстон продолжил свое триумфальное путешествие.

VIII

Мистер Блор сидел в «медленном» поезде[8], идущем из Плимута. Кроме него в купе был только еще один пассажир — пожилой джентльмен, по виду моряк с затуманенными глазами. В настоящий момент он дремал.

Мистер Блор тщательно писал в маленьком блокнотике.

— Вот они все, — пробормотал он себе под нос, — Эмили Брент, Вера Клэйторн, доктор Армстронг, Энтони Марстон, старый судья Уогрейв, Филип Ломбард, генерал Макартур, кавалер ордена Св. Михаила и Св. Георгия третьей степени[9] и ордена «За боевые заслуги»[10], слуга и его жена — мистер и миссис Роджерс.

Он закрыл блокнот и сунул его обратно в карман, а потом взглянул на дремлющего в углу человека.

«Перебрал», — поставил точный диагноз мистер Блор.

Он тщательно и добросовестно повторил детали.

«Работа наверняка будет простой, — размышлял он. — Не думаю, что дам осечку. Надеюсь, вид у меня подходящий». Он встал и пристально посмотрел на свое отражение в зеркале. То было немного воинственное лицо с усами. На нем практически отсутствовало выражение. Глаза серые и слишком близко посаженные.

«Могу представиться майором, — заметил мистер Блор, — нет, я совсем забыл. Там будет этот старый вояка. Он сразу меня раскусит».

— Южная Африка, — произнес мистер Блор, — вот моя линия! Никто из них не имеет никакого отношения к Южной Африке, и я как раз читал ту рекламную книжечку, так что поговорить о ней смогу.

К счастью, из колоний приезжали люди всевозможных типов. Мистер Блор решил, что запросто может вписаться в любое общество под видом состоятельного господина из Южной Африки.

Остров Ниггер. Он помнил остров Ниггер с детства… Зловонная скала, покрытая чайками, — где-то в миле от берега. Его так прозвали, потому что он напоминал голову человека — человека с негроидными губами.

Это надо же додуматься: выстроить на нем дом! Там же кошмар в плохую погоду! Но миллионеры полны причуд!

Старик в углу проснулся и изрек:

— Никогда не зарекайся насчет моря… никогда!

Мистер Блор поспешил его успокоить: «Все верно. Никогда».

Старик дважды икнул и жалобно заявил:

— Шторм идет.

Мистер Блор ответил:

— Нет, нет, приятель, день прелестный.

Старик сердито сказал:

— Шторм идет. Я его чую.

— Может быть, вы правы, — с видом миротворца заметил мистер Блор.

Поезд остановился на станции, и старикан встал на нетвердые ноги.

— Вот здесь я выйду, — он вцепился в окно. Мистер Блор ему помог.

Старик встал у выхода. Он торжественно поднял руки и мигнул затуманенными глазами.

— Бодрствуй и молись, — сказал он. — Бодрствуй и молись. Судный день близок[11].

После чего хлопнулся на платформу. Распростершись на земле, он взглянул на мистера Блора и с невероятным достоинством заявил:

— Я с вами разговариваю, молодой человек. Судный день близок.

Усаживаясь на свое место, мистер Блор подумал: «Судный день гораздо ближе к нему, чем ко мне!»

Но, как порой случается, он ошибался…

Глава вторая

I

На станции Окбридж стояла небольшая группка людей, охваченная какой-то неуверенностью. Позади были носильщики с чемоданами. Один из них крикнул:

— Джим!

К ним подошел шофер одного такси.

— Может быть, вы собираетесь на остров Ниггер? — голосом, в котором слышался мягкий девонширский выговор, спросил он. Четыре человека дали утвердительный ответ — и немедленно бросили друг на друга быстрые незаметные взгляды.

Шофер обратился к господину судье Уогрейву как к самому старшему.

— Здесь два такси, сэр. Одно должно подождать «медленного» поезда из Эксетера, это всего минут пять, — на нем приедет один джентльмен. Может быть, кто-нибудь из вас не возражает задержаться? Так будет удобнее.

Вера Клэйторн, четко сознавая свое положение секретаря, заговорила немедленно.

— Я подожду, — сказала она, — не возражаете? — Она посмотрела на трех других, и в ее голосе и взгляде проскользнул слабый намек на приказ — такое часто бывает, когда человек занимает положение, связанное с властью. Можно было подумать, что она приказывает, в каких сетах девочки должны играть.

Мисс Брент чопорно ответствовала; «Благодарю вас», — наклонила голову и села в одно из такси, дверцу которого шофер держал открытой.

Господин судья Уогрейв последовал за ней.

Капитан Ломбард заявил:

— Я подожду с мисс…

— Клэйторн, — подсказала Вера.

— Меня зовут Ломбард, Филип Ломбард.

Носильщики водрузили багаж на такси. В самой же машине господин судья Уогрейв заметил с надлежащей юридической осторожностью:

— Сегодня прекрасная погода.

Мисс Брент ответила:

— Да, что верно, то верно.

«Очень выдающийся старый джентльмен, — подумала она. — Совсем не похож на тех людей, которые отдыхают в приморских гостиницах. Явно у миссис или мисс Оливер были хорошие связи…»

Господин судья Уогрейв поинтересовался:

— Вы хорошо знаете эти места?

— Я бывала в Корнуолле и Торки, но в эту часть Девона приезжаю впервые.

Судья сказал:

— Я также не знаком с данными местами.

Такси отправилось в путь.

Шофер второй машины спросил:

— Может быть, вы хотите посидеть, пока ждете?

Вера решительно ответствовала:

— Нет, нет.

Капитан Ломбард улыбнулся и заметил:

— Солнечная стена кажется более привлекательной. Только, может быть, вы хотите зайти на станцию?

— Нет, что вы. Так приятно выбраться из душного поезда.

Он ответил:

— Да, путешествовать на поезде в такую погоду довольно утомительно.

Вера общепринятым тоном произнесла:

— Надеюсь, она продержится… я имею в виду погоду. Английское лето такое предательское.

Ломбард не слишком оригинально спросил:

— Вы хорошо знаете здешние места?

— Нет, никогда раньше здесь не бывала — и она быстро добавила, добросовестно решив разъяснить свое положение сразу: — Я даже не видела свою работодательницу.

— Свою работодательницу?

— Да, я — секретарь миссис Оуэн.

— О, понятно, — пусть практически незаметно, но его манеры изменились. Они стали чуть более уверенными, чуть более легкомысленными. Он заметил:

— Как странно.

Вера засмеялась.

— О нет, не думаю. Ее секретарь неожиданно заболела, и она протелеграфировала в агентство, прося подыскать за мену, и послали меня.

— Так вот в чем дело. И, предположим, место вам не понравится?

Вера вновь засмеялась.

— О, работа временная — только на время каникул. У меня постоянное место в школе для девочек. Но правде говоря, я ужасно волнуюсь при мысли, что увижу остров Ниггер. Про него столько писали в газетах. Он что, действительно такой обворожительный, а?

Ломабрд ответил:

— Не знаю. Я никогда его не видел.

— О, что вы говорите? Наверное, Оуэны жутко любят свой остров. Что они собой представляют? Расскажите мне.

Ломбард подумал: «Неловкая ситуация… должен я их знать или нет?» Он быстро ответил:

— По вашей руке ползает оса. Стойте спокойно. — Он сделал убедительный выпад. — Ну вот. Улетела.

— О, благодарю вас. В это лето столько ос.

— Да, наверное, во всем повинна жара. Вы не знаете, кого мы ждем?

— Не имею ни малейшего понятия.

До них донесся долгий, протяжный визг приближающегося поезда. Ломбард заметил:

— Сейчас прибудет состав.

На выходе с платформы появился высокий человек с воинской выправкой. У него были седые, коротко подстриженные волосы и аккуратные белые усы.

Его носильщик, слегка пошатываясь под тяжестью солидного кожаного чемодана, указал на Веру и Ломбарда.

Вера с компетентным видом выступила вперед и сказала:

— Я — секретарь миссис Оуэн. Вас ожидает машина, — она добавила: — Это — мистер Ломбард.

Выцветшие голубые глаза, проницательные, несмотря на возраст, окинули Ломбарда. Будь кто рядом, то смог бы прочесть в них оценку: «Красивый парень. Правда, в нем есть что-то не то…»

Все трое сели в ожидающее такси. Они проехали по сонным улочкам маленького Окбриджа и покрыли милю на главной Плимутской дороге. Потом машина погрузилась в лабиринт деревенских тропинок — крутых, зеленых и узких.

Генерал Макартур заметил:

— Я совсем не знаю эту часть Девона. Мое маленькое поместье в Восточном Девоне — прямо на границе с Дорсетом.

Вера отозвалась:

— Здесь по-настоящему прекрасно. Холмы и краснозем, и все такое зеленое и ароматное.

Филип Ломбард критически сказал:

— Правда, слишком неровно… Я люблю открытую местность. Когда можно видеть, что откуда грозит…

Генерал Макартур обратился к нему:

— Думаю, вы повидали мир?

Ломбард пренебрежительно пожал плечами.

— Побывал кое-где, сэр.

Про себя он подумал: «Сейчас он меня спросит, не был ли я на войне[12]. Эти стариканы всегда так делают».

Но генерал Макартур не упомянул войну.

II

Они подъехали к крутому холму и по зигзагообразной тропинке спустились к Стиклхэвену — то была просто горстка коттеджей, да на пляж были вытащены одна-две рыбачьи лодки.

Они впервые увидели остров Ниггер, освещенный садящимся солнцем и выступающий из моря к югу от берега.

Вера удивленно заметила:

— А он далеко.

В мыслях она рисовала его совсем другим — расположенным неподалеку от берега, увенчанным прекрасным белым домом. Но никакого дома видно не было — только вырисовывалась на фоне неба голая скала, немного похожая на голову гигантского негра.

В острове было что-то зловещее. Она слабо поежилась.

Возле маленькой гостиницы «Семь звезд» сидели три человека. Сутулая старческая фигура судьи, прямая мисс Брент и еще одна — фигура, принадлежащая крупному грубовато-добродушному человеку, который немедленно подошел к ним и представился.

— Мы решили вас подождать, — сказал он. — Чтобы переправиться всем разом. Позвольте представиться. Фамилия Дэйвис. Родился в Натале, Южная Африка, ха, ха![13]— Он легкомысленно рассмеялся.

Господин судья Уогрейв посмотрел на него с кипящей злостью. Казалось, он всей душой желал приказать, чтобы здание суда очистили от посторонних. Мисс Эмили Брент явно не могла решить, нравятся ли ей жители колоний.

— Кто-нибудь хочет глотнуть чего-нибудь перед тем, как отправимся? — гостеприимно поинтересовался мистер Дэйвис.

Никто на его предложение не согласился. Мистер Дэйвис повернулся и поднял палец.

— В таком случае никаких задержек. Наверняка наши хозяева нас ждут, — сказал он.

Может быть, он заметил, что какая-то странная скованность охватила остальных. Словно упоминание хозяев произвело на гостей непонятный парализующий эффект.

В ответ на подзывающий палец Дэйвиса человек, который стоял, прислонившись к ближайшей стене, направился к ним. По его походке вразвалочку сразу было видно, что он моряк. У него было загорелое лицо и темные глаза с каким-то уклончивым выражением. Он заговорил своим мягким девонским голосом:

— Вы готовы отправиться на остров, леди и джентльмены. Катер ждет. Два джентльмена приедут на машинах, но мистер Оуэн приказал не ждать их, потому что они могут прибыть в любое время.

Группка встала. Их проводник повел их к маленькой, сложенной из камня пристани. Рядом с ней стоял моторный катерок, почти лодка.

Эмили Брент заявила:

— Это очень маленький катер.

Владелец лодки убедительно заговорил:

— Лодка прекрасная, мэм. На ней до Плимута добраться — все равно, что глазом моргнуть.

Господин судья Уогрейв резко заметил:

— Нас слишком много.

— Она может перевезти и вдвое больше людей, сэр.

Филип Ломбард сказал своим приятным беспечным голосом:

— Все в порядке. Погода прекрасная — никаких волн.

С сомневающимся видом мисс Брент позволила, чтобы ей помогли сесть в лодку. Остальные последовали ее примеру. Однако ничего дружелюбного в поведении людей не было. Казалось, что каждый озадачен своими попутчиками.

Они только собрались отдать швартовые, когда их проводник замер с багром в руке.

По узкой тропинке в деревню неслась машина. Столь фантастически мощная, столь прекрасная, что казалась каким-то видением. За рулем сидел молодой человек, его волосы развевались на ветру. В мягком свете садящегося солнца он казался не человеком, а юным богом, героем из какой-то северной саги.

Он нажал на гудок, и громкий ревущий звук раскатился эхом по скалам бухты.

То был фантастический момент. Тогда казалось, что Энтони Марстон нечто большее, чем простой смертный. Потом они еще не раз вспоминали этот момент.

III

Фред Нарракотт сидел возле мотора и думал, что компания была очень странная. Он никогда и не помышлял, что гости мистера Оуэна могут быть такими. Он ожидал нечто более классное. Разнаряженные женщины, джентльмены в костюмах для яхт, и все очень богатые и значительные.

А эти совсем не то, что гости мистера Элмера Робсона. Слабая ухмылка скривила губы Фреда Нарракотта, когда он вспомнил визитеров миллионера. Вот уж они были гости как гости, и какая выпивка у них была! Должно быть, этот мистер Оуэн совсем другой джентльмен. Странно, думал Фред, что он никогда не видывал Оуэна и его миссис тоже. Наверняка они здесь еще никогда не бывали. Все приказы и оплата шли через этого мистера Морриса. Инструкции всегда очень четкие, и плата не задерживалась, но все-таки странно. Газеты писали, что с Оуэном связана какая-то тайна. Мистер Нарракотт целиком и полностью был с ними согласен.

Может быть, в конце концов, остров купила мисс Габриэль Терл. Но он сразу отверг эту теорию, как только оглядел своих пассажиров. Не тот тип — вряд ли кто из них может иметь какое-то отношение к кинозвезде.

Он бесстрастно попытался их оценить.

Одна старая дева — злючка, он прекрасно знал ей подобных. Наверняка настоящая карга, пари можно держать. Старый военный джентльмен — настоящий армеец. Симпатичная юная леди… правда, обычная, ничего эффектного, голливудского. Этот грубоватый веселый джентльмен — он не настоящий джентльмен. Удалившийся от дел торговец, вот кто он такой, подумал Фред Нарракотт. Другой джентльмен, худой, с голодным видом и быстрыми глазами, он какой-то странный. Может, он действительно имеет какое-то отношение к кино.

Нет, в лодке был только один подходящий пассажир. Последний джентльмен, тот, что приехал на машине (и какая машина! Таких машин прежде в Стиклхэвене не видывали. Должно быть, этакая машина должна стоить сотни и сотни фунтов). Он был подходящим типом. Рожденным для денег. Если бы все гости были похожи на него… он бы тогда все понял…

Странное это дело, как подумать хорошенько… все странное… очень странное…

IV

Лодка, вспенивая воду, обогнула скалу. Теперь, наконец-то, появился дом. Южная сторона острова была совсем другой. Она отлого спускалась к морю. Дом выходил на юг, он был низкий, квадратный и современный, с округленными окнами, пропускавшими как можно больше света. Захватывающий дом — дом, оправдывающий ожидания!

Фред Нарракотт вырубил мотор, и они мягко проскользнули в маленькую естественную бухточку, затаившуюся меж скал.

Филип Ломбард резко заметил:

— Должно быть, в плохую погоду здесь трудно причалить.

Фред Нарракотт весело ответил:

— Вообще невозможно высадиться на остров Ниггер, когда дует юго-восточный ветер. Иногда его на неделю, а то и больше отрезает от суши.

Вера Клэйторн подумала: «Должно быть, поставка продуктов сильно затруднена. Вот что самое худшее на острове. Домашние хлопоты становятся во сто крат сложнее».

Лодка заскрежетала о камни. Фред Нарракотт выскочил из нее и вместе с Ломбардом помог остальным сойти на берег. Нарракотт прикрепил катер к кольцу, вбитому в скалу, и начал подниматься по ступенькам, вырезанным в утесе.

Генерал Макартур заметил:

— Ха! Восхитительное местечко!

Но он почувствовал тревогу. Чертовски странный остров.

Когда группа поднялась на террасу, их настроение поднялось. Возле открытой двери в дом их ожидал обычный дворецкий, и что-то в его серьезности их успокаивало. И потом сам дом оказался необычайно привлекательным, и вид с террасы был чудесным…

Дворецкий шагнул вперед, чуть склонив голову. Он был высоким, тощим человеком, седоволосым и очень респектабельным. Он сказал:

— Прошу вас, следуйте за мной!

В широком холле стояли наготове напитки. Ряды и ряды бутылок. Энтони Марстон немного повеселел. Он только начал думать, что больно уж странная собралась компания. Совсем не по нему. О чем думал старый Барсук, когда приглашал сюда? Однако выпивка была на месте. И льда предостаточно.

Что говорил этот дворецкий?

Мистер Оуэн… к сожалению, задерживается… сможет прибыть только завтра. Инструкции… все, что они пожелают… не хотят ли они пойти в свои комнаты? Обед будет подан в 8 часов…

V

Вера последовала вверх по лестнице за миссис Роджерс. Женшина распахнула дверь в конце коридора, и Вера вошла в восхитительную спальню с большим окном с видом на море и другим — на восток. Она издала быстрое восклицание, выражавшее удовольствие.

Миссис Роджерс говорила:

— Надеюсь, у вас есть все, что вам нужно, мисс?

Вера огляделась. Ее багаж принесли и распаковали. В одной стене комнаты была распахнута дверь, ведущая в ванную, выложенную бледно-голубым кафелем.

Она быстро сказала:

— Да, думаю, все.

— Если вам что-нибудь потребуется, мисс, позвоните в колокольчик.

Голос у миссис Роджерс был вялый и монотонный. Вера с любопытством посмотрела на нее: «Какая бледная, бескровная женщина, прямо привидение! Очень респектабельная внешность, волосы зачесаны назад, черное платье. Странные светлые глаза, которые все время бегали с места на место».

Вера подумала: «По ее виду кажется, что она боится собственной тени! Да, вот именно… она боится!»

Она выглядела так, словно все время находилась в смертельном страхе… Слабая дрожь пробежала по спине Веры. Чего же, черт возьми, эта женщина боится?

Она приятным голосом сказала:

— Я новый секретарь миссис Оуэн. Наверное, вам это известно.

Миссис Роджерс ответила:

— Нет, мисс, я не знаю ничего. У нас имеется просто список леди и джентльменов и в какие комнаты их поселить.

Вера спросила:

— Миссис Оуэн про меня ничего не говорила?

Ресницы миссис Роджерс затрепетали.

— Я не видела миссис Оуэн, пока не видела. Мы приехали сюда только два дня назад.

«Странные люди, эти Оуэны», — подумала Вера и вслух поинтересовалась:

— Какой здесь штат?

— Только я и Роджерс, мисс.

Вера нахмурилась. Восемь человек в доме, десять вместе с хозяином и хозяйкой — и со всей обслугой должна справляться лишь одна супружеская пара.

Миссис Роджерс пояснила:

— Я хорошо готовлю, Роджерс умеет делать все по дому. Конечно, я не знала, что гостей будет столько.

Вера спросила:

— Но вы справитесь?

— О, да, мисс, справлюсь. Если здесь часто будет бывать много гостей, может быть, миссис Оуэн наймет кого для помощи.

Вера сказала:

— Наверное.

Миссис Роджерс повернулась к выходу. Ее ноги двигались по полу бесшумно. Ока выплыла из комнаты, словно тень.

Вера подошла к окну и села на сиденье под ним. Она почувствовала слабое беспокойство. Все… почему-то… казалось немного странным. Отсутствие Оуэнов, бледная, похожая на привидение, миссис Роджерс. И гости! Да, гости тоже были странными. Какое-то непонятное сборище.

Вера подумала: «Как бы я хотела увидеть Оуэнов… Как бы я хотела узнать, что они собой представляют».

Она встала и стала обеспокоенно расхаживать по комнате.

Прекрасная ванная была отделана целиком и полностью в современном стиле. Не совсем белые коврики на сияющем паркетном полу… выкрашенные в мягкий оттенок стены… длинное зеркало, окруженное светильниками. Камин безо всяких украшений, не считая огромной глыбы белого мрамора в форме медведя — этакой скульптуры в современном стиле, в которую были вделаны часы. Над ними в сияющей хромированной рамке висел большой квадрат пергамента — стихотворение.

Она встала перед камином и прочла его. То была старая считалочка, которую она помнила с детства.

10 негритят отправились обедать.

Один поперхнулся, и тогда

их осталось Девять.

Девять негритят засиделись допоздна.

Один не проснулся, и тогда

их осталось Восемь.

Восемь негритят отправились на день в Девон.

Один сказал, что не вернется, и тогда

их осталось Семь.

Семь негритят раскалывали жердь.

Один разрубился пополам, и тогда

их осталось Шесть.

Шесть негритят стали с ульем играть.

Одного ужалил шмель, и тогда

их осталось Пять.

Пять негритят судиться пошли.

Один вошел в суд канцлера[14], и тогда

их осталось Четверо.

Четыре негритенка вышли в море.

Одного проглотила копченая селедка[15], и тогда

их осталось Трое.

Три негритенка гуляли в зоопарке.

Одного заломил медведь, и тогда

их осталось Двое.

Два негритенка на солнце сидели.

Один вдруг изжарился, и тогда

остался только Один.

Один негритенок остался один-одинешенек.

Он пошел и повесился, и тогда

Никого не осталось.

Вера улыбнулась: «Конечно! Это же остров Ниггер!»

Она вновь села возле окна, выходящего на море.

Какое море большое!

Отсюда нигде не видно суши — только огромное пространство, заполненное синей водой, покрытой мелкой рябью, переливающейся всеми огнями в последних лучах вечернего солнца.

Море… оно сегодня такое мирное… но иногда бывает таким жестоким…

Море, которое затаскивает вас в свои глубины. Утонул… найден утонувшим… утонул в море… утонул… утонул… утонул…

Нет. Она не должна вспоминать… она не должна об этом думать! Все кончено…

VI

Доктор Армстронг приехал на остров Ниггер, когда солнце уже опускалось в море. Во время переправы он поговорил с лодочником — тот был местным. Ему хотелось разузнать хоть немного о владельцах острова Ниггер, но Нарракотт, похоже, или был совершенно неправильно информирован, или вообще не хотел ничего рассказывать.

Так что доктору Армстронгу пришлось поболтать насчет погоды и клева. Он устал после долгой езды. Болели глазные яблоки. Ведь он держал путь на запад, и солнце било ему в глаза. Да, он очень устал. Море и полный покой — вот что ему было нужно. Как бы он хотел, право, отправиться на длительный отдых. Но он не мог себе этого позволить. Нет, в финансовом отношении, конечно, мог, но нельзя было выпадать из поля зрения. Теперь быстро забывают. Нет, чтобы не упустить того, чего добился, надо, как говорится, всегда держать нос возле точила, работать без устали.

Он подумал: «И все-таки сегодня вечером я пофантазирую, что никогда не вернусь назад, что я покончил с Лондоном и Хэрли-стрит и всем остальным».

В острове было что-то магическое — само название вызывало самые разные фантазии. При виде его терялась связь с миром — остров сам по себе был целым миром. Быть может, миром, обратного пути из которого нет. Он подумал: «Я оставляю позади обычную жизнь».

И, улыбаясь сам себе, начал строить планы, фантастические планы на будущее. Он все еще улыбался, когда поднимался по вырезанным в скале ступенькам.

На террасе на стуле сидел старый джентльмен, и он показался доктору Армстронгу чем-то знакомым. Где он видел это лягушачье лицо, черепашью шею, сгорбленную фигуру, да и эти бледные проницательные маленькие глаза? Ну, конечно, старый Уогрейв. Он однажды давал передним показания. Всегда старик казался полусонным, но не было никого проницательней его, когда речь заходила о законе. Он обладал огромной властью над присяжными — говорили, что он мог в любой день недели заставить их принять решение, каковое сам считал правильным. Раза два он добился от них обвинительного вердикта, когда никто о нем и не помышлял. Некоторые называли его вешающим судьей.

Забавное место для встречи с ним… здесь… вдали от всего мира.

VII

Господин судья Уогрейв подумал про себя: «Армстронг? Помню его на месте свидетелей. Очень аккуратный и осторожный. Все доктора — чертовы идиоты. А те, что с Хэрли-стрит, хуже всех». И он с ядовитой злостью вспомнил беседу с учтивым типом с той самой улицы.

Вслух он прохрюкал:

— Выпивка в холле.

Доктор Армстронг сказал:

— Я должен выказать свое почтение хозяину и хозяйке.

Господин судья Уогрейв вновь закрыл глаза, стал решительно похож на рептилию и сказал:

— У вас ничего не выйдет.

Доктор Армстронг был поражен.

— Почему?

Судья ответил?

— Нет ни хозяина, ни хозяйки. Очень странное положение вещей. Не понимаю я этого места.

Доктор Армстронг минуту-другую таращил на него глаза. Когда он подумал, что старый джентльмен заснул, Уогрейв неожиданно сказал:

— Вы знаете Констанс Калмингтон?

— Э… нет. Боюсь, что нет.

— Не имеет значения, — заявил судья. — Очень рассеянная женщина… и почерк у нее невероятно неразборчивый. Я начинаю подумывать, что приехал не туда.

Доктор Армстронг покачал головой и направился к дому.

Господин судья Уогрейв поразмышлял немного насчет Констанс Калмингтон. Ненадежна, впрочем, как и все женщины.

Его мысли вернулись к двум женщинам в доме — старой деве со сжатыми губами и девушке. Девушка ему совсем не понравилась — хладнокровная молодая потаскуха. Нет, тут три женщины, если считать жену Роджерса. Странное создание, по ее виду кажется, что она перепугана до смерти. Респектабельная пара и дело свое знает.

В эту самую минуту на террасу вышел Роджерс, и судья его спросил:

— Вы не знаете, ожидается ли прибытие леди Констанс Калмингтон?

Роджерс уставился на него.

— Нет, сэр, насколько мне известно.

Брови судьи попозли вверх. Но он только хрюкнул. Он подумал: «Остров Ниггер, а? Как говорится, в этой охапке дров есть ниггер»[16]

VIII

Энтони Марстон лежал в ванной. Он нежился в дымящейся воде. Его конечности сводили судороги после долгой езды. Очень мало мыслей пробегало в его голове. Энтони был человеком ощущений… и действия. Он подумал: «Наверное, потерпеть», и за сим выбросил из головы все.

«Теплая дымящаяся вода… усталые конечности… вскоре бритье… коктейль… обед.

А потом?..»

IX

Генерал Макартур хмурился.

Черт подери, все так дьявольски странно! Совсем не то, что он ожидал…

Как говорится, хоть за две булавки он был готов придумать предлог и удрать, отказаться от всей затеи…

Но моторная лодка вернулась на материк.

Так что ему придется остаться.

Вот этот Ломбард, странный какой-то парень. Не искренний. Он мог поклясться, что он не был искренен.

X

Когда прозвучал гонг, Филип Ломбард вышел из своей комнаты и направился к верхней лестничной площадке. Он двигался, как пантера — гладко и бесшумно. В нем вообще было что-то от пантеры. Хищник, приятный для глаз.

Он улыбался сам себе.

Неделя… а?

Он получит истинное наслаждение от этой недели.

XI

Эмили Брент в своей спальне, одетая в черный шелк и готовая для обеда, читала свою Библию.

Ее губы шевелились:

«И упадут язычники в яму, которую сами выкопали; и угодит в сеть, которую они сами сплели, их нога. Господь известен за свой суд; грешник падет жертвой своей собственной ловушки и будет отправлен в ад».

Ее губы плотно сжались. Она закрыла Библию.

Поднявшись, она пришпилила к воротнику брошь из дымчатого топаза и спустилась к обеду.

Глава третья

I

Обед подходил к концу.

Еда была хороша, вино чудесно. Роджерс прислуживал великолепно. Настроение поднялось у всех. Гости начали разговаривать друг с другом более свободно и дружелюбно.

Господин судья Уогрейв, разомлев благодаря прекрасному портвейну, принялся язвительно шутить. Доктор Армстронг и Тони Марстон его слушали. Мисс Брент болтала с генералом Макартуром — у них, оказывается, были какие-то общие друзья. Вера Клэйторн задавала мистеру Дэйвису умные вопросы насчет Южной Африки. Мистер Дэйвис красноречиво отвечал. Ломбард слушал их разговор. Разили два он быстро поднимал голову, и его глаза сощуривались. Время от времени он оглядывал стол, изучая остальных. Неожиданно Энтони Марстон заметил:

— Странные штучки, а?

В центре круглого стола на круглой стеклянной подставке расположилось несколько фарфоровых фигурок.

— Ниггеры, — сказал Тони. — Остров Ниггер. Наверное, такая была идея.

Вера наклонилась вперед.

— Интересно. Сколько их здесь? Десять?

И воскликнула:

— Как забавно! Они же 10 негритят из детской считалочки. В моей комнате она висит над камином в рамке.

Ломбард сказал:

— И в моей тоже.

— И в моей.

— И в моей.

Голоса гостей соединились в хор. Вера заметила:

— Что за забавная идея, а?

Господин судья Уогрейв хрюкнул: «Невероятное ребячество», — и угостился портвейном.

Эмили Брент посмотрела на Веру Клэйторн. Вера Клэйторн посмотрела на мисс Брент. Обе женщины встали.

В гостиной французские окна выходили на террасу, и через них доносилось шуршание моря о скалы.

Эмили Брент заметила:

— Приятный звук.

Вера резко сказала:

— Я его ненавижу.

Мисс Брент изумленно взглянула на нее. Вера покраснела и более уравновешенно добавила:

— Не думаю, что здесь очень приятно во время шторма.

Эмили Брент согласилась.

— Не сомневаюсь, что зимой дом закрывается, — сказала она. — Ну, во-первых, ни за что не удастся уговорить слуг здесь оставаться.

Вера пробормотала:

— Да и вообще, трудно найти слуг.

Эмили Брент заметила:

— Миссис Оливер по-настоящему повезло, что удалось заполучить эту пару. Женщина — отличная кухарка.

Вера подумала: «Забавно, как старики всегда путают фамилии». И сказала:

— Да, по-моему, миссис Оуэн действительно очень повезло.

Эмили Брент как раз вынула вышивку из сумочки. Она уже собралась вставить нитку в иголку, как вдруг замерла.

Она резко спросила:

— Оуэн? Вы сказали Оуэн?

— Да.

Эмили Брент резко заявила:

— Я никогда в жизни не встречала никого по фамилии Оуэн.

Вера уставилась на нее.

— Но, конечно…

Она не закончила предложения. Дверь открылась, и к ним присоединились мужчины. За ними в комнату последовал Роджерс с кофейным подносом. Судья сел подле Эмили Брент. Армстронг подошел к Вере. Тони Марстон направился к открытому окну. Блор с наивным удивлением разглядывал медную статуэтку, дивясь, неужели это причудливое переплетение углов действительно должно быть изображением женской фигуры. Генерал Макартур стоял спиной к камину и дергал себя за маленький белый ус. Обед был чертовски хорош. Его настроение поднялось. Ломбард листал страницы «Панча»[17], который вместе с другими газетами лежал на столе возле стены.

Роджерс обошел гостей с подносом. Кофе оказался хороший. По-настоящему черный и очень горячий.

Все пообедали прекрасно и теперь наслаждались собой и жизнью. Стрелки часов указывали 9.21. Наступила тишина, приятная насыщенная тишина. И в этой тишине раздался Голос. Он ворвался безо всякого предупреждения — предостерегающий, нечеловеческий, пронизывающий…

— Леди и джентльмены! Прошу тишины!

Все были поражены и напуганы. Все оглядывались, смотрели друг на друга, на стены. Кто говорил?

Голос продолжил, ясный и высокий.

— Вам предъявляются следующие обвинения:

Эдвард Джордж Армстронг, вы 14 марта 1925 года стали причиной смерти Луизы Мэри Клис.

Эмили Кэролайн Брент, 5 ноября 1931 года вы стали ответственной за смерть Беатрис Тэйлор.

Уильям Генри Блор, вы виновны в смерти Джеймса Стивена Лэндора, наступившей 10 октября 1928 года.

Вера Элизабет Клэйторн, 11 августа 1935 года вы убили Сирилла Огильви Хамилтона.

Филип Ломбард, в феврале 1932 года вы стали виновны в смерти 21 человека из восточно-африканского племени.

Джон Гордон Макартур, 14 января 1917 года вы намеренно послали любовника своей жены Артура Ричмонда на смерть.

Энтони Джеймс Марстон, 14 ноября прошлого года вы совершили убийство Джона и Люси Комбз.

Томас Роджерс и Этел Роджерс, 6 мая 1929 года вы вызвали смерть Дженнифер Брэди.

Лоуренс Джон Уогрейв, 10 июня 1930 года вы убили Эдварда Ситона.

Обвиняемые на скамье подсудимых, есть вам что сказать в свою защиту?

II

Голос смолк.

На какой-то краткий миг наступила ошеломленная тишина, потом раздался грохот! Роджерс уронил кофейный поднос!

В тот же самый миг откуда-то за пределами комнаты донесся вопль и звук глухого удара.

Ломбард задвигался первым. Он подскочил к двери и распахнул ее. На полу бесформенной грудой лежала миссис Роджерс.

Ломбард крикнул:

— Марстон!

Энтони бросился к нему на помощь. Вдвоем они подняли женщину и отнесли ее в гостиную.

Быстро подошел доктор Армстронг. Он помог им поднять ее на софу и склонился над ней. Он отрывисто произнес:

— Ничего. Она в обмороке, вот и все. Через минуту придет в себя.

Ломбард обратился к Роджерсу:

— Принесите брэнди.

Роджерс с белым лицом и трясущимися руками пробормотал:

— Да, сэр, — и быстро выскользнул из комнаты.

Вера воскликнула:

— Кто это говорил? Где он? Голос был… он был…

Генерал Макартур хлопотал:

— Что здесь происходит? Что это за неуместные шутки?

Его рука тряслась. Его плечи ссутулились. Неожиданно он стал выглядеть на 10 лет старше.

Блор протирал взмокшее лицо носовым платком.

Только господин судья Уогрейв и мисс Брент казались сравнительно спокойными. Эмили Брент сидела, выпрямив спину, высоко подняв голову. На ее щеках горели пятнышки румянца. Судья сидел в своей обычной позе, опустив голову в плечи. Одной рукой он мягко почесывал ухо. Только глаза его были активны. Они носились по комнате — озадаченные, настороженные, умные.

И снова действовал Ломбард. Армстронг возился с потерявшей сознание женщиной. Ломбард вновь был свободен и мог взять инициативу в свои руки.

Он сказал:

— Что за голос? Похоже, его источник был где-то в комнате.

Вера воскликнула:

— Кто это был? Кто это был? Он не один из нас.

Как и судья, Ломбард медленно оглядел комнату. Его глаза на мгновение остановились на открытом окне, потом он решительно покачал головой. Неожиданно в них вспыхнул свет. Он быстро шагнул к двери, расположенной рядом с камином и ведущей в соседнюю комнату. Быстрым жестом он схватил ручку и распахнул дверь. Он вошел в комнату и сразу же издал удовлетворенное восклицание.

— А, вот!

Другие толпились за ним. Только мисс Брент по-прежнему прямо восседала на своем месте.

Во второй комнате, к стене, общей с гостиной, был близко придвинут стол. На столе был граммофон — старомодный аппарат с большой трубой. Отверстие трубы было направлено на стену, и Ломбард, оттолкнув ее в сторону, указал на два-три маленьких отверстия, незаметно высверленных в стене.

Подготовив граммофон к прослушиванию, он поставил иглу на пластинку, и немедленно они услышали вновь: «Вам предъявляются следующие обвинения…»

Вера воскликнула:

— Выключите его! Выключите его! Это ужасно!

Ломбард повиновался.

Доктор Армстронг заметил со вздохом облегчения:

— Позорная и бессердечная неумная шутка.

Тихий ясный голос господина судьи Уогрейва пробормотал:

— Так, значит, вы считаете, что это шутка, а?

Доктор уставился на него.

— А что же еще?

Рука судьи мягко погладила его верхнюю губу.

Он сказал:

— В данный момент я не готов высказывать свое мнение.

Энтони Марстон вмешался в разговор:

— Послушайте, вы забыли об одном. Что за дьявол включил эту штуковину?

Уогрейв прошептал:

— Да, думаю, нам долженствует навести на сей счет справки.

Он направился обратно в гостиную. Остальные последовали за ним.

Роджерс только что вошел со стаканом брзнди. Мисс Брент склонилась над стонущей миссис Роджерс.

Роджерс ловко проскользнул между женщинами.

— Позвольте мне, мадам, поговорить с ней. Этел… Этел… все в порядке… ты слышишь? Возьми себя в руки.

Миссис Роджерс быстро ловила воздух ртом. Ее глаза, вытаращенные, испуганные глаза, обегали и обегали круг лиц. Роджерс настойчиво повторил:

— Возьми себя в руки, Этел.

Доктор Армстронг успокаивающе обратился к ней:

— Теперь с вами все будет в порядке, миссис Роджерс. Просто отвратительное потрясение.

Она спросила:

— Я упала в обморок, сэр?

— Да.

— Это из-за голоса… из-за того ужасного голоса… он словно выносил приговор…

Ее лицо вновь позеленело, веки опять затрепетали.

Доктор Армстронг резко спросил:

— Где брэнди?

Роджерс поставил стакан на маленький столик. Кто-то передал его, доктору, и тот склонился над с трудом ловящей воздух ртом женщиной.

— Выпейте это, миссис Роджерс.

Она выпила, чуточку подавилась. Но спиртное пошло ей на пользу. Краска вернулась на ее лицо, и она сказала:

— Теперь я в полном порядке. Просто… просто шок.

Роджерс быстро заговорил:

— Ну, конечно. Я сам был потрясен. Даже поднос выронил. Безнравственная ложь, вот что это было! Хотел бы я знать…

Его прервали. То был всего лишь кашель, сухой тихий кашель, но он заставил его замолчать, словно крик во весь голос. Он уставился на господина судью Уогрейва, и тот кашлянул снова, а потом спросил:

— Кто поставил пластинку на граммофон? Вы, Роджерс?

Роджерс воскликнул:

— Я не знал, что на ней было. Перед Богом клянусь, не знал, сэр. Я бы никогда ее не поставил, если бы знал.

Судья тихо заметил:

— Вероятно, вы говорите правду. Но, думаю, вам лучше все объяснить, Роджерс.

Дворецкий протер лицо носовым платком и пылко заявил:

— Я только повиновался приказам, сэр, вот и все.

— Чьим приказам?

— Мистера Оуэна.

Господин судья Уогрейв сказал:

— Давайте все выясним. Какими точно… были приказы мистера Оуэна?

Роджерс ответил:

— Я должен был поставить пластинку на граммофон. Найти ее в шкафу, и моя жена обязана была завести граммофон, когда я вошел в гостиную с кофейным подносом.

Судья прошептал:

— Замечательная история.

Роджерс воскликнул:

— Это правда, сэр. Клянусь перед Богом, правда. Я не знал, что на ней было, не знал. На ней была надпись… я подумал, что это просто музыка.

Уогрейв посмотрел на Ломбарда.

— Там было название?

Ломбард кивнул. Неожиданно он ухмыльнулся, обнажив свои белые острые зубы, и сказал:

— Совершенно верно, сэр. На ней было название «Лебединая песня»…

III

Неожиданно сорвался генерал Макартур. Он воскликнул:

— Это… нелепо! Нелепо! Разбрасывать подобные обвинения! Нужно что-то предпринять. Этот Оуэн… кто бы он там ни был…

Его прервала Эмили Брент. Она резко сказала:

— Действительно, кто он?

Вмешался судья. Он заговорил властно и авторитетно, к чему приучили его многие годы, проведенные в суде.

— Именно этим мы и должны заняться со всей тщательностью. Должен высказать предложение, чтобы первым делом вы уложили в постель свою жену, Роджерс. Потом возвращайтесь сюда.

— Да, сэр.

Доктор Армстронг сказал:

— Я вам помогу, Роджерс.

Опираясь на двух мужчин, миссис Роджерс засеменила из комнаты. Когда они ушли, Тони Марстон сказал:

— Не знаю, как вы, сэр, но я бы выпил.

Ломбард заявил:

— Согласен.

Тони сказал:

— Пойду принесу запас.

И он оставил комнату.

Он вернулся через секунду-другую.

— Выпивка стояла наготове на подносе. Ждала пока ее внесут.

Он осторожно поставил свою ношу. И следующие несколько минут потратил на разливку. Генерал Макартур выбрал крепкий виски. Судья последовал его примеру. Похоже, все чувствовали потребность в стимулирующем средстве. Только Эмили Брент потребовала и получила стакан воды.

Доктор Армстронг вернулся в комнату.

— Она в полном порядке, — объявил он. — Я дал ей успокаивающее. Что это, выпивка? Я бы не отказался.

Несколько человек вновь наполнили свои бокалы. Минуты через три в комнату вошел Роджерс.

Господин судья Уогрейв взялся за ведение разбирательства. Комната стала импровизированным судом.

Судья начал:

— Итак, Роджерс, мы должны докопаться до причин. Кто такой мистер Оуэн?

Роджерс уставился на него.

— Он владеет этим домом, сэр.

— Я знаком с сим фактом. Я хочу, чтобы вы мне рассказали, что вам известно об этом человеке.

Роджерс покачал головой.

— Не могу, сэр. Дело в том, что я никогда его не видел.

По комнате пронесся слабый шорох.

Генерал Макартур сказал:

— Вы никогда его не видели? Что вы имеете в виду?

— Мы здесь меньше недели, сэр, я и моя жена. Мы были наняты письмом, через агентство Реджина в Плимуте.

Блор кивнул.

— Старая, респектабельная фирма, — выдал он информацию.

Уогрейв сказал:

— У вас есть это письмо?

— Письмо, которым нас наняли? Нет, сэр. Я его не сохранил.

— Продолжайте. Как вы говорите, вы были наняты посредством письма.

— Да, сэр. Мы должны были прибыть сюда в определенный день. Все было наготове. Достаточно еды и вообще все очень прилично. Просто надо было кое-где протереть пыль и все.

— Что потом?

— Ничего, сэр. Мы получили приказы — вновь письмом — приготовить комнаты для гостей, и потом, вчера с дневной почтой я получил другое письмо от мистера Оуэна. В нем говорилось, что он и миссис Оуэн задерживаются, и мы должны постараться подготовиться как можно лучше, и также были инструкции насчет обеда, кофе и пластинки.

Судья резко спросил:

— Несомненно, это письмо еще у вас?

— Да, сэр. Вот здесь.

Он извлек его из кармана. Судья его взял.

— Хм, — сказал он. — Штамп отеля «Ритц», отпечатано на машинке.

В следующий миг Блор очутился подле него и сказал:

— Позвольте взглянуть.

Он выхватил письмо из руки судьи и проглядел его. Он прошептал:

— Машинка «Коронейшн». Совсем новая, без дефектов. Бумага гербовая, широко используемая. Из него ничего не выжмешь. Может быть, найдутся отпечатки пальцев, но сомневаюсь.

Уогрейв неожиданно внимательно на него уставился.

Энтони Марстон, стоявший рядом с Блором, заглянул через его плечо и заметил:

— Ну и имечко у него, а? Улик Норман Оуэн. Прямо не выговоришь.

Старый судья, чуть вздрогнув, заметил:

— Я весьма вам признателен, мистер Марстон. Вы привлекли мое внимание к прелюбопытному и наводящему на определенные размышления пункту.

Он оглядел остальных и, резко выдвинув голову, словно сердитая черепаха, сказал:

— Думаю, наступило время поделиться друг с другом информацией. По-моему, было бы желательно, если бы каждый предъявил всю известную ему информацию о владельце этого дома, — он помолчал и продолжил:

— Мы все его гости. Мне думается, было бы полезно, если бы каждый из нас пояснил точно, как так получилось.

Наступила короткая пауза, и потом Эмили Брент решительно заговорила:

— Во всем этом есть что-то очень странное, — начала она. — Я получила письмо с довольно неразборчивой подписью. Оно было написано якобы женщиной, с которой два или три года назад я встречалась на одном летнем курорте. Я решила, что ее фамилия или Огден, или Оливер. Я не знакома с миссис Оливер и с мисс Огден. Я совершенно уверена, что никогда не встречалась ни с кем и никогда не дружила ни с кем по фамилии Оуэн.

Господин судья Уогрейв спросил:

— Это письмо у вас при себе, мисс Брент?

— Да, я его принесу.

Она ушла и минуту спустя вернулась с письмом.

Судья прочитал его и сказал:

— Я начинаю понимать… Мисс Клэйторн?

Вера пояснила обстоятельства, при которых была нанята в качестве секретаря.

Судья сказал:

— Марстон?

Энтони ответил:

— Получил телеграмму. От своего товарища. Барсука Беркели. Помню, удивился, потому что думал, что старый хрыч укатил в Норвегию. Он звал меня закатиться сюда.

Снова Уогрейв кивнул и сказал:

— Доктор Армстронг?

— Меня вызвали в качестве профессионала.

— Понятно. Прежде вы не были знакомы с семьей?

— Нет. В письме был упомянут мой коллега.

Судья сказал:

— Чтобы придать ему правдоподобие… да и, полагаю, на данный момент связаться с этим коллегой невозможно?

— А… э… да.

Ломбард, который не сводил глаз с Блора, неожиданно сказал:

— Послушайте. Я только что подумал…

Судья поднял руку.

— Через минуту…

— Но я…

— Мы будем рассматривать все по порядку, мистер Ломбард. В данный момент мы расследуем причины, в результате которых собрались здесь сегодня вечером. Генерал Макартур?

Дергая себя за ус, генерал пробормотал:

— Получил письмо… от этого Оуэна… он упоминал некоторых моих старых товарищей, которые должны быть здесь… надеялся, что извиню его за формальное приглашение. Боюсь, письма я не сохранил.

Уогрейв спросил:

— Мистер Ломбард?

Ломбард активно размышлял, выйти ли ему в открытую или нет.

Он принял решение.

— То же самое, — сказал он. — Приглашение, упоминание общих друзей… я клюнул. Письмо разорвал.

Господин судья Уогрейв обратил свое внимание на мистера Блора. Его указательный палец погладил верхнюю губу, и голос стал опасно вежливым.

Он сказал:

— Только что мы испытали довольно волнующее переживание. Некий бестелесный голос обратился ко всем нам поименно, предъявив нам определенные четкие обвинения. Вскоре мы ими займемся. В данный момент меня интересует менее важный пункт, Среди упомянутых имен был Уильям Генри Блор. Но насколько нам известно, среди нас нет никого по фамилии Блор. Фамилия Дэйвис не упоминалась. Что на это скажете, мистер Дэйвис?

Блор мрачно ответил:

— Похоже, пришла пора вытащить кота из мешка. Наверное, мне лучше признаться, что моя фамилия не Дэйвис.

— Вы — Уильям Генри Блор?

— Верно.

— Я кое-что добавлю, — сказал Ломбард. — Вы не только находитесь здесь под фальшивой фамилией, мистер Блор, но к тому же сегодня вечером я заметил, что вы — первоклассный лжец. Вы заявляете, что приехали из Натал, из Южной Африки. Я знаю Южную Африку и Натал и готов поклясться, что вы сроду в Южной Африке не бывали.

Все взгляды устремились на Блора. Сердитые, подозрительные взгляды. Энтони Марстон приблизился к нему на шаг. Его кулаки сжались.

— Ну, свинья, — сказал он. — Какие будут объяснения?

Блор вскинул голову и выпятил квадратную челюсть.

— Вы, джентльмены, не за того меня принимаете, — сказал он. — У меня имеются удостоверения, и вы их увидите. Я отставной сотрудник департамента уголовного розыска Скотленд-Ярда. Управляю детективным агентством в Плимуте. Меня наняли сюда на работу.

Господин судья Уогрейв спросил:

— Кто?

— Этот Оуэн. Включил в письмо кругленький чек на расходы и инструкции насчет того, что от меня требуется. Я должен был присоединиться к домашним, выдавая себя за гостя. Мне были сообщены все ваши фамилии. Я должен был наблюдать за всеми вами.

— А по какой причине?

Блор с горечью ответил:

— Драгоценности миссис Оуэн. Миссис Оуэн, черт побери! Я вообще не верю, что такой человек существует.

Вновь указательный палец судьи погладил верхнюю губу, на сей раз оценивающе.

— Думаю, ваши выводы вполне оправданны, — сказал он. — Улик Норман Оуэн! В письме мисс Брент, хотя фамилия совсем не разборчива, имена написаны довольно разборчиво — Уна. Нэнси — заметьте, в каждом случае инициалы одинаковы. Улик Норман Оуэн — Уна Нэнси Оуэн, точнее говоря, всякий раз — У. Н. Оуэн. Стоит лишь немного употребить фантазию — АННОУН — НЕИЗВЕСТНЫЙ!

Вера воскликнула:

— Но это же фантастично, это безумие, какое то сумасшествие!

Судья мягко кивнул и сказал:

— О, да. Я сам не сомневаюсь, что нас пригласил сюда сумасшедший, возможно, опасный маньяк.

Глава четвертая

I

Наступила краткая тишина, тишина, насыщенная страхом и озадаченностью. Потом опять тихий ясный голос судьи подхватил нить разговора.

— Теперь перейдем к следующей стадии нашего дознания. Однако сначала я должен добавить собственную лепту к общему списку.

Он вынул из кармана письмо и швырнул его на стол.

— Оно якобы написано моей подругой, леди Констанс Калмингтон. Я не видел ее несколько лет. Она уехала на Восток. Именно такое рассеянное бессвязное письмо она и должна была написать. Она просит меня присоединиться к ней здесь и очень расплывчато упоминает хозяина и хозяйку дома. Как вы заметите, техника та же самая. Я упомянул его только потому, что данное письмо согласуется с остальными доказательствами, из чего следует один интересный вывод. Кто бы ни пригласил нас сюда, этот человек знает либо позаботился многое о нас разузнать. Он, кто бы он там ни был, знает о моей дружбе с Констанс Калмингтон и знаком с ее эпистолярным стилем. Он знает кое-что о коллегах доктора Армстронга и их настоящем местонахождении. Он знает прозвище друга мистера Марстона и то, какие телеграммы тот посылает. Он знает точно, где два года назад отдыхала мисс Брент и каких людей она там встречала. Он знает все о старых товарищах генерала Макартура.

Он помолчал и продолжил:

— Как видите, ему известно многое. И, использовав информацию касательно нас, он сформировал определенные обвинения.

Немедленно поднялся настоящий галдеж.

Генерал Макартур проорал:

— Паутина чертовой лжи! Клевета!

Вера воскликнула:

— Это чудовищно! — Она задышала быстро и нервно. — Безнравственно!

Роджерс хрипло произнес:

— Ложь… безнравственная ложь… мы никогда… никто…

Энтони Марстон прорычал:

— Понятия не имею, к чему клонит этот чертов дурак!

Поднятая рука господина судьи Уогрейва прекратила вавилонское столпотворение.

Он заговорил, осторожно подбирая слова:

— Я желаю сказать следующее. Наш неизвестный друг обвиняет меня в убийстве некоего Эдварда Ситона. Я отлично помню Ситона. Он предстал передо мной на суде в июне 1930 года. Ему было предъявлено обвинение в убийстве пожилой женщины. Защита у него была отличная, и он произвел хорошее впечатление на присяжных. Тем не менее доказательства свидетельствовали: вне всяких сомнений, что он был виновен. 51 провел суммирование в соответствии с данным фактом, и присяжные вынесли вердикт — виновен. Вынеся смертный приговор, я действовал в соответствии с вердиктом. Апелляция основывалась на том, что процесс якобы велся неправильно. Апелляция была отвергнута, и преступник должным образом наказан. Я желаю заявить перед всеми вами, что моя совесть абсолютно чиста. Я лишь выполнил свой долг, не более. Я вынес приговор справедливо осужденному убийце.

Теперь доктор Армстронг вспомнил. Дело Ситона! Вердикт был встречен с огромным удивлением. Он виделся с Мэттьюсом, королевским адвокатом, в один из дней процесса во время обеда в ресторане. Мэттьюс был полностью в себе уверен. «В вердикте нет сомнений. Оправдание практически в кармане». И потом он не раз слышал замечания: «Судья был намертво против него. Развернул присяжных на 180 градусов, и они вынесли вердикт — виновен. Правда, вполне легально. Старый Уогрейв закон знает. Иногда даже кажется, что он отомстил парню за что-то».

Все эти воспоминания пронеслись в голове доктора. Не успев обдумать разумность вопроса, он импульсивно выпалил:

— Вы вообще знали Ситона? Я имею в виду до дела?

Полуприкрытые веками змеиные глаза встретили его взгляд. Ясным ледяным голосом судья ответил:

— Я не знал Ситона до процесса.

Армстронг подумал: «Он лжет… я знаю, что он лжет».

II

Дрожащим голосом заговорила Вера Клэйторн.

— Я бы хотела вам рассказать. О том ребенке… Сирилле Хамилтоне. Я была его гувернанткой. Ему было запрещено заплывать далеко. В один день, когда я отвлеклась, он уплыл. Я бросилась вслед за ним… я не успела вовремя… Это было ужасно.. — Но я ни в чем не виновата. На дознании коронер полностью меня реабилитировал. И его мать… она была так добра. Если даже она не винила меня… почему… почему тогда кто-то говорит такую ужасную ложь? Это нечестно… нечестно…

Она оборвалась и горько заплакала.

Генерал Макартур похлопал ее по плечу и сказал:

— Ну, ну, моя милая. Конечно, это неправда. Этот человек — сумасшедший. Сумасшедший! У него какая-то пчела в шляпе засела! Все напутал.

Он выпрямился, расправил плечи и выдавил:

— Право, лучше вообще не отвечать на такую мерзость. Однако я считаю своим долгом сказать, что нет ни капли правды… ни капли правды в том, что он говорил о… э… молодом Артуре Ричмонде. Ричмонд был одним из моих офицеров, Я послал его на разведку. Он был убит. Во время войны это совершенно естественно. Желаю вам сообщить, что серьезно оскорблен… клеветой на мою жену. Она была лучшей женщиной в мире, настоящая жена Цезаря[18]!

Генерал Макартур сел. Дрожащей рукой он дернул себя за ус. Усилие, с которым он говорил, стоило ему многого.

В разговор вступил Ломбард. У него были веселые насмешливые глаза. Он начал:

— Что касается этих туземцев…

Марстон спросил:

— Что туземцы?

Филип Ломбард ухмыльнулся.

— Все совершенно верно! Я их бросил! Вопрос самосохранения. Мы заблудились в буше. Я и пара других парней захватили всю еду и смылись.

Генерал Макартур сурово сказал:

— Вы оставили своих людей… оставили их умирать с голоду?

Ломбард ответил:

— Боюсь, не совсем в духе пукка сагиба[19]. Но самосохранение — первейший долг человека. И знаете, туземцы вообще не возражают умирать, они относятся к смерти совсем иначе, чем мы, европейцы.

Вера подняла лицо с рук и произнесла, уставившись на него:

— И вы оставили их… умирать?

Ломбард ответил:

— Я оставил их умирать.

Его насмешливые глаза встретились с ее, полными ужаса.

Энтони Марстон произнес медленным озадаченным голосом:

— Я вот думал… Джон и Люси Комбз. Должно быть это пара детишек, которых я переехал неподалеку от Кембриджа. Жутко не повезло.

Господин судья Уогрейв ядовито спросил:

— Им или вам?

Энтони сказал:

— Ну, я думал… мне… но, конечно, вы правы, сэр, им чертовски не повезло. Разумеется, это был самый обычный несчастный случай. Они выскочили из какого-то коттеджа. Между прочим, мою лицензию приостановили на год. Чертовски досадно.

Доктор Армстронг разгоряченно заявил:

— Нельзя так быстро ездить… нельзя! Такие молодые люди, как вы, опасны для общества.

Энтони пожал плечами и сказал:

— Скорость предшествует остановке. Конечно, английские дороги безнадежны. На них невозможно разогнаться как следует.

Он рассеянно огляделся в поисках своего бокала, взял его со стола, подошел к небольшому столику возле стены и налил себе еще виски с содовой, после чего бросил через плечо:

— Ну, во всяком случае, я ни в чем не виноват. Просто несчастный случай!

Слуга Роджерс облизывал губы и ломал руки. Теперь он сказал низким почтительным голосом:

— Могу ли я сказать несколько слов, сэр?

Ломбард заявил:

— Валяйте, Роджерс.

Роджерс прочистил горло и опять облизал пересохшие губы.

— Там упоминались я и миссис Роджерс, сэр. И мисс Брэди… Это все неправда, сэр. Моя жена и я служили у мисс Брэди, пока она не умерла. Она всегда была слаба здоровьем, сэр, всегда, еще до того, как мы поступили к ней на службу. В ту ночь, сэр, разразилась буря… в ту ночь, когда ей стало плохо. Телефон не работал. Мы не смогли вызвать ей врача. Я пошел за ним, сэр, пешком. Но он прибыл слишком поздно. Мы сделали для нее все возможное, сэр. Мы так были ей преданы. Все вам скажут то же самое. Никогда против нас и слова никто не говорил. Ни слова.

Ломбард задумчиво посмотрел на его перекошенное лицо, сухие губы, ужас, застывший в глазах. Он вспомнил грохот упавшего подноса. Он подумал, но не сказал вслух: «О, да вы что?»

Затворил Блор своим добродушным, задиристым официальным голосом.

— Однако после ее смерти кое-чего получили? А?

Роджерс выпрямился и чопорно ответствовал:

— Мисс Брэди оставила нам небольшое наследство в признательность за верную службу. А почему бы нет, хотел бы я знать?

Ломбард спросил:

— А что насчет вас самого, мистер Блор?

— Что насчет меня?

— Ваше имя было включено в список.

Блор стал пурпурным.

— Вы имеете в виду Лэндора? То было ограбление банка — Лондонского и Коммерческого.

Господин судья Уогрейв зашевелился и сказал:

— Помню. Я этим делом не занимался, но его помню. Лэндора осудили на основании ваших показаний. Вы расследовали то преступление?

Блор ответил:

— Да, я.

— Лэндора приговорили к пожизненной каторге, и он умер в Дартмуре[20] год спустя. Он был человек слабый.

Блор заявил:

— Он был мошенником. Именно он пристукнул ночного сторожа. Доказательства против него были вполне определенными.

Уогрейв медленно произнес:

— Кажется, вам выразили благодарность за умелое ведение дела.

Блор мрачно заявил:

— Я получил повышение.

И добавил хриплым голосом:

— Я только выполнял свой долг.

Ломбард засмеялся неожиданным звенящим смехом и сказал:

— Какие здесь собрались любящие долг и законопослушные люди! Я исключаю себя. Что вы скажете, доктор, о себе и о своей маленькой профессиональной ошибке? Нелегальная операция, а?

Эмили Брент с резким отвращением взглянула на него и немного отодвинулась.

Доктор Армстронг, прекрасно владея собой, добродушно покачал головой.

— Я совсем ничего не понимаю, — сказал он. — Эта названная фамилия ничего для меня не значит. Как там она: Клис? Клоуз? Право, не помню пациентку с такой фамилией и вообще, что был связан с чьей-то смертью. Признаюсь, я в полном недоумении. Это какая-то тайна. Конечно, много времени прошло. Может быть, то была одна из моих оперируемых в больнице. Очень часто больные поступают слишком поздно. И потом, когда пациент умирает, говорят, что во всем виноват хирург.

Он вздохнул, покачал головой и подумал:

«Я был пьян — вот что было, пьян… И оперировал! Нервы ни к черту, руки трясутся. Я ее убил, что там говорить. Бедняжка пожилая женщина, и операция была проще некуда, если бы я был трезв. Мне повезло, что в нашей профессии существует лояльность. Сестра, конечно, знала, подержала язык за зубами. Боже, какой это был шок! Именно он заставил меня взять себя в руки. Но кто мог об этом узнать… после стольких лет?»

IV

В комнате воцарилась тишина. Все смотрели украдкой или в открытую на Эмили Брент. Прошло минуты две перед тем, как она поняла, чего от нее ждут. Ее брови поднялись на узком лбу, и она произнесла:

— Вы ждете, что я что-нибудь скажу? Мне нечего сказать.

Судья спросил:

— Нечего, мисс Брент?

— Нечего.

Ее губы плотно сжались.

Судья погладил себя по лицу и кротко заметил:

— Вы оставляете за собой право на защиту?

Мисс Брент ледяным тоном ответила:

— Не может быть и речи ни о какой защите. Я всегда действовала в соответствии с указаниями своей совести. Мне не в чем себя упрекнуть.

В комнате витало неудовлетворенное ощущение. Но общественному мнению было нелегко поколебать Эмили Брент. Она была непреклонна.

Судья раза два прочистил горло и сказал:

— В таком случае наше дознание продолжается. Послушайте, Роджерс, кто еще есть на острове, кроме нас, вас и вашей жены?

— Никого, сэр. Никого.

— Вы уверены?

— Совершенно уверен, сэр.

Уогрейв сказал:

— Мне все еще не ясна цель нашего неизвестного хозяина, собравшего нас здесь. Но, по-моему, этот человек, кто бы он ни был, не совсем нормальный в общепринятом смысле данного слова. Он может быть опасным. И, по-моему, нам было бы неплохо как можно скорее отсюда уехать. Предлагаю отбыть сегодня ночью.

Роджере сказал:

— Прошу прощения, сэр, но на острове нет лодки.

— Совсем нет лодки?

— Да, сэр.

— Как же вы держите связь с материком?

— Фред Нарракотт, он каждое утро приплывает сюда, сэр. Он привозит хлеб, молоко, почту и берет заказы.

Господин судья Уогрейв сказал:

— Тогда, по-моему, было бы неплохо уехать завтра утром, как только прибудет лодка Нарракотта.

Раздался хор согласия, и только один голос высказался против. Против большинства высказался Энтони Марстон.

— Немного неспортивно, а? — сказал он. — Нам следует разнюхать эту тайну перед тем, как мы уедем. Больно все смахивает на детектив. Очень возбуждающе.

Судья ядовито заметил:

— Когда мне было столько лет, сколько вам сейчас, я не особенно желал «возбуждений», как вы изволили выразиться.

Энтони с ухмылкой ответил:

— Жизнь законника ограничена! Я всей душой за преступление! Я пью за него!

Он взял свой бокал и одним глотком его осушил.

Наверное, слишком быстро. Он поперхнулся… сильно поперхнулся. Его лицо исказилось, стало пурпурным. Он разинул рот, ища глоток воздуха, потом соскользнул со стула, и бокал выпал из его руки.

Главая пятая

I

Это было столь внезапно и неожиданно, что все затаили дыхание и глупо таращились на бесформенную фигуру, съежившуюся на полу.

Потом доктор Армстронг вскочил на ноги и подошел к нему, встал на колени. Когда он поднял голову, в его глазах читалась озадаченность. Он произнес низким, каким-то благоговейным шепотом:

— Боже мой! Он мертв.

Они не поняли… Не сразу.

Мертв? Мертв? Этот юный скандинавский бог в расцвете здоровья и силы? Сражен в один момент. Здоровые молодые люди так не умирают — не умирают, поперхнувшись виски с содовой…

Нет, они не могли понять.

Доктор Армстронг вгляделся в лицо покойника. Он понюхал синие, скривленные губы. Потом взял бокал, из которого пил Энтони Марстон.

Генерал Макартур сказал:

— Мертв? Уж не имеете ли вы в виду, что этот парень просто поперхнулся и… умер?

Врач ответил:

— Можно сказать, что он поперхнулся, если вам так хочется, точнее, задохнулся. Он умер от удушья, асфиксии.

Он понюхал бокал. Окунул палец в остатки и очень осторожно притронулся им к кончику своего языка.

Выражение его лица изменилось.

Генерал Макартур сказал:

— Никогда не слышал, чтобы человек вот так вот умер… просто поперхнувшись!

Эмили Брент ясным голосом произнесла:

— И в расцвете жизни нас подстерегает смерть.

Доктор Армстронг встал и отрывисто сказал:

— Нет, он умер не просто от приступа удушья. Смерть Марстона не была естественной смертью.

Вера почти шепотом спросила:

— В виски… что-то… было?

Армстронг кивнул.

— Да. Что, точно сказать не могу. Но явно один из цианидов. Отличительного запаха синильной кислоты нет, вероятно, это был цианид калия. Он действует практически немедленно.

Судья резко спросил:

— Он был в бокале?

— Да..

Доктор подошел к столу, на котором стояли вина. Он вынул из бутылки с виски пробку и понюхал и попробовал его. Потом попробовал содовую и покачал головой:

— Здесь ничего нет.

Ломбард сказал:

— Вы имеете в виду… что он сам подложил себе что-то в бокал?

Армстронг кивнул со странно неудовлетворенным выражением и сказал:

— Похоже на то.

Блор заметил:

— Самоубийство, а? Странно, странно.

Вера медленно проговорила:

— Никогда бы и не подумала, что он должен покончить с собой. Он был такой живой. Он… он… наслаждался собой и жизнью! Когда он ехал по холму в своей машине сегодня вечером, он был похож… он был похоже… о… я не могу пояснить!

Но они знали, что она имела в виду. Энтони Марстон находился в расцвете молодости и силы и казался каким-то бессмертным существом. А теперь он бесформенной грудой лежал на полу.

Доктор Армстронг спросил:

— А разве имеются иные возможности, нежели самоубийство?

Все медленно покачали головами. Других версий и быть не могло. Сами напитки оказались безвредными. Они все видели, как Энтони Марстон подошел к столу и налил себе виски. Посему следовало, что цианид в бокал должен был положить сам Энтони Марстон.

И однако… почему Энтони Марстон совершил самоубийство?

Блор задумчиво произнес:

— Вы знаете, доктор, мне кажется, что здесь что-то не так. Я бы не сказал, что Энтони Марстон относится к тому типу джентльменов, которые могут совершить самоубийство.

Армстронг ответил:

— Согласен.

II

На этом они и оставили обсуждение вопроса. А что еще они могли сказать? Армстронг и Ломбард отнесли безжизненное тело Энтони Марстона в его спальню и положили там, накрыв простыней.

Когда они вновь спустились вниз, остальные стояли, сбившись в кучку и время от времени поеживаясь, хотя ночь и не была холодной.

Эмили Брент заявила:

— Нам лучше лечь спать. Уже поздно.

И действительно, уже было больше двенадцати часов ночи. Предложение было вполне разумным, однако все заколебались. Словно для успокоения цеплялись за общество друг друга.

Судья заявил:

— Да, мы должны выспаться.

Роджерс сказал:

— Я еще не убирал… в столовой.

Ломбард сжато бросил:

— Утром уберете.

Армстронг спросил у него:

— Ваша жена в порядке?

— Пойду посмотрю, сэр.

Он вернулся через минуту-другую.

— Она сладко спит.

— Хорошо, — сказал доктор. — Не беспокойте ее.

— Что вы, сэр. Я просто приберусь в столовой, удостоверюсь, что все заперто, и тогда отправлюсь на покой.

И он направился по холлу в столовую.

Другие медленно и как-то неохотно поднялись наверх.

Если бы это был старый дом со скрипящим полом и темными тенями, и стенами, обитыми панелями, могло бы возникнуть какое-то сверхъестественное ощущение. Но этот дом был олицетворением современности. Никаких темных углов, никаких панелей, скрывающих тайники, его наводнял электрический свет — все в нем было новое, яркое и сияющее. Ничего скрытного, — ничего таинственного. Дом вообще не имел атмосферы. И почему-то это было самым страшным…

На верхней площадке они пожелали друг другу спокойной ночи. Каждый вошел в свою комнату и почти бессознательно запер дверь…

III

В своей приятной комнате, выкрашенной в мягкие тона, господин судья Уогрейв разоблачился и приготовился ко сну.

Он думал об Эдварде Ситоне.

Он очень хорошо помнил Эдварда Ситона. Его волосы, его голубые глаза, его привычку смотреть прямо в лицо с простым откровенным видом. Именно это произвело такое хорошее впечатление на присяжных.

Луэллин, действовавший от имени Короны[21], немного испортил дело. Чересчур уж был неистов, пытался доказать слишком много. Мэттьюс же, с другой стороны, защитник, оказался хорош. Его точки зрения были обоснованы. Перекрестный допрос беспощаден. Управление клиентом, когда тот давал показания, — верх мастерства.

И Ситон неплохо преодолел испытание перекрестного допроса. Не был ни возбужден, ни чересчур неистов. На присяжных это произвело хорошее впечатление. Возможно, Мэттьюсу казалось, что все неприятности суда позади и уже можно праздновать победу.

Судья тщательно завел свои часы и поместил их рядом с кроватью.

Он прекрасно помнил, как сидел там — скучал, делал пометки, оценивал все, сводил в систему каждый обрывок информации, свидетельствующей против подсудимого.

Он наслаждался тем процессом! Финальная речь Мэттьюса была первоклассна. Луэллину, выступавшему после него, не удалось испортить того впечатления, которое произвел защитник.

И потом наступила очередь его суммирования…

Господин судья Уогрейв осторожно вынул свои фальшивые зубы и опустил их в стакан с водой. Сморщенные губы запали. Теперь это был жестокий рот, жестокий и хищный.

Закрывая глаза, судья улыбнулся сам себе.

Он отлично изжарил гуся Ситона!

Издав ревматическое фырканье, он влез в постель и выключил свет.

IV

Внизу, в столовой, стоял озадаченный Роджерс.

Он таращился на фарфоровые фигурки в центре стола. Он пробормотал себе под нос:

— Что же творится! Я мог бы поклясться, что их было 10.

V

Генерал Макартур беспокойно метался по кровати.

Сон к нему никак не шел.

В темноте он все время видел лицо Артура Ричмонда.

Он любил Артура… чертовски любил. И был доволен, что и Лесли он пришелся по душе.

Лесли была такая капризная. Перед многими хорошими парнями она вздергивала носик и объявляла их «скучными»! Вот так вот. Но Артура Ричмонда она скучным не посчитала. Они с самого начала отлично поладили. Они разговаривали о пьесах, музыке и картинах. Она дразнила его, подшучивала над ним, разыгрывала его. И он, Макартур, был восхищен при одной лишь мысли, что Лесли питает материнский интерес к мальчику. Материнский! Каким же дураком он был, когда не помнил, что Ричмонду было 28, а Лесли — 29.

Он любил Лесли. Он мог сейчас ее представить. Ее лицо в форме сердца, ее танцующие серые глаза и коричневую вьющуюся копну волос. Он любил Лесли и верил в нее абсолютно.

И там, во Франции, посреди этого ада, он думал о ней, вынимал ее изображение из нагрудного кармана своего мундира и смотрел.

И потом… он узнал!

Все произошло именно так, как описывается в книгах. Письмо не в том конверте. Она написала им обоим и положила письмо Ричмонда в конверт, адресованный мужу. Даже сейчас, спустя столько лет, он чувствовал шок… и боль…

Господи, какую он испытал боль!

И их роман продолжался уже некоторое время. Из письма это было ясно. Уикэнды! Последний отпуск Ричмонда… Лесли… Лесли и Артур!

Черт бы побрал этого парня! Черт бы побрал его улыбающееся лицо, его живое: «Да, сэр»! Лжец и лицемер! Похититель чужой жены!

Он нарастал медленно — этот ледяной убийственный гнев.

Ему удалось вести себя, как обычно, — ничего не выдавать. Он попытался относиться к Ричмонду, как и раньше.

Удалось ли ему? Он думал, что да. Ричмонд ничего не заподозрил. Перемены настроения там объяснялись легко, ведь у всех нервы были напряжены до предела.

Только юный Эрмитэйдж раз иди два как-то странно взглянул на него. Совсем молодой парень, но мальчишка с пониманием.

Возможно, Эрмитэйдж догадался, когда пришло время.

Он намеренно послал Ричмонда на смерть. Только чудо могло еш спасти. Чуда не произошло. Да, он послал Ричмонда на смерть и не жалел. Ведь это было так просто. Ошибки совершались постоянно, офицеров без всякой надобности посылали на смерть. Неразбериха, паника. Люди потом могли бы сказать: «Старый Макартур немного разнервничался, наделал колоссальных промахов, принес в жертву некоторых лучших своих людей». Но ничего больше.

Но юный Эрмитэйдж был другой. Он очень странно поглядывал на своего начальника. Возможно, он знал, что Ричмонд был специально послан на смерть.

(Когда война закончилась, Эрмитэйдж заговорил?)

Лесли не знала. Лесли оплакивала своего любовника (он так полагал), но когда он вернулся в Англию, ее стенания закончились. Он так и не сказал ей, что узнал. Они по-прежнему жили вместе… только почему-то она больше не казалась реальной. И через три-четыре года она заболела двусторонней пневмонией и умерла.

Это было давным-давно, 15 лет назад… 16?

И он вышел в отставку, и приехал в Девон; купил маленькое поместье, о каком всегда мечтал. Приличные соседи приятное место. Можно было и поохотиться, и порыбачить! По воскресеньям он ходил в церковь (но только не в тот день когда читалась проповедь о том, как Давид приказал послать Урию во время сражения во главе войска.[22] Почему-то он не мог ее слушать. Сразу начинал испытывать какое-то неприятное чувство).

Все были к нему очень любезны. Точнее говоря, сначала. Потом он обеспокоенно почувствовал, что люди говорят о нем за его спиной. И почему-то смотрели на него как-то иначе. Словно что-то услышали, какую-то лживую сплетню.

(Эрмитэйдж? Наверное, Эрмитэйдж заговорил?)

Тогда он стал избегать людей, замкнулся в себе. Неприятно чувствовать, что другие тебя обсуждают. Все это было так давно. И теперь так… так бесцельно. Лесли со временем поблекла, и Артур Ричмонд — тоже. Уже ничто не имело значения. А вот жизнь стала одинокой. Он начал избегать своих старых армейских друзей.

(Если Эрмитэйдж говорил, они все знают.)

И сейчас… сегодня вечером… скрытый голос сорвал все покровы с той давнишней тайны.

Он повел себя, как полагалось? Как говорится, верхняя губа у него не дрогнула? Выказал ли он нужное количество чувств… негодования, отвращения… но ни капли вины, замешательства? Трудно сказать.

Конечно, никто не мог серьезно отнестись к обвинению. Тут было полным-полно другой чепухи, такой притянутой за уши. К примеру, та очаровательная девушка — голос обвинил ее в том, что она утопила ребенка! Идиотизм! Просто какой-то сумасшедший городит всякую чепуху! Эмили Брент тоже она ведь племянница старого Тома Брента из полка. Голос обвинил ее в убийстве! Даже слепой бы сразу видел, что человека набожней ее не найти… из тех, кого с пасторами водой не разольешь.

Чертовски странное дело! Безумство какое-то.

Все время с тех пор, как они сюда прибыли… когда же это было? Черт подери, только сегодня днем! А кажется, уже столько времени прошло.

Он подумал: «Интересно, когда мы отсюда уедем?

Конечно, завтра, когда придет катер с материка».

Забавно, в эту самую минуту он не захотел уезжать с острова… Возвращаться на материк, назад в свой маленький дом, назад ко всем заботам и тревогам. В открытое окно вливался шум волн, бьющихся о скалы, — теперь он стал немного громче, чем был вчера. И ветер тоже крепчал. Он подумал: «Мирный звук. Мирное место… Место, полное покоя…»

Он подумал: «В острове самое лучшее то, что, попав на него, идти больше некуда… на острове конец всему…»

И неожиданно он понял, что не хочет уезжать с острова.

VI

Вера Клэйторн лежала в постели. Она не спала. Ее глаза уставились в потолок.

Лампа рядом с кроватью была включена. Темнота ее пугала.

Она думала:

«Хьюго… Хьюго… почему сегодня я чувствую, что ты совсем рядом?.. Где-то близко-близко…

Где он в самом деле? Не знаю. И никогда не узнаю. Он просто ушел… навсегда… из моей жизни».

Не стоит пытаться не думать о Хьюго. Он был рядом. Она должна о нем думать… вспоминать…

Корнуэлл…

Черные скалы — гладкий желтый песок. Миссис Хамилтон, коренастая добродушная крепышка. Сирилл, всегда хнычущий, дергает ее за руку.

— Я хочу поплыть к той скале, мисс Клэйторн. Почему я не могу поплыть к той скале?

Поднимает голову… встречает взгляд Хьюго, который пристально наблюдает за ней. Вечером Сирилла уложили спать.

— Пойдемте прогуляемся, мисс Клэйторн.

— Я не против.

Приличная прогулка по пляжу. Лунный свет, мягкий воздух Атлантики. И потом руки Хьюго, заключившие ее в объятья.

— Я люблю вас. Я люблю вас. Вы знаете, что я люблю вас, Вера?

Да, она знала.

(Или думала, что знала.)

— Я не могу попросить вас выйти за меня замуж. У меня нет ни пенни. Я могу лишь содержать себя. Знаете, странно, целых три месяца у меня был шанс стать богатым человеком. Сирилл родился через три месяца после смерти Мориса. Если бы он был девочкой.

Если бы ребенок был девочкой, Хьюго получил бы все. Он признал, что испытал разочарование.

— Конечно, я не должен был строить планов. Но все равно было тяжело. О, что ж, удача есть удача! Сирилл — милый ребенок. Я ужасно его люблю.

И он действительно его любил. Всегда готов был поиграть со своим маленьким племянником, позабавить его. Хьюго по природе был совсем не враждебным человеком.

Сирилл был не очень здоровым. Хилый ребенок, невыносливый. Вполне возможно, что он не дожил бы до зрелости…

И тогда?..

— Мисс Клэйторн, почему я не могу поплыть к той скале?

Раздражающее писклявое бормотанье.

— Они слишком далеко, Сирилл..

— Но, мисс Клэйторн…

Вера встала. Она подошла к туалетному столику и проглотила три таблетки аспирина.

Она подумала:

«Хорошо бы иметь настоящее снотворное.

Если бы я решила покончить с собой, то приняла бы смертельную дозу веронала, или чего-то в этом роде, не цианид».

Она поежилась, вспомнив перекошенное пурпурное лицо Энтони Марстона.

Проходя мимо камина, она взглянула на обрамленные вирши.

«10 негритят отправились обедать.

Один поперхнулся и тогда их стало…»

Она подумала:

«Ужасно… прямо как сегодня вечером…»

Почему Энтони Марстон захотел умереть?

Она не хотела умирать.

Она не могла себе представить, как можно хотеть умереть…

Смерть была предназначена другим…

Глава шестая

Доктор Армстронг видел сон…

В операционной было очень жарко…

Ну не слишком ли они натопили? Пот струился по его лицу. Руки были влажные и липкие. Трудно твердо держать скальпель…

Какой он был острый…

Легко убить таким ножом. И, конечно, он совершал убийство…

Тело женщины было тугим. Оно должно было быть большим и громоздким. А было тощим и хрупким. И лицо было спрятано.

Кого он должен убить?

Он не мог вспомнить. Но должен же он знать! Может быть, спросить сестру?

Сестра наблюдала за ним. Нет, он не мог ее спросить. Она подозревала, он видел, что она подозревала.

Но кто же на операционном столе?

Не надо было так покрывать лицо…

Если бы только он мог видеть лицо…

А! Вот так лучше. Молодой практикант убрал платок.

Ну, конечно, Эмили Брент. Он должен убить Эмили Брент. Какие злобные у нее глаза! Ее губы движутся. Что она говорит?

«В расцвете жизни нас подстерегает смерть…»

А сейчас она смеялась. Нет, сестра, не кладите снова носовой платок. Я должен видеть. Я должен дать наркоз. Где эфир? Я должен был захватать с собой эфир. Что вы сделали с эфиром, сестра? Chateau Neuf du Pape[23]) Да, тоже пойдет. Уберите носовой платок, сестра.

Конечно. Я все время это знал! Это Энтони Марстон! Его лицо пурпурное и перекошенное. Но он не мертв — он смеется. Говорю вам, он смеется! Он раскачивает операционный стол.

Осторожней, осторожней. Сестра, держите его… держите стол…

Неожиданно вздрогнув, доктор Армстронг проснулся. Было утро. Солнечный свет потоком вливался в комнату.

И кто-то склонился над ним — тряс его. Это был Роджерс. Роджерс с бледным лицом, бормочущий:

— Доктор… доктор!

Доктор Армстронг проснулся окончательно.

Он сел на кровати и резко спросил:

— Что случилось?

— Моя жена, доктор. Я не могу ее разбудить. Боже мой! Я не могу ее разбудить. И… и она выглядит как-то не так.

Доктор Армстронг действовал быстро и четко. Он накинул халат и последовал за Роджерсом.

Он склонился над кроватью, на которой женщина мирно лежала на боку. Он поднял холодную руку, веко. Прошло всего несколько минут перед тем, как он выпрямился и отвернулся от кровати.

Роджерс прошептал:

— Она… она… она..?

Он облизал пересохшие губы.

Армстронг кивнул.

— Да, ее не стало.

Он задумчиво посмотрел на стоящего перед ним человека. Потом они подошли к столику возле кровати, к умывальнику и вернулись к спящей вечным сном женщине.

Роджерс спросил:

— Это… было… сердце у нее сдало, доктор?

Доктор Армстронг помедлил минуту-другую перед тем, как ответить, и потом сказал:

— Здоровье у нее было нормальное?

Роджерс ответил:

— Ревматизм маленько мучил.

— В последнее время она к врачу обращалась?

— К врачу? — Роджерс уставился на нее. — Сто лет к докторам не ходили — ни она, ни я.

— У вас нет никаких причин полагать, что у нее было больное сердце?

— Нет, доктор. Ничего подобного мне не известно.

Армстронг спросил:

— Она хорошо спала?

Теперь Роджерс постарался отвести глаза. Он сцепил руки и сплетал и расплетал пальцы. Он пробормотал:

— Она плоховато спала… да.

Доктор резко произнес:

— Она принимала что-нибудь для сна?

Роджерс удивленно уставился на него.

— Принимала? Для сна? Не знаю. Уверен, что нет.

Армстронг подошел к умывальнику.

Там стояло несколько пузырьков. Лосьон для волос, лавандовая вода, каскара[24], огуречный глицерин для рук, вода для полоскания рта, зубная паста и кое-какая продукция фирмы «Эллимэнз»[25]. Роджерс помог вытащить ящики туалетного столика. От него они перешли к комоду. Но нигде не было никаких признаков снотворного.

Роджерс сказал:

— Вчера вечером она ничего не принимала, сэр, кроме того, что ей дали вы…

II

Когда в 9 часов прогудел гонг, созывая всех к завтраку, оказалось, что гости уже встали и только ждали сигнала.

Генерал Макартур и судья расхаживали по террасе, обмениваясь бессвязными замечаниями насчет политического положения.

Вера Клэйторн и Филип Ломбард взобрались на вершину острова, которая была позади дома. Там они обнаружили Уильяма Генри Блора, который пристально смотрел на материк.

Он сказал:

— Пока что никаких признаков катера. Я его ждал.

Вера, улыбнувшись, заметила:

— Девон — сонное графство. Тут обычно поздно принимаются за дело.

Филип Ломбард смотрел в другую сторону — на море.

Он резко спросил:

— Что вы думаете насчет погоды?

Взглянув на небо, Блор заметил:

— По-моему, все в полном порядке.

Ломбард вытянул губы трубочкой и присвистнул.

Он сказал:

— Еще до того, как закончится день, поднимется настоящая буря.

Блор произнес:

— Шквал… а?

Снизу до них донесся гул гонга.

Филип Ломбард сказал:

— Завтрак? Что ж, я бы не стал отказываться.

Когда они спускались по крутому склону, Блор задумчиво обратился к Ломбарду:

— Знаете, понять не могу, почему этот парень решил покончить с собой? Я всю ночь заснуть не мог.

Вера шла чуть впереди. Ломбард немного поотстал и спросил:

— Есть у вас какая-нибудь альтернативная теория?

— Я бы хотел раздобыть побольше доказательств. Ну, во-первых, мотив. Думается, он был человеком состоятельным.

Из окна гостиной им навстречу вышла Эмили Брент.

Она резко спросила:

— Лодка идет?

— Пока еще нет, — ответила Вера.

Они вошли в дом. Их ожидало большое блюдо с яичницей и беконом ка буфете, чай и кофе.

Роджерс распахнул для них дверь и потом закрыл ее снаружи.

Эмили Брент заметила:

— Сегодня утром он выглядит так, словно болен.

Доктор Армстронг, стоявший у окна, прочистил горло и сказал:

— Вы должны извинить его за все… недостатки. Роджерс постарался, как мог, в одиночку приготовить завтрак. Миссис Роджерс… э… не смогла выполнять свои обязанности.

Эмили Брент резко поинтересовалась:

— Что с ней случилось?

Доктор Армстронг заметил:

— Давайте завтракать. Яичница скоро остынет. Потом я бы хотел обсудить со всеми вами несколько вопросов.

Его намек поняли. Тарелки наполнились, чай и кофе были разлиты. Завтрак начался.

На разговоры об острове с общего согласия было наложено табу. Вместо этого рассуждали о последних событиях. Новости из-за рубежа, новости спорта, последнее появление лох-несского чудовища.

Затем, когда тарелки опустели, доктор Армстронг чуть отодвинул свой стул, многозначительно прочистил горло и заговорил:

— Я думал лучше подождать, пока вы завтракаете, и только потом сообщить печальное известие. Миссис Роджерс умерла во сне.

Отовсюду послышались изумленные и испуганные восклицания.

Вера воскликнула:

— Какой ужас! Уже две смерти на острове с тех пор, как мы приехали!

Господин судья Уогрейв, прищурив глаза, произнес своим тихим, четким, ясным голосом:

— Хм… очень примечательно… какова же причина смерти?

Эмили Брент, твердо сжав губы, произнесла:

— Вы все слышали. Ее вместе с мужем обвинили в том, что они убили свою прежнюю работодательницу — старую даму.

— И вы считаете..?

Эмили Брент продолжила:

— Я считаю, что обвинение было совершенно справедливо. Вы все видели ее вчера вечером. Она сразу не выдержала и потеряла сознание. Шок, который она испытала, когда во всеуслышанье объявили о ее злодействе, оказался слишком велик. Она буквально умерла от страха.

Доктор Армстронг с сомнением покачал головой.

— Вполне возможно, — заметил он. — Но подобную теорию нельзя счесть верной, не зная состояния ее здоровья. Если у нее было слабое сердце…

Эмили Брент спокойно заявила:

— Если предпочитаете, можете называть это Возмездием Божиим.

Все были шокированы. Мистер Блор обеспокоенно заметил:

— Вы заходите слишком далеко, мисс Брент.

Она посмотрела на него сияющими глазами. Вздернула подбородок и сказала:

— Вы, наверное, считаете невозможным, что Господь поражает гневом своим грешников! Я иного мнения!

Судья погладил подбородок и слегка ироничным тоном прошептал:

— Моя дорогая леди, насколько мне известно из моего опыта в области злодеяний, провидение оставляет обвинение и наказание в руках нас, смертных, и сей процесс весьма часто чреват трудностями. Здесь нет коротких путей.

Эмили Брент пожала плечами.

Блор резко сказал:

— Что она ела и пила вчера вечером перед тем, как легла спать?

Армстронг ответил:

— Ничего.

— Совсем ничего? Чашка чая? Глоток воды? Держу пари, чашку чая она выпила. Обязательно.

— Роджерс заверяет меня, что она ничего в рот не брала.

— А, — протянул Блор. — Но, может, у него есть на то причины!

Его тон был столь многозначителен, что доктор резко на него взглянул.

Филип Ломбард заметил:

— Так вот, значит, какова ваша идея?

Блор агрессивно произнес:

— А почему бы нет? Мы все слышали вчера ночью то обвинение. Может быть, это настоящая ахинея — просто безумие чистой воды! С другой стороны, может, и нет. Допустим на миг, что все здесь правда. Роджерс и его миссис ухлопали ту старую даму. Ну-с, и что же у нас имеется? Они чувствовали себя в полной безопасности и радовались кушу…

Вера его прервала. Она низким голосом сказала:

— По-моему, миссис Роджерс никогда не чувствовала себя в безопасности.

Блор взглянул на нее. Он немного раздосадовался, что его прервали.

«Вы такая же, как и все женщины», — словно говорил его взгляд.

Он продолжил:

— Что ж, такое вполне может быть. Во всяком случае, до сих пор никакая настоящая опасность им не грозила. И вдруг вчера ночью какой-то неизвестный сумасшедший, как говорится, разбрасывает бобы и выдает их секрет. Что происходит? Женщина раскалывается, разрывается на кусочки. Вспомните, как муженек вился вокруг нее, когда она приходила в себя. Мужняя забота тут ни при чем! Ни за что в жизни! Он был словно кот на горячей черепице. До смерти боялся, что она может что-то выдать. И вот что у нас имеется! Они совершили убийство и остались безнаказанными. Но если начнут ворошить прошлое, что произойдет? Десять к одному, что женщина все выдаст. У нее не хватит нервов стоять до конца и изворачиваться. Она — ходячая опасность для мужа, вот в чем дело. За себя он уверен. Он будет лгать с честной мордой хоть до второго пришествия, но в ней он не уверен! Если она расколется, его шея в опасности. Так что он подбрасывает что-то в ее чашку чая, и теперь уже благодаря его заботам ее рот закрывается навечно.

Армстронг медленно произнес:

— Возле ее кровати не было никакой пустой чашки… вообще ничего не было. Я смотрел.

Блор фыркнул.

— Конечно, и не должно быть! Он первым делом после того, как она выпила отраву, взял ту чашку и блюдце и тщательно их вымыл.

Наступила пауза, потом генерал Макартур с сомнением заметил.

— Может, и так, но что-то не верится, что человек на такое способен, способен убить собственную жену.

Блор издал короткий смешок и сказал:

— Когда человеку грозит петля, он не очень-то думает о сантиментах.

Вновь наступило молчание. Перед тем, как кто-то успел заговорить, дверь открылась, и вошел Роджерс.

Он сказал, переводя взгляд с одного на другого:

— Могу ли я быть чем-то вам полезен?

Господин судья Уогрейв слабо пошевелился и спросил:

— Когда обычно приходит катер?

— Между 7 и 8 часами, сэр. Иногда чуть позже. Не знаю, чем занят сегодня утром Фрэд Нарракотт. Если он болен, то должен был бы послать своего брата.

Филип Ломбард спросил:

— Сколько сейчас времени?

— Без 10 минут 10, сэр.

Брови Ломбарда поднялись. Он медленно кивнул сам себе.

Роджерс подождал минуту-другую.

Неожиданно и пылко генерал Макартур заговорил:

— Опечален известием о вашей жене, Роджерс. Доктор только что нам сказал.

Роджерс наклонил голову.

— Да, сэр. Благодарю вас, сэр.

Он взял пустое блюдо из-под бекона и вышел.

И снова наступила тишина.

III

На террасе Филип Ломбард сказал:

— Насчет этого катера…

Блор посмотрел на него и кивнул.

Он подхватил:

— Я знаю, о чем вы думаете, мистер Ломбард. Я тоже задавал себе этот вопрос. Лодка должна была прибыть сюда почти 2 часа назад. Но она не пришла? Почему?

— Нашли ответ? — поинтересовался Ломбард.

— Это не случайно — вот что я вам скажу. Это часть замысла. Все связано.

Филип Ломбард осведомился:

— Как, по-вашему, она вообще не придет?

Позади него раздался голос — раздражительный, нетерпеливый голос:

— Катер не придет, — сказал он.

Блор слегка повернул свои квадратные плечи и задумчиво уставился на источник голоса.

— Вы так думаете, генерал?

Генерал Макартур резко ответил:

— Конечно, она не придет. Мы рассчитываем, что катер заберет нас с острова. Но здесь-то и скрывается суть всего дела. Мы не оставим острова… Никто из нас его не оставит. Видите ли, это конец… конец всему…

Он поколебался и потом добавил низким, странным голосом:

— Это покой… настоящий покой. Прийти к концу… не продолжать пути… Да, мир и покой…

Он резко повернулся и зашагал прочь. По террасе, потом вниз по склону — к морю, точнее говоря, к концу острова, туда, где выступали из воды отдельные камни.

Он шел, немного покачиваясь, словно полупроснувшийся человек.

Блор посмотрел ему вслед:

— Вот появился еще один помешанный! Похоже, дело закончится тем, что все последуют его примеру.

Филип Ломбард сказал:

— Не думаю, что вы окажетесь в их числе, Блор.

Экс-инспектор засмеялся.

— Да, чтобы свести меня с ума, надо постараться. — Он сухо добавил: — И не думаю, что вы тоже легко спятите, мистер Ломбард.

Филип Ломбард сказал:

— В данный момент я чувствую себя совершенно нормальным, так что спасибо за комплимент.

IV

Доктор Армстронг вышел на террасу и, заколебавшись, остановился. Налево были Блор и Ломбард. Направо — Уогрейв. Старик медленно расхаживал взад и вперед, наклонив голову.

Армстронг после краткого замешательства зашагал к нему. Но в этот момент из дома быстро вышел Роджерс.

— Могу ли я с вами переговорить, сэр?

Армстронг повернулся.

Он был поражен развернувшимся перед ним зрелищем.

Лицо Роджерса сводили судороги. Оно было зеленовато-серое. Его руки тряслись.

Его вид являл такой контраст сдержанности, которую он проявил несколько минут назад, что Армстронг пришел в полное замешательство.

— Пожалуйста, сэр, позвольте мне переговорить с вами. Я прошу в дом, сэр.

Доктор развернулся и вошел в дом вместе с трясущимся, словно от лихорадки, дворецким.

— Что случилось, милостивый государь? Да возьмите вы себя в руки.

— Сюда, сэр, прошу сюда.

Он открыл дверь, ведущую в столовую. Доктор вошел. Роджерс последовал за ним и закрыл за собой дверь.

— Ну-с, — спросил Армстронг. — В чем дело?

Горло Роджерса сжимали судороги. Он с трудом сглотнул и выпалил:

— Сэр, здесь что-то происходит, чего я не понимаю.

Армстронг резко сказал:

— Происходит? Что происходит?

— Вы, наверное, подумаете, что я сумасшедший, сэр. Вы скажете, что ничего особенного. Но это нужно объяснить, сэр. Нужно объяснить. Потому что это прямо бессмыслица какая-то.

— Ну, ладно, сударь. Вы когда-нибудь мне скажете, в чем дело? Хватит говорить загадками.

Роджерс вновь сглотнул.

Он сказал:

— Это все те маленькие фигурки, сэр. Посреди стола. Маленькие фарфоровые фигурки. Их десять было. Могу вам поклясться, десять.

Армстронг сказал:

— Да, десять. Мы вчера вечером за обедом их пересчитывали.

Роджерс подошел к нему поближе.

— Вот именно, сэр. Вчера ночью, когда я убирал со стола, сэр, их было всего девять… Я это заметил и подумал: что-то, мол, странно. Но больше ничего. И сегодня, сэр, утром я был немножко невнимателен, когда подавал завтрак. Расстроился и все такое. Но теперь, сэр, когда пришел убирать, — Посмотрите сами, если мне не верите. Их только восемь, сэр! Только восемь! Бессмыслица какая-то, а? Только восемь…

Глава седьмая

I

После завтрака Эмили Брент предложила Вере Клэйторн вновь прогуляться на вершину и посмотреть, нет ли лодки. Вера согласилась.

Ветер посвежел. На море появились маленькие белые барашки. Не было видно ни одной рыбачьей лодки и катера тоже.

Саму деревню Стиклхэвен невозможно было разглядеть — виднелся только возвышающийся над ней холм, неровный красный утес, скрывавший маленькую бухточку.

Эмили Брент заметила:

— Тот человек, который вчера нас сюда привез, казался вполне надежным. Право, очень странно, что сегодня он так опаздывает.

Вера не ответила. Она пыталась подавить возникшее чувство паники. Она сердито сказала сама себе: «Держись хладнокровно. Паниковать — не в твоей натуре. У тебя всегда были прекрасные нервы».

Через минуту-другую она заговорила вслух:

— Как было бы хорошо, если бы он приплыл. Я… я хочу уехать.

Эмили Брент сухо заявила:

— Не сомневаюсь, что все мы испытываем то же желание.

Вера сказала:

— Все так странно… порой кажется, что в происходящем вообще нет… нет никакого смысла.

Пожилая женщина проворно отозвалась.

— Я очень раздосадована на себя за то, что позволила так легко обмануться. Право, если хорошенько подумать, письмо-то нелепое. Но тогда я не сомневалась, ничуть не сомневалась.

Вера машинально пробормотала:

— Наверное.

— Слишком многое человек принимает на веру, — заметила Эмили Брент.

Вера глубоко и прерывисто вздохнула и спросила:

— Вы действительно думаете, что все было так… как вы сказали за завтраком?

— Выражайтесь поточнее, милая. Что именно вы имеете в виду?

Вера низким голосом произнесла:

— Вы действительно считаете, что Роджерс и его жена убили ту старую даму?

Эмили Брент задумчиво смотрела на море несколько минут и потом ответила:

— Лично я совершенно в этом уверена. А как вы думаете?

— Не знаю, что и думать.

Эмили Брент сказала:

— Все поддерживают данную теорию. То, что женщина упала в обморок. И вспомните, как ее муж уронил кофейный поднос. Потом, как он говорил… не слишком убедительно. О да, боюсь, они ее убили.

Вера сказала:

— А как она выглядела… казалось, она боялась собственной тени? Я никогда не видела такой испуганной женщины… должно быть, еодеянное преследовало ее, словно привидение…

Мисс Брент прошептала:

— Помню, какой текст висел в моей детской, когда я была ребенком. «Будь уверен, твой грех тебя разыщет». Очень верно, очень. Будь уверен, что твой грех тебя разыщет.

Вера встала и произнесла:

— Но, мисс Брент… мисс Брент… в таком случае…

— Да, моя дорогая?

— Другие? Что насчет других?

— Я не совсем вас понимаю.

— Все другие обвинения… они… они несправедливы? Но если в случае Роджерсов была сказана правда… — Она смолкла, не в силах привести в порядок хаос мыслей.

Лоб Эмили Брент, озадаченно сморщившийся, теперь разгладился.

Она сказала:

— А, теперь я вас понимаю. Ну что ж, вот, к примеру, этот мистер Ломбард. Он признает, что бросил двадцать человек, оставив их умирать.

Вера заметила:

— Но они были всего лишь туземцами…

Эмили Брент резко сказала:

— Черные или белые — все они наши братья.

Вера подумала: «Наши черные братья… наши черные братья… О, я буду смеяться. У меня истерика. Я не в себе…»

Эмили Брент задумчиво продолжала:

— Конечно, остальные обвинения очень нелепы и притянуты за уши. К примеру, в отношении судьи, который лишь исполнял свой долг перед обществом. И отставного человека Скотленд-Ярда. И мой случай тоже.

Она помолчала и добавила:

— Естественно, учитывая обстоятельства, я не собиралась вчера вечером ничего говорить. В присутствии джентльменов такие вещи не обсуждаются.

— Да?

Вера с интересом слушала. Мисс Брент сурово продолжала:

— Беатрис Тэйлор у меня служила. Как я узнала позднее, она была неприличной девушкой. Я сильно в ней обманулась. У нее были хорошие манеры, всегда очень опрятна и услужлива. Я была очень ей довольна. Конечно, оказалось, что все это сплошное лицемерие! Она была беспутной девицей, начисто лишенной морали. Отвратительно! Я не сразу узнала, что она, как говорится, «в положении», — она смолкла. Ее тонкий нос брезгливо сморщился. — Я испытала настоящее потрясение. Ее родители тоже были порядочными людьми и воспитывали ее в строгости. Рада сказать, что они не стали смотреть сквозь пальцы на ее поведение.

Уставившись на мисс Брент, Вера спросила:

— Что же произошло?

— Естественно, я и часа не стала держать ее под своей крышей. Никто не сможет меня упрекнуть в снисходительном отношении к безнравственности.

Вера низким голосом произнесла:

— Что произошло… с ней?

Мисс Брент сказала:

— Распутное создание, не довольствовавшееся одним грехом на своей совести, совершило грех еще более тяжкий. Она покончила с собой.

Охваченная ужасом, Вера прошептала:

— Она убила себя?

— Да, бросилась в речку.

Вера поежилась и уставилась на тонкий профиль мисс Брент. Она спросила:

— И что вы почувствовали, когда узнали, что она наделала? Вам было ее не жаль? Вы не винили себя?

Эмили Брент выпрямилась.

— Я? Мне не в чем себя упрекнуть.

Вера сказала:

— Но если ваша… твердость… довела ее.

Эмили Брент резко заявила:

— Ее собственные действия, ее собственный грех — вот что ее довело. Если бы она вела себя как порядочная, скромная молодая женщина, ничего подобного бы не случилось.

Она повернулась к Вере. В ее глазах не было ни угрызений совести, ни беспокойства. Взгляд был тверд в собственной непогрешимости. Эмили Брент восседала на вершине острова Ниггер, облаченная в свою броню из добродетели. Маленькая старая дева больше не казалась Вере немного нелепой.

Неожиданно… она стала ужасной.

II

Доктор Армстронг вышел из столовой и вновь оказался на террасе. Теперь судья сидел на стуле, безмятежно глядя на море.

Ломбард и Блор расположились налево. Они курили, но не разговаривали. Как и раньше, доктор немного поколебался: Его взгляд задумчиво остановился на господине судье Уогрейве. Он хотел с кем-то посоветоваться. Он прекрасно понимал, каким проницательным и логичным умом обладает судья, но тем не менее колебался. Может, ум господина судьи Уогрейва и был хорош, но сам он старик. Армстронг счел, что сейчас нужен человек действия.

Он принял решение.

— Ломбард, могу я с вами переговорить?

Филип вздрогнул.

— Конечно.

Они оставили террасу и отправились вниз по склону к кромке воды. Когда они очутились за пределами слышимости, Армстронг сказал:

— Мне нужен совет.

Брови Ломбарда поднялись. Он заметил:

— Дорогой вы мой, у меня нет никаких медицинских познаний.

— Нет, нет, я имею в виду совет касательно сложившейся ситуации.

— О, это совсем другое дело.

Армстронг продолжил:

— Если честно, что вы думаете о настоящем положении?

Ломбард немного поразмышлял и потом сказал:

— Наводит на некоторые размышления, а?

— У вас есть какие-нибудь идеи насчет женщины? Вы согласны с теорией Блора?

Филип выпустил облако дыма и заявил;

— Она вполне вероятна, сама по себе.

— Точно.

По голосу Армстронга казалось, что он испытал облегчение. Филип Ломбард был не дурак.

Ломбард продолжил:

— И, конечно, следует согласиться с предположением, что мистер и миссис Роджерс в свое время вышли сухими из воды, совершив убийство. И не вижу, почему бы делу обстоять не так. Что, по-вашему, они сделали? Отправили старую даму?

Армстронг медленно ответил:

— Все могло бы быть гораздо проще. Сегодня утром я спросил у Роджерса, чем болела эта миссис Брэди. Ответ на многое пролил свет. Нет надобности входить в медицинские подробности, но при определенной сердечной болезни используют амилнитрит. Когда начинается приступ, разбивают ампулу амилнитрита и лекарство дают понюхать больному. Если не дать амилнитрит вовремя, последствия могут быть фатальными.

Филип Ломбард задумчиво заметил:

— Все так просто. Искушение, должно быть… было слишком велико.

Доктор кивнул.

— Да, никакого прямого действия. Не надо доставать мышьяк, ничего определенного, просто — ничего! И Роджерс действительно ночью отправился за доктором, и они были совершенно уверены, что никто никогда ничего не узнает.

— Даже если кто и узнает, ничего доказать не сможет, — добавил Филип Ломбард.

Неожиданно он нахмурился.

— Конечно… это очень многое поясняет.

Армстронг озадаченно сказал:

— Прошу прощения.

Ломбард ответил:

— Я имею в виду… это поясняет загадку острова Ниггер. Здесь собраны преступления, за которые невозможно осудить совершивших их людей. Пример — Роджерсы. Другой пример — старый Уогрейв, который совершил убийство строго в рамках закона.

Армстронг резко спросил:

— Вы верите этой истории?

Филип Ломбард улыбнулся.

— О да, верю. Уогрейв убил Эдварда Ситона, убил так же, как если бы вонзил в него стилет! Но он достаточно умен, чтобы проделать это с судейского места, облачившись в парик и мантию. Так что как ни крути, его за преступление не осудишь.

Словно молния пронзила мозг Армстронга.

«Убийство в больнице. Убийство на операционном столе. Безопасно, да, безопасно, как дом!»

Филип Ломбард тем временем говорил:

— Отсюда-то и этот мистер Оуэн, отсюда-то и остров Ниггер!

Армстронг глубоко вздохнул.

— Итак, мы дошли до этого пункта. Что действительно преследует этот человек, собрав нас здесь?

Филип Ломбард спросил:

— А что вы думаете?

Армстронг резко ответил:

— Давайте вернемся на минутку к смерти женщины. Какие могут возникнуть теории? Роджерс убил ее, так как боялся, что она все выдаст. Вторая возможность — она потеряла голову и сама выбрала самый легкий выход.

Филип Ломбард заметил:

— Самоубийство, а?

— Что на это скажете?

Ломбард ответил:

— Может быть… да… если бы не смерть Марстона. Два самоубийства за 12 часов слишком уж много. И если вы мне заявите, что Энтони Марстон, этот юный бык с железными нервами и чертовски малым количеством мозгов, взвинтился из-за того, что скосил пару ребятишек и покончил с собой, — ну, да это же смешно! И, во всяком случае, откуда он взял яд? Из того, что мне известно, цианид калия совсем не та штуковина, которую всякий носит в жилетном кармане. Но это уже по вашей части.

Армстронг заявил:

— Ни один человек в здравом смысле не станет носить с собой цианид калия, если только не хочет уничтожить осиное гнездо.

— Иными словами, ревностный садовник или землевладелец? И снова Энтони Марстон не из их числа. По-моему, надо как-то объяснить наличие этого цианида. Или Энтони Марстон решил покончить с собой до того, как сюда приехал, и посему держал его наготове… или…

Армстронг ему подсказал:

— Или?

Филип Ломбард ухмыльнулся.

— Почему вы заставляете меня это говорить? Когда слова сами готовы слететь с вашего языка. Или, конечно, Энтони Марстон был убит.

Армстронг втянул воздух:

— А миссис Роджерс?

— Я мог бы поверить в самоубийство миссис Роджерс с легкостью, если бы не Энтони Марстон. Я мог бы поверить, что Роджерс убрал свою жену, если бы не неожиданная смерть Энтони Марстона. Но нам нужна теория, объясняющая две смерти, последовавшие одна за другой.

Армстронг сказал:

— Вероятно, я смогу вам помочь в разработке данной теории.

И он повторил факты, которые сообщил ему Роджерс насчет исчезновения двух маленьких фарфоровых фигурок.

Ломбард сказал:

— Да, маленькие фарфоровые фигурки… Конечно, вечером за обедом их было 10. А теперь, вы говорите, восемь?

Доктор Армстронг процитировал:

«Десять негритят отправились обедать;

Один поперхнулся и тогда

их осталось Девять.

Девять негритят засиделись допоздна;

Один не проснулся, и тогда

их осталось Восемь».

Мужчины переглянулись. Филип Ломбард ухмыльнулся и отшвырнул сигарету.

— Чертовски похоже для совпадения! Энтони Марстон вчера ночью после обеда умер от удушья или, можно сказать, поперхнувшись, и матушка Роджерс засыпает и не просыпается.

— А посему? — спросил Армстронг.

Ломбард подхватил:

— А посему тут еще один ниггер. Ниггер в охапке дров. Икс! Мистер Оуэн! У. Н. Оуэн! Наш Неизвестный Сумасшедший на свободе!

— А! — издал облегченный вздох Армстронг. — Вы согласны со мной. Но вы понимаете, что из этого следует? Роджерс поклялся, что на острове нет никого, кроме нас, его и его жены.

— Роджерс ошибается! Или, возможно, Роджерс лжет!

Армстронг покачал головой.

— Не думаю, что он лжет. Он до смерти напуган. Почти до безумия напуган.

Филип Ломбард кивнул и сказал:

— Катер сегодня не пришел. Все сходится. Снова налицо действия мистера Оуэна. Остров Ниггер будет изолирован до тех пор, пока мистер Оуэн не закончит работу.

Армстронг побелел и сказал:

— Вы понимаете… он, должно быть, ненормальный, буйный маньяк!

Филип Ломбард ответил, и в его голосе прозвучала новая нотка.

— Правда, кое-чего мистер Оуэн не понимает.

— Чего же? Остров более или менее одна голая скала. Мы обыщем его в два счета. И быстренько найдем У. Н. Оуэна Эск.[26]

Доктор Армстронг горячо заявил:

— Он будет опасен.

Филип Ломбард засмеялся.

— Опасен? Кто тут боится большого плохого волка? Это я буду опасен, когда доберусь до него!

Он помолчал и добавил:

— Лучше заручиться помощью Блора. В таких ситуациях он неплохая подмога. А женщинам ничего не говорить. Что касается других, то генерал, по-моему, уже га-га[27]. Уогрейв питает отвращение к бурной деятельности. Работой займемся мы втроем.

Глава восьмая

I

Заручиться помощью Блора оказалось очень легко. Он немедленно согласился с их аргументами.

— То, что вы рассказали об этих фарфоровых фигурках, сэр, сразу меняет дело. Это безумие какое-то! Вот только одно. Не думаете ли вы, что Оуэн решил провернуть все чужими руками, а?

— Яснее, сударь.

— Ну, слушайте. После вчерашнего столпотворения этот молодой Марстон взвинчивается и кончает с собой. И Роджерс, он тоже взвинчивается и кокошит свою жену! Все идет в соответствии с планом У. Н. О.

Армстронг покачал головой. Он еще раз напомнил о цианиде, Блор согласился:

— Да, совсем забыл. Не очень-то естественно таскать его с собой. Но вот как яд попал в его виски, сэр?

Ломбард сказал:

— Я об этом думал. В ту ночь Марстон несколько раз наливал себе выпивку. Между предпоследним и последним разом прошел достаточный промежуток времени. И на протяжении данного промежутка его бокал стоял на каком то столе. По-моему… хотя я не уверен, на маленьком столике вблизи окна. Окно было открыто. Любой мог бы бросить туда дозу цианида.

Блор недоверчиво спросил:

— Так что же мы не видели, сэр?

Ломбард сухо ответил:

— Мы все занимались другим.

Армстронг сказал:

— Верно. Нас атаковали. Мы ходили по комнате. Спорили, негодовали, каждый думал о своем. Думаю, можно было так сделать…

Блор пожал плечами.

— Факты говорят о том, что сделано было! А теперь, джентльмены, давайте начнем. Кстати, ни у кого случайно нет револьвера? Наверное, я слишком на много надеюсь, но все же…

Ломбард сказал:

— У меня есть, — и похлопал себя по карману.

Глаза Блора открылись очень широко. Он наигранно-беспечным тоном поинтересовался:

— Всегда его с собой носите, сэр?

Ломбард ответил:

— Обычно. Видите ли, мне довелось побывать кое в каких переделках.

— О, — произнес Блор и добавил: — Что ж, вероятно, вы никогда не бывали в более опасной переделке, чем в такой, в какую угодили сейчас! Если на острове прячется чокнутый, у него наверняка запасен целый арсенал, не говоря уже о ноже или кинжале.

Армстронг кашлянул.

— Вполне вероятно, здесь вы ошибаетесь, Блор. Многие маньяки очень спокойные, незаметные люди. Прямо восхитительные господа.

Блор ответил:

— Что-то мне кажется, что наш будет такой же, доктор Армстронг.

II

Все трое отправились в турне по острову.

Обыск оказался неожиданно простым. На северо-западной стороне скала отвесно спускалась в море, ее поверхность была гладкой и ровной.

На острове не было деревьев, и вообще, растительность практически отсутствовала. Три человека тщательно и методично принялись на работу, продвигаясь от высшей точки острова к кромке воды, пристально разглядывая любую неровность в скале, могущую указать на наличие входа в пещеру. Но никаких пещер на острове не было.

Наконец, идя вдоль берега, они вышли на то место, где сидел, глядя на море, генерал Макартур. Здесь было очень мирно и спокойно, только волны шуршали, ударяясь о камни. Старик сидел очень прямо, не сводя глаз с горизонта.

Он не обратил внимания на приближающуюся поисковую партию. Его забвение вызвало какое-то неприятное чувство, по крайней мере, у одного.

Блор подумал: «Неестественно… у него такой вид, будто он вошел в транс. Или что-то в таком роде».

Он прочистил горло и заметил разговорчивым тоном:

— Неплохое мирное местечко вы для себя разыскали, сэр.

Генерал нахмурился. Бросил быстрый взгляд через плечо и сказал:

— Так мало времени… так мало времени. Я бы хотел, чтобы никто меня не беспокоил.

Блор добродушно заявил:

— Мы вас не собираемся беспокоить. Просто, так сказать, делаем обход острова. Вот подумали, знаете ли, не прячется ли на нем кто.

Генерал нахмурился и сказал:

— Вы не понимаете… ничего не понимаете. Прошу вас, уходите.

Блор удалился. Присоединившись к двум своим спутникам, он заметил:

— Он чокнулся… с ним без толку разговаривать.

Ломбард с любопытством поинтересовался:

— Что он говорит?

Блор пожал плечами.

— Что-то насчет того, что мало времени и он не хочет, чтобы его беспокоили.

Доктор Армстронг нахмурился и прошептал: «Хотел бы я знать…»

III

Обыск острова был практически закончен. Три человека стояли на вершине, глядя на материк. На море не было ни одной лодки. Ветер свежел. Ломбард заметил:

— Рыбачьих лодок нет. Приближается шторм. Чертовски досадно, что отсюда не видно деревни. Мы бы могли подать какой-нибудь сигнал.

Блор заявил:

— Неплохо было бы зажечь сегодня ночью костер.

Ломбард, нахмурившись, ответил:

— Черт возьми, наверняка и это было предусмотрено.

— В каком смысле, сэр?

— Откуда мне знать? Может быть, им сказано, что разыгрывается шутка. Нас бросили на обитаемом острове, и на сигналы не нужно обращать внимания. Возможна, жителям деревни сообщили, что речь идет о пари. В общем, наш сумасшедший наверняка придумал какую-нибудь дурацкую историю.

Блор с сомнением спросил:

— По-вашему, они ее проглотят?

Ломбард сухо ответил:

— Легче поверить в это, чем в правду! Если жители деревни сказали, что остров будет изолирован до тех пор, пока мистер Неизвестный Оуэн спокойненько не перебьет всех гостей, вы думаете, они бы поверили?

Доктор Армстронг заявил:

— Иногда я и сам не могу в это поверить. И однако…

Филип Ломбард, обнажив зубы, сказал:

— И, однако, именно это и происходит!

Блор таращился на воду.

Он сказал:

— Наверное, никто не смог бы сюда взобраться.

Армстронг покачал головой.

— Сомневаюсь. Больно отвесно. И где он спрятался?

Блор заявил:

— Может, в скале есть отверстие. Будь у нас лодка, мы бы смогли обогнуть остров.

Ломбард сказал:

— Если бы у нас была лодка, мы все были бы сейчас на полпути к материку?

— Что верно, то верно, сэр.

Неожиданно Ломбард заявил:

— Давайте удостоверимся насчет скалы. Отверстие может быть только в одном месте — вон там, внизу, чуть правее. Если бы вы, парни, раздобыли веревку, я бы выяснил.

Блор сказал:

— Конечно, неплохо знать наверняка. Хотя, по-моему, ваша идея нелепая какая-то, по крайней мере, с первого взгляда! Посмотрю, что можно раздобыть.

И он быстро направился к дому.

Ломбард уставился в небо. Облака начали собираться в общую массу. Ветер крепчал.

Он искоса взглянул на Армстронга и сказал:

— Что-то вы все молчите и молчите, доктор. О чем вы думаете?

Армстронг медленно ответил:

— Я вот думаю, насколько безумен старый Макартур…

IV

Вера все утро чувствовала беспокойство. Содрогаясь от отвращения, она избегала Эмили Брент. Сама мисс Брент вынесла стул и поставила его за углом дома — там не было ветра. Она сидела и вязала.

Всякий раз, когда Вера думала о ней, она представляла бледное лицо утопленницы с водорослями, запутавшимися в ее волосах… лицо, которое когда-то было хорошеньким, может быть, до бесстыдства хорошеньким… и которому теперь были нипочем и жалость, и ужас.

А Эмили Брент, безмятежная и праведная, сидела и вязала.

На главной террасе господин судья Уогрейв ссутулился на стуле с высокой спинкой, опустив голову в плечи.

Когда Вера смотрела на него, она видела человека, стоящего возле скамьи подсудимых — молодого человека с белокурыми волосами и синими глазами и озадаченным испуганным лицом. Эдвард Ситон. И в своем воображении она рисовала старые руки судьи, надевающие на его голову черную шапочку,[28] и слышала, как он начинает выносить приговор… Через некоторое время Вера медленно прошлась к морю. Она направилась в самый дальний конец острова, где сидел старик, не сводя глаз с горизонта. Генерал Макартур пошевелился при ее приближении. Он посмотрел на нее, в его глазах странно перемешались вопросительное и опасливое выражения. Его взгляд поразил и напугал Веру. Он минуты две пристально смотрел на нее.

Она подумала: «Как странно! Как будто он знал…»

Он сказал:

— А, это вы! Вы пришли…

Вера села рядом с ним и сказала:

— Вам нравится сидеть здесь и смотреть на море?

Он кивнул.

— Да, — сказал он. — Это приятно. Думаю, это место подходит для того, чтобы ждать.

— Ждать? — резко произнесла Вера. — Чего вы ждете?

Он мягко ответил:

— Конца. Но, думаю, вы сами это знаете, не так ли? Ведь такова правда, а? Мы все ждем конца.

Она обеспокоенно заявила:

— Что вы имеете в виду?

Генерал Макартур сурово сказал:

— Никто из нас острова не оставит. Таков план. Конечно, вы прекрасно это знаете. Возможно, вы просто не поймете, какое это облегчение!

Вера удивленно спросила:

— Облегчение?

Он ответил:

— Да. Конечно, вы очень молоды… вы еще не понимаете. Но поймете! Вы тоже почувствуете это благословенное облегчение, когда узнаете, что все кончено… что больше не надо нести свое бремя. В один прекрасный день вы это почувствуете…

Вера хрипло произнесла:

— Я вас не понимаю…

Ее пальцы судорожно дрожали. Неожиданно она испугалась этого спокойного старого солдата.

Он задумчиво сказал:

— Видите ли, я любил Лесли. Я очень ее любил…

Вера спросила:

— Лесли — это ваша жена?

— Да, моя жена… Я любил ее и гордился ею. Она была такой милой и такой веселой.

Он помолчал несколько минут и потом добавил:

— Да, я любил Лесли. Вот почему я это сделал.

Вера сказала:

— Вы имеете в виду… — и смолкла.

Генерал Макартур медленно кивнул.

— Теперь не следует ничего скрывать — теперь, когда мы все вскоре умрем. Я послал Ричмонда на смерть. Наверное, в определенном отношении это было убийство. Странно. Убийство, а ведь я всегда был таким законопослушным человеком! Но тогда все виделось мне совсем иначе. Я не испытывал сожаления. «Поделом ему!» — вот что я думал. Но потом…

Твердым голосом Вера произнесла:

— Ну-с, и потом?

Он рассеянно покачал головой. У него был озадаченный и немного расстроенный вид.

— Не знаю… я… не знаю. Все было иначе. Не знаю, догадалась ли Лесли… наверное, нет. Но, видите ли, с тех пор я перестал ее узнавать. Она ушла туда, где я не мог до нее добраться. И потом она умерла… и я остался один…

Вера сказала:

— Один… один… — и ее голос эхом разнесся по скалам.

Генерал Макартур заявил:

— Вы тоже будете рады, когда наступит конец.

Вера встала и резко сказал:

— Я не понимаю, что вы имеете в виду!

Он ответил:

— Я понимаю, дитя мое. Я понимаю…

— Нет, вы вообще ничего не понимаете…

Генерал Макартур опять устремил взгляд на море. Похоже, он больше не сознавал ее присутствия.

Он очень мягко и нежно произнес:

— Лесли?..

V

Когда Блор вернулся из дома с веревкой, свернутой в кольцо, то обнаружил Армстронга на том же месте, где его оставил. Доктор пристально смотрел вниз, словно пытаясь проникнуть взглядом в морские глубины.

Блор, запыхавшись, спросил:

— Где мистер Ломбард?

Армстронг беспечно отозвался:

— Пошел проверить какую-то свою теорию. Он вернется через минуту. Послушайте, Блор, я обеспокоен.

— Мы все, по-моему, обеспокоены.

Доктор нетерпеливо взмахнул рукой.

— Конечно… конечно. Но я имею в виду совсем не это. Я думаю о старом Макартуре.

— И что же, сэр?

Доктор Армстронг мрачно сказал:

— А то, что мы ищем сумасшедшего. Что насчет Макартура?

Блор недоверчиво сказал:

— Вы имеете в виду, что он страдает манией убийства?

Армстронг с сомнением ответил:

— Я бы не стал так говорить. Ни за что. Но, конечно, я не специалист в области психиатрии. По правде говоря, я практически с ним не разговаривал — я данной точки зрения его не изучал.

Блор с сомнением заметил:

— Га-га — да! Но я бы не стал говорить…

Армстронг прервал его с небольшим усилием как человек, который пытается взять себя в руки.

— Вероятно, вы правы! Черт подери, должно быть, кто-то прячется на острове! А вот и Ломбард.

Они тщательно закрепили веревку.

Ломбард сказал:

— Разузнаю все, что смогу. А вы следите за веревкой, если неожиданно натяну, значит, пора тащить.

Спустя несколько минут они уже следили за продвижением Ломбарда. Блор заметил:

— Лазает, как кошка, а?

В его голосе было что-то странное.

Доктор Армстронг отозвался.

— Должно быть, в свое время он занимался альпинизмом.

— Похоже.

Наступило молчание, и потом экс-инспектор сказал:

— Вообще, странный он парень. Вы знаете, о чем я думаю?

— О чем?

— Дурной он человек!

Армстронг с сомнением спросил:

— В чем именно?

Блор фыркнул и сказал:

— Точно… не знаю. Но я бы ни за что ему не стал доверять.

Доктор Армстронг заметил:

— Наверное, он вел жизнь, полную приключений.

Блор тотчас отозвался:

— Держу пари, о некоторых своих приключениях он постарается не распространяться, — он помолчал и продолжил: — Вы случайно не захватили с собой револьвер, доктор?

Армстронг уставился на него.

— Я? Боже правый, нет. А зачем?

Блор сказал:

— А зачем его прихватил мистер Ломбард?

Армстронг с сомнением сказал:

— Наверное, привычка.

Блор фыркнул.

Неожиданно за веревку дернули. Следующие несколько минут они были по горло заняты работой. Вскоре, когда напряжение ослабло, Блор сказал:

— Привычки привычкам рознь. Мистер Ломбард берет револьвер, отправляясь в дальний уголок земного шара, — прекрасно, да к тому же примус и спальный мешок, и запас порошка против насекомых, разумеется! Но привычка не заставила бы его привозить все снаряжение сюда! Только в книгах люди расхаживают с револьверами, и никто не удивляется.

Доктор Армстронг озадаченно покачал головой.

Они наклонились и вновь стали наблюдать за продвижением Ломбарда. Искал он тщательно, но они сразу могли понять — тщетно. Вскоре он появился на краю скалы. Он вытер со лба пот.

— Итак, — сказал он, — ситуация следующая. Или в доме, или нигде.

VI

Обыскать дом было проще простого. Сначала они прочесали несколько надворных построек, потом принялись за само строение. Ярдовая мерка миссис Роджерс, найденная в кухонном шкафу, им помогла. Но никаких тайников они не нашли. Все было ясно и открыто — современная структура была лишена секретов. Сначала они занялись первым этажом. Поднимаясь на этаж, где были расположены спальни, через окно на лестнице они увидели Роджерса, несущего на террасу поднос с коктейлями.

Ломбард легкомысленно заметил:

— Хороший слуга — удивительное созданье. Что бы ни случилось, внешность бесстрастная.

Армстронг с одобрением сказал:

— Роджерс — первоклассный дворецкий, что там говорить!

Блор добавил:

— И его жена была неплохой кухаркой. Тот вчерашний… обед…

Они завернули в первую спальню.

Через пять минут они уже смотрели друг на друга, стоя на лестничной площадке. Никто нигде не прятался, да и прятаться было негде.

Блор сказал:

— Там вон маленькая лестница.

Доктор Армстронг пояснил:

— Она ведет в комнату слуг.

Блор заметил:

— Должно быть, под крышей есть место для цистерн, водяного бака. Это наш лучший шанс, и единственный!

И вот тогда-то, когда они там стояли, они услышали доносившийся сверху звук. Крадущиеся, мягкие шаги.

Они все их услышали. Армстронг схватил Блора за руку. Ломбард предостерегающе поднял палец.

— Тихо… слушайте.

И снова донесся шум — кто-то мягко, крадучись двигался наверху.

Армстронг прошептал:

— Да он в самой спальне. В той комнате, где лежит тело миссис Роджерс.

Блор прошептал в ответ:

— Конечно! Лучшего тайника и не придумать! Никто туда не войдет. Вперед… как можно тише.

Они крадучись стали подниматься по лестнице.

На маленькой площадке возле двери, ведущей в спальню, они снова остановились. Да, кто-то был в комнате. Изнутри донесся слабый скрип.

Блор прошептал:

— Пора.

Он распахнул дверь и ворвался в комнату. Двое других последовали за ним. В следующий миг все трое остановились как вкопанные. В комнате был Роджерс, в руках он держал одежду.

VII

Блор опомнился первым. Он сказал:

— Простите… э… Роджерс. Мы услышали, что здесь кто-то ходит, и подумали… э…

Он смолк.

Роджерс сказал:

— Простите, джентльмены, я просто переносил свои вещи. Думаю, вы не станете возражать, если я переберусь в одну из пустых гостевых комнат этажом ниже? В самую маленькую.

Он обращался к Армстронгу, и Армстронг ответил:

— Конечно. Конечно. Продолжайте.

Он старался не смотреть на покрытую простыней фигуру, лежащую на кровати.

Роджерс сказал:

— Спасибо, сэр.

Он вышел из комнаты с полными вещей руками и начал спускаться вниз. Армстронг шагнул к кровати, подняв простыню, посмотрел на безмятежное лицо мертвой женщины. Теперь страха не было. Одна пустота.

Армстронг сказал:

— Хотел бы я иметь здесь свое полное снаряжение. Тогда бы я узнал, каким наркотиком ее отравили.

Потом он повернулся к двум своим спутникам.

— Давайте поскорее заканчивать… Костями чувствую, что мы ничего не найдем.

Блор боролся с крышкой низкого люка.

Он сказал:

— Этот человек двигается чертовски тихо. Минуты две назад мы видели его в саду. Никто из нас не слышал, как он поднимался.

Ломбард заметил:

— Вот почему мы предположили, что здесь ходит чужак.

Блор исчез в темноте отверстия. Ломбард вытащил из кармана фонарик и последовал за ним.

Через пять минут они стояли на верхней лестничной площадке и смотрели друг на друга. Они были грязные и в паутине, и на их лицах застыли мрачные выражения.

На острове не было никого, кроме них восьмерых.

Глава девятая

I

Ломбард медленно сказал:

— Так, значит, мы ошибались… все время ошибались. Нагородили с три короба суеверий и фантазии и всего лишь из-за совпадений, связанных с двумя смертями!

Армстронг сурово заметил:

— И, однако, знаете ли, нет дыма без огня. Черт подери, я врач и знаю кое-что о самоубийствах. Энтони Марстон не мог покончить с собой.

Ломбард с сомнением спросил:

— А не мог ли произойти несчастный случай?

Блор фыркнул, всем своим видом давая понять, что его не убедили.

— Чертовски странный несчастный случай, — прохрюкал он.

Наступила пауза, и Блор продолжил:

— Вот насчет женщины… — и смолк.

— Миссис Роджерс?

— Да. Тут несчастный случай возможен, не так ли?

Филип Ломбард сказал:

— Несчастный случай? Каким образом?

Блор немного засмущался. Его кирпично-красное лицо стало еще краснее.

Он выпалил:

— Послушайте, доктор, ведь вы давали ей снотворное.

Армстронг уставился на него.

— Снотворное? Что вы имеете в виду?

— Вчера ночью. Вы сами говорили, что дали ей что-то для сна.

— О, да. Совершенно безвредное успокаивающее.

— Что именно?

— Я дал ей небольшую дозу трионала. Совершенно безвредный препарат.

Блор стал еще краснее и сказал:

— Послушайте… давайте будем называть вещи своими именами, вы дали ей слишком большую дозу, а?

Доктор Армстронг сердито ответил:

— Не понимаю, что вы имеете в виду.

Блор сказал:

— Ведь вполне возможно, что вы совершили ошибку? Такое иногда случается.

Армстронг резко сказал:

— Ничего подобного. Ваше предположение нелепо.

Он помолчал и добавил ледяным язвительным тоном:

— Или вы предполагаете, что я специально дал ей смертельную дозу?

Филип Ломбард быстро заговорил:

— Послушайте, вы двое держите себя в руках. Нечего разбрасываться обвинениями.

Блор неожиданно сказал:

— Я всего лишь предположил, что доктор совершил ошибку.

Доктор Армстронг с усилием выдавил невеселую улыбку, обнажив зубы, и сказал:

— Докторам не позволено совершать подобные ошибки, друг мой.

Блор подчеркнуто заметил:

— Это была бы не первая ваша ошибка, если верить граммофонной пластинке.

Армстронг побелел. Филип Ломбард торопливо и сердито обратился к Блору:

— Зачем обижать людей почем зря? Мы все в одной ледке. Мы должны взять себя в руки. Кстати, что скажете насчет собственного лжесвидетельства?

Блор шагнул вперед, сжав кулаки, и сказал хриплым голосом:

— Лжесвидетельство, черт подери! Это грязная ложь! Можете попытаться заткнуть мне рот, мистер Ломбард, но я тоже кое-что хочу знать и, между прочим, о вас!

Брови Ломбарда поползли вверх.

— Обо мне?

— Да, я хочу знать, зачем вы захватили револьвер, отправляясь провести несколько приятных дней в гостях.

Ломбард насмешливо отозвался:

— Ах, хотите?

Неожиданно Ломбард сказал:

— Знаете, Блор, вы, оказывается, не такой дурак, каким кажетесь.

— Вполне может быть. Ну, так как же с револьвером?

Ломбард улыбнулся.

— Я привез его потому, что ожидал кое-каких неприятностей.

Блор с подозрением заметил:

— Вчера ночью вы ничего нам не говорили.

Ломбард покачал головой.

— Вы таились от нас? — настаивал Блор.

— В некоторых отношениях, да, — сказал Ломбард.

— Ну что ж, давайте выкладывайте.

Ломбард медленно начал.

— Я позволил вам всем думать, что меня пригласили сюда точно так же, как и большинство других. Это не совсем верно. По правде говоря, меня разыскивал один маленький жид его фамилия Моррис. Он предложил мне сотню гиней за то, чтобы я приехал сюда и был настороже, сказал, что я надежный человек, в затруднительном положении.

— Ну и? — нетерпеливо произнес Блор.

Ломбард с ухмылкой сказал:

— Вот и все.

Доктор Армстронг заявил:

— Но конечно же, он рассказал вам больше?

— О, нет. Захлопнулся, словно моллюск. Я мог принять предложение либо отклонить — вот его слова. Деньги были нужны мне позарез. Так что я принял.

Похоже, Блора он не убедил. Экс-инспектор спросил:

— Почему вы не сообщили нам все вчера ночью?

— Дорогой мой сударь… — Ломбард красноречиво пожал плечами. — Откуда мне было знать, что происшедшее вчера ночью не было тем самым, из-за чего я сюда приехал? Я просто залег и поведал уклончивую историю.

Доктор Армстронг проницательно поинтересовался:

— Но теперь… вы думаете иначе?

Лицо Ломбарда изменилось. Оно потемнело и стало твёрже. Он сказал:

— Да, теперь я считаю, что нахожусь в той же лодке, что и вы. Та сотня гиней была лишь кусочком сыра, которым мистер Оуэн заманил меня в ловушку вместе с остальными.

Он медленно добавил:

— Потому что мы в ловушке — присягнуть готов. Смерть миссис Роджерс! Смерть Тони Марстона! Исчезновение негритят с обеденного стола! О да, повсюду видна рука мистера Оуэна, но где, черт подери, сам мистер Оуэн?

Снизу прогудел гонг, созывая всех к ленчу.

II

Роджерс стоял у двери столовой. Когда они спустились вниз, он шагнул к ним и сказал низким, встревоженным голосом:

— Надеюсь, ленч вас удовлетворит. Холодный окорок и холодный язык, и я сварил немного картофеля. И еще сыр, бисквиты и немного консервированных фруктов.

Ломбард сказал:

— Похоже, полный порядок. Значит, запасов хватает?

— Еще предостаточно, сэр, только в консервированном виде. Кладовая набита. Должен сказать, сэр, что это необходимо на острове, который на значительный период может быть отрезан от материка.

Ломбард кивнул.

Следуя за ними в столовую, Роджерс прошептал:

— Меня беспокоит, что Фред Нарракотт сегодня не приплыл. До странного неудачно.

— Да, — согласился Ломбард. — До странного неудачно, лучше и не скажешь.

В комнату вошла Эмили Брент. Она только что выронила клубок шерсти и теперь осторожно его сматывала.

Заняв свое место за столом, она заметила:

— Погода меняется. Ветер довольно силен, и на море барашки появились.

Вошел господин судья Уогрейв. Он шагал медленно, размеренной походкой, меча быстрые взгляды из-под кустистых бровей на других людей, собравшихся в столовой. Он заметил:

— Вы провели активное утро.

В его голосе послышались слабые нотки злорадного удовольствия.

Торопливо вошла Вера Клэйторн. Она немного запыхалась и быстро сказала:

— Я надеялась, что вы не станете меня ждать. Я опоздала.

Эмили Брент ответила:

— Вы не последняя. Генерала еще нет.

Они уселись за стол.

Роджерс обратился к мисс Брент:

— Начнем, мадам, или подождете?

Вера сказала:

— Генерал Макартур сидит прямо возле моря. Думаю, он вряд ли услышал гонг… — она заколебалась. — По-моему, он сегодня какой-то странный.

Роджерс быстро предложил:

— Я пойду и сообщу ему, что ленч готов.

Доктор Армстронг вскочил на ноги.

— Я пойду, — сказал он. — Другие могут начинать без меня.

Он оставил комнату. До него донесся голос Роджерса.

— Вы будете холодный язык или холодный окорок, мадам?

III

Пять человек, сидящих за столом, казалось, никак не могли разговориться.

На улице неожиданно налетел ветер и затих.

Вера немного поежилась и заметила:

— Идет шторм.

Блор внес свою лепту:

— Вчера в поезде из Плимута со мной ехал один старик. Он все время твердил, что идет шторм. Просто удивительно, как они чуют погоду, эти старые морские волки.

Роджерс обошел стол, собирая тарелки из-под мяса.

Неожиданно он замер. И сказал странным испуганным голосом:

— Кто-то бежит…

Они все услышали шум… шум бегущих по террасе ног.

И в эту минуту они знали… знали, хотя им никто ничего не говорил…

Не сговариваясь, они встали и так стояли, глядя на дверь.

Появился доктор Армстронг, он дышал часто и прерывисто.

Он сказал:

— Генерал Макартур…

— Мертв! — словно взрыв, вырвалось у Верш.

Армстронг кивнул.

— Да, он мертв…

Наступила пауза… долгая пауза.

Семь человек смотрели друг на друга и никак не могли найти слов.

IV

Шторм разразился, когда в дом внесли тело старика.

Остальные стояли в холле.

С неожиданным шипеньем и ревом хлынул дождь.

Когда Блор и Армстронг поднимались по лестнице со своей ношей, Вера Клэйторн неожиданно повернулась и вошла в пустую столовую.

Все было так, как они оставили. Сладкое наготове ожидало своей очереди на буфете.

Вера подошла к столу. Она там и стояла, когда спустя две минуты мягкими шагами в комнату вошел Роджерс.

Увидев ее, он вздрогнул. Лотом в его глазах появился вопрос.

Он произнес:

— О, мисс. Я… я просто зашел посмотреть…

Громким хриплым голосом, который удивил ее, Вера сказала:

— Вы совершенно правы, Роджерс. Смотрите сами. Их только семь…

V

Генерала Макартура положили на его кровать.

Армстронг вышел из комнаты и спустился вниз. Он обнаружил других в гостиной.

Мисс Брент вязала. Вера Клэйторн стояла возле окна, глядя на шипящие струи дождя. Блор сидел в кресле, положив руки на колени. Ломбард обеспокоенно расхаживал взад и вперед. В дальнем конце комнаты на стуле с высокой спинкой восседал господин судья Уогрейв. Его глаза были полуприкрыты.

Они открылись, когда доктор вошел в комнату. И старик спросил ясным пронизывающим голосом:

— Ну-с, доктор?

Армстронг был очень бледен. Он сказал:

— Никаких сомнений. Это не паралич сердца. Макартура ударили по затылку тяжелой дубинкой или тростью, или чем-то подобным.

По комнате пронесся слабый шепот, но вновь прозвучал ясный голос судьи:

— Вы нашли использованное оружие?

— Нет.

— Тем не менее в фактах вы уверены?

— Совершенно уверен.

Господин судья Уогрейв спокойно сказал:

— Теперь нам точно известно наше положение.

Сейчас уж не возникало сомнений, кто хозяин ситуации.

Все утро Уогрейв просидел, ссутулившись, на своем стуле на террасе, воздерживаясь ото всяких действий. Теперь же он принял командование с легкостью, порожденной долгим пребыванием у власти. Он вел себя так, словно председательствовал в суде.

Прочистив горло, он заговорил вновь:

— Сегодня утром, джентльмены, сидя на террасе, я был свидетелем вашей бурной деятельности. Сомневаться в вашей цели не приходилось. Вы обыскивали остров, надеясь найти неизвестного убийцу.

— Совершенно верно, сэр, — ответил Филип Ломбард.

Судья продолжил:

— Несомненно, вы пришли к тому же заключению, что и я, а именно, что смерти Энтони Марстона и миссис Роджерс не были несчастными случаями или самоубийствами. Не сомневаюсь, что вы также пришли к определенному выводу касательно цели, с которой мистер Оуэн заманил нас на этот остров?

Блор хрипло сказал:

— Он сумасшедший! Чокнутый!

Судья кашлянул.

— Почти наверняка. Но это едва ли меняет положение. Наша главная задача — спасти свои жизни.

Армстронг произнес дрожащим голосом:

— На острове никого нет, говорю вам. Никого!

Судья погладил свой подбородок.

Он вкрадчиво заметил:

— В определенном смысле — да, никого нет. Я пришел к данному заключению еще сегодня рано утром. Я мог бы сказать вам, что ваши поиски будут тщетны. Тем не менее я придерживаюсь мнения, что мистер Оуэн (будем называть его именем, которое он сам выбрал) находится на острове. Несомненно. Его план есть ни больше ни меньше, чем вершение правосудия по отношению к определенным индивидуумам, преступления которых неподвластны закону. Существует лишь один способ достичь цели. Мистер Оуэн мог прибыть на остров одним-единственным способом.

Все совершенно очевидно. Мистер Оуэн — один из нас…

VI

— О нет, нет, нет… — то вырвалось у Веры, не слова, а почти стон. Судья обратил на нее свой проницательный взгляд и сказал:

— Моя дорогая юная леди, сейчас не время отказываться смотреть фактам в лицо. Мы все находимся в серьезной опасности. Один из нас У. Н. Оуэн. И мы не знаем, кто именно. Из 10 человек, прибывших на данный остров, трое очищены ото всяческих подозрений. Энтони Марстон, миссис Роджерс и генерал Макартур. Нас осталось семь. И из этих семи, если я могу так выразиться, один поддельный негритенок.

Он помолчал и огляделся.

— Я предполагаю, что все вы согласны?

Армстронг сказал:

— Это фантастично… но, наверное, вы правы.

Блор заметил:

— Никаких сомнений. И, если вы меня спросите, у меня есть неплохая идея…

Его остановил быстрый жест господина судьи Уогрейва.

Судья спокойно произнес:

— Вскоре мы перейдем к этому вопросу. А пока что я желаю удостовериться, что мы согласны с фактами.

Эмили Брент, которая по-прежнему вязала, сказала:

— Ваш аргумент кажется логичным. Я согласна, что в одного из нас вселился дьявол.

Вера прошептала:

— Не могу поверить… не могу…

Уогрейв сказал:

— Ломбард?

— Абсолютно согласен, сэр.

Судья удовлетворенно кивнул. И продолжил:

— Теперь давайте рассмотрим доказательства. Ну, во-первых, имеются ли у нас какие-либо причины для подозрения одного определенного человека? Мистер Блор, кажется, у вас есть, что сказать.

Блор тяжело задышал и сказал:

— У Ломбарда есть револьвер. Он не сказал правды вчера ночью. И это признает.

— Думаю, мне лучше пояснить все снова.

Он так и сделал: кратко и четко поведал свою историю.

Блор резко заметил:

— Что может подтвердить ваш рассказ? Да ничего.

Судья кашлянул.

— К сожалению, — произнес он, — все мы находимся в том же положении. Полагаться можно лишь на наше слово.

Он подался вперед.

— Никто из вас не понял, сколь странная сложилась ситуация. По-моему, можно воспользоваться лишь одним процедурным ходом. Есть ли кто-нибудь, кого мы вне всяких сомнений можем исключить из числа подозреваемых, полагаясь на известные нам доказательства?

Доктор Армстронг быстро заговорил:

— Я — известный специалист. Сама идея, что меня можно подозревать…

Снова жест судьи прервал говорившего на полуслове. Господин судья Уогрейв произнес своим тихим ясным голосом:

— Я тоже известный человек! Но, мой дорогой сэр, это доказывает меньше, чем ничего! Доктора и раньше сходили с ума. Судьи — тоже. Впрочем, — добавил он, глядя на Блора, — как и полисмены!

Ломбард сказал:

— Ну, уж во всяком случае женщин вы оставите вне подозрений.

Брови судьи поднялись. Он сказал своим знаменитым ядовитым тоном, который так хорошо знали адвокаты:

— Если я правильно понимаю, вы утверждаете, что женщины не подвержены мании убийства?

Ломбард с раздражением ответил:

— Конечно, нет. Но все-таки едва ли кажется возможным…

Он смолк. Господин судья Уогрейв все тем же тонким, кислым голосом обратился к Армстронгу:

— Я так понимаю, доктор Армстронг, что и женщина была физически способна нанести удар, убивший бедного Макартура?

Доктор спокойно ответил:

— Вполне, к тому же если орудие было подходящим — таким, как резиновая или налитая свинцом дубинка.

— Действие не требовало чрезмерного напряжения сил?

— Ничуть.

Господин судья Уогрейв извернул свою черепашью шею и сказал:

— Две другие смерти наступили в результате введения ядов. Никто не сможет оспорить, что этого легко достичь и человеку малой физической силы.

Вера сердито воскликнула:

— По-моему, вы сумасшедший!

Его глаза медленно заскользили по комнате и остановились на ней. То был бесстрастный взгляд человека, привыкшего взвешивать человеческую природу на весах. Она подумала:

«Он смотрит на меня как… как на экземпляр. И… — неожиданно с удивлением промелькнуло у нее в голове, — он очень меня не любит!»

Размеренным голосом судья говорил:

— Моя дорогая юная леди, попытайтесь сдержать свои чувства. Я вас не обвиняю, — он поклонился мисс Брент. — Надеюсь, мисс Брент, вы не обижены моей настойчивостью, так как мы все равно подлежим подозрению?

Эмили Брент вязала. Она даже не подняла головы и холодным голосом сказала:

— Сама идея, что меня можно обвинить в лишении жизни ближнего — не говоря уже о жизнях трех ближних — конечно, совершенно абсурдна для любого, кто меня знает. Но я прекрасно сознаю, что все мы друг другу совершенно незнакомые люди и что в данных обстоятельствах нельзя исключить из числа подозреваемых никого без полнейших доказательств. Как я говорила, среди нас есть дьявол.

Судья сказал:

— В таком случае, мы все согласны. Не может быть исключений на основании характера или положения в обществе.

Ломбард спросил:

— А что насчет Роджерса?

Судья, не мигая, посмотрел на него.

— Что насчет Роджерса?

Ломбард заявил:

— Ну, по-моему, Роджерс ни при чем.

Господин судья Уогрейв спросил:

— Что вы говорите и на каком же основании?

Ломбард сказал:

— Ну, во-первых, у него не хватит на такое мозгов. И, во-вторых, одной из жертв была его жена.

Брови судьи вновь поднялись, и он сказал:

— Молодой человек, передо мной представало несколько человек, обвиненных в убийстве своих жен, и все были признаны виновными.

— О! Согласен. Женоубийство вполне возможно — почти даже естественно! Но не такого рода! Я могу поверить, что Роджерс убил жену, потому что испугался, что она не выдержит и выдаст его, или потому, что невзлюбил ее, или потому, что присмотрел себе красотку помоложе, как говорится, не с такими длинными зубами. Но я не могу представить его сумасшедшим мистером Оуэном, вершащим безумное правосудие и начинающим с жены, карая ее за преступление, которое они оба совершили.

Господин судья Уогрейв сказал:

— Вы же принимаете слухи за доказательства. Нам не известно, что Роджерс и его жена убили свою работодательницу. Может быть, заявление фальшиво и сделано для того, чтобы создать видимость, будто Роджерс находится в том же положении, что и мы с вами. Вчерашний ужас миссис Роджерс, может быть, был обязан факту, что она поняла, что ее муж психически ненормальный.

Ломбард сказал:

— Что ж, как хотите. У. Н. Оуэн — один из нас. Никаких исключений. Мы все равны.

Господин судья Уогрейв продолжил:

— Я полагаю, что нельзя сделать исключения на основании характера, общественного положения или вероятности. Сейчас мы должны рассмотреть возможность исключения из числа подозреваемых одного человека или нескольких на основании фактов. Проще говоря, есть ли среди нас кто-нибудь, кто не мог дать цианид Энтони Марстону или смертельную дозу снотворного миссис Роджерс, и у кого не имелось возможности нанести роковой удар генералу Макартуру?

Грубое лицо Блора просветлело. Он подался вперед.

— А вы говорите дело, сэр! — сказал он. — Что и говорить, дело! Давайте-ка посмотрим. Что касается юного Марстона, по-моему, сделать тут ничего нельзя. Уже предполагалось, что на дно стакана перед тем, как он наполнил его в последний раз, кто-то подбросил яд снаружи. Человеку же, находившемуся в комнате, сделать это было гораздо легче. Не могу вспомнить, был ли в комнате Роджерс, но любой другой без труда бы мог подбросить яд.

Он помолчал и продолжил:

— Теперь давайте займемся этой миссис Роджерс. Сразу же выделяются два человека — ее муж и доктор. Любому из них дать ей яд было проще, чем мигнуть…

Армстронг вскочил на ноги. Он трясся с головы до ног.

— Я протестую… это абсолютно неуместно! Клянусь, что доза, которую я дал женщине, была совершенно…

— Доктор Армстронг.

Негромкий язвительный голос подавлял и подчинял себе. Доктор, дернувшись, замолк посреди предложения. Тихий ледяной голос продолжил:

— Ваше негодование вполне естественно. Тем не менее вы должны признать, что следует смотреть фактам в лицо. Вы или Роджерс могли легче остальных ввести фатальную дозу. Теперь давайте рассмотрим положение других присутствующих. Что за шанс был у меня, у инспектора Блора, у мисс Брент, у мисс Клэйторн и у мистера Ломбарда? Можно ли целиком и полностью очистить от подозрения кого-либо из нас? — Он помолчал. — Думаю, что нет.

Вера сердито сказала:

— Я вообще даже близко к той женщине не подходила! Вы все можете подтвердить.

Господин судья Уогрейв минутку подождал и потом сказал:

— Насколько мне служит память, факты были таковы — будьте любезны, поправьте меня, если я сделаю неправильное заявление. Миссис Роджерс уложили на софу Энтони Марстона и мистер Ломбард, и доктор Армстронг тотчас подошел к ней. Он послал Роджерса за бренди. Тогда возник вопрос, где находится источник услышанного нами голоса. Мы все вошли в соседнюю комнату. За исключением мисс Брент, которая осталась в этой комнате — одна с потерявшей сознание женщиной.

Пятнышки румянца загорелись на щеках Эмили Брент. Она прекратила вязать и сказала:

— Это возмутительно!

Безжалостный тихий голос продолжил:

— Когда мы вернулись в эту комнату, вы, мисс Брент, склонились над женщиной на софе.

Эмили Брент сказала:

— Разве обычная человечность считается криминальным преступлением?

Господин судья Уогрейв продолжил:

— Я только устанавливаю факты. В комнату вошел Роджерс с бренди, в которое, конечно, он мог с легкостью подмешать яд. Бренди дали женщине, и вскоре ее муж и доктор Армстронг помогли ей добраться до постели, после чего доктор Армстронг дал ей успокаивающее.

Блор сказал:

— Именно. Абсолютно. И тем самым из числа подозреваемых выпадают судья, мистер Ломбард, я сам и мисс Клэйторн.

Он говорил громким ликующим голосом. Господин судья Уогрейв, устремив на него ледяной взгляд, прошептал:

— Разве? Нам следует принять в расчет каждую возможность.

Блор уставился на него и сказал:

— До меня не дошло.

Господин судья Уогрейв сказал:

— Миссис Роджерс лежит в постели наверху в своей комнате. Успокаивающее, которое дал ей доктор, начинает действовать. Она сонная и уступчивая. Предположим, в данный момент раздается стук в дверь, и кто-то входит, принеся ей, скажем, таблетку или дозу жидкого лекарства, и говорит: «Доктор велит вам это принять». Вы можете себе представить хоть на одну минутку, что она не проглотит отраву послушно, даже не подумав дважды?

Наступило молчание. Блор зашаркал ногами и нахмурился. Филип Ломбард заявил:

— Не верю я вашей истории. Кроме того, никто из нас многие часы не оставлял этой комнаты. Смерть Марстона и все такое.

Судья сказал:

— Кто-то мог выйти из ее или его спальни позднее.

Ломбард возразил:

— Но тогда там уже был бы Роджерс.

Доктор Армстронг пошевелился.

— Нет, — сказал он. — Роджерс спустился вниз, чтобы убраться в столовой и буфетной. Тогда любой мог бы незаметно для остальных зайти в комнату женщины.

Эмили Брент спросила:

— Разумеется, доктор, к тому времени она, должно быть, уже крепко спала благодаря лекарству, которое вы ей дали?

— По всей вероятности, да. Но не наверняка. Пока не сделаешь пациенту несколько предписаний, невозможно предугадать его реакцию на разные лекарства. Иногда проходит значительный период времени прежде, чем успокаивающее начинает действовать. Все зависит от реакции пациента на определенное лекарство.

Ломбард сказал:

— Конечно, иначе вы и не можете говорить, доктор. Вас это отлично устраивает, да?

Снова лицо Армстронга потемнело от гнева.

Но опять бесстрастный, ледяной тихий голос остановил слова, готовые сорваться с его губ.

— От взаимных обвинений хороших результатов не будет. Надо иметь дело с фактами. Думаю, теперь установлено: существует возможность, что все произошло именно так, как я обрисовал. Согласен, что доля вероятности не очень высока, хотя опять-таки все зависит от того, кто преступник. Появление мисс Брент или мисс Клэйторн с таким поручением не вызвало бы никакого удивления пациентки. Согласен, что появление меня самого или мистера Блора, или мистера Ломбарда было бы по меньшей мере необычно, но все же полагаю, что визит был бы воспринят безо всяких подозрений.

Блор сказал:

— И к чему же мы пришли?

VI

Господин судья Уогрейв, поглаживая губу и выглядя невероятно бесстрастным и бесчувственным, заявил:

— Мы сейчас рассмотрели второе убийство и установили факт, что никто из нас не может быть исключен из числа подозреваемых.

Он помолчал и продолжил:

— Теперь мы подошли к смерти генерала Макартура. Она имела место сегодня утром. Я попрошу каждого, кто считает, что он или она имеют алиби, сообщить о сем факте. Я сам сразу заявляю, что не имею твердого алиби. Все утро я провел, сидя на террасе, и размышлял об исключительной ситуации, в которой мы все оказались. Я сидел все утро на том стуле на террасе до тех пор, пока не прозвучал гонг, но должен сказать, было несколько временных периодов, когда меня никто не видел и когда я мог спуститься к морю, убить генерала и вернуться на свой стул. Имеется лишь одно мое слово, что я не оставлял террасы. В данных обстоятельствах этого недостаточно. Нужно доказательство.

Блор сказал:

— Я все утро был с мистером Ломбардом и доктором Армстронгом. Они подтвердят.

Доктор Армстронг сказал:

— Вы ходили в дом за веревкой.

Блор ответил:

— Конечно, ходил. Прямо туда и обратно. И вам это известно.

Армстронг возразил:

— Вы долго отсутствовали…

Блор стал малиновым и свирепо поинтересовался;

— Какого черта вы имеете в виду, доктор Армстронг?

Армстронг повторил?

— Я только сказал, что вы долго отсутствовали.

— Ведь ее надо было найти, вы это понимаете? Не мог же я через минуту раздобыть веревку.

Господин судья Уогрейв сказал:

— Во время отсутствия инспектора Блора вы двое оста вались вместе?

Армстронг разгоряченно заявил:

— Конечно. Правда, Ломбард отходил на несколько минут. Я же оставался на месте.

Ломбард с улыбкой сказал;

— Я хотел проверить, нет ли возможности послать на материк гелиограмму. Решил отыскать местечко получше. Отсутствовал всего минуту-две.

Армстронг кивнул и сказал:

— Верно. Заверяю вас, за это время невозможно совершить убийство.

Судья спросил:

— Кто-нибудь из вас смотрел на часы?

— Э… нет.

Филип Ломбард ответил:

— Я вообще их не ношу.

Судья ровным голосом произнес:

— Минута-две — понятие весьма растяжимое. — Он повернул голову в направлении фигуры с прямой спиной с вязанием на коленях.

— Мисс Брент?

Эмили Брент сказала:

— Я прогулялась с мисс Клэйторн на вершину острова. Потом сидела на террасе под солнцем.

Судья сказал:

— По-моему, я вас там не видел.

— Я сидела за углом дома на восточной стороне. Там не было ветра.

— И вы сидели там вплоть до ленча?

— Да.

— Мисс Клэйторн?

Вера ответила четко и охотно:

— Первую половину утра я провела с мисс Брент. Потом немного погуляла. Спустилась к морю и поговорила с генералом Макартуром.

Господин судья Уогрейв ее прервал.

Он спросил:

— Сколько тогда было времени?

В первый раз Вера не могла ответить определенно. Она сказала:

— Не знаю я. Думаю, примерно за час до ленча… или даже меньше.

Блор спросил:

— Вы разговаривали с ним до или после?

Вера ответила:

— Не знаю. Он… он был очень странный.

Она поежилась.

— Чем именно он был странный? — захотел узнать судья.

Низким голосом Вера произнесла:

— Он сказал, что мы все умрем… сказал, что ждет своего конца. Он… он меня напугал…

Судья кивнул и спросил:

— Что вы делали потом?

— Вернулась в дом. Потом прямо перед ленчем снова вышла и прогулялась позади дома. Я весь день жутко беспокоилась.

Господин судья Уогрейв погладил подбородок и сказал:

— Тогда остается Роджерс. Хотя сомневаюсь, что его показания добавят что-то к нашей сумме фактов.

Роджерс, вызванный для дачи свидетельских показаний, мало что мог сообщить. Он все утро занимался домашними делами и готовил ленч. Перед ленчем отнес на террасу коктейли и потом поднялся, чтобы перенести свои вещи с верхнего этажа в другую комнату. Ни разу за утро он не выглядывал из окна и не видел ничего, могущего иметь отношение к смерти генерала Макартура. Он готов был поклясться, что, когда он накрывал ленч, на столе было восемь фарфоровых фигурок.

После показаний Роджерса наступила пауза.

Господин судья Уогрейв прочистил горло.

Ломбард прошептал Вере Клэйторн:

— Сейчас будет суммировать!

Судья сказал:

— Мы рассмотрели обстоятельства трех смертей со всем надлежащим старанием. Обнаружена вероятность замешанности определенных людей в некоторых случаях, но, однако, мы не можем со всей уверенностью констатировать, что кто-то целиком и полностью очищен от подозрения. Я вновь повторяю: убежден, что из семи человек, собравшихся в этой комнате, один — опасный и, вероятно, ненормальный преступник. У нас не имеется никаких доказательств насчет того, кто этот человек. В настоящий момент все, что мы можем сделать, — это рассмотреть, какие меры мы в состоянии принять для установления связи с материком, дабы испросить у них помощи и в случае, если помощь придет не безотлагательно (что весьма вероятно при нынешнем состоянии погоды), какие меры мы должны принять для обеспечения нашей безопасности. Я должен попросить вас всех внимательно продумать сказанное мною и сообщить о всех своих предложениях. Тем временем прошу каждого быть начеку. До сих пор убийца с легкостью достигал своей цели, потому что его жертвы ни о чем не подозревали. Отныне мы обязаны подозревать всех и каждого. Предостережен значит вооружен. Не рискуйте и будьте настороже. Это все.

Филип Ломбард прошептал себе под нос:

— Суд удаляется на совещание…

Глава десятая

I

— Вы верите этому? — спросила Вера.

Она и Филип сидели на подоконнике в гостиной. За окном небо изливало на землю потоки дождя, и громко, с содроганием завывал ветер.

Филип Ломбард чуть склонил голову набок и потом ответил:

— Вы имеете в виду, верю ли я, что старый Уогрейв прав, когда говорит, что сумасшедший — один из нас?

— Да.

Филип Ломбард медленно произнес:

— Трудно сказать. С точки зрения логики он прав, но, однако…

Вера подхватила:

— Но, однако, это кажется просто невероятным!

Филип Ломбард скорчил гримасу.

— Вообще все невероятно! Но после смерти Макартура нет сомнений в одном. Теперь не стоит вопрос о несчастном случае или самоубийстве. Убийство. Уже три убийства.

Вера поежилась и сказала:

— Все похоже на ужасный сон. Я постоянно чувствую, что подобное просто не может случиться!

Он с пониманием ответил:

— Знаю. Вскоре раздастся стук в дверь и внесут утренний чай.

Вера сказала:

— О! Как бы я хотела, чтобы это произошло!

Филип Ломбард сурово проговорил:

— Да, но этого не произойдет. Мы все живем во сне? И теперь все мы должны быть начеку.

Понизив голос, Вера спросила:

— Если… если он действительно один из нас… то кто, по-вашему?

Неожиданно Филип Ломбард ухмыльнулся и негромко сказал:

— Я так понимаю, что нас обоих не исключают? Что ж, верно. Я прекрасно знаю, что не убийца, и не думаю, что в вас, Вера, есть что-то ненормальное. Вы кажетесь мне одной из наиболее рассудительных и хладнокровных девушек, с какими я только встречался. Ручаюсь своей репутацией за вашу нормальность.

С кривоватой улыбкой Вера сказала:

— Спасибо.

Он заметил:

— Ну как, мисс Вера Клэйторн, неужели вы не хотите ответить комплиментом на комплимент?

Вера немного поколебалась и потом сказала:

— Знаете, вы сами признались, что не особенно свято относитесь к человеческой жизни, но все-таки я не могу себе вас представить… как… как человека, продиктовавшего текст граммофонной пластинки.

Ломбард ответил:

— Совершенно верно. Если бы я и совершил одно или больше убийств, то исключительно ради собственной выгоды. Массовое покарание нечестивцев не по моей части. Хорошо, значит, мы исключим себя и сконцентрируем внимание на пяти других пленниках. Который из них У. Н. Оуэн? Что ж, скажу наугад и абсолютно без всяких доказательств: я голосую за Уогрейва!

— О! — похоже, Вера была удивлена. Она подумала несколько минут и потом спросила:

— Почему?

— Трудно ответить точно. Но, во-первых, он старик и много лет председательствовал в суде. Точнее говоря, многие месяцы в каждом году он исполнял роль Всемогущего Господа нашего. В конце концов, это вскружило ему голову. Он начинает видеть себя всемогущим, держащим в своих руках нити жизни и смерти; вполне возможно, что его мозг не выдержал, и он захотел пойти на один шаг дальше — стать Палачом и Чрезвычайным судьей в одном лице.

Вера медленно произнесла:

— Да, думаю, такое возможно…

Ломбард спросил:

— А на ком вы останавливаете свой выбор?

Вера ответила без колебаний:

— Доктор Армстронг.

Ломбард тихо присвистнул.

— Доктор, а? Знаете, я бы поставил его на последнее место…

Вера покачала головой.

— О, нет! Две смерти были вызваны отравлением. Это указывает на врача больше, чем на кого бы то ни было. И потом есть факт, в котором мы абсолютно уверены. Миссис Роджерс выпила снотворное, которое он ей дал.

Ломбард признал:

— Да, верно.

Вера настаивала:

— Если доктор сошел с ума, подозревать его начнут не сразу. И врачи часто работают слишком много и испытывают чрезмерное напряжение.

Филип Ломбард сказал:

— Да, но сомневаюсь, что он смог бы убить Макартура. Того краткого времени, на которое я его оставлял, ему не хватило, да, не хватило бы, если только он не бегал туда и обратно как угорелый; сомневаюсь, что он достаточно хорошо тренирован, чтобы это сделать незаметно.

Вера сказала:

— Тогда он его и не убивал. Шанс предоставился позднее.

— Когда?

— Когда он пошел звать генерала к ленчу.

Филип снова очень тихо присвистнул и сказал:

— Значит, по-вашему, он это все делал? Хладнокровие нужно немалое.

Вера нетерпеливо заявила:

— А какой тут был риск? Он единственный человек из нас, обладающий медицинскими познаниями. Он может поклясться, что человек был мертв, по крайней мере, час, и кто сможет опровергнуть его слова?

Филип задумчиво посмотрел на нее.

— Знаете, — сказал он, — ваша идея совсем недурна. Хотел бы я знать…

II

— Кто он, мистер Блор? Вот что я хочу знать. Кто он?

Лицо Роджерса дергалось. Его руки сжали кусок кожи для полировки.

Экс-инспектор Блор ответил:

— Э, парень, вот в чем вопрос!

— Его светлость сказал, один из нас. Но который? Вот что я хочу знать. Кто тот дьявол, который скрывается за человечьей личиной?

— Это, — заявил Блор, — как раз то, что мы все хотели бы знать.

Роджерс проницательно заметил:

— Но у вас есть идея, мистер Блор. Есть же у вас идея, а?

— Может быть, идея-то и есть, — медленно отозвался Блор. — Но от идеи до уверенности долгий путь. Может быть, я ошибаюсь. Я могу лишь сказать, что, если я прав, тот человек хладнокровный наглец… очень хладнокровный наглец, что и говорить.

Роджерс вытер испарину, выступившую на лбу, и хрипло произнес:

— Прямо как дурной сон какой-то.

Блор, с любопытством глядя на него, поинтересовался:

— А у вас самого есть какие-нибудь идеи, Роджерс?

Дворецкий покачал головой и хрипло сказал:

— Не знаю. Ничего не знаю. И боюсь поэтому до смерти. Боюсь, потому что понятия не имею…

III

Доктор Армстронг бурно заявил:

— Мы должны отсюда выбраться… должны… должны! Во что бы то ни стало!

Господин судья Уогрейв задумчиво выглядывал из окна курительной комнаты, поигрывая шнурком от своего пенсне.

Он сказал:

— Я, конечно, не намереваюсь брать на себя роль предсказателя погоды, но должен заявить: крайне маловероятно, что лодка сможет до нас добраться — даже если бы людям было известно о том затруднительном положении, в котором мы оказались… менее чем за 24 часа — и то только в том случае, если стихнет ветер.

Доктор Армстронг уронил голову на руки и застонал.

Он сказал:

— И тем временем нас запросто могут всех перебить прямо в собственных постелях?

— Надеюсь, что нет, — ответствовал господин судья Уогрейв. — Я намереваюсь принять все меры предосторожности во избежание подобной участи.

В голове доктора Армстронга промелькнуло, что такой старик, как судья, наверняка гораздо сильнее будет цепляться за жизнь, чем человек помоложе. Он часто дивился этому факту, сталкиваясь, с ним во время работы. Вот он, к примеру, наверняка младше судьи лет на двадцать, и, однако, инстинкт самосохранения у него наверняка во много крат слабее, чем у судьи.

Господин судья Уогрейв думал: «Перебиты прямо в собственных постелях! Эти доктора все одинаковы — мыслят стереотипами. От начала и до конца банальный склад ума».

Доктор сказал:

— Вспомните, уже есть три жертвы.

— Конечно. Но вы тоже должны помнить, что они были не готовы к нападению. Мы же предостережены.

Доктор Армстронг с горечью сказал:

— Но что мы можем сделать? Рано или поздно…

— По-моему, — заявил господин судья Уогрейв, — мы можем предпринять несколько шагов.

Армстронг заметил:

— Мы даже понятия не имеем, кто может быть…

Судья погладил подбородок и прошептал:

— Знаете, я бы не стал так говорить.

Армстронг уставился на него.

— Вы имеете в виду, что знаете?

Господин судья Уогрейв осторожно произнес:

— Что касается фактических доказательств, каковые необходимы в суде, признаю, что не имею ничего. Но мне кажется после рассмотрения всего дела, что один человек очень четко выступает из общего ряда. Да, думаю, что так.

Армстронг уставился на него и сказал:

— Не понимаю.

IV

Мисс Брент поднялась в свою комнату.

Она взяла Библию и села у окна.

Она открыла ее. Потом после краткого колебания отложила в сторону и подошла к туалетному столику. Из ящика она вынула маленький блокнот в черной обложке.

Она открыла его и начала писать.

«Произошло ужасное событие. Генерал Макартур мертв. (Его кузен женат на Элзи Макферсон). Несомненно, его убили. После ленча судья произнес весьма интересную речь. Он убежден, что убийца — один из нас. Это означает, что одного из нас вселился дьявол Я уже это подозревала. Но кто именно? Они все задаются этим вопросом. Знаю только я одна…»

Некоторое время она сидела, не двигаясь. Ее глаза стали рассеянными и туманными. Карандаш пьяно зашатался в ее пальцах. Трясущейся рукой она написала:

«ИМЯ УБИЙЦЫ — БЕАТРИС ТЕЙЛОР…»

Ее глаза закрылись.

Неожиданно вздрогнув, она очнулась. Она посмотрела на свой блокнот. С сердитым восклицанием она увидела неровно нацарапанные буквы последнего предложения и произнесла низким голосом:

— Это я написала? Я? Должно быть, я схожу с ума…

V

Шторм усиливался с каждой минутой. Ветер выл вокруг дома.

Все собрались в гостиной. Сидели, сбившись в кучку, вялые и апатичные. И тайком наблюдали друг за другом.

Когда Роджерс внес поднос, все подпрыгнули. Он сказал:

— Я задерну занавески? Так в комнате будет веселей.

Получив согласие, он претворил свои слова в дело и включил свет. Комната действительно повеселела. Тень угрозы поблекла. Конечно, завтра настанет утро. Шторм закончится, и кто-то придет… прибудет катер…

Вера Клэйторн сказала:

— Вы будете разливать чай, мисс Брент?

Старая дама ответила:

— Нет, лучше это сделать вам. Чайник такой тяжелый. И я потеряла два мотка своей серой шерсти. Так досадно.

Вера шагнула к столу. Раздались веселые стук и звон фарфора.

Вернулось ощущение обыденности.

Чай! Благословенный обычный, повседневный чай! Филип Ломбард сделал веселое замечание. Блор ответил. Доктор Армстронг рассказал шутливую историю. Господин судья Уогрейв, который обычно чай ненавидел, с одобрением прихлебывал сей напиток.

И когда напряжение, наконец, спало, в комнату вошел Роджерс.

И Роджерс был расстроен. Он нервозно, не обращаясь ни к кому в особенности, произнес:

— Простите, сэр, но кто-нибудь знает, что произошло с занавеской из ванной?

Ломбард резко вскинул голову.

— Занавеска из ванной? Какого дьявола вы имеете в виду, Роджерс?

— Она пропала, сэр, исчезла. Я задергивал все занавески — и одной, в ванне с туалетом, не оказалось на месте.

Господин судья Уогрейв спросил:

— Сегодня утром она там была?

— О, да, сэр.

Блор осведомился:

— Что это была за занавеска?

— Алая, разновидность клеенки, сэр. Она подходила к алой плитке.

Ломбард спросил:

— И она пропала?

— Пропала, сэр.

Они уставились друг на друга.

Блор хрипло произнес:

— Что ж… в конце концов… что тут такого? Это безумие… но как и все остальное. Во всяком случае значения это не имеет. Невозможно убить кого-то занавеской из клеенки. Забудем об этом.

Роджерс сказал:

— Да, сэр, благодарю вас, — и он вышел, закрыв за собой дверь.

А на комнату вновь пало покрывало страха.

И снова тайком они наблюдали друг за другом.

VI

Наступило время обеда, все поели, посуда была убрана. Простая еда, большей частью состоящая из консервов.

Потом все собрались в гостиной. Но напряжение было слишком велико.

В 9 часов Эмили Брент встала и сказала:

— Я иду спать.

Вера заявила:

— Я тоже.

Обе женщины поднялись наверх, и с ними пошли Ломбард и Блор. Стоя на верхней площадке, мужчины смотрели, как женщины вошли в свои комнаты и закрыли двери. Они услышали шум двух задвижек и звук поворачивающихся ключей.

Блор с ухмылкой заметил:

— Нет надобности говорить им, что нужно запирать двери!

Ломбард сказал;

— Что ж, во всяком случае, они на ночь в безопасности!

Он снова спустился вниз, и Блор последовал за ним.

VII

Четверо мужчин отправились спать через час.

Они поднялись вместе. Роджерс, готовивший стол для завтрака в столовой, увидел, как они поднимались. Он услышал, как они остановились на верхней лестничной площадке. Потом заговорил судья.

— Едва ли мне нужно советовать вам, джентльмены, запереть свои двери.

Блор добавил:

— Больше того, надо поставить стул под ручку. Есть множество способов отпереть замок снаружи.

Ломбард прошептал:

— Мой дорогой Блор, ваша беда в том, что вы знаете слишком много!

Судья сурово сказал:

— Спокойной ночи, джентльмены. Может быть, утром мы все встретимся живыми и здоровыми!

Роджерс вышел, из столовой и украдкой поднялся до середины лестницы. Он увидел, как четыре фигуры скрылись за четырьмя дверьми, услышал, как повернулись четыре ключа в четырех замках и задвинулись четыре задвижки.

Он кивнул и пробормотал:

— Полный порядок.

Он вернулся в столовую. Да, для утра все было готово. Его взгляд задержался на центральном зеркале и семи маленьких фарфоровых фигурках.

Неожиданно на его лице появилась ухмылка. Он прошептал:

— Во всяком случае, я позабочусь, чтобы сегодня ночью никто трюков не сыграл.

Он пересек комнату, запер дверь в буфетную. Потом, вернувшись в холл через другую комнату, закрыл дверь, запер ее и положил ключ в карман. После чего, выключив свет, он заторопился вверх по лестнице в свою новую спальню.

Спрятаться там можно было только в одном месте — в высоком гардеробе. И он немедленно в него заглянул. Потом, заперев дверь на замок и задвижку, он приготовился ко сну.

Он сказал сам себе:

— Сегодня ночью никаких трюков с негритятами не будет. Я об этом позаботился…

Глава одиннадцатая

I

Филип Ломбард обычно просыпался на рассвете.

Так он пробудился и этим утром. Он приподнялся на локте и прислушался. Ветер немного поутих, но дул по-прежнему. Шума дождя не доносилось.

В восемь утра ветер задул сильнее, но Ломбард его не услышал. Он снова спал.

В девять тридцать он сидел на краю кровати, глядя на свои часы. Он приложил их к уху. Потом его губы раздвинулись в той самой странной волчьей ухмылке, которая была для него характерна.

Он очень тихо произнес:

— По-моему, пришло время что-то предпринять.

Без двадцати десять он стучал в закрытую дверь комнаты Блора. Тот осторожно ее приоткрыл. Его волосы стояли дыбом, а глаза все еще были тусклые ото сна.

Филип Ломбард любезно заметил:

— Всю ночь напролет спали? Что ж, значит, совесть у вас чиста.

Блор коротко спросил:

— В чем дело?

Ломбард ответил:

— Кто-нибудь вас будил… или чай приносил? Вы знаете, сколько сейчас времени?

Блор взглянул через плечо на маленькие походные часы, которые стояли возле его кровати, и сказал:

— Без двадцати пяти десять. Просто не верится, что я смог столько проспать. Где Роджерс?

Филип Ломбард заметил:

— Это тот случай, когда эхо отвечает «Где?»[29].

— Что вы имеете в виду? — резко спросил экс-инспектор.

Ломбард пояснил:

— Я имею в виду, что Роджерс исчез. Его нет ни в его комнате, нигде вообще. И чайник не поставлен, и плита на кухне не растоплена.

Блор тихо выругался и сказал:

— Где же, черт возьми, он может быть? Где-то на острове? Подождите, пока я кое-что накину. Посмотрите, не знает ли кто чего.

Филип Ломбард кивнул и зашагал вдоль линии закрытых дверей.

Он обнаружил, что Армстронг уже проснулся и аккуратно оделся. Господина судью Уогрейва, как и Блора, пришлось разбудить. Вера Клэйторн была одета. Комната Эмили Брент пуста.

Маленькая группка двинулась по дому. Комната Роджерса, как Филип Ломбард уже удостоверился, была необитаема. В кровати спали; бритва, губка и мыло Роджерса были влажные.

Ломбард заметил:

— Он встал, это точно.

Вера спросила низким голосом, пытаясь заставить его прозвучать твердо и уверенно:

— Вы не думаете, что он… где-то прячется… поджидает нас?

Ломбард ответил:

— Моя дорогая девочка, я готов думать, что угодно, о ком угодно! Мой совет — держаться всем вместе, пока его не найдем.

Армстронг заявил:

— Должно быть, он где-то на острове.

Блор, который присоединился к ним, одетый, но еще небритый, сказал:

— Куда делась мисс Брент — вот вам другая тайна?

Но когда они спустились в холл, появилась Эмили Брент.

На ней был макинтош. Она сказала:

— Море по-прежнему бурное. Не думаю, что какой-нибудь катер сможет сегодня выйти из бухты.

Блор спросил:

— Вы что, одна бродили по острову, мисс Брент? Разве вы не понимаете, что это по меньшей мере глупо?

Эмили Брент сказала:

— Заверяю вас, мистер Блор, что все время была начеку.

Блор фыркнул и спросил:

— Роджерса где-нибудь видели?

Брови мисс Брент поднялись:

— Роджерса? Нет, сегодня утром я его не видела. А почему вы спрашиваете?

Тут спустился господин судья Уогрейв, выбритый, одетый, с фальшивыми зубами в надлежащем месте. Он шагнул к открытой двери столовой и заметил:

— Ха, вижу, он накрыл стол для завтрака.

Ломбард же сказал:

— Должно быть, он это сделал вчера ночью.

Все вошли в комнату, глядя на аккуратный ряд тарелок и ножей. На линию чашек на буфете. На фетровые коврики, готовые для кофейника.

Вера первой заметила это. Она схватила судью за руку, и крепкая хватка ее атлетических пальцев заставила старого джентльмена поморщиться от боли. Она воскликнула:

— Ниггеры! Смотрите!

Посреди стола было только шесть фарфоровых фигурок.

II

Они нашли его почти сразу.

Он был в маленькой прачечной, расположенной во дворе. Он колол жерди для того, чтобы растопить плиту на кухне. В руке у него по-прежнему был маленький топорик. Топор побольше и потяжелее был прислонен к двери — его металл запачкали чем-то тускло-коричневым. Пятно полностью объясняло глубокую рану на затылке Роджерса…

III

— Все ясно, — сказал Армстронг. — Должно быть, убийца подкрался сзади, замахнулся топором и изрубил ему голову, когда он наклонился.

Блор оживленно посыпал ручку топора мукой из сита.

Господин судья Уогрейв осведомился:

— Нужно ли было для нанесения такой раны обладать большой силой, доктор?

Армстронг сурово ответил:

— Женщина могла бы ее нанести, если вы это имеете в виду.

Он быстро огляделся. Вера Клэйторн и Эмили Брент удалились на кухню.

— Девушка запросто могла бы это сделать — она атлетически сложена. Внешне мисс Брент, конечно, хрупкая, но такие женщины часто жилисты и сильны. К тому же следует помнить, что психически неуравновешенный человек всегда силен.

Судья задумчиво кивнул.

Блор со вздохом встал с коленей и сказал:

— Никаких отпечатков. Рукоять потом вытерли.

И вдруг они резко повернулись, услышав смех. Во дворе стояла Вера Клэйторн. Она выкрикнула высоким пронзительным голосом, сотрясаясь от хохота:

— На этом острове разводят пчел? Скажите мне. Куда мы пойдем за медом? Ха! Ха!

Они непонимающе уставились на нее. Казалось, разумная, уравновешенная девушка сходила с ума у них на глазах. Она продолжила все тем же высоким неестественным голосом:

— Не таращьтесь так! Можно подумать, вы считаете меня сумасшедшей. Я задаю вполне разумный вопрос. Пчелы, ульи, пчелы! О, вы не поняли? Разве вы не читали этой идиотской считалочки? Она же во всех ваших спальнях — висит для изучения! Мы бы сразу могли сюда прийти, если бы имели хоть каплю здравого смысла. «Семь негритят раскалывали жердь». И следующий куплет. Я наизусть все знаю! «Шесть негритят стали с ульем играть». Вот почему я спрашиваю: разводят ли на этом острове пчел? Разве это не забавно?.. Разве это не чертовски забавно?..

Она вновь начала дико смеяться. Доктор Армстронг шагнул к ней, поднял руку и наотмашь ударил ее по щеке.

Она раскрыла рот, икнула и сглотнула слюну. Минуту-другую она стояла неподвижно и потом сказала:

— Благодарю вас… теперь я в полном порядке…

Вновь ее голос стал спокойным и контролируемым — голос нормальной учительницы физкультуры.

Она повернулась и направилась по двору на кухню, говоря на ходу:

— Мисс Брент и я приготовим вам завтрак. Не могли бы вы… принести немного жердей, чтобы растопить плиту?

След от руки доктора пылал на ее щеке.

Когда она вошла в кухню, Блор заметил:

— Что ж, вы неплохо справились, доктор.

Армстронг извиняющимся тоном сказал:

— Другого не оставалось! Не хватало нам только истерик.

Филип Ломбард заметил:

— Она не истеричка.

Армстронг согласился:

— О, да. Хорошая здоровая разумная девушка. Просто неожиданный шок. Такое могло случиться со всяким.

Роджерс наколол достаточно дров перед тем, как был убит. Они собрали их и отнесли на кухню. Вера и Эмили Брент занимались приготовлением еды. Мисс Брент разгребала уголь в плите. Вера сдирала шкуру с бекона.

Эмили Брент сказала:

— Благодарю вас. Мы постараемся справиться как можно быстрее — через полчаса или сорок пять минут. Чайник уже закипает.

IV

Экс-инспектор Блор низким хриплым голосом обратился к Филипу Ломбарду:

— Знаете, что я думаю?

Филип Ломбард ответил:

— Так как вы собираетесь мне сообщить, не стоит тратить время и силы на догадку.

Экс-инспектор Блор был серьезным человеком. Тонкости были ему непонятны. Он хрипло продолжил:

— Был один случай в Америке. Старый джентльмен и его жена — оба убиты топором. Прямо утром. В доме не было никого, кроме прислуги и их дочери. Прислуга, как доказали, не могла совершить преступление. Дочь была респектабельной пожилой старой девой. Казалось невероятным, что она совершила преступление. Так невероятно, что ее оправдали. Но другого решения так и не нашли, — он помолчал. — Я вспомнил об этом, когда увидел топор, и потом, когда вошел в кухню и увидел ее, такую аккуратную и спокойную. Глазом не моргнула! Девушка истерику закатила — что ж, вполне естественно, такое можно ожидать. Как по-вашему?

Филип Ломбард лаконично ответил:

— Вполне.

Блор продолжил:

— Но другая! Такая аккуратная и чопорная, и в том фартуке — наверняка фартук миссис Роджерс… и говорит: «Завтрак будет готов примерно через полчаса». Если вы меня спросите, по-моему, эта женщина сумасшедшая, как шляпник[30]. Многие старые девы, в конце концов, свихиваются… я не имею в виду, что начинают страдать манией убийства, но чокаются немножко. К несчастью, и с ней такое случилось. Религиозная мания: считает себя орудием Господа, что-то в этом роде! Знаете, она сидит в своей комнате и читает Библию.

Филип Ломбард вздохнул и заметил:

— Вряд ли это можно считать определенным доказательством неуравновешенной психики, Блор.

Но Блор упорно и настойчиво продолжал:

— И потом, она выходила из дома — в макинтоше, говорила, что смотрела на море.

Ломбард покачал головой и сказал:

— Роджерса убили, когда он колол дрова, а точнее говоря, во время первого же его занятия после пробуждения. Мисс Брент не было надобности бродить потом на улице несколько часов. Если вы меня спросите, по-моему, убийца Роджерса позаботился сразу завалиться в постель и храпеть как можно громче.

Блор сказал:

— Вы не уловили смысла, мистер Ломбард. Если женщина была невиновна, она бы ни за что не набралась храбрости бродить по острову одна. Она бы сделала это только в том случае, если знала, что ей нечего бояться. Точнее говоря, если она сама и есть преступница.

Филип Ломбард сказал:

— Да, неплохой пункт… я как-то и не подумал.

Со слабой ухмылкой он добавил:

— Рад, что вы все еще не подозреваете меня.

Блор немножко стеснительно сказал:

— Я начинал подумывать о вас — тот револьвер… и ваша странная история, которую вы рассказали… или, точнее, не сразу рассказали. Но сейчас, в таком случае, понял, что все было бы слишком просто.

Он помолчал и заявил:

— Надеюсь, вы обо мне того же мнения.

Филип задумчиво произнес:

— Конечно, может, я ошибаюсь, но, по-моему, у вас мало воображения для подобной работенки. Все, что я могу сказать, — это то, что если вы и есть преступник, то вы гениальный актер, и я снимаю перед вами шляпу, — он понизил голос. — Только, между нами, Блор, и принимая в расчет, что до того, как завершится следующий день, мы, вполне вероятно, станем трупами, вы, полагаю, действительно согрешили лжесвидетельством?

Блор стал обеспокоенно переминаться с одной ноги на другую. Наконец он сказал:

— Лэндор в самом деле был невиновен. Шайка меня подкупила, и мы договорились упечь его в каталажку. Имейте в виду, я бы этого не признал…

— При свидетелях, — с ухмылкой закончил Ломбард. — Это останется между нами. Что ж, надеюсь, вы урвали неплохой куш.

— Не дали они обещанного. Мерзкая банда, эта шайка Паркелла. Однако повышение по службе я получил.

— А Лэндор получил пожизненный срок и умер в тюрьме.

— Откуда мне было знать, что он умрет, а? — потребовал Блор.

— Право, откуда, что ж, вам не повезло.

— Мне? Вы имеете в виду — ему?

— И вам тоже. Потому что в результате, похоже, ваша собственная жизнь неприятно сократится.

— Моя? — Блор уставился на него. — Уж не думаете ли вы, что я отправлюсь по той же дорожке, что Роджерс и остальные? Кто угодно, только не я! Могу вас заверить, что я о себе позабочусь.

Ломбард сказал:

— О, вообще-то, я не люблю держать пари. И, во всяком случае, если вы будете мертвы, платы я не получу.

— Послушайте, Ломбард, что вы имеете в виду?

Филип Ломбард обнажил свои зубы и сказал:

— Я имею в виду, мой дорогой Блор, что, по моему мнению, у вас нет никаких шансов!

Что?

— То, что вы лишены воображения, делает вас сидячей мишенью. У. Н. Оуэн же одарен богатейшим воображением и сможет заткнуть вас за пояс в любой момент, когда он или она этого захочет.

Лицо Блора стало малиновым. Он сердито потребовал:

— А что вы сами?

Лицо Филипа Ломбарда стало жестоким и опасным, и он ответил:

— Воображения у меня предостаточно. Я не раз попадал в переделки и всегда выпутывался! По-моему… не хотел бы ручаться, но я думаю, что выпутаюсь и на сей раз.

V

Яичница жарилась на сковороде. Вера, поджаривая хлеб, подумала про себя: «Почему я выставила себя истеричной дурой? Это была ошибка. Спокойней, моя девочка, спокойней».

В конце концов, она всегда гордилась своим хладнокровием! «Мисс Клэйторн вела себя удивительно — держала себя в руках и сразу поплыла за Сириллом».

Зачем теперь об этом думать? Все кончено… кончено… Сирилл исчез задолго до того, как она приблизилась к скале. Она почувствовала, как течение подхватывает ее, уносит в море. Она не стала сопротивляться… плыла спокойно, размеренно — до тех пор, пока, наконец, не прибыла лодка…

Ее хвалили за храбрость и выдержку. Но не Хьюго. Хьюго просто смотрел на нее…

Господи, какую боль даже сейчас причиняют мысли о Хьюго…

Где он был? Что он делал? Он помолвлен, женат?

Эмили Брент резко сказала:

— Вера, тост подгорает…

— О, простите, мисс Брент верно. Какая я глупая!

Эмили Брент вынула последнее яйцо из шипящего жира.

Вера, наткнув на вилку для приготовления тостов новый кусок хлеба, с любопытством заметила:

— Вы так изумительно спокойны, мисс Брент.

Эмили Брент ответила, сжав губы:

— Я была воспитана держать себя в руках и никогда не поднимать шума из ничего.

Вера машинально подумала: «Подавлена в детстве… Это многое объясняет…».

Она спросила:

— Вы не боитесь? — помолчала и потом добавила: — Или вы не возражаете умереть?

Умереть! Словно маленький буравчик вгрызся в броню, окружавшую мозг Эмили Брент. Умереть? Но она не собиралась умирать! Другие должны умереть да, но не она, не Эмили Брент. Эта девушка ничего не понимает! Эмили не боялась: естественно, никто из Брентов ничего не боялся. Все ее родственники и предки были военными. Они стойко смотрели смерти в лицо. Они жили праведно, как и она, Эмили Брент… Она никогда на совершала ничего постыдного. И посему, естественно, она не собиралась умирать…

«Господь помнит о верных слугах своих: «Ты не будешь страшиться ни ужаса ночного, ни стрелы, днем летящей…»

Сейчас был день — и ужаса не было. «Никто из нас не покинет этот остров», — кто так говорил? Конечно, генерал Макартур, чей кузен был женат на Элзи Макферсон. Похоже, ему было безразлично. Казалось, он… даже… приветствовал смерть! Безнравственно! Почти нечестиво. Некоторые так мало думали о смерти, что даже сами кончали с собой… Беатрис Тейлор… Прошлой ночью она видела во сне Беатрис — видела, что та на улице, прижимает лицо к окну, стонет, просит, чтобы ее впустили. Но Эмили Брент не хотела ее впускать. Потому что иначе произойдет что-то ужасное… Вздрогнув, Эмили пришла в себя.

Эта девушка очень странно смотрела на нее. Она отрывисто произнесла:

— Все готово, не так ли? Давайте отнесем завтрак в столовую.

VI

Завтрак был странной трапезой. Все вели себя крайне вежливо.

— Не налить ли вам еще кофе, мисс Брент?

— Мисс Клэйторн, ломтик окорока?

— Еще кусочек тоста?

Шесть человек внешне все нормальные и сдержанные.

А внутри? Мысли бежали по кругу, словно белки в колесе…

«Что потом? Что потом? Кто? Который?»

«Сработает ли? Интересно. Стоит попытаться, если есть время. Боже мой, если есть время…»

«Религиозная мания, точно… Однако, глядя на нее, и не верится… А вдруг я ошибаюсь…»

«Это безумие — все безумие. Я схожу с ума. Шерсть исчезла… Красные занавески — бессмыслица какая-то. Ничего понять не могу…»

«Чертов идиот, он поверил каждому моему слову. Это было легко… Однако я должен быть осторожен, очень осторожен».

«Шесть фарфоровых фигурок… только шесть… сколько останется к ночи?»

— Кто съест последнее яйцо?

— Джем?

— Благодарю, могу ли я отрезать вам хлеба?

Шесть человек, нормально ведущих себя за завтраком…

Глава двенадцатая

I

Трапеза окончилась.

Господин судья Уогрейв прочистил горло и произнес тихим властным голосом:

— Думаю, было бы желательно, если бы мы обсудили положение. Скажем, через полчаса в гостиной?

Все издали звуки, означающие согласие.

Вера начала собирать тарелки. Она сказала:

— Я их вымою.

Филип Ломбард заметил:

— Мы донесем их до буфетной.

— Спасибо.

Эмили Брент встала и села снова, она сказала:

— О, боже!

Судья спросил:

— Что-нибудь случилось, мисс Брент?

Эмили извиняющимся тоном ответила:

— Простите. Я хотела бы помочь мисс Клэйторн, а?

Доктор Армстронг подошел к ней.

— Совершенно естественно. Запоздалый шок. Я могу дать вам кое-что…

— Нет! — сорвалось с ее губ, словно взрыв снаряда.

Все опешили. Доктор Армстронг залился румянцем.

На ее лице безошибочно читались страх и подозрение.

Доктор сдавленно сказал:

— Как пожелаете, мисс Брент.

Она заявила:

— Я не хочу принимать ничего… совсем ничего. Я просто спокойно посижу здесь, пока не пройдет головокружение.

Они закончили убирать со стола.

Блор заметил:

— Я человек хозяйственный, так что вам помогу, мисс Клэйторн.

Вера ответила:

— Благодарю.

Эмили Брент осталась одна в столовой.

Спустя некоторое время до нее донеслись слабые голоса из буфетной.

Головокружение проходило.

Теперь она чувствовала дремоту, ей казалось, что она с легкостью может уснуть.

В ушах раздавалось жужжание… или на самом деле в комнате что-то жужжало? Она подумала: «Прямо как пчела… как шмель».

Вскоре она увидела пчелу. Насекомое ползало по окну. Вера Клэйторн сегодня утром говорила о пчелах.

Пчелах и меде…

Она любила мед. Мед в сотах, любила сама его процеживать через муслин.

Кап, кап, кап…

Кто-то был в комнате… кто-то влажный, кто-то, с кого капала вода…

Беатрис Тэйлор вышла из реки…

Ей надо только повернуть голову, и она ее увидит.

Но она не смогла повернуть головы…

Если бы она могла крикнуть…

Но она не могла крикнуть…

В доме никого больше не было. Она была одна…

Она услышала шаги, вкрадчивые, тихие шаги позади. Спотыкающиеся шаги утопленницы…

В ее ноздри ударил влажный сырой запах…

На окне жужжала пчела… жужжала…

И потом она почувствовала укол.

Пчела ужалила ее в шею.

II

Они ждали в гостиной Эмили Брент.

Вера Клэйторн сказала:

— Может быть, мне за ней сходить?

Блор быстро вставил:

— Одну минутку.

Вера снова села. Все вопросительно посмотрели на Блора. Он сказал:

— Послушайте, мое мнение таково: нам не нужно искать преступника дальше столовой. Могу присягнуть, что та женщина — человек, которого мы ищем!

Армстронг спросил:

— И что за мотив?

— Религиозная мания! Что скажете, доктор?

Армстронг заметил:

— Вполне возможно. Не собираюсь возражать. Но, конечно, доказательств у нас нет.

Вера сказала:

— Когда мы готовили завтрак на кухне, она была очень странной. Ее глаза… — она поежилась.

Ломбард сказал:

— Невозможно полагаться только на это. К настоящему моменту мы все уже немножко свихнулись!

Блор заявил:

— Есть кое-что еще. Она единственная, кто не дал объяснения насчет обвинения граммофонной пластинки. Почему? Потому что ей нечего было объяснять.

Вера зашевелилась и сказала:

— Вы не совсем правы. Она объяснила мне… потом.

Уогрейв спросил:

— Что она вам рассказала, мисс Клэйторн?

Вера повторила историю о Беатрис Тэйлор.

Господин судья Уогрейв заметил:

— Вполне искренняя история. Я бы без труда в нее поверил. Скажите мне, мисс Клэйторн, похоже ли было, что ее заботит чувство вины или раскаяния за содеянное?

— Ничуть, — заявила Вера. — Она была целиком и полностью равнодушна.

Блор сказал:

— У этих старых дев сердца тверды, словно кремень! Наверняка в основном из зависти!

Господин судья Уогрейв заметил:

— Сейчас без пяти минут одиннадцать. Думаю, нам долженствует попросить мисс Брент присоединиться к нашему конклаву.

Блор сказал:

— Вы не собираетесь предпринимать никаких действий?

Судья заявил:

— Я не вижу, какие действия мы можем предпринять. В данный момент наши подозрения — всего лишь подозрения. Однако я попрошу доктора Армстронга очень внимательно наблюдать за поведением мисс Брент. Давайте отправимся в гостиную.

Они нашли Эмили Брент в том же кресле, в каком ее оставили. Сзади они не заметили ничего неладного, не считая факта, что она, похоже, не услышала, что они вошли в комнату. Потом они увидели ее лицо, отекшее от прилившей крови, с синими губами и вытаращенными глазами.

Блор сказал:

— Бог ты мой, она мертва!

III

Спокойным тихим голосом господин судья Уогрейв заметил:

— Еще один из нас оправдан — слишком поздно!

Армстронг склонился над мертвой женщиной. Он понюхал ее губы, покачал головой, вгляделся в веки.

Ломбард нетерпеливо спросил:

— От чего она умерла, доктор? Когда мы ее здесь оставили, она, похоже, была в полном порядке.

Внимание доктора Армстронга привлекла метка справа на ее шее.

Он сказал:

— Это метка от шприца.

От окна донеслось жужжание. Вера воскликнула:

— Смотрите… пчела… шмель. Помните, что я говорила сегодня утром!

Армстронг мрачно заметил:

— Ее ужалила совсем не пчела! Шприц держала человеческая рука.

Судья спросил:

— Какой яд ей ввели?

Армстронг ответил:

— Думаю, один из цианидов. Вероятно, цианид калия, тот же, каким отравили Энтони Марстона. Должно быть, она умерла мгновенно от удушья.

Вера воскликнула:

— Но пчела? Не может же это быть совпадением?

Ломбард мрачно произнес:

— О, нет, это не совпадение! Это местный колорит нашего убийцы! Он — игривая скотина. Ему нравится придерживаться как можно точнее чертовой считалочки!

Впервые его голос стал неровным, почти визгливым. Словно его нервы, закаленные в рискованных и опасных предприятиях, наконец, сдали.

Он бурно воскликнул:

— Это безумие, настоящее безумие, мы все безумны!

Судья спокойно сказал:

— Надеюсь, мы еще сохранили рассудок. Кто-нибудь привез сюда шприц?

Доктор Армстронг выпрямился и произнес не очень-то уверенным голосом:

— Да, я привез.

Четыре пары глаз устремились на него. Он постарался сохранить самообладание под атакой враждебного подозрения этих взглядов и сказал:

— Я всегда путешествую со шприцем. Как и большинство врачей.

Господин судья Уогрейв спокойно заметил:

— Совершенно верно. Не сообщите ли вы нам, доктор, где сейчас этот шприц?

— В чемодане в моей комнате.

Уогрейв заявил:

— Думаю, нам лучше удостовериться.

И все пятеро молчаливой процессией поднялись наверх. Содержимое чемодана вывалили на пол.

Шприца там не было.

IV

Армстронг бурно заявил:

— Должно быть, кто-то его взял!

Ответом ему было молчание.

Армстронг стоял спиной к окну. Четыре пары глаз пристально смотрели на него, черные от подозрения и обвинений. Он перевел взгляд с Уогрейва на Веру и беспомощно, слабо повторил:

— Говорю же вам, кто-то его взял.

Блор переглянулся с Ломбардом.

Судья сказал:

— В этой комнате нас пятеро. Один из нас — убийца. Положение чревато серьезной опасностью. Долженствует сделать все ради обеспечения безопасности четырех невиновных. Итак, доктор Армстронг, какие лекарства имеются у вас?

Армстронг ответил:

— У меня с собой небольшой медицинский чемоданчик. Можете его осмотреть. Там найдете кое-какое снотворное — трионал и таблетки сульфонала, пачка бромида, бикарбоната соды, аспирин. Ничего больше. Цианида у меня нет.

Судья заявил:

— У меня самого имеются таблетки какого-то снотворного, кажется, сульфонала. По-моему, они могут сыграть роль яда, ежели дать большую дозу. У вас, мистер Ломбард, имеется револьвер.

Филип Ломбард резко сказал:

— Ну и что ж?

— Только и всего. Я предлагаю, чтобы лекарства доктора, мое снотворное, ваш револьвер и все остальное, могущее быть отнесенным к категориям яда или огнестрельного оружия, было собрано вместе и помещено в безопасное место. После чего каждый из нас должен быть подвергнут обыску — как сам лично, так и позволить обыскать свое имущество.

Ломбард резко сказал:

— Будь я проклят, если отдам свой револьвер!

Уогрейв резко сказал:

— Мистер Ломбард, вы очень хорошо сложенный мощный молодой человек, но экс-инспектор Блор тоже достаточно силен. Не знаю, каков был бы исход борьбы между вами, но скажу вам следующее. Помогать Блору изо всех сил буду я, доктор Армстронг и мисс Клэйторн. Посему вы поймете, сколь малы ваши шансы на победу, если вы решите оказать сопротивление.

Ломбард вскинул голову. И обнажил зубы в ухмылке, напоминающей оскал.

— О, тогда отлично. Как вы все рассчитали.

Господин судья Уогрейв кивнул.

— Вы разумный молодой человек. Где ваш револьвер?

— В ящике стола возле моей кровати.

— Хорошо.

— Я схожу за ним.

— Думаю, было бы желательно, если бы мы все пошли с вами.

Филип заметил с улыбкой, все еще походящей на оскал:

— А вы подозрительный дьявол, а?

Они отправились по коридору в комнату Ломбарда.

Филип шагнул к столу возле кровати и рывком выдвинул ящик.

В следующий миг с ругательством он отпрянул от него.

Ящик был пуст.

V

— Удовлетворены? — спросил Ломбард.

Его раздели догола, и трое мужчин тщательнейшим образом обыскали его и его комнату.

Вера Клэйторн оставалась в коридоре.

Обыск методично продолжался. По очереди той же процедуре подверглись Армстронг, судья и Блор.

Четверо мужчин вышли из комнаты Блора и приблизились к Вере. Заговорил судья:

— Надеюсь, вы поймете, мисс Клэйторн, что мы не можем делать исключений. Револьвер нужно найти. Полагаю, у вас есть купальник?

Вера кивнула.

— В таком случае попрошу вас пройти в свою комнату, надеть его и выйти к нам.

Вера вошла в комнату и закрыла дверь. Меньше чем через минуту она появилась вновь в плотно облегающем шелковом купальнике в складочку.

Уогрейв одобрительно кивнул.

— Благодарю вас, мисс Клэйторн. А теперь будьте любезны оставаться здесь, пока мы обыщем вашу комнату.

Вера терпеливо ожидала их в коридоре. Когда они вышли, она удалилась к себе, оделась и присоединилась к ним.

Судья сказал:

— Теперь мы уверены в одном. Ни у кого из нас пятерых не имеется никакого смертоносного оружия или ядов. Это хорошо. Сейчас мы поместим лекарства в безопасное место. Кажется, в буфетной имеется ящик для столового серебра?

Блор ответил:

— Конечно, все прекрасно, но вот кому отдать ключ? Думаю, вам.

Господин судья Уогрейв не ответил.

Он спустился в буфетную, и остальные последовали за ним. Там был небольшой ящичек для хранения столового серебра. По приказу судьи туда поместили разные лекарства, после чего ящик заперли. Потом, опять-таки по инструкциям Уогрейва, его положили в буфет, который, в свою очередь, заперли. Затем судья отдал ключ от ящичка Филипу Ломбарду, а ключ от буфета — Блору.

Он сказал:

— Вы — два самых сильных из нас человека. Вам трудно будет отобрать ключ у другого. И невозможно кому либо из нас троих. Взлом же буфета или ящика вызовет много шума и, вообще, будет довольно трудоемкой операцией, которую невозможно довести до конца с учетом происходящего вокруг.

Он помолчал и продолжил;

— Мы все по-прежнему не разрешили очень серьезную проблему: что сталось с револьвером мистера Ломбарда?

Блор заметил;

— По-моему, лучше других это должен знать его владелец.

Ноздри Филипа Ломбарда сузились. Он прошипел:

— Вы чертов упрямый идиот! Говорю же вам, его у меня украли!

Уогрейв спросил:

— Когда вы видели его в последний раз?

— Прошлой ночью. Он был в ящике, когда я укладывался спать… на случай, если что-то случится.

Судья кивнул и сказал;

— Должно быть, его взяли сегодня утром во время суматохи, вызванной поисками Роджерса, или после того, как был обнаружен его труп.

Вера сказала:

— Должно быть, он спрятан где-то в доме. Надо его поискать.

Палец господина судьи Уогрейва поглаживал его подбородок. Старик заявил:

— Сомневаюсь, что наш поиск приведет к каким-то результатам. У нашего убийцы было предостаточно времени для устройства хорошего тайника. Не думаю, что нам будет легко найти этот револьвер.

Блор убедительно заявил:

— Уж не знаю, где револьвер, но готов держать пари, что мне известно кое-что еще: где шприц. Следуйте за мной.

Он открыл переднюю дверь и повел их вокруг дома. Неподалеку от окна столовой он нашел шприц, рядом с ним лежала разбитая вдребезги фарфоровая фигурка — шестой негритенок.

Блор удовлетворенным тоном объяснил:

— Это единственное место. Убив ее, он открыл окно и выбросил шприц, взял фарфоровую фигурку и бросил ее следом.

На шприце не было никаких отпечатков. Его тщательно вытерли.

Вера решительно заявила:

— А теперь давайте искать револьвер.

Господин судья Уогрейв сказал:

— Разумеется. Но во время поисков надобно держаться вместе. Помните, если мы разделимся, у убийцы появится шанс.

Они тщательно обыскали дом от чердака до подвала, но безрезультатно. Револьвер исчез.

Глава тринадцатая

I

«Один из нас… один из нас… один из нас…»

Три слова, повторяемые без конца, час за часом, гудели в чувствительных головах.

Пять человек — пять напуганных людей. Пять человек, которые наблюдали друг за другом, которые уже почти не старались скрыть свое нервное напряжение.

Теперь было не до притворства — никакой видимости разговора. Они были пятью врагами, связанными общим для всех инстинктом самосохранения. И они все неожиданно стали меньше похожи на людей. Они словно превратились в зверей. Господин судья Уогрейв ссутулился, словно осторожная старая черепаха: его тело неподвижно, глаза проницательны и насторожены. Экс-инспектор Блор стал грубее и неуклюжей. Его походка походила на поступь медлительного животного. Его глаза налились кровью. В его взгляде смешались дикость и глупость. Он был похож на загнанного зверя, готового напасть на своих преследователей. Чувства же Филипа Ломбарда, похоже, обострились, а не притупились. Его уши улавливали малейший шорох, его шаг стал легче и быстрее, его тело было гибкое и грациозное. И он часто улыбался, обнажая свои длинные белые зубы. Вера Клэйторн была очень спокойна. Большую часть времени она, ссутулившись, сидела в кресле. Ее глаза таращились в одну точку. У нее был ошарашенный вид. Она была похожа на птицу, ударившуюся головой о стекло и подобранную человеческой рукой. Она сжимается, ее охватывает ужас, она не способна двигаться и надеется спастись, оставаясь неподвижной.

Нервы Армстронга находились в прискорбном состоянии. Он весь дергался, его руки тряслись. Он закуривал сигарету за сигаретой и почти сразу их тушил. Вынужденное бездействие, казалось, тревожило его больше, чем других. Время от времени он разражался потоком нервозной речи: «Мы… мы не должны просто так вот сидеть, ничего не делая! Должно же быть что-то — ну, конечно, конечно, есть ведь что-то, что мы можем предпринять? Если бы зажгли костер..?»

Блор хрипло осведомился:

— В такую-то погоду?

Снова лил дождь. Порывисто дул ветер. Гнетущий звук стука капель почти сводил их с ума.

По молчаливому согласию они приняли план кампании. Все сидели в большой гостиной. Из комнаты выходили только по-одному за раз. Четверо других ждали, пока не вернется пятый.

Ломбард сказал:

— Весь вопрос во времени. Погода прояснится. Тогда мы сможем что-то сделать: подать сигнал, зажечь костры, сделать плот — хоть что-то предпринять!

Неожиданно хихикнув, отозвался Армстронг:

— Вопрос во времени, во времени? Мы не имеем времени! Мы все будем мертвы…

Господин судья Уогрейв произнес своим тихим ясным голосом, полным страстной решимости:

— Не будем, если сохраним осторожность. Мы должны быть осторожны…

В полдень они поели, но никакой общепринятой формальности в трапезе не было. Все пятеро пошли на кухню. В кладовой они нашли большой запас консервов. Открыли банку с языком и две банки фруктов. Они поели, стоя вокруг кухонного стола. Потом единым стадом вернулись в гостиную и сели там, и сидели, наблюдая друг за другом.

И теперь мысли, проносящиеся в их головах, были ненормальными, лихорадочными мыслями, порожденными воспаленным мозгом..

«Это Армстронг… Помню, как он косо смотрел тогда на меня… его глаза сумасшедшие… по-настоящему сумасшедшие… Может быть, он совсем не врач… Ну, конечно!.. Он ненормальный, сбежавший из какой-то больницы и выдающий себя за доктора. Верно… сказать им?.. Выкрикнуть?.. Нет, это его насторожит… Нельзя, чтобы он был начеку… Кроме того, он кажется таким нормальным… Сколько сейчас времени?.. Только три пятнадцать! О Боже, я сойду с ума… Да, это Армстронг… Он сейчас за мной наблюдает…»

«До меня не доберутся! Я могу о себе позаботиться… Я и прежде бывал в переделках… Где же, черт возьми, револьвер?.. Кто его взял?.. У кого он сейчас?.. Ни у кого… мы это знаем. Нас всех обыскали… Он не может быть ни у кого… Но кто-то знает, где он…»

«Они сходят с ума… они все сходят с ума… Боятся смерти… мы все боимся смерти… Я боюсь смерти… Да, но это ее не остановит… «Катафалк у двери, сэр», — где я это читал? Девушка… буду наблюдать за девушкой… Да, буду наблюдать за девушкой…»

«Без двадцати четыре… только без двадцати четыре… возможно, часы остановились… Не понимаю… нет, не понимаю… такого не может быть… но ведь происходит… Почему мы не проснемся? Проснитесь — Судный день… нет, не это! Если бы только можно было думать… моя голова… что-то происходит с моей головой… она вот-вот взорвется… она раскалывается… такого не может быть… сколько времени?

О Боже, только без пятнадцати четыре».

«Нужно держать себя в руках… нужно держать себя в руках. Если бы только удалось держать себя в руках… Все совершенно ясно — все рассчитано. Но никто не должен подозревать. Вероятно, трюк удастся. Должен удастся! Который? Вот вопрос — который? Думаю… да, думаю, да… точно — он».

Когда часы пробили пять, они все подпрыгнули.

Вера спросила:

— Кто-нибудь хочет чая?

Наступила краткая тишина, потом Блор сказал:

— Я бы не отказался от чашечки.

Вера встала и заявила:

— Пойду приготовлю. Вы все можете оставаться здесь.

Господин судья Уогрейв вкрадчиво заметил:

— Думаю, моя дорогая юная леди, мы бы предпочли отправиться с вами и понаблюдать, как вы будете его готовить.

Вера уставилась на него, потом издала короткий истеричный смешок и сказала:

— Конечно! А как же иначе!

Пять человек отправились на кухню. Чай был приготовлен, и его выпили Вера и Блор. Остальные трое угостились виски, открыв новую бутылку и использовав сифон из заколоченного ящика.

Судья прошептал со змеиной усмешкой: «Мы должны быть очень осторожны…»

Они вновь вернулись в гостиную. Хотя было лето, в комнате уже стало темно. Ломбард щелкнул выключателями, но свет не загорелся. Он сказал:

— Ну, конечно! Электрический движок никто сегодня не завел, ведь Роджерса нет. — Он поколебался и добавил: — Мы могли бы сходить и исправить положение.

Господин судья Уогрейв заявил:

— В кладовой есть пачка свечей, я их видел, лучше воспользуемся ими.

Ломбард вышел. Четверо остальных остались сидеть, не сводя друг с друга глаз.

Он вернулся с коробкой свечей и стопкой блюдец. Зажгли пять свечей и расставили их по комнате.

Было без четверти шесть.

II

В шесть двадцать Вера почувствовала, что сидеть здесь невыносимо. Она захотела подняться в свою комнату и смочить раскалывающуюся голову и виски холодной водой. Она встала и направилась к двери. Потом вспомнила и, вернувшись, взяла свечу из коробки. Она зажгла ее, налила немного воска на блюдце и прочно при клеила к нему свечу. Потом вышла из комнаты, закрыла за собой дверь и оставила в комнате четырех мужчин. Она поднялась по лестнице и направилась по коридору в свою комнату.

Открыв дверь, она неожиданно остановилась и застыла.

Ее ноздри дрогнули.

Море… запах моря в Сент-Треденнике.

Да. Она не могла ошибиться. Конечно, всегда на острове пахнет морем, но на сей раз все было иначе, в комнате стоял запах, который был на пляже в тот день, когда отлив обнажил скалы, покрытые водорослями, и те высыхали на солнце.

«Могу я поплыть к тому острову, мисс Клэйторн?»

«Почему я не могу поплыть к тому острову?..»

Ужасное, подвывающее, избалованное маленькое отродье! Если бы его не было, Хьюго был бы богат… смог бы жениться на девушке, которую любил…

Хьюго…

Конечно… конечно… Хьюго был рядом с ней? Нет, он ждет ее в комнате…

Она сделала шаг вперед, Сквозняк из окна поймал пламя свечи. Оно дрогнуло и погасло…

В темноте она неожиданно почувствовала страх…

«Не будь дурой, — уговаривала себя Вера Клэйторн. — Все в порядке. Остальные внизу. Все четверо. В комнате никого нет. Не может быть. Ты фантазируешь, моя девочка».

Но этот запах… запах пляжа в Сент-Треденнике… он не плод воображения. Он был настоящий.

И кто-то был в комнате… Она что-то услышала… ну, конечно, она что-то услышала…

И потом, когда она стояла и прислушивалась, ледяная, влажная рука прикоснулась к ее горлу — мокрая рука, пахнущая морем…

III

Вера завизжала. Она визжала и визжала, визжала от обуявшего ее ужаса, дико и отчаянно, прося о помощи. Она не слышала звуков, доносившихся снизу, грохот перевернувшегося стула, шум распахнутой двери, топот бегущих по лестнице ног. Она чувствовала только всеобъемлющий ужас.

Потом, возвращая ей рассудок, на пороге замерцали огоньки — свечи — люди торопливо вошли в комнату.

— Что за черт! Что произошло? Господи, что это?

Она вздрогнула, шагнула вперед и рухнула на пол.

Она смутно сознавала, что кто-то над ней склонился, приподнял.

Потом неожиданный вскрик «Бог ты мой, посмотрите на это!» вернул ей рассудок. Она открыла глаза, подняв голову, увидела, на что смотрели мужчины со свечами.

С потолка свешивалась широкая лента влажных водорослей. Именно она в кромешной тьме коснулась ее горла. Именно ее она приняла за влажную руку, руку утопленника, восставшего из мертвых, чтобы лишить ее жизни! Она начала истерично смеяться и с трудом выговорила:

— Это были водоросли… только водоросли… вот, значит, откуда был запах…

И потом на нее вновь накатила слабость, волны тошноты нахлынули на нее. Кто-то наклонил ее голову к коленям.

Казалось, прошла целая вечность. Ей предложили что-то выпить, поднесли бокал к губам. Она ощутила запах бренди.

Она уже собралась признательно глотнуть спиртное, как вдруг неожиданно предостерегающая нотка, словно звонок сигнализации, прозвучала в ее мозгу. Она села, оттолкнув бокал, и резко спросила:

— Откуда бренди?

Ответил голос Блора. Он минуту-другую таращил глаза перед тем, как ответить:

— Я налил его внизу.

Вера воскликнула:

— Я не буду его пить…

Наступило краткое молчание, потом Ломбард засмеялся. Он с одобрением заметил:

— Вы молодец, Вера. Мозги у вас при себе, даже если вы и перепугались до смерти. Я принесу новую бутылку, которую не вскрывали…

Он быстро ушел.

Вера неуверенно произнесла:

— Теперь я в полном порядке. Мне нужна вода.

Армстронг поддерживал ее, пока она с трудом вставала на ноги. Она подошла к раковине, покачиваясь и цепляясь за чего. Открыла кран с холодной водой и наполнила стакан. Блор обиженно заметил:

— Этот бренди в полном порядке.

Армстронг спросил:

— Откуда вы знаете?

Блор сердито ответил:

— Я в него ничего не клал. Наверное, вы на это намекаете. Армстронг сказал:

— Я ничего такого не говорил. Может быть, вы подложили туда что-то, а может, кто другой.

Ломбард быстро вернулся в комнату.

В руках у него была новая бутылка бренди и штопор.

Он сунул запечатанную бутылку Вере под нос.

— Вот, моя девочка. Абсолютно никакого обмана, — он сшелушил оловянную фольгу и вытащил пробку. — Повезло, что в этом доме отличный запас спиртного. Спасибо У. Н. Оуэну за заботу.

Вера бурно вздрогнула.

Армстронг держал бокал, пока Филип наливал в него бренди. Он сказал:

— Вам лучше это выпить, мисс Клэйторн. Вы перенесли жуткий шок.

Вера отпила немного спиртного. На ее лицо вернулся румянец. Филип Ломбард со смешком заметил:

— Что ж, хоть одно убийство не пошло по плану!

Вера почти шепотом спросила:

— Вы думаете… меня должны были убить?

Ломбард кивнул:

— Думали, что вы окочуритесь от испуга! Такое иногда бывает, не так ли, доктор?

Армстронг не стал ручаться. Он с сомнением заметил:

— Хм, сказать невозможно. Молодой здоровый человек… никакой сердечной слабости. Маловероятно. С другой стороны…

Он взял бокал бренди, который принес Блор. Окунул в него палец, в высшей степени осторожно попробовал. Выражение его лица не изменилось. Он с сомнением заметил:

— Хм, вкус нормальный.

Блор сердито шагнул вперед и прорычал:

— Если вы собираетесь сказать, что я что-то в него подмешал, я сверну вашу чертову башку.

Вера, разум которой бренди оживил, отвлекла их от скандала, спросив:

— Где судья?

Три человека переглянулись. «Странно… Думали, он поднялся с нами».

— Я тоже, — сказал Блор. — Как, по-вашему, доктор, вы же поднимались позади меня?

Армстронг ответил:

— Я решил, что он следует за мной… Конечно, он должен идти медленнее нас. Он же старый человек.

Они снова переглянулись.

Ломбард сказал:

— Это чертовски странно…

Блор воскликнул:

— Надо его разыскать, — и ринулся к двери. Остальные последовали за ним. Вера замыкала шествие.

Когда они спускались по лестнице, Армстронг бросил через плечо:

— Конечно, он мог остаться в гостиной.

Они пересекли холл. Армстронг громко позвал:

— Уогрейв, Уогрейв, где вы?

Ответа не было. Дом наполнила мертвая тишина, нарушаемая лишь мягким стуком капель дождя.

Потом возле входа в гостиную Армстронг остановился как вкопанный. Другие же столпились сзади и заглянули в комнату через его плечо. Кто-то вскрикнул.

Господин судья Уогрейв сидел на своем стуле с высокой спинкой в конце комнаты. По обеим сторонам горели две свечи. Но больше всего шокировало и поразило их то, что он был облачен в алую мантию с судейским париком на голове…

Доктор Армстронг жестом приказал остальным держаться поодаль. Он сам: подошел к молчаливой фигуре с открытыми глазами. Он немного покачивался, словно пьяный.

Он наклонился, вглядываясь в спокойное лицо. Потом быстрым движением снял парик. Тот упал на пол, обнажив высокий лысый лоб с круглой меткой в самом центре, из которой что-то сочилось.

Доктор Армстронг поднял безжизненную руку и прощупал пульс. Потом повернулся к остальным.

Он произнес бесстрастным, мертвым, каким — то далеким голосом:

— Его застрелили…

Блор сказал:

— Господи, револьвер!

Доктор продолжил все тем же безжизненным голосом:

— Пуля попала ему в голову. Смерть наступила мгновенно.

Вера нагнулась к парику и сказала дрожащим от ужаса голосом:

— Это же исчезнувшая серая шерсть мисс Брент…

Блор подхватил:

— И алая занавеска из ванной…

Вера прошептала: «Так вот для чего они понадобились…»

Неожиданно Филип Ломбард засмеялся высоким неестественным смехом.

— «Пять негритят судиться пошли. Один вошел в суд канцлера, и тогда их осталось Четверо». Пришел конец господину Кровавому судье Уогрейву. Больше не будет он выносить приговор! Больше не будет надевать черную шапочку! В последний раз он председательствует в суде! Не будет больше суммированных и смертных приговоров невинным. Как бы засмеялся Эдвард Ситон, будь он здесь! Боже, как бы он смеялся!

Его истеричная вспышка шокировала и испугала остальных.

Вера воскликнула:

— Только сегодня утром вы говорили, что это был он!

Лицо Филипа Ломбарда изменилось — протрезвело.

Он низким голосом произнес:

— Знаю… Что ж, я ошибался. Невиновность еще одного из нас доказана — слишком поздно.

Глава четырнадцатая

I

Они отнесли судью Уогрейва в его комнату и положили на кровать.

Потом спустились вниз и стояли в холле, глядя друг на друга.

Блор хрипло спросил:

— Что теперь будем делать?

Ломбард живо ответил:

— Надо что-нибудь поесть. Мы должны поесть.

Опять они отправились на кухню. Снова открыли банку языка. Они ели машинально, почти не чувствуя вкуса.

Вера сказала:

— Я никогда больше не буду есть язык.

Они закончили с трапезой, и сидели за кухонным столом, глядя друг на друга.

Блор произнес:

— Теперь нас только четверо… Кто будет следующим?

Армстронг вытаращил глаза. Почти как автомат, он проговорил:

— Мы должны быть очень осторожны… — и смолк.

Блор кивнул:

— Он говорил то же самое… и теперь — мертв!

Армстронг заметил:

— Хотел бы я знать, как все случилось!

Ломбард выругался и сказал:

— Чертовски здорово нас перехитрили! Та гадость, подложенная в комнату мисс Клэйторн, сработала как надо. Все бросаются туда, думая, что ее убивают. И так — во всеобщей суматохе… кто-то… захватил старичка врасплох.

Блор спросил:

— Почему никто не слышал выстрела?

Ломбард покачал головой.

— Мисс Клэйторн визжала, ветер выл, мы бегали по дому и кричали. Нет, его нельзя было услышать, — он помолчал.

— Но теперь этот трюк больше не сработает. Он попытается придумать на следующий раз что-то новое.

Блор согласился:

— Что верно, то верно.

В его голосе прозвучала какая-то неприятная нотка. Они оба уставились друг на друга.

Армстронг заметил:

— Нас четверо, и мы не знаем, кто…

Блор заявил:

— Я знаю…

Вера сказала:

— Ничуть не сомневаюсь… что мне известно…

Филип Ломбард вставил;

— Мне кажется, сейчас у меня отличная идея…

Снова они посмотрели друг на друга…

Вера, покачиваясь, встала и сказала:

— Я ужасно себя чувствую. Я должна лечь спать… Я смертельно устала.

Ломбард сказал:

— Неплохое решение. От сидения и наблюдения друг за другом проку никакого.

Блор заявил:

— Я не возражаю…

Доктор прошептал:

— Это лучшее, что мы можем сделать, хотя сомневаюсь, что кто-нибудь из нас заснет.

Когда они направились к двери, Блор произнес:

— Хотел бы я знать, где сейчас револьвер.

III

Они поднялись по лестнице.

А потом словно разыгралась маленькая сценка из фарса. Каждый встал, держа руку на ручке двери своей спальни. Потом, словно по сигналу, все шагнули в свои комнаты и закрыли двери.

Раздались звуки задвигаемых задвижек, запираемых замков, передвигаемой мебели.

Четыре испуганных человека баррикадировались в своих комнатах до утра.

IV

Филип Ломбард с облегчением вздохнул, отвернувшись от двери, где оставил стул под ручкой. Он подошел к туалетному столику. В свете мерцающей свечи с любопытством рассмотрел свое лицо.

Мягко сказал сам себе: «Да, это дельце тебя переволновало».

Неожиданно на его лице вспыхнула его волчья улыбка.

Он быстро разделся, подошел к кровати, положил часы на стоящий рядом столик. Потом открыл ящик столика.

В следующий миг он замер, уставившись на револьвер, который лежал там.

V

Вера Клэйторн лежала в кровати.

Свеча по-прежнему горела рядом. И она никак не могла набраться храбрости и потушить ее.

Она боялась темноты…

Снова и снова она твердила: «До утра ты в безопасности. Прошлой ночью ничего не случилось. Ничего не случится и сегодня. Ничего не может случиться. Твоя комната заперта на замок и задвижку. Никто даже близко не сможет к тебе подойти…»

И она неожиданно подумала: «Конечно! Я могу оставаться здесь! Оставаться взаперти! Пища не имеет значения! Я могу оставаться здесь — в безопасности — до тех пор, пока не придет помощь! Даже если, пройдет день… или два…»

Оставаться здесь. Да, но сможет ли она оставаться здесь? Час за часом — ни с кем не разговаривая, ничего не делая, только думая…

Она начала думать о Корнуолле… о Хьюго… о том, что она сказала Сириллу.

Ужасный ноющий маленький мальчик, вечно он ей докучал…

«Мисс Клэйторн, почему я не могу поплыть к той скале? Я сумею. Знаю, что сумею».

Ее ли голос ответил?

«Конечно, сумеешь, Сирилл. Я тоже это знаю».

«Тогда можно я поплыву, мисс Клэйторн?»

«Знаешь, Сирилл, твоя мать так из-за тебя нервничает. Вот что я тебе скажу. Завтра ты сможешь поплыть к той скале. Я заговорю с твоей матерью на пляже и отвлеку ее внимание. И потом, когда она станет тебя искать, то увидит, что ты стоишь на скале и машешь ей. Будет сюрприз!»

«О, какая вы молодец, мисс Клэйторн! Вот так шутка будет?»

Она должна была сказать так сейчас.

Завтра! Хьюго уезжал в Ньюквэй. Когда он вернулся, все было кончено.

Да, но предположим, что нет. Предположим, что-то пошло бы не так. Сирилла могли бы вовремя спасти. И тогда-тогда бы он сказал: «Мисс Клэйторн мне разрешила». Ну и что же? Всегда во всем есть немного риска! Если бы произошло худшее, она бы извернулась: «Как ты можешь так нагло врать, Сирилл? Я ничего, ничего подобного не говорила!» Ей бы поверили. Сирилл часто врал. Он был маленьким лгунишкой. Конечно, Сирилл бы знал. Но это не имеет значения… и во всяком случае все прошло как надо. Она сделала вид, что плывет за ним. Но она прибыла слишком поздно… Никто никогда не подозревал…

Хьюго подозревал? Вот почему он так странно смотрел на нее, словно издалека?.. Хьюго знал?

Вот почему он так торопливо ушел после дознания?

Он не ответил на то письмо, которое она ему написала…

Хьюго…

Вера обеспокоенно перевернулась на другой бок. Нет, нет, она не должна думать о Хьюго. Слишком много боли! Все кончено… Хьюго должен быть забыт.

Почему сегодня вечером она неожиданно почувствовала, что Хьюго был в комнате рядом с ней?

Она уставилась на потолок, уставилась на большой черный крюк в середине.

Она никогда не замечала этого крюка раньше.

С него свисали водоросли.

Она поежилась, вспомнив холодное мокрое прикосновение к шее.

Ей не нравился этот крюк на потолке. Он притягивал взор, завораживал… большой черный крюк…

V

Экс-инспектор Блор сидел на кровати.

Его маленькие покрасневшие, налитые кровью глаза настороженно смотрели с флегматичного лица. Он был похож на дикого кабана, ждущего момента, чтобы напасть.

Он хотел спать.

Опасность была сейчас уже совсем рядом… Шесть из десяти.

Несмотря на всю свою прозорливость, несмотря на всю свою осторожность и проницательность, старый судья разделил участь других.

Блор хрюкнул с каким-то звериным удовлетворением.

Что говорил старикашка?

«Мы должны быть очень осторожны…»

Самодовольный чопорный лицемер. Сидит в суде, чувствуя себя Богом. Всемогущим. Получил по заслугам… Ему теперь осторожность ни к чему.

А теперь их четверо. Девушка, Ломбард, Армстронг и он сам.

Совсем скоро кто-то другой из них умрет… Но не Уильям Блор. Уж он об этом позаботится.

(Но револьвер… Что же с револьвером? Вот что волнует — револьвер!)

Блор сел на кровать, нахмурив лоб, кожа вокруг его маленьких глазок сморщилась — он раздумывал над загадкой револьвера…

В тишине он услышал, как внизу пробили часы.

Полночь.

Теперь он немного расслабился… даже лег. Но он не разделся.

Он лежал и думал. Просматривал все дело с самого начала, методично, внимательно — как бывало, когда служил в полиции. Тщательность всегда в конце концов вознаграждалась.

Свеча догорала. Убедившись, что спички были под рукой, он ее задул.

Как ни странно, в темноте он испытывал тревогу. Словно страхи тысячелетней давности пробудились и боролись за обладание его мозгом. В воздухе перед глазами плавали лица — лицо судьи, увенчанное серой шерстью… холодное мертвое лицо миссис Роджерс… перекошенное пурпурное — Энтони Марстона.

Другое лицо — бледное, в очках, с маленькими усами соломенного цвета. Лицо, которое он когда-то видел… но когда? Не на острове. Нет, гораздо раньше.

Странно, что он не мог вспомнить, чье оно… Глупое лицо… харя какая-то.

Конечно!

Вспомнив, он испытал шок.

Лэндор!

Странно думать, что он полностью забыл, как выглядел Лэндор. Только вчера он пытался вспомнить его лицо и не смог.

И вот теперь он видел его, четко видел каждую черточку, словно они встречались только вчера.

У Лэндора была жена… худая, хрупкая женщина с обеспокоенным лицом. И ребенок, девочка лет четырнадцати. Впервые он захотел знать, что с ними сталось.

(Револьвер. Что произошло с револьвером? Это было гораздо важнее.)

Чем больше он думал, тем больше запутывался… Он совсем ничего не понимал в этом деле с револьвером.

У кого-то в доме есть револьвер…

Внизу часы пробили один раз.

Мысли Блора прервались. Неожиданно насторожившись, он сел. Он услышал звук — очень слабый звук — где-то возле двери своей спальни.

Кто-то двигался по окутанному тьмой дому.

Испарина выступила на его лбу. Кто тихо и молча крался по коридорам? Кто бы это ни был, он мог держать пари: намерения этого человека были далеко не благородными!

Бесшумно, несмотря на громоздкое телосложение, он соскользнул с кровати, двумя шагами добрался до двери и прислушался.

Но звук не повторился. Тем не менее Блор был убежден, что не ошибся. Он действительно слышал шаги возле своей двери. На его голове зашевелились волосы — он вновь ощутил страх…

Кто-то крался в ночи.

Он прислушался, но звук не повторился.

И тогда его захватило новое искушение. Он хотел, отчаянно хотел выйти и разузнать, в чем дело. Если бы только он мог увидеть, кто крадется в темноте.

Но открыть дверь значило поступить, как дурак. Вполне вероятно, другой именно этого и ждал. Может быть, он даже сделал так, чтобы Блор услышал то, что услышал: а вдруг выйдет разузнать, в чем дело? Блор напрягся — прислушивался. Теперь он уже слышал целый сонм звуков — треск, шорох, таинственный шепот, но его упрямый реалистический разум знал, чем они были в действительности — плодами его собственного воспаленного воображения.

И потом неожиданно он услышал звук, родившийся не в его воображении. Шаги, очень мягкие, очень осторожные, но ощутимые для ушей человека, прислушивавшегося всеми силами, как Блор.

Они мягко проследовали по коридору (комнаты Ломбарда и Армстронга были расположены дальше от лестницы, чем его), они без колебаний миновали его дверь.

И тогда Блор решился.

Он должен посмотреть, кто это был! Шаги определенно направлялись к лестнице. Куда же идет этот человек?

Когда Блор действовал, он действовал быстро, несмотря на то, что выглядел таким неуклюжим и медлительным. Он на цыпочках вернулся к кровати, сунул в карман спички, выдернул из розетки штепсель электрической лампы, стоявшей рядом с кроватью, взял лампу, намотал на нее шнур. Она была хромированной штуковиной с тяжелым эбонитовым основанием — полезное оружие.

Он бесшумно пересек комнату, вытащил стул из-под ручки и со всеми предосторожностями отпер замок и задвижку. После чего шагнул в коридор. Снизу, из холла, донесся слабый звук. Ступая ногами в одних носках, Блор бесшумно прокрался к лестнице.

В этот момент он понял, почему так отчетливо слышал все. Ветер полностью стих и, должно быть, небо прояснилось. В окно на лестничной площадке вливался слабый лунный свет и освещал холл.

Блор мельком увидел фигуру, выходящую в переднюю дверь.

Уже собравшись бегом спуститься вниз и начать погоню, он замер.

Опять он чуть было не выставил себя дураком! Это, наверное, была ловушка — его собирались выманить из дому!

Но тот, другой, не понимал, что допустил ошибку, и отдал себя в руки Блора. Потому что из трех обитаемых комнат наверху теперь одна должна быть пуста. Нужно лишь удостовериться, которая!

Блор тихо зашагал обратно.

Сначала он остановился возле двери доктора Армстронга и постучал.

Ответа не было.

Он минутку подождал и направился в комнату Филипа Ломбарда.

На сей раз ему ответили немедленно.

— Кто там?

— Блор. Кажется, Армстронга нет в комнате. Подождите минутку.

Он направился к двери в конце коридора и снова постучал.

— Мисс Клэйторн, мисс Клэйторн.

Ему ответил испуганный голос Веры:

— Кто там? Что случилось?

— Все в порядке, мисс Клэйторн. Подождите минутку. Я вернусь.

Он зарысил к комнате Ломбарда. Ее дверь открылась. На пороге стоял Ломбард. В левой руке он держал свечу. Поверх пижамы он натянул брюки. Его правая рука лежала в кармане пижамного пиджака. Он резко спросил:

— Что за чертовщина?

Блор быстро пояснил. Глаза Ломбарда загорелись.

— Армстронг… Так, значит, он, наш голубок! — Он подошел к двери Армстронга. — Простите, Блор, но я не собираюсь верить ничему на слово.

Он резко постучал.

— Армстронг… Армстронг.

Ответа не было.

Ломбард встал на колени и заглянул в замочную скважину. В высшей степени осторожно он вставил в замок свой мизинец и сказал:

— Ключа нет.

Блор заявил:

— Это значит, что он запер дверь снаружи и взял его с собой.

Филип кивнул.

— Обычная предосторожность. Мы его поймаем, Блор… На сей раз мы его поймаем! Подождите полсекунды.

Он подбежал к комнате Веры.

— Вера.

— Да.

— Мы охотимся на Армстронга. Его нет в комнате. Что бы то ни было, не открывайте дверь. Понятно?

— Да, понятно.

— Если придет Армстронг и скажет, что меня или Блора убили, не обращайте внимания. Понятно? Откроете дверь только в том случае, если с вами одновременно заговорим я и Блор. Дошло?

Вера ответила:

— Разумеется, я не набитая дура.

Ломбард кивнул:

— Хорошо.

Он присоединился к Блору и сказал:

— А теперь — за ним! Охота началась!

Блор сказал:

— Нам лучше вести себя поосторожней. Помните, револьвер-то у него.

Филип Ломбард, сбегающий по лестнице вниз, хихикнул и сказал:

— Вот здесь вы ошибаетесь, — он распахнул переднюю дверь, заметив: «Щеколда откинута так, чтобы можно было легко вернуться», — и продолжил: — Револьвер у меня! — Он вынул его наполовину из кармана. — Сегодня ночью нашел его в своем ящике, куда его снова положили.

Блор замер на пороге. Его лицо изменилось. Филип Ломбард это заметил.

— Не будьте таким дураком, Блор! Не собираюсь я вас убивать! Если хотите, возвращайтесь к себе и баррикадируйтесь на здоровье! Я отправляюсь за Армстронгом.

Он вышел из дома в лунный свет. Блор после краткого колебания последовал за ним. Он подумал: «Сам напрашиваюсь. В конце концов…»

В конце концов, он и раньше сталкивался с преступниками, вооруженными револьверами. Чего бы там Блору не хватало, но только не храбрости. Покажите ему опасность, и он мужественно ринется ей навстречу. Он не боялся открытой угрозы — его страшила только неопределенная опасность, смешанная с чем-то сверхъестественным.

VI

Вера, оставшаяся ждать результатов, встала и оделась.

Раза два она взглянула на дверь. Это была хорошая прочная дверь. Она была заперта на замок и на задвижку, и ручку подпирал тяжелый дубовый стул.

Невозможно было взломать ее силой. И, конечно, доктор Армстронг никогда бы с этой задачей не справился. Он был довольно слабым человеком. Если бы она была Армстронгом и замышляла убийство, то применила бы хитрость, а не силу.

Она забавлялась, придумывая способы, которые он мог бы применить.

Он мог бы, как предположил Филип, объявить, что один из тех двоих мертв.

Или, возможно, мог притвориться, что сам смертельно ранен и, издавая стоны, подползти к ее двери.

Были и другие возможности.

Он мог сообщить ей, что дом горит. Что больше — он мог фактически поджечь дом… Да, точно. Выманить двух других из дома и потом, предварительно оставив след из бензина, поджечь его. И она как идиотка будет оставаться, забаррикадировавшись в своей комнате, пока не станет слишком поздно.

Она подошла к окну. Не слишком плохо. В случае нужды так выбраться из дома можно. Конечно, высоковато, но, к счастью, как раз под окном была цветочная клумба.

Она села и, взяв свой дневник, четко и плавно принялась писать. Надо же как-то убить время.

Неожиданно она замерла и насторожилась. Она услышала звук. Она подумала, что он был похож на звон бьющегося стекла. И он донесся откуда-то снизу.

Она прислушалась, но звук не повторился.

Она услышала или подумала, что слышит, крадущиеся шаги, скрип лестницы, шорох одежды, но ничего более определенного, так что она, как и Блор, пришла к тому же выводу: эти звуки — плод ее собственного воображения.

Но вскоре она услышала нечто более определенное. Внизу двигались люди, шептались. Потом кто-то очень решительно поднялся наверх… стали открываться и закрываться двери… кто-то принялся расхаживать на чердаке. Другие звуки.

Наконец по коридору загрохотали шаги. Голос Ломбарда спросил:

— Вера. С вами все в порядке?

— Да. Что случилось?

Голос Блора сказал:

— Не впустите ли вы нас?

Вера подошла к двери. Убрала стул, отперла замок и задвижку. Открыла дверь.

Оба мужчины дышали тяжело, их ноги и нижняя часть брюк были мокры.

Она снова спросила:

— Что случилось?

Ломбард ответил:

— Армстронг исчез…

VII

Вера воскликнула:

— Что?

Ломбард сказал:

— На острове его нигде нет.

Блор согласился:

— Исчез — лучше и не скажешь! Фокус прямо какой-то. Вера нетерпеливо воскликнула:

— Чепуха. Он где-то прячется!

Блор возразил:

— Нет! Говорю же вам, на этом острове негде спрятаться. Он голый, как ваша рука! На улице светит луна. Светло, как днем. И мы его не нашли.

Вера сказала:

— Он запутал следы и вернулся в дом.

Блор заявил:

— Мы уже так думали. И дом обыскали. Должно быть, вы слышали. Говорю вам, его здесь нет. Он пропал, исчез, смылся…

Вера недоверчиво произнесла:

— Я не верю.

Ломбард сказал:

— Но такова правда, моя милая.

Он помолчал и добавил:

— И еще один фактик. Окно столовой было разбито — и на столе осталось только три негритенка.

Глава пятнадцатая

I

Три человека завтракали на кухне.

На улице сияло солнце. Стоял прелестный день. Шторм остался в прошлом. И с переменой погоды изменилось и настроение пленников острова.

Они чувствовали себя людьми, пробудившимися от кошмара. Опасность по-прежнему существовала, да, но то была опасность среди бела дня. Парализующая атмосфера страха, которая словно одеяло обволокла их вчера, когда стонал ветер, исчезла.

Ломбард заметил?

— Сегодня попытаемся послать гелиограмму с помощью зеркальца с самого высокого места на острове. Надеюсь, какой-нибудь сообразительный паренек опознает SOS. Вечером попытаемся развести костер, правда, дерева здесь почти нет, да и вполне могут подумать, что здесь просто веселятся, танцуют и поют.

Вера заявила:

— Конечно, кто-нибудь сможет прочитать Морзе. И тогда за нами придут. Задолго до вечера.

Ломбард сказал:

— Погода-то прояснилась, но море еще не стихло. Жутко волнуется! До завтрашнего дня вряд ли смогут подвести катер к острову.

Вера воскликнула:

— Еще одна ночь здесь!

Ломбард пожал плечами:

— Придется потерпеть! Думаю, двадцати четырех часов хватит. Если переживем их, значит, все будет в порядке.

Блор прочистил горло и сказал:

— Нам надо четко во всем разобраться. Что случилось с Армстронгом?

Ломбард ответил:

— Что ж, у нас имеется одно доказательство. На обеденном столе осталось только три негритенка. Похоже, Армстронг получил свое.

Вера спросила:

— Тогда почему вы не нашли его труп?

Блор сказал:

— Точно.

Ломбард покачал головой и заметил:

— Чертовски все странно — ничего нельзя понять.

Блор с сомнением заметил:

— Его могли выбросить в море.

Ломбард резко произнес:

— Но кто? Вы? Я? Вы видели, как он выходит из перед ней двери. Вы немедленно пошли ко мне, и я был у себя. Мы вместе отправились на поиски. Когда, черт возьми, у меня было время убить его и запрятать труп?

Блор сказал:

— Не знаю. Но вот одно мне известно…

Ломбард спросил:

— Что же именно?

Блор ответил:

— Револьвер. То был ваш револьвер. И он сейчас у вас. Ничего не доказывает, что он все время не был у вас.

— Полноте, Блор, нас всех обыскали.

— Да, но вы спрятали его заранее. А потом снова взяли.

— Дорогой мой болван, клянусь вам, что мне подложили его обратно. Когда я нашел его в ящике, то испытал величайшее удивление в жизни.

Блор сказал:

— И вы просите меня в это поверить? Какого черта, Армстронг или кто там еще его вернул?

Ломбард безнадежно пожал плечами.

— Понятия не имею. Просто безумие. Такое невозможно ожидать. Бессмысленно.

Блор согласился:

— Да, бессмысленно. Вы могли бы придумать историю получше.

— Разве вам не кажется, что это лучшее доказательство моей правоты, а?

— Я смотрю на это иначе.

Филип сказал:

— От вас иного и не жди.

Блор заявил:

— Послушайте, мистер Ломбард, если вы такой честный человек, каким хотите казаться…

Филип прошептал:

— Когда я это говорил, что я честный человек? Нет, я никогда ничего подобного не заявлял.

Блор упорно продолжил:

— Если вы говорите правду, остается только одно. Пока револьвер у вас, мисс Клэйторн и я в вашей власти. Будет честно, если вы положите этот револьвер к другим запертым предметам — и мы оба по-прежнему сохраним ключи.

Филип Ломбард закурил сигарету. Выдув облако дыма, он сказал:

— Не будьте таким ослом.

— Разве вы на мое предложение не согласны?

— Нет, не согласен. Этот револьвер мой. Он мне нужен, чтобы защищаться, и я его не отдам.

Блор заявил:

— В таком случае мы обязаны прийти к одному выводу.

— Что я — У. Н. Оуэн? Думайте, что хотите. Но я вас спрашиваю: если так, то почему я не ухлопал вас вчера ночью из своего револьвера? У меня было больше всех шансов.

Блор покачал головой и сказал:

— Не знаю — и это факт. Должно быть, у вас была на то какая-то причина.

Вера не принимала участия в споре. Теперь она пошевелилась и сказала:

— По-моему, вы оба ведете себя, как пара идиотов.

Ломбард посмотрел на нее:

— Что?

Вера заявила:

— Вы забыли про считалочку. Разве вы не видите, что ключ скрывается в ней?

Она многозначительно процитировала:

— «Четыре негритенка вышли в море. Одного проглотила копченая селедка, и тогда их осталось трое».

Она продолжила:

— Копченая селедка — вот самый важный ключ. Армстронг не умер… Он взял фарфорового негритенка, чтобы вы подумали, что он убит. Можете говорить, что угодно, но, по-моему, Армстронг все еще на острове. Его исчезновение — копченая селедка, подброшенная на след…

Ломбард снова сел и сказал:

— Знаете, может, вы и правы.

Блор заявил:

— Да, но если так, где он? Мы все обыскали и снаружи, и внутри.

Вера презрительно сказала:

— Мы и револьвер искали, не так ли? А ведь так и не нашли? Но он где-то был!

Ломбард прошептал:

— Размеры человека и револьвера, моя дорогая, несколько отличаются.

Вера заявила:

— Мне наплевать, я уверена, что права.

Блор пробормотал:

— Он прямо себя выдал, а? Ведь копченая селедка в стишке упоминается. Взял бы да записал считалочку немного по-другому.

Вера воскликнула:

— Но разве вы не понимаете, что он — сумасшедший! Вообще, совершать убийства по считалочке — чистое безумие! Обряжение судьи, убийство Роджерса, когда тот колол жерди, яд, подсыпанный миссис Роджерс так, что она заснула и не проснулась, шмель, подброшенный в комнату, когда умерла мисс Брент! Словно какой-то ужасный ребенок забавляется. Все должно сходиться.

Блор сказал:

— Да, вы правы, — он немного подумал. — Ну, во всяком случае, на острове нет зоопарка. Ему придется похлопотать, чтобы сделать все в соответствии со следующим куплетом.

Вера воскликнула:

— Но разве вы не видите? Мы — зоопарк… Вчера ночью мы были уже не людьми, мы — зоопарк…

II

Они провели утро на скалах, по очереди отправляя световые сигналы на материк.

Не похоже было, что их видели. Никто на сигналы не ответил. День был прекрасный — небо слегка подернуто дымкой. Внизу гигантскими пузырями вздымалось море. Никаких лодок на нем не было.

Они провели еще один безуспешный обыск острова. Никаких следов исчезнувшего врача не обнаружили.

Вера взглянула на дом с того места, где они стояли.

Прерывисто дыша, она заметила:

— Здесь, на открытом месте чувствуешь себя безопасней… Давайте не будем больше возвращаться в дом.

Ломбард отозвался:

— Неплохая идея. Здесь мы в сравнительной безопасности. Никто до нас не доберется незаметно, так, чтобы мы заранее не увидели.

Вера заявила:

— Останемся здесь.

Блор сказал:

— Надо же где-то провести ночь. Тогда нам все равно придется вернуться в дом.

Вера вздрогнула:

— Я не вынесу. Я не могу провести там еще одну ночь!

Филип обратился к ней:

— Там вы будете в безопасности — загнетесь в своей комнате.

Вера прошептала:

— Наверное.

Она вытянула руки и пробормотала:

— Так прелестно… снова чувствовать солнце… — И подумала: «Как странно… я почти счастлива. И, однако, наверняка на самом деле мне грозит опасность… Но почему-то сейчас… ничего не имеет значения… когда кругом так светло… Мне кажется, я полна сил… мне кажется, что я не могу умереть…»

Блор взглянул на свои наручные часы и заметил:

— Два часа. Как насчет ленча?

Вера упрямо возразила:

— Я в дом не вернусь. Останусь здесь — на открытом месте.

— О, полноте, мисс Клэйторн. Надо же поддерживать свои силы.

Вера заявила:

— Если я увижу консервированный язык, меня стошнит! Я не хочу есть. Когда люди сидят на диете, они круглый день в рот ничего не берут.

Блор заявил:

— Что ж, а вот мне нужно питаться регулярно. Что вы скажете, мистер Ломбард?

— Знаете, — ответил Филип, — я не особенно жажду встречи с консервированным языком. Я останусь здесь с мисс Клэйторн.

Блор заколебался. Вера его заверила:

— Я буду в полном порядке. Не думаю, что он пристрелит меня, как только вы уйдете, если вы этого боитесь.

Блор сказал:

— Конечно, полный порядок, если вы так говорите. Но мы решили не разделяться.

Филип заявил:

— Вы единственный, кто желает войти в львиное логово. Если хотите, я пойду с вами.

— Нет, не пойдете, — возразил Блор. — Вы останетесь здесь.

Филип засмеялся:

— Так вы все еще меня боитесь? Да если бы я хотел, то мог бы застрелить вас в эту самую минуту.

Блор ответил:

— Да, но это шло бы вразрез с планом. Нас надо убирать по одному, да еще определенным способом.

— Что ж, — заметил Филип. — Похоже, вам все известно.

— Конечно, — продолжил Блор, — немного боязно идти в дом одному…

Филип вкрадчиво осведомился:

— И посему вы хотите, чтобы я одолжил вам свой револьвер? Ответ: нет, никогда! Не все так просто, благодарю вас.

Блор пожал плечами и отправился по крутому склону к дому.

Ломбард мягко проговорил:

— В зоопарке час кормежки! Животные очень щепетильны в своих привычках!

Вера встревоженно спросила:

— Он поступает не слишком рискованно?

— Нет, думаю, что нет! Армстронг не вооружен и, во всяком случае, Блор раза в два его сильнее, к тому же он начеку. Да и потом, практически невозможно, что Армстронг скрывается в доме. Я знаю, что его там нет.

— Но… но какое же другое может быть решение?

Филип вкрадчиво ответил:

— Блор.

— О… неужели вы в самом деле думаете?..

— Послушайте, моя девочка. Вы слышали историю Блора. Вы должны признать, что, если она правдива, я не могу иметь никакого отношения к исчезновению Армстронга. Его история очищает меня от подозрения. Но не его. У нас имеется только его слово — что он услышал шаги и увидел, как человек спускается вниз и выходит из дома. Может быть, все это ложь. Вдруг он пару часов назад укокошил Армстронга.

— Как?

Ломбард пожал плечами.

— Этого мы не знаем. Но если вы меня спросите, нам грозит только одна опасность, и эта опасность — Блор! Что мы вообще знаем о нем? Меньше, чем ничего! Может быть, вся эта болтовня о прошлой службе в полиции — сплошная чушь! Он может быть кем угодно — сумасшедшим миллионером, помешанным бизнесменом, заключенным, сбежавшим из Бродмура (психбольница тюремного типа для маньяков). Одно определенно. Он мог совершить каждое из этих преступлений.

Вера побледнела и произнесла, затаив дыхание:

— А, предположим, он доберется… до нас?

Ломбард мягко ответил, похлопав себя по карману, где лежал револьвер:

— Я позабочусь, чтобы не добрался. — Потом он с любопытством взглянул на нее. — Как трогательно вы в меня верите, а, Вера? Уверены, что я вас не пристрелю?

Вера ответила:

— Надо же кому-то доверять… По правде говоря, я думаю, вы ошибаетесь насчет Блора. Я по-прежнему считаю, что это Армстронг.

Неожиданно она повернулась к нему:

— Вы не чувствуете… все время… что здесь кто-то есть? Кто-то, кто за нами наблюдает и ждет?

Ломбард медленно ответил:

— Это просто нервы.

Вера пылко спросила:

— Значит, вы тоже почувствовали?

Она поежилась и чуть ближе наклонилась к нему.

— Скажите мне, вы не думаете, — она прервалась и продолжила: — Однажды я читала рассказ о двух судьях, которые пришли в маленький американский городок из Высшего Суда. Они вершили правосудие — Абсолютное Правосудие. Потому что они вообще были не из этого мира…

Ломбард поднял брови и сказал:

— Небесные гости, а? Нет, я не верю в сверхъестественное. Это дело — работа человека.

Низким голосом Вера произнесла:

— Иногда… я не уверена…

Ломбард посмотрел на нее:

— Это совесть… — После краткого молчания он очень спокойно спросил: — Так вы в конце концов утопили этого ребенка, а?

Вера неистово ответила:

— Нет! Нет! Вы не имеете права так говорить!

Он весело рассмеялся.

— О, да, утопила, моя хорошая девочка! Не знаю, почему. Представить себе не могу. Наверное, был замешан мужчина. Так ведь?

Неожиданно Веру охватила апатия, огромная усталость. Она ответила тусклым голосом:

— Да… был мужчина…

Ломбард тихо отозвался:

— Спасибо. Это то, что я хотел знать…

Неожиданно Вера выпрямилась и воскликнула:

— Что это было? Не землетрясение же?

Ломбард ответил:

— Нет, нет. Однако какой-то удар потряс почву. И я подумал… вы не слышали вскрик? Я слышал.

Они уставились на дом.

Ломбард сказал:

— Это там. Нам лучше посмотреть.

— Нет, нет, я не пойду.

— Как хотите, пойду один.

Вера отчаянно сказала:

— Хорошо. Я с вами.

Они поднялись по склону к дому. Терраса, залитая солнечным светом, была мирной и безобидной. Они немного поколебались, потом вместо того, чтобы войти в переднюю дверь, осторожно обошли дом.

Они нашли Блора. Он распростерся на каменной террасе на восточной стороне, его голова была размозжена огромной глыбой белого мрамора.

Филип поднял голову и спросил:

— Чье это окно наверху?

Вера ответила низким прерывистым голосом:

— Мое, и это часы с моего камина… Я их помню. Они были в форме медведя.

Она повторила, и ее голос дрожал:

— Они были в форме медведя.

III

Филип схватил ее за плечо. Он сказал настойчивым мрачным голосом:

— Все понятно. Армстронг прячется где-то в доме. Я пойду и найду его.

Но Вера вцепилась в него и воскликнула:

— Не будьте дураком! Теперь наша очередь! Мы будем следующими! Он хочет, чтобы мы бросились его искать! Он на это рассчитывает!

Филип остановился и задумчиво произнес:

— В этом что-то есть.

Вера воскликнула:

— Во всяком случае, вы должны теперь признать, что я была права.

Он кивнул.

— Да, вы выиграли! Убийца — Армстронг. Но где же, черт подери, он прячется? Мы же так тщательно прочесали весь остров, словно частой расческой.

Вера настойчиво сказала:

— Если вы не нашли его вчера ночью, то не найдете и сейчас… Таков здравый смысл.

Ломбард неохотно согласился:

— Да, но…

— Он, должно быть, заранее приготовил тайник, естественно. Ну, знаете, что-то вроде «норы священника»[31] в старинных особняках.

— Но это совсем не старый дом.

— Он все равно мог сделать здесь тайник.

Филип Ломбард покачал головой и сказал:

— Мы измерили в то первое утро. Готов поклясться, что там нет места для тайника.

Вера сказала:

— Но, должно быть…

Ломбард заметил:

— Хотел бы я посмотреть…

Вера воскликнула:

— Да, вы хотели бы посмотреть! И он это знает! Он там — ждет вас.

Вытащив наполовину свой револьвер из кармана, Ломбард сказал:

— Знаете ли, у меня имеется эта штука.

— Вы говорили, что с Блором ничего не случится, что он сильней Армстронга и к тому же начеку. Но вы, похоже, не понимаете, что Армстронг — сумасшедший! А на стороне сумасшедшего все преимущества. Он в два раза хитрей любого нормального.

Ломбард вернул револьвер в карман и сказал:

— В таком случае идемте.

III

Наконец Ломбард спросил:

— Что же вы собираетесь делать, когда наступит ночь?

Вера не ответила. Он тоном обвинителя продолжил:

— Об этом вы не думали?

Она беспомощно ответила:

— А что мы можем сделать? О Боже мой, я боюсь…

Филип Ломбард задумчиво произнес:

— Погода прекрасная. Ночью будет луна. Мы должны найти место… может быть, на верхушке острова. Будем там сидеть и ждать утра. Мы не должны засыпать. Мы все время должны быть начеку. И если к нам кто-нибудь подойдет, я его застрелю!

Он помолчал и спросил:

— Наверное, в этом легком тонком платье вам будет холодно?

Вера ответила с хриплым смешком:

— Холодно? Мне будет гораздо холоднее, если я стану трупом!

Филип Ломбард спокойно сказал:

— Да, вы правы…

Вера обеспокоенно зашевелилась и сказала:

— Я сойду с ума, если буду здесь сидеть. Давайте походим.

— Отлично.

Они медленно расхаживали взад и вперед вдоль линии скал, нависающих над морем. Солнце клонилось к западу. Его свет стал золотым и сочным. Он окутал их золотистым огнем.

Неожиданно, нервозно хихикнув, Вера сказала:

— Жаль, что мы не можем искупаться…

Филип смотрел на море. Неожиданно он сказал:

— Что это там? Вот видите, возле большого камня? Нет, чуть дальше, направо.

Вера вытаращила глаза и сказала:

— Похоже на чью-то одежду!

— Купальщик, а? — Ломбард засмеялся. — Странно. Наверно, это всего лишь водоросли.

Вера предложила:

— Давайте сходим и посмотрим.

— Это одежда, точно, — сказал Ломбард, когда они подошли поближе. — Целый узел. Вон ботинок. Идемте, давайте проберемся туда.

Они стали пробираться через камни.

Неожиданно Вера остановилась и сказала:

— Это не одежда — это человек…

Человек вклинился между двумя камнями, куда его забросил прилив.

Ломбард и Вера сделали последнее усилие и добрались до него.

Они склонились над ним.

Пурпурное обесцвеченное лицо — ужасное лицо утопленника…

Ломбард сказал:

— Бог ты мой! Это — Армстронг…

Глава шестнадцатая

I

Вечности подходили к концу… миры кружились, во Вселенной… Время застыло неподвижно… Оно остановилось, оно проходило сквозь тысячи столетий…

Нет, минула всего минута или чуть больше.

Два человека стояли, глядя на покойника…

Медленно, очень медленно Вера Клэйторн и Филип Ломбард подняли головы и посмотрели друг другу в глаза…

II

Ломбард засмеялся и сказал:

— Так вот, значит, как, Вера?

Вера проговорила:

— На острове никого нет, совсем никого, кроме нас…

Она произнесла эти слова шепотом, еле слышным шепотом.

Ломбард сказал:

— Точно. Так, значит, теперь нам известно все, а?

Вера спросила:

— Как это сработано… тот трюк с мраморным медведем?

Он пожал плечами:

— Простой фокус, моя дорогая, отличный фокус…

Их глаза снова встретились. Вера подумала: «Почему я никогда раньше не видела как следует этого лица? Он волк — вот кто он такой, это волчья морда… Эти ужасные зубы…»

Ломбард сказал, и его голос превратился в рык — опасный, угрожающий рык:

— Как видите, это конец. Теперь мы узнали правду. И ЭТО конец…

Вера спокойно ответила:

— Вижу…

Она уставилась на море. Генерал Макартур смотрел на море. Когда же? Неужели только вчера? Или позавчера? Он тоже сказал: «Это конец…»

Он сказал так, ничуть не возражая, почти радуясь.

Но у Веры эти слова… сама мысль… вызывали желание бунтовать. Нет, не конец.

Она посмотрела на покойника и сказала:

— Бедный доктор Армстронг…

Ломбард глумливо ухмыльнулся и заметил:

— Ба, что я слышу? Женская жалость?

Вера ответила:

— А почему бы и нет? Разве в вас нет ни капли жалости?

Он сказал:

— К тебе — нет! И не жди!

Вера вновь взглянула на труп и заявила:

— Мы должны убрать его отсюда. Отнести в дом.

— Наверное, чтобы присоединить к остальным жертвам? Чтобы все было аккуратненько. Что касается меня, то он может оставаться там, где есть.

Вера сказала:

— Ну, во всяком случае, давайте отнесем его от моря.

Ломбард засмеялся и сказал:

— Как хотите.

Он наклонился, стал вытягивать тело. Вера нагнулась к нему, стала помогать. Она тянула изо всех сил.

Ломбард, запыхавшись, произнес:

— Не такая уж это легкая работка.

Однако им удалось оттащить труп далеко от линии прилива.

Выпрямившись, Ломбард спросил:

— Ну, как, удовлетворены?

Вера ответила:

— Вполне.

Ее тон его насторожил. Он круто повернулся. Даже не хлопая рукой по карману, он уже знал, что тот пуст.

Она отошла на ярд-два и стояла лицом к нему с револьвером в руке.

Ломбард сказал:

— Так вот, значит, какова истинная причина вашей женской заботливости! Вы попросту хотели обчистить мой карман.

Она кивнула и твердо, недрогнувшей рукой держала пистолет.

Сейчас смерть очень близко подошла к Филипу Ломбарду.

Он знал, никогда она не была ближе.

И, однако, он еще не был побежден.

Он властно сказал:

— Отдай револьвер мне.

Вера засмеялась.

Ломбард заявил:

— Ну, полноте, отдай.

Его быстрый ум лихорадочно работал. Как… каким образом… заговорить ее… убаюкать… или быстрый бросок…

Всю жизнь Ломбард выбирал рискованные пути. Так он поступил и на сей раз.

Он заговорил медленно, убедительно:

— Послушай-ка, моя милая девочка, только послушай…

И потом он прыгнул. Быстро, как пантера, как любой другой хищник из семейства кошачьих…

Вера машинально нажала на курок…

Тело Ломбарда на мгновение зависло в воздухе, потом тяжело упало на землю.

Вера шагнула к нему, держа наготове револьвер. Но в предосторожностях не было надобности.

Филип Ломбард был мертв… застрелен в сердце…

III

Веру охватило облегчение — огромное, невыразимое облегчение.

Наконец, все было кончено.

Страха больше не было… не нужно было больше держать себя в руках…

Она осталась на острове одна.

Одна с девятью трупами…

Но какое это имеет значение? Она была жива…

Она сидела, испытывая невероятное счастье… чувствуя огромный покой…

Страха больше нет…

IV

Солнце садилось, когда Вера зашевелилась. До этого из-за нервной реакции она хранила неподвижность. Просто в ней не было места ни для чего, кроме божественного ощущения безопасности.

Теперь она поняла, насколько голодна и как хочет спать. Главным образом, спать. Она хотела броситься на постель и спать, спать, спать…

Быть может, завтра придут и спасут ее, но ей было все равно. Она могла бы остаться здесь. Тем более сейчас, когда осталась одна…

О! Благословенный, благословенный покой…

Она встала и взглянула на дом.

Больше бояться нечего! Ее не поджидают новые кошмары! Просто самый обычный, хорошо выстроенный современный дом. И, однако, совсем недавно она не могла смотреть на него без дрожи…

Страх… какая странная штука — страх!..

Что ж, теперь все кончено. Она победила… с триумфом одолела самую смертельную опасность. Благодаря быстроте своего ума и ловкости она, как говорится, поменялась ролями со своим потенциальным убийцей.

Она направилась к дому.

Солнце садилось. Небо на западе расцветилось красными и оранжевыми полосками. Оно было прекрасное и мирное…

Вера подумала: «Должно быть, все это сон…»

Как она устала… как ужасно устала! Ее конечности болели, веки словно налились свинцом. Больше не надо бояться… Спать… спать… спать… спать…

Спать в безопасности, потому что она на острове одна. Один негритенок остался один-одинешенек.

Она улыбнулась сама себе.

Вошла в переднюю дверь. Дом тоже казался странно мирным.

Вера подумала: «Обычно никто не хочет спать в доме, где есть покойник, а особенно, если в каждой комнате по покойнику! Может, пойти на кухню и что-нибудь поесть?»

Она немного поколебалась и потом передумала. Она слишком устала…

Она остановилась возле двери столовой. Там посреди стола все еще стояли три маленькие фарфоровые фигурки.

Вера засмеялась и сказала:

— Вы поотстали от событий, мои дорогие.

Она взяла двух и вышвырнула их в окно. Она услышала, как они разбились о каменный пол террасы.

Третьего негритенка она сжала в руке и сказала:

— Ты можешь пойти со мной. Мы победили, мой милый! Мы победили!

Холл был тускло освещен умирающим светом.

Вера с зажатым в руке негритенком стала подниматься по лестнице. Очень медленно, потому что неожиданно ее ноги страшно устали.

«Один негритенок остался один-одинешенек» — как там считалочка кончается? О да! — «Он женился, и тогда никого не осталось».

Женился… Странно, как она вновь неожиданно почувствовала, что Хьюго находится в доме…

Ощущение было очень сильным. Да, Хьюго был наверху и ждал ее.

Вера сказала сама себе:

— Не будь дурой. Ты так устала, что воображаешь Бог весть что…

Медленно вверх по лестнице.

На верхней лестничной площадке что-то выпало из ее руки, практически бесшумно ударившись о мягкий ворсовый ковер. Она не заметила, что выронила револьвер. Она сознавала лишь, что сжимает в руке маленькую фарфоровую фигурку.

Какой тихий был дом! Однако… почему-то он не казался пустым… наверху ее ждет Хьюго…

«Один негритенок остался один-одинешенек». Какая же все-таки последняя строчка? Что-то насчет свадьбы или что-то другое?

Она подошла к двери своей комнаты. Хьюго ждет ее внутри — она была совершенно в этом уверена.

Она открыла дверь…

Ошарашенно открыла рот…

Что это — свешивается с крюка в потолке? Веревка с готовой петлей? И под ней стоит стул — стул, который можно оттолкнуть ногой…

Вот что хотел Хьюго…

И, конечно, такой была последняя строчка считалочки:

«Он пошел и повесился, и тогда никого не осталось…»

Маленькая фарфоровая фигурка выпала из ее руки. Она покатилась по полу и разбилась, ударившись о каминную решетку.

Как автомат, Вера шагнула вперед. Это был конец — здесь, где холодная мокрая рука (конечно, рука Сирилла) прикоснулась к ее горлу…

«Ты можешь поплыть к той скале, Сирилл…»

Эти слова были убийством — все так просто!

Но потом ничего не забывается и продолжаешь, продолжаешь вспоминать…

Она влезла на стул, уставившись в одну точку, словно лунатик… приладила на шее петлю.

Хьюго был здесь и следил, чтобы она это сделала.

Она оттолкнула стул…

Эпилог

Сэр Томас Легг, помощник комиссара Скотленд-Ярда, раздраженно заявил:

— Но это же просто невероятно!

Инспектор Мэйн почтительно ответил:

— Знаю, сэр.

П. К. продолжил:

— Десять человек мертвы на острове, и на нем нет больше ни одной живой души. Бессмыслица какая-то!

Инспектор Мэйн флегматично отозвался:

— Тем не менее это случилось, сэр.

Сэр Томас Легг сказал:

— Черт подери, Мэйн, должен же кто-то был их убить.

— В том-то и проблема, сэр.

— В докладе врача ничего полезного?

— Нет, сэр. Уогрейв и Ломбард застрелены, первый — в голову, второй — в сердце. Мисс Брент и Мэрстон умерли от отравления цианидом. Миссис Роджерс — от смертельной дозы хлорала. Голова Роджерса разрублена, Блора — размозжена. Армстронг утонул. Череп Макартура проломлен ударом по затылку, и Вера Клэйторн повешена.

П. К. вздрогнул и поморщился. Он сказал:

— Гадкое дело, гадкое.

Он поразмышлял несколько минут и потом с раздражением спросил:

— Вы имеете в виду, что не смогли выудить из населения Стиклхэвена ничего полезного? Черт возьми, должны же они что-то знать.

Инспектор Мэйн пожал плечами.

— Они обычные порядочные моряки. Знают только, что остров купил человек по фамилии Оуэн, и все.

— Кто запасал на острове провизию и делал все необходимое приготовления?

— Человек по фамилии Моррис. Исаак Моррис.

— И что он обо всем этом говорит?

— Он не может говорить, сэр, он мертв.

П. К. нахмурился.

— Вам известно что-нибудь об этом Моррисе?

— О да, сэр, он нам знаком. Сомнительный был джентльмен, этот мистер Моррис. Был замешан в том мошенничестве Беннито, связанным с распространением ненадежных акций три года назад. Мы уверены, что он в нем участвовал, но вот доказать не можем. И он занимался наркобизнесом. И снова доказательств нет. Он был очень осторожным человеком, этот Моррис.

— И он стоял за островным делом?

— Да, сэр. Он занимался покупкой, хотя ясно дал понять, что действует в интересах третьей стороны, пожелавшей остаться неизвестной.

— Но, конечно, можно что-то разыскать в финансовом отношении?

Инспектор Мэйн улыбнулся.

— Если бы вы знали Морриса, то так бы не говорили! Он так умел тасовать цифры, что никакой, пусть даже самый лучший общественный бухгалтер в стране не поймет, на голове он стоит или на ногах! Мы вволю наелись его мастерством в деле Беннито. Да, он отлично покрыл следы своего работодателя.

П. K. вздохнул. Инспектор Мэйн продолжил:

— Моррис и занимался всеми делами в Стиклхэвене. Говорил, что действует для «мистера Оуэна». И именно он пояснил тамошним жителям, что будет проводиться какой-то эксперимент — какое-то пари насчет жизни на «необитаемом острове» в течение недели и что не надо обращать никакого внимания на призывы о помощи оттуда.

Сэр Томас Легг обеспокоенно пошевелился и сказал:

— И вы хотите мне сказать, что люди не унюхали крысу? Даже после этого?

Мэйн пожал плечами и ответил:

— Вы забываете, сэр, что остров Ниггер ранее принадлежал молодому Элмеру Робсону, американцу. Каких только он там вечеринок не устраивал. Не сомневаюсь, что глаза местных жителей на лоб лезли! Но постепенно они привыкли и стали считать, что все, связанное с островом Ниггер, обязательно должно быть невероятным. Так что, сэр, когда подумаешь, все кажется вполне естественным.

Помощник комиссара мрачно признал его правоту.

Мэйн сказал:

— Фред Нарракотт — тот человек, который отвозил туда гостей, говорит кое-что полезное. Он сказал, что сильно удивился, увидев этих людей: «Совсем не похожи на гостей мистера Робсона». Думаю, именно факт, что они все были такие нормальные и спокойные, заставил его ослушаться приказов Морриса и отправиться на остров после того, как он узнал о сигналах SOS.

— Когда они туда прибыли?

— Сигнал заметили мальчики-скауты утром одиннадцатого. В тот день добраться до острова было невозможно. Люди прибыли туда днем двенадцатого, как только появился шанс пришвартоваться. Они совершенно уверены, что никто не мог оставить остров перед тем, как они туда приплыли. После шторма по-прежнему были большие волны.

— Никто не мог вплавь добраться до берега?

— До него больше мили, и волны были большие, и о берег колотились с силой. И на скалах было много народу, скаутов, которые наблюдали за островом.

П. К. вздохнул и сказал:

— А что насчет граммофонной записи, которую вы нашли в доме? Не смогли ничего полезного из нее узнать?

Инспектор Мэйн сказал:

— Постарался. Ее изготовила фирма, занимающаяся поставкой театральной бутафории и постановкой киноэффектов. Ее послали У. Н. Оуэну, эсквайру, для передачи через Исаака Морриса, и, как они считали, она была нужна для любительской постановки новой пьесы. Текст был возвращен вместе с записью.

Легг спросил:

— А что насчет самой записи, а?

Инспектор Мэйн серьезно ответил:

— Я сейчас этим занимаюсь, сэр.

Он прочистил горло.

— Я со всей тщательностью расследовал обвинения. Начал с Роджерсов, которые первыми прибыли на остров. Они служили у мисс Брэди, которая неожиданно умерла. От ее лечащего врача не удалось узнать ничего определенного. Он говорит, что они, конечно, ее не отравили, но сам лично он считает, что было там нечто странное: будто она умерла в результате пренебрежения с их стороны. Утверждает, что доказать ничего невозможно.

Потом господин судья Уогрейв. Тут все о’кей. Это он осудил Ситона. Кстати, Ситон был виновен — безошибочно виновен. Уже после того, как его повесили, отыскалось доказательство, которое, вне всяких сомнений, доказывает его вину. Но тогда много на сей счет говорили: девять из десяти считали, что Ситон был невиновен, и суммирование судьи было местью.

Девушка Клэйторн, как я узнал, была гувернанткой в семье, где утонул ребенок. Однако, похоже, она не имеет к его смерти никакого отношения и, по правде говоря, прекрасно себя вела, поплыла на помощь, и ее фактически вытащили из моря и еле успели спасти.

— Продолжайте, — со вздохом сказал П. К.

Мэйн глубоко вздохнул.

— Теперь доктор Армстронг. Известный человек. Имел кабинет на Хэрли-стрит. Честный специалист. Не удалось установить никаких нелегальных операций и вообще чего-то компрометирующего. Правда, действительно была женщина по фамилии Клис, которую он оперировал аж в 1925 году в Лейтморе, когда работал там в больнице. Перитонит. Она умерла на операционном столе. Может, он был не очень искусным хирургом, но, в конце концов, опыта у него было немного, да и неумение — не преступление. Конечно, мотива никакого.

Потом мисс Эмили Брент. Девушка, Беатрис Тэйлор, у нее служила. Забеременела, хозяйка ее выгнала, она пошла и утопилась. Неприятное дельце, но снова — ничего криминального.

— Вот здесь-то, — сказал П. К., — похоже, и вся соль. У. Н. Оуэн занимался преступлениями, недосягаемыми для закона.

Мэйн флегматично продолжил перечислять.

— Молодой Марстон был довольно рискованным водителем — дважды ему приходилось вновь сдавать на права и, по-моему, его вообще надо было их лишить, С ним все ясно. Джон и Люси Комбз были теми двумя ребятишками, которых он сбил насмерть неподалеку от Кембриджа. Какие-то его друзья дали показания на его стороне, и он отделался штрафом.

Насчет генерала Макартура не удалось выяснить ничего определенного. Прекрасный послужной список — участие в боевых действиях, все такое. Артур Ричмонд служил у него во Франции и погиб в бою. Между ним и генералом не было никаких трений. По правде говоря, они даже были близкими друзьями. В то время не раз допускались промахи — командиры бесполезно жертвовали своими людьми; вероятно, и здесь то же самое.

— Вероятно, — сказал П. К.

— Теперь Филип Ломбард. Ломбард был замешан в престранных делишках за границей. Не раз проходил по грани дозволенного. Заработал репутацию рискового и не слишком щепетильного человека. Запросто мог совершить не одно убийство в каком-нибудь глухом уголке земного шара.

— Теперь мы подошли к Блору, — Мэйн заколебался. — Конечно, он был из нашего числа.

П. К. зашевелился и убедительно заявил:

— Блор был дрянью!

— Вы так полагаете, сэр?

Помощник комиссара сказал:

— Всегда так считал. Но он был достаточно хитер, чтобы выйти сухим из воды. По-моему, он совершил наглое лжесвидетельство в деле Лэндора. Сколько я тогда перемучился. Но не смог ни до чего докопаться. Велел заняться делом Хэррису, но и он ничего не нашел. Однако я по-прежнему убежден, что можно было что-то разыскать, если бы мы знали, с какого конца браться. Он был мерзавцем.

Наступила пауза, а потом сэр Томас Легг спросил:

— И Исаак Моррис умер, вы сказали? Когда?

— Я так и думал, что вы этим заинтересуетесь, сэр. Исаак Моррис умер в ночь на 8 августа. Принял смертельную дозу снотворного, насколько я понимаю, один из барбитуратов. Нет никаких доказательств, то ли это было самоубийство, то ли несчастный случай.

Легг медленно спросил:

— Хотите знать, что я думаю, Мэйн?

— Мне кажется, я догадываюсь, сэр.

Легг хрипло сказал:

— Слишком уж кстати пришлась эта смерть Морриса!

Инспектор Мэйн кивнул и заметил:

— Я так и думал, что вы это скажете, сэр.

Помощник комиссара стукнул кулаком по столу и воскликнул:

— Фантастика какая-то, быть такого не может. Десять человек убиты на голом камне, и мы не знаем, кто их убил, или почему, или как.

Мэйн кашлянул и сказал:

— Ну, вы не совсем правы, сэр. Мы более или менее знаем, почему. Какой-то фанатик, помешанный на правосудии. Он решил покарать тех, кто был вне досягаемости закона. Выбрал десятерых — не обязательно, были ли они виновны или нет…

Комиссар зашевелился и резко сказал:

— Необязательно? По-моему…

Он смолк. Инспектор Мэйн почтительно ожидал. Легг со вздохом покачал головой.

— Продолжайте, — сказал он. — На какой-то миг я почувствовал, что получил какую-то зацепку. По правде говоря, даже ключ ко всему делу. Но мысль пропала. Продолжайте, что вы там говорили.

Мэйн повиновался:

— На острове он собрал десять человек, которых хотел, с позволения сказать, казнить. И они были казнены. У. Н. Оуэн свою задачу выполнил. И каким-то образом растворился в воздухе.

П. К. заметил:

— Первоклассный фокус с исчезновением. Но вы знаете, Мэйн, где должно скрываться объяснение.

Мэйн сказал:

— Вы полагаете, сэр, что если человека на острове не было, он не мог остров оставить и, согласно показанию заинтересованных сторон, никогда на острове не был. Что ж, в таком случае возможно лишь единственное объяснение — он был одним из десятерых.

П. К. кивнул.

Мэйн пылко продолжил:

— Мы рассмотрели эту версию. Тщательно рассмотрели. Ну, во-первых, не так уж мы несведущи в отношении того, что произошло на острове Ниггер. Вера Клэйторн вела дневник, и Эмили Брент. Старый Уогрейв делал пометки, сухие, типично в духе юриста, скрытные, но тем не менее они многое проясняют. И Блор тоже делал записи. Все их отчеты согласуются. Убийства совершались в следующем порядке: Марстон, миссис Роджерс, Макартур, Роджерс, мисс Брент, Уогрейв. После его смерти в дневнике Веры Клэйторн утверждается, что Армстронг ночью оставил дом, и что Блор и Ломбард пошли за ним. Блор сделал еще одну запись в своем блокноте. Всего два слова: «Армстронг исчез».

Теперь, сэр, мне казалось, что, принимая в расчет все факты, нам удастся отыскать неплохое решение. Армстронг, как вы помните, утонул. Допуская, что сумасшедшим был Армстронг, что мешает предположению, что он убил всех остальных, а потом совершил самоубийство, бросившись со скалы, или, быть может, утонул, пытаясь доплыть до берега.

Решение казалось хорошим, но неверным. Да, сэр, неверным. Ну, во-первых, ему противоречит показание полицейского хирурга. Он прибыл на остров рано утром 13 августа. Он не смог сообщить нам особенно много полезного. Только установил, что все были мертвы 36 часов и, вероятно, даже больше. Но вот насчет Армстрбнга он достаточно категоричен. Говорит, что он пробыл в воде часов восемь-десять перед тем, как его тело выбросило на берег. Это согласуется с фактом, что Армстронг должен был попасть в воду где-то в ночь с 10 на 11 августа, и я поясню, почему. Мы нашли место, куда выбросило труп, — тело было вбито, как клин, между двумя камнями, и на них остались кусочки одежды, волосы и так далее. Покойник угодил туда во время прилива одиннадцатого, точнее говоря, около одиннадцати часов утра. Потом шторм поутих, и последующие отметки прилива располагались значительно ниже.

Наверное, вы можете сказать, что Армстронгу удалось укокошить трех других до того, как он угодил в море. Но есть другой факт, и игнорировать его нельзя. Труп Армстронга оттащили подальше от воды. Мы нашли его далеко вне досягаемости любого прилива. И к тому же его аккуратненько положили на землю — ровно так, прямо.

Так что это доказывает определенно одно: кто-то на острове был жив после того, как Армстронг умер.

Он помолчал и продолжил:

— И какое у нас положение? Вот что было к утру одиннадцатого. Армстронг исчез (утонул). У нас остаются трое: Ломбард, Блор и Вера Клэйторн. Ломбард был застрелен. Его тело нашли возле моря, рядом с трупом Армстронга. Веру Клэйторн обнаружили в собственной спальне — она была повешена. Труп Блора лежал на террасе. Его голова была размозжена тяжелыми мраморными часами; похоже, будет вполне разумно предположить, что они упали на него из окна наверху.

П. К. резко спросил:

— Чье окно?

— Веры Клэйторн. А теперь, сэр, давайте рассмотрим по отдельности данные версии. Сначала Филип Ломбард. Допустим, он бросил на голову Блора ту глыбу мрамора, потом накачал наркотиками Веру Клэйторн и вздернул ее, а под конец отправился на берег и застрелился.

Но если так, то кто забрал револьвер? Потому что револьвер нашли в доме прямо возле двери комнаты на верхнем этаже — комнаты Уогрейва.

П. К. спросил:

— На нем есть какие-нибудь отпечатки?

— Да, сэр. Отпечатки Веры Клэйторн.

— Но, Бог ты мой, тогда…

— Я знаю, что вы собираетесь сказать, сэр. Что это была Вера Клэйторн. Что она застрелила Ломбарда, вернулась с револьвером в дом, бросила на голову Блора мраморную глыбу и потом… повесилась.

Версия неплохая, но до определенного момента. В ее комнате есть стул, на сиденье которого остались водоросли — такие же, что и на ее туфлях. Похоже, она встала на этот стул, надела петлю на шею и пинком его отшвырнула.

Но стул-то мы не нашли перевернутым, отброшенным, отодвинутым. Он, как и все остальные стулья, аккуратно стоял возле стены. И поставил его туда после смерти Веры Клэйторн кто-то другой.

У нас остается Блор, и если вы мне скажете, что, застрелив Ломбарда и заставив Веру Клэйторн повеситься, он вышел из дома и с помощью какого-то шнурка умудрился свалить себе на голову громадный кус мрамора, я просто вам не поверю. Люди так самоубийства не совершают, и, что больше, не такой Блор был человек. Мы знали Блора, и его вряд ли можно было обвинить в страсти к абстрактному правосудию.

Помощник комиссара сказал:

— Я согласен.

Инспектор Мэйн закончил:

— И посему, сэр, на острове должен был быть кто-то еще. Кто-то, кто, когда все было кончено, если можно так выразиться, прибрался. Но где он был все время и куда делся? Жители Стиклхэвена абсолютно уверены, что никто не оставил острова до того, как туда прибыла спасательная партия. Но в таком случае… — и он смолк.

Помощник комиссара повторил:

— В таком случае…

Он вздохнул. Он покачал головой. Он подался вперед.

— Но в таком случае, — сказал он, — кто их убил?

Рукопись, посланная в Скотленд-Ярд владельцем рыболовного траулера «Эмма Джейн»

С ранней юности я понял, что моя натура состояла из массы противоречий. Ну, во-первых, у меня было неизлечимо романтическое воображение. Придание бутылки с важным документом морским волнам всегда вызывало у меня трепет, когда в детстве я читал приключенческие романы. И по-прежнему я чувствую то же самое и поэтому избрал этот способ — напишу свое признание и заключу его в бутылку, запечатаю ее и заброшу в море. Наверное, сто шансов к одному, что ее обнаружат, и тогда (или я себе льщу?) до сих пор не объясненная тайна получит объяснение.

Я родился и с другими чертами, не считая романтического воображения. Я испытываю поистине садистский восторг, видя смерть или становясь ее причиной. Помню, еще в детстве экспериментировал с осами, разными домашними паразитами — с самого раннего детства я познал стремление убивать. Но бок о бок с ней шла противоречивая черта — сильнейшая страсть к правосудию. Мне была ненавистна сама мысль, что невинный человек или существо могут страдать или умереть в результате каких-то моих действий.

Я всегда считал, что закон должен ставиться во главу угла. Поэтому понятно, думаю, любой психолог поймет, что с таким психическим складом, как у меня, я избрал профессию юриста. Она удовлетворяла практически все мои инстинкты.

Преступление и наказание всегда меня завораживали. Я поистине наслаждаюсь, читая детективы и триллеры. Ради собственной забавы я придумывал самые разные изобретательные способы совершения убийства.

Когда в свое время я стал председательствовать в суде, стал поощряться другой мой инстинкт. Видя, как несчастный преступник извивается на скамье подсудимых, испытывая муки проклятых, я испытывал чувство, что рок подходит все ближе и ближе, и это чувство доставляло мне огромное удовольствие. Имейте в виду, я никогда не наслаждался, видя там невинного. По крайней мере, два раза я прекращал процесс, когда, по-моему, подсудимый был невиновен, указывая присяжным, что оснований, для суда нет. Однако благодаря честности и действенности нашей полиции большинство представших передо мной обвиняемых за убийство были виновны.

Таким было и дело Эдварда Ситона. Его внешность и манеры вводили в заблуждение, он произвел хорошее впечатление на присяжных. Но не только доказательства, которые были вполне определенными, хотя и неэффективными, но и собственные знания о преступниках убедили меня, что этот человек действительно совершил преступление, в котором его обвиняли, — зверское убийство пожилой женщины, которая ему доверяла.

У меня репутация вешающего судьи, но это несправедливо. Я всегда был честен и скрупулезен в своих суммированиях. Я лишь защищал присяжных от эмоционального эффекта, эмоциональных воззваний некоторых наших наиболее эмоциональных адвокатов. Я привлекал их внимание к истинным доказательствам.

Несколько лет я ощущал внутренние перемены — ослабление контроля, желание действовать, а не судить.

Я хотел — позвольте признаться мне искренне — сам совершить убийство. Я счел его желанием художника выразиться! Я был, или, точнее, мог бы быть художником в преступлении! Мое воображение, строго сдерживаемое рамками профессии, втайне разрасталось с колоссальной силой. Я должен… должен… должен… совершить убийство! И что больше — оно должно быть не обычным убийством! Оно должно быть фантастическим преступлением — чем-то сногсшибательным, необычным! Думаю, в этом смысле у меня по-прежнему, сохранялось воображение подростка.

Я хотел чего-то театрального, невозможного.

Я хотел убить… Да, я хотел убить…

Но… каким бы нелепым это ни показалось некоторым, меня сдерживала врожденная страсть к правосудию. Невинный не должен пострадать.

И потом совершенно неожиданно у меня появилась идея, ее породило случайное замечание, сделанное во время случайного же разговора. Я беседовал с врачом, каким-то обычным, ничем не выдающимся G. P.[32] Он случайно заметил, что, должно быть, очень и очень часто совершаются убийства, не подвластные законной каре.

И он привел пример: старую даму, свою пациентку, которая умерла совсем недавно. Он заявил, что убежден: ее смерть была вызвана тем, что семейная пара ее слуг, которые значительно выгадывали от ее смерти, сознательно не дали ей вовремя лекарство. Он пояснил, что доказать ничего невозможно, но тем не менее сам он совершенно уверен в своих выводах. Он добавил, что постоянно происходят подобные преступления — преднамеренные убийства, за которые невозможно покарать законным путем.

Вот так все началось. Я неожиданно понял, что мне делать. И решил совершить не одно убийство, а целую грандиозную серию преступлений.

Мне вспомнилась детская считалочка — стишок о десяти негритятах. Она завораживала меня в двухлетнем возрасте — своим неумолимым уменьшением, ощущением неизбежности.

Я начал тайно подбирать жертвы…

Не буду отнимать место описанием деталей того, как мне удалось этого достичь. Я разработал внешне рутинную схему разговора, который заводил практически с каждым встречным, и получил поистине изумительные результаты. Во время пребывания в частной лечебнице я натолкнулся на дело доктора Армстронга — сестра, фанатик трезвости, которая ухаживала за мной всеми силами, пытаясь мне доказать, какое зло причиняет алкоголь, рассказала о случае многолетней давности, когда доктор под воздействием опьянения убил пациентку, которую оперировал. Легкомысленный вопрос: где сестра обучалась, etс., и вскоре я заполучил необходимую информацию. Я без труда выследил упомянутых доктора и пациентку.

Разговор между старыми вояками-сплетниками навел меня на след генерала Макартура. Человек, недавно вернувшийся с Амазонки, дал мне сокрушительное resume[33] о деятельности некоего Филипа Ломбарда. Полная негодования мэм-сагиб[34] на Майорке поведала мне о пуританке Эмили Брент и ее несчастной девушке-служанке. Энтони Марстона я выбрал из большой группы людей, совершивших подобные преступления. Его бессердечие и неспособность чувствовать ответственность за погубленные жизни делали его опасным для общества и лишали права на существование. Экс-инспектор Блор попал в поле моего внимания совершенно естественно: некоторые мои коллеги яростно, и не стесняясь в выражениях, обсуждали дело Лэндора. Я самым серьезным образом отнесся к его преступлению. Полицейские как слуги закона должны быть непогрешимо чисты, так как их слову волей-неволей приходится верить ввиду их ремесла.

И последним я разыскал дело Веры Клэйторн. Это было, когда я пересекал Атлантику. Как-то поздно ночью единственными обитателями курительной оказались я сам и красивый молодой человек по имени Хьюго Хамилтон.

Хьюго Хамилтон был несчастен. Чтобы смягчить свое горе, он много выпил. Он пребывал в слезливом, доверительном состоянии. Не питая особой надежды, я начал свой рутинный разговор. Ответ был ошеломляющим. Я как сейчас помню его слова. Он сказал:

— Вы правы. Убийство совсем не то, как его представляет большинство. Совсем необязательно подбросить в еду горсть мышьяка или столкнуть кого-то со скалы, — он подался вперед, приблизив ко мне свое лицо, и сказал. — Я знал убийцу — знал ее, говорю вам. И что больше — я сходил по ней с ума… Бог мне поможет, иногда я и сейчас чувствую, что обожаю ее… Это ад, говорю вам, настоящий ад. Видите ли, более или менее она сделала это ради меня… Я никогда и не помышлял, женщины — дьяволы… настоящие дьяволы… С виду никогда о ней ничего дурного не подумаешь — приятная, честная веселая девушка — никогда в голову не придет, что она могла такое сделать, верно? А она отпустила ребенка в море и позволила ему утонуть. Вы, наверное, никогда и не помышляли, что женщина на такое способна?

Я спросил у него: «А вы уверены, что она это сделала?» Он ответил, и, похоже, слова неожиданно его протрезвили:

— Совершенно уверен. Больше никто не подозревал. Но я знал правду, как только посмотрел на нее, когда вернулся… после… И она поняла, что я знаю… Чего она не понимает, так это то, что я любил ребенка…

Больше он ничего не говорил, но мне было легко проследить историю и реконструировать прошлое.

Мне была нужна десятая жертва. Я нашел ее в человеке по фамилии Моррис. Он был сомнительным существом. Не считая других его противозаконных действий, он к тому же занимался распространением наркотиков и приучил к ним дочь своих друзей. Она покончила с собой, когда ей исполнился двадцать один год.

Во время поисков план постепенно формировался у меня в голове. Теперь он был завершен, и последним его штрихом стала беседа с моим доктором на Хэрли-стрит. Я уже упоминал, что перенес операцию. Разговор на Хэрли-стрит дал мне понять, что другая операция будет бесполезна. Мой медик очень мило подал информацию в туманных выражениях, но я привык докапываться до правды.

Я не сообщил доктору о своем решении сделать так, чтобы смерть моя не была медленной и мучительной. Нет, моя смерть наступит в огне возбуждения. Я буду жить перед тем, как умру.

И теперь сам механизм преступления на острове Ниггер. Приобрести остров, используя Морриса для сокрытия следов, было нетрудно. Он был экспертом в подобных вопросах. Сведя в систему информацию, собранную мною о жертвах, я смог приготовить подходящую приманку для каждого. Все мои гости прибыли на остров Ниггер 8 августа. Группа включала и меня самого. Моррис уже получил свое. Он страдал от несварения желудка. Перед отъездом из Лондона я дал ему капсулу и сказал, что ее нужно принять на ночь перед сном. Я сказал, что это лекарство совершило настоящие чудеса с моими желудочными соками. Он взял ее без колебаний — он был немножко ипохондриком. Я не боялся, что после него останутся какие-нибудь компрометирующие документы или записи. Он был не из тех.

Порядок убийств на острове я продумал с особой тщательностью и заботой.

Я считал, что у гостей были разные степени вины. Те, кто был виноват менее других, должны были умереть первыми, не страдая от длительного психологического напряжения, каковое я приготовил для более хладнокровных преступников.

Энтони Марстон и миссис Роджерс умерли первыми: один — мгновенно, другая — в мирном сне. Марстон, как я понял, был рожден безо всякой моральной ответственности, каковая имеется у большинства. Он был аморальным человеком — язычником. Миссис Роджерс, я не сомневался, в основном действовала под влиянием мужа.

Нет надобности описывать тщательно, как умерли эти двое. Полиция без труда все узнает. Домовладельцу раздобыть цианид кальция для уничтожения ос проще простого. Он у меня был, и подбросить его в почти пустой бокал Марстона во время напряженного периода, наступившего после того, как прозвучала граммофонная запись, было нетрудно.

Могу сказать, что во время зачтения обвинения я пристально наблюдал за лицами гостей и благодаря моему долгому опыту работы в суде убедился еще раз: все как один они были виновны.

Во время недавних приступов боли мне прописали снотворное — хлоралгидрат. Мне было довольно просто перетерпеть боль и скопить его смертельную дозу. Когда Роджерс принес для своей жены бренди, он поставил бокал на стол, и, проходя мимо стола, я подбросил яд в напиток. Это было легко потому, что тогда никто ничего еще не подозревал.

Генерал Макартур умер совершенно безболезненно. Он не слышал, как я подошел. Конечно, я очень тщательно выбирал время для ухода с террасы, но все прошло успешно.

Как я и предвидел, был сделан обыск острова, и гости обнаружили, что на нем нет никого, кроме нас семерых. В результате сразу же создалась атмосфера подозрения. В соответствии с моим планом в скором времени мне должен был понадобиться союзник. Я выбрал доктора Армстронга. Он был легковерным человеком, знал как меня лично, так и мою репутацию, и для него было непостижимо, что человек с моим положением должен быть убийцей! Все его подозрения были направлены на Ломбарда, и я сделал вид, что с ним согласен. Я намекнул, что разработал схему, посредством которой можно заманить убийцу в ловушку и заставить его выдать себя.

Хотя обыскали все комнаты, никого еще лично не обыскивали. Но вскоре это должно было произойти.

Я убил Роджерса. Утром 10 августа. Он колол дрова и не услышал моих шагов. Я нашел ключ от столовой в его кармане. Он запер комнату предыдущей ночью.

В суматохе, последовавшей за находкой трупа Роджерса, я проскользнул в комнату Ломбарда и похитил его револьвер. Я знал, что у него будете собой оружие — точнее говоря, Моррис по моей инструкции предложил ему захватить пистолет с собой во время беседы.

За завтраком я подбросил остаток хлорала в кофе мисс Брент, когда подливал ей напиток. Мы оставили ее в столовой, Я проскользнул туда позднее — она была почти без памяти, и мне было легко сделать ей инъекцию насыщенного раствора цианида. Шмель был настоящим ребячеством, но, знаете, почему-то это доставило мне удовольствие. Мне хотелось как можно точнее придерживаться считалочки.

Вскоре после этого произошло то, что я предвидел, честно говоря, сам это предложил. Мы все подверглись тщательному обыску. Я отлично спрятал револьвер, а ни цианида, ни хлорала у меня больше не было.

Вот тогда-то я объявил Армстронгу, что пора приводить в исполнение наш план. Он был очень прост: я должен притвориться следующей жертвой. Это якобы взбудоражит убийцу, и, во всяком случае, если будут считать, что я мертв, я смогу спокойно передвигаться по дому и следить за нашим неизвестным преступником.

Армстронгу идея пришлась по душе. Мы привели план в действие в тот же вечер. Красная краска на лбу, алая занавеска, шерсть — и сцена готова. Свечи сильно мерцали и освещали комнату плохо, и только Армстронг должен был меня тщательно осмотреть.

План сработал безупречно. Мисс Клэйторн визжала на весь дом, когда нашла водоросли, которые я предусмотрительно повесил в ее комнате. Все ринулись наверх, а я принял позу убитого.

Мой «труп» произвел на них желаемый эффект. Армстронг очень профессионально исполнил свою роль. Они отнесли меня наверх и уложили на кровать. Никто обо мне не беспокоился — все были слишком напуганы и до смерти боялись друг друга.

Я условился с Армстронгом о свидании возле дома без четверти два. Я отвел его чуть поодаль к краю утеса. Сказал, что отсюда мы сразу увидим, если кто будет к нам приближаться, зато нас никто из дома не заметит, потому что спальни выходят окнами на другую сторону. Он по-прежнему ничего не подозревал — и, однако, ему следовало бы понять, если бы он только вспомнил слова считалочки: «Копченая селедка проглотила одного…» Он прекрасно клюнул на копченую селедку.

Убить его было легко. Я издал восклицание, наклонился, велел ему посмотреть, не вход ли это в пещеру. Он далеко нагнулся. Быстрый мощный толчок заставил его потерять равновесие, и он полетел в бушующее море. Я вернулся в дом. Должно быть, Блор слышал мои шаги. Через несколько минут я вернулся в комнату Армстронга к оставил ее на сей раз достаточно громко, так, чтобы кто-то обязательно меня услышал. Дверь открылась, когда я был на нижних ступеньках лестницы. Они, должно быть, мельком видели меня, когда я выходил из дома.

Через минуту-другую они последовали за мной. Я обошел дом и взобрался в него через окно в столовой, которое предварительно оставил открытым. Я его закрыл и потом разбил стекло. Потом поднялся наверх и снова улегся на свою кровать.

Я рассчитывал, что они снова обыщут дом, но не думал, что они особенно тщательно будут разглядывать трупы — просто сорвут на мгновение простыню, чтобы убедиться, что это не Армстронг, маскирующийся под мертвое тело. Все произошло именно так.

Я забыл сказать, что вернул револьвер в комнату Ломбарда. Может быть, кому-то будет интересно узнать, где же я его спрятал на время обыска. В кладовой была большая груда консервированной еды. Я открыл самую нижнюю — кажется, там были бисквиты, уложил туда револьвер и вновь заклеил банку липкой лентой.

Я рассчитывал, и совершенно правильно, что никто и не подумает просматривать явно нетронутые консервы, тем более, что верхние банки были запаянные.

Красную занавеску я скрыл, положив на сиденье одного из кресел в гостиной под покрывало из вощеного ситца, а шерсть — в подушке сиденья, прорезав в ней небольшое отверстие.

И теперь наступил момент, который я предвидел; три человека так боялись друг друга, что могло произойти что угодно, у одного из них был револьвер… Я наблюдал за ними из окон дома. Когда Блор один направился в особняк, я приготовил большие мраморные часы. Уход со сцены Блора…

Из окна я видел, как Вера Клэйторн застрелила Ломбарда. Рискованная и изобретательная молодая особа. Я всегда считал, что она достойный ему соперник, а то и более сильный. Как только это произошло, я приготовил сцену в ее спальне.

Это был интересный психологический эксперимент. Хватит ли осознания собственной вины, состояния нервного напряжения — ведь она только что застрелила человека! — в сочетании с гипнотическим влиянием окружающей обстановки, чтобы заставить ее покончить с собой? Я счел, что будет. И оказался прав. Вера Клэйторн повесилась на моих глазах, когда я наблюдал за ней, скрывшись в тени гардероба.

И теперь — последняя сцена. Я поднял стул и поставил его возле стены. Нашел револьвер на верхней лестничной площадке, там, где девушка его уронила. Я постарался сохранить на нем отпечатки пальцев.

А теперь?

Я закончу это писать. Положу в конверт, запечатав в бутылку, и заброшу бутылку в море.

Почему?

Да, почему?

Моей честолюбивой мечтой было придумать тайну, которую никто бы не смог разгадать.

Но сейчас я понимаю, что ни один художник не может получить удовлетворения только от самого искусства. В нем всегда есть жажда признания, которую невозможно подавить…

Позвольте мне признаться со всей смиренностью: я испытываю жалкое человеческое желание, чтобы кто-то знал, сколь умен я был…

При всем при том я полагаю, что тайна острова Ниггер останется неразрешенной. Но, конечно, вполне может статься, что полиция окажется умнее, чем я думал. В конце концов, есть три ключа, ведущих к разгадке. Первый — полиции прекрасно известно, что Эдвард Ситон был виновен. Посему они знают, что один из десяти человек на острове не был убийцей, откуда следует, как ни парадоксально, что именно этот человек и должен быть убийцей. Второй ключ лежит в седьмом куплете детской считалочки. Смерть Армстронга связана с «копченой селедкой», которую он проглотил, или точнее, которая в результате проглотила его! Точнее говоря, тут есть указание на какой-то фокус-покус: и что Армстронг был обманут и тем самым пошел навстречу своей смерти. Это может дать многообещающую линию расследования, ведь кроме него оставалось четыре человека, и из всех четырех только я мог вызвать у него доверие.

Третий ключ — символический. Смерть ставит метку на моем лбу. Клеймо Каина (первый библейский убийца, убивший своего брата Авеля, за что был заклеймен Богом).

Думаю, мало, что осталось сказать.

Доверив бутылку и сие послание морю, я поднимусь в свою комнату и лягу на кровать. К моему пенсне прикреплен тонкий черный шнурок, но он эластичен. Я лягу на пенсне, сам шнурок накину на дверную ручку и прикреплю его не очень прочно к револьверу. Думаю, произойдет следующее.

Мой палец, защищенный платком, нажмет на курок. Рука упадет вдоль тела. Револьвер вместе со шнурком отлетит к двери, ударится о ручку, оторвется от шнурка и упадет. Сам шнурок невинно свесится с пенсне, на котором лежит мое тело. Носовой платок, который упадет на пол, не вызовет никаких подозрений.

Меня найдут аккуратно лежащим на кровати, застреленным в лоб, в соответствии с записями, которые вели мои жертвы-собратья. Когда наши тела обследуют, время смерти никого из нас назвать точно будет невозможно.

Когда море успокоится, с материка придут лодки и люди. И они найдут на острове Ниггер десять трупов и неразрешимую тайну.

Подписано: Лоуренс Уогрейв.

КОНЕЦ

ЗАНАВЕС,

ПОСЛЕДНЕЕ И ВЕЛИЧАЙШЕЕ ДЕЛО ЭРКЮЛЯ ПУАРО

CURTAIN,

HERCULE POIROT’S THE LAST AND THE GREATEST CASE

«Мисс Кристи на вершине мастерства.

В сравнении с последним делом Пуаро не проигрывает лишь расследование, сделавшее его знаменитым, — «Убийство Роджера Экройда».

«Джон Баркэм Ревью».

«Занавес» полный тревог и беспокойного ожидания, вплоть до самой кульминации, великолепный конец долгой саги о Пуаро, даже по мнению самых отъявленных его фэнов».

«Кинг Фечерс».

«Невозможно дать слишком высокую оценку».

«Крисчен Сайнс Монитор».

«Шокер… первоклассная работа».

«Тайм».

«Лучшее произведение Кристи».

«Ньюсуик».

«Занавес» — величайшее произведение Агаты Кристи. Этот роман она написала в 1940 году.

Он не вписывается в цикл Пуаро и стоит особняком. Тем более, что Пуаро просто не мог умереть в 1940 году и действовать потом в многочисленных произведениях второй половины 40-х, в 50-е, в 60-е и 70-е годы. Но, как бы то ни было, именно это дело должно считаться величайшим делом знаменитого сыщика. Этот роман во многом схож с «И тогда никого не осталось», поэтому мы и объединили их в одном томе. Эти два романа — вершина детектива XX века.

Глава первая

I

Кто не ощущал неожиданной странной боли, вспоминая былое или чувствуя то, что чувствовал много лет назад?

«Я делал это прежде…»

Почему сии слова всегда кажутся такими трогательными? Вот какой вопрос я задал себе, сидя в поезде и глядя на проносящийся мимо плоский эссекский пейзаж.

Сколько времени прошло с тех пор, когда я ехал по той же самой дороге? И считал (как нелепо!), что лучшая часть жизни для меня закончена! Я был ранен на войне, которая всегда будет для меня той войной… войной, которую затмила сейчас вторая, более ужасная, более отчаянная бойня.

В 1916 году молодому Артуру Хэстингсу казалось, что он уже старый и зрелый. Как плохо я тогда понимал, что жизнь для меня только начинается.

Я ехал, хотя и не зная того, чтобы встретиться с человеком, чье влияние сформирует и направит мою жизнь. Фактически я должен был гостить у своего старого друга, Джона Кэвендиша, мать которого, недавно повторно вышедшая замуж, владела домом под названием Стайлз. Приятное обновление старых знакомств — вот и все, что я тогда ожидал, не предвидя, что вскоре погружусь в темные загадки таинственного убийства.[35]

Именно в Стайлз я вновь встретился со странным коротышкой, Эркюлем Пуаро, с которым впервые столкнулся в Бельгии.

Как хорошо я помню свое удивление, когда увидел хромающую фигурку с большими усами, идущую по деревенской улице.

Эркюль Пуаро! С тех пор он стал самым дорогим моим другом; он повлиял на всю мою жизнь. Помогая ему охотиться за другим убийцей, я встретил свою будущую жену — самого верного и ласкового товарища, о каком только может мечтать человек.[36] Сейчас она лежала в земле Аргентины, умерев, как и хотела, не после долгих страданий или беспомощной старости. Но она оставила на бренной земле очень одинокого и несчастного человека. Ах! Если бы я мог вернуться… прожить жизнь сначала. Если бы только сейчас был тот день 1916 года, когда я в первый раз ехал в Стайлз… Сколько изменилось с тех пор! Сколько ушло в небытие знакомых лиц! Сам Стайлз Кэвендиши продали. Джон Кавендиш умер, правда, его жена, Мэри (очаровательное загадочное создание), еще была жива, она переехала в Девоншир. Лоуренс вместе с женой и детьми был в Южной Африке. Перемены, перемены во всем. Но одно, как ни странно, осталось по-прежнему. Я ехал в Стайлз, чтобы встретиться с Эркюлем Пуаро.

Как я был ошарашен, получив его письмо, отправленное из Стайлз Коурт, Стайлз, Эссекс.

Я не видел своего дорогого друга почти год. Во время нашей последней встречи я был потрясен и опечален. Теперь он уже был глубоким стариком, и артрит сделал его почти полным калекой. Он ездил в Египет, надеясь улучшить здоровье, но вернулся, как я узнал из его письма, в еще более худшем состоянии. Однако писал он весело…

«Вас не интригует, мой друг, адрес, откуда я пишу? Он навевает старые воспоминания, не так ли? Да, я здесь, в Стайлз. Представьте себе, сейчас его называют гостиницей. Владеет ею один из ваших столь британских старых полковников — самый что ни на есть представитель «галстука старой школы»[37]… истинный «Пуна»[38]. Bien entendu[39], не будь его жены, не было бы и дохода. Она отличный управляющий, но язык у нее, как уксус, и бедный полковник страшно от него страдает. Если бы я был на его месте, то давно бы взялся за топор!

Я увидел в газете их объявление, и мне вздумалось еще раз побывать там, где я впервые обрел дом в этой стране. Люди моего возраста всегда получают удовольствие, вспоминая прошлое.

Так вот, представьте себе, здесь я нашел джентльмена, баронета — друга работодателя вашей дочери. (Эта фраза звучит как французское предложение, не так ли?)

И сразу же у меня сложился план. Он упрашивает Фрэнклинов приехать сюда на лето. Я, в свою очередь, уговариваю вас, и мы все будем вместе, en famille[40]. Очень приятная перспектива. Посему, mon cher[41] Хэстингс, depeches vous[42], приезжайте как можно быстрее. Я забронировал вам комнату с ванной (видите ли, дорогой старый Стайлз модернизирован) и договорился о цене с миссис Латтрелл, так что теперь tres bon marche[43].

Фрэнклины и ваша очаровательная Джудит пробыли здесь уже несколько дней. Все устроено, посему не поднимайте суеты. A bien tôt[44].

Всегда ваш Эркюль Пуаро».

Перспектива была заманчивой, и я без колебаний согласился на предложение старого друга. У меня не было никаких уз и постоянного дома. Все дети были при деле — один мальчик служил на военно-морском флоте, другой женился и владел ранчо в Аргентине, дочь Грэйс вышла замуж за военного и теперь находилась в Индии. Последнюю, Джудит, я втайне любил больше остальных, хотя и никогда не понимал. Странное темноволосое замкнутое дитя, всегда все решавшее само, которое иногда относилось ко мне вызывающе и сильно расстраивало. Жена понимала ее лучше. Она заверяла, что Джудит не то чтобы не доверяла нам, а попросту подчинялась порывам своих чувств. Но она, как и я, иногда всерьез беспокоилась из-за девочки. Она говорила, что эмоции у Джудит слишком бурные, слишком сильные и инстинктивная сдержанность лишала нашу дочь предохранительного клапана. Иногда она впадала в странные приступы мрачного молчания и была словно не от мира сего. Она оказалась умней остальных наших детей, и мы с радостью согласились дать ей университетское образование. Около года назад она получила степень бакалавра естественных наук и потом стала секретарем у доктора, занимающегося исследовательской работой, связанной с тропической болезнью. Его жена была очень тяжело больной женщиной, почти инвалидом.

Иногда меня обуревали сомнения, не были ли поглощенность работой и преданность своему хозяину признаками того, что Джудит влюбилась, но их сугубо деловые отношения успокаивали меня на сей счет.

Джудит, как я считал, меня любила, но была слишком скрытной по натуре и часто с презрением и нетерпением относилась к тому, что сама называла моими сентиментальными и устаревшими идеями. Честно говоря, я немного нервничал за свою дочь!

В этом месте мои размышления прервались, ибо поезд остановился на станции Стайлз Сент Мэри. По крайней мере, хоть она не изменилась. Время обошло ее стороной.

Однако, когда мое такси проезжало через деревню, я ощутил пропасть лет. Стайлз Сент Мэри изменилась до неузнаваемости. Заправочные станции, кинотеатр, две новых гостиницы и ряды муниципальных домов.

Вскоре мы завернули в ворота Стайлз. И, казалось, вновь вернулись в прошлое. Парк был почти таким же, как я его помнил, но подъездная аллея находилась в ужасном состоянии и сильно заросла травой… из-за сорняков даже не было видно гравия. Еще один поворот — и показался дом. Снаружи он не изменился и явно нуждался в покраске.

Как и много лет назад, в момент моего прибытия над одной клумбой согнулась женская фигура. Мое сердце замерло. Затем фигура выпрямилась и пошла мне навстречу, и я засмеялся над своими фантазиями. Просто невозможно было представить себе большего контраста крепкой и здоровой Эвелин Хауард. Вместо нее ко мне приближалась хрупкая пожилая дама с густыми кудрявыми седыми волосами, розовыми щеками и парой холодных бледно-голубых глаз, совсем не сочетающихся с легкостью и добродушием ее манер. По-моему, она прямо-таки фонтанировала гостеприимством.

— Вы, наверное, капитан Хэстингс, да? — спросила она. — А я вся перепачкалась в грязи и даже не могу пожать вам руку. Мы очень рады видеть вас здесь… сколько о вас слышали! Я должна представиться. Миссис Латтрелл. Мой муж и я купили это поместье в припадке безумия и пытаемся получить от него прибыль. Никогда не думала, что в один прекрасный день окажусь хозяйкой гостиницы! Но предупреждаю вас, капитан Хэстингс, я очень деловая женщина. Знаю, что такое накладные расходы.

Мы оба засмеялись, словно она отпустила великолепную шутку. Но мне подумалось, что миссис Латтрелл наверняка сказала правду. За очарованием манер старой дамы я уловил проблески каменной твердости.

Хотя время от времени миссис Латтрелл и допускала в свою речь провинциальный ирландский акцент, в ней явно не было ни капли ирландской крови. Она просто жеманничала.

Я спросил о своем друге.

— А, бедный маленький месье Пуаро. Как он ждал вашего приезда! Даже каменное сердце растаяло бы, глядя на него. Как мне его жаль… он так страдает.

Мы подходили к дому, и она снимала садовые перчатки.

— И ваша хорошенькая дочка, — продолжила она. — Что за прелестная девушка, мы все жутко ею восхищаемся и, по-моему, стыд и грех, что такая девочка вместо того, чтобы ходить на вечеринки и танцевать с молодыми людьми, целыми днями сидит, согнувшись над микроскопом, и режет кроликов. Пусть этим занимаются какие-нибудь мымры.

— Где Джудит? — спросил я. — Она где-то неподалеку?

Миссис Латтрелл скорчила, как говорят дети, рожу.

— А, бедная девочка! Она сидит в студии в конце сада. Доктор Фрэнклин арендует ее у меня и переоборудовал помещение под лабораторию. Завалил клетками с морскими свинками, мышами и кроликами — бедные созданья. Ох и не нравится мне вся эта наука, капитан Хэстингс. А, вот и мой муж.

Полковник Латтрелл только что завернул за угол дома. Он был очень высоким, худым стариком с бледным лицом, кроткими голубыми глазами, и все время нерешительно дергал себя за маленький седой ус.

Вел он себя рассеянно и как-то нервозно.

— А, Джордж, прибыл капитан Хэстингс.

Полковник Латтрелл пожал мне руку.

— Вы приехали поездом 5… э… 40, а?

— А чем же еще он мог приехать? — резко заметила миссис Латтрелл. — И, во всяком случае, какое это имеет значение? Проводи его в дом и покажи ему комнату, Джордж. И потом, может быть, он захочет сразу пойти к месье Пуаро… или вы сперва выпьете чаю?

Я заверил ее, что чай подождет и я предпочитаю немедленно поприветствовать своего друга.

Полковник Латтрелл сказал:

— Хорошо. Идемте. Наверное… э… ваши вещи уже отнесли наверх… а, Дэйзи?

Миссис Латтрелл едко ответила:

— Это твое дело, Джордж. Я занимаюсь садом. Не могу же я уследить за всем.

— Да, да, конечно. Я… я займусь сам, моя дорогая.

Я последовал за ним по крыльцу. На пороге мы столкнулись с седовласым человеком хрупкого телосложения, который торопился в сад с полевым биноклем. Он хромал, лицо у него было мальчишеское, полное задора. Слегка заикаясь, он сказал:

— У сикамора г-гнездится пара птиц.

Когда мы вошли в холл, полковник Латтрелл пояснил:

— Стивен Нортон. Хороший парень. Помешан на птицах.

В самом холле возле стела стоял крупный человек. Явно он только что закончил звонить. Взглянув на нас, он заметил:

— Как бы я хотел перевешать, выпотрошить и четвертовать всех подрядчиков и строителей. Никогда не делают ничего как положено, черт бы их побрал!

Гнев его был столь комичен, столь горестен, что мы оба рассмеялись. Мне сразу понравился этот человек. Он был очень красив, хотя ему и перевалило за пятьдесят, его лицо покрывал сильный загар. Похоже, он вел жизнь на открытом воздухе и был представителем того типа, который становится все более и более редким — англичанином старой школы, честным, любящим жизнь на природе, умеющим командовать.

Я почти не удивился, когда полковник Латтрелл представил его как сэра Уильяма Бойд Кэррингтона. Я знал, что он был губернатором одной индийской провинции, на коем посту добился выдающихся успехов. Он также был знаменит как первоклассный стрелок и охотник на крупную дичь. Иными словами, человек, чья порода в наше вырождающееся время, печально подумал я, почти вымерла.

— Ага, — сказал он. — Рад встретить во плоти сей знаменитый персонаж, mon ami Хэстингс. — Он засмеялся. — Милый старый бельгиец много о вас говорит. И, конечно, тут еще ваша дочь. Она — прекрасная девушка.

— Наверное, Джудит не очень-то много обо мне говорит, — улыбаясь, заметил я.

— Да, да, она слишком современна, теперешние девушки, похоже, вообще стесняются признать существование отца или матери.

— Родители, — сказал я, — всегда в опале.

Он засмеялся.

— О, что ж, на мою долю таких страданий не выпало. Не повезло, детей нет. Ваша Джудит очень привлекательная девчонка и ужасно высокомерная. Просто ужасно. — Он снова снял трубку. — Надеюсь, вы не возражаете, Латтрелл, если я пошлю ко всем чертям телефонную станцию. Я — человек нетерпеливый.

— Послужит им неплохим уроком, — отозвался Латтрелл.

Он пошел наверх, и я последовал за ним. Он повел меня в левое крыло дома, к двери в конце коридора, и я понял, что Пуаро выбрал для меня комнату, в которой я жил тогда, во время первого приезда в Стайлз.

И здесь были перемены. Некоторые двери были открыты, и я увидел, что старомодные большие спальни были разделены так, что получилось несколько меньших по размеру комнат.

Мои апартаменты отличались крупными размерами и оставались такими, какими были, не считая того, что в них провели горячую и холодную воду и от них отделили небольшое помещение для ванной. Она была обставлена в дешевом современном стиле, чем жутко меня разочаровала. Я предпочел бы нечто более близкое к архитектуре самого дома.

Мой багаж уже был здесь, и полковник пояснил, что комната Пуаро расположена как раз напротив моей. Он уже собрался проводить меня туда, когда из холла снизу, отдаваясь эхом, до нас донесся резкий крик: «Джордж?»

Полковник Латтрелл вздрогнул, словно нервная лошадь. Его рука поднялась к губам.

— Я… я… надеюсь, все в порядке? Если вам что будет нужно, позвоните…

— Джордж.

— Иду, моя дорогая, иду.

Он заторопился по коридору. Я постоял минуты полторы, глядя ему вслед. Потом, с бешено колотящимся сердцем, пересек коридор и постучал по двери комнаты Пуаро.

Глава вторая

По-моему, нет ничего печальнее опустошительного действия возраста.

Мой бедный друг. Я описывал его много раз. Посмотрите, как он изменился. Артрит сделал из него калеку, и теперь он передвигался в инвалидном кресле. Его когда-то пухлое тело высохло. Теперь он был маленьким, очень худым человечком. Его лицо изрезали морщины. Его усы и волосы, что ни говори, по-прежнему были черные как смоль, но искренне, хота бы я ни за что в жизни не сказал ему так, чтобы его не обидеть, он совершил ошибку. Приходит время, когда крашеные волосы болезненно выделяются, бросаются в глаза. Однажды я был удивлен, узнав, что волосы Пуаро обязаны своей чернотой жидкости в бутылочке. Но сейчас неестественность была явной и попросту создавалось впечатление, что он носит парик и украшает верхнюю губу, чтобы позабавить детей.

Только его глаза были прежние — проницательные, с мерцающим огоньком и в данный момент, да, несомненно, смягченные эмоцией.

— A, mon ami Хэстингс… mon ami Хэстингс.

Я нагнул голову и, как обычно, он горячо меня обнял.

— Mon ami Хэстингс!

Он откинулся назад и начал разглядывать меня, склонив голову набок.

— Да, вы ничуть не изменились. Та же прямая спина, широкие плечи, седина в волосах tres distingui[45]. Знаете, мой друг, вы отлично сохранились. Les femmes[46]. Вы все еще им интересны, а? Да?

— Право, Пуаро, — запротестовал я. — Неужели обязательно…

— Но, заверяю вас, друг мой, это тест… это тест. Когда молоденькие девушки подходят к вам и начинают любезно разговаривать, о, так любезно… значит, конец! «Бедный старик, — говорят они, — мы должны быть к нему добры. Наверное, ужасно быть таким». Но вы, Хэстингс, vous etes encore jeune[47]. Так что у вас пока что есть возможности. Вот так, подкрутите усы, ссутультесь… я представляю себе вас, когда говорю… иначе вид у вас застенчивым не будет.

Я разразился хохотом.

— Право, вы невыносимы, Пуаро. Как вы сами?

— Я… — с гримасой сказал Пуаро. — Я — развалина. Я самая настоящая развалина. Я не могу ходить. Я — калека. Слава Богу, я еще ем сам, но в других отношениях за мной надо ухаживать, как за грудным младенцем. Уложить в кровать, искупать, одеть. Enfin[48] ничего забавного… м-да. К счастью, хотя наружная оболочка сгнила, центр в полном порядке.

— Да, верно, лучшее в мире сердце.

— Сердце? Навряд ли. Я говорю не о сердце. Мозг, mon cher[49], вот что я имею в виду под центром. Мой мозг по-прежнему работает безукоризненно.

По крайней мере, я ясно понял, что в отношении скромности мозг ничуть не испортился.

— И вам здесь нравится? — спросил я.

Пуаро пожал плечами.

— Жить можно. Конечно, это не Ритц. Да, в самом деле. Приехав сюда, я сперва жил в слишком маленькой и неподходяще обставленной комнате. Переехал сюда, разумеется, внеся большую плату. И стряпня — худшая английская. Брюссельская капуста огромная и твердая, такая, какой ее любят англичане. Картошка или недоварена или разваливается на куски. У овощей вкус воды, воды и еще раз воды. Полное отсутствие соли и перца в любом блюде. — Он выразительно смолк.

— Звучит ужасно, — сказал я.

— Я не жалуюсь, — заявил Пуаро и продолжил жаловаться. — И еще эта так называемая модернизация. Ванные, везде понатыканы краны, и что из них льется? Тепловатая водица, mon ami, почти весь день. И полотенца тонкие, такие… тощие!

— Есть чем помянуть старые дни, — задумчиво сказал я. Я вспомнил клубы пара, извергавшиеся из крана в одной из ванных комнат, которыми когда-то обладал Стайлз, одной из этих ванных, комнат с необъятной ванной, отделанной красным деревом, которая гордо покоилась посреди пола. Я вспомнил и огромные полотенца, и сияющие медные емкости с кипяченой горячей водой, которые стояли в старомодных раковинах.

— Но не надо жаловаться, — вновь повторил Пуаро. — Я согласен страдать… не без причин, конечно.

Мне в голову пришла неожиданная мысль.

— Пуаро, вы не… э… нуждаетесь, а? Я знаю, война сильно ударила по вкладам…

Пуаро быстро меня разуверил.

— Нет, нет, мой друг. С деньгами у меня все в порядке. По правде говоря, я богат. Меня сюда привела отнюдь не экономия.

— Тогда хорошо, — отозвался я и продолжил: — Мне кажется, я могу понять ваши чувства. Старый человек все больше и больше тянется к прошлому. Он пытается вспомнить старые переживания. В каком-то отношении я даже ощущаю боль, находясь здесь, и, однако, мне вспомнились сотни старых мыслей и эмоций, о которых я совсем позабыл. Наверняка вы чувствуете то же самое.

— Ни в малейшей степени. Ничего подобного.

— Хорошее было время, — печально вздохнул я.

— Может, для вас и так, Хэстингс. Что же касается меня, то мое прибытие в Стайлз-Сент-Мэри было болезненным и грустным событием. Я был эмигрантом, раненым, изгнанным из родного дома и родной страны, жившим на милостыню на чужбине. Да, ничего веселого. Тогда я еще не знал, что Англия станет моим домом и что я найду здесь свое счастье.

— Я забыл, — признался я.

— Точно. Вы всегда приписываете другим чувства, которые испытывали сами. Хэстингс был счастлив — все были счастливы!

— Нет, нет, — смеясь, запротестовал я.

— И, во всяком случае, это неправда, — продолжил Пуаро. — Вы говорите, что оглядываетесь в прошлое, и на ваши глаза набегают слезы. О, счастливые дни! Тогда я был молод. Но на самом деле, друг мой, вы не были счастливы так, как думаете. Совсем недавно вас серьезно ранили, вас изводила мысль, что вы больше непригодны к военной службе, никаких слов не хватит, чтобы описать уныние, нагнанное на вас пребыванием в ужасном лазарете, и, насколько я помню, вы еще больше усложнили положение, влюбившись в двух женщин одновременно.

Я засмеялся и покраснел.

— Что у вас за память, Пуаро.

— Та-та-та… помню, как вы испустили полный меланхолии вздох, шепча глупости в адрес двух прелестных дам.

— А помните, что вы сказали? Вы сказали: «И ни одна из них не для вас!» Ничего, утешьтесь, mon ami. Может быть, мы будем охотиться снова, и тогда…

Я смолк. Потому что Пуаро и я охотились снова во Франции, и там я встретил одну женщину…

Мой друг мягко похлопал меня по руке.

— Знаю, Хэстингс, знаю, рана все еще свежа. Но не думайте об этом, не оглядывайтесь в прошлое. Смотрите вперед.

Я сделал презрительный жест.

— Смотреть вперед? Что может быть там, впереди?

— Eh bien[50], мой друг, впереди нас ждет работа.

— Работа? Где?

— Здесь.

Я вытаращил на него глаза.

— Только что, — сказал Пуаро, — вы спросили меня, почему я приехал сюда. Может быть, вы не заметили, что я вам не ответил. Я отвечу. И отвечу сейчас. Я охочусь здесь за убийцей.

Я уставился на него с еще большим удивлением. Сперва я даже подумал, что он заговорился.

— Вы действительно имеете в виду то, что сказали?

— Ну, конечно! Зачем же еще мне понадобилось просить вас присоединиться ко мне? Мои конечности больше не активны, но мой мозг, как я уже вам говорил, не затронут годами. Помните, моим правилом всегда было сидеть и думать. Я по-прежнему могу это делать. По правде говоря, я способен только на это. Чтобы вести активную кампанию, мне нужен мой неоценимый Хэстингс.

— Вы в самом деле говорите всерьез? — выдохнул я.

— Конечно, всерьез. Вы и я, Хэстингс, охотимся снова.

Мне потребовалось несколько минут, чтобы понять, что Пуаро не шутит.

Как ни фантастично звучало его заявление, я не сомневался. Со слабой улыбкой он сказал:

— Наконец-то вы убеждены. Сначала вы вообразили, не так ли, что у меня размягчились мозги?

— Нет, нет, — поспешно сказал я. — Только место такое неподходящее.

— А, вы так считаете?

— Конечно, я еще не видел всех…

— Кого вы видели?

— Только Латтреллов и человека по фамилии Нортон, похоже, тот и мухи не обидит, и Бойда Кэррингтона. Должен сказать, мне он сразу понравился.

Пуаро кивнул.

— Что ж, Хэстингс, скажу вам следующее. Когда вы увидите остальных обитателей Стайлз, мое заявление покажется вам столь же маловероятным.

— Кто здесь еще живет?

— Фрэнклины — доктор и его жена, затем больничная сиделка, которая ухаживает за миссис Фрэнклин, ваша дочь Джудит. Потом человек по фамилии Аллертон, этакий женский сердцеед, и мисс Коул, женщина лет 35, Все они, позвольте вам заметить, очень приличные люди.

— И один из них — убийца?

— И один из них — убийца.

— Но почему… как… почему вы думаете?..

Я никак не мог сформулировать вопросы; они громоздились в голове и полностью перепутались.

— Успокойтесь, Хэстингс. Давайте начнем сначала… Принесите мне, прошу вас, вот ту маленькую шкатулку с бюро. Bien[51]. А теперь ключ… так…

Отперев шкатулку, он вынул из нее пачку бумаг, отпечатанных на машинке, и газетные вырезки.

— Вы сможете изучить все это как следует на досуге, Хэстингс. В данный момент я не буду утруждаться, разъясняя газетные вырезки. В них всего лишь отчеты о различных трагедиях, иногда неточные, иногда наводящие на мысль. Чтобы получить поверхностное впечатление о делах, прочитайте-ка мои конспекты.

Сгорая от любопытства, я принялся за его записи.

«ДЕЛО Л. ЭДЕРИНГТОНА

Ленард Эдерингтон. Пристрастия не из приятных — принимал наркотики, к тому же пил. Странный человек со склонностями садиста. Жена молода и привлекательна. Очень несчастна в браке. Эдерингтон умер явно от пищевого отравления. Доктор не удовлетворен. В результате вскрытия, после которого выясняется, что смерть была вызвана отравлением мышьяком, в доме обнаружены запасы пестицида, правда, заказан он был давно. Миссис Эдерингтон арестована и обвинена в убийстве. Она недавно подружилась с человеком, находящимся на государственной гражданской службе в Индии. Нет доказательства неверности, но известно, что они друг другу симпатизировали. Правда, молодой человек уже помолвлен с девушкой, с которой встретился во время путешествия. Сомнения насчет того, получила ли она письмо, сообщающее об этом факте, до или после смерти мужа. Она сама говорит — до. Доказательства против нее, главным образом, косвенные: отсутствие другого вероятного подозреваемого и малая вероятность несчастного случая. Во время суда к ней было проявлено много сочувствия, потому что хорошо известно, какой характер был у ее мужа и как плохо он к ней относился. Резюмирование судьи явно было в ее пользу, он подчеркнул, что в вердикте никто не сомневается.

Миссис Эдерингтон оправдали. Однако ее считали виновной. Дальнейшая ее жизнь оказалась очень тяжелой, потому что друзья etc.[52], в принципе, отвернулись от нее. Она умерла, приняв смертельную дозу снотворного, через два года после суда. На дознании вынесен вердикт — случайная смерть.

ДЕЛО В. ШАРПЛЗ

Пожилая старая дева. Инвалидка. С ней трудно ладить, страшно мучается от боли. За ней ухаживала ее племянница, Фрида Клэй. Мисс Шарплз умерла от смертельной дозы морфия. Фрида Клэй признала ошибку, заявив, что страдания тетки были столь велики, что она не смогла удержаться и дала ей большую дозу, дабы облегчить боль. По мнению полиции, она дала роковую дозу намеренно, а не по ошибке, но посчитали, что имеющихся доказательств мало, чтобы начинать судебное преследование.

ДЕЛО Э. РИГГЗА

Эдвард Риггз, сельскохозяйственный работник. Подозревал, что жена изменяет ему с их жильцом, Беном Крейгом. Крейг и миссис Риггз застрелены. Доказано, что убиты были из ружья Риггза. Риггз сам пошел в полицию, сказал, что, наверное, преступление совершил он, но не помнит ничего. Он сказал, что у него словно все стерли из памяти. Риггз приговорен к смерти, позднее приговор заменен на пожизненные каторжные работы.

ДЕЛО Д. БРАД ЛИ

Дерек Брадли состоял в любовной связи с одной девушкой. Жена узнала, угрожала его убить. Брадли умер от отравления цианидом калия, брошенного в его пиво. Миссис Брадли арестована и предана суду за убийство. Не выдержала перекрестного допроса. Признана виновной и повешена.

ДЕЛО С. ЛИТЧФИЛДА

Старый тиран Мэттью Литчфилд. Четыре дочери живут, почти не оставляя дома, им не позволены никакие удовольствия, не разрешено тратить ни гроша. В один вечер, когда он возвращался домой, на него напали возле боковой двери и убили ударом по голове. Позднее, после дознания, старшая дочь, Маргарет, пришла в полицейский участок и призналась в убийстве отца. Она заявила, что совершила его, чтобы ее младшие сестры могли жить своей жизнью, пока еще не слишком поздно. Литчфилд оставил большое наследство. Маргарет Литчфилд была признана ненормальной и отправлена в Бродмур[53], но вскоре умерла».

Я прочел все внимательно, с растущим интересом. Наконец, я отложил листы бумаги и вопросительно посмотрел на Пуаро.

— Итак?

— Я помню дело Брадли, — медленно начал я. — Читал. Она была очень красивой женщиной.

Пуаро кивнул.

— Но вы должны меня просветить. Что все это значит?

— Скажите мне сперва, что вы сами думаете?

Я был озадачен.

— Вы дали мне отчеты о пяти разных убийствах. Они все были совершены в разных местах и среди представителей разных классов. Кроме того, с первого взгляда, похоже, между ними нет никакого сходства. То есть, мотивом для одного преступления послужила ревность, в другом фигурирует несчастная жена, ищущая способ избавиться от ненавистного мужа, в третьем причиной стали деньги, четвертое, можно сказать, было по цели неэгоистично, ибо убийца и не пытался избегнуть наказания, и пятое было просто зверством, вероятно, совершенным под влиянием спиртного.

Я помолчал и с сомнением добавил:

— У них есть что-то общее, что я упустил?

— Нет, нет, вы сделали очень аккуратное резюме. Единственное, что вы могли бы упомянуть, но не упомянули, есть факт, что ни в одном деле не приходилось по-настоящему сомневаться.

— Что-то я не понимаю?

— К примеру, миссис Эдерингтон оправдали, но все были совершенно уверены, что убийство совершила она. Фриду Клэй никто в открытую не обвинял, но никто и не думал об альтернативном решении. Риггз утверждал, что не помнит, как убивал жену и ее любовника, но никогда и не возникал вопрос, что преступление совершил кто-то иной. Маргарет Литчфилд призналась. В каждом случае, как видите, Хэстингс, был всего лишь один-единственный подозреваемый.

— Да, верно… но не вижу, что отсюда следует.

— А вот теперь я перехожу к факту, которого вы еще не знаете. Предположим, Хэстингс, что в каждом случае имеется одна общая для всех дел чужеродная нотка.

— Что вы имеете в виду?

Пуаро медленно сказал:

— Я буду, Хэстингс, говорить очень осторожно. Давайте я выражу свою мысль следующим образом. Существует некая персона — X. Ни в одном из вышеуказанных дел у X (с первого взгляда) не было никакого мотива для убийства. В одном случае, насколько мне удалось узнать, X фактически находился в 200 милях от места преступления в момент совершения убийства. И, однако, скажу вам и другое. X был в близких отношениях с Эдерингтонами, X некоторое время жил в той же деревне, что и Риггз, X был знаком с миссис Брадли. У меня есть снимок, на котором изображены X и Фрида Клэй, идущие по улице, и X находился неподалеку от дома старого Мэтью Литчфилда, когда того убили. Что скажете?

Я уставился на него и медленно произнес:

— Да, как говорится, немного слишком много. Совпадение может объяснить два случая или даже три, но пять — чуточку густо. Как ни маловероятно с первого взгляда, но между пятью разными убийствами должна существовать связь.

— Значит, вы предположили то же, что и я?

— Что X — убийца? Да.

— В таком случае, Хэстингс, не пожелаете ли пройти со мной на один шаг дальше? Позвольте мне вам сообщить следующее: X в этом доме.

— Здесь? В Стайлзе?

— В Стайлзе. И какой логический вывод отсюда следует?

Я знал, что он ответит, когда сказал:

— Продолжайте. Говорите.

Эркюль Пуаро веско закончил:

— Вскоре здесь будет совершено убийство… здесь.

Главая третья

Минуты полторы-три я в ужасе таращился на Пуаро и потом среагировал.

— Нет, не будет, — заявил я. — Вы ему воспрепятствуете.

Пуаро бросил на меня любящий взгляд.

— Мой верный друг. Как я ценю вашу веру в меня. Tout de meme[54] не уверен, что она оправдана в данном случае.

— Чепуха. Конечно, вы сможете его предотвратить.

Пуаро сказал суровым голосом:

— Поразмышляйте хоть минутку, Хэстингс. Убийцу можно поймать, да. Но как воспрепятствовать убийству?

— Э… вы… вы… в, я имею в виду… если вы знаете заранее… — Я умолк, потому что неожиданно увидел все трудности.

Пуаро продолжил:

— Вот видите. Не так-то все просто. Иными словами, есть только три метода. Первый — предупредить жертву. Заставить его или ее остерегаться. Но такой способ не всегда приносит успех, ибо невероятно трудно убедить некоторых людей, что им грозит серьезная опасность… может быть, от кого-то близкого и родного. Они негодуют и отказываются верить. Второй метод — предупредить убийцу. Сказать ему, лишь слегка завуалировав слова: «Мне известны ваши намерения. Если такой-то или такая-то умрет, мой друг, вас наверняка повесят». Этот способ приносит плоды гораздо чаще первого, но даже и он не может достичь цели. Потому что убийца, друг мой, более тщеславен, чем любое другое земное созданье. Убийца всегда считает себя умней других…, никто не будет подозревать ее или его… полиция будет целиком и полностью озадачена, et cetera. Посему он (или она) продолжают выполнять свой план, и лишь остается довольствоваться тем, что впоследствии преступник угодил на виселицу.

Он помолчал и задумчиво добавил:

— Я дважды в жизни предупреждал убийцу. Один раз в Египте, один раз в другом месте[55]. И в каждом случае убийца решился нанести смертельный удар и не отказался от своих намерений… Может быть, то же самое произойдет и здесь.

— Вы сказали, что есть еще и третий метод, — напомнил ему я.

— А, да. Но он нуждается в невероятной изобретательности. Нужно точно угадать, где и когда будет нанесен удар, и приготовиться выступить на сцену в психологически нужный момент, дабы поймать убийцу, если уж не, как говорится, с руками в крови, то хотя бы когда его намерения не вызывают никаких сомнении.

— И это, друг мой, — продолжил Пуаро, — уж могу вас заверить, дело ужасно трудное и деликатное, и я ни на единый момент не могу гарантировать успеха! Я бываю тщеславным, но я тщеславен не настолько!

— И какой же метод вы намереваетесь применить здесь?

— Возможно, все три, первый наиболее труден.

— Почему? Я-то считал его наиболее легким.

— Да, если знаешь, кто жертва. Но вы разве не понимаете, Хэстингс, что я еще этого не знаю?

— Что?!

Я издал восклицание, не подумав. Потом начал понимать трудности нашего положения. Конечно, серию преступлений должно соединять какое-то звено, но мы не знаем, что за звено. Мотив, жизненно важный мотив отсутствовал. И, не зная его, мы не могли сказать заранее, кому угрожает смерть.

Пуаро кивнул, увидев по моему лицу, что я сознаю сложность ситуации.

— Вот видите, друг мой, это не так-то просто.

— Да, — сказал я. — Понимаю. Вы до сих пор не смогли найти связи между теми случаями?

Пуаро покачал головой.

— Никакой.

Я вновь поразмышлял. В преступлениях A. B. C. сперва казалось, что мы имеем дело с алфавитным комплексом[56], хотя на самом деле, как выяснилось, все было совершенно иначе.

Я спросил:

— Вы совершенно уверены, что нет никакого, пусть даже скрытого финансового мотива… ничего, к примеру, такого, что вы нашли в деле Эвелин Карлайл?[57]

— Нет. Можете быть совершенно уверены, мой дорогой Хэстингс, что я в первую очередь искал финансовую выгоду.

Что ж, истинная правда. Пуаро всегда в отношении денег был настоящим циником.

Я снова погрузился в размышления. Какая-то вендетта? Такое решение больше соответствует фактам. Но даже тогда по-прежнему отсутствует связующее звено. Я вспомнил когда-то прочитанную историю о серии, казалось бы, бесцельных убийств — выяснилось, что жертвы были присяжными, а преступления совершил человек, которого они осудили. Мне подумалось, что, может быть, что-то подобное кроется и в этом случае. Стадно сказать, но я попридержал идею. Она бы послужила, как говорится, прекрасным пером к моей шляпе, если бы я мог предоставить Пуаро верное решение. Так что я просто спросил:

— А сейчас не скажете ли вы мне, кто X?

К моей великой досаде, Пуаро очень решительно покачал головой.

— Вот этого, друг мой, я вам не открою.

— Чепуха. Почему нет?

В глазах Пуаро вспыхнул огонек.

— Потому что, mon cher, вы по-прежнему тот же самый старый Хэстингс. По-прежнему ваше лицо выдает все, о чем вы думаете. Поймите, я не желаю, чтобы вы сидели, вытаращив на X глаза и разинув рот — на лице у вас ясно написано: «Неужели… неужели я смотрю на убийцу?».

— Вы не должны отказывать мне в способности чуток попритворяться при надобности.

— Когда вы пытаетесь притворяться, результат еще более худший. Нет, нет, mon ami, мы должны вести расследование инкогнито — вы и я, И вот когда мы атакуем, то атакуем наверняка.

— Вы — упрямый старый дьявол, — сказал я. — Мозги у меня неплохо работают в отношении…

Я смолк, потому что раздался стук в дверь. Пуаро сказал: «Войдите», и на пороге появилась моя дочь Джудит.

Я бы хотел описать Джудит, но описания никогда мне не удавались. Джудит — высокая, у нее гордая посадка головы, ровные темные брови и прелестная линия век и подбородка… Строгая и суровая. Она серьезная и чуть-чуть презрительная и, по-моему, в ней всегда было что-то трагичное.

Джудит не подошла и не поцеловала меня… она не из тех. Она просто улыбнулась и сказала:

— Привет, отец.

Ее улыбка была робкой и немного смущенной, но я почувствовал, что, несмотря на сдержанность, она была рада меня видеть.

— Ну вот, — сказал я, чувствуя себя немного глупо, как всегда бывало, когда мне доводилось общаться с представителями молодого поколения. — Я приехал.

— Молодец, дорогой, — заметила Джудит.

— Я описываю ему, — сказал Пуаро, — стряпню.

— Она очень плохая? — наивно осведомилась Джудит.

— Ты не должна этого спрашивать, дитя мое. Ты вообще думаешь хоть о чем-нибудь, кроме пробирок и микроскопов? Твой третий палец запачкан метиленом, он весь синий. Подумай только, что будет с твоим мужем, если ты не будешь заботиться о его желудке.

— Смею заметить, у меня мужа нет.

— Ну, разумеется, он у тебя будет. Для чего же еще господь Бог тебя создал?

— Надеюсь, для многого, — заявила Джудит.

— И в первую очередь для le manage[58].

— Прекрасно, — сказала Джудит. — Вы подыщите мне хорошего мужа, и я буду со всем вниманием заботиться о его желудке.

— Она смеется надо мной, — заметил Пуаро. — В один прекрасный день она узнает, сколь мудры старики.

Вновь раздался стук в дверь, и вошел доктор Фрэнклин. Он был высоким, каким-то угловатым молодым человеком лет тридцати пяти, с решительным подбородком, рыжеватыми волосами и ярко-синими глазами. Он был невероятно неуклюжим и постоянно обо что-то спотыкался иди на что-то натыкался.

Он налетел на ширму, натянутую вокруг кресла Пуаро, и, чуть повернув голову, машинально пробормотал ей: «Прошу прощения».

Я хотел было засмеяться, но Джудит была совершенно серьезна. Наверное, она уже к такому привыкла.

— Вы помните моего отца? — спросила она.

Доктор Фрэнклин вздрогнул, нервозно отпрянул, прищурился и огляделся, а потом сунул мне руку и как-то неловко сказал:

— Конечно, конечно, как поживаете? Я слышал, что вы собирались приехать.

Он повернулся к Джудит.

— Как вы считаете, нужна ли нам передышка? Если нет, продолжим и после обеда. Если бы удалось приготовить еще немного тех слайдов…

— Нет, — отрезала Джудит. — Я хочу поговорить с отцом.

— О, да. О, конечно. — Неожиданно он улыбнулся извиняющейся мальчишеской улыбкой. — Простите… я так погрузился в работу. Совершенно непростительно… я веду сейм так эгоистично. Простите меня…

Пробили часы, и Фрэнклин торопливо взглянул на них.

— Господи, неужели так поздно? У меня будут неприятности. Обещал Барбаре почитать ей перед обедом.

Он ухмыльнулся нам обоим и поспешно вышел, споткнувшись о порог.

— Как миссис Фрэнклин? — спросил я.

— Все по-прежнему и как обычно, — сказала Джудит.

— Как печально, что она так больна, — заметил я.

— Она сводит с ума доктора, — сказала Джудит. — Врачи любят здоровых людей.

— Какие вы, молодые, бессердечные! — воскликнул я.

Джудит холодно отозвалась:

— Я просто констатирую факт.

— Тем не менее, — сказал Пуаро, — наш хороший доктор сломя голову помчался ей читать.

— Очень глупо с его стороны, — отпарировала Джудит. — Эта ее сиделка может читать с тем же успехом, если она хочет, чтобы ей читали. Лично я бы возненавидела того, кто читал бы мне вслух.

— Что ж, вкусы у всех разные, — заметил я.

— Она очень глупая женщина, — заявила Джудит.

— А вот в этом отношении, mon enfant[59], — сказал Пуаро, — я с тобой совершенно не согласен.

— Она никогда не читает ничего, кроме каких-то дешевых романчиков. Она не интересуется его работой. Она не идет в ногу с современной мыслью. Она только разговаривает о своем здоровье, если только ей удается заполучить слушателя.

— Я по-прежнему утверждаю, — сказал Пуаро, — что она использует свои серые клетки в тех отношениях, дитя мое, о которых ты ничего не знаешь.

— Она слишком женственна, — заявила Джудит. — Все воркует и мурлычет. Наверное, вам такие нравятся, дядя Эркюль.

— Ничуть, — сказал я. — Он любит женщин крупных и ярких и пышных, преимущественно русских.[60]

— Так, значит, вы меня выдаете, Хэстингс? Твой отец, Джудит, всегда питал пристрастие к каштановым волосам, из-за чего частенько попадал в неприятности.

Джудит снисходительно улыбнулась нам обоим. Она сказала:

— Какая вы забавная пара.

Она направилась к выходу, и я встал.

— Нужно распаковаться и принять ванну перед обедом.

Пуаро позвонил в маленький колокольчик, который был у него под рукой, и вскоре вошел его слуга. Я с удивлением обнаружил, что он совершенно мне незнаком.

— Кто это? Где Джорджес?

Джорджес служил у Пуаро многие годы.

— Джорджес вернулся к своей семье. Его отец болен. Надеюсь, он вскоре ко мне вернется. А пока, — он улыбнулся новому слуге, — за мной ухаживает Кертисс.

Кертисс уважительно улыбнулся в ответ. Он был большим человеком, с бычьим тупым лицом.

Выходя из комнаты, я заметил, что Пуаро аккуратно запирает шкатулку с бумагами.

В полном смятении я направился в свою комнату.

Глава четвертая

В тот вечер я спустился к обеду, чувствуя, что вся жизнь неожиданно стала какой-то нереальной. Раз или два, переодеваясь, я спрашивал себя, не придумал ли Пуаро все это. В конце концов, милый старик был уже в летах и тяжело болел. Он сам мог заявлять сколько угодно, что его мозг по-прежнему работает превосходно… но было ли так на самом деле? Всю свою жизнь он выслеживал преступников. Что ж тут удивительного, если под конец он начнет воображать преступления там, где их нет? Вынужденное бездействие болезненно его мучило. Вот он взял, да и выдумал новую полицейскую охоту. Выдает желаемое за действительное — вполне понятный невроз. Выбрал некое число происшествий, о которых были заметки в прессе, и вычитал в них что-то, чего там не было… призрачную фигуру… сумасшедшего убийцу. По всей вероятности, миссис Эдерингтон действительно отравила мужа, работник застрелил жену, молодая женщина дала старой тетке смертельную дозу морфия, ревнивая жена, как и грозила, расправилась с супругом, а полоумная старая дева в самом деле совершила преступление, в котором впоследствии и призналась. По правде говоря, все эти убийства были точно такими, какими и казались!

Против данной точки зрения (несомненно, здравой) я мог выставить лишь свою, чуть ли не врожденную веру в проницательность Пуаро.

Пуаро сказал, что готовится убийство. Во второй раз Стайлз может стать домом, в котором совершено преступление. Время должно доказать или опровергнуть это заявление, но если оно верно, то нам надлежит предотвратить убийство.

И Пуаро знал, кто убийца, а я — нет!

И чем больше я об этом думал, тем больше злился! Право, чертова самоуверенность Пуаро! Ему требовалась моя помощь, и, однако, он отказывался довериться мне!

Почему? Он назвал причину — разумеется, самую что ни на есть неудовлетворительную! Мне надоели его глупые шутки насчет моего «говорящего лица». Я мог хранить секрет не хуже других. Пуаро всегда настаивает на унизительной точке зрения, что у меня слишком откровенный характер, и любой может прочитать мои мысли. Он иногда пытается смягчить удар, приписывая это моей прекрасной и честной натуре, которой противны все формы обмана!

Конечно, размышлял я, если все это лишь химера воображения Пуаро, то его молчание легко объяснить.

К тому времени, когда прозвучал гонг, я не пришел ни к какому выводу и спустился к обеду безо всяких предубеждений, но бдительный и настороженный, надеясь раскрыть личность мифического X Пуаро.

В данный момент я решил принять за чистую правду все сказанное Пуаро. Под этой крышей находится человек, который уже убил пятерых и приготовился убить опять. Кто он?

В гостиной перед обедом меня представили мисс Коул и майору Аллертону. Она была высокой, все еще красивой женщиной лет тридцати трех или тридцати четырех. Майора Аллертона я сразу невзлюбил. Он оказался красивым мужчиной в начале пятого десятка, широкоплечим, с загорелым лицом, непринужденным в беседе, и почти все, что он говорил, несло двойной смысл. Под глазами у него были мешки, что свидетельствовало о распутном образе жизни. Я подозревал, что он отпетый гуляка, игрок, любит выпить и самый что ни на есть настоящий бабник.

Я увидел, что и старому полковнику Латтреллу он не очень-то нравился, и Бойд Кэррингтон тоже относился к нему холодно и свысока. Зато у женщин Аллертон пользовался успехом. Миссис Латтрелл восхищенно с ним щебетала, а он лениво льстил ей с едва скрываемой наглостью. Я еще больше разозлился, увидев, что и Джудит, похоже, наслаждается его компанией и из кожи вон лезет, чтобы с ним поговорить. Долгое время для меня было неразрешимой проблемой, почему худшие из мужчин всегда могут рассчитывать на интерес приличнейших женщин. Я знал инстинктивно, что Аллертон был самой настоящей дрянью, и девять мужчин из десяти со мной бы согласились. В то время как девять женщин или даже все десять немедленно бы в него влюбились.

Когда мы сидели за обеденным столом, созерцая расставленные перед нами тарелки, наполненные белой клейкой жидкостью, я разглядывал сотрапезников и прокручивал в уме возможности.

Если Пуаро прав и сохранил ясность ума, один из них был опасным убийцей… и, возможно, к тому же сумасшедшим. Пуаро не распространялся насчет его пола, но я предположил, что почти наверняка X был мужчиной. Итак, кто бы это мог быть? Конечно, не старый полковник Латтрелл со своей нерешительностью и немощью. Нортон — человек, который тогда выскочил из дома с полевым биноклем? Очень уж маловероятно. Похоже, он парень приятный, не особо деятельный и не слишком энергичный. Конечно, говорил я сам себе, многие убийцы были маленькими, незаметными людьми… И по этой-то причине и совершали преступления… дабы утвердиться. Они обижались на то, что их не замечают и игнорируют. Нортон мог быть убийцей такого типа. Но он любил птиц. Я всегда считал, что любовь к природе — обязательный признак здоровой натуры.

Бойд Кэррингтон? Вне любых подозрений. Человек, известный всему миру. Великолепный спортсмен, администратор, человек, которого любил и почитал каждый. Фрэнклина я тоже исключил. Я знал, как Джудит его уважала и им восхищалась. Наступила очередь майора Аллертона. Я приценился к нему. Если уж когда-нибудь я видел негодяя, так это он! Он бы с родной бабки кожу содрал. И весь покрыт лоском очаровательных манер. Сейчас он разговаривал — рассказывал историю одного ляпсуса — и заставил всех рассмеяться, уныло отпустив шутку в свой адрес.

Если Аллертон был X, решил я, то его преступления диктовала какая-то выгода.

Конечно, Пуаро не сказал определенно, что X был мужчиной. Я рассмотрел в качестве возможности мисс Коул. Двигалась она как-то беспокойно и резко — явно женщина нервная. Красивая, хотя и подавленная. Однако с виду она была вполне нормальной. Она, миссис Латтрелл и Джудит были единственными женщинами за обеденным столом. Миссис Фрэнклин обедала наверху, у себя в комнате, и сиделка, которая за ней ухаживала, ела после нас.

После обедав стоял возле окна гостиной, смотрел на сад и вспоминал то время, когда увидел Синтию Мердок, девушку с каштановыми волосами, бегущую по этой лужайке. Какой очаровательной она была в белом халате!

Погрузившись в воспоминания, я вздрогнул, когда Джудит взяла меня под руку и вывела из комнаты на террасу.

Она резко спросила:

— Что случилось?

Я был поражен.

— Случилось? Что ты имеешь в виду?

— Ты так странно вел себя весь вечер. Почему ты таращился на всех за обедом?

Я почувствовал досаду. Я и понятия не имел, что позволил своим мыслям настолько захватить надо мной власть.

— Я? Наверное, думал о прошлом. Может быть, видел призраков.

— О да, ты же гостил здесь, когда еще был молодым человеком, верно? И тут убили какую-то старую даму или что-то в этом роде?

— Отравили стрихнином.

— И какая она была? Хорошая или плохая?

Я подумал.

— Она была очень доброй женщиной, — медленно ответил я. — Щедрой. Много давала денег на благотворительные цели.

— О, вот, значит, в чем щедрая.

В голосе Джудит послышалось слабое презрение. Потом она задала странный вопрос:

— Люди… были… здесь счастливы?

Нет, они не были счастливы. По крайней мере, это я знал.

Я медленно сказал:

— Нет.

— Почему?

— Потому, что они чувствовали себя узниками. Видишь ли, всеми деньгами владела миссис Инглторп… и… и выдавала их. Ее приемные дети не могли вести собственную жизнь.

Я услышал, как Джудит резко втянула дыхание. Она сильнее сжала мою руку.

— Безнравственно… безнравственно. Злоупотребление властью. Нельзя такое позволять. Старые люди, больные люди, они не должны мешать жить молодым и сильным. Держать их на привязи, изводить, растрачивать понапрасну их силу и энергию, которая могла бы быть использована… в которой есть надобность. Это просто эгоизм.

— Не одни старики, — сухо заметил я, — обладают таким качеством.

— О, знаю, отец, ты считаешь, что молодые — эгоисты. Может, так оно и есть, но наш эгоизм — чистый. По крайней мере, мы только хотим делать то, что хотим, и не заставляем никого делать то, что хотим, мы не хотим превращать других людей в рабов.

— Да, вы попросту затаптываете их, если они оказываются у вас на пути.

Джудит сжала мою руку. Она сказала:

— Не будь таким озлобленным? Так уж ли многих я затоптала… да и ты никогда не пытался заставить нас жить по-своему. Мы тебе за это благодарны.

— Боюсь, — честно признался я, — мне бы хотелось поучить вас уму-разуму. Это ваша мать настояла, чтобы вам было позволено сойершать свои ошибки.

Джудит опять быстро сжала мою руку. Она сказала:

— Знаю. Ты все время суетился из-за нас, словно курица-наседка! Я ненавижу суету. Не могу ее выносить. Но ты согласен со мной, не так ли, что полезные жизни часто приносятся в жертву бесполезным?

— Иногда такое случается, — признал я. — Но нет надобности в решительных мерах… Можно ведь просто уйти.

— Да так ли все происходит? Так ли?

Ее тон был столь неистов, что я изумленно посмотрел на нее. Было слишком темно, чтобы ясно видеть лицо. От продолжила низким озабоченным голосом:

— Так много проблем… так трудно… нужно принимать во внимание финансы, чувство ответственности, нежелание повредить кому-то, кого любил… все такое… и некоторые такие беспринципные… они знают, как сыграть на чувствах других. Некоторые люди… некоторые люди — настоящие пиявки!

— Моя дорогая Джудит! — придя в замешательство от ярости ее голоса, воскликнул я.

Похоже, она поняла, что переборщила, потому что засмеялась и убрала руку с моей.

— Я говорила слишком бурно? Просто у меня свои взгляды на сей счет. Видишь ли, я знала один случай… старая скотина. И когда кто-то оказался достаточно храбрым… разрубил узел и освободил любимых людей, ее назвали сумасшедшей. Сумасшедшей? Да это был нормальнейший из поступков… и храбрейший!

Ужасные сомнения охватили меня. Где не так давно я слышал нечто подобное?

— Джудит, — резко сказал я, — о каком случае ты говоришь?

— О, ты их не знаешь. Друзья Фрэнклинов. Старика звали Литчфилд. Он был очень богатый и практически морил голодом своих несчастных дочерей… не позволял им ни с кем видеться, никуда их не выпускал. Вот он был ненормальный, но не настолько, чтобы отправить его в сумасшедший дом.

— И старшая дочь его убила, — сказал я.

— О, наверное, ты читал? Полагаю, можно назвать ее поступок убийством… но оно было совершено не по личным мотивам, Маргарет Литчфилд сразу пошла в полицию и призналась. Думаю, она была очень храброй. У меня бы не хватило смелости.

— Смелости сдаться или смелости совершить убийство?

— И на то, и на другое.

— Рад слышать, — сурово отозвался я, — и не хочу, чтобы ты больше говорила об убийстве как об оправданном обстоятельствами поступке. — Я помолчал и добавил: — Что думал доктор Фрэнклин?

— Он считал, что так ему и надо, — ответила Джудит. — Знаешь, отец, некоторые прямо-таки напрашиваются, чтобы их убили.

— Я не хочу, чтобы ты говорила что-то подобное, Джудит, Кто вбивает тебе в голову эти идеи?

— Никто.

— Что ж, позволь мне сказать, что ты несешь вредную чепуху.

— Понятно. Давай не будем больше разговаривать на эту тему. — Она смолкла. — Я пришла передать тебе приглашение миссис Фрэнклин. Она хочет увидеться с тобой, если ты не возражаешь подняться в ее спальню.

— С удовольствием. Мне так жаль, что она чувствовала себя настолько плохо, что не смогла спуститься к обеду.

— Она в полном порядке, — бесчувственно заявила Джудит. — Просто ей нравится устраивать суету.

Молодые не умеют сочувствовать.

Глава пятая

Я встречал миссис Фрэнклин прежде только один раз. Ей было около 30 лет… и я бы отнес ее к типу Мадонны. Большие карие глаза, разделенные на прямой рядок волосы и длинное нежное лицо. Она была очень стройной, и кожа ее казалась какой-то прозрачной.

Она лежала на тахте в окружении подушек и была облачена в очень изящное неглиже белого и бледно-голубого цвета.

Фрэнклин и Бойд Кэррингтон пили кофе. Миссис Фрэнклин поприветствовала меня протянутой рукой и улыбкой.

— Как я рада вашему приезду, капитан Хэстингс. Так будет лучше для Джудит. Бедное дитя слишком много работает.

— Похоже, ей это нравится, — сказал я, беря хрупкую маленькую руку.

Барбара Фрэнклин вздохнула.

— Да, ей повезло. Как я ей завидую. По-моему, она вообще не знает, что такое болезнь. Как вы считаете, сестра? О! Позвольте мне вас представить. Это сестра Крейвен, которая так ужасно ко мне добра. Не знаю, что бы я без нее делала. Она ухаживает за мной, словно за младенцем.

Сестра Крейвен была высокой, красивой молодой особой с превосходным цветом лица и изящной головой, увенчанной каштановыми волосами. Я отметил ее руки — длинные и белые… так непохожие на руки больничных сиделок. Она была неразговорчивой девушкой и иногда не отвечала. Вот и сейчас она просто наклонила голову.

— Но, право, — продолжила миссис Фрэнклин, — Джон заставляет вашу бедную девочку работать слишком много. Он — настоящий рабовладелец. Ты рабовладелец, не так ли Джон?

Ее муж стоял, выглядывая из окна. Он насвистывал себе под нос и позвякивал мелочью в кармане. От вопроса жены он слегка вздрогнул.

— Что, Барбара?

— Я говорю, что ты эксплуатируешь бедную Джудит Хэстингс безо всякого стыда. Вот приехал капитан Хэстингс, мы с ним объединим усилия и положим твоей тирании конец.

Чувство юмора не было сильной стороной доктора Фрэнклина. Он забеспокоился, вопросительно повернулся к Джудит и промямлил:

— Вы должны мне сказать, если я заставляю вас слишком много работать.

Джудит ответила:

— Они просто пытаются шутить. Если уж мы заговорили о работе, я хотела спросить вас о том пятне на втором слайде… Ну, знаете, о том, которое…

Он пылко повернулся к ней и быстро заговорил:

— Да, да. Если вы не возражаете, давайте спустимся в лабораторию. Я хочу хорошенько удостовериться…

И, разговаривая, они вышли из комнаты.

Барбара Фрэнклин откинулась на свои подушки. Вздохнула. Сестра Крейвен неожиданно и как-то неприятно сказала:

— По-моему-то, рабовладелец мисс Хэстингс!

Снова миссис Фрэнклин вздохнула. Она прошептала:

— Я чувствую себя такой неподходящей женой. Я знаю, мне следовало бы вместе интересоваться работой Джона, но я просто не могу. Наверное, со мной что-то не в порядке, но…

Ее прервало фырканье Бойда Кэррингтона, который стоял возле камина.

— Чепуха, Бэбз, — сказал он. — Ты в полном порядке. Не беспокойся.

— Но… но, Билл, дорогой, я беспокоюсь. Я так разочарована в себе. Все ж не могу удержаться от ощущения… все так гадко. Морские свинки и крысы и тому подобное. Ух! — Она вздрогнула. — Знаю, говорить так глупо, но я — жуткая дура. Меня просто тошнит от их работы. Я так хочу думать о чем-то прелестном и счастливом… о птицах и цветах и играющих детях. Ты знаешь, Билл.

Он подошел и взял ее за умоляюще протянутую руку. Когда он смотрел на нее, его лицо изменилось и стало нежным, как у женщины. Почему-то это было очень впечатляюще, потому что Бойд Кэррингтон был мужественным человеком.

— Ты не слишком изменилась с тех пор, когда тебе было семнадцать, Бэбз, — сказал он. — Ты помнишь ту нашу беседку и птичью ванночку и кокосы?

Он повернул ко мне голову.

— Барбара и я — друзья детства, — пояснил он.

— О! Друзья детства! — запротестовала она.

— Я не отрицаю, что ты была больше чем на пятнадцать лет младше меня. Но я играл с тобой, когда ты была крошечным карапузиком, а я — молодым человеком. Катал тебя на плечах, моя дорогая. И потом я вернулся домой, и оказалось, что ты стала прекрасной молодой дамой… которая только-только собралась выйти в свет. И… и я внес свою долю, вывозя тебя на ноля для гольфа и обучая игре. Ты помнишь?

— О, Билл, ты думаешь, я забыла?

— Мои родные раньше жили здесь, — пояснила мне она. — И Билл часто приезжал и гостил у своего старого дяди сэра Эверда, в Кнэттоне.

— Настоящий мавзолей был… и есть, — сказал Бойд Кэррингтон. — Иногда я прихожу в отчаяние и думаю, что уже никогда не удастся сделать поместье пригодным для жизни.

— О, Билл, его можно сделать чудесным… по-настоящему чудесным!

— Да, Бэбз, но вся беда в том, что у меня нет идей. Ванные и по-настоящему комфортабельные кресла… вот и все, что я могу придумать. Нужна женская голова.

— Я же говорила тебе, что приду и помогу. Я действительно обещаю. Право.

Сэр Уильям с сомнением взглянул на сестру Крейвен.

— Если ты достаточно для этого сильна, то я могу тебя свозить. Что скажете, сестра?

— О да, сэр Уильям. По-моему, поездка даже пойдет миссис Фрэнклин на пользу… если, конечно, она постарается не переутомиться.

— Значит, все устроено, — заявил Бойд Кэррингтон. — А теперь тебе нужно хорошенько выспаться. Ты должна быть завтра в хорошей форме.

Мы оба пожелали миссис Фрэнклин доброй ночи и вместе ушли.

Когда мы спускались по лестнице, Бойд Каррингтон грубовато заметил:

— Вы понятия не имеете, каким прелестным созданием она была в семнадцать лет. Я вернулся с Бирмы… знаете, моя жена там умерла. Честно вам признаюсь, я по уши в нее влюбился. Она вышла замуж за Фрэнклина три или четыре года спустя. Не думаю, что их брак счастливый. По-моему, здесь-то и кроется причина ее болезни. Он не понимает ее и не ценит. А она такая чувствительная. Наверняка ее слабость обязана нервам. Выведите ее в свет, развеселите, заинтересуйте, и она станет совсем другой! Но этот чертов костоправ думает только о своих пробирках и западноафриканских племенах и культурах!

Он сердито фыркнул.

Я подумал, что в его словах, действительно, есть доля правды. Однако меня удивило, что Бойд Кэррингтон так влюблен в миссис Фрэнклин, которая, в конечном счете, была больным созданием, хотя и хорошеньким, потому что хрупкость ей шла. Но сам Бойд Кэррингтон был настолько полон энергии и жизни, что, по-моему, его просто должны были бесить нервозные инвалидки. Однако, наверное, Барбара Фрэнклин была очень прелестна в семнадцать лет и, как часто бывает с идеалистами, каковым я считал Бойда Кэррингтона, ранние впечатления забываются не скоро.

Внизу нас атаковала миссис Латтрелл и предложила сыграть в бридж. Я извинился и отказался под предлогом, что хочу зайти к Пуаро.

Мой друг лежал в постели. Кертис двигался по комнате, приводя все в порядок, но вскоре ушел, закрыв за собой дверь.

— Черт бы вас побрал, Пуаро, — сказал я. — Вас и вашу дьявольскую привычку держать все в своем рукаве. Я потратил весь вечер, пытаясь определить, кто X.

— Должно быть, потому вы стали несколько невнимательны, — заметил мой друг. — Никто не прокомментировал вашу рассеянность и не спросил вас, что случилось?

Я слегка покраснел, вспомнив вопросы Джудит. Пуаро, думаю, заметил мое замешательство. Я уловил слабую злую улыбку, появившуюся на его губах. Однако он просто сказал:

— И к какому же вы пришли выводу? На сей счет?

— Вы скажете мне, прав ли я?

— Конечно, нет.

Я пристально наблюдал за его лицом.

— Я подумал о Нортоне…

Лицо Пуаро не изменилось.

— Не то, чтобы, — продолжил я, — там есть за что уцепиться. Он просто показался мне менее маловероятным решением, чем остальные. И потом, еще он… э… незаметный. Думаю, убийца, которого мы ищем, должен быть человеком незаметным.

— Верно. Но существует множество способов оставаться незаметным.

— Что вы имеете в виду?

— Рассмотрим гипотетический случай. За несколько недель до убийства на место его совершения, безо всяких причин, прибывает зловещий незнакомец. В таком случае будет лучше, не так ли, стать незаметной личностью и заняться чем-то совершенно безвредным, к примеру, рыбной ловлей?

— Или наблюдением за птицами, — согласился я. — Да, но я как раз об этом и говорил.

— С другой стороны, — говорил Пуаро, — будет еще лучше, если убийца уже является выдающейся личностью… что он, к примеру, мясник. Вот вам и преимущество — никто не замечает кровавых пятен на мяснике!

— Вы просто нелепы. Все будут знать, если мясник поссорится с пекарем.

— Нет, если мясник стал мясником только для того, чтобы заполучить шанс убить пекаря. Нужно заглядывать на шаг назад, друг мой.

Я пристально посмотрел на него, пытаясь догадаться, что за смысл скрывается в его словах. Если они значили что-то определенное, то, похоже, указывали на полковника Латтрелла. Он намеренно открыл гостиницу, чтобы получить возможность убить одного из постояльцев?

Пуаро покачал головой. Он сказал:

— Вы не узнаете ответа по выражению моего лица.

— Вы действительно кого угодно сведете с ума, Пуаро, — со вздохом произнес я. — Во всяком случае, я подозреваю не только Нортона. Что скажете насчет Аллертона?

Пуаро, по-прежнему храня бесстрастный вид, спросил:

— Он вам не понравился?

— Да, не понравился.

— А, то, что у вас называют «мерзкий субъект». Правильно?

— Точно. А разве вы так не считаете?

— Конечно, он человек, — медленно сказал Пуаро, — очень привлекательный для женщин.

Я издал восклицание, полное презрения..

— Какими глупыми могут быть женщины. Что они находят в таких, типах?

— Кто знает? Но так вечно, mauvais sujet…[61] всегда нравится женщинам.

— Но почему?

Пуаро пожал плечами.

— Может быть, они видят в нем что-то, чего не видим мы.

— Но что?

— Вероятно, опасность… Всем, друг мой, требуется привкус опасности в жизни… Некоторые получают ее за счет других, к примеру, на боях быков. Некоторые о ней читают. Некоторые смотрят в кино. Но я уверен… слишком безопасная жизнь противна человеческой натуре. Мужчины находят опасность по-разному. У женщин же выбор более ограничен… они находят опасность в основном в любовных делах… в сексе. Вот почему, может быть, им так нравятся тигриные черты… спрятанные когти… предательский прыжок. Прекрасный парень, из которого получится великолепный, хороший муж… они пройдут мимо него.

Я несколько минут в молчании мрачно размышлял над его словами, а потом вернулся к прежней теме.

— Знаете, Пуаро, — сказал я. — Мне будет очень легко узнать, кто X. Кое-что разнюхаю и выясню, кто был знаком со всеми теми людьми. Я имею в виду героев ваших пяти случаев.

Я говорил с триумфальным видом, но Пуаро просто окинул меня полным презрения взглядом.

— Мне не требуется ваше присутствие, Хэстингс, только для того, чтобы вы неуклюже и вымученно продвигались по пути, который я уже продолжил. И позвольте мне сказать, что это не так просто, как вы думаете. Четыре случая из пяти имели место в данном графстве. Люди, собравшиеся под крышей Стайлз, — не сборище совершенно незнакомых людей, приехавших независимо друг от друга. Это не отель в обычном смысле, слова, Латтреллы родом отсюда; они сильно нуждались и купили поместье и пустились в рискованное предприятие. Люди, приехавшие сюда, — их друзья или друзья их друзей. Сэр Уильям убедил пожить здесь Фрэнклинов. Они, в свою очередь, пригласили Нортона и, кажется, мисс Коул… и… так далее. Иными словами, почти наверняка человек, известный одному постояльцу отеля, известен и остальным. Нашему X просто устраивать свои ловушки. Взять, к примеру, дело работника Риггза. Деревня, где произошла трагедия, находится неподалеку от дома дяди Бойда Кэррингтона. Родственники миссис Фрэнклин тоже жили поблизости. В местной гостинице часто останавливались туристы. Там частенько гостили и друзья семьи миссис Фрэнклин. Сам Фрэнклин — тоже. Нортон и мисс Коул могли там останавливаться и, вероятно, останавливались. Нет-нет, друг мой. Прошу вас не предпринимать неуклюжих попыток раскрыть секрет, который я отказываюсь вам поведать.

— Как чертовски глупо. Можно подумать, я его выдам. Говорю вам, Пуаро, я устал от ваших шуток о моем говорящем лице. Ничего тут смешного нет.

Пуаро спокойно заметил:

— Вы уверены, что это единственная причина? Разве вы не понимаете, друг мой, что такое знание может быть опасным? Вы не видите, что я беспокоюсь за вашу безопасность?

Я вытаращился на него с разинутым ртом. Об этом я просто не подумал. Но, конечно, он был совершенно прав. Если хитрый и изобретательный убийца, который уже совершил безнаказанно пять преступлений… как считал, не вызвав ничьих подозрений… поймет, что кто-то напал на его след, тогда действительно преследователю будет грозить опасность.

Я резко сказал:

— Но тогда вы… вы сами в опасности, Пуаро?

Пуаро, насколько позволили силы, сделал жест крайнего презрения.

— Я привык к опасности, я могу защититься. И разве со мной нет моего преданного пса? Моего превосходного и верного Хэстингса?

Глава шестая

Пуаро укладывался спать рано. Посему я оставил его и спустился вниз, остановившись, чтобы перекинуться несколькими словами со слугой Кертисом.

Мне он показался очень флегматичным малым, медленно соображающим, но надежными опытным. Он служил у Пуаро со времени возвращения того из Египта. Здоровье его хозяина, сообщил он мне, было довольно неплохим, но время от времени у него случались тревожные сердечные приступы, и за последние несколько месяцев сердце сильно ослабело. Мотор медленно снижал обороты. О, что ж, он прожил прекрасную жизнь! Все же мое сердце терзалось за старого друга, который так доблестно боролся, боролся за каждый шаг, ведущий к пропасти смерти. Даже сейчас, каким бы искалеченным и старым он не был, его неукротимый дух по-прежнему давал возможность заниматься ремеслом, в котором он был таким экспертом.

Я, опечаленный до глубины души, спустился вниз. Я едва ли мог представить себе жизнь без Пуаро…

В гостиной как раз заканчивался роббер, и меня пригласили присоединиться к игре. Я подумал, что, может быть, хоть как-нибудь отвлекусь, и принял предложение. Бойд Кэррингтон вышел из игры, и я сел за стол с Нортоном, полковником и миссис Латтрелл.

— Что это вы только что говорили, мистер Нортон? — сказала миссис Латтрелл. — Может быть, сыграем еще два? Наше недавнее партнерство было очень успешным.

Нортон приятно улыбнулся, но пробормотал, что, может быть, право, им стоит разделиться?

Миссис Латтрелл согласилась, но, как я решил, без особого желания. Нортон и я сели против Латтреллов. Я заметил, что миссис Латтрелл определенно была недовольна. Она закусила губу, и сразу же исчезли все ее очарование и ирландский акцент. Вскоре я узнал, почему. Я потом очень много играл в паре с полковником Латтреллом, и он был не таким уж плохим игроком, но часто забывался. Посему время от времени и совершал какую-нибудь по-настоящему серьезную ошибку. Но, играя с женой, он делал ошибку за ошибкой, не переставая. Он явно нервничал из-за нее и играл раза в три хуже обычного.

Сама миссис Латтрелл была превосходным игроком, хотя играть с ней было не слишком приятно. Она хваталась за любое постижимое преимущество, игнорировала правила, если ее противник не замечал; строго их блюла, если так было выгодно ей. Она невероятно ловко бросала быстрые взгляды на содержимое рук соперника. Другими словами, она играла, чтобы выиграть.

Я очень быстро понял, что Пуаро имел в виду под уксусом. Во время игры ее сдержанность пропала, и язык немилосердно бичевал каждую ошибку, совершенную несчастным мужем. И Нортону, и мне было очень неловко: я обрадовался, когда роббер подошел к концу! Мы оба извинились под предлогом, что уже поздно.

Когда мы еще недалеко отошли от стола, Нортон дал выход чувствам.

— Просто ужасно, Хэстингс, что уж там творить. Меня прямо-таки перекашивает, когда я вижу, как она задирает несчастного старика. И как кротко он все сносит! Бедняга! Не очень-то он похож на индийского полковника.

— Ш-ш-ш, — предупредил я, потому что Нортон говорил громко и я боялся, что старый полковник Латтрелл может услышать его слова.

— Нет, это уже переходит все пределы.

Я с чувством заметил:

— Я пойму его, если он когда-нибудь возьмется за топор.

Нортон покачал головой.

— Он не возьмется. Душа его вступила в железо[62]. — Он продолжает: — «Да моя дорогая, нет, моя дорогая, прости, моя дорогая», дергает себя за ус да кротко блеет, словно ягненок, и так будет до тех пор, пока он не ляжет в гроб. Он не сможет постоять за себя, даже если попытается.

Я печально покачал головой, потому что, по-моему, Нортон был прав. Мы остановились в холле, и я заметил, что боковая дверь, ведущая в сад, была открыта и через нее дул сквозняк.

— Может быть, ее закрыть? — спросил я.

Нортон поколебался минутку перед ответом.

— Да… э… по-моему, не все еще вернулись.

Неожиданное подозрение закралось в мои мысли.

— Кого нет?

— Вашей дочери. И… э… думаю, Аллертона.

Он попытался говорить небрежным голосом, но информация, добавившаяся к моему разговору с Пуаро, неожиданно вызвала у меня беспокойство.

Джудит… и Аллертон. Конечно же, Джудит, мою умную, хладнокровную Джудит не обманет такой человек, как Аллертон? Конечно же, она видит его насквозь?

Я твердил себе это раз за разом, когда раздевался, но смутная озабоченность оставалась. Я не смог заснуть и лежал, ворочаясь с боку на бок.

Как и бывает по ночам, все заботы предстают в преувеличенном виде. Вновь меня охватило отчаяние и чувство утраты. Если бы только была жива моя дорогая жена, на чье мудрое суждение я полагался многие годы! Она всегда все знала о детях и все понимала. Без нее я был словно без рук.

Ответственность за их безопасность и счастье лежала на мне. Подхожу ли я для этой задачи? Небеса мне помогут, я никогда не был умным. Я заблуждался, совершал ошибки. Если Джудит погубит свои шансы на счастье… если она пострадает…

В отчаянии я включил свет и сел.

Что толку от таких размышлений? Я должен немного выспаться. Я встал и с сомнением посмотрел на пузырек с таблетками аспирина. Нет, мне нужно что-нибудь посильнее. Я подумал, что у Пуаро наверняка есть какое-то снотворное. Я подошел к его комнате и, колеблясь минуту, постоял возле двери. Просто стыдно будить старика.

И вот, стоя там, я услышал звук шагов и оглянулся. По коридору ко мне шел Аллертон. Свет был тусклый, и пока он не подошел близко, я не смог разглядеть его лица и думал: кто бы это мог быть? Потом я увидел и весь словно окаменел. Потому что он улыбался сам себе, и мне сильно не понравилась его улыбка.

Он взглянул на меня и поднял брови.

— Хэлло, Хэстингс, все еще не спите?

— Не могу заснуть, — коротко ответил я.

— Только и всего? Я вам помогу. Идемте со мной.

Я последовал за ним в его комнату, которая была соседней с моей. Странное чувство заставило меня рассмотреть этого человека как можно пристальней.

— Вы сами ложитесь поздно, — заметил я.

— Никогда не шел в постель рано. Особенно, если можно повеселиться. Такие прекрасные вечера не стоит тратить впустую.

Он засмеялся… и мне не понравился его смех.

Я последовал за ним в спальню. Он открыл маленький шкафчик и вынул пузырек с таблетками.

— Вот. Настоящий наркотик. Будете спать, как бревно… и к тому же видеть хорошие сны. Удивительное вещество — сламберил… вот его патентное название.

Энтузиазм в его голосе вызвал у меня легкую дрожь. Так он к тому же еще и наркоман? Я с сомнением произнес;

— Оно… не опасно?

— Только если принять слишком много. Это один из барбитуратов — токсичная доза очень близка к эффективной. — Он улыбнулся, уголки его рта неприятно скользнули вверх.

— Наверное, его можно получить только по предписанию врача? — сказал я.

— Да, старит. Во всяком случае, говоря буквально, вы бы не смогли. А у меня есть лазейка.

Наверное, я совершил глупость, но иногда у меня бывают такие порывы. Я спросил:

— Думаю, вы знали Эдерингтона?

Сразу же я понял, что затронул какую-то струну. Его глаза стали твердыми и настороженными. Он сказал… и его голос изменился… стал легкомысленным и искусственным:

— О, да… я знал Эдерингтона. Бедняга. — Потом, потому что я молчал, он продолжил: — Конечно, Эдерингтон принимал наркотики и… немного переборщил. Нужно знать, когда остановиться. Он не смог. Гадкое дельце. Его жене повезло. Если бы присяжные ей не сочувствовали, ее бы повесили.

Он дал мне пару таблеток. Потом, словно случайно, спросил:

— Вы хорошо знали Эдерингтона?

Я ответил правдиво:

— Нет.

Похоже, он не знал, как продолжить разговор, я отвернулся с легким смешком.

— Забавный был парень. Конечно, у него не было привычек, воспитываемых воскресной школой[63], но иногда он составлял прекрасную компанию.

Я поблагодарил его и вернулся в свою комнату.

Я улегся снова, выключил свет и подумал, не совершил ли я глупость.

Потому что почти наверняка я решил, что Аллертон был X. И я дал ему понять, что его подозреваю.

Глава седьмая

I

Мое повествование о днях, проведенных в Стайлзе, наверняка будет бессвязным. Они были полны разговоров или наводящих слов и фраз, которые врезались мне в память.

Первым делом и очень быстро я понял, насколько немощен и беспомощен Эркюль Пуаро. Я верил, как он и говорил, что его мозг по-прежнему функционирует с былой проницательностью, но физическая оболочка была настолько изношена, что я сразу понял: я должен действовать гораздо активней, чем всегда. Я должен быть своего рода ушами и глазами Пуаро.

Конечно, если выдавался хороший день, Кертис осторожно выносил своего хозяина вниз, куда уже заранее спускал кресло. Потом он выкатывал Пуаро в сад и выбирал место без сквозняков. Когда же погода портилась, его выносили в гостиную. Где бы он ни был, к нему подходил то тот, то другой, садился рядом и разговаривал, но это, было не то же самое, когда Пуаро сам мог выбирать себе партнера для tete-a-tete. Он больше не был в состоянии говорить с тем, с кем хотел.

На следующий день после моего приезда Фрэнклин отвел меня в старую студию в саду, которая на скорую руку была переоборудована для научных целей.

Позвольте мне сразу пояснить, что у меня самого к науке склонностей нет. В своем отчете о работе доктора Фрэнклина я наверняка использую неправильные термины и пробужу подозрение у тех, кто надлежащим образом сведущ в подобных делах.

Насколько я, простой человек, смог понять, Фрэнклин проводил эксперименты с различными алкалоидами, извлеченными из боба «калабар», Physostigma venenosum. Я понял больше после разговора Фрэнклина с Пуаро. Джудит, которая пыталась меня проинструктировать, как обычно случается с пылкой молодежью, была технична просто до невозможности. Она с ученым видом ссылалась на алкалоиды физостигмина — эзерин, физовенин и генезерин и потом перешла к еще более невозможно звучащему веществу, простигмину, или диметилкарбоновому эфиру 3-гидроксипенилу триметилу ламмонуму etc., etc., и черт еще знает к чему, что, похоже, было одним и тем же веществом, только по-разному полученным!

В общем, для меня все это было «двойным голландцем», то есть сплошной белибердой, и я вызвал презрение Джудит, спросив, какой прок от их работы, будет человечеству. По-моему, никакой другой вопрос не может вызвать больше досады у истинного ученого. Джудит сразу пронзила меня презрительным взором и вновь бросилась в подробное и полное всяческой терминологии объяснение. Насколько я понял, суть была в том, что какие-то малоизвестные племена Западной Африки обладают замечательным иммунитетом к какой-то равно малоизвестной, хотя и смертельной болезни, называемой, насколько я помню, джорданитом, — ее обнаружил некий энтузиаст доктор Джордан. То была невероятно редкая тропическая болезнь, которая приводила к роковому результату, если белые люди имели несчастье ее подхватить.

Я рискнул усугубить гнев Джудит, заметив, что было бы гораздо благоразумней отыскать какое-нибудь лекарство, излечивающее осложнения после кори!

С жалостью и презрением Джудит дала мне ясно понять, что единственной стоящей достижения целью является не благотворительность, а расширение горизонта человеческих познаний.

Я посмотрел через микроскоп на некоторые слайды, изучил кое-какие фотографии западноафриканских туземцев (вот уж действительно развлечение так развлечение!), заметил краем глаза усыпленную крысу в клетке и заторопился прочь на воздух.

Как я уже сказал, тот небольшой интерес, который у меня пробудился к их работе, разжег во мне разговор Фрэнклина с Пуаро.

Он сказал:

— Знаете, Пуаро, это вещество больше по вашей части, чем по моей. Растение называют бобом испытания — считается, что оно может доказать, виновен человек или нет. Западноафриканские племена верят в это безоговорочно… или, по крайней мере, верили… теперь-то они становятся более искушенными. Они торжественно сжуют его, будучи совершенно уверены, что он их убьет, если они виновны, и не причинит никакого вреда — если нет.

— И таким образом, увы, умирают?

— Нет, не все. Вот это-то и не замечали до настоящих пор. Конечно, дело не так-то просто, наверняка не обходится без жульничества шамана. Существует два различных вида боба… они на вид так похожи, что их почти невозможно отличить друг от друга. Но отличие есть. Они оба содержат физостигмин и генерезик, и все остальное, но из одного вида можно выделить, думаю, еще один алкалоид, и действие этого алкалоида нейтрализует эффекты других. Больше того, второй вид регулярно употребляет в пищу этакая племенная верхушка в секретном ритуале… и люди, которые его едят, никогда не заболевают джорданитом. Это вещество замечательно воздействует на мускульную систему без вредных побочных эффектов. Чертовски интересно. К сожалению, чистый алкалоид очень нестабилен. Однако мне уже удалось получить кое-какие результаты. Но я хотел бы произвести больше исследований на месте. Эту работу обязательно нужно сделать! Да, черт подери… я могу, продать за нее свою душу.

Он резко смолк. Вновь его губы скривила усмешка.

— Простите, что заговорился о своей работе. Я слишком ею увлечен.

— Как вы заметили, — безмятежно сказал Пуаро, — моя профессия стала бы более легкой, если бы вину и невиновность можно было проверить с такой простотой. А! Если бы действительно существовало вещество со свойствами, приписываемыми бобу «калабар»!

Фрэнклин возразил:

— Но ведь заботы бы не кончились! В конце концов, что такое вина и что такое невиновность?

— Не думаю, что на сей счет могут быть какие-нибудь сомнения, — заметил я.

Он повернулся ко мне.

— Что есть добро? Что есть зло? Представления о них меняются от столетия к столетию. Вы, вероятнее всего, проверяли бы чувство вины или чувство невиновности. Иначе говоря, тест безрезультатен.

— Не вижу, почему вы так считаете.

— Мой дорогой друг, предположим, человек думает, что ему предопределено свыше убить диктатора, или ростовщика, или сводника, или кто там возбуждает в нем моральное негодование. Он совершает то, что вы считаете виновным действием, но он-то вины не чувствует. И что здесь может поделать ваш несчастный боб испытания?

— Несомненно, — возразил я, — убийца должен испытывать чувство вины, не так ли?

— Я бы хотел убить многих, — весело заявил доктор Фрэнклин. — Не думаю, что потом бы совесть не давала мне спать по ночам. Знаете, я считаю, что вообще следует уничтожить восемьдесят процентов человечества. Без них было бы гораздо лучше.

Он встал и, весело насвистывая, пошел прочь.

Я с сомнением уставился ему вслед.

Меня вернуло к действительности приглушенное хихиканье Пуаро.

— У вас такой вид, друг мой, словно вы смотрите на змеиное гнездо. Давайте надеяться, что наш друг доктор не станет претворять в жизнь свои идеи.

— А, — проткнул я. — А вдруг?

II

После некоторых колебаний я решил, что мне следует поговорить с Джудит насчет Аллертона. Я посчитал, что должен знать, какова будет ее реакция, Я знал, что она была уравновешенной девушкой и вполне могла о себе позаботиться, и не думал, что ее действительно обманула дешевая привлекательность такого человека, как Аллертон. Но, по правде говоря, я взялся за нее, потому что хотел успокоиться.

К сожалению, я не получил желаемого результата. Наверное, я повел себя неуклюже. Ни на что молодые люди не обижаются больше, чем на советы старших. Я попытался говорить беспечно и добродушно. Думаю, я потерпел полный провал.

Джудит сразу ощетинилась.

— В чем дело? — осведомилась она. — Родительское предупреждение против большого плохого волка?

— Нет-нет, Джудит, конечно, нет.

— Полагаю, тебе не нравится майор Аллертон?

— Искренне, да. Наверное, и тебе тоже?

— Почему ты так считаешь?

— Э… э… он не твой тип, верно?

— Кого ты относишь к моему типу, отец?

Джудит всегда может меня взбудоражить. Я страшно растерялся.

Она стояла, глядя на меня, скривив рот в презрительной усмешке.

— Конечно, тебе он не нравится, — сказала она. — А вот мне нравится. По-моему, он очень забавный.

— О, забавный, может быть. — Я попытался перейти на другую тему.

Джудит медленно заметила:

— Он очень привлекательный. Любая женщина бы так подумала. Мужчины, конечно, не видят его обаяния.

— Разумеется… — Я довольно неуклюже продолжил: — На днях ты в очень поздний час находилась с ним вне дома…

Она не позволила мне закончить. Разразился шторм.

— Право, отец, ты ведешь себя, как идиот. Разве ты не понимаешь, что в моем возрасте человек сам может управляться со своими делами. У тебя нет никакого права контролировать мои поступки или приказывать мне, с кем дружить. Что за бессмысленная и приводящая в ярость привычка у отцов и матерей вмешиваться в жизнь детей! Я очень тебя люблю… но я уже взрослая женщина, и моя жизнь в моих собственных руках. Прекрати вести себя, как мистер Баррет.

Я был столь обижен этим злым замечанием, что просто не смог ответить, и Джудит быстро ушла.

Я стоял, погрузившись в размышления, и к действительности меня вернул голос сиделки миссис Фрэнклин, которая игриво воскликнула;

— Готова дать пенни, чтобы узнать, о чем вы думаете, капитан Хэстингс!

Я повернулся, обрадовавшись, что могу прервать свои горькие размышления. Сестра Крейвен была очень красивой молодой особой. Может быть, она вела себя чуть-чуть слишком игриво и весело, но была приятной собеседницей.

Она только что усадила свою пациентку на солнечном местечке, неподалеку от импровизированной лаборатории.

— Миссис Фрэнклин интересуется работой мужа? — спросил я.

Сестра Крейвен презрительно вскинула голову.

— О, там слишком много технических деталей, чтобы она могла что-то понять. Знаете, капитан Хэстингс, она совсем не умная женщина.

— Да, наверное.

— Конечно, работу доктора Фрэнклина по достоинству может оценить только тот, кто сам разбирается в медицине. Знаете, он действительно очень умный человек. Бедняга, мне так жаль его.

— Жаль его?

— Да. Я так часто видела нечто подобное. Я имею в виду женитьбу на неподходящей женщине.

— Вы считаете, что она ему не подходит?

— А разве вы сами не видите? У них нет совсем ничего общего.

— Кажется, он очень ее любит, — возразил я. — Так внимательно относится ко всем ее желаниям и тому подобное.

Сестра Крейвен как-то неприятно рассмеялась.

— Уж будьте уверены, она за этим следит!

— Вы считаете, что она спекулирует на своем… на своем здоровье? — с сомнением спросил я.

Сестра Крейвен снова засмеялась.

— Ее не надо учить, как добиться своего. Все, что ее светлость пожелает, исполняется. Есть такие женщины — хитрые, как обезьяны. Если им кто-то сопротивляется, они сразу ложатся, закрывают глаза и напускают на себя больной и трогательный вид или же устраивают нервную бурю… Но миссис Фрэнклин относится к трогательному типу. Не спит всю ночь и по утрам бледная, словно смерть, и истощена до предела.

— Но ведь она действительно тяжело больна, верно? — удивленно спросил я.

Сестра Крейвен бросила на меня какой-то странный взгляд и сухо сказала:

— Конечно, — и затем резко сменила тему.

Она спросила меня, правда ли, что я был здесь во время первой войны.

— Да, совершенно верно.

Она понизила голос:

— И здесь было совершено убийство, да? Мне так сказала одна горничная. Укокошили старую даму?

— Да.

— И вы тогда были здесь?

— Да.

Она слегка поежилась и сказала:

— Тогда все ясно, верно?

— Что ясно?

Она бросила на меня украдкой быстрый взгляд.

— Какая… какая у дома атмосфера. Вы ее не чувствуете? Я чувствую. Что-то не так, вы меня понимаете?

Я немного помолчал, обдумывая ее слова. Была ли она права? Насильственная смерть… по злобному умыслу… действительно оставляет такой сильный отпечаток на месте, что он ощутим и после многих лет? Медиумы говорят, что да. Стайлз по-прежнему несет на себе следы столь давнего события? Здесь, в этих стенах, в этих садах зарождались и зрели мысли об убийстве, которые под конец осуществились. И они по-прежнему заражают воздух?

Сестра Крейвен прервала мои размышления, резко сказав;

— Я однажды служила в доме, где произошло убийство.

Никогда не забуду. И знаете, по-моему, такого никто не забудет. Один из моих пациентов. Мне пришлось давать показания и все такое. Я очень странно себя чувствовала. Для девушки переживание не из легких.

— Должно быть. Я сам знаю…

Я смолк. К нам большими шагами из-за угла дома приближался Бойд Кэррингтон.

Как обычно, его жизнерадостная личность прогнала все тени и заботы. Он был таким большим, таким здравомыслящим, таким свободным… милый сильный человек, который прямо-таки излучал веселье и благоразумие.

— Доброе утро, Хэстингс, доброе утро, сестра. Где миссис Фрэнклин?

— Доброе утро, сэр Уильям. Миссис Фрэнклин в конце сада, под буком, неподалеку от лаборатории.

— И Фрэнклин, наверное, в лаборатории?

— Да, сэр Уильям… с миссис Хэстингс.

— Несчастная девушка. Это надо же в такое утро сидеть взаперти и химичить! Вам следует выразить протест, Хэстингс.

Сестра Крейвен быстро заметила:

— О, миссис Хэстингс вполне счастлива. Ей это нравится, и доктор не может без нее обойтись, точно вам говорю.

— Несчастный парень, — сказал Бойд Кэррингтон. — Если бы у меня секретарем была такая хорошенькая девушка, как ваша Джудит, я бы смотрел на нее, а не на морских свинок… а?

Джудит бы жутко разозлилась на такую шутку, но она пришлась по душе сестре Крейвен, которая громко расхохоталась.

— О, сэр Уильям! — воскликнула она. — Зачем вы такое говорите? Уж мы-то все вас знаем! Но бедный доктор Фрэнклин — человек серьезный… он думает только о своей работе.

Бойд Кэррингтон весело заметил:

— Похоже, его жена сидит так, чтобы не спускать глаз со своего муженька. Наверное, ревнует.

— Вы столько знаете, сэр Уильям!

Сестра Крейвен прямо-таки восхищалась этим подшучиванием. Она неохотно заявила:

— Ну что ж, мне, пожалуй, пора. Надо справиться насчет солодового молока для миссис Фрэнклин.

Она медленно пошла прочь, и Бойд Кэррингтон долго смотрел ей вслед.

— Красивая девушка, — заметил он. — Прелестные волосы и зубы. Великолепный образчик. Должно быть, жизнь у нее очень скучная — ухаживать день и ночь напролет за больными. Такая девушка заслуживает лучшей судьбы.

— Ничего, — отозвался я. — Наверняка в один прекрасный день она выйдет замуж.

— По-моему, вы правы!

Он вздохнул… и я решил, что он думает о своей покойной жене. Потом он неожиданно предложил:

— Не хотите ли съездить со мной в Кнэттон и посмотреть поместье?

— Пожалуй. Я только сперва узнаю, нужен ли я Пуаро.

Я нашел Пуаро на веранде, где он восседал, закутанный до ушей.

Он дал мне добро.

— Ну, конечно, идите, Хэстингс, идите. Насколько мне известно, это очень красивое поместье. Вы обязательно должны его увидеть.

— Я сам не против. Но мне бы не хотелось покидать вас.

— Мой преданный друг! Нет, нет, идите с сэром Уильямом. Он — очаровательный человек, не так ли?

— Первый класс, — с энтузиазмом сказал я.

Пуаро улыбнулся.

— А, да. Я всегда считал, что он ваш тип.

III

Я от всей души наслаждался поездкой.

Не только погода была прекрасной… настоящий прелестный летний лень… но я получал удовольствие и от компании Бойда Кэррингтона.

Он обладал обаянием, большим жизненным опытом и посему был превосходным собеседником. Он рассказал мне множество историй о своей административной деятельности в Индии, описал некоторые интригующие детали обычаев восточно-африканского племени, и все было настолько интересно, что я отвлекся и напрочь забыл о своих заботах, связанных с Джудит, и подспудных тревогах, вызванных откровениями Пуаро.

Мне понравилось и то, как Бойд Кэррингтон отзывался о моем друге. Он очень его уважал… как за работу, так и за характер.

Каким бы печальным ни было нынешнее состояние здоровья Пуаро, Бойд Кэррингтон не произнес ни единого снисходительного слова жалости. Похоже, он думал, что жизнь, прожитая так, как прожил ее Пуаро, сама по себе была щедрой наградой и что в своих воспоминаниях мой друг может найти и удовлетворение, и гордость.

— Кроме того, — сказал он, — держу пари, что мозг его столь же проницателен, как всегда.

— Да, верно, — пылко согласился я.

— Величайшая ошибка считать, что если у человека отказали конечности, то отказал и мозг. Ничуть, Анно домини[64] воздействует на разум гораздо меньше, чем принято думать. Клянусь Юпитером, я бы ни за что не согласился совершить убийство под носом Эркюля Пуаро… даже теперь.

— Если вы натворите что-нибудь подобное, будьте уверены, он до вас доберется, — ухмыльнулся я.

— Держу пари, что доберется. Не то чтобы, — уныло добавил он, — я вообще смог бы хорошо обстряпать убийство. Знаете, я ничего не могу планировать. Слишком уж нетерпеливый человек. Если я и совершу убийство, то только под влиянием минуты, в порыве чувств.

— Такое преступление гораздо труднее раскрыть.

— Едва ли. Вероятно, я понаоставляю улики, ведущие ко мне, везде, где только можно. Что ж, мне повезло, что у меня не преступный склад ума. Я могу убить только шантажиста. Худшей подлости не знаю. Всегда считал, что за шантаж следует расстреливать. Что скажете?

Я признался, что согласен с его точкой зрения.

Потом нам навстречу вышел молодой архитектор, и мы начали осматривать результаты переделок в доме.

Кнэттон был выстроен во времена Тюдоров, крыло же добавили позднее.[65] Его не модернизировали и не перестраивали со времен установки двух примитивных ванных комнат в 1840-х.

Бойд Кэррингтон пояснил, что его дядя был своего рода затворником, терпеть не мог людей и жил в углу огромного дома. Он выносил только самого Бойда Кэррингтона и его брата, и они, будучи еще школьниками, проводили здесь каникулы, пока сэр Эверард не стал настоящим отшельником.

Старик так и не женился, тратил только десятую часть своего огромного дохода, так что после выплаты налогов на наследство нынешний баронет оказался очень богатым человеком.

— Но очень одиноким, — вздохнув, добавил он.

Я молчал. Мое сочувствие было слишком сильно, чтобы выразить его словами. Потому что я тоже был одинок. С тех пор, как умерла Синдерс, я чувствовал себя человеком только наполовину.

Вскоре, запинаясь, я попытался выразить свои чувства.

— А, да, Хэстингс, но у вас есть что-то, чего нет у меня.

Он помолчал и потом отрывисто обрисовал свою трагедию.

У него была прекрасная юная жена, прелестное создание, полнею очарования и достоинств, но с испорченной наследственностью. Почтя вся ее семья умерла от пьянства, и она сама стада жертвой того же проклятья. Едва прошел год после их свадьбы, а она уже спилась и умерла смертью алкоголика. Он не винил ее. Он понимал, что наследственность оказалась слишком сильной.

После ее смерти он смирился с одиночеством. Он решил после такого печального опыта никогда не жениться снова.

— Одному, — просто сказал он, — безопаснее.

— Да, я могу понять ваши чувства… по крайней мере, какими они были на первых порах.

— Такая трагедия. Она преждевременно меня состарила и наполнила горечью. — Он помолчал. — Правда, однажды я испытал сильное искушение. Но она была так молода… я посчитал, что будет несправедливо связать ее жизнь с разочарованным мужчиной. Я был слишком стар для нее… она была таким ребенком… такой хорошенькой… такой чистой.

Он оборвался и покачал головой.

— Может быть, надо было предоставить судить ей?

— Не знаю, Хэстингс. Я посчитал, что нет. Она… казалось, она меня любит. Но ведь, как я сказал, она была так молода. Я всегда буду помнить ее такой, какой увидел в последний день того отпуска. Слегка озадаченный вид… ее маленькая ручка…

Он смолк. Слова нарисовали смутно знакомую картину, хотя я никак не мог вспомнить, чем.

Неожиданно в мои мысли ворвался резкий голос Бойда Кэррингтона.

— Каким дураком я был, — заявил он. — Любой мужчина дурак, если позволяет своему шансу пройти мимо. И вот я остался с огромным, слишком большим для меня особняком, и даже некого посадить во главе стола.

Его старомодная манера разговора показалась мне такой очаровательной. Она вызвала в воображении картину старого милого и спокойного мира.

— Где та дама сейчас? — спросил я.

— О, она вышла замуж. — Он резко отвернулся. — Дело в том, Хэстингс, что я обречен на холостяцкое существование. У меня есть свои маленькие причуды. Идемте, давайте посмотрим сад. За ним, плохо ухаживали, но он все равно чем-то прекрасен.

Мы обошли поместье, и увиденное произвело на меня глубокое впечатление. Несомненно, Кнэттон был великолепен, и не удивительно, что Бойд Кэррингтон им гордился. Он хорошо знал соседей и почти всех, кто жил в округе, хотя, конечно, среди них было много новых людей.

Он давно был знаком с полковником Латтреллом и от всего сердца выразил надежду, что его затея со Стайлзом оправдает ставку.

— Бедный старый Тоби Латтрелл сильно нуждается, — сказал он. — Парень что надо. И солдат отличный, и какой стрелок! Однажды в Африке я отправился с ним на сафари. А, вот это были деньки! Тогда, конечно, он уже был женат, но, слава Господу, его миссис с ним не поехала. Она была хорошенькой… но ужасно капризной! Просто странно, что только сносит мужчина от женщины. Старый Тоби Латтрелл, который, бывало, заставлял подчиненных трястись с головы до пят, был таким строгим командиром! И вот только посмотрите, как она его задирает и держит под башмаком, и как он смиренно все терпит! Никаких сомнений, у этой женщины не язык, а уксус. Однако голова на плечах у нее есть. Если удастся извлечь из Стайлза доход, она преуспеет. Латтрелл никогда в бизнесе не разбирался… но миссис Тоби и с родной бабки шкуру сдерет!

— Слова из нее прямо фонтаном бьют, — пожаловался я.

Бойд Кэррингтон повеселел.

— Знаю. Сплошная любезность. Но вы играли с ними в бридж?

Я с чувством ответил утвердительно.

— В целом, я держусь подальше от женщин, играющих в бридж, — сказал Бойд Кэррингтон. — И вам бы посоветовал то же самое.

Я сказал ему, как неловко пришлось мне и Нортону в день моего приезда.

— Точно. Не знаешь, куда смотреть!

Он добавил:

— Хороший парень, этот Нортон. Правда, очень уж тихий. Все время наблюдает за птицами и всякой живностью. И сказал мне, что ни за что бы не стал на них охотиться. Странно! Нет страсти к спорту. Я заявил ему, что он много потерял. Не вижу, какое можно испытать возбуждение, бродя по холодным рощам и пялясь на птиц в бинокль.

Как мало мы тогда знали, сколь важную роль сыграет хобби Нортона в последовавших событиях.

Глава восьмая

I

Дни шли. Было как-то неспокойно на душе, казалось, время пропитало ожидание чего-то.

Ничего, если можно так выразиться, фактически не случилось. Однако могу припомнить множество инцидентов, обрывков странных разговоров, случайной информации, проливающей свет на различных обитателей Стайлза, интересные замечания. Они нагромоздились друг на друга, и если бы мне удалось расставить их по своим местам, то я многое смог бы понять.

Именно Пуаро несколькими убедительными словами открыл мне глаза на то, к чему я был преступно слеп.

Я жаловался в бесчисленный раз на его упрямое нежелание довериться мне. «Так нечестно», — сказал ему я. Только он и я знали одинаковые факты. Даже если я и был туп, а он проницателен и делал из сих фактов верные выводы.

Он нетерпеливо махнул рукой.

— Совершенно верно, друг мои. Так нечестно! Так неспортивно. Но это не игра! Посему исходите из сказанного. Это не игра, это не le sport [66]. Вы ни с того ни с сего предпринимаете дикие попытки установить личность X. Я просил вас приехать сюда не для этого. Бросьте бесполезное занятие. Я знаю ответ на данный вопрос. Но чего я не знаю и что должен знать, так это следующее: кто умрет и вскоре? Перед нами стоит задача, mon vieux[67], требующая не играть в догадку, а воспрепятствовать смерти человека.

Я был поражен.

— Конечно, — медленно сказал я. — Я… э, знаю, вы уже один раз так говорили, но я не совсем понял.

— Тогда поймите сейчас… немедленно!

— Да, да, я пойму… я имею в виду, уже понял.

— Тогда скажите мне, Хэстингс, кто умрет?

Я бессмысленно уставился на него.

— Право, понятия не имею!

— Значит, вы должны иметь понятие! Для чего же еще вы здесь?

— Конечно, — сказал я, возвращаясь к своим размышлениям, — должна существовать какая-то связь между жертвой и X, и если бы вы сообщили мне, кто X…

Пуаро так бурно затряс головой, что было больно смотреть.

— Разве я не пояснил вам суть техники X? Ничто не будет связывать X со смертью. Говорю вам это совершенно определенно.

— Вы имеете в виду, что связь скрыта?

— Она будет так хорошо скрыта, что ни вы, ни я ее не найдем…

— Но, несомненно, изучив прошлое X…

— Говорю вам, нет. И, разумеется, не в данный момент. Убийство может произойти в любую минуту, вы это-то понимаете?

— И погибнет кто-то в доме?

— И погибнет кто-то в доме.

— И вы действительно не знаете, кто или как?

— А, если бы я знал, то не просил бы узнать вас!

— Вы попросту основываете свои предположения на присутствии X?

В мой голос вкралось сомнение.

Пуаро, чье самообладание ослабло одновременно с вынужденной неподвижностью конечностей, фактически зарычал на меня.

— А, ma foi[68], сколько раз мне нужно повторять? Если множество военных корреспондентов неожиданно прибывают в какую-то европейскую страну, что это значит? Это означает войну! Если доктора съезжаются со всего мира в определенный город, что это показывает? Что здесь состоится медицинская конференция. Если видишь парящего стервятника, то найдешь труп. Если по торфяникам идут загонщики, значит, будет охота. Если видишь внезапно остановившегося человека, скидывающего пиджак и бросающегося в море, значит, предстоит спасение утопающего. Если видишь дам среднего возраста, респектабельной внешности, заглядывающих через изгородь, можно сделать вывод, что там творится что-то неприличное! И, наконец, если унюхаешь точный запах и заметишь несколько человек, идущих по коридору в одном направлении, можно без страха предположить, что вот-вот будет подан обед!

Я минуту-другую поразмышлял над аналогиями и, использовав первую, заявил:

— Но все-таки один военный корреспондент не делает войну!

— Конечно. И одна ласточка не делает лето. Но один убийца, Хэстингс, позвольте выразиться следующим образом, делает убийство.

Конечно, отрицать было нечего. Но тем не менее мне подумалось (это, похоже, не пришло в голову Пуаро), что даже у убийцы бывают выходные. Может быть, X приехал в Стайлз без смертоносных намерений. Однако Пуаро так взвинтился, что я не осмелился высказать свое предположение. Я просто сказал, что вся затея кажется мне безнадежной. Мы должны подождать…

— И посмотреть, — закончил Пуаро, — как ваш мистер Асквит в прошлую войну[69]. Вот это-то, mоn cher, как раз то, что мы не должны делать. Заметьте, я не говорю, что мы преуспеем, потому что, как я замечал прежде, когда убийца решил убить, его нелегко перехитрить. Но, по крайней мере, мы можем попытаться. Представьте себе, Хэстингс, что вам дана задача в бридж в газете. Вы можете видеть все карты. Вас просят «предсказать результат сделки».

Я покачал головой.

— Без толку Пуаро. Я не имею ни малейшего понятия. Если бы я знал, кто такой X…

Пуаро снова зарычал. Он рычал так громко, что из соседней комнаты прибежал испуганный Кертис. Пуаро взмахом руки приказал ему удалиться и, когда он ушел, мой друг заговорил более сдержанно.

— Послушайте, Хэстингс, вы не настолько глупы, как притворяетесь. Вы изучили те случаи, отчеты о которых я дал вам прочесть. Вы можете не знать, кто такой X, но вам известна техника совершения его преступлений.

— О, — сказал я, — понятно.

— Конечно, понятно. Вся беда с вами в том, что вы умственно ленивы. Вы любите играть в игры и догадываться. Вы не любите работать головой. Какой элемент присущ технике X? Разве дело не в том, что совершенное преступление закончено до деталей? Иными словами, есть мотив для убийства, есть возможность, есть способы и, наконец, что самое важное, есть виновный, готовый для скамьи подсудимых.

Сразу же я уловил смысл и понял, каким был дураком, что не сообразил сразу.

— Понятно, — сказал я. — Буду искать человека, который… который… отвечает этим требованиям… требованиям потенциальной жертвы.

Пуаро со вздохом откинулся назад.

— Enfin![70] Я очень устал. Пошлите ко мне Кертиса. Теперь вы понимаете свою задачу. Вы активны, вы можете передвигаться, вы можете разговаривать с людьми, следить за ними, оставаясь незамеченным… — (Я чуть было не издал негодующий возглас протеста, но сдержался. Спор был слишком старым). — Вы можете подслушивать разговоры, ваши колени пока что сгибаются, так что вы можете вставать на них и заглядывать в замочные скважины…

— Я не буду заглядывать в замочные скважины, — резко прервал его я.

Пуаро закрыл глаза.

— Прекрасно. Вы не будете заглядывать в замочные скважины. Вы останетесь английским джентльменом, и кого-то убьют. Не имеет значения. Для англичанина важнее всего честь. Ваша честь важнее жизни другого человека. Bien! Все понятно.

— Нет, но, черт подери, Пуаро…

Пуаро холодно сказал:

— Пошлите ко мне Кертиса. Уходите. Вы упрямы и крайне глупы, и я желал бы иметь рядом кого-то другого, кому мог бы доверять, но наверняка придется смириться с вами и вашими нелепыми идеями насчет честной игры. Так как вы не можете использовать свои серые клетки, потому что у вас их нет, используйте хотя бы свои глаза, свои уши и свой нос, если нужно, насколько вам позволяет честь.

II

На следующий день я осмелился выдвинуть на рассмотрение идею, которая не раз приходила мне в голову. Я немного колебался, потому что разве можно знать, как отреагирует Пуаро.

Я сказал:

— Я думал, Пуаро. Знаю, я не очень-то на это способен. Вы не раз говорили, что я глуп. Что ж, может, и верно. Я лишь наполовину тот человек, которым был. Со смерти Синдерс…

Я смолк. Пуаро издал хриплый звук, означающий сочувствие.

Я продолжил:

— Но здесь есть человек, который мог бы нам помочь, как раз такой человек, какой нам нужен. Ум, воображение, изобретательность. Он привык принимать решения и обладает большим жизненным опытом. Я говорю о Бойде Кэррингтоне. Он как раз то, что надо. Доверьтесь ему. Выложите перед ним факты.

Пуаро открыл глаза и заявил с невероятной решимостью: Разумеется, нет.

— Но почему? Нельзя отрицать, что он умен, гораздо умнее меня.

— Быть умнее вас не составляет никакого труда, — с едким сарказмом отозвался Пуаро. — Но выбросьте из головы свою идею, Хэстингс. Мы не доверимся никому. Понятно, hein[71]? Я запрещаю вам говорить на сей счет с кем бы то ни было.

— Конечно, если вы так считаете, но, право, Бойд Кэррингтон…

— А та-та! Бойд Кэррингтон. Что вы так носитесь с Бойдом Кэррингтоном? Что он такое, в конце концов? Большой человек, напыщенный и самодовольный только потому, что когда-то его называли «ваше превосходительство». Человек, обладающий… да, определенным тактом и очарованием. Но он не удивителен, ваш Бойд Кэррингтон. Он без конца повторяется, он по два раза, а то и больше рассказывает одно и то же… его память настолько никудышна, что он может рассказать вам ту историю, которую рассказали ему вы сами! Выдающиеся способности? Ничуть. Старый зануда-пустозвон… enfin… напыщенный индюк!

— О, — сказал я и вспомнил.

Действительно, память Бойда Кэррингтона никуда не годилась. И он был повинен в gaffe[72], который, как я сейчас понял, страшно досадил Пуаро. Пуаро как-то рассказал ему случай из своей молодости, когда он еще служил в бельгийской полиции. И всего через пару дней Бойд Кэррингтон по своей забывчивости пересказал в компании ту же самую историю Пуаро, предварив ее замечанием: «Помню, мне говорил chef de la Surete[73] в Париже…» Сейчас-то я понял, какова была обида!

Тактично я не стал продолжать разговор и удалился.

III

Я спустился вниз и вышел в сад. Там никого не было, и я прогулялся мимо рощицы и поднялся на поросший травой холмик, на котором возвышались покосившаяся беседка в одной из последних стадий разрушения. Я сел, закурил свою трубку и погрузился в размышления.

У кого в Стайлзе был определенный мотив для убийства другого человека… или кого можно исключить из потенциальных преступников. Отложив явный случай полковника Латтрелла, который, как я боялся, вряд ли когда-нибудь схватится за топор посреди роббера, каким бы оправданным, его поступок не мог показаться, я никак не мог додуматься ни до чего другого.

Вся беда в том, что я очень мало знал об этих людях. К примеру, Нортон и мисс Коул. Какие обычные мотивы для убийства? Деньги. Похоже, единственным богатым человеком из собравшихся был Бойд Кэррингтон. Если он умрет, кто унаследует деньги? Кто-то из живущих в доме? Едва ли, но вдруг здесь что-то есть. К примеру, он мог оставить деньги на исследовательскую работу, сделав Фрэнклина попечителем. Это да плюс необдуманные замечания доктора насчет уничтожения 80 процентов человечества могло оказаться чертовски хорошими уликами против рыжего ученого. Или, может быть, Нортон или мисс Коул, его дальние родственники, и унаследуют деньги автоматически. Притянуто за уши, но вероятно.

Выиграет ли от его смерти полковник Латтрелл, ведь он его старый друг? Похоже, насчет денег возможности исчерпаны. Я перешел к более романтическим мотивам. Фрэнклины. Миссис Фрэнклин была тяжело больна. Может быть, ее медленно отравляли… и ответственность за ее смерть должна лежать на муже? Он врач, у него есть и возможности, и способы, сомнений нет. Что насчет мотива? Неприятное подозрение промелькнуло у меня в голове, когда я подумал, что, вероятно, здесь замешана Джудит. Конечно, я прекрасно знал, что их отношения были чисто деловыми… но поверит ли этому общественность? Поверит ли этому циничный полицейский офицер? Джудит была очень красивой девушкой. Привлекательная секретарша или ассистентка служила мотивом для многих преступлений. Версия привела меня в ужас.

Следом я взялся за Аллертона. Могла ли быть у кого-нибудь причина разделаться с Аллертоном? Если у нас должно быть совершено убийство, я бы предпочел, чтобы жертвой был Аллертон! Мотивов для его устранения наверняка предостаточно. Мисс Коул, хотя и немолода, но все еще привлекательна. А вдруг ею обуяла ревность, если она и Аллертон когда-то были в близких (интимных) отношениях… хотя что-то не верилось. Кроме того, если Аллертон — X… Я нетерпеливо покачал головой. Все раздумья вели меня в никуда. Мое внимание привлек звук шагов по гравию, донесшийся откуда-то снизу. К дому быстро шел Фрэнклин. Он засунул руки в карманы, набычился. Он был олицетворением уныния. И когда я увидел его таким, захваченным врасплох, меня поразило, насколько несчастным он выглядел.

Я так пристально уставился на него, что не услышал других шагов, ближе, и, вздрогнув, повернулся, когда со мной заговорила мисс Коул.

— Я не слышал, когда вы подошли, — извиняющимся тоном пояснил я, вскакивая на ноги.

Она осматривала беседку.

— Что за викторианский реликт!

— Разве? Боюсь, она вся обросла паутиной. Садитесь. Я стряхну для вас пыль.

Мне подумалось, что сейчас представился отличный шанс узнать одного соседа немного лучше. Я украдкой изучал ее, одновременно сметая паутину.

Ей было между тридцатью и сорока годами, она выглядела какой-то изможденной, у нее был четкий профиль, без преувеличения прекрасные глаза. Она была какой-то сдержанной… и, что больше, подозрительной. Неожиданно мне подумалось, что она много настрадалась и поэтому не доверяет жизни. Я решил, что хочу знать немного больше об Элизабет Коул.

— Вот, — сказал я, в последний раз взмахнув носовым платком, — лучше не получится.

— Благодарю вас, — она улыбнулась и села. Я пристроился рядом.

Скамейка зловеще скрипнула, но выдержала.

Мисс Коул спросила:

— Вы мне не скажете, о чем думали, когда я подошла к вам? Вы были так погружены в размышления.

Я медленно ответил:

— Смотрел на доктора Фрэнклина.

— Да?

Я не видел причин, почему бы не повторить ей свою мысль.

— Мне показалось, что он выглядит очень несчастным человеком.

Сидевшая рядом со мной женщина тихо заметила:

— Ну, конечно, он и есть несчастный человек. Вы должны были сразу это понять.

Наверное, я удивился. Слегка запинаясь, пробормотал:

— Нет… нет… как-то раньше я не думал. Всегда считал, что он с головой погружен в работу.

— Так и есть.

— И вы считаете, что он несчастен? Я бы сказал, что это наисчастливейшее состояние человеческой души, какое только можно себе представить.

— О да, не стану спорить на сей счет… но если только вам не мешают делать то, к чему лежит душа. Если только вы можете работать на максимум своих способностей.

Я озадаченно посмотрел на нее. Она пояснила:

— Прошлой осенью доктору Фрэнклину предложили выехать в Африку и продолжить исследования там. Он, как вы знаете, жутко проницательный и способный человек и уже сделал первоклассную работу в области тропической медицины.

— И он не поехал?

— Нет. Жена запротестовала. Она сама не могла хорошо перенести африканский климат и в штыки приняла предложение остаться здесь, тем более это значило, что ей придется жить побережливей. Предложенная плата не была высока.

— О, — произнес я и медленно продолжил: — Наверное, он решил, что не может покинуть ее в таком состоянии.

— Вы много знаете о состоянии ее здоровья, капитан Хэстингс?

— Э… я… нет… Но она же тяжело больна, верно?

— Что уж тут говорить, она наслаждается болезнью, — сухо заметила мисс Коул. Я с сомнением посмотрел на нее. Сразу было понятно, что ее симпатии на стороне мужа.

— Наверное, — медленно начал я, — слабые женщины… склонны к эгоизму?

— Да, думаю, инвалиды… хронические инвалиды необычайно эгоистичны. Может быть, их нельзя винить. Ведь так относиться к ним легче всего.

— Уж не считаете ли вы, что она вообще здорова?

— О, я бы так не сказала. Просто подозрения. Похоже, она всегда делает то, что хочет.

Я минуту-другую поразмышлял в полном молчании. Мне подумалось, что мисс Коул очень хорошо осведомлена о семейных перипетиях жизни Фрэнклинов. Я с любопытством спросил:

— Наверное, вы хорошо знаете доктора Фрэнклина?

Она покачала головой.

— О, нет. Я встречалась с ним только раз или два до того, как приехала сюда.

— Но, похоже, он рассказывал вам о себе?

И снова она покачала головой.

— Нет, то, что я вам сказала, я сама узнала от вашей дочери Джудит.

«Джудит, — с горечью подумал я, — разговаривает со всеми, кроме меня».

Мисс Коул продолжила:

— Джудит ужасно предана своему работодателю и всегда готова его защитить. Она в пух и прах разнесла эгоизм миссис Фрэнклин.

— Вы тоже считаете ее эгоисткой?

— Да, но я могу понять ее точку зрения. Я… я… понимаю тяжело больных людей. Я могу понять и уступчивость доктора Фрэнклина. Джудит, конечно, считает, что он должен где-то, так сказать, припарковать жену и продолжить исследования. Ваша дочь с истинным энтузиазмом относится к науке.

— Знаю, — безутешно сказал я, — иногда меня это так беспокоит. Как-то неестественно, если вы меня понимаете. Мне кажется, ей следует быть… более человечной… весело проводить время… забавляться… влюбиться в хорошего парня, а то и в двух сразу. В конце концов, молодость как раз для того и существует, чтобы как следует побеситься… а не сидеть целыми днями напролет над пробирками. Неестественно. Когда мы были молоды, вот уж веселились… флиртовали… наслаждались… да вы сами знаете.

Наступило короткое молчание. Потом мисс Коул ответила странным холодным голосом:

— Я не знаю.

Я тотчас пришел в ужас. Сам того не сознавая, я говорил так, словно она и я были сверстниками… но неожиданно понял, что она была лет на десять, а то и больше младше меня и что я нечаянно допустил бестактный промах.

Я весь рассыпался в извинениях. Она прервала мой поток запинающихся фраз.

— Нет, нет, бы не так меня поняли. Пожалуйста, не извиняйтесь. Я имела в виду то, что сказала. Я не знаю. У меня никогда не было того, что вы называете молодостью. Я никогда не, как вы выразились, «проводила хорошо время».

Что-то в ее голосе: горечь, обида — озадачили меня. Я неубедительно, но искренне сказал:

— Простите.

Она улыбнулась.

— О, ладно, не имеет значения. Не расстраивайтесь так. Давайте поговорим о чем-то другом.

Я повиновался.

— Расскажите мне что-нибудь о других, — попросил я. — Если, конечно, они для вас не незнакомые люди.

— Я всю свою жизнь знаю Латтреллов. Жаль, что им пришлось взяться за Стайлз… особенно жаль его. Он такая дорогуша. И она гораздо лучше, чем вы думаете. Это постоянная экономия и нужда сделали ее такой… хищной. Если пробиваешь дорогу любой ценой, то в конце концов такая тактика принесет свои плоды. Единственное, что мне в ней не нравится, так это ее фонтанные словоизлияния.

— Расскажите мне что-нибудь о мистере Нортоне.

— Про него мало что можно сказать. Он очень хороший… робкий… и, может быть, немного глупый. Он всегда был утонченной натурой. Жил со своей матерью… сварливой и тупой женщиной. Думаю, сидел у нее под каблуком. Она умерла несколько лет назад. Он страшно любит птиц, цветы и тому подобное. Он очень добрый человек… и многое видит.

— Вы имеете в виду, в бинокль?

Мисс Коул улыбнулась.

— Не так буквально. Я имела в виду, что он многое замечает. Спокойные люди очень часто бывают цепкими. Он неэгоистичен и невероятно деликатен для мужчины, но какой-то… безрезультатный, если вы меня понимаете.

Я кивнул.

— О да, понимаю.

Элизабет Коул неожиданно сказала с более глубокой ноткой горечи в голосе:

— Вот что больше всего подавляет в таких местах. Гостиницы, принадлежащие сломанным жизнью дворянам. Там останавливаются лишь неудачники… люди, которые ничего не добились и никогда не добьются, люди… которых разбила, сломала жизнь, старые, усталые люди, для которых все кончено.

Ее голос замер. Глубокая печаль опустилась на меня. Как она права? Вот мы, призраки белых людей. Седые головы, седые сердца, седые мечты. Я сам, грустный и одинокий, женщина, сидящая рядом, — полное горечи разочарованное создание. Амбиции доктора Фрэнклина разбиты, его жена тяжело больна. Тихий маленький Нортон хромает по округе, наблюдая за птицами. Даже Пуаро, когда-то блестящий Пуаро, сейчас усталый, искалеченный старик.

Как иначе все было в прошлом… в прошлом, когда я впервые приехал в Стайлз. Я не выдержал… приглушенное восклицание боли и горечи сорвалось с моих губ.

Собеседница быстро спросила:

— Что случилось?

— Ничего. Меня просто поразил контраст… знаете, я был здесь много лет назад, еще молодым человеком. Я думал о том, как все было иначе тогда и каким стало теперь.

— Понимаю. Значит, раньше этот дом был счастливым? Все жившие в нем люди были счастливы?

Странно, как иногда мысли человека проносятся в голове, словно узоры калейдоскопа. Так было и тогда. Озадаченно, снова и снова я тасовал воспоминания и события. И, наконец, мозаика сложилась в правильный рисунок.

Я сожалел о прошлом как о прошлом, но не как о реальности. Даже тогда, давно, в Стайлзе не было счастья. Я бесстрастно вспомнил истинные факты. Мой друг Джон и его жена, оба несчастные и злящиеся на жизнь, которую вынуждены вести… Лоуренс Кавендиш, погруженный в меланхолию. Синтия, чью девичью живость омрачало зависимое положение. Инглторп, женившийся на богатой женщине ради денег.

Нет, никто из них не был счастлив. И сейчас, снова среди живущих здесь людей нет ни одного счастливого человека. Стайлз — Несчастливый дом.

Я сказал мисс Коул:

— Я поддался ложным сентиментам. Этот дом никогда не был счастливым. И сейчас он несчастлив. Все живущие в нем несчастны.

— Нет, нет. Ваша дочь…

— Джудит несчастлива.

Я сказал очень уверенно, потому что неожиданно понял. Да, Джудит несчастлива.

— Бойд Кэррингтон, — с сомнением произнес я. — На днях он говорил мне, что одинок… но, несмотря ни на что, думаю, он наслаждается жизнью… и своим домом, и многим другим.

Мисс Коул резко отозвалась:

— О да, сэр Уильям другой. Он не принадлежит к нашему кругу. Он — из другого мира… из мира успеха и независимости. Он прожил жизнь успешно и это знает. Он не из… не из числа, покалеченных.

Какое странное слово она выбрала. Я повернулся и уставился на нее.

— Не скажете ли вы мне, — спросил я, — почему вы использовали такое выражение?

— Потому что, — с неожиданной яростью, и энергией заявила она, — такова правда. Во всяком случае, правда обо мне. Я — покалеченная.

— Я могу понять, — мягко заметил я, — что вы были очень несчастны.

Она тихо сказала;

— Вы не знаете, кто я такая, не так ли?

— Э… мне известна ваша фамилия…

— Коул — не моя фамилия… то есть это фамилия моей матери. Я взяла ее… после…

— После?

— Моя настоящая фамилия Литчфилд.

Минуту-другую до меня не доходил смысл ее слов… просто мне показалось, что эту фамилию я уже где-то слышал. Потом я вспомнил:

— Мэттью Литчфилд.

Она кивнула.

— Вижу, вы знаете. Вот что я имела в виду. Мой отец был больным человеком и настоящим тираном. Он запрещал нам вести нормальную жизнь. Мы не могли никого пригласить в гости. Он не давал нам денег. Мы жили… в тюрьме.

Она помолчала. Ее глаза, эти прекрасные темные глаза, широко раскрылись.

— И потом моя сестра… моя сестра…

Она смолкла.

— Пожалуйста, не надо… не продолжайте. Вам слишком больно говорить. Я все знаю. Нет нужды пояснять.

— Но вы не знаете. Вы просто не можете знать. Мэгги. Непостижимо… невероятно. Я знаю, что она пошла в полицию, что сдалась и призналась. Но иногда я не могу поверить! Я почему-то чувствую, что это неправда… что не… не могло все произойти так, как она сказала.

— Вы имеете в виду… — я заколебался, — … что факты противоречили…

Она оборвала меня.

— Нет, нет. Дело не в этом. Нет, все в самой Мэгги. Это было непохоже на нее. Это была не… это была не Мэгги!

С моих губ чуть было не сорвались слова, но я удержался, не произнес их. Еще не пришло время, когда я смог сказать ей: «Вы правы. Это была не Мэгги…»

Глава девятая

Должно быть, было часов шесть, когда на тропинке появился полковник Латтрелл. У него в руках была мелкокалиберная винтовка, и он нес пару подстреленных лесных голубей.

Он вздрогнул, когда я его окликнул, и, казалось, удивился, увидев нас.

— Хэлло, что это вы здесь делаете? Знаете, развалина не очень-то безопасная. На глазах рассыпается. Вот-вот рухнет вообще. Надеюсь, вы там не испачкались, Элизабет?

— О, все в порядке. Капитан Хэстингс пожертвовал своим носовым платком ради чистоты моего платья.

Полковник рассеянно пробормотал:

— Да? Что ж, тогда прекрасно.

Он стоял, дергая себя за ус, и мы встали и присоединились к нему. Казалось, сегодня вечером его мысли были где-то далеко-далеко.

Наконец он пробудился от размышлений и сказал:

— Пытался перестрелять чертовых лесных голубей. Представить себе не можете, сколько от них убытков.

— Я слышал, вы отличный стрелок, — сказал я ему.

— А? Кто вам сказал? О, Бойд Кэррингтон. Было когда-то… был когда-то. Сейчас-то хуже. Возраст есть возраст.

— Зрение, — предположил я.

Он сразу же отверг мою версию.

— Чепуха. Зрение ничуть не хуже. Ну, конечно… приходится читать в очках. Но дальнозоркость в полном порядке.

Он повторил через одну-две минуты:

— Да… в полном порядке. Не то чтобы это имело значение…

Его голос замер, превратившись в рассеянное бормотанье.

Мисс Коул заметила, оглядываясь по сторонам:

— Какой сегодня прекрасный вечер.

Она была совершенно права. Солнце клонилось к западу и изливало богатый оттенками золотой свет, благодаря которому темная листва деревьев словно пылала зеленым огнем. Вечер был тихий и спокойный и очень английский, какой вспоминается в далеких тропических странах. Я высказал свои мысли вслух.

Полковник Латтрелл пылко согласился.

— Да, да, я частенько думал о таких вечерах… в Индии. Сразу начинаешь думать о том, когда выйдешь в отставку и осядешь… верно?

Я кивнул. Он продолжил изменившимся голосом:

— Да, осядешь… вернешься домой… ничего никогда не бывает таким, как себе представляешь… нет… нет.

Я подумал, что, вероятно, эти слова особенно верны в его отношении. Он никогда и представить себе не мог, что станет хозяином гостиницы, будет пытаться извлечь из нее доход и что его постоянно будет изводить придирчивая жена, а он попросту жаловаться.

Мы медленно направились к дому. Нортон и Бойд Кэррингтон сидели на веранде; полковник и я присоединились к ним, мисс Коул же вошла в дом. Мы поболтали несколько минут. Казалось, полковник Латтрелл немного приободрился. Он даже раза два пошутил и был гораздо бодрее, чем обычно.

— Ну и жаркий выдался денек, — заметил Нортон. — Страшно хочу пить.

— У меня есть что выпить, парни. В доме, а? — Полковник говорил энергично и весело.

Мы поблагодарили его и приняли предложение. Он встал и скрылся в доме.

Та часть террасы, где сидели мы, располагалась как раз напротив окна столовой, и это окно было открыто.

Мы слышали, как полковник двигается по комнате… открывает буфет, потом раздался визг штопора и приглушенный хлопок — из бутылки выскочила пробка.

И затем прозвучал резкий высокий голос миссис Латтрелл:

— Что ты делаешь, Джордж?

Полковник что-то забормотал. Мы только слышали отрывки промямленных фраз: «…друзья в саду… выпить…».

Прогремел резкий, раздраженный, полный негодования голос:

— Ты не сделаешь ничего подобного, Джордж. Это надо же додуматься! Как ты считаешь, мы сможем добиться дохода, если будем предлагать выпивку всем и каждому? Здесь за вино будут платить. У меня есть способности к бизнесу, которых у тебя нет. Да ты завтра же оказался бы банкротом, если бы не я! Мне приходится следить за тобой, как за ребенком. Да, как за ребенком. У тебя ни на грош нет здравого смысла. Отдай мне бутылку. Отдай мне ее, я тебе говорю.

И снова раздалось мучительное, низкое, протестующее, невнятное бормотанье.

Миссис Латтрелл сварливо ответила:

— Мне наплевать. Бутылка вернется в буфет, и я его запру.

Раздался звук поворачивающегося в замке ключа.

— Вот так, я не позволю тебе творить глупости.

На сей раз голос полковника прозвучал более ясно.

— Ты заходишь слишком далеко, Дэйзи. Я не потерплю.

— Ты не потерпишь? А кто ты такой, хотела бы я знать? Кто управляет домом? Я. И не забывай об этом.

До нас донесся шорох ткани — по-видимому, миссис Латтрелл выпорхнула из комнаты.

Через несколько минут появился полковник. И за прошедшие минуты он стал выглядеть гораздо старше и дряхлее.

Вряд ли кто из нас не почувствовал к нему жалости и вряд ли кто не испытал желания убить миссис Латтрелл.

— Уж простите меня, ребята, — сказал он скованным, неестественным голосом. — Виски кончилось.

Он, должно быть, понял, что мы волей-неволей услышали их разговор. А если и не понял, то вскоре догадался по нашему поведению. Мы все чувствовали себя жутко неловко, и Нортон совсем потерял голову и сначала торопливо затараторил, что он на самом деле и не хотел выпить… и так вот-вот обед, а потом неуклюже попытался сменить тему разговора и произнес целую серию никак друг с другом не связанных замечаний. По правде говоря, момент был кошмарный. Я сам был словно парализован, и Бойд Кэррингтон, единственный в нашей компании человек, который мог бы сгладить ситуацию, никак не мог вставить и слова из-за лепета Нортона.

Краем глаза я заметил миссис Латтрелл, шествующую по одной тропинке, экипированную садовыми перчатками и приспособлением для прополки одуванчиков. Разумеется, она была деловой женщиной, но тогда я страшно на нее злился. Ни у одного человека нет права унижать другого.

Нортон по-прежнему возбужденно что-то верещал. Он взял лесного голубя и, начав с рассказа, как его однажды подняли на смех в подготовительной школе[74], когда его затошнило при виде убитого кролика, перешел к охоте на шотландских куропаток, изложив длинную и довольно бессмысленную историю о том, как однажды в Шотландии застрелили загонщика.

Мы перешли на различные инциденты, связанные с охотой, и потом Бойд Кэррингтон прочистил горло и заявил:

— Забавная штука случилась однажды с моим денщиком. Он был ирландец. У него был отпуск, и он уехал в Ирландию. Когда вернулся, я спросил его, хорошо ли он провел отдых.

«А, кинешно, ваша честь, лучшего отдыха у мине за всю жисть не было!» — «Я рад», — сказал я, удивившись его энтузиазму. — «А, да, кинешно, отдых так отдых! Я застрелил своего брата». — «Ты застрелил своего брата!» — воскликнул я. — «А, да, шо верно, то верно. Я давненько хотел. И вот я был на крыше, в Дублине, и хто бы вы думали шел по улице — мой брат, а я тута, и с винтовкой в руке. Ну и выстрел же был, пущай я сам так говорю. Срезал его, словно пташку. А! Шо был за момент, я никогда его не забуду!»

Бойд Кэррингтон рассказал историю прекрасно, с преувеличенными драматическими ударениями, и мы все рас смеялись и почувствовали себя легче. Когда он встал и пошел в дом, сказав, что должен принять ванну перед обедом, Нортон выразил наши общие чувства, с энтузиазмом заметив:

— Какой прекрасный человек!

Я согласился, и Латтрелл сказал:

— Да, да, хороший парень.

— Всегда во всем добивался успеха, — продолжил Нортон. — Все, ж чему прикладывал руку, шло успешно. Здравомыслящий, твердо знает, чего хочет… по существу — истинный человек действия.

Латтрелл медленно произнес:

— Есть такие люди. Во всем добиваются успеха. Они не могут ошибиться. Некоторым… достается вся удача.

Нортон быстро закачал головой.

— Нет, нет, сэр. Не удача. — Он многозначительно процитировал: «Не в наших звездах, дорогой Брут… но в нас самих».[75]

Латтрелл ответил:

— Может быть, вы правы.

Я быстро вставил:

— Во всяком случае, ему повезло унаследовать Кнэттон. Что за поместье! Но ему обязательно нужно жениться. А то так ему будет тоскливо и одиноко.

Нортон засмеялся.

— Жениться и осесть? И предположим, жена будет его задирать…

Вот уж неудача, так неудача. Конечно, в его замечании не было ничего особенного. Но оно оказалось таким неуместным в данных обстоятельствах, и Нортон понял это как раз в тот момент, когда с его губ сорвались слова. Он попытался остановиться, заколебался, начал запинаться и неловко смолк, тем самым еще больше ухудшив ситуацию.

И он, и я начали говорить одновременно. Я сделал какое-то идиотское замечание насчет вечернего света. Нортон сказал, что было бы неплохо сыграть после обеда в бридж.

Полковник Латтрелл не обратил на нас внимания. Он произнес странным и невыразительным голосом.

— Нет. Жена не будет задирать Бойда Кэррингтона. Он не из тех, кто позволит себя задирать. Он — в полном порядке. Он — мужчина!

Ситуация была очень неловкая. Нортон вновь залепетал о бридже. И вот посреди его фразы большой лесной голубь, хлопая крыльями, пролетел над нашими головами и уселся на ветку растущего неподалеку дерева.

Полковник Латтрелл взял свое ружье.

— Вот еще один вредитель, — заметил он.

Но перед тем, как он успел прицелиться, птица опять взлетела и скрылась за деревьями, так что ее уже было невозможно подстрелить. И в тот самый момент внимание полковника привлекло какое-то движение на дальнем склоне.

— Черт возьми, кролик общипывает кору молодых фруктовых деревьев. Я-то думал, что обнес то место проволокой.

Он поднял винтовку и выстрелил, и я увидел…

Раздался женский визг. Он замер, превратившись в какое-то ужасное бульканье. Ружье выпало из руки полковника, его тело обмякло… он закусил губу.

— Боже мой… это Дэйзи.

Я уже мчался по лужайке. Нортон следовал за мной по пятам. Я добрался до миссис Латтрелл и склонился над ней. Она стояла на коленях, привязывая колышек к одному фруктовому деревцу, когда полковник выстрелил. Трава здесь была высокая, так что я понял, почему Латтрелл не увидел ее, а лишь различил движение в траве. Свет тоже был тусклый. Пуля попала ей в плечо, и кровь лилась из раны. Я осмотрел ее и взглянул на Нортона. Он прислонился к дереву и весь позеленел, казалось, его вот-вот стошнит. Он сказал извиняющимся тоном:

— Не выношу крови…

Я резко рявкнул:

— Идите, найдите Фрэнклина… живо. Или сиделку.

Он кивнул и убежал.

Первой на сцене появилась сестра Крейвен. Она прибыла на место в невероятно короткий срок и сразу же деловито принялась останавливать кровотечение. Вскоре прибежал и Фрэнклин. Поддерживая с двух сторон миссис Латтрелл, они отвели ее в дом и уложили на кровать. Фрэнклин обработал и перевязал рану и отправился за лечащим врачом миссис Латтрелл. Сестра Крейвен осталась с ней.

Я наткнулся на Фрэнклина как раз в тот момент, когда он положил трубку.

— Как она?

— О! Очухается. К счастью, не задет ни один важный орган. Как все произошло?

Я рассказал. Он заметил:

— Понятно. Где старик? Он будет чувствовать себя, словно после нокаута. Что ж, ничего удивительного. Вероятно, ему требуется больше внимания с ее стороны… Сердце у него никуда не годится.

Мы нашли полковника Латтрелла в курительной. У него были посиневшие губы и совершенно ошеломленный вид. Он судорожно спросил:

— Дэйзи. Она… как она?

— Она будет в полном порядке, сэр. Не нужно беспокоиться.

— Я… думал… кролик… общипывает кору… не знаю, как я смог так ошибиться. Свет бил в глаза.

— Такое случается, — сухо заметил Фрэнклин. — Я видел один-два подобных инцидента. Послушайте, сэр, позвольте-ка дать вам тоник. Вы не очень-то хорошо себя чувствуете.

— Я в порядке. Могу я… могу я пойти к ней?

— Не сейчас. С ней сестра Крейвен. Но не беспокойтесь, она в полном порядке. Вскоре придет доктор Оливер, и он скажет вам то же самое.

Я оставил их вдвоем и вышел в сад, залитый светом садящегося солнца. По тропинке мне навстречу шли Джудит и Аллертон. Он наклонился к ней, и они оба смеялись.

Видимо, сыграла роль произошедшая трагедия, но я жутко разозлился. Я резко окликнул Джудит, и она удивленно подняла на меня глаза. Несколькими словами я поведал им о случившемся.

— Какой необычный инцидент, — прокомментировала моя дочь.

Похоже, подумал я, она не озабочена, как следовало бы.

Аллертон же повел себя вообще возмутительно. Он воспринял случившееся как хорошую шутку.

— Так старой карге и надо, — заметил он. — Думаю, старина пальнул в нее специально.

— Разумеется, нет, — резко возразил я. — Это всего лишь несчастный случай.

— Да, но я знаю такие несчастные случаи. Иногда они происходят в чертовски подходящий момент. Честное слово, если старик стрелял в нее с умыслом, я снимаю перед ним шляпу.

— Ничего подобного, — сердито прорычал я.

— Не будьте слишком самоуверенны. Я знавал двух человек, которые застрелили своих жен. Один прочищал револьвер. Другой выстрелил в нее в упор, якобы в шутку, как сам сказал. Не знал, что оружие заряжено. И оба вышли сухими из воды. Чертовски хорошо отделались от своих гарпий.

— Полковник Латтрелл, — холодно заметил я, — не из таких людей.

— А разве нельзя сказать, что он был бы счастлив, отделавшись от нее? — очень к месту потребовал Аллертон. — Они случайно не поссорились?

Я сердито отвернулся, в то же самое время пытаясь скрыть смятение. Слишком уж близко к цели был Аллертон. Впервые в мои мысли вкралось сомнение.

Его не развеяла встреча с Бойдом Кэррингтоном. Он пояснил, что решил прогуляться к озеру. Когда я сообщил ему новости, он сразу сказал:

— Вы не думаете, что он намеревался ее застрелить, а, Хэстингс?

— Милостивый государь!

— Простите, простите. Не следовало так говорить. Только вот мысль промелькнула… просто интересно… Она… она его не худо спровоцировала.

Мы оба помолчали минуты полторы, вспоминая невольно подслушанную сцену.

Чувствуя себя несчастным и терзаясь беспокойством, я постучал в дверь Пуаро.

Он уже слышал от Кертиса о случившемся, но с нетерпением ожидал детального отчета. Прибыв в Стайлз, я уже привык докладывать ему ежедневно о своих встречах и разговорах во всех подробностях. Я считал, что благодаря этому дорогой старина чувствует себя менее отрезанным от внешнего мира. У него создавалась иллюзия, что он действительно принимает участие во всех событиях. Память у меня всегда была хорошей и точной, и мне не составляло никакого труда повторять разговоры почти слово в слово.

Пуаро слушал очень внимательно. Я надеялся, что он сможет раз и навсегда развеять ужасное подозрение, которое сейчас завладело моим умом, но перед тем, как он успел высказать свое мнение, раздался тихий стук в дверь.

То была сестра Крейвен. Она извинилась за беспокойство.

— Простите, но я думала, что доктор здесь. Старая дама пришла в себя и беспокоится о муже. Она хотела бы его видеть. Вы не знаете, где он, капитан Хэстингс? Не хочу оставлять свою пациентку.

Я вызвался его разыскать. Пуаро кивнул в знак одобрения, и сестра Крейвен тепло меня поблагодарила.

Я нашел полковника Латтрелла в маленькой утренней комнате, которая использовалась редко. Он стоял у окна, выглядывая в сад. Когда я вошел, он резко повернулся. В его глазах застыл немой вопрос. Я подумал, что он боится.

— Ваша жена пришла в себя, полковник Латтрелл, и зовет вас.

— О! — на его щеках вспыхнул румянец, и я понял, каким бледным он был.

Он сказал медленно, неуверенно, словно старый-престарый человек:

— Она… она… зовет меня? Я… я приду… немедленно.

Он таким нетвердым шагом зашаркал к двери, что я бросился помочь ему. Он тяжело облокотился о меня, когда мы поднимались по лестнице. Дышал он с трудом. Шок, как и предсказывал Фрэнклин, был сильным.

Мы подошли к двери комнаты, где находилась больная. Я постучал, и живой деловой голос сестры Крейвен ответил:

— Войдите.

Так и поддерживая старика, я вошел с ним в комнату. Вокруг кровати была натянута ширма. Мы обогнули ее.

Миссис Латтрелл выглядела очень больной… бледной и хилой. Она лежала, закрыв глаза. Когда мы очутились возле кровати, она их открыла.

Она сказала тоненьким слабым голосом:

— Джордж… Джордж…

— Дэйзи… моя дорогая…

Одна рука ее была перевязана. Другая, здоровая, нетвердо двинулась к нему. Он сделал шаг вперед и схватил ее маленькую хрупкую руку. Он снова сказал:

— Дэйзи… — и потом как-то грубовато: — Слава Богу, ты в полном порядке.

И, глядя на него, видя его затуманившиеся глаза и застывшие в них любовь и тревогу, я страшно устыдился наших мерзких предположений.

Я тихо покинул комнату. Закамуфлированный несчастный случай, это надо же додуматься! В его идущих от самого сердца словах не было и намека на неискренность. Я жутко обрадовался. Когда шел по коридору, меня чуть не напугал звук гонга. Я совсем забыл о времени. Инцидент расстроил все. Только повариха продолжала работать, как всегда, и в обычное время подала обед.

Никто не переодевался, и полковник Латтрелл вообще не появился. Но миссис Фрэнклин сразу же спустилась вниз. Она выглядела очень привлекательной в бледно-розовом платье и, похоже, отлично себя чувствовала и была в прекрасном настроении. Фрэнклин же, подумал я, был угрюмый и поглощенный собственными мыслями.

После обеда, к моей досаде, Аллертон и Джудит исчезли в саду. Я посидел немного, слушая разговор Фрэнклина и Нортона о тропических болезнях. Нортон был сочувствующим и заинтересованным слушателем, даже если и плохо разбирался в теме беседы.

Миссис Фрэнклин и Бойд Кэррингтон разговаривали в другом углу комнаты. Он показывал ей какие-то образцы то ли занавесок, то ли кретона.

Элизабет Коул сидела с книгой и, казалось, полностью была ею поглощена. Я решил, что она немного смущалась и чувствовала себя как-то неловко в моей компании. Наверное, в этом не было ничего неестественного, если учитывать ее дневные исповеди. Мне все-таки было жаль, что так получилось, и я надеялся, что она не раскаивается, что доверилась мне. Я бы хотел дать ей честно понять, что с уважением отношусь к ее признаниям и никому их не передам. Однако она не дала мне шанса. Посидев еще немного, я встал и поднялся к Пуаро.

У него был полковник Латтрелл, который сидел в круге света, льющегося из маленькой электрической лампы.

Он говорил, и Пуаро слушал. Думаю, полковник больше обращался к самому себе, нежели к нему.

— Я так хорошо помню… да, это было на охотничьем балу. На ней было платье из белой ткани, кажется, ее называют тюль. Оно прямо-таки плыло вокруг нее. Она была такой хорошенькой девушкой. Видя ее, я начинал смущаться. И я сказал себе: «На этой девушке я женюсь». И, клянусь Юпитером, я добился ее руки. Ох, как же очаровательно она себя вела… Дерзила, знаете ли, и веселая была, и ответ у нее всегда на все находился. Никогда не смалчивала, черт бы ее побрал.

Он хихикнул.

У меня перед глазами появилась эта сцена. Я смог представить себе Дэйзи Латтрелл с юным дерзким лицом и острым языком… такую тогда очаровательную и грозящую превратиться с годами в сварливую старуху.

Но ведь сегодня вечером полковник Латтрелл думал о той юной девушке, о своей первой любви. О своей Дэйзи.

Я снова устыдился за то, что мы говорили всего несколько часов назад. Конечно, когда полковник Латтрелл, наконец, отправился в постель, я выпалил Пуаро все начистоту.

Он выслушал меня очень спокойно. Мне ничего не удалось понять по выражению его лица.

— Так вот, значит, что вы думали, Хастингс… что выстрел был преднамеренным?

— Да. Сейчас я стыжусь…

Пуаро отмахнулся от моих нынешних чувств.

— Эта мысль появилась у вас сама или кто-то на нее навел?

— Аллертон сказал что-то в этом роде, — возмущенно заметил я. — Конечно, подобные мысли в его духе.

— Кто-нибудь еще?

— Бойд Кэррингтон высказал такое предположение.

— А! Бойд Кэррингтон.

— И, в конце концов, он человек светский, и в подобных вопросах у него есть кое-какой опыт.

— О, совершенно верно, совершенно верно. Однако он не видел, как все произошло?

— Нет, он ушел прогуляться. Решил подышать свежим воздухом, а потом уж переодеться перед обедом.

— Понятно.

Я обеспокоенно сказал:

— Конечно, я этой версии не верю. Она лишь…

Пуаро прервал меня.

— Не нужно испытывать раскаяния по поводу подозрений, Хэстингс. В данных обстоятельствах такая идея могла прийти на ум любому. О да, здесь нет ничего неестественного.

В манерах Пуаро было что-то, что я не совсем понял. Какая-то странная сдержанность. В его глазах застыло любопытное выражение.

Я медленно сказал:

— Возможно. Но, видя сейчас, как он ей предан…

Пуаро кивнул.

— Точно. Вспомните, такое часто бывает. Под ссорами, непониманием, кажущейся враждебностью скрывается настоящая, истинная любовь.

Я согласился. Я вспомнил нежный любящий взгляд маленькой миссис Латтрелл, когда она смотрела на своего склонившегося над постелью мужа. Никакого уксуса, нетерпения или раздражительности.

«Супружеская жизнь, — размышлял я, ложась спать, — прелюбопытная штука». Что-то в манерах Пуаро смутно меня беспокоило. Этот странный наблюдательный взгляд… словно он ждал, когда я пойму… что? Я уже ложился в кровать, когда меня осенило. Мысль прямо ударила меня между глаз.

Если бы миссис Латтрелл была убита, то дело было бы таким же, как и остальные. Было бы ясно, что полковник Латтрелл убил жену. Ее смерть приписали бы несчастному случаю, но, однако, никто не был бы уверен: то ли это несчастный случай, то ли преднамеренное преступление. Недостаточно доказательств, чтобы вынести вердикт — убийство, но вполне достаточно, чтобы пробудить такие подозрения.

Но значит… значит…

Что это значит?

Значит… если в случившемся есть хоть капля здравого смысла… стрелял в миссис Латтрелл не полковник Латтрелл, а X. Но такое невозможно. Я все видел собственными глазами. Стрелял полковник Латтрелл. Другого выстрела не было.

Если не… Но, конечно, такое просто невозможно… Нет, не так уж невозможно… просто очень маловероятно. Но возможно… да… Предположим, что кто-то поджидал момента и в этот самый миг, когда выстрелил полковник Латтрелл (в кролика), другой человек выстрелил в миссис Латтрелл. Тогда слышно было только один выстрел. Или даже если они чуть-чуть не совпали, несоответствие приписали бы эху (ну, конечно, было эхо, как это я сразу не вспомнил).

Но нет, что за абсурд. Есть способы точно установить, из какого оружия был произведен выстрел. Метки на пуле должны совпадать с резьбой на стволе ружья.

Но, вспомнил я, такое бывает только в тех случаях, когда полиции требуется установить, из какого именно оружия был произведен выстрел. А полковник Латтрелл был бы совершенно уверен, как и все остальные, что роковой выстрел на его совести. Факт приняли бы без вопросов, и никто бы в нем не сомневался, и никому бы в голову не пришло проводить экспертизу. Сомнения возникли бы только по тому поводу: был ли выстрел случайный или преднамеренный, но эту проблему никогда бы не решили.

И посему случай вставал в ряд с другими… с делом работника Риггза, который не помнил, но считал, что совершил убийство, с делом Мэгги Литчфилд, которая сошла с ума и призналась в преступлении, которого не совершала.

Да, дело вставало в один ряд с другими, и теперь я понял смысл поведения Пуаро. Он ждал, когда я это пойму.

Глава десятая

I

На следующее утро я заговорил с Пуаро на сей счет. Его лицо сразу засияло, и он оценивающе кивнул головой.

— Превосходно, Хэстингс. Мне было интересно, заметите ли вы сходство. Понимаете, я не хотел вам подсказывать.

— Значит, я прав. Это дело рук X?

— Бесспорно.

— Но почему, Пуаро? Что за мотив?

Пуаро покачал головой.

— Вы не знаете? У вас нет никакой идеи на сей счет?

Пуаро медленно сказал:

— У меня есть идея… да.

— Вы установили связь между всеми случаями?

— Думаю, что да.

— Но тогда…

Я с трудом сдерживал нетерпение.

— Нет, Хэстингс.

— Но я должен знать.

— Будет гораздо лучше, если вы ничего не узнаете.

— Почему?

— Положитесь на мое слово.

— Вы неисправимы, — сказал я. — Искалечены артритом… сидите здесь, совершенно беспомощный. И по-прежнему пытаетесь играть «одной рукой».

— Не считайте, что я играю одной рукой. Ничуть. Напротив, вы прекрасно вписываетесь в картину, принимаете в событиях активное участие, Хэстингс. Вы — мои глаза и уши. Я лишь отказываюсь дать вам потенциально опасную информацию.

— Опасную мне?

— Убийце.

— Вы хотите, — медленно произнес я, — чтобы он не подозревал, что вы напали на его след? Наверное, так. Или же вы считаете, что я не могу о себе позаботиться?

— По крайней мере, вы должны знать одно, Хэстингс. Человек, который убил один раз, убьет снова… снова… и снова, и снова, и снова.

— Во всяком случае, — мрачно заметил я, — на сей раз убийства не было. Хоть одна пуля прошла мимо цели.

— Да, очень удачно… что и говорить, очень удачно. Как я уже замечал, такое трудно предвидеть.

Он вздохнул. На его лице появилось озабоченное выражение.

Я тихо удалился, с горечью поняв, как тяжело дается сейчас Пуаро всякое длительное усилие. Его мозг сохранял былую проницательность, но сам он был больным и усталым человеком.

Пуаро предупредил меня, чтобы я не пытался узнать, кто такой X. В глубине души я все еще цеплялся за убеждение, что мне удалось разгадать эту тайну. Только один человек из обитателей Стайлза казался мне определенным носителем зла. Простой вопрос помог бы мне удостовериться в одном. Должно быть, тест принесет отрицательный результат, но и он мог оказаться ценным.

После завтрака я взялся за Джудит.

— Где ты была вчера вечером, когда я встретил тебя с майором Аллертоном?

Вся беда в том, что когда думаешь лишь об одной аспекте дела, то начинаешь игнорировать все остальные. Я был просто поражен, когда Джудит набросилась на меня.

— Право, отец, не понимаю, какое тебе до этого дело.

Я ошарашенно уставился на нее.

— Я… я только спросил.

— Да, но почему? Почему ты без конца задаешь вопросы? Что я делала? Куда ходила? С кем была? Просто невыносимо!

Самое забавное было в том, что на сей раз я вообще-то не спрашивал, где была Джудит. Меня интересовал Аллертон.

Я попытался умиротворить ее.

— Право, Джудит, не понимаю, почему мне нельзя задать простой вопрос.

— Не понимаю, зачем ты хочешь знать.

— Да не так уж и хочу. Я просто думал… Почему ни ты, ни он… э… не знали о случившемся?

— Ты имеешь в виду несчастный случай? Если тебе так надо знать, могу тебе сообщить, что я была в деревне, покупала марки.

Я ухватился за местоимение.

— Значит, Аллертона с тобой не было?

Джудит раздраженно вздохнула.

— Да, его со мной не было, — ответила она тоном едва сдерживаемой ярости. — Мы встретились неподалеку от дома и через какие-то две минуты увидели тебя. Надеюсь, теперь ты удовлетворен? Но я хотела бы тебе сказать, что если я и проведу целый день, гуляя с майором Аллертоном, это не твое дело. Мне двадцать один год, я сама зарабатываю себе на жизнь, и как я провожу время, касается только меня.

— Разумеется, — быстро сказал я, пытаясь сдержать всеразрушающий поток.

— Я рада, что ты со мной согласен. — Похоже, Джудит успокоилась. Ее губы скривила печальная полуулыбка. — О, миленький, не старайся быть таким строгим родителем. Ты просто представить себе не можешь, как это сводит с ума. Если бы ты только так не суетился.

— Я не буду… в будущем не буду, — пообещал я ей.

В этот момент к нам большими шагами подошел Фрэнклин.

— Привет, Джудит. Идемте. Мы и так уже опоздали.

Говорил он отрывисто и невежливо. Несмотря ни на что, я почувствовал досаду. Я знал, что Фрэнклин был работодателем Джудит, что он имел право использовать ее время и, так как платил ей жалованье, мог ей приказывать. И, однако, я не понимал, почему бы не вести себя с обычной вежливостью. Он вообще не отличался изысканными манерами, но, по крайней мере, к большинству относился хоть мало-мальски прилично. Но с Джудит, особенно в последнее время, он обращался до крайности резко и повелительно. Разговаривая с ней, он почти на нее не смотрел и приказы прямо-таки вылаивал. Похоже, Джудит на него не обижалась, зато обижался я. Мне подумалось, что его поведение слишком контрастировало с преувеличенным вниманием Аллертона. Несомненно, Джон Фрэнклин был раз в десять лучше Аллертона, но с точки зрения привлекательности не шел с ним ни в какое сравнение.

Я смотрел вслед Фрэнклину, шагавшему по тропинке к лаборатории своей неуклюжей походкой. Разглядывал его угловатую фигуру, выступающие кости черепа, его рыжие волосы и веснушки. Некрасивый мужчина и неуклюжий человек… И никаких выдающихся качеств. Блестящий ум — да, но женщины редко влюбляются в один ум. Я огорченно подумал, что Джудит из-за своей работы никогда не общалась с другими мужчинами. У нее не было возможности составить мнение о разных привлекательных представителях противоположного пола. На фоне грубого и некрасивого Фрэнклина резко выделялось показное очарование Аллертона. У моей бедной девочки не было шанса оценить его по-настоящему.

Предположим, она серьезно в него влюбится. Ее недавняя раздражительность была тревожным сигналом. Я знал, что Аллертон — самый настоящий негодяй. А может, и хуже. Если Аллертон — X?..

Может быть. В то время, когда прогремел выстрел, он не был с Джудит. Но каков мотив этих, казалось бы, бесцельных преступлений? Я был уверен, что Аллертон ничем не напоминал сумасшедшего. Он был нормальный… совершенно нормальный… и крайне беспринципный человек.

И Джудит… моя Джудит… слишком часто проводила с ним время.

II

До настоящего момента я не слишком беспокоился по поводу дочери, и мысли о X и могущем совершиться в любой момент преступлении отогнали все личные проблемы на задний план.

Сейчас, после того, как удар был нанесен, когда покушение состоялось и, слава тебе, Господи, провалилось, я мог подумать и над своими делами. И чем больше я думал, тем больше начинал тревожиться. Из случайного разговора, состоявшегося на днях, я узнал, что Аллертон женатый человек. Бойд Кэррингтон, который знал все обо всех, изложил мне более подробные детали. Жена Аллертона была ревностной католичкой. Она ушла от него вскоре после свадьбы. Но из-за ее религиозных верований и вопроса быть не могло о разводе.

— И если вы меня спросите, — искренне заявил Бойд Кэррингтон, — негодяя это вполне устраивает. Его намерения всегда были бесчестными, и жена на заднем плане превосходно вписывается в картину!

Очень приятно такое выслушивать отцу!

Дни после несчастного случая, на первый взгляд, проходили безо всяких событий, но я все больше и больше беспокоился в глубине души.

Полковник Латтрелл львиную часть времени проводил в спальне жены. К ней была приставлена сиделка, и сестра Крейвен смогла вновь заняться у ходом за миссис Фрэнклин.

Не желая показаться злобным человеком, должен признать, что заметил признаки раздражения в поведении миссис Фрэнклин по поводу того, что теперь она не была en chef[76] больной. Забота и внимание сконцентрировались на миссис Латтрелл, а это явно пришлось не по душе маленькой леди, привыкшей к тому, что главным событием дня было ее здоровье.

Она полулежала на складном стуле с парусиновым сиденьем, прижав руку к боку и жалуясь на сильное сердцебиение. Она отвергала чуть ли не всю пищу, и ее требования скрывались под маской терпения.

— Я так ненавижу придавать людям хлопоты, — жалобно прошептала она Пуаро. — Мне так стыдно за свое никудышнее здоровье. Так… так унизительно всегда просить людей что-то для тебя сделать. Иногда я думаю, что болезнь — настоящее преступление. Если у тебя нет здоровья и ты слишком чувствителен, то не подходишь для жизни и тебя попросту нужно тихо убрать с дороги.

— О нет, мадам, — Пуаро, как всегда, был сама галантность. — Нежный, экзотический цветок должен произрастать под кровлей теплицы… он не перенесет холодных ветров. Вот обычный сорняк будет расти и зимой… но вряд ли заслуживает из-за этого похвалы. Возьмите, к примеру, меня… искалеченный, скрюченный, неспособный двигаться, но я… я не думаю сдаваться. Я наслаждаюсь, чем могу… пищей, питьем и интеллектуальными удовольствиями.

Миссис Фрэнклин вздохнула и прошептала:

— А, но вы — совсем другое дело. Вам не нужно думать ни о ком, кроме себя. У меня же есть мой бедный Джон. Какое я для него тяжкое бремя! Больная бесполезная жена. Камень на шее.

— Уверен, он никогда бы так не сказал.

— О, не сказал! Конечно, нет. Но мужчины, бедняжки, не умеют скрывать своих мыслей. И Джона видно насквозь. Конечно, он не хочет быть нелюбезным, но он… к счастью для себя, очень нечувствительный человек. Он сам ничего не чувствует и считает, что другие такие же. Как повезло тем, кто родился таким толстокожим.

— Я бы не назвал доктора Фрэнклина толстокожим человеком.

— Да? Но вы не знаете его столь же хорошо, как я. Конечно, мне известно, что не будь меня, он был бы намного свободней. Иногда я впадаю в такое глубокое уныние, что думаю: какое было бы облегчение, если бы удалось покончить со всем и вся.

— О, что вы, мадам.

— В конце концов, какой от меня прок? Уйти от всего бренного в Великую Неизвестность… — она покачала головой. — И тогда Джон будет свободен.

— Великая чепуха, — фыркнула сестра Крейвен, когда я передал ей сей разговор. — Она ничего такого не сделает! Не беспокойтесь, капитан Хэстингс. Те, кто голосом умирающей утки рассуждает о том, как бы «покончить со всем и вся», никогда и не помышляют ни о чем подобном.

И должен сказать, что как только волнение вокруг раны миссис Латтрелл спало, и сестра Крейвен опять вернулась к своей пациентке, настроение миссис Фрэнклин намного улучшилось.

В одно особенно хорошее утро Кертис усадил Пуаро под буковыми деревьями неподалеку от лаборатории. Там было его излюбленное место. Оно было защищено от восточного ветра и здесь не чувствовалось ни малейшего сквозняка. Так что оно вполне устраивало Пуаро, который ненавидел сквозняки и всегда подозрительно относился к свежему воздуху. По правде говоря, он вообще предпочитал находиться в доме, но все же терпел пребывание на открытом месте, конечно, предварительно закутавшись в плед.

Я направился к нему, и когда добрался до того места, из лаборатории вышла миссис Фрэнклин.

Она была одета очень к лицу и выглядела невероятно веселой. Она охотно пояснила, что едет с Бойдом Кэррингтоном посмотреть дом и дать совет знатока насчет выбора кретона.

— Я вчера оставила сумочку в лаборатории, когда разговаривала с Джоном, — пояснила она. — Бедный Джон. Он и Джудит уехали в Тэдкастер… у них кончился какой-то химический реактив.

Она опустилась на скамейку рядом с Пуаро и с комичным выражением лица покачала головой:

— Бедняжки… я так рада, что не имею склонности к науке. В такой прелестный день… их заботы кажутся такими… такими пустыми.

— Вы не должны говорить так в присутствии ученых, мадам.

— Да, конечно. — Ее выражение изменилось. Оно стало серьезным. Она тихо сказала:

— Вы не должны думать, месье Пуаро, что я не восхищаюсь своим мужем. Что вы. По-моему, его жизнь, посвященная работе… потрясающий пример. — Похоже, что миссис Фрэнклин любила играть разные роли. В данный момент она была верной и преклоняющейся перед мужем женой.

Она подалась вперед, пылко положив руку на колено Пуаро.

— Джон, — сказала она, — просто… святой. Иногда я страшно за него боюсь.

Я подумал, что, назвав Фрэнклина святым, она немного переборщила, но Барбара Фрэнклин продолжила с сияющим взором:

— Он сделает все… пойдет на любой риск… ради расширения горизонтов человеческого познания, Как прекрасно, верно?

— Конечно, конечно, — быстро заверил ее Пуаро.

— Вы знаете, иногда, — продолжила миссис Фрэнклин, — я по-настоящему за него нервничаю. Он же ни перед чем не останавливается. Вот сейчас экспериментирует с этим ужасным бобом. Я так боюсь, что он начнет ставить опыты на себе.

— Разумеется, он примет все необходимые меры предосторожности, — заметил я.

Она покачала головой со слабой горестной улыбкой.

— Вы не знаете Джона. Вы когда-нибудь слышали, что он сделал с новым газом?

Я покачал головой.

— Они хотели узнать свойства какого-то нового газа. И Джон вызвался опробовать его на себе. Закрылся в резервуаре, кажется, на тридцать шесть часов… измерял пульс, температуру и дыхание… чтобы посмотреть, какими будут последствия и одинаковы ли они для животных и для людей. Такой ужасный риск, как потом сказал мне один профессор. Он запросто мог умереть. Но такой уж Джон человек — совсем не обращает внимания на собственную безопасность. Наверное, быть таким просто удивительно, верно? Я бы никогда не набралась храбрости.

— Да, в самом деле, нужно быть очень мужественным человеком, — согласился Пуаро, — чтобы хладнокровно решиться на подобное.

Барбара Фрэнклин сказала:

— Да. Знаете, я ужасно им горжусь, но в то же время и нервничаю. Потому что, видите ли, морские свинки и лягушки годятся лишь до определенного уровня исследований. Потом нужно исследовать реакцию человека. Вот почему я так боюсь, что Джон возьмет и введет себе этот мерзкий боб для испытания, и произойдет нечто ужасное. — Она вздрогнула и покачала головой. Но он только смеется над моими страхами. Знаете, он просто святой.

В этот момент к нам подошел Бойд Кэррингтон.

— Привет, Бэбз, ты готова?

— Да, Билл, жду тебя.

— Надеюсь, ты не слишком утомишься.

— Конечно. Сегодня я чувствую себя лучше, чем когда-либо.

Она встала, озарила нас прелестной улыбкой и пошла по лужайке в сопровождении Кэррингтона.

— Доктор Фрэнклин… современный святой… хм, — заметил Пуаро.

— Смена взглядов, — отозвался я. — Но, думаю, это в ее духе.

— Что в ее духе?

— Пробовать себя в разных ролях. Вчера — непонятая, лишенная заботы жена, завтра — готовая к самопожертвованию, страдающая женщина, которая страшится обременить человека. Сегодня поклоняющаяся перед мужем супруга. Вся беда в том, что она всегда слегка перебарщивает.

Пуаро задумчиво произнес:

— Вы считаете миссис Фрэнклин дурой, не так ли?

— Э… я бы так не сказал… но да, не слишком блестящий интеллект.

— А, она не ваш тип.

— А кто же мой тип? — огрызнулся я.

Пуаро неожиданно ответил:

— Откройте рот, закройте глаза и посмотрите, кого ниспошлют вам феи…

Я не смог отпарировать, потому что по траве вприпрыжку бежала сестра Крейвен. Она улыбнулась нам, обнажив свои великолепные зубы, открыла дверь лаборатории, вошла туда и вновь появилась с парой перчаток.

— Сперва носовой платок, потом перчатки… все время что-нибудь забывает, — заметила она, уносясь к ожидавшим ее Барбаре Фрэнклин и Бойду Кэррингтону.

Я подумал, что миссис Фрэнклин была беспомощной женщиной, которая вечно забывает и теряет свои вещи и считает, что все обязаны искать их и возвращать ей как само собой разумеющееся, и даже, как мне показалось, этим гордится. Я слышал, как она часто самодовольно шептала: «Конечно, у меня не голова, а сито».

Я сидел, глядя вслед сестре Крейвен, бегущей по лужайке, до тех пор, пока она не скрылась из виду. Она бежала красиво, у нее было крепкое, прекрасно сложенное тело. Я заметил, поддавшись порыву:

— Наверное, девушка по горло сыта такой жизнью. Здесь и ухода-то мало… только сходи да принеси. Не думаю, что миссис Фрэнклин слишком внимательна или добра.

Ответ Пуаро вызвал у меня жуткую досаду. Неизвестно по какой причине он закрыл глаза и прошептал:

— Каштановые волосы.

Конечно, у сестры Крейвен были каштановые волосы, только не понимаю, почему Пуаро выбрал эту самую минуту, чтобы прокомментировать сей факт.

Я не ответил.

Глава одиннадцатая

Думаю, именно на следующее утро перед ленчем состоялся разговор, который, сам не знаю почему, меня обеспокоил.

Нас было четверо — Джудит, я, Бойд Кэррингтон и Нортон.

Не уверен, с чего точно все началось, но мы разговорились об эвтаназии… кто был «за», а кто «против».

Бойд Кэррингтон, что совершенно естественно, говорил больше всех. Нортон вставлял слово то тут, то там, а Джудит сидела молча, но слушала очень внимательно.

Я признался, что хотя с первого взгляда такое вроде бы следует практиковать, но в действительности испытывал к подобному способу ухода из жизни сентиментальное отвращение. Кроме того, сказал я, по-моему, эвтаназия давала слишком много власти родственникам.

Нортон согласился со мной. Он добавил, что, по его мнению, эвтаназию следовало бы применять только по желанию самого пациента, когда в смертельном исходе после мучительных страданий не было никаких сомнений.

Бойд Кэррингтон заметил:

— Но… вот это очень любопытно. Разве человек может пожелать, как говорится, «избавиться от страданий»?

Затем он рассказал одну историю, которая, как заверил нас, была подлинной, о человеке, страдавшем от невыносимых болей, вызванных неоперабельным раком. Этот человек умолял своего лечащего врача «дать ему что-то, чтобы со всем покончить». Доктор ответил: «Не могу, старина». Позднее, уходя, он оставил пациенту таблетки морфия, тщательно разъяснив, сколько он может принять и не отравиться и какая доза опасна. Хотя они и были оставлены пациенту, и он безо всякого труда мог принять роковую дозу, ничего подобного не сделал, «таким образом доказав, — заключил Бойд Кэррингтон, — что, несмотря на свои слова, человек предпочитает страдания быстрой и легкой смерти».

И вот тогда-то Джудит заговорила в первый раз, заговорила энергично и резко.

— Конечно, — заявила она. — Просто решать должен не он.

Бойд Кэррингтон спросил, что она имеет в виду.

— Я хочу сказать, что у любого слабого человека… страдающего от болезни… нет сил решать. Он не может, и посему решать следует за него. Долг любящих его людей принять такое решение.

— Долг? — с сомнением осведомился я.

Джудит повернулась ко мне.

— Да, долг. Долг человека в ясном уме, который сможет взять на себя ответственность.

Бойд Кэррингтон покачал головой.

— И кончить на скамье подсудимых, выслушивая обвинение в убийстве?

— Не обязательно. Во всяком случае, если кого-то любишь, то можно и рискнуть.

— Но послушайте, Джудит, — сказал Нортон. — Вы предлагаете, чтобы люди брали на себя ужасающую ответственность.

— Я так не считаю. Люди слишком боятся ответственности. Но они же ничего не страшатся в тех случаях, где речь идет о собаке… так что же мешает им в делах человеческих?

— …По-моему, здесь есть разница, верно?

Джудит сказала:

— Да, они более важны.

Нортон прошептал:

— Вы меня пугаете.

Бойд Кэррингтон полюбопытствовал:

— Так вы бы рискнули, а?

— Думаю, да, — ответила Джудит. — Я не боюсь рисковать.

Бойд Кэррингтон покачал головой.

— Такого нельзя позволять. Нельзя же, чтобы здесь, там и тут люди брали закон в свои руки. Решали дела жизни и смерти.

Нортон заметил:

— По правде говоря, Бойд Кэррингтон, у большинства просто не хватило бы нервов взять на себя такую ответственность.

И, глядя на Джудит, он слабо улыбнулся.

— И у вас тоже, по-моему, не хватит сил, если дойдет до дела.

Джудит спокойно сказала:

— Конечно, откуда знать наверняка. Но думаю, у меня выдержки достаточно.

Нортон заметил со слабым огоньком в глазах:

— Разумеется, если только вам надо будет заточить свой топор.[77]

Джудит разгоряченно покраснела. Она резко ответила:

— Ваши слова попросту показывают, что вы вообще ничего не понимаете. Если бы у меня был… личный мотив, я не смогла бы сделать ничего. Разве вы не видите? — она обратилась к нам. — Такие дела должны решаться безо всяких персональных причин. Можно взять на себя ответственность за… за… покончить с чьей-то жизнью, только если совершенно уверен в своем мотиве. Он должен быть абсолютно чистым.

— И все-таки, — сказал Нортон, — вы бы ни на что подобное не осмелились.

Джудит настаивала:

— Я бы осмелилась. Во-первых, я не считаю жизнь священной и неприкосновенной, как все вы. Ненужные жизни… бесполезные жизни… должны быть убраны с дороги. От них только один беспорядок. Только люди, могущие внести вклад в развитие общества, должны обладать правом на жизнь. Остальных следует безболезненно умертвить.

Неожиданно она обратилась к Бойду Кэррингтону:

— Вы согласны со мной, да?

Он медленно сказал:

— В принципе, да. Выживать должны только достойнейшие.

— Вы бы взяли закон в свои руки, если бы возникла необходимость?

Бойд Кэррингтон неторопливо ответил:

— Возможно, не знаю…

Нортон тихо заметил:

— Многие согласились бы с вами в теории. Но практика — совсем другое дело.

— Вы рассуждаете нелогично.

Нортон нетерпеливо сказал:

— Конечно, нелогично. Потому что весь вопрос в храбрости. Просто у большинства не хватит кишок, если выразиться вульгарно.

Джудит промолчала. Нортон продолжил:

— Если честно, Джудит, у вас бы тоже не хватило мужества. Не хватило бы храбрости, когда бы дошло до дела.

— Вы так думаете?

— Уверен.

— По-моему, вы ошибаетесь, Нортон, — сказал Бойд Кэррингтон. — Я считаю, что у Джудит достаточно храбрости. К счастью, случай для ее проверки не часто представляется.

Из дома донесся гул гонга.

Джудит встала.

Обращаясь к Нортону, она очень четко заявила:

— Знаете, вы ошибаетесь. У меня больше… больше кишок, чем вы думаете.

Она быстро пошла к дому. Бойд Кэррингтон последовал за нею, бросив на ходу:

— Хэй, подождите меня, Джудит.

Я тоже направился к дому, почему-то чувствуя неясный страх. Нортон, который всегда очень быстро ощущал настроение, попытался меня утешить.

— Она говорила не всерьез, — сказал он. — Просто всем молодым обязательно взбредет в голову какая-нибудь сырая идея… но, к счастью, никто ее в жизнь не претворяет. Она остается просто на словах.

Думаю, Джудит его услышала, потому что бросила на него через плечо разъяренный взгляд.

Нортон понизил голос:

— Из-за теорий не стоит беспокоиться, — сказал он. — Но послушайте, Хэстингс…

— Да?

Похоже, Нортон был смущен. Он сказал:

— Не хочу лезть не в свое дело, но что вы знаете об Аллертоне?

— Об Аллертоне?

— Да, простите, если покажусь вам любопытным Паркером[78], но искренне… если бы я был на вашем месте, то не позволил бы вашей девочке слишком много с ним видеться. Он… э… у него не очень-то хорошая репутация.

— Я и сам вижу, что он за негодяй, — с горечью признался я. — Но теперь все не так-то просто, как было раньше.

— О, знаю. Девушки могут сами за собой последить, как говорится. И в отношении большинства из них высказывание верно. Но… э… Аллертон разработал специальную технику на сей счет.

Он поколебался и продолжил:

— Послушайте, по-моему, мне следует вам рассказать. Конечно, не слишком прилично… но так уж получилось, что я знаю о нем кое-что довольно гадкое.

История была просто отвратительна. История девушки, уверенной в себе, современной, независимой. Аллертон испытал на ней всю свою «технику». А вот и другая сторона картины. История закончилась тем, что отчаявшаяся девушка покончила с собой, приняв смертельную дозу веронала. И самое ужасное состояло в том, что та девушка была очень похожа на Джудит… представительница того же самого независимого высокомерного типа. Она была из тех девушек, которые, влюбляясь, влюблялись отчаянно и от всей души, влюблялись так, как не способны влюбиться забывчивые пустышки.

Я отправился к ленчу с ужасным предчувствием.

Глава двенадцатая

I

— Вас что-то беспокоит, mon ami? — спросил в тот день Пуаро.

Я не ответил, просто покачал головой. Я считал, что не имею права взваливать на Пуаро бремя своих чисто личных проблем. Да и вряд ли чем он мог мне помочь.

Джудит бы выслушала любые его увещевания с отрешенным видом и снисходительной улыбкой, как и всякий представитель молодого поколения выслушивает занудные советы стариков.

Джудит, моя Джудит…

Трудно описать, что я перечувствовал и испытал в тот день. Потом, хорошенько все обдумав, я посчитал, что кое в чем виновата атмосфера самого Стайлза. Злые помыслы легко приходили здесь на ум. И к тому же у дома было не только зловещее прошлое, но и зловещее настоящее. Призрачная тень убийства и убийцы витала повсюду.

И почти наверняка, как я считал, убийцей был Аллертон, а Джудит в него влюбилась! Все было так невероятно… так чудовищно… и я не знал, что делать.

После ленча Бойд Кэррингтон отвел меня в сторону. Он немного помямлил перед тем, как перейти к делу. Наконец отрывисто заявил:

— Не подумайте, что я вмешиваюсь в ваши дела, но, думаю, вам следует поговорить со своей девочкой. Предупредите ее… а? Вы знаете, что из себя представляет этот Аллертон… плохая репутация, и она… э… ясно как божий день… она в него влюбилась.

Как легко бездетным такое говорить детям!

Предупредить ее? Будет ли прок? Не станет ли еще хуже?

Если бы только Синдерс была жива. Она бы знала, что сделать, что сказать.

Признаюсь, у меня возникло искушение попридержать язык и не говорить ничего. Но потом я подумал, что подобное поведение продиктовано трусостью и малодушием. Я просто увиливал от неприятной ситуации, которая может возникнуть в откровенном разговоре с Джудит. Видите ли, я побаивался свою красивую высокую дочь.

Я расхаживал взад и вперед по саду, все больше и больше возбуждаясь. Наконец, ноги привели меня к розарию, и там, так уж получилось, все решилось, ибо Джудит сидела на скамейке одна, и за всю жизнь я не видел выражения большего горя на лице женщины. Маска была сброшена. Остались лишь нерешительность и глубокое несчастье.

Я собрался с духом и подошел к ней. Она не замечала меня до тех пор, пока я не заговорил.

— Джудит, — сказал я. — Ради Бога, не переживай так.

Она поражение повернулась ко мне.

— Отец? Я тебя не заметила.

Я продолжил, зная, что результат будет роковым, если она ухитрится вернуть меня к нормальному повседневному разговору.

— О, мое дорогое дитя, не думай, что я не знаю, что я не могу понять. Он этого не стоит… о, поверь мне, он этого не стоит.

Ее озабоченные встревоженные глаза смотрели на меня, она тихо сказала.

— И ты считаешь, что действительно знаешь, о чем говоришь?

— Знаю. Ты любишь этого человека. Но, моя дорогая, ничего хорошего из твоей привязанности не выйдет.

Она мрачно улыбнулась. Душераздирающая улыбка.

— Наверное, я знаю это не хуже тебя.

— Не знаешь. Не можешь. О, Джудит, что будет? Он женатый человек. Для тебя не будет будущего… одно только горе и позор… и все кончится горьким самоотвращением.

Ее улыбка стала шире… еще более горестной.

— Как красноречиво ты говоришь, а?

— Откажись, Джудит… откажись от него.

— Нет!

— Он не стоит этого, моя дорогая.

Она ответила очень тихо и медленно.

— Для меня он стоит всего, что есть в мире.

— Нет, нет, Джудит, умоляю тебя…

Улыбка исчезла. Она стала похожей на настоящую фурию.

— Как ты смеешь? Как же ты смеешь вмешиваться? Я терпеть не могу такого отношения. Ты никогда не будешь говорить со мной об этом снова. Я ненавижу тебя… я ненавижу тебя. Это не твое дело. Это моя жизнь… моя собственная тайная внутренняя жизнь!

Она встала. Твердой рукой оттолкнула меня и прошла мимо. Словно фурия. Я в ужасе уставился ей вслед.

Я все еще сидел там, ошеломленный и беспомощный, не способный думать о последующих действиях, хотя прошло уже четверть часа.

II

Я сидел там, когда меня нашли Элизабет Коул и Нортон.

Потом я понял, что они были очень ко мне добры. Они увидели, они должны были увидеть, что я был страшно расстроен. Но они очень тактично сделали вид, что не замечают мое смятение. Они просто взяли меня с собой на прогулку. Они оба любили природу. Элизабет Коул рассказывала мне про дикие цветы, Нортон показывал в бинокль птиц.

Они говорили мягко, успокаивающе и только о пернатых да о лесной флоре. Мало-помалу я вернулся к нормальному мироощущению, хотя по-прежнему страшно волновался.

Более того, как и остальные, я был убежден, что любое происшествие связано с моими заботами и тревогами. И поэтому, когда Нортон воскликнул, глядя в бинокль: «Ба, да это никак крапчатый дятел. Я никогда…» и потом неожиданно смолк, я немедленно начал подозревать. Я протянул руку за биноклем.

— Дайте мне посмотреть.

Я говорил властным приказным тоном. Нортон крутил в руках бинокль. Он произнес странным колеблющимся голосом:

— Я… я ошибся… он улетел… по крайней мере, по правде говоря, это была самая обыкновенная птица.

Лицо у него было очень бледное и озабоченное. Он старался не смотреть на нас. Казалось, он был озадачен и расстроен.

Даже сейчас я не думаю, что повел себя полностью безрассудно, поспешно решив, что он увидел в бинокль нечто, не предназначенное для моих глаз.

Что бы там ни было, он был столь ошарашен увиденным, что мы оба сразу это заметили.

Его бинокль был настроен на дальнюю полоску леса. Что он там увидел?

Я властно сказал:

— Дайте мне посмотреть.

Я схватил бинокль. Помню, он пытался сопротивляться, но очень уж неуклюже. Я крепко сжал прибор.

Нортон слабо пробормотал:

— Ничего особенного… я имею в виду, птица улетела… я хочу…

Когда я приставлял бинокль к глазам, мои руки чуть чуть тряслись. Линзы были мощные. Я настроил бинокль, как мог, на то место, куда, как я думал, смотрел Нортон.

Но не увидел ничего… ничего, кроме проблеска чего-то белого (белого платья девушки?), исчезающего в деревьях.

Я опустил бинокль. Без слов отдал его Нортону. Он не смотрел мне в глаза. У него был встревоженный и озадаченный вид. Мы в полной тишине вернулись в дом, и, помню, Нортон молчал всю дорогу.

III

Миссис Фрэнклин и Бойд Кэррингтон вошли вскоре после нашего возвращения. Он возил ее на машине в Тэдминстер, потому что она хотела что-то купить.

И, как я понял, великолепно потрудилась. Из автомобиля несли ворох свертков, и у нее был очень оживленный вид, она разговаривала и смеялась, и даже на щеках загорелся румянец.

Она отослала наверх Бойда Кэррингтона с какой-то особенно хрупкой покупкой, и я галантно принял следующий груз.

Говорила она гораздо быстрее и как-то нервознее, чем обычно.

— Ужасно жарко, верно? Наверное, будет гроза. Обязательно вскоре поднимется буря. Знаете, говорят в это лето мало влаги. Такой засухи не было уже годы и годы.

Она продолжила, повернувшись к Элизабет Коул:

— Что вы тут делали, пока меня не было? Где Джон? Он сказал, что у него болит голова и собирался прогуляться. Может быть, так полегчает. Что-то совсем на него непохоже, никогда у него голова не болела. Наверное, он беспокоится из-за своих экспериментов. Они не идут так, как надо, или что-то в таком роде. Как бы я хотела, чтобы он побольше разговаривал.

Она помолчала и потом обратилась к Нортону.

— Вы очень молчаливый, мистер Нортон. Что-нибудь случилось? Вы… вы какой-то напуганный. Может быть, вы увидели привидения старой миссис Как-там-бишь-ее?

Нортон вздрогнул.

— Нет-нет, не видел никаких привидений. Я… просто кое о чем думал.

В этот момент на пороге показался Кертис, везущий Пуаро в инвалидном кресле. Он остановился в холле, собравшись взять своего хозяина и отнести его наверх.

Пуаро оглядел нас неожиданно ставшими бдительными и настороженными глазами.

Он резко спросил:

— В чем дело? Что-нибудь случилось?

Никто из нас минуту-другую не отвечал, затем Барбара Фрэнклин сказала, издав короткий неестественный смешок:

— Нет, конечно, нет, что может случиться? Просто… наверное, вот-вот гроза начнется? Я… о, боже, я так ужасно устала. Отнесите вот это наверх, будьте так любезны, капитан Хэстингс. Большое вам спасибо.

Я последовал за ней по лестнице в восточное крыло. Ее комната была расположена в его конце.

Миссис Фрэнклин открыла дверь. Я шел за ней по пятам, доверху загруженный свертками.

Она резко остановилась на пороге. У окна сестра Крейвен разглядывала ладонь Бойда Кэррингтона.

Он поднял голову и рассмеялся каким-то блеющим смехом.

— Хэллоу, а мне вот судьбу предсказывают. Сестра гадает по руке хоть куда.

— Разве? Понятия не имела, — голос Барбары был резок. Мне подумалось, что сестра Крейвен очень сильно ей досадила. — Пожалуйста, возьмите эти вещи, сестра, будьте так добры. И не могли бы вы приготовить мне эгг флип[79]. Я очень устала. И, пожалуйста, грелку. Я лягу в постель как можно скорее.

— Конечно, миссис Фрэнклин.

Сестра Крейвен шагнула вперед. По ее виду нельзя было сказать, что она испытывает какие-то чувства, кроме профессиональной озабоченности.

Миссис Фрэнклин сказала:

— Пожалуйста, уйди, Билл. Я ужасно устала.

Бойд Кэррингтон забеспокоился.

— О, Бэбз, поездка оказалась для тебя слишком утомительной? Мне так жаль. Какой я безмозглый дурень. Я не должен был позволять тебе так перетруждаться.

Миссис Фрэнклин озарила его ангельской улыбкой мученицы.

— Не хочу ничего говорить. Ненавижу быть надоедливой.

Мы оба, немного сконфуженные, вышли из комнаты, оставив женщин вдвоем.

Бойд Кэррингтон сокрушенно заметил:

— Что я за дурак. Барбара казалась такой веселой и оживленной, что я напрочь забыл, что ей не следует переутомляться. Надеюсь, она не забелеет.

Я машинально ответил:

— О, по-моему, после отдыха ночью она будет в полном порядке.

Он спустился по лестнице, Я поколебался и затем отправился по другому крылу к своей комнате и комнате Пуаро. Должно быть, коротышка меня ждет. В первый раз мне не очень-то хотелось к нему идти. Я был слишком занят своими мыслями и по-прежнему ощущал какую-то странную тупую боль внизу живота.

Я медленно брел по коридору.

Из комнаты Аллертона до меня донеслись голоса. Не хочу сказать, что я сознательно к ним прислушивался, хотя и совершенно машинально остановился на минутку возле двери. Потом неожиданно она открылась, и оттуда вышла моя дочь Джудит.

Она встала как вкопанная, увидев меня. Я схватил ее за руку и потащил в свою комнату. Внезапно я страшно рассердился.

— Что ты делала у этого человека?

Она устремила на меня твердый взгляд. Никакого гнева — только лед и холод. Несколько секунд она не отвечала.

Я встряхнул ее за руку:

— Говорю тебе, я этого не позволю. Ты не знаешь, что делаешь.

Тогда она сказала низким едким голосом:

— По-моему, у тебя очень развращенный склад ума.

Я заявил:

— Может быть. Наверное, на меня повлияли упреки вашего поколения. По крайней мере, у нас есть определенные стандарты. Пойми, наконец, Джудит, я запрещаю тебе, абсолютно запрещаю иметь дело с этим человеком…

Она твердо взглянула на меня и потом спокойно сказала:

— Понятно. Вот, значит, как.

— Ты отрицаешь, что влюблена в него?

— Нет.

— Но ты не знаешь, кто он такой. Ты просто не можешь знать.

И специально, не смягчая слов, я повторил ту историю об Аллертоне.

— Вот видишь, — закончил я. — Вот какая он грязная скотина.

Похоже, она осталась совершенно равнодушна. Лишь ее губы скривила презрительная усмешка.

— Могу тебя заверить, что никогда не считала его святым.

— Да какая разница? Джудит, ну не такая же ты испорченная.

— Если хочешь, можешь назвать меня и так.

— Джудит, ты не должна… ты не…

Я не мог найти слов для выражения своих мыслей. Она вырвала свою руку из моей.

— А сейчас послушай, отец. Я делаю, что хочу. Ты не можешь меня напугать. И твои проповеди тоже ни к чему. Я буду жить так, как пожелаю, и ты не сможешь меня остановить.

Она вышла.

Я почувствовал, как у меня дрожат коленки.

Я опустился на стул. Все было хуже… гораздо хуже, чем я думал. Дитя было им увлечено… потеряло голову. И мне было не к кому обратиться за помощью. Ее мать, единственный человек, которого бы она послушалась, умерла. Я мог надеяться только на самого себя.

Не думаю, что когда-либо в жизни раньше или позже я страдал так, как страдал тогда…

IV

Вскоре я очнулся. Я умылся, побрился и переоделся. Я спустился к обеду. Я вел себя, как мне казалось, совершенно обычно. Похоже, никто ничего не заметил.

Раз или два я видел, как Джудит бросала на меня любопытный взгляд. Должно быть, она недоумевала, как это мне удается выглядеть так, словно ничего не произошло…

В душе я все больше и больше набирался решимости.

Мне нужна была храбрость… храбрость и изобретательность. После обеда мы вышли из дома, смотрели на небо, делали замечания насчет духоты, предсказывали дождь, грозу… бурю…

Краем глаза я увидел, как Джудит скрылась за углом дома. Вскоре и Аллертон пошел в том же направлении.

Я быстренько завершил разговор с Бойдом Кэррингтоном и последовал за ними.

Нортон, думаю, пытался меня остановить. Он взял меня за руку. Он пробовал предложить прогуляться к розарию. Я не обратил на него внимания.

Он все еще был со мной, когда я завернул за угол. Они были там. Я увидел поднятое вверх лицо Джудит, увидел склонившегося над ним Аллертона… увидел, как он обнял ее… как они поцеловались.

Потом они быстро отступили друг от друга. Я сделал шаг вперед. Чуть ли не силой Нортону удалось оттащить меня назад.

Он сказал:

— Послушайте, вы не можете…

Я прервал его. Я убедительно заявил:

— Могу. И сделаю.

— Бесполезно, мой друг. Конечно, все это очень огорчительно, но дело в том, что вы ничего не можете поделать.

Я молчал. Наверное, он так считал, но я знал лучше.

Нортон продолжил:

— Я знаю, что подобная ситуация может свести с ума кого угодно, но остается лишь одно — признать поражение. Смиритесь же, сударь!

Я не стал с ним спорить. Я ждал, позволяя ему выговориться. Потом вновь твердо завернул за угол дома.

Они оба уже исчезли, но у меня была идея насчет того, где они могут быть. Неподалеку отсюда в рощице сирени скрывалась беседка. Я направился к ней. Думаю, Нортон все еще был со мной, но не уверен. Подойдя поближе, я услышал голоса и остановился. Говорил Аллертон.

— Ну что ж, значит, моя дорогая девочка, все устроено. И не надо больше возражений. Ты завтра поедешь в город. Я же скажу, что смотаюсь в Ипсвич погостить у своего товарища одну-две ночки. Ты протелеграфируешь из Лондона, что не сможешь вернуться. И кто узнает об очаровательном маленьком обедике в моей квартирке? Обещаю тебе, ты не разочаруешься.

Я почувствовал, как Нортон дергает меня за руку и неожиданно кротко повернулся к нему. Я чуть не расхохотался при виде его обеспокоенного, встревоженного лица. Я позволил ему увлечь себя к дому. Я сделал вид, что сдался, потому что в этот момент знал точно, что буду делать…

Я сказал ему ясно и четко:

— Не беспокойтесь, старина. Все бесполезно — теперь я понимаю. Невозможно управлять своими детьми. Я сдаюсь.

Он просто до нелепости обрадовался.

Вскоре я сообщил ему, что сегодня лягу спать пораньше. Я сказал, что у меня немного разболелась голова.

Он и не подозревал, что я собираюсь делать.

V

Я остановился минуты на полторы в коридоре.

Кругом было очень тихо. Никого. Кровати уже приготовлены для сна. Нортон, комната которого была на этой же стороне, остался внизу. Элизабет Коул играла в бридж. Кертис, я знал, ужинает на первом этаже. Крыло было в моем распоряжении.

Я польстил себе, что не напрасно столько лет проработал с Пуаро. Я знал, какие следует принять предосторожности.

Аллертон не встретится завтра с Джудит в Лондоне.

Аллертон вообще никуда завтра не поедет.

Все было просто смехотворно легко.

Я пошел к себе и взял пузырек с аспирином. Потом отправился в комнату Аллертона и проскользнул в ванную. Таблетки сламберила стояли в шкафчике. Восьми, подумал я, будет достаточно. Безвредная доза — одна-две. Посему восьми хватит с лихвой. Аллертон сам говорил, что токсичная доза невелика. Я прочел на этикетке: «Предписанную дозу превышать опасно».

Я улыбнулся сам себе.

Я обернул руку шелковым носовым платком и осторожно отвинтил крышку. На пузырьке не должно остаться отпечатков пальцев. Я высыпал таблетки. Да, они были почти того же самого размера, что и аспирин. Я положил 8 аспириновых таблеток в бутылочку, а потом досыпал сламберила, оставив себе 8 штук. Теперь пузырек выглядел точно так же, как и раньше. Аллертон не заметит разницы.

Я вернулся в свою комнату. У меня была бутылка виски… впрочем, как и у большинства обитателей Стайлза. Я вынул две рюмки и сифон. Я не знал случая, чтобы Аллертон отказался от выпивки. Когда он поднимется, приглашу его пропустить стаканчик перед сном. Я бросил таблетки в налитое на донышко спиртное. Они с легкостью растворились. Я очень осторожно попробовал результат. Может быть, чуточку горько, но едва ли заметно. Я буду наливать себе виски, когда Аллертон поднимется. Передам рюмку ему, а себе налью другую. Все очень просто и естественно. Наверняка он и понятия не имеет о моих чувствах… если, конечно, Джудит ничего ему не сказала. Я немного обдумал свой пункт, но решил, что нахожусь в полной безопасности. Джудит никогда никому ничего не говорит.

Вероятно, он считает, что я совсем не подозреваю об их планах. Мне оставалось только ждать. Должно быть, ждать придется долго, час, а то и два, пока Аллертон отправится спать. Он всегда был поздней пташкой.

Я спокойно сидел и ждал.

Неожиданный стук в дверь заставил меня вздрогнуть. Однако это оказался всего лишь Кертис. Пуаро просил меня к себе.

Я с трудом пришел в себя. Пуаро! Я не думал о нем весь вечер. Должно быть, он терялся в догадках, что со мной приключилось. Я забеспокоился. Во-первых, так как устыдился, что не зашел к нему, и во-вторых, потому, что не хотел, чтобы он подозревал, — произошло нечто из ряда вон выходящее.

Я последовал за Кертисом через коридор.

— Eh bien, — воскликнул Пуаро. — Так значит, вы меня бросили, hein?

Я выдавил из себя зевок.

— Уж простите, старина, — сказал я. — Но, по правде говоря, у меня так жутко разболелась голова, что все перед глазами поплыло. Наверное, вот-вот гроза начнется. Я просто одурел… так что совсем забыл пожелать вам спокойной ночи.

Как я и надеялся, Пуаро сразу же захлопотал. Он предложил лекарства. Он засуетился. Он обвинил меня в том, что я сидел на улице на сквозняке (и это-то в один из самых жарких летних дней!). Я отказался от аспирина под предлогом, что уже принял несколько таблеток, но не смог отделаться от чашки сладкого и невероятно отвратительного шоколада!

— Видите ли, он очень питателен для нервов, — пояснил Пуаро.

Я выпил его, чтобы избежать спора, и потом пожелал ему спокойной ночи. Его тревожные и любящие восклицания еще долго звенели у меня в ушах! Я вернулся в свою комнату и напоказ закрыл дверь. А потом с крайней предосторожностью приотворил ее снова, оставив маленькую щелочку. Теперь-то я обязательно услышу шаги Аллертона. Но, должно быть, придется подождать еще немного.

Я сидел и ждал. Я думал и ждал. Я думал о своей покойной жене. Я тихо прошептал:

— Понимаешь, дорогая, я ее спасу.

Она оставила Джудит на мое попечение. Я ее не подведу.

В мертвой тишине я неожиданно почувствовал, что Синдерс где-то совсем рядом.

Мне даже показалось, что она в комнате.

И я сидел и мрачно ждал…

Глава тринадцатая

I

Когда хладнокровно описываешь состояние спада напряжения, то словно разбиваешь вдребезги свое самолюбие.

Так уж получилось, что, ожидая Аллертона, я заснул. Наверное, ничего удивительного. Предыдущей ночью я спал очень плохо. Провел на воздухе весь день. Извелся от беспокойства и напряжения и так взвинтился, что смог решиться на такое. Да к тому же погода была очень пасмурная и веяло грозой.

Во всяком случае, все так вот получилось. Я заснул в своем кресле и когда пробудился, за окном щебетали птицы, уже встало солнце. Я сам скрючился и обмяк — прямо так, в смокинге. Во рту чувствовался неприятный привкус, и голова раскалывалась. Я был озадачен, удивлен, возмущен и, что самое главное, невероятно, ужасно рад.

Кто это написал: «Самый тяжелый день (только доживи до завтра) обязательно пройдет»? Как верно сказано! Сейчас я увидел ясно и разумно, каким взвинченным и заблуждающимся был. Какие-то мелодраматические ощущения, потеря всякого чувства пропорции. Я же фактически решил убить другого человека.

В этот момент мой взгляд упал на рюмку виски. Вздрогнув, я встал, отдернул занавески и вылил их из окна. Должно быть, вчера вечером я просто сошел с ума.

Я побрился, принял ванну и переоделся. Потом, чувствуя себя немного лучше, пошел к Пуаро. Я знал, что он всегда встает рано. Я сел и во всем ему честно исповедался.

Не выразить словами, какое это было огромное облегчение. Он мягко качнул головой.

— Вот какие глупости вы замышляете. Рад, что вы пришли ко мне исповедаться. Но почему, мой дорогой друг, вы не явились ко мне вчера и не рассказали, что у вас было на уме?

Я пристыженно ответил:

— Наверное, боялся, что вы попытаетесь меня остановить.

— Разумеется, я бы вас остановил. Вы думаете, я захотел бы увидеть, как вас повесят, и все из-за какого-то пренеприятного субъекта по имени майор Аллертон?

— Меня бы не поймали, — заявил я. — Я принял все предосторожности.

— Так думают все убийцы. Ваша психика подходит под шаблон! Но позвольте мне вам сказать, mon ami, что вы не так умны, как считали.

— Я принял все предосторожности. Я стер отпечатки своих пальцев с пузырька.

— Точно. Но вы стерли и отпечатки Аллертона. И когда он найден мертвым… что происходит дальше? Производится вскрытие и установлено, что он умер от смертельной дозы сламберила. Он принял ее случайно или намеренно? Tiens[80], его отпечатков на пузырьке нет. Но почему? Будь его смерть случайной или самоубийством, он не стал бы их стирать. И тогда анализируются оставшиеся таблетки и оказывается, что почти половина из них заменена аспирином.

— Ну и что тут особенного, почти у всех есть аспирин, — слабо пробормотал я.

— Да, но не у всех есть дочь, которую Аллертон преследует с бесчестными намерениями… если использовать старомодную мелодраматическую фразу. И вы накануне поссорились с ней на сей счет. Два человека, Бойл Кэррингтон и Нортон, могут засвидетельствовать, какие бурные чувства вы испытывали к покойному. Сразу же внимание сфокусировалось бы на вас, и к тому времени вы бы испытывали такой страх или даже раскаяние, что хороший опытный инспектор полиции наверняка бы решил, что вы и есть виновный. И даже, вполне возможно, кто-то мог бы увидеть, как вы возились с таблетками.

— Никто не мог. Никого не было.

— Возле окна есть балкон. Кто-то мог стоять там и заглядывать в комнату. Или, кто знает, кто-то мог смотреть в замочную скважину.

— Вы зациклились на своих замочных скважинах, Пуаро. Люди не проводят все время, подглядывая за другими в замочные скважины, как вы, похоже, считаете.

Пуаро полузакрыл глаза и заметил, что у меня всегда была слишком доверчивая натура.

— И позвольте вам сказать, что в этом доме с ключами происходят очень забавные вещи. Я… я всегда хочу знать, что моя дверь заперта изнутри, даже если добряк Кертис в соседней комнате. Вскоре после прибытия мой ключ исчезает… бесследно! Мне пришлось сделать другой.

— Ну что ж, во всяком случае, — с глубоким вздохом облегчения сказал я (мой мозг все еще был перегружен личными заботами), — все закончилось благополучно. Страшно даже подумать, что можно взвинтиться до такого состояния. — Я понизил голос: — Пуаро, вы не думаете, что это потому, что… потому что здесь много лет тому назад было совершено убийство, и дом словно заражен инфекцией?

— Вы имеете в виду вирус убийства? М-да… предположение интересное.

— У домов всегда есть своя атмосфера, — задумчиво сказал я. — У этого же — плохая история.

Пуаро кивнул.

— Да. Здесь жили люди… несколько человек… которые от всей души желали смерти другому. Вы правы.

— Наверное, так или иначе атмосфера оказывает влияние. Но, Пуаро, скажите мне, что делать… я имею в виду с Джудит и Аллертоном? Как-то надо их остановить. Что, по-вашему, мне надо предпринять?

— Ничего, — многозначительно произнес Пуаро.

— О, но…

— Поверьте мне, если вы не будете вмешиваться, то причините меньше вреда.

— Если бы я взялся за Аллертона…

— Что вы можете сказать или сделать? Джудит двадцать один год, и она сама себе хозяйка.

— Но, думаю, мне следовало бы…

Пуаро прервал меня.

— Нет, Хэстингс, не воображайте, что достаточно умны, достаточно сильны или достаточно хитры, чтобы произвести впечатление на кого-то из этой пары… Аллертон привык иметь дело с сердитыми и бессильными отцами и, вероятно, наслаждается разговорами с ними, как хорошей шуткой. Джудит не из тех, кого можно запугать. Я бы сам посоветовал… если бы я советовал вам вообще… сделать кое-что другое. Если бы я был на вашем месте, то доверился бы ей.

Я вытаращил на него глаза.

— Джудит, — сказал Эркюль Пуаро, — прекрасная девушка. Я от всей души ею восхищаюсь.

Я ответил нетвердым голосом:

— Я тоже ею восхищаюсь. Но я боюсь за нее.

Неожиданно Пуаро очень уж энергично кивнул.

— Я тоже боюсь за нее, — сказал он, — но не по той причине, по какой боитесь вы. Я ужасно боюсь. И я бессилен… или почти бессилен. А дни идут. Есть опасность, Хэстингс, и она совсем рядом.

II

Я знал так же, как и Пуаро, что опасность была совсем рядом. У меня было больше причин для уверенности благодаря услышанному прошлым вечером.

Однако я поразмышлял над фразой Пуаро, спускаясь к завтраку. «Если бы я был на вашем месте, то доверился бы ей».

Она была такой неожиданной… и, однако, вызвала во мне какое-то странное ощущение комфорта. И почти сразу я убедился в правоте слов Пуаро. Потому что Джудит, похоже, передумала и в Лондон не поехала.

Вместо этого она отправилась с Фрэнклином в лабораторию прямо после завтрака, и было ясно, что день им предстоит трудный.

Я от всей души вознес молитвы Господу. Каким сумасшедшим, каким отчаявшимся я был вчера. Я решил… решил с полной уверенностью, что Джудит поддалась обманчивым предложениям Аллертона. Но сейчас-то я вспомнил, что фактически не слышал, дала ли она согласие или нет. Да, она была слишком порядочной, слишком хорошей и умной, чтобы поддаться на его уловки. Она отказалась от свидания.

Оказалось, что Аллертон позавтракал рано и уехал в Ипсвич. Значит, он приводил план в действие и, должно быть, предположил, что Джудит поедет в Лондон, как и было условлено.

Что ж, мрачно подумал я, он испытает большое разочарование. Ко мне подошел Бойд Кэррингтон и как-то сварливо заметил, что очень уж веселый я сегодня утром.

— Да, — ответил я, — получил хорошие новости.

Он ответил, что вот у него как раз ничего хорошего. И надоедливый телефонный разговор с архитектором насчет каких-то трудностей со строительством… местный землемер не на шутку взбеленился. Да и в письмах много тревожного. К тому же он боялся, что вчера позволил миссис Фрэнклин сильно переутомиться.

Сразу было понятно, что миссис Фрэнклин с лихвой возмещала свой недавний приступ здоровья и хорошего настроения. Она, как я понял со слов сестры Крейвен, стала просто невозможной.

Сестре Крейвен пришлось отказаться от своего выходного, который был ей обещан, чтобы съездить и повстречаться с какими-то друзьями, и она страшно на сей счет злилась. С раннего утра миссис Фрэнклин требовала нюхательную соль, грелки, различное питье и кушанья и ни в какую не позволяла сестре оставлять комнату. Ее мучили и невралгия, и боли вокруг сердца, и судороги в ступнях и лодыжках, и озноб, и Бог знает что еще.

Могу заявить сейчас и здесь, что ни я, ни кто-либо другой по-настоящему не встревожился. Мы все приписали жалобы миссис Фрэнклин ее склонности к ипохондрии.

Разумеется, вышесказанное относится и к сестре Крейвен, и к доктору Фрэнклину.

Его вызвали из лаборатории, и ему пришлось выслушать жалобы жены, спросить ее, не хочет ли она, чтобы он пригласил местного врача (сие предложение было бурно отвергнуто миссис Фрэнклин); он составил ей успокаивающую микстуру, утешил как мог и вновь вернулся к работе.

Сестра Крейвен сказала мне:

— Конечно, он знает, что она просто притворяется.

— Вы действительно считаете, что с ней ничего серьезного?

— Температура нормальная и пульс в полном порядке. Просто ей хочется поднять на ноги каждого, вот и все.

Она была раздражена и говорила более неосторожно, чем обычно.

— Она любит мешать другим наслаждаться. Ей бы хотелось, чтобы муж взвинтился и бегал бы вокруг нее, и даже сэр Уильям должен почувствовать себя самой последней скотиной, потому что «вчера ее переутомил». Уж такой она человек.

Явно сегодня сестра Крейвен считала свою пациентку просто невыносимой. Я так понял, что миссис Фрэнклин действительно была очень груба по отношению к ней. Она была из тех женщин, которых сиделки и слуги инстинктивно не любят… не только из-за причиняемых ими хлопот, но и из-за того, как они эти хлопоты преподносят.

Итак, как я уже говорил, никто серьезно не отнесся к ее недомоганию.

Единственным исключением был Бойд Кэррингтон, который бродил с таким трогательным видом, какой бывает у маленького мальчика, которому дали нагоняй.

Сколько раз с тех пор я вновь и вновь прокручиваю в уме события того дня, пытаясь вспомнить что-то до сих пор незамеченное… какой-нибудь крошечный, позабытый инцидент, изо всех сил стараясь точно восстановить, кто как себя вел. Кто был нормален, а кто возбужден.

Позвольте мне еще раз описать точно, что я о ком помню. Бойд Кэррингтон, как я уже сказал, чувствовал себя явно неловко. Похоже, он считал, что вчера был слишком энергичен, многословен и эгоистичен, и не думал о хрупком здоровье своей спутницы. Он раз или два поднимался и интересовался здоровьем Барбары Фрэнклин, и сестра Крейвен, которая сама была в прескверном настроении, разговаривала с ним сварливо и раздражительно. Ему даже пришлось побывать в деревне и купить коробку шоколадных конфет. Она была возвращена ему. «Миссис Фрэнклин терпеть не может шоколадных конфет». Он безутешно открыл коробку в курительной комнате, и Нортон, я и он торжественно угостились.

У Нортона, как я теперь думаю, наверняка в то утро было что-то на уме. Он вел себя очень рассеянно, раз или два хмурился, словно его что-то озадачивало.

Он любил шоколадные конфеты и, сам того не замечая, съел много. На улице разыгралась буря. С десяти лил дождь.

Обычно в такие дни на всех нападает меланхолия. Но нас всех погода оживила.

Примерно в полдень Кертис отнес Пуаро вниз и уютно устроил его в гостиной. К нему присоединилась Элизабет Коул и играла ему на пианино. Касалась она клавиш легко и приятно. Она исполняла Баха и Моцарта — любимых композиторов моего друга.

Фрэнклин и Джудит вернулись из сада около часа. Джудит была очень бледной и какой-то напряженной. Она молчала и рассеянно оглядывалась по сторонам, словно была погружена в размышления, и потом ушла.

Фрэнклин подсел к нам. Он тоже устал, явно о чем-то усиленно думал и, похоже, был на пределе.

Помню, я сказал что-то насчет того, какое облегчение принес дождь, и он быстро ответил:

— Да. Бывают времена… когда что-то должно сломаться…

И почему-то у меня сложилось впечатление, что он говорит не просто о погоде. Как всегда неуклюже, он резко двинул стол и рассыпал половину конфет. Как обычно, с пораженным видом извинился, явно обращаясь к коробке:

— О, простите.

Это должно было бы показаться забавным, но почему-то не показалось. Он быстро нагнулся и подобрал рассыпавшиеся конфеты.

Нортон спросил, много ли сегодня было работы. И тогда на его лице вспыхнула улыбка… пылкая, мальчишеская, очень и очень живая.

— Нет… нет… просто неожиданно понял, что шел не по тому следу. Нужен процесс попроще. Сейчас нашелся путь гораздо быстрее.

Он стоял, покачиваясь взад и вперед, в его глазах застыло рассеянное, однако решительное выражение.

— Да, гораздо быстрее. Так намного лучше.

III

Если утром мы все были какие-то нервозные и бесцельно слонялись по саду и дому, то день оказался неожиданно приятным. Показалось солнце, воздух был прохладный и свежий. Миссис Латтрелл снесли вниз и усадили на веранде. Она была в превосходной форме… и не изливала мысли таким фонтанирующим потоком, и в поведении ее не было ни единого, даже скрытого намека на уксус. Она подшучивала над мужем, но мягко и с любовью, и он, сияя, смотрел на нее. Было просто восхитительно видеть их в таких хороших отношениях. Пуаро тоже позволил выкатить себя на свежий воздух и также был в отличном настроении. Думаю, ему было приятно видеть прекрасно ладящих друг с другом Латтреллов. Полковник выглядел намного лет моложе, вел себя решительнее обычного, гораздо реже дергал себя за ус. Он даже предложил сыграть вечером в бридж.

— Дейзи так скучает без своего бриджа.

— Что верно, то верно, — согласилась миссис Латтрелл.

Нортон предположил, что игра будет для нее слишком утомительной.

— Я сыграю один роббер, — заявила миссис Латтрелл и добавила с огоньком в глазах: — Я буду вести себя хорошо и ни за что не буду кусать бедного Джорджа.

— Моя дорогая, — запротестовал ее муж. — Я знаю, что играю ужасно.

— Ну и что? — сказала миссис Латтрелл. — Разве я не испытываю грандиозного удовольствия, дразня и задирая тебя на сей счет?

Мы все рассмеялись. Миссис Латтрелл продолжила:

— О, я знаю Свои недостатки, но не собираюсь в этой жизни от них отказываться. Джорджу просто придется смириться со мной.

Полковник Латтрелл посмотрел на нее с глупым видом. Думаю, именно из-за их отношений начался спор насчет брака и развода, который состоялся чуть позже.

Становятся ли мужчины и женщины действительно счастливее после развода, или же очень часто период раздражительности и отчужденности бывает временным… то же самое и насчет волнений по поводу третьей, так сказать, персоны… что если потом супруги вновь чувствуют любовь и возобновляют дружественные отношения.

Иногда очень странно видеть несоответствие убеждений людей их жизненному опыту.

Мой брак был невероятно счастливым и успешным, а я сам человек старомодный, и, однако, я стоял за развод… разрубить узлы и начать все сызнова.

Бойд Кэррингтон, который в женитьбе оказался несчастлив, твердо придерживался идеи о нерасторжимости брачных уз. Он сказал, что относится к браку с крайним почтением, потому что он, по его мнению, является фундаментом государства.

Нортон, будучи холостяком и посему не имея личного опыта, думал так же, как и я. Фрэнклин, казалось бы, современный ученый, как ни странно, решительно противился разводу. По всей видимости, тот противоречил логике его мышления. На каждом человеке лежат определенные обязанности. Таковые следует выполнять, а не отлынивать от них и не увиливать. Контракт, сказал он, есть контракт. Человек подписывает его по своей воле и посему должен его выполнять. Все иное, как он выразился, ведет к беспорядку. Болтающиеся концы веревки, полурасторгнутые узы.

Откинувшись на спинку кресла, рассеянно подталкивая длинными ногами стол, он говорил:

— Мужчина сам, выбирает себе жену. Он отвечает за нее до тех пор, пока она не умрет… или он.

Нортон заметил с комичным видом:

— И иногда… о, приходит благословенная смерть, а?

Мы засмеялись, а Бойд Кэррингтон сказал:

— Уж не вам говорить, мой милый, вы-то никогда не были женаты.

Нортон ответил, покачивая головой:

— И теперь, наверное, уже слишком поздно.

— Разве? — Взгляд у Бойда Кэррингтона был лукавый. — Вы уверены?

Именно в этот момент к нам присоединилась миссис Фрэнклин. Вместе с ней была Элизабет Коул.

Показалось ли мне или Бойд Кэррингтон действительно многозначительно перевел взгляд с нее на Нортона, и Нортон на самом деле покраснел?

У меня появилась новая идея, и я пристально посмотрел на Элизабет Коул. Она действительно была еще сравнительно молода. Кроме того, она была женщиной красивой. А точнее, очаровательной и симпатичной, и смогла бы сделать счастливым всякого мужчину. И она в последнее время весьма часто бывала с Нортоном. Разыскивая дикие цветы и птиц, они стали друзьями; я вспомнил, как она говорила, что Нортон очень добрый человек.

Что ж, если так, то я рад за нее. Ее голодная и тусклая юность не должна была препятствовать конечному счастью. Трагедия, потрясшая ее жизнь, не была напрасной. Я думал, глядя на нее, что сна выглядит гораздо счастливее и… да, веселее, чем в первые дни моего пребывания в Стайлзе.

Элизабет Коул и Нортон… да, может быть.

И неожиданно из ниоткуда возникли и охватили меня смутное беспокойство и тревога. Небезопасно… ошибочно… строить здесь планы о счастье. В атмосфере Стайлза было что-то злое. Я ощутил это сейчас… в ту самую минуту. Вдруг я почувствовал себя старым и усталым… да и испуганным.

Через мгновение мрачные мысли прошли. Никто, думаю, перемены во мне не заметил, кроме Бойда Кэррингтона. Спустя несколько минут он тихо спросил:

— Что-нибудь случилось, Хэстингс?

— Нет, а что?

— Э… вы выглядели… не могу пояснить…

— Просто предчувствие… опасение…

— Предчувствие зла?

— Да, если можно так выразиться. Ощущение, что… что-то должно случиться.

— Забавно. И мне раза два так казалось. И что же, по-вашему?

Он не сводил с меня глаз.

Я покачал головой. Потому что действительно ничего определенного не опасался. Просто на меня накатила волна уныния и страха. Потом из дома вышла Джудит. Она шла медленно, высоко подняв голову, плотно сжав губы, ее лицо было серьезно и прекрасно. Я подумал, как она похожа на меня и Синдерс. Она была словно какая-то юная жрица. Нортон почувствовал нечто подобное.

Он сказал ей:

— Вы сейчас напоминаете свою тезку перед тем, как она отрезала голову Олоферна.[81]

Джудит улыбнулась и приподняла брови:

— Что-то я никак не могу вспомнить, зачем ей это понадобилось.

— О, по строго моральным причинам. Во благо общества.

Легкая насмешка в его тоне разозлила Джудит. Она покраснела и, пройдя мимо него, села рядом с Фрэнклином.

Она сказала:

— Миссис Фрэнклин чувствует себя намного лучше. Она хочет, чтобы вечером мы все поднялись и выпили с ней кофе.

IV

Разумеется, миссис Фрэнклин была человеком настроения. Я подумал так, когда мы гуськом поднимались к ней после обеда. Сделав сегодня жизнь каждого невыносимой, она теперь была воплощением ласки. Она была одета в неглиже цвета eau de Nil[82] и возлежала в своем шезлонге. Рядом с ней стоял маленький вращающийся столик с полками для книг, на котором располагались кофейные приборы. Ее пальцы, ловкие и белые, быстро исполняли ритуал заваривания кофе, правда, не обошлось без помощи сестры Крейвен. Мы все были здесь, за исключением Пуаро, который удалился к себе перед обедом, и Аллертона, еще не вернувшегося из Ипсвича, и миссис и полковника Латтреллов, оставшихся внизу.

Донесся аромат кофе. Кофе, подававшийся в Стайлзе, был довольно неинтересной мутной жидкостью, так что мы с нетерпением ожидали напитка миссис Фрэнклин из свежих зерен да еще с добавкой ягод.

Фрэнклин сидел у противоположной стороны стола и передавал чашки, которые она наполняла. Бойд Кэррингтон стоял возле софы, Элизабет Коул и Нортон были возле окна. Сестра Крейвен удалилась на задний фон к изголовью кровати. Я сидел в кресле, сражался с криптик-кроссвордом в «Таймс» и проглядывал зашифрованные подсказки.

— Или любовь… или риск третьей стороны? — зачитал я. — Восемь букв.

— Вероятно, анаграмма, — предположил Фрэнклин.

Мы подумали минутку-другую. Я продолжил:

— Недобрые парни между холмами.

— Ворота, — быстро отозвался Бойд Кэррингтон.

— Цитата: «И спрошенное Эхо, чье бы оно там ни было, отвечает ей…» — пропуск. Теннисон. Пять букв.

— Где, — предложила миссис Фрэнклин. — Конечно, правильно. И Эхо отвечает: «Где?»

Я засомневался.

— Слово должно кончаться на «W».

— Ну, много слов оканчивается на «W». КАК, и СЕЙЧАС, и СНЕГ. [83]

Элизабет Коул откликнулась от окна:

— Цитата Теннисона звучит так: «И спрошенное Эхо, чье бы там оно ни было, отвечает ей: «Смерть».

Я услышал резкий вдох где-то рядом. Я поднял голову. Это была Джудит. Она прошла мимо нас к окну и стояла на балконе. Вписывая последний ответ, я заметил:

— Даже любовь не может быть анаграммой. Сейчас вторая буква «А».

— И какая подсказка?

— Или любовь, или риск третьей стороны. Пропуск А и шесть пропусков.

— Любовник, — ответил Бойд Кэррингтон.

Я услышал, как чайная ложка загремела на блюдце Барбары Фрэнклин, и перешел к следующей подсказке.

— Ревность — чудовище с зелеными глазами; кто так сказал?

— Шекспир, — заявил Бойд Кэррингтон.

— Отелло или Эмилия? — вопросила миссис Фрэнклин.

— Слишком длинные слова. Нужен ответ из пяти букв.

— Яго.

— Уверена, что Отелло.

— Это вообще цитата не из «Отелло». Так Ромео говорил Джульетте.

Каждый выразил свое мнение. Неожиданно с балкона Джудит крикнула:

— Смотрите, падающая звезда. О, а вот и другая.

Бойд Кэррингтон сказал:

— Где? Нужно загадать желание.

Он вышел на балкон и присоединился к Элизабет Коул, Нортону и Джудит. Сестра Крейвен последовала за ним. Фрэнклин тоже встал и направился на балкон. Они стояли, издавая восклицания, пристально глядя в ночное небо.

Я остался со своим кроссвордом. Зачем мне падающая звезда? Мне нечего желать…

Неожиданно Бойд Кэррингтон ворвался в комнату.

— Барбара, ты должна выйти.

Миссис Фрэнклин резко сказала:

— Нет, не могу. Я слишком устала.

— Чепуха, Барбара. Ты должна выйти и загадать желание! — Он захохотал. — И не протестуй. Я тебя вынесу.

И неожиданно, наклонившись, он подхватил ее на руки. Она засмеялась и запротестовала.

— Билл, положи меня… не будь таким глупым.

— Маленькие девочки должны загадывать желания.

Он вынес ее через окно и поставил на балкон.

Я еще ниже согнулся над газетой. Потому что вспомнил… ясная тропическая ночь… кваканье лягушек… и падающая звезда. Я стоял у окна, повернулся и подхватил Синдерс, и вынес ее на руках смотреть на звезды и загадывать желания…

Строчки кроссворда побежали и затуманились перед глазами.

Кто-то вышел с балкона и вернулся в комнату — Джудит. Джудит не должна видеть меня со слезами на глазах. Не должна. Я торопливо крутнул вертящийся книжный шкаф, сделав вид, что ищу книгу. Я вспомнил, что видел здесь старое издание Шекспира. Да, вот и оно. Я пролистал «Отелло».

— Что ты делаешь, отец?

Переворачивая страницы, я промямлил что-то насчет ответа на кроссворд. Да. Это был Яго.

«Берегись ревности, мой лорд;

То чудище с зёлеными глазами,

глумящееся над своей добычей».

Джудит торжественно продолжила:

— «Ни мак, ни мандрагора,

Никакие другие наводящие сон

сиропы

Никогда не дадут тебе того

сладкого сна,

Коим ты владел вчера».

Ее голос, прекрасный и глубокий, звенел в тишине.

Потихоньку возвращались другие, они смеялись и разговаривали. Миссис Фрэнклин вновь уселась в шезлонг. Фрэнклин вернулся на свое место и начал перемешивать кофе. Нортон и Элизабет Коул выпили свой и откланялись, потому что обещали поиграть в бридж с Латтреллами.

Миссис Фрэнклин выпила кофе и потом потребовала «капли». Джудит принесла их из ванной — сестра Крейвен только что вышла.

Фрэнклин бесцельно бродил по комнате. Он натолкнулся на небольшой столик. Жена резко сказала:

— Не будь таким неуклюжим, Джон.

— Прости, Барбара. Я кое о чем думал.

Миссис Фрэнклин жеманно заметила:

— Ты самый настоящий медведь, верно, дорогуша?

Он как-то рассеянно посмотрел на нее и потом сказал:

— Хорошая ночь; думаю, мне надо прогуляться.

Он вышел.

Миссис Фрэнклин заметила:

— Знаете, он гений. Это видно даже по его манерам. Я так ужасно им восхищаюсь. Какая страсть к работе!

— Да, да, умный парень, — небрежно отозвался Бойд Кэррингтон.

Джудит резко оставила комнату, чуть не столкнувшись на пороге с сестрой Крейвен.

Бойд Кэррингтон сказал:

— Что насчет партии в пикет, Бэбз?

— О, прелестно. Не принесете ли карты, сестра?

Сестра Крейвен отправилась за картами, а я пожелал миссис Фрэнклин доброй ночи и поблагодарил ее за кофе.

Выйдя из комнаты, я натолкнулся на Фрэнклина и Джудит. Они стояли в коридоре и выглядывали из окна. Они не разговаривали. Просто стояли бок о бок.

Фрэнклин взглянул через плечо, когда я приблизился к ним. Он сделал несколько шагов, заколебался и сказал:

— Пойдемте прогуляемся, Джудит?

Моя дочь покачала головой.

— Не сегодня. — Она как-то резко добавила: — Я пойду спать. Спокойной ночи.

Я спустился вместе с Фрэнклином. Он тихо насвистывал себе под нос и улыбался.

Я был не в очень-то хорошем расположении духа и поэтому сварливо заметил:

— Похоже, вы очень собой довольны.

Он признал:

— Да, сделал кое-что, что хотел сделать долгое время. Прекрасно, м-да.

Я расстался с ним внизу и на минутку заглянул к игрокам в бридж. Нортон подмигнул мне, когда миссис Латтрелл не смотрела в его сторону. Роббер проходил в необычайно гармоничной обстановке. Аллертон все еще не вернулся. Казалось, без него дом стал гораздо счастливее и не таким гнетущим.

Я поднялся в комнату Пуаро. С ним сидела Джудит. Она улыбнулась мне, но не заговорила.

— Она простила вас, mon ami, — заявил Пуаро. Что за возмутительные слова!

— Право, — залопотал я. — Вот уж не думал…

Джудит встала, обвила меня рукой за шею и поцеловала.

Она сказала:

— Бедный отец. Дядя Эркюль не будет нападать на твое самолюбие. Простить нужно меня. Так что прости и пожелай мне спокойной ночи.

Не знаю, почему, но я сказал:

— Прости, Джудит. Мне очень жаль. Я не хотел…

Она остановила меня.

— Все в порядке. Давай забудем о том, что было. Сейчас все в порядке. — Она расплылась в мечтательной улыбке и снова сказала:

— Сейчас все в порядке… — и тихо оставила комнату. Когда она ушла, Пуаро посмотрел на меня.

— Ну, — потребовал он, — что произошло сегодня вечером?

Я распростер руки.

— Ничего не случилось и вряд ли случится, — сказал я. Оказалось, что я был очень далек от истины. Потому что в эту ночь кое-что произошло. Неожиданно миссис Фрэнклин стало плохо. Послали еще за двумя докторами, но напрасно. Она умерла на следующее утро.

Не прошло и двадцати четырех часов, как мы узнали, что ее смерть была вызвана отравлением физостигмином.

Глава четырнадцатая

I

Дознание проводилось через два дня. Во второй раз я был на дознании в этом местечке.

Коронер оказался человеком средних лет, с проницательным взглядом и сухой отрывистой речью.

Сперва заслушали медицинское показание. В нем констатировался факт, что смерть последовала в результате отравления физостигмином; в трупе также обнаружили другие алкалоиды боба «калабар». Яд, по всей вероятности, был принят между семью часами и полуночью в предыдущий вечер. Полицейский хирург и его коллеги отказались дать более точную информацию.

Следующим свидетелем был доктор Фрэнклин. Он создал хорошее впечатление. Показания его были четкими, ясными и простыми. После смерти жены он проверил свои растворы. Обнаружилось, что один пузырек, в котором должен был находиться насыщенный раствор алкалоидов боба «калабар», с которыми он проводил эксперименты, был наполнен обыкновенной водой лишь со слабыми следами прежнего содержимого. Он не мог сказать наверняка, когда была совершена подмена, потому что не использовал тот препарат несколько дней.

Затем рассмотрели вопрос о доступе в лабораторию. Доктор Фрэнклин признал, что обычно она была заперта и ключ всегда находился у него в кармане. У его ассистентки, мисс Хэстингс, был второй такой ключ. Любой, кто хотел войти в студию, должен был попросить ключ у нее или у него самого. Жена брала его время от времени, когда оставляла в лаборатории принадлежащие ей вещи. Он никогда не приносил в дом или комнату жены раствор физостигмина и думал, что вряд ли она приняла его случайно.

На дальнейшие вопросы коронера он ответил, что жена некоторое время пребывала в подавленном и нервозном состоянии. Дело не в болезни. Она страдала от депрессии и быстрой перемены настроения. В последние дни, заявил он, она была весела, и он посчитал, что ее самочувствие улучшилось и настроение поднялось. Они не ссорились и были в хороших отношениях. В прошлый вечер, казалось, жена чувствовала себя прекрасно, и от меланхолии не осталось и следа.

Он сказал, что жена время от времени заговаривала о самоубийстве, но он к ее словам серьезно не относился. После прямого вопроса он ответил, что, по его мнению, жена не принадлежала к типу людей, подверженных самоубийству. Такова его точка зрения человека и врача.

За ним последовала сестра Крейвен. У нее был очень щеголеватый и деятельный вид. Опрятная форма ей шла, и отвечала она живо, четко и профессионально. Она служила у миссис Фрэнклин больше двух месяцев. Миссис Фрэнклин сильно страдала от депрессии. Свидетельница, по крайней мере, три раза слышала, как она говорила, что «хочет покончить со всем», что ее жизнь бесполезна и она камень на шее мужа.

— Почему она так говорила? Они ссорились?

— О нет, но она знала, что ее мужу недавно предложили место за границей. Он отказался, чтобы не оставлять ее.

— И порой она чувствовала угрызения совести по этому поводу?

— Да. Начинала винить свое плохое здоровье и очень нервничала.

— Доктор Фрэнклин об этом знал?

— Не думаю, что она часто разговаривала с ним на сей счет.

— Но она была подвержена приступам депрессии?

— О, несомненно.

— Она когда-нибудь определенно заявляла о намерении покончить с собой?

— Думаю, использовала лишь фразы типа «покончить со всем».

— Она никогда не намекала на какой-либо метод совершения самоубийства?

— Нет. Она изъяснялась очень туманно.

— В последнее время что-либо определенное вызывало у нее глубокую депрессию?

— Нет. Она была сравнительно в хорошем настроении.

— Вы согласны с доктором Фрэнклином, что она вечером перед смертью была в отличном настроении?

Сестра Крейвен заколебалась.

— Э… она была возбуждена. День у нее был плохой… жаловалась на боль и головокружение. Казалось, вечером она почувствовала себя немного лучше… но вела себя как-то неестественно и лихорадочно.

— Вы видели какой-нибудь пузырек или другой сосуд, который мог бы содержать яд?

— Нет.

— Что она ела и пила?

— Суп, отбивную котлету, зеленый горошек и картофельное пюре и пирог с вишней. И запила все рюмкой красного бургундского вина.

— Откуда она взяла бургунди?

— В ее комнате была бутылка. Там еще немного осталось, но, по-моему, вино обследовали и ничего такого не обнаружили.

— Могла ли она положить яд в рюмку так, чтобы вы не видели?

— О да, без труда. Я ходила взад и вперед по комнате, прибиралась, приводила все в порядок. Я за ней не следила. Рядом была небольшая шкатулка и еще сумочка. Она могла бросить яд в вино или потом в кофе или даже молоко, которое выпила перед сном.

— Есть ли у вас какое-либо предположение на счет того, что она сделала с пузырьком или каким другим сосудом, содержащим яд?

Сестра Крейвен подумала.

— Знаете, она могла выкинуть его потом из окна. Или же бросить в корзину для ненужных бумаг, или даже вымыть в ванной и вновь поставить в аптечку. Там есть несколько пустых пузырьков. Я не выкидывала их, потому что они могли понадобиться.

— Когда вы в последний раз видели миссис Фрэнклин?

— В половине одиннадцатого. Я приготовила ее ко сну. Она выпила горячее молоко и сказала, что хочет принять аспирин.

— И как она тогда выглядела?

Свидетельница минутку поразмышляла.

— Э… право… как всегда… нет, должна сказать, она была немножко возбуждена.

— Подавлена?

— Э… нет, взвинчена, так сказать. Но если вы думаете о самоубийстве, предчувствие, наверное, могло так на нее повлиять. Она, вероятно, почувствовала себя благородной, возвышенной такой.

— Вы считаете, что она могла совершить самоубийство?

Наступила пауза. Казалось, сестра Крейвен никак не могла решить.

— Знаете, — наконец начала она, — и да и нет… да, в целом, да. Она была очень неуравновешенной.

Следом давал показания сэр Уильям Бойд Кэррингтон. Похоже, он был искренне расстроен, но отвечал ясно.

Он играл с покойной в пикет в ту ночь, когда она умерла. Тогда он не заметил никаких признаков депрессии, но в разговоре, состоявшемся несколькими днями раньше, миссис Фрэнклин затрагивала тему самоубийства. Она была самоотверженной женщиной, и ее сильно расстраивала мысль, что она мешает карьере мужа. Она была ему предана и очень им гордилась. Иногда она впадала в глубокое уныние из-за своего здоровья.

Вызвали Джудит, но она мало что смогла сказать.

Она ничего не знала об исчезновении физостигмина из лаборатории. В ночь трагедии миссис Фрэнклин вела себя, как обычно, правда, может быть, была чересчур возбуждена. Она никогда не слышала разговоров миссис Фрэнклин о самоубийстве.

Последним свидетелем был Эркюль Пуаро. Его показание было очень многозначительным и произвело сильное впечатление. Он описал разговор, который состоялся у него с миссис Фрэнклин в день, предшествующий ее кончине. Она была сильно подавлена и несколько раз выражала желание покончить со всем. Она беспокоилась из-за своего здоровья и призналась ему по секрету, что ею овладевают Приступы глубокой меланхолии, когда ей кажется, что жить вообще не стоит. Она сказала, что иногда ей хочется заснуть и больше не проснуться.

Его последующий ответ произвел настоящую сенсацию.

— Утром, 10 июня, вы сидели возле двери лаборатории?

— Да.

— Вы видели, как миссис Фрэнклин вышла из лаборатории?

— Видел.

— У нее что-нибудь было в руке?

— В правой руке она сжимала небольшой пузырек.

— Вы совершенно уверены?

— Да.

— При виде вас она смутилась?

— Она была поражена, вот и все.

Коронер начал суммирование.

— Нужно решить, — сказал он, — как покойная умерла. В установлении причин смерти нет никаких трудностей — на сей вопрос дало ответ медицинское показание. Покойная была отравлена сульфатом физостигмина. Остается решить, приняла ли она яд случайно или преднамеренно или же он был дан ей каким-то другим человеком. Свидетели слышали, что покойная испытывала приступы меланхолии, что она была слаба здоровьем и что, хотя умершая не страдала от серьезного заболевания, находилась тем не менее в нервозном состоянии.

Месье Эркюль Пуаро, свидетель, чье имя имеет большой вес, совершенно уверен, что видел, как миссис Фрэнклин выходила из лаборатории с небольшим пузырьком в руке, и что она была поражена, увидев его. Присяжные могут прийти к заключению, что она взяла яд из лаборатории, намереваясь покончить с собой. Похоже, она страдала от навязчивой идеи, что стоит на дороге мужа и мешает его карьере.

Ради справедливости стоит заметить, что доктор Фрэнклин был хорошим и любящим мужем и никогда не выражал досады по поводу ее слабости и не жаловался, что она препятствует его карьере. Похоже, это ее собственная идея.

Женщинами в определенном состоянии нервного коллапса иногда овладевают подобные мысли.

Нет ничего, могущего доказать, в какое время или в каком растворителе был принят яд. Может быть, и несколько необычно, что не удалось найти пузырек, содержащий яд, но вполне вероятно, что, как и предположила сестра Крейвен, миссис Фрэнклин вымыла его и поставила в шкафчик в ванной, откуда, вероятно, его и взяла. Решать присяжным.

Вердикт вынесли почти сразу.

Присяжные решили, что миссис Фрэнклин покончила с собой в период временного расстройства ума.

II

Через полчаса я был в комнате Пуаро. Он выглядел страшно изможденным. Кертис уложил его в кровать и приводил в чувство тоником.

Я умирал от желания поговорить, но все же был вынужден сдерживаться до тех пор, пока слуга не закончил и не оставил комнату.

Вот тогда-то я взорвался.

— Вы сказали правду, Пуаро? Что видели пузырек в руке миссис Фрэнклин, когда она вышла из лаборатории?

Очень слабая улыбка скривила посиневшие губы Пуаро. Он прошептал:

— А вы его не видели, друг мой?

— Нет, не видел.

— Но вы могли и не заметить, hein?

— Да, вполне. Не могу поклясться, что пузырька не было.

Я с сомнением посмотрел на него.

— Вопрос в том, говорите ли вы правду.

— Так вы считаете, что я мог и солгать, друг мой?

— Не стал бы списывать это с ваших счетов.

— Хэстингс, вы шокируете и удивляете меня. Где же ваша простая вера?

— Ну, — уступил я. — Вряд ли, конечно, вы станете лжесвидетельствовать.

Пуаро кротко заметил:

— В данном случае никакого лжесвидетельства нет. Присяга не давалась.

— Значит, вы солгали?

Пуаро машинально взмахнул рукой.

— Что я сказал, mon ami, то сказал. Осуждать мои слова излишне.

— Я просто вас не понимаю! — воскликнул я.

— Чего вы не понимаете?

— Вашего показания… насчет того, что миссис Фрэнклин говорила о самоубийстве… о депрессии.

— Enfin, вы сами слышали, как она говорила нечто подобное.

— Да. Но только при определенном настроении. Вы этого-то не уточнили.

— Возможно, я не хотел уточнять.

Я уставился на него.

— Вы хотели, чтобы вынесли вердикт о самоубийстве?

Пуаро помолчал перед тем, как ответить. Наконец он сказал:

— Думаю, Хэстингс, вы не понимаете всей серьезности ситуации. Да, если уж вы так настаиваете, я хотел, чтобы вынесли вердикт: самоубийство…

— Но вы не думаете… сами… что она покончила с собой?

Пуаро медленно покачал головой.

Я сказал:

— Вы считаете… что ее убили.

— Да, Хэстингс, ее убили.

— Тогда зачем пытаться все замять… навесить на дело ярлык самоубийства и отложить его в сторону? Ведь теперь расследование прекратится.

— Точно.

— Вы этого хотите?

— Да.

— Но почему?

— Неужели вы не понимаете? Просто непостижимо! Ну да ладно… давайте не будем распространяться на сей счет. Вы должны положиться на мое слово, что ее убили… намеренно, предумышленно убили. Я говорил вам, Хэстингс, что здесь должно совершиться преступление и что вряд ли мы сможем его предотвратить… потому что убийца — человек безжалостный и решительный.

Я поежился и сказал:

— Что теперь?

Пуаро улыбнулся.

— Дело раскрыто… на него повешен ярлык самоубийства, и оно отложено в сторону. Но вы и я, Хэстингс, продолжим расследование, будем работать под землей, словно кроты. И, рано или поздно, доберемся до X.

Я сказал:

— И предположим, что… в это время… еще кто-то будет убит?

Пуаро покачал головой.

— Не думаю. Если, конечно, кто-то чего-то не видел или не узнал… но если так, разумеется, этот человек выйдет и скажет?..

Глава пятнадцатая

I

Я немного смутно помню события тех дней, которые последовали за дознанием о смерти миссис Фрэнклин. Конечно, состоялись похороны, на которых присутствовало множество любопытных из Стайлз-Сент-Мэри. И именно тогда ко мне обратилась одна старуха со слезящимися глазами и неприятными манерами. Она пристала ко мне как раз в тот момент, когда мы выходили с кладбища.

— Я вас вспомнила, сэр.

— Э… э, может быть…

Она продолжала, не слушая, что я сказал:

— Двадцать с лишком лет назад вы были здесь. Когда в Коурт умерла старая леди. Вот тогда у нас в Стайлзе было первое убийство. И не последнее, сказала я. Старая миссис Инглторп тогда была убита, и мы все говорили, что с ней муженек разделался. Все мы были уверены.

Она устремила на меня хитрый, коварный взгляд.

— Может быть, и на сей раз муж виноват.

— Что вы имеете в виду? — резко заявил я. — Разве вы не слышали, что вынесли вердикт о самоубийстве?

— Это коронер так сказал. Но он мог и ошибиться, вы не думаете?

Она подтолкнула меня локтем.

— Уж доктора-то знают, как разделаться с женами. И, похоже, она не очень-то хороша для него была.

Я сердито повернулся к ней, и она поспешно ретировалась, буркнув, что ничего такого в виду не имела, только что-то уж все больно странно, верно, во второй раз и то же самое происходит.

— И что еще более странно, сэр, так это то, что вы оба раза здесь оказываетесь, так ведь?

Как ни фантастично, но я даже подумал, не подозревает ли она, что я совершил оба преступления. Очень неприятная мысль. И, конечно же, я понял, какая странная и навязчивая штука — местные подозрения, В конце концов они были недалеки от правды. Ведь кто-то убил миссис Фрэнклин.

Как я уже упоминал, очень плохо помню, что произошло в те дни. Прежде всего меня страшно беспокоило здоровье Пуаро. Ко мне пришел Кертис со встревоженным выражением на своем деревянном лице и доложил, что у Пуаро был серьезный сердечный приступ.

— По-моему, сэр, ему следует показаться доктору.

Я сломя голову бросился к Пуаро, который бурно отверг мое предложение. Я подумал, что на него это что-то не похоже. Он всегда, по моему мнению, жутко беспокоился за свое самочувствие. Везде подозревал сквозняк, обвязывал шею шелковыми и шерстяными шарфами, приходил в ужас, замочив ноги, и сразу же мерил температуру и ложился в постель при малейшем намеке на простуду… «потому как иначе у меня начнется fluxion de peitrine!»[84] Я знал, что стоило ему хоть чуть-чуть прихворнуть, как он сразу же консультировался у врача.

И вот теперь, когда он был по-настоящему болен, положение в корне изменилось.

Однако, может быть, здесь-то и скрывалась истинная причина. Те, другие болезни, были пустяками. Сейчас, когда он в самом деле был больным человеком, он, наверное, боялся признать реальность. Он пренебрегал болезнью, потому что боялся.

Он отвечал на мои протесты с энергией и горечью.

— Я консультировался у докторов… и не у одного! Я был у Блэнка и Дэша, и что они сделали? Послали меня в Египет, где мне сразу же стало гораздо хуже. И я был у Р.

Р., я знал, был известнейшим кардиологом. Я быстро спросил:

— Что он сказал?

Пуаро неожиданно бросил на меня косой взгляд… и мое сердце мучительно сжалось.

Он спокойно ответил:

— Он сделал все, что можно было сделать. Мои лекарства все рядом, под рукой. Кроме них… ничто не поможет. Так что, видимо, Хэстингс, вызывать других врачей — напрасный труд. Машина, mon ami, изнашивается. Увы, нельзя вставить новый мотор, как автомобилю, и продолжить жить.

— Но послушайте, Пуаро, есть же что-нибудь… Кертис…

Пуаро резко прервал:

— Кертис?

— Да, он пришел ко мне. Он был обеспокоен… У вас был сердечный приступ…

Пуаро мягко кивнул.

— Да, да. Иногда такие приступы лучше не видеть. Думаю, Кертис просто к ним не привык.

— Вы действительно не хотите показаться врачу?

— Напрасный труд, мой друг.

Он говорил очень мягко, но решительно. И вновь сердце мое мучительно сжалось. Пуаро улыбнулся мне и сказал:

— Это, Хэстингс, будет мое последнее дело. И оно будет моим самым интересным делом… и противник мой — самым интересным моим преступником. Потому что в деле X мы имеем технику непревзойденную, великолепную, несмотря ни на что, вызывающую восхищение. До сих пор, mon cher, X действовал с такой ловкостью, что побеждал меня, Эркюля Пуаро! Он развил атаку, на которую я не смог ответить.

— Если бы ваше здоровье… — успокаивающе начал я.

Но оказалось, что сказал совсем не то. Эркюль немедленно впал в ярость.

— А! Мне что же, нужно повторять вам тридцать шесть раз и еще тридцать шесть раз, что нет никакой надобности в физических усилиях. Нужно только… думать.

— Э… конечно… да, здесь-то с вами все в порядке.

— Все в порядке? Я могу справиться с такой задачей превосходнейшим образом. Мои конечности парализованы, мое сердце играет со мной трюки, но мой мозг, Хэстингс… мой мозг функционирует безупречно. Он по-прежнему высшего качества, мой мозг…

— Он, — успокаивающе сказал я, — великолепен.

Но, медленно спускаясь по лестнице, я подумал, что мозг Пуаро не поспевает за ходом событий так быстро, как мог бы. Сперва чудесное спасение миссис Латтрелл и теперь вот смерть миссис Фрэнклин. И что мы сделали?

Практически ничего.

II

На следующий день Пуаро мне сказал:

— Вы, кажется, предлагали мне, Хэстингс, показаться врачу.

— Да, — нетерпеливо затараторил я. — Я был бы очень рад, если бы вы согласились.

— Eh bien, я согласен. Я покажусь Фрэнклину.

— Фрэнклину? — засомневался я.

— Ну он же врач, не так ли?

— Да, но… он занимается в первую очередь исследовательской работой, верно?

— Несомненно. Думаю, он вряд ли бы преуспел как практикующий врач. Ему недостает того, что принято называть «прикроватными манерами». Но он квалифицированный медик. Иными словами, как говорится в фильмах, «он знает свое дело лучше многих».

Я по-прежнему не был удовлетворен. Хотя я и не сомневался в способностях Фрэнклина, он всегда казался мне человеком нетерпеливым и совершенно не интересующимся человеческими недугами. Вероятно, такое отношение к людям восхитительно подходит для исследовательской работы, но уж отнюдь не для пациентов.

Однако само по себе согласие Пуаро было весьма большой уступкой и, так как здесь у моего друга лечащего врача не было, Фрэнклин охотно согласился взглянуть на него. Но он пояснил, что если потребуется регулярное медицинское обслуживание, то придется вызвать местного врача. Он не мог постоянно заниматься лечением.

Фрэнклин провел с Пуаро много времени.

Когда же он, наконец, вышел, я его ждал. Я втащил его в свою комнату и закрыл дверь.

— Ну? — встревоженно потребовал я.

Фрэнклин задумчиво сказал:

— Он очень замечательный человек.

— О! Да… — я отмахнулся от этого очевидного факта. — Как его здоровье?

— О! Его здоровье? — казалось, Фрэнклин удивился, словно я упомянул что-то крайне незначительное. — О! Его здоровье, конечно, никуда не годится.

Мне подумалось, что очень уж он непрофессионально выразился. И, однако, я слышал от Джудит… что Фрэнклин в свое время был одним из самых блестящих студентов.

— Насколько он плох? — с волнением потребовал я.

Он бросил на меня быстрый взгляд.

— Вы хотите знать?

— Конечно.

Да что же этот дурак думает?

Он почти сразу ответил:

— Большинство людей, — сказал он, — не хотят знать. Они хотят, чтобы им подали успокаивающий сироп. Они хотят надеяться. Они хотят, чтобы их осыпали утешением. И, разумеется, иногда случаются чудесные выздоровления. Но этого не произойдет в случае с Пуаро.

— Вы имеете в виду… — Вновь ледяная рука сомкнулась вокруг моего сердца.

Фрэнклин кивнул.

— О да, он умрет. И очень скоро, должен вам сказать. Я бы сам не стал говорить, если бы он меня не уполномочил.

— Значит… он знает.

Фрэнклин ответил:

— Он знает. Сердце может отказать… лопнуть… в любой момент. Конечно, нельзя сказать точно, когда именно.

Он помолчал и потом медленно сказал:

— Из того, что он говорит, я понял, что он беспокоится о том, как бы успеть закончить что-то, что… как он сам выразился… он предпринял. Вы знаете, что это такое?

— Да, — ответил я, — знаю.

Фрэнклин бросил на меня заинтересованный взгляд.

— Он хочет умереть, завершив работу.

— Понятно.

Я подумал, имеет ли Джон Фрэнклин хоть малейшее представление, что это за работа!

Он немедленно сказал:

— Надеюсь, ему удастся. По его словам я понял, что она многое для него значит. — Он помолчал и добавил. — У него методичный склад ума.

Я встревоженно спросил:

— Неужели ничего нельзя сделать… какое-нибудь лекарство..

Он покачал головой.

— Ничего. У него есть ампулы амилнитрита — они его единственная надежда на спасение во время приступа.

Потом он сказал нечто довольно странное:

— Он очень ценит человеческую жизнь, да?

— Да… да.

Сколько раз я слышал, как Пуаро говорит: «Я не одобряю убийства». Это чопорное заявление всегда щекотало мое воображение.

Фрэнклин продолжил:

— Вот в чем мы отличаемся. Я ее не ценю!..

Я с любопытством посмотрел на него. Он со слабой улыбкой наклонил голову.

— Совершенно верно, — сказал он. — Так как смерть все равно неизбежна, разве имеет значение, наступит ли она раньше или позже? Какая разница?

— Тогда какого черта вы стали врачом, если у вас такие воззрения? — с негодованием спросил я.

— О, сударь мой… врачевание заключается не только в отдалении неизбежного конца… у него гораздо большее предназначение… улучшение жизни. Если умирает здоровый человек, не имеет значения… особого, во всяком случае. Если слабоумный… кретин… тогда хорошо… но вот если открыть, как введением какого-то препарата в нужную железу сделать из кретина здорового, нормального индивидуума, выправив недостаточность щитовидки, то это вот, по-моему, невероятно важно.

Я посмотрел на него с возросшим интересом. Я по-прежнему считал, что не стал бы вызывать доктора Фрэнклина, если бы подхватил грипп, но воздал должное его горячечной искренности и силе. Я заметил произошедшие в нем после смерти жены перемены. Его поведение вряд ли можно было назвать траурным. Напротив, он казался более живым, менее рассеянным и полным энергии и огня.

Он резко заметил, ворвавшись в мои мысли:

— Вы с Джудит не очень-то похожи, а?

— Нет, думаю, нет.

— И она не похожа на свою мать?

Я подумал и потом медленно покачал головой.

— Нет. Моя жена была веселым, смеющимся созданием. Она ни к чему не относилась серьезно… и пыталась сделать меня таким же, но, боюсь, безуспешно.

Он слабо улыбнулся.

— Да, вы довольно строгий отец, верно? Так Джудит говорит, Джудит мало смеется… серьезная молодая женщина. Наверное, слишком много работает. Моя вина.

Он погрузился в мрачные размышления. Я непринужденно заметил:

— Должно быть, ваша работа очень интересная?

— А?

— Я сказал, что, должно быть, ваша работа очень интересна.

— Только полдюжине человек. Всем остальным она чертовски скучна, и, вероятно, так оно и есть. Во всяком случае, — он откинул назад голову, его плечи распрямились, и он неожиданно стал тем, кем был — мощным зрелым человеком, — теперь у меня есть шанс! Боже, мне хочется кричать вслух. Люди из министерства дали мне сегодня знать. Место все еще вакантно, и я его получил. Отправляюсь через десять дней.

— В Африку?

— Да. Грандиозно.

— Так скоро? — Я был слегка шокирован.

Он уставился на меня.

— Что вы имеете в виду… скоро? — Его лицо прояснилось. — Вы хотите сказать, после смерти Барбары? А почему бы и нет? Что проку притворяться, ведь ее смерть была мне величайшим облегчением.

Похоже, его позабавило выражение моего лица.

— Боюсь, у меня нет времени для общепринятого в подобных случаях поведения. Я влюбился в Барбару… она была очень хорошенькой девушкой… женился на ней и разлюбил ее через год. Не думаю, что и ее чувство ко мне длилось дольше. Конечно, я ее разочаровал. Она думала, что сможет на меня повлиять. Не смогла. Я эгоистичная, упрямая скотина и делаю, что хочу.

— Но вы отказались от работы в Африке именно из-за нее, — напомнил ему я.

— Да. Однако мои мотивы были чисто финансовыми. Я обязался обеспечить Барбаре существование, к которому она привыкла. Если бы я уехал, ей пришлось бы сильно экономить. Но теперь, — он улыбнулся искренней мальчишеской улыбкой, — мне чертовски повезло.

Я почувствовал отвращение. Наверное, многие овдовевшие мужчины не убиваются от горя, и все, в общем, это знают. Но его поведение было просто вульгарным.

Он увидел мое лицо, но, похоже, оно не произвело на него надлежащего впечатления.

— Правда, — заметил он, — редко ценится. И, однако, она экономит мне много времени и помогает избегнуть множества речей, полных неточностей.

Я резко сказал:

— И вас ничуть не беспокоит, что ваша жена совершила самоубийство?

Он задумчиво ответил:

— Не думаю, что она покончила с собой. Слишком уж маловероятно…

— Но тогда что, по-вашему, случилось?

Он подхватил нить:

— Не знаю. И… не хочу знать. Понятно?

Я уставился на него. Его взгляд был жестким и холодным.

Он повторил:

— И не хочу знать. Мне не… интересно. Видите?

Я не видел… но мне это не понравилось.

III

Не знаю, когда я впервые заметил, что у Стивена Нортона что-то на уме. После дознания он был очень молчалив и, когда закончились похороны, бесцельно бродил кругом, уставившись глазами в землю и сморщив лоб. У него была привычка ерошить руками короткие седые волосы, так что они вставали торчком, словно у Струмел Питер. Вид у него становился очень комичным, но делал он это совершенно бессознательно, и сие поведение свидетельствовало о каком-то замешательстве. Когда с ним заговаривали, он отвечал очень рассеянно, и, наконец, меня осенило, что он из-за чего-то беспокоится. Я осторожно спросил его, не получил ли он каких-либо плохих известий, но он быстро опроверг мое предположение. И до поры до времени эта тема оказалась закрытой. Но чуть позднее он, похоже, попытался узнать мое мнение, правда, очень неуклюже и не высказываясь напрямую.

Чуть заикаясь, как всегда, когда он говорил о чем-то серьезном, Нортон пустился рассказывать запутанную историю, суть которой заключалась в этике и морали.

— Знаете, Хэстингс, должно быть, так просто сказать, правильно это или неправильно… но когда доходит до дела, плавание проходит в бурных водах. Я к тому, что если натолкнешься на что-то… Знаете, что-то такое, что не имеет для вас значения… ну, какой-то инцидент, и не можешь им воспользоваться… но, однако, он ужасно важен. Вы понимаете, о чем я говорю?

— Боюсь, не очень хорошо, — сознался я.

Нортон вновь сморщил лоб. Он опять провел рукой по волосам так, что они встали дыбом, придав ему комичный вид.

— Так трудно пояснить. Вот, к примеру, предположим, что случайно увидели что-то в личном письме… открытом по ошибке, такое вот дело… письмо предназначалось другому человеку, и вы начали его читать, потому что решили, что оно написано вам, и прочитали то, что вам не предназначалось, перед тем, как успели понять. Знаете, такое бывает.

— О, да, конечно.

— Ну вот, и что же тогда делать?

— Э… — я поразмышлял. — Наверное, вам следует пойти к тому человеку и сказать: «Мне страшно жаль, но я открыл его по ошибке».

Нортон вздохнул. Он сказал, что все не так-то просто.

— Видите ли… вы могли прочесть что-то очень неловкое, Хэстингс.

— Вы хотите сказать, что тот человек может смутиться? Тогда, наверное, вам стоит сделать вид, что вы ничего не читали, что заметили ошибку вовремя.

— Да, — после короткой паузы согласился Нортон, но, похоже, к удовлетворительному для себя решению не пришел.

Он тоскливо заметил:

— Как бы я хотел знать, что мне следует сделать.

Я сказал, что, по-моему, другого выхода у него нет.

По-прежнему озадаченно хмурясь, Нортон начал:

— Видите ли, Хэстингс, проблема гораздо шире. Предположим, что вы опять прочли что-то важное для другого человека… я имею в виду…

Я потерял терпение.

— Право, Нортон, я вас совсем не понимаю. Не можете же вы расхаживать кругом и читать личные письма, адресованные другим людям…

— Нет, нет, конечно, нет. Я не имел в виду ничего подобного. И, во всяком случае, это вообще было не письмо. Я только привел его как пример, чтобы пояснить ситуацию. Естественно, все, что видел или слышал, или читал… случайно, нужно хранить в тайне, если…

— Если что?

Нортон медленно сказал:

— Если только об этом «что-то» не следует рассказать.

Я посмотрел на него с внезапно пробудившимся интересом. Он продолжил:

— Давайте я скажу так… предположим, вы увидели что-то через… замочную скважину…

Замочные скважины немедленно напомнили мне о Пуаро! Нортон все еще запинался.

— Я хочу сказать, если, конечно, у вас была на то причина… причина заглянуть в замочную скважину… ключ мог застрять и пришлось посмотреть, нет ли ключа с другой стороны… или… или какая-то другая, вполне порядочная причина… и вы никогда и не ожидали увидеть, что увидели…

Минуты две-три я терял нить его бессвязных предложений, потом меня, наконец, осенило. Я вспомнил день на травянистом холме и Нортона, подкручивающего свой бинокль, чтобы увидеть крапчатого дятла. Я вспомнил его расстройство и смущение, его попытки помешать мне смотреть в бинокль. В тот момент я решил, что он увидел что-то связанное со мной… а точнее говоря, что он увидел Аллертона и Джудит. Но, предположим, дело было совсем в другом? Он увидел нечто совершенно иное? Я предположил, что увиденное относится к Аллертону и Джудит, потому что в то время меня занимали только эти мысли, и я не мог думать ни о чем другом.

Я резко спросил:

— Вы что-то видели в свой бинокль?

Нортон был и поражен, и обрадован.

— Но как вы догадались, Хэстингс?

— И это произошло в тот день, когда вы, и я, и Элизабет Коул были на холме, верно?

— Да, правильно.

— И вы не захотели, чтобы я увидел то, что увидели вы?

— Да. Э… э, я хочу сказать, что нам нельзя было это видеть.

— Но что вы увидели?

Нортон снова нахмурился.

— Все довольно просто. Следует ли мне говорить? Я хочу сказать, все получилось так, словно я… шпионил. Я увидел что-то, чего не должен был видеть. Все получилось случайно… там действительно был крапчатый дятел… и потом я увидел другое.

Он смолк. Я сгорал от любопытства, просто умирал от любопытства, но уважал его стеснительность.

Я спросил:

— Это что-то… было важным?

Он медленно ответил:

— Может быть, да. А может, и нет. Не знаю.

Тогда я спросил:

— Это имело отношение к смерти миссис Фрэнклин?

Он вздрогнул.

— Как странно, что вы так говорите.

— Значит, я прав?

— Нет, нет, не совсем. Но может быть. — Он медленно продолжил: — Оно может пролить иной свет на определенные события. Вполне вероятно, оно значит… О, черт подери, не знаю, что и делать!

Я был в затруднении. Я сгорал от любопытства, однако чувствовал, что Нортону не очень-то хочется говорить о том, что он видел. Я мог его понять: всегда неприятно узнать какую-то информацию при обстоятельствах, которые могут счесть сомнительными. Потом у меня появилась идея.

— Почему бы вам не проконсультироваться с Пуаро?

— Пуаро? — Похоже, Нортон сомневался.

— Да, попросить у него совета.

— М-да, — медленно протянул Нортон. — Неплохая идея. Только, конечно, он иностранец… — он смущенно смолк.

Я знал, что он имеет в виду. Едкие сарказмы Пуаро насчет «игры» слишком хорошо были мне знакомы. Я лишь удивился, как это Пуаро не додумался воспользоваться биноклем. Если бы ему только пришла в голову такая мысль, он бы обязательно так поступил.

— Он с уважением отнесется к вашему признанию, — упрашивал я. — И если вам его совет не понравится, не обязательно действовать в соответствии с ним.

— Верно, — сказал Нортон. Его лицо прояснилось, с лица исчезли морщинки. — Знаете, Хэстингс, я, наверное, вас послушаюсь.

IV

Я изумился немедленной реакции Пуаро на свое сообщение.

— Что вы сказали, Хэстингс?

Он выронил тонкий ломтик тоста, который подносил ко рту, и резко наклонил голову.

— Расскажите мне все. Быстро все расскажите.

Я повторил свою историю.

— Он в тот день увидел что-то в бинокль, — задумчиво повторил Пуаро. — Что-то, о чем не пожелал сказать вам. — Его рука резко схватила мою ладонь. — Он больше никому об этом не говорил?

— Не думаю. Уверен, что нет.

— Будьте осторожны, Хэстингс. Просто жизненно необходимо не дать ему говорить на сей счет с кем-то другим… он не должен даже намекать. Иначе возникнет опасность.

— Опасность?

— Серьезная опасность.

У Пуаро было очень суровое лицо.

— Договоритесь с ним, чтобы он поднялся ко мне сегодня вечером. Ну просто обычный дружеский визит, вот и все. Никто другой не должен даже подозревать, что для его прихода есть какая-то особая причина. И будьте осторожны, Хэстингс, будьте очень, очень осторожны. Кто еще с вами тогда был?

— Элизабет Коул.

— Она заметила что-нибудь странное в его поведении?

Я попытался вспомнить.

— Не знаю. Может быть. Я спрошу ее…

— Нет, Хэстингс, вы не скажете никому ничего… абсолютно ничего.

Глава шестнадцатая

I

Я передал Нортону послание Пуаро.

— Конечно, я поднимусь и поговорю с ним. С удовольствием. Но знаете, Хэстингс, мне жаль, что я упомянул об этом даже вам.

— Кстати, — сказал я. — Вы никому больше ничего не говорили на сей счет, э?

— Нет… по крайней мере… нет, конечно, нет.

— Вы совершенно уверены?

— Да, да, я не говорил ничего.

— Что ж, и не надо. По крайней мере, пока не увидитесь с Пуаро.

Я заметил слабое колебание в его голосе, когда он ответил в первый раз, но во второй раз его тон был тверд.

Однако впоследствии мне пришлось вспомнить об этом замешательстве.

II

Я снова поднялся на тот травянистый холм. Там уже кто-то был — Элизабет Коул. Когда я поднимался по склону, она повернула голову.

Она сказала:

— У вас очень возбужденный вид, капитан Хэстингс. Что-нибудь случилось?

Я попытался успокоиться.

— Нет, нет, совсем ничего. Я просто запыхался… быстро шел. — Я добавил обычным повседневным голосом: — Будет дождь.

Она взглянула на небо.

— Да, думаю, вы правы.

Минуту-другую мы стояли молча. Что-то в этой женщине казалось мне очень симпатичным. С тех самых пор, когда она мне открылась, кто она на самом деле и какая трагедия погубила ее жизнь, я чувствовал к ней интерес. Два несчастных и страдающих человека всегда имеют много общего. Однако, как, по крайней мере, подозревал я, для нее начиналась вторая весна. Повинуясь какому-то странному порыву, я сказал:

— Я не возбужден, а подавлен. Получил плохие новости насчет своего дорогого старого друга.

— Месье Пуаро?

Ее сочувственный интерес заставил меня рассказать ей обо всем, что накопилось на душе.

Когда я смолк, она мягко произнесла:

— Понятно. Так, значит… конец может наступить в любую минуту?

Я кивнул, будучи не в силах говорить.

Через одну-две минуты я заметил:

— Когда он умрет, я действительно останусь один на белом свете.

— О нет, у вас есть Джудит… и другие дети.

— Они разбросаны по всему миру, а Джудит… у нее есть работа. Я ей не нужен.

— Подозреваю, дети не нуждаются в родителях до тех пор, пока не попадут в какую-нибудь неприятность. Вы должны принять эту истину как закон. Я гораздо более одинока, чем вы. Обе мои сестры далеко. Одна — в Америке, другая — в Италии.

— Моя дорогая девочка, — сказал я, — ваша жизнь только начинается.

— В тридцать пять?

— Что такое тридцать пять? Как бы я хотел, чтобы и мне было тридцать пять. — Я язвительно добавил: — Знаете, я не слепой.

Она устремила на меня вопросительный взгляд, а потом покраснела.

— Уж не думаете ли вы… о! Стивен Нортон и я просто друзья. У нас много общего…

— Тем лучше.

— Он… он просто ужасно добрый.

— О, дорогая моя, — сказал я. — Не верьте нашей доброте. На самом деле мы, мужчины, не таковы.

Но неожиданно Элизабет Коул побледнела. Она сказала низким напряженным голосом:

— Вы жестоки… слепы! Как я могу помышлять о браке? С моей-то семейной историей. С моей сестрой-убийцей… или если не убийцей, то сумасшедшей. Не знаю, что хуже.

Я решительно заявил:

— Не терзайте себя. Вспомните, может быть, это неправда.

— Что вы имеете в виду? Это правда.

— Разве не вы сами говорили мне однажды: «Это была не Мэгги?»

Она затаила дыхание.

— Всякий на моем месте может так чувствовать.

— Очень и очень часто то, что человек чувствует, оказывается правдой.

Она уставилась на меня.

— Что вы хотите сказать?

— Ваша сестра, — заявил я, — не убивала вашего отца.

Ее рука потянулась ко рту. Глаза, широко раскрытые и напуганные, встретились с моими.

— Вы сумасшедший, — произнесла она, — должно быть, вы сумасшедший. Кто вам так сказал?

— Не важно, — заявил я. — Это правда. И в один прекрасный день я предоставлю вам доказательства своих слов.

III

Возле дома я наткнулся на Бойда Кэррингтона.

— Сегодня я провожу здесь последний вечер, — сообщил он мне. — Переезжаю завтра.

— В Кнэттон?

— Да.

— Должно быть, вы волнуетесь.

— Волнуюсь? Наверное. — Он вздохнул. — Во всяком случае, Хэстингс, не буду скрывать, что рад отсюда уехать.

— Конечно, стряпня отвратительная и обслуга не из лучших.

— Я имею в виду совсем не это. В конце концов, плата невелика и от таких гостиниц ожидать много не приходится. Нет, Хэстингс, я имею в виду большее, нежели дискомфорт. Мне не нравится дом… его злое влияние. Здесь происходят страшные вещи.

— Конечно.

— Не знаю, в чем тут дело. Может быть, вся соль в том, что здесь однажды было совершено убийство, и теперь дом никогда не будет нормальным… Но он мне не нравится. Сперва этот несчастный случай с миссис Латтрелл… чертовски неприятная штука. И потом бедная малышка Барбара.

Он смолк.

— Уж кто-кто, а она, по-моему, никогда бы не совершила самоубийства.

Я заколебался.

— Э, не знаю, смогу ли я зайти настолько далеко…

Он прервал меня.

— А вот я зайду. Черт возьми, я провел с ней чуть ли не весь день. Она была в отличном настроении… наслаждалась нашей прогулкой. Она лишь беспокоилась, как бы Джон не погрузился с головой в свои эксперименты и не начал бы испытывать на себе смеси. Вы знаете, что я думаю, Хэстингс?

— Нет.

— Что виноват в ее смерти муж. Наверное, пилил ее. Она всегда была откровенна со мной. Он все время намекал ей, что она мешает его драгоценной карьере (я бы ему показал карьеру!), и она сломалась. Ну и бессердечный же он мужик, и глазом не моргнул. Объявил мне сейчас, этак невозмутимо, что отбывает в Африку. Право, знаете, Хэстингс, я бы не удивился, если бы оказалось, что он ее убил.

— Вы не должны так говорить, — резко заметил я.

— Да… да, верно. Однако имейте в виду, главным образом, потому, что если бы он стал ее убивать, то не так. Я имею в виду, все ведь знали, что он работает с веществом… физостигмином… так что здравый смысл подсказывает: если бы он с ней разделался, то не стал бы его использовать. Но все-таки, Хэстингс, не только я считаю Фрэнклина подозрительным типом. Мне намекнул кое-кто, кому следовало бы знать.

— И кто же, — резко осведомился я.

Бойд Кэррингтон понизил голос:

— Сестра Крейвен.

— Что? — страшно удивился я.

— Ш-ш… Не кричите. Да, сестра Крейвен подкинула мне эту идею. Знаете, она девушка проницательная. Голова у нее на плечах хорошо сидит. Она не любит Фрэнклина… не любила его все время.

Я поразмышлял. Я бы сказал, что сестра Крейвен не любила свою пациентку. Неожиданно мне подумалось, что сестра Крейвен должна многое знать о menage[85] Фрэнклинов.

— Она сегодня вечером здесь переночует, — сказал Бойд Кэррингтон.

— Понятно.

Меня смутно обеспокоило возвращение сестры Крейвен, однако я не смог сказать, почему. «Была ли у нее причина, — думал я, — для приезда? Она не любила Фрэнклина, — сказал Бойд Кэррингтон…»

Взяв себя в руки, я неожиданно неистово сказал:

— Она не имеет права распространять намеки насчет Фрэнклина. В конце концов, именно ее показания помогли установить, что было совершено самоубийство. Да и Пуаро видел, как миссис Фрэнклин выходила из студии с пузырьком в руке.

Бойд Кэррингтон огрызнулся:

— А при чем тут пузырек?! Женщины всегда носят пузырьки… духи, лосьон для волос, лак для ногтей. Вон ваша девчонка бегала в тот вечер с пузырьком в руке… это же не значит, что она думала о самоубийстве, верно? Чепуха!

Он смолк, потому что к нам подошел Аллертон. Очень кстати, в лучшем духе мелодрамы, издалека донесся низкий рокот грома.

Я подумал, как и думал прежде, что Аллертон был создан для роли злодея.

Но он был за много миль от дома в ночь смерти Барбары Фрэнклин. И, кроме того, какой у него мог быть мотив?

Но ведь, размышлял я, у X никогда не было мотива. Вот в чем сила его положения. Это, и только это мешало нам. И, однако, в любую минуту, словно крошечный огонек в кромешной тьме, могла вспыхнуть идея…

IV

Думаю, здесь и сейчас я должен упомянуть, что никогда ни на один момент не допускал мысли, что Пуаро может провалиться. Я никогда и не помышлял, что в борьбе между Пуаро и X последний может выйти победителем. Несмотря на всю немощь и никудышнее здоровье Пуаро, я верил в него как в потенциально более сильного соперника. Видите ли, я привык, что Пуаро всегда преуспевает.

Именно сам Пуаро первым заронил сомнение в мою душу.

Перед тем как спуститься к обеду, я заглянул к нему. Сейчас я уже забыл, как все получилось, но он неожиданно произнес фразу: «Если со мной что-нибудь случится…»

Я сразу же громко запротестовал: «Ничего не случится… ничего не может случиться».

— Eh bein, значит, вы плохо слушали доктора Фрэнклина.

— Фрэнклин не знает. Вы проживете еще много лет, Пуаро.

— Возможно, друг мой, хотя и крайне маловероятно. Но я говорю сейчас в определенном, а не в общем смысле. Хотя я могу вскоре умереть, это, однако, может оказаться недостаточно скоро для нашего друга X.

— Что? — изумился я.

Пуаро кивнул.

— Ну да, Хэстингс. В конце концов, X умен. По правде говоря, даже очень умен. X не может не понимать, что мое уничтожение, даже если оно опередит естественную кончину на несколько дней, окажется для него неоценимым преимуществом.

— Но тогда… но тогда… что произойдет? — Я был озадачен.

— Когда полковник погибнет, mon ami, второй по званию занимает его место. Вы продолжите бой.

— Как? Я же в полной темноте.

— Я все устроил. Если со мной что-нибудь случится, друг мой, вы найдете здесь, — он постучал по запертой шкатулке, лежащей рядом с ним, — необходимые вам ключи. Как видите, я предусмотрел все возможности.

— Не надо хитрить. Просто скажите все, что мне нужно знать.

— Нет, друг мой. Тот факт, что вы не знаете того, что знаю я, является очень ценным обстоятельством.

— Вы оставили мне ясный отчет о положении дел?

— Разумеется, нет. Его может заполучить X.

— Тогда что же вы оставили?

— Своеобразные указания. Они ничего не будут значить для X… уж будьте в этом уверены… но приведут вас к правде.

— А вот я не так уверен. Ну почему у вас такой извилистый, такой уклончивый склад ума, Пуаро? Вы всегда любите все усложнять. Всегда!

— И сейчас привычка стала страстью? Вы это хотите сказать? Вполне вероятно. Но успокойтесь, друг мой, указания приведут вас к правде. — Он помолчал и потом добавил: — И, возможно, тогда вы захотите, чтобы они не заводили вас так далеко. Вы от всей души захотите сказать: «Опускайте занавес».

Что-то в его голосе вновь вызвало у меня тот смутный бесформенный страх, спазмы которого я раз или два уже чувствовал раньше. Словно где-то… совсем рядом был факт, который я не хотел видеть… который не находил сил признать. Что-то, что уже в глубине души я знал… Я стряхнул оцепенение и спустился к обеду.

Глава семнадцатая

I

Обед прошел довольно весело. Миссис Латтрелл вновь ела со всеми. Настроение у нее было преотличное, и она опять блистала своей ирландской веселостью. Что касается Фрэнклина, то я не помню, чтобы он когда-нибудь был более оживлен и радостен. Сестру Крейвен я впервые увидел в штатском, а не в форме. Несомненно, она была очень привлекательной молодой особой, особенно когда отбросила профессиональную сдержанность.

После обеда миссис Латтрелл предложила поиграть в бридж. Потом перешли на игры с неограниченным числом участников. Около половины десятого Нортон заявил о своем намерении подняться к Пуаро.

— Неплохая идея, — сказал Бойд Кэррингтон. — Жаль, что в последнее время он неважно себя чувствовал. Я тоже пойду с вами.

Я должен был действовать быстро.

— Послушайте, — сказал я, — видите ли, дело в том… ему утомительно разговаривать более чем с одним человеком одновременно.

Нортон понял намек и быстро заметил;

— Я обещал дать ему почитать книгу о птицах.

Бойд Кэррингтон сдался.

— Ладно. Вы вернетесь, Хэстингс?

— Да.

Я поднялся с Нортоном. Пуаро ждал. Перекинувшись с ним несколькими словами, я снова спустился. Мы начали играть в рамми. Думаю, Бойду Кэррингтону не понравилась беззаботная атмосфера, царившая в Стайлзе в тот день. Наверное, он считал, что слишком уж недавно произошла трагедия, чтобы о ней забыть. Он был рассеян, часто забывал, что делал, и, наконец, извинившись, вышел из игры.

Он подошел к окну и открыл его. Издалека доносился рокот грома. Повеяло бурей, хотя до нас она еще не дошла. Он закрыл окно и вернулся. Постоял минуту-другую, глядя на нас, и потом оставил комнату.

Я отправился спать без четверти одиннадцать. Я не стал заходить к Пуаро. Он мог уже спать. Кроме того, мне не хотелось думать опять о Стайлзе и его проблемах. Я хотел спать… спать и забыть.

Я только начал дремать, когда меня разбудил какой-то звук. Я подумал, что, наверное, кто-то постучал ко мне в дверь. Я сказал: «Войдите», но ответа не последовало, так что я включил свет и, поднявшись, выглянул в коридор.

Я увидел Нортона, который только что вышел из ванной и направлялся в свою комнату. На нем был халат в клеточку невероятно безобразной расцветки, его волосы, как обычно, стояли торчком… Он вошел в свою комнату и закрыл дверь, и сразу же я услышал звук поворачивающегося в замке ключа.

С неба доносилось басистое рокотание. Гроза приближалась.

Я вернулся в кровать, чувствуя слабое беспокойство, очевидно, вызванное звуком поворачивающегося ключа. В нем было что-то очень зловещее. Разве обычно Нортон запирал дверь на ключ? Я терялся в догадках. Пуаро велел ему закрыться? С неожиданной тревогой я вспомнил о таинственном исчезновении ключа от двери Пуаро.

Я лежал в постели, и мое беспокойство росло и росло; грохот приближающейся бури усилил нервозность. Наконец я встал и запер свою дверь. Потом вернулся в постель и заснул.

II

Я зашел к Пуаро перед тем, как спуститься к завтраку.

Он лежал на кровати, и я вновь ужаснулся, каким больным он выглядел. Глубокие морщины изнеможения и усталости покрывали его лицо.

— Как вы, дружище?

Он терпеливо улыбнулся мне.

— Я существую, друг мой. Я все еще существую.

— Вам не больно?

— Нет… просто устал, — он вздохнул, — очень устал.

Я кивнул.

— Как насчет вчерашнего вечера? Нортон рассказал вам, что видел в тот день?

— Рассказал, да.

— И что же это было?

Пуаро долго и задумчиво смотрел на меня перед тем, как ответить.

— Я не уверен, Хэстингс, что будет лучше, если я вам скажу. Вы можете неправильно понять.

— О чем вы говорите?

— Нортон, — произнес Пуаро, — сообщает мне, что видел двоих…

— Джудит и Аллертона! — воскликнул я. — Так я и думал!

— Eh bein, non[86]. Не Джудит и Аллертона. Разве я не предупреждал вас, что вы неправильно меня поймете? Вы человек одной идеи.

— Простите, — сконфуженно потупился я. — Расскажите мне.

— Я расскажу завтра. Мне надо о многом подумать.

— Его информация… помогла в расследовании?

Пуаро кивнул. Он закрыл глаза, откинулся на подушки.

— Дело завершено. Да, завершено. Осталось лишь завязать кое-какие болтающиеся концы, как говорится. Идите завтракать, друг мой. И заодно пошлите ко мне Кертиса.

Я выполнил его поручение и спустился вниз. Я хотел увидеть Нортона. Я страшно хотел узнать, что же он рассказал Пуаро.

Но где-то в глубине души я по-прежнему не чувствовал радости. Почему-то не было в поведении Пуаро ни восторга, ни приподнятого настроения.

И откуда эта настойчивая секретность? Откуда эта глубокая, необъяснимая печаль? Где же кроется правда?

Нортона за завтраком не было.

После еды я вышел прогуляться в сад. Воздух после грозы был свеж и прохладен. Я заметил, что ночью лил сильный дождь. На лужайке стоял Бойд Кэррингтон. Я обрадовался, увидев его, и мне страшно захотелось ввести его в курс дела. Я все время испытывал это желание. И сейчас почувствовал сильное искушение. Честно говоря, Пуаро уже попросту не мог продолжать расследование в одиночку. В то утро Бойд Кэррингтон был так полон жизни, так уверен в себе, что я почувствовал, как меня окатила волна тепла и уверенности.

— Что-то вы поздненько сегодня встали, — с улыбкой заметил он.

Я кивнул.

— Поздно заснул.

— Ночью была сильная гроза. Слышали?

Я вспомнил, что сквозь сон до меня доносился рокот грома.

— Вчера вечером я неважно себя чувствовал, — сказал Бойд Кэррингтон. — А вот сегодня лучше. — Он потянулся и зевнул.

— Где Нортон? — спросил я.

— Наверное, еще не встал. Ленивый черт.

Не сговариваясь, мы подняли глаза. Окна комнаты Нортона были расположены как раз над нами. Я вздрогнул. Потому что на всем фасаде только они все еще были закрыты ставнями.

Я сказал:

— Странно. Как вы думаете, может быть, его забыли разбудить?

— Забавно. Надеюсь, он не заболел. Давайте поднимемся и посмотрим.

Мы отправились вместе. Горничная, довольно глупая девушка, была в коридоре. На наш вопрос она пояснила, что мистер Нортон нё ответил на ее стук. Она постучала еще раза два, но, похоже, он не слышал. Его дверь была заперта.

Страшное предчувствие охватило меня. Я громко забарабанил в дверь, крича:

— Нортон… Нортон. Проснитесь!

И вновь с растущим беспокойством:

— Проснитесь…

III

Когда стало ясно, что ответа не будет, мы разыскали полковника Латтрелла. Он выслушал нас, и в его выцветших голубых глазах показалась смутная тревога. Он неуверенно дернул себя за ус.

Миссис Латтрелл, всегда быстро принимавшая решения, не стала церемониться.

— Нужно как-нибудь открыть дверь. Больше ничего не остается.

Во второй раз в жизни я увидел, как в Стайлзе выламывают дверь. И за этой дверью скрывалось то же самое, что и в первом случае. Насильственная смерть.

Нортон лежал на кровати в своем халате. Ключ от двери был у него в кармане. В руке он сжимал маленький пистолет… с виду простую игрушку… но способную сделать свое дело. Точно в центре его лба зияло маленькое отверстие.

Минуты две-три я никак не мог понять, что оно мне напомнило. Конечно, что-то очень старое…

Я слишком устал вспоминать.

IV

Когда я вошел в комнату Пуаро, он по выражению моего лица понял, что что-то произошло.

Он быстро сказал:

— Что случилось? Нортон?

— Мертв!

— Как? Когда?

Я коротко обрисовал ситуацию и устало закончил:

— Говорят, самоубийство. А что еще можно сказать? Дверь заперта. Ставни на окнах закрыты. Ключ в его кармане. Бог ты мой! Я же сам видел, как он вошел, и слышал, как он запер дверь.

— Вы видели его, Хэстингс?

— Да, прошлой ночью.

Я все пояснил.

— Вы уверены, что это был Нортон?

— Конечно, я бы где угодно узнал его ужасный старый халат.

На один момент Пуаро стал прежним самим собой.

— А? Но вы-то опознаете человека, а не халат. Ма foi![87] Любой может носить халат.

— Конечно, — медленно сказал я, — лица я его не видел. Но волосы были его, это точно, и небольшая хромота…

— Любой может хромать, mon Dieu![88]

Я пораженно взглянул на него.

— Вы хотите сказать, Пуаро, что я видел не Нортона?

— Я не предполагаю ничего подобного. Просто меня раздражают антинаучные причины, которые вы выдвигаете в доказательство того, что видели Нортона. Нет-нет, я ни единую минуту не допускаю, что это был не Нортон. Любому из живущих здесь людей трудно выдать себя за Нортона, потому что все высоки… гораздо выше его и, enfin[89], рост не замаскируешь… нет, нет. Нортон был всего пять футов пять дюймов[90]. Tout de même[91], как все похоже на фокус, а? Он входит в свою комнату, запирает дверь, кладет ключ в карман, а потом его находят убитым, и пистолет у него в руке, и ключ по-прежнему в кармане.

— Значит, вы не считаете, — спросил я, — что он застрелился?

Пуаро медленно покачал головой.

— Нет, — сказал он. — Нортон не застрелился. Он был умышленно убит.

Я спустился вниз, чувствуя, что нахожусь в полном тупике. Все настолько необъяснимо, что, думаю, меня можно простить за то, что я не предвидел следующий неизбежный ход. Я был ошеломлен… ошарашен. Мозг отказался работать.

И, однако, это было так логично. Нортона убили… почему? Чтобы помешать, как я считал, его рассказу о том, что он видел. Но он доверился одному человеку.

И этот человек, следовательно, тоже был в опасности…

И ему не только грозила опасность, он просто был беспомощен.

Я должен был знать.

Я должен был предвидеть.

— Cher ami! — сказал мне Пуаро, когда я оставлял комнату.

То были последние слова, которые я от него слышал. Потому что когда Кертис пришел к своему хозяину, то обнаружил, что он мертв…

Глава восемнадцатая

I

Я вообще не хочу об этом писать.

Видите ли, я хочу думать об этом как можно меньше. Эркюль Пуаро умер… и вместе с ним умерла большая часть Артура Хэстингса. Я лишь перечислю факты, без прикрас. На большее я не способен.

Он умер, как было сказано, естественной смертью. Иными словами, он умер от сердечного приступа. Фрэнклин говорил, что именно так он и должен был уйти… Несомненно, приступ вызвала смерть Нортона. Но, как оказалось, по недосмотру у его кровати не оказалось ампул с амилнитритом.

Был ли это недосмотр? Или кто-то намеренно их убрал? Нет, должно быть, здесь скрывается нечто большее. X не мог рассчитывать, что у Пуаро будет сердечный приступ.

Так что я отказываюсь верить, что смерть Пуаро была естественной. Его убили, как убили Нортона, как убили Барбару Фрэнклин. И я не знаю, почему их убили… и я не знаю, кто убил их! В отношении смерти Нортона провели дознание и вынесли вердикт о самоубийстве. Единственную каплю сомнения внес хирург, который заявил, что стреляться точно в центр лба несколько необычно. Но то была единственная тень. Все так просто. Дверь заперта изнутри, ключ в кармане мертвеца, ставни на окнах закрыты… пистолет в руке. Нортон жаловался на головные боли и, похоже, в последнее время у него начались денежные затруднения. Едва ли можно посчитать данные факты причинами для самоубийства, но их выдвинули на первый план.

Пистолет явно принадлежал ему. Дважды во время проживания Нортона и Стайлзе горничная видела оружие на его туалетном столике. Такие вот дела. В дуэли между Пуаро и X выиграл последний.

Сейчас настал мой черед. Я пошел в комнату Пуаро и взял шкатулку.

Я знал, что он назначил меня своим душеприказчиком, так что у меня было на то полное право. Ключ был у него на шее.

В своей комнате я открыл шкатулку.

Я сразу же испытал шок. Досье по делам X пропало. Я видел его там накануне, когда Пуаро отпирал шкатулку. Вот и доказательство, если бы оно было мне нужно, что здесь поработал X. Или Пуаро сам уничтожил бумаги (крайне маловероятно), или же это сделал X.

X. Ненавистный дьявол X.

Но шкатулка была не совсем пуста. Я вспомнил обещание Пуаро, что найду здесь другие указания, которые X не поймет.

Были ли они указаниями?

Экземпляр трагедии Шекспира «Отелло». Маленькое дешевое издание. Другая книга оказалась пьесой Сент Джона Эрвайне «Джон Фергусон». На третьем акте была закладка. Я, ничего не понимая, уставился на обе книги.

Вот ключи, оставленные для меня Пуаро… и они вообще ничего для меня не значат!

Что они могут значить?

Единственное, что пришло мне на ум… так это то, что в них заключен какой-то шифр. Шифр, разгадать который можно при помощи пьес.

Но если так, как мне его разгадать?

Нигде не было подчеркнуто ни единого слова, ни единой буквы. Я попытался нагревать страницы, но все безрезультатно. Я внимательно перечитал третий акт «Джона Фергусона». Восхитительная и волнующая, полная напряжения сцена, в которой «придурковатый» Клайти Джон сидит и разговаривает, и заканчивающаяся тем, что молодой Фергусон уходит разыскивать человека, оскорбившего его сестру. Превосходное мастерство, в описании характеров… но вряд ли Пуаро оставил книги, чтобы улучшить мои литературные вкусы!

И потом, когда я листал страницы, из них выпала полоска бумаги. На ней была лишь одна фраза, написанная почерком Пуаро.

«ПОГОВОРИТЕ с моим слугой Джорджесом».

М-да, это уже что-то. Может быть, ключ к шифру, если, конечно, шифр находился у Джорджеса. Я должен узнать его адрес и повидаться с ним.

Но сначала мне предстояло печальное дело — похороны моего дорогого друга. Здесь было место, где он жил, когда впервые приехал в эту страну.

Он будет спать здесь последним сном.

В те дни Джудит была очень ко мне добра.

Она проводила со мной много времени и помогала все устраивать. Она была нежна и полна сочувствия. Элизабет Коул и Бойд Кэррингтон тоже были очень добры.

Смерть Нортона расстроила Элизабет Коул меньше, чем я ожидал. Если она и горевала, то сдерживалась.

Итак, все было кончено…

II

Да, я должен записать и это.

Обязательно.

Похороны завершились. Я сидел с Джудит, пытаясь набросать какие-нибудь планы на будущее.

И тогда она сказала:

— Но, дорогой, меня здесь не будет.

— Не будет?

— Меня не будет в Англии.

Я вытаращил на нее глаза.

— Мне не хотелось говорить тебе прежде, отец. Я не желала добавлять тебе горя и тревог. Но сейчас ты должен знать. Надеюсь, ты не будешь возражать. Видишь ли, я уезжаю в Африку с доктором Фрэнклином.

Я взорвался. Невозможно. Она не сделает ничего подобного. Обязательно пойдут разговоры. Одно дело — быть его ассистенткой в Англии, особенно при живой жене, и совсем другое — поехать с ним в Африку. Невозможно, и я абсолютно ей запрещаю! Джудит не должна делать ничего подобного! Она меня не прерывала. Она позволила мне выговориться. Она очень слабо улыбалась.

— Но, дорогуша, — сказала она. — Я не поеду с ним в качестве ассистентки. Я поеду как его жена.

Меня словно оглушили.

Я сказал… или точнее… запинаясь, пробормотал:

— А Аллертон?

Похоже, я ее позабавил.

— У меня никогда с ним ничего не было. Я бы сказала тебе это, если бы ты меня не разозлил. Кроме того, я хотела, чтобы ты думал… чтобы ты думал. Я не хотела, чтобы ты знал, что это был… Джон.

— Но я видел, как он поцеловал тебя однажды вечером… на террасе.

Она нетерпеливо ответила:

— О, ну и что? В тот вечер я была очень несчастна. Такое бывает. Уж тебе ли не знать!

Я твердо заявил:

— Ты еще не можешь выйти замуж за Фрэнклина… так скоро.

— Нет, могу. Я хочу уехать с ним, и ты только что сам сказал, что так дело намного упрощается. Нам нечего ждать… сейчас.

Джудит и Фрэнклин. Фрэнклин и Джудит.

Вы понимаете, какие мысли у меня появились… мысли, которые некоторое время накапливались подспудно, но не всплывали на поверхность?

Джудит с пузырьком в руке. Джудит своим юным страстным голосом заявляющая, что бесполезные жизни должны уступить дорогу полезным. Джудит, которую я любил и которую Пуаро тоже любил. Те два человека, которых видел Нортон… они были Джудит и Фрэнклин? Но если так, если так… Нет, не правда. Только не Джудит. Может быть, Фрэнклин — странный человек, безжалостный человек, человек, который, если уж решился на убийство, может убивать снова и снова.

Пуаро пожелал проконсультироваться у Фрэнклина.

Почему? Что он сказал ему в то утро?

Но только не Джудит. Не моя прелестная, серьезная, юная Джудит. И, однако, как странно смотрел на меня Пуаро. Как прозвучали эти слова: «Вы от всей души пожелаете сказать: «Опускайте занавес»…

И неожиданно мне в голову пришла новая идея. Чудовищно! Невозможно! Была ли вся история с X фабрикацией? Прикрытием? Может быть, Пуаро приехал в Стайлз, потому что опасался трагедии в семье Фрэнклинов? Он приехал, чтобы следить за Джудит? И потому так решительно отказывался мне что-либо рассказать? Вся история с X была выдумкой, дымовой завесой?

И сущность этой трагедии скрывалась в Джудит, в моей дочери?

«Отелло»! Именно «Отелло» я взял с книжной полки в ту ночь, когда умерла миссис Фрэнклин. Вот в этом-то и состоит ключ?

В ту ночь Джудит выглядела, как кто-то сказал, словно ее тезка перед тем, как она отрезала голову Олоферна. Джудит… со смертью в сердце?

Глава девятнадцатая

Я пишу это в Истоборне.

Я приехал в Истоборн, чтобы увидеться с Джорджесом, бывшим слугой Пуаро.

Джорджес служил у Пуаро многие годы. Он был опытным, бесстрастным человеком, начисто лишенным воображения. Он всегда обо всем говорил буквально и также все буквально воспринимал.

Итак, я поехал повидаться с ним. Я сообщил ему о смерти Пуаро, и Джорджес среагировал так, как Джорджес должен был среагировать. Он был опечален и огорчен, но очень хорошо ухитрился скрыть свои чувства.

Потом я спросил:

— Он не оставил вам послание для меня, а?

Джорджес сразу ответил:

— Для вас, сэр? Нет, мне ничего неизвестно.

Я удивился. Я начал настаивать, но он был совершенно уверен.

Наконец я сказал:

— Наверное, я ошибся. Что ж, так значит так. Как бы я хотел, чтобы вы были с ним в его последнюю минуту.

— Я тоже этого хотел бы, сэр.

— Однако что ж тут поделаешь, если ваш отец заболел, и вы должны были поехать к нему.

Джорджес как-то очень странно на меня посмотрел и сказал:

— Прошу прощенья, сэр, я не совсем вас понял.

— Вы должны были уехать, дабы ухаживать за своим больным отцом, верно?

— Я не желал уезжать, сэр. Месье Пуаро отослал меня.

— Отослал вас? — вытаращил я глаза.

— Я не имею в виду, сэр, что он меня уволил. Было решено, что я вернусь к нему позднее. Но я уехал по его желанию, и он выплачивал мне соответствующую компенсацию, пока я был со своим старым отцом.

— Но почему, Джорджес, почему?

— Право, не могу сказать, сэр.

— Вы не спрашивали?

— Нет, сэр. Не думаю, что мое положение меня к этому обязывало. У месье Пуаро всегда были какие-то свои идеи, сэр. Очень умный он был джентльмен, сэр, и очень уважаемый.

— Да, да, — рассеянно прошептал я.

— Очень привередливо к своей одежде относился, хотя наряды у него были такие иностранные и фасонные, если вы меня понимаете. Но, конечно, это понятно, ведь он был иностранным джентльменом. И волосы его тоже, и усы.

— А! Эти знаменитые усы. — Я почувствовал острую боль, вспомнив, как он ими гордился.

— Очень щепетильный он был насчет своих усов, — продолжил Джорджес. — И хотя носил их не на очень уж модный манер, но они ему шли, сэр, если вы меня понимаете.

Я сказал, что понимаю, а потом деликатно пробормотал:

— Наверное, он красил их, как и волосы?

— Он… э… чуток подкрашивал усы… но не волосы… не в последние годы.

— Чепуха, — отозвался я. — Они были черные, словно вороново крыло… прямо на парик были похожи, до того неестественно выглядели.

Джорджес издал извиняющийся кашель.

— Простите меня, сэр, но это и был парик. В последнее время месье Пуаро потерял много волос, так что стал носить парик.

Я подумал, как странно, что слуга знал больше о своем хозяине, чем его ближайший друг.

Я вернулся к вопросу, который больше всего меня озадачил.

— Но вы действительно понятия не имеете, почему месье Пуаро отослал вас? Думайте, сударь, думайте.

Джорджес попытался думать, но сие занятие явно не было для него привычным.

— Я могу лишь предположить, сэр, — наконец сказал он, — что он отослал меня, чтобы нанять Кертиса.

— Кертиса? Зачем ему понадобилось нанимать его?

Джорджес снова кашлянул.

— Знаете, сэр, право, не могу сказать. Когда я увидел, он не показался мне… простите… особенно смышленым субъектом, сэр. Конечно, он был силен физически, но, по-моему, вряд ли относился к типу людей, которые нравились месье Пуаро. Он, насколько мне известно, одно время работал санитаром в психиатрической лечебнице.

Я уставился на Джорджеса.

Кертис!

Вот где скрывалась причина, почему Пуаро так мало мне рассказывал? Кертиса я никогда не принимал в расчет! Да и Пуаро был вполне доволен, позволяя мне прочесывать постояльцев Стайлза в поисках таинственного X. Но X не был постояльцем.

Кертис!

Когда-то санитар в психиатрической лечебнице. И я где-то читал, что бывшие пациенты сумасшедших домов иногда остаются там или возвращаются туда в качестве санитаров.

Странный, тупой человек с глупым лицом… человек, который мог убивать по какой-то своей странной, непонятной извращенной причине… И если так… если так…

Тогда с моей души должен свалиться тяжкий камень.

Кертис?..

Постскриптум

(Примечание капитана Артура Хэстингса)

Данная рукопись попала ко мне в руки четыре месяца спустя после смерти моего друга Эркюля Пуаро. Со мной связалась юридическая фирма, прося меня зайти в их контору.

Там, «в соответствие с инструкциями их клиента, покойного месье Эркюля Пуаро» мне был передан запечатанный пакет. Ниже я воспроизвожу его содержание.

Рукопись Эркюля Пуаро

Mon cher ami!

Я буду мертв уже четыре месяца, когда вы прочтете эти слова. Я долго спорил сам с собой, стоит ли писать или нет, и решил, что необходимо кому-нибудь знать правду о втором «Affaire[92] Стайлза». Также осмелюсь выдвинуть предположение, что к тому времени, когда вы прочтете это, вы уже успеете развить нелепейшие из нелепых теорий, чем, вероятно, причините себе страдания и боль.

Но позвольте сказать вам следующее: вы, mon ami, могли бы с легкостью докопаться до правды. Я проследил, чтобы у вас были все указатели. Если вы этого не сделали, то только потому, что, как обычно, у вас слишком прекрасная и доверчивая натура. A la fin au comme commencement.[93]

Но, по крайней мере, вы должны знать, кто убил Нортона… даже если вы все еще плутаете в потемках насчет убийства Барбары Фрэнклин. Последний ответ может вас шокировать.

Во-первых, как вы знаете, я послал за вами. Я сказал, что вы мне нужны. Это была правда. Я сказал вам, что хочу, чтобы вы были моими ушами и моими глазами. И снова это была правда, истинная правда… хотя, быть может, не в том смысле, как вы меня поняли! Вы должны были видеть и слышать то, что я хотел. Вы жаловались, что я вел себя «нечестно», скрывая от вас факты дела. Я скрыл от вас то, что знал сам. Точнее говоря, я отказался открыть вам личность X. Совершенно верно. Я должен был так сделать… хотя и не по тем причинам, какие назвал вам. Вскоре вы все поймете.

А сейчас давайте исследуем дело X. Я показал вам резюме различных случаев. Я обратил ваше внимание на то, что в каждом из них казалось совершенно ясным: обвиняемая или подозреваемая персона фактически совершила преступления, о которых идет речь, и что альтернативного решения не было. И потом я перешел к важному факту — в каждом случае X или находился непосредственно на месте преступления, или же был в близких отношениях с действующими лицами. Тогда вы сделали вывод, как это ни парадоксально, и правильный, и неправильный одновременно. Вы сказали, что X совершил все убийства.

Но, друг мой, обстоятельства в каждом случае были таковы (или почти таковы), что только обвиняемая персона могла совершить преступление. С другой стороны, если так, какое отношение к нему имеет X? Не считая человека, связанного с полицией или, скажем, с юридической фирмой, занимающейся уголовными делами, вряд ли какой-либо мужчина или женщина может иметь связь с пятью убийствами. Понимаете, такого не бывает! Никогда никто не может конфиденциальным шепотом сообщить: «По правде говоря, я знаю пятерых убийц!» Нет, нет, mon ami, такое невозможно.

Итак, у нас имеется любопытный результат… случай катализа… реакции между двумя веществами, которая происходит в присутствии третьего вещества, хотя это третье вещество с виду не принимает участия в реакции и остается неизменным. Вот какова ситуация. Это значит, что там, где есть X, происходят преступления… но X не принимает активного участия в этих преступлениях.

Необычная, ненормальная ситуация! И я увидел, что, наконец, под занавес своей карьеры натолкнулся на идеального преступника — он разработал такую технику, что его никогда нельзя было осудить за преступление. Изумительно. Но не так уж ново. Есть параллели. И вот на сцену выходит первый «ключ», который я вам оставил. Трагедия «Отелло». Потому что в ней великолепно изображен оригинал X. Яго — идеальный убийца. Смерти Дездемоны и Кассио — дело рук самого Отелло… но это преступления Яго, спланированные им, исполненные им. И ОН остается вне круга, вне подозрения… или, точнее, мог бы остаться. Вашему великому Шекспиру, друг мой, пришлось иметь дело с дилеммой, поставленной собственным искусством. Чтобы разоблачить Яго, он прибег к самому что ни на есть неуклюжему трюку… носовому платку… что вряд ли согласуется со всей техникой Яго, и наверняка он бы никогда не позволил себе совершить такой промах. Да, есть совершенство и в искусстве убийства. Ни единого слова, прямого намека. Он всегда удерживает других от насилия, опровергая догадки еще более ужасными подозрениями, которые никогда бы не возникли, если бы он на них не навел! И та же самая техника блестяще показана и в прекрасном третьем акте «Джона Фергусона»… где «полоумный» Клайти Джон побуждает других убить человека, которого сам ненавидит. Что за изумительный образец психологического внушения!

Сейчас вы должны понять следующее, Хэстингс. Любой человек — потенциальный убийца… во всяком случае, время от времени пробуждается желание убить… хотя и не воля убить. Вы сами наверняка часто чувствовали или слышали, как говорят другие: «Она меня так разъярила, что мне показалось, что я могу ее убить», «Я мог бы убить его за то, что он сказал так-то и так-то!», «Я был так сердит, что мог его убить». И все эти заявления буквально верны. В такие моменты рассудок совершенно ясен. Вы бы хотели убить такого-то и такого-то. Но не убиваете. Потому что воля сопротивляется желанию. У детей тормоз еще не столь совершенен. Я знал ребенка, которому досадил его котенок, и он сказал: «Сиди спокойно, иначе я ударю тебя по голове и убью», — и так и сделал… и в следующий момент был в ужасе, потому что понял — котенка уже никогда не вернешь… ибо на самом деле дитя от всей души любило зверька. Итак, значит, мы все потенциальные убийцы. И искусство X было таково: не вызывать желание, но сломить нормальное сопротивление. И его искусство было усовершенствовано долгой практикой. X знал нужное слово, нужную фразу, даже нужную интонацию, чтобы рискнуть и создать совокупное давление на слабое место! Это можно сделать. Это можно сделать так, что жертва ничего никогда и не будет подозревать. Это был не гипноз… гипноз тут не годится. Это было управление человеческими силами, человеческими чувствами, с помощью которого он расширял брешь, вместо того, чтобы ее закрыть.

Вы должны знать, Хэстингс… потому что это случилось с вами… Итак, сейчас, возможно, вы начинаете понимать истинный смысл некоторых из моих замечаний, которые смущали и раздражали вас. Когда я говорил о том, что должно совершиться преступление, я не всегда имел в виду одно и то же преступление. Я сказал вам, что нахожусь в Стайлзе, потому что здесь должно совершиться убийство. Вы удивились моей уверенности на сей счет. Но у меня были на то все причины… потому что, видите ли, преступление должен был совершить я сам… Да, друг мой, это странно… и смешно… и ужасно! Я, который не одобрял убийства… я, кто превыше всего ценил человеческую жизнь… завершил свою карьеру, совершив убийство. Может быть, потому, что я был столь уверен в своей правоте, столь сознавал свою правоту, передо мною встала эта страшная дилемма. Видите ли, Хэстингс, у палки оказалось два конца. Делом моей жизни было спасение невиновного… предотвращение убийства… и это… это был единственный способ, каким я мог достичь своей цели. Не ошибитесь. Закон не мог покарать X. Он был в полной безопасности. Никакая изобретательность не помогла бы победить его другим методом.

И, однако, друг мой, я сопротивлялся. Я видел, что нужно сделать, но не мог заставить себя выполнить задуманное.

Я был словно Гамлет… вечно откладывал, злой день… И затем произошла следующая попытка — покушение на миссис Латтрелл.

Мне было любопытно, Хэстингс, посмотреть, сработает ли ваше знаменитое чутье к очевидному. Оно сработало. Первой же вашей реакцией оказалось слабое подозрение Нортона. Вы оказались совершенно правы. Нортон был убийцей. У вас не было фактов, подкрепляющих догадку… не считая совершенно здравого смысла и нерешительного предположения, что он человек незначительный. Думаю, здесь вы очень близко подошли к правде. Я внимательно изучил его биографию. Он был единственным сыном властной и любящей покомандовать женщины. Похоже, у него не было вообще никакого дара, с помощью которого можно было бы утвердиться или произвести впечатление на других. Он от рождения прихрамывал и не принимал участия в детских играх в школе.

Одним из самых многозначительных фактов, который вы мне сообщили, было замечание насчет того, как его высмеяли в школе, когда его чуть не стошнило при виде мертвого кролика. Думаю, этот инцидент мог оставить в его душе глубокий отпечаток. Он испытывал отвращение к крови и насилию, из-за чего страдал его престиж. Должен сказать, что подсознательно он ждал, когда сможет освободиться и стать храбрым и безжалостным. Наверняка он еще в ранней молодости начал понимать, что обладает талантом влиять на людей. Он был хорошим чиновником, спокойным, все понимающим человеком. Люди любили его и в то же время не обращали большого внимания. Он обижался на это… и потом использовал ситуацию. Он понял, как абсурдно легко, применяя нужные слова и внушая правильные стимулы, влиять на своих собратьев. Нужно лишь было понять их… проникнуть в их мысли, их тайные реакции и желания.

Вы можете понять, Хэстингс, что такое открытие вскормило чувство власти? Вот он, Стивен Нортон, кого все любили и презирали… и он мог заставить людей делать то, что они не хотели делать… или (заметьте) думали, что не хотели делать.

Я могу себе представить, как он развивал хобби… И мало-помалу развивалась патологическая склонность вершить насилие чужими руками. Насилие, для которого у него не хватало стойкости и за отсутствие которой его осмеяли.

Да, хобби овладевало им все больше и больше, пока не превратилось в сущность, необходимость (то был наркотик, Хэстингс… наркотик, к которому он стремился так же, как другие к опиуму или кокаину)!

Нортон, мягкий по натуре, нежный человек, в глубине души был садистом, он был наркоманом, но его наркотиком была психическая пытка. В последние годы мир охватила настоящая эпидемия этой страшной болезни… L’ appedt vient en mangeant.[94] Она вскормила две страсти — страсть садиста и страсть к власти. У него, Нортона, были ключи от жизни и смерти.

Как и всякому другому наркоману, ему нужно было пополнять запасы своего дурмана. Он находил жертву за жертвой. Не сомневаюсь, что случаев гораздо больше, чем те пять, которые мне удалось выследить. В каждом он играл одну и ту же роль. Он знал Эдерингтона, одно лето он гостил в деревне, где жили Риггзы и выпивал с самим Риггзом в местном пабе.

На круизе он познакомился с девушкой по имени Фрида Клэй и поощрил ее, играя на неясном ощущении, что если старая тетка умрет, то для всех ее смерть будет благом… освобождение для тетушки и обеспеченная и полная удовольствий жизнь для нее самой. Он был другом Литчфилдов и, разговаривая с ним, Маргарет Литчфилд видела себя героиней, освободившей сестер от пожизненного заключения. Но я не верю, Хэстингс, что любой из этих людей сделал бы то, что сделал, не будь влияния Нортона.

Сейчас мы подошли к событиям в Стайлзе. Я уже некоторое время шел по следу Нортона. Он познакомился с Фрэнклинами, и сразу же я почувствовал опасность. Вы должны понять, что даже Нортону требовались ядра, зачатки, которые он мог использовать. Нужно только взрастить уже имеющееся семя. К примеру, «Отелло». Я всегда считал, что в глубине души самого Отелло было убеждение (возможно, совершенно справедливое), что любовь к нему была страстным, порывистым поклонением юной девушки перед знаменитым воителем, а не уравновешенным чувством женщины к Отелло как к мужчине. Он мог понять, что ее истинным желанием был Кассио, и что со временем она тоже это поймет. Фрэнклин был для нашего Нортона великолепным проспектом… каких только нет возможностей! Несомненно, теперь, Хэстингс, вы уже поняли (любой здравомыслящий человек сразу увидел бы это), что Фрэнклин влюблен в Джудит, а она — в него. Его бесцеремонность, его привычка никогда на нее не смотреть, отказ от любого намека на вежливость должны были сказать вам, что он по уши в нее влюблен. Но Фрэнклин — человек необычайной силы характера и к тому же очень высокоморален. Его речь груба и несентиментальна, но он придерживается очень четких стандартов. По его кодексу человек обязан жить с женой, которую сам себе выбрал.

Джудит (думаю, даже вы понимали) была глубоко и несчастно в него влюблена. Она считала, что вы поняли это, когда нашли ее в розарии. Отсюда и ее яростная вспышка гнева. Люди, подобные ей, не могут выносить никакого проявления жалости и сочувствия. Для них это словно прикосновение к открытой ране.

Потом она открыла, что вы считаете ее влюбленной в Аллертона. Она позволила вам так думать, тем самым защитившись от неуклюжего сочувствия и дальнейшего раздражения раны. Она флиртовала с Аллертоном в отчаянии в поисках хоть какого-нибудь утешения. Она прекрасно знала, что он за человек. Он забавлял ее и отвлекал, и она никогда ничего к нему не чувствовала. Нортон, конечно, прекрасно знал, куда дует ветер. Он увидел множество вариантов в трио Фрэнклин. Могу сказать, что он начал с самого Фрэнклина, но вытащил пустой билет. Фрэнклин из тех, кто обладает иммунитетом к коварным намекам Нортона. У Фрэнклина четкий склад ума, делящий все на черное и белое, он точно знает свои чувства… и не обращает никакого внимания на давление извне. Кроме того, работа — самая большая страсть его жизни. Он так поглощен ею, что она делается его иммунитетом.

С Джудит Нортону повезло больше. Он очень ловко сыграл на теме бесполезных жизней. Это было истинным кредо Джудит… ее убеждения совпадали с тайными желаниями… она гнала от себя мысль об этом… но Нортон-то знал, что к чему. Он был очень хитер и ловок… настаивал на противоположной точке зрения, кротко высмеивал идею, что у нее бы никогда не хватило нервов на такое решительное действие. Вы, молодые, всегда такое говорите… но никогда не делаете! Какой старый дешевый трюк… но как часто он срабатывает, Хэстингс! Как они ранимы, эти дети! Как готовы, хотя и не признают, рискнуть!

И если удастся убрать с дороги бесполезную Барбару, тогда путь для Фрэнклина и Джудит очищен. Никогда ничего подобного не говорилось… никогда не высказывалось в открытую. Но подчеркивалось, что личный аспект не имеет никакого отношения к делу… совсем никакого. Так как стоило Джудит это признать, она бы среагировала очень быстро. Но для такого наркомана, как Нортон, одного этого было недостаточно. Он всюду находит удовольствие. Он увидел возможность в Латтреллах.

Вернитесь, не торопясь, в прошлое, Хэстингс. Вспомните тот первый вечер, когда вы играли в бридж. Замечания Нортона, обращенные к вам после игры, произнесенные столь громко, что вы испугались, как бы их не услышал полковник Латтрелл. Конечно! Нортон и хотел, чтобы он услышал! Он никогда не упускал возможности подчеркнуть… растравить рану. И, наконец, его усилия принесли успех. Все случилось прямо под вашим носом, Хэстингс, а вы так и не поняли, как это было сделано. Фундамент уже был заложен… возрастающее чувство бремени, стыда от того, каким он предстал перед другими мужчинами, растущая обида по отношению к женщине. Вспомните точно, что произошло. Нортон говорит, что хочет пить (он знал, что миссис Латтрелл в доме и обязательно выйдет на сцену?). Полковник реагирует немедленно, будучи по натуре щедрым хозяином. Он предлагает выпить. Он идет за виски и достает их… Вы все сидите возле окна. Прибывает его жена… разыгрывается неизбежная сцена… которая, как он знает, была услышана. Он выходит, ситуацию еще можно сгладить хорошим притворством, Бойду Кэррингтону такая задача по плечу (он обладает определенным знанием света и тактом… хотя в иных отношениях является одним из самых надоедливых и напыщенных типов, каких только мне довелось встречать! Как раз такой человек, какой должен вызвать у вас восхищение!). Вы сами могли бы неплохо все уладить. Но Нортон начинает бормотать неуклюже, глупо, преувеличивая такт до тех пор, пока не вопит до небес, еще больше ухудшая положение вещей. Он лепечет что-то насчет бриджа (тем самым напоминая об унижениях), бесцельно рассказывает об инцидентах на охоте. И сразу же со своей репликой, как и нужно было Нортону, выходит старый осел с ватой вместо мозгов, Бойд Кэррингтон, и рассказывает историю о денщике-ирландце, который застрелил брата… историю, Хэстингс, которую Нортон рассказал Бойду Кэррингтону, прекрасно зная, что старый дурак обязательно перескажет ее уже как свою, стоит лишь ему в нужный момент подсказать. Вот видите, основной намек исходит не от Нортона. Mon Dieu non![95]

Итак, все сети расставлены. Совокупный эффект достигнут. Порог внутреннего сопротивления пройден. Оскорбленный хозяин… пристыженный в присутствии своих приятелей, мучающийся от мысли, что, по их мнению, у него не хватит, грубо выражаясь, потрохов на что-то более решительное, нежели робкое, кроткое терпение… и вот произнесены ключевые слова. Винтовка, несчастные случаи… человек, застреливший своего брата… и неожиданно выныривает из травы голова жены… «Совершенно безопасно… несчастный случай… Я покажу им… Я покажу ей… черт бы ее побрал! Как я хочу, чтобы она умерла… Она умрет!»

Он не убил ее, Хэстингс. Сам я считаю, что, даже стреляя, он инстинктивно промахнулся, потому что хотел промахнуться. И потом… потом злые чары… рассыпаются в прах. Она была его женой, женщиной, которую он любил, несмотря ни на что… Одно из преступлений Нортона, которое не совсем удалось. Но вот его следующая попытка! Вы понимаете, Хэстингс, что теперь наступила ваша очередь? Вернитесь в прошлое… вспомните все. Вы, мой честный, добрый Хэстингс! Он нашел все слабые места в вашем уме… да и все приличные и добросовестные тоже.

Аллертон был из тех людей, которых вы инстинктивно не любили и боялись. Он из тех людей, которых, по вашему мнению, следует уничтожить. И все, что вы о нем слышали и думали, было верно. Нортон рассказывает вам определенную историю 6 нем… совершенно правдивую в части фактов. (Хотя в самом деле та девушка была неврастеничкой и родом из скверной семьи).

Он взывал к вашим приличным и довольно старомодным инстинктам. Этот человек был злодеем, соблазнителем, он губит девушек и доводит их до самоубийства! Нортон побуждает Бойда Кэррингтона взяться за вас. Вам советуют «поговорить с Джудит». Джудит, как и можно было предвидеть, сразу же отвечает, что будет жить так, как пожелает сама. Вы начинаете верить в худшее.

А вот другие струны, на которых играет Нортон. Ваша любовь к своему ребенку. Сильно старомодное чувство ответственности, которое человек, подобный вам, испытывает к своим детям. Чуть преувеличенное самомнение вашей натуры. «Я должен сделать что-то. Все зависит от меня». Ваше чувство беспомощности, возникшее из-за отсутствия мудрого суждения жены. Ваша лояльность… я не должен подвести ее. И, что касается вашей дурной стороны, — ваше тщеславие… что благодаря своей дружбе со мной вы узнали все секреты мастерства! И последнее — это внутреннее чувство, которое большинство мужчин испытывают к своим дочерям, — беспричинная отцовская ревность и неприязнь к человеку, который отнимает у него дочь. Нортон играл, Хэстингс, как виртуоз на всех этих струнах. И вы ответили на его усилия. Вы с легкостью воспринимаете факты буквально. Вы всегда были таким. Вы априорно восприняли факт, что Аллертон разговаривал в беседке с Джудит. Однако вы ее не видели и даже не слышали ее голоса. И, как это ни невероятно, даже на следующее утро вы все еще считали, что там была Джудит, и, конечно, возрадовались, потому что она «передумала».

Но если бы вы хоть немного позаботились и исследовали факты, то сразу бы поняли, что никогда и не стоял вопрос о поездке Джудит в Лондон в тот день! И вы не смогли сделать другой очевидный вывод. В доме был кто-то, кто должен был уехать… и кто пришел в ярость оттого, что не смог этого сделать. Сестра Крейвен. Аллертон не ограничивается одной женщиной! Его любовная интрижка с сестрой Крейвен зашла гораздо дальше, чем просто флирт с Джудит.

Вновь великолепная режиссура Нортона.

Вы увидели, как Аллертон и Джудит целуются. Затем Нортон тащит вас за угол. Он, несомненно, знает, что Аллертон в беседке ждет свидания с сестрой Крейвен. После короткого спора он позволяет вам уйти, но по-прежнему вас сопровождает. Та фраза Аллертона, которую вы подслушали, великолепно его устраивает, и он быстро уволакивает вас, пока вы не узнали, что та женщина не Джудит! Да, виртуоз! И ваша ответная реакция мгновенна. Вы отвечаете. Вы решаетесь на убийство.

Но, к счастью, Хэстингс, у вас был друг, чей мозг все еще работал. И не только мозг!

В начале своего послания я сказал, что если вы и не добрались до правды, то только потому, что у вас слишком доверчивая натура. Вы верите тому, что вам говорят. Вы верили тому, что я говорил вам… Однако как легко было вам открыть правду. Я отослал Джорджеса. Почему? Я заменил его менее опытным и гораздо менее умным человеком. Почему? За мной не ухаживал доктор… за мной, человеком, который всегда очень бережно относился к своему здоровью… я даже слушать не хотел о враче… почему? Вы видите сейчас, почему вы были необходимы в Стайлзе? Мне нужен был кто-то, кто воспримет все сказанное мною без вопросов. Вы поверили моему заявлению, что я вернулся из Египта в гораздо более худшем состоянии, чем отправился туда. Нет, мне стало намного лучше! Вы могли бы это узнать, если бы позаботились. Но нет, вы поверили. Я отослал Джорджеса только потому, что никогда не смог бы заставить его посчитать, что полностью обездвижен. Джорджес умеет видеть и делать выводы. Он бы сразу догадался, что я симулирую.

Вы понимаете, Хэстингс? Все время, пока а притворялся беспомощным, я обманывал Кертиса, я не был беспомощен. Я мог ходить… правда, хромая.

Я услышал, как вы поднялись в тот вечер. Я услышал, как вы поколебались и потом вошли в комнату Аллертона. И сразу же я был настороже. Я уже и так сильно из-за вас беспокоился.

Я не стал откладывать. Я был один. Кертис ушел ужинать. Я выскользнул из своей комнаты и отправился в апартаменты Аллертона. Я услышал, что вы в его ванной. И проворно, друг мой, я сделал то, что вы так презираете… я встал на колени и посмотрел в ванную через замочную скважину. К счастью, изнутри не было вставлено ключа, и дверь была закрыта на задвижку.

Увидев ваши манипуляции, я начал действовать. Я вернулся в свою комнату. Я все приготовил. Когда пришел Кертис, я послал его сходить за вами. Вы зевнули и сказали, что у вас болит голова. Я сразу страшно засуетился… начал навязывать вам лекарства. Чтобы не спорить, вы согласились выпить чашку шоколада. Вы быстро осушили ее — одним глотком, лишь бы побыстрей от меня отделаться. Но, мой друг, и у меня имеется снотворное. Итак, вы спали… спали до утра, и когда пробудились, то уже были самим собой и пришли в ужас от того, что чуть было не сделали.

Теперь вы были в безопасности… никто не будет пытаться совершить подобное дважды… когда вновь обретет разум.

Но это заставило решиться меня, Хэстингс! Вы не убийца, Хэстингс! Но вас могли бы повесить за убийство… за убийство, совершенное другим человеком, который в глазах закона был бы невиновен.

Вас, мой хороший, мой честный, мой о-такой-честный Хэстингс… такого доброго… такого добросовестного… такого о! наивного!

Да, я должен действовать. Я знал, что времени у меня мало, и был этому рад. Так, как худшее в убийстве, Хэстингс, — его воздействие на убийцу. Я, Эркюль Пуаро, мог начать верить, что мне предопределено свыше карать, решать вопрос жизни и смерти всех и каждого… Но, слава Господу, на это не будет времени. Конец наступит скоро… И я боялся, что Нортон может добиться успеха с кем-то, кто невыразимо дорог нам обоим. Я говорю о вашей дочери… И сейчас мы подошли к смерти Барбары Фрэнклин. Какими бы не были ваши идеи на сей счет, Хэстингс, не думаю, что вы хотя бы однажды заподозрили правду.

Потому что вы, Хэстингс, вы убили Барбару Фрэнклин. Mais oui[96] вы!

Видите ли, у треугольника был еще один угол. То, что я не полностью принял в расчет. Так уж получилось, что в этом отношении уловку Нортона мы так не заметили. Но не сомневаюсь, что он работал и в этом направлении…

Вас никогда не удивляло, Хэстингс, почему миссис Фрэнклин так охотно согласилась приехать в Стайлз? Ведь деревня совсем не ее линия. Она любит комфорт, хорошее питание и, кроме всего прочего, светские контакты. Стайлз местечко не из веселых… гостиница отвратительная… глухомань. И, однако, миссис Фрэнклин настояла на том, чтобы провести здесь лето.

Да, был и третий угол — Бойд Кэррингтон. Миссис Фрэнклин была разочарованной женщиной. Вот где скрывался корень ее невроза. Она была честолюбива, как в отношении социального положения, так и в отношении финансового. Она вышла замуж за Фрэнклина, потому что ожидала, что он сделает блестящую карьеру.

Он блестящий человек, но не в ее понимании. Его блеск никогда не принесет ему газетной славы или репутации Хэрли-стрит[97]. Он будет известен всего полдюжине человек, занимающихся теми же вопросами и публиковать статьи в научных журналах. Мир о нем не услышит… и, разумеется, больших денег он не сделает.

И вот Бойд Кэррингтон… вернувшийся с Востока… только что получил титул баронета и деньги. И Бойд Кэррингтон всегда испытывал нежные сентиментальные чувства к хорошенькой семнадцатилетней девушке, которой даже чуть было не сделал предложение. Он приезжает в Стайлз, предлагает супругам Фрэнклинам приехать туда же… и Барбара приезжает.

Как все сводит ее с ума! Ясно, она не потеряла очарования для этого богатого, привлекательного человека… но он старомоден… не из тех, кто может предложить развод. И Джон Фрэнклин тоже отрицательно относится к разводу. Если бы Джон Фрэнклин умер… она бы смогла стать леди Бойд Кэррингтон… о, какая бы у нее началась удивительная жизнь!

Нортон, по-моему, обнаружил, что она была готовым орудием. Все было слишком очевидно, Хэстингс, стоит только подумать. Те первые несколько пробных попыток внушить всем, как она любит своего мужа. Она немного переборщила, нашептывая о том, как бы «покончить со всем и вся», потому что была для него обузой. И потому совершенно новая линия. Ее страхи, что Фрэнклин может провести на себе эксперимент. Нам следовало бы понять, Хэстингс? Она готовила нас к смерти Джона Фрэнклина от отравления физостигмином. Никакого вопроса, как видите, что кто-то пытается его отравить… о, нет… просто чисто исследовательская работа. Он принимает безвредный алкалоид и потом оказывается, что это яд.

Только действовала она слишком уж быстро. Вы рассказали мне, что она была очень недовольна, увидев, как сестра Крейвен — предсказывает Бойду Кэррингтону судьбу. Сестра Крейвен привлекательная молодая особа, не упускающая стоящих мужчин. Она попыталась завлечь доктора Фрэнклина, но безуспешно. Отсюда-то и ее неприязнь к Джудит. Она флиртует с Аллертоном… но прекрасно знает, что это не всерьез. Неизбежно она должна обратить свой взор на богатого и все еще привлекательного сэра Уильяма. А сэр Уильям был не против. Он уже заметил сестру Крейвен — здоровую, красивую девушку. Барбара Фрэнклин пугается и решает действовать быстро. Чем скорее она станет трогательной, очаровательной и не безутешной вдовой, тем лучше.

Итак, взвинтив утром нервы всем и каждому, она обставляет сцену.

Знаете, mon cher, я почувствовал уважение к бобу «калабар». Видите ли, на сей раз он сработал. Он пощадил невинного и убил виноватого. Миссис Фрэнклин приглашает всех вас в свою комнату. Она с большой суетой напоказ готовит кофе. Как вы мне говорите, ее чашка стояла рядом с ней, а чашка мужа на другой стороне столика с книжными полками. И потом начинают падать звезды, и все выходят, и только вы, друг мой, остаетесь… вы и ваш кроссворд, и ваши воспоминания… и дабы скрыть свои эмоции, вы крутите столик, пытаясь найти цитату Шекспира.

И вот все возвращаются, и миссис Фрэнклин выпивает кофе, полный алкалоидов боба «калабар», который был предназначен дорогому Джону. А Джон Фрэнклин выпивает хорошую чашку чистого кофе, предназначенного умной миссис Фрэнклин.

Но вы увидите, Хэстингс, если хотя бы минуту подумаете, что я, разобравшись в происшедшем, сделать мог только одно. Я бы был не в состоянии доказать свою точку зрения. И если бы решили, что смерть миссис Фрэнклин не самоубийство, то подозрения неизбежно пало бы на Фрэнклина или на Джудит. На двух совершенно ни в чем не повинных людей. И посему я сделал то, на что у меня было полное право… подчеркнул и сделал ударение на крайне неубедительных замечаниях миссис Фрэнклин насчет самоубийства.

Я мог сделать… и, вероятно, был единственным человеком, на это способным. Потому что мое заявление несло вес. Я — человек, опытный в подобных делах. Если я убежден, что произошло самоубийство, значит, так оно и было.

Я увидел, что вас мое поведение озадачило, и вы были недовольны. Но, к счастью, вы и не подозревали об истинной опасности.

Но вы думали об этом после того, как меня не стало? Идея появилась у вас словно змея, которая время от времени поднимает голову и шипит: «Предположим… Джудит?..»

Может быть. Вот почему я пишу это. Вы должны знать правду. Но одного человека вердикт: самоубийство — не удовлетворил. Нортона. Он не получил свой фунт мяса. Как я говорил, он садист. Он хочет ощутить всю гамму эмоций, подозрения, страха, хочет видеть, как кольца захона сжимаются вокруг жертвы. И он ничего не получил. Убийство, которое он устроил, сошло на нет.

Но вскоре он понял, как компенсировать убытки. Он начал разбрасывать намеки. Ранее он сделал вид, что заметил что-то в бинокль. На самом деле он намеревался создать то впечатление, которое создал, а именно, что видел Аллертона и Джудит в какой-то компрометирующей позе. Но не сказав тогда ничего определенного, он теперь мог использовать инцидент по-другому.

Предположим, к примеру, он говорит, что видел Фрэнклина и Джудит. Тогда откроется очень интересный новый аспект самоубийства! И, возможно, появятся сомнения насчет того, было ли это самоубийство…

Итак, mon ami, я решил, что мне нужно действовать немедленно. Я устроил так, что вы привели его в мою комнату в тот вечер… Я расскажу вам точно, что произошло. Нортон, несомненно, был бы рад поведать мне приготовленную историю. Я не дал ему времени. Я рассказал ему четко и ясно все, что о нем знал. Он не отрицал. Нет, mon ami, он сидел в своем кресле и ухмылялся.

Mais out, просто нет другого слова… ухмылялся. Он спросил, что же я собираюсь делать со своей весьма забавной идеей. Я заявил ему, что намереваюсь его казнить.

«А, — сказал он. — Понятно. Кинжал или чашка яда?»

Мы как раз собирались выпить шоколад. Он был сластеной, месье Нортон.

«Самое простое, — сказал я, — чашка яда».

И я передал ему чашку шоколада, которую только налил.

«В таком случае, — заметил он, — не возражаете ли вы, чтобы я пил из вашей чашки, а не из своей?»

Я сказал: «Ничуть». По правде говоря, это было совершенно несущественно. Как я уже говорил, у меня тоже было снотворное. Только весьма значительный период я принимал таблетки каждую ночь. Так что приобрел к ним определенную терпимость, и доза, могущая усыпить месье Нортона, возымела бы на меня очень слабый эффект. Снотворное было в самом шоколаде. Мы оба приняли ту же самую дозу. Он, как я и рассчитывал, заснул. Я же нет, тем более, что снотворное было нейтрализовано моим стрихниновым тоником.

И вот последняя глава. Когда Нортон заснул, я усадил его в свое инвалидное кресло… вполне легкая задача — там полным-полно разных механических приспособлений, и поставил его в обычное место в амбразуру окна за занавесками. Затем Кертис «уложил меня в постель». Когда все стихло, я отвез Нортона в его комнату. Теперь мне оставалось использовать глаза и уши моего превосходного друга Хэстингса.

Может быть, вы не поняли, но я носил парик, Хэстингс. Вы поймете даже меньше, когда я скажу вам, что носил фальшивые усы (даже Джорджес об этом не знает!). Я сжег настоящие в якобы несчастном случае, вскоре после того, как взял на службу Кертиса, и сразу же мой парикмахер изготовил мне накладные.

Я надел халат Нортона, взъерошил свои седые волосы и прошел по коридору, постучав в вашу дверь. Вскоре вы вышли и окинули коридор сонными глазами. Вы увидели, как Нортон покинул ванную и хромает в свою комнату. Вы слышали, как он запирает дверь изнутри. Затем я снова надел халат на Нортона, уложил его в кровать и застрелил из своего маленького пистолета, который приобрел за границей и скрывал от посторонних глаз, не считая двух случаев, когда (причем никого не было поблизости) клал его в туалетный столик Нортона, ну, разумеется, если в то утро он был далеко от дома.

Потом я оставил комнату после того, как положил ключ в карман Нортона. Сам запер дверь снаружи вторым ключом, который был у меня, и закатил кресло обратно в свою комнату.

И с тех пор пишу это пояснение.

Я очень устал… и усилия страшно меня утомили. Думаю, не долго осталось…

Я бы хотел подчеркнуть еще один-два факта.

Преступления Нортона были безупречными.

Мое — нет. Да у меня и не было таковых намерений.

Легче всего было бы убить его в открытую… скажем, устроить несчастный случай с помощью своего маленького пистолета. Я бы выразил огорчение, сожаление… какое несчастье. Все бы говорили: «Старый болван не понимал, что он был заряжен…» Ce pauvre vieux. [98]

Я не пошел по этому пути.

И скажу, почему.

Потому что, дорогой Хэстингс, я хотел, чтобы все было «спортивно».

Mais oui, спортивно! Я так часто делал то, что, по вашему мнению, не делал, и вы меня укорили. Я же играл с вами честно. Я, как говорится, оплатил ваши затраты. Я играл. И у вас были все шансы открыть правду.

В том случае, если вы мне не верите, позвольте перечислить все ключи.

Итак, ключи.

Вы знаете, потому что я вам так сказал, что Нортон прибыл сюда после меня. Вы знаете, потому что вам было сказано, что я поменял комнату. Вы знаете, потому что снова это было сказано, что пока я жил в Стайлзе, исчез ключ от моей комнаты, и мне пришлось сделать другой.

Поэтому, когда вы спрашиваете себя: «Кто убил Нортона? Кто мог застрелить его и оставить комнату, запертую изнутри, если ключ в кармане Нортона?», вы должны ответить: «Эркюль Пуаро, у которого есть два ключа от одной комнаты».

Человек, которого вы видели в коридоре.

Я сам спросил вас, уверены ли вы, что человек, которого видели в коридоре, был Нортоном. Вы поразились. Вы поинтересовались, не намерен ли я предположить, что это не был Нортон. Я ответил совершенно искренне, что не намерен предположить ничего подобного (естественно, ведь я столько труда приложил, чтобы внушить вам, что это был Нортон). Затем я поднял вопрос роста. Все, сказал я, были гораздо выше Нортона. Но был один человек даже немного ниже Нортона — Эркюль Пуаро. И сравнительно легко, приподняв пятки или увеличив подошвы обуви, добавить себе рост.

У вас создалось впечатление, что я был беспомощным инвалидом. Но почему? Только потому, что я сам так сказал. И я отослал Джорджеса. Вот вам и последний мой указатель. «Поговорите с Джорджесом».

Отелло и Клайти Джон показывают вам, что X был Нортоном.

Тогда кто мог убить Нортона?

Только Эркюль Пуаро.

И как только вы начнете подозревать, все встанет на свои места… все, что я говорил и делал… моя необъяснимая сдержанность, показания врачей в Египте и моего лечащего доктора в Лондоне должны сказать вам, что я мог ходить. Показания Джорджеса — сообщить о том, что я носил парик. Факт, который я не смог замаскировать и который вам следовало бы заметить… я хромаю гораздо сильнее Нортона.

И последнее — пистолетный выстрел. Моя единственная слабость. Я знал, что должен был застрелить его в висок. Но не смог — не заставил себя совершить столь кривобокое, столь бессистемное действие. Нет, я застрелил его симметрично, точно в центр лба…

О, Хэстингс, Хэстингс! Это должно было сказать вам правду. Но, возможно, в конце концов вы подозревали правду? Возможно, когда вы это читаете, то уже знаете?

Но почему-то я так не думаю…

Нет, вы слишком доверчивы…

У вас слишком прекрасная натура…

Что еще я могу вам сказать? И Фрэнклин, и Джудит, думаю, вы выясните, знали правду, хотя и не открыли ее вам. Они будут счастливы эти двое. Они будут бедны, их будут жалить бесчисленные тропические насекомые и мучить неизвестные лихорадки… но у нас у всех свои представления об идеальной жизни, не так ли?

А вы, мой бедный, одинокий Хэстингс? Мое сердце обливается кровью при мысли о вас. Может быть, в последний раз послушаете совета своего старого Пуаро?

После того, как прочтете это, сядьте на поезд или на машину и разыщите Элизабет Коул или Элизабет Литчфилд. Дайте ей мое послание или расскажите его содержание. Расскажите, что вы тоже могли бы сделать то, что сделала ее сестра Маргарет, только рядом с Маргарет Литчфилд не было наблюдательного Пуаро. Отгоните от нее кошмар, покажите ей, что ее отец был убит не своей дочерью, а сочувствующим семейным другом «честным Яго», Стивеном Нортоном.

Потому что, друг мой, такая женщина, как она, все еще молодая, все еще привлекательная, не должна отказываться от жизни, считая себя покалеченной. Нет, не должна. Скажите ей так, друг мой, вы человек, который все еще привлекателен для женщин.

Eh bien, сейчас мне больше нечего сказать. Не знаю, Хэстингс, оправдано ли то, что я сделал или нет. Нет… не знаю. Я не верю, что человек должен брать закон в свои руки…

Но, с другой стороны, я — закон! Как тогда, будучи еще совсем молодым человеком, служащим бельгийской полиции, я застрелил отчаявшегося преступника, сидевшего на крыше и палившего в людей. В критическом положении провозглашается военный закон.

Взяв жизнь Нортона, я спас другие жизни… невинные жизни. Но я по-прежнему не знаю… Может быть, и правильно, что я не должен знать. Я всегда был так уверен… слишком уверенно сейчас я очень смиренен и говорю, как маленький ребенок: «Я не знаю…»

Прощайте, cher ami, я выбрасываю ампулы с амилнитритом. Я предпочитаю оставить себя в руках le bon Dieu. Может быть, его кара или милость будет быстрой.

Мы не будем охотиться вместе снова, друг мой. Наша первая охота была здесь… и наша последняя…

Хорошее было время.

Да, хорошее было время…

Конец рукописи Эркюля Пуаро.

(Последнее примечание капитана Артура Хэстингса:

«Я закончил читать… я все еще не могу в это поверить… Но он прав. Я должен был знать. Я должен был знать, когда увидел пулевое отверстие, столь симметрично расположенное в центре лба.

Странно… наконец, я вспомнил… она вернулась, неясная мысль, промелькнувшая у меня в голове в то утро. Метка на лбу Нортона… клеймо Каина…»)

КОНЕЦ

СОДЕРЖАНИЕ 12-томного издания собрания сочинений АГАТЫ КРИСТИ

Том I

Романы:

«И ТОГДА НИКОГО НЕ ОСТАЛОСЬ», «ЗАНАВЕС».

Том II

Романы:

«ПОЧЕМУ ЖЕ ОНИ НЕ ПОПРОСИЛИ ЭВАНС?», «ТАЙНА 7 ЦИФЕРБЛАТОВ».

Рассказы:

«ТАЙНА ГОЛУБОГО КУВШИНА», «ДЕВУШКА В ПОЕЗДЕ», «ДЖЕЙН В ПОИСКАХ РАБОТЫ», «ТАЙНА ЛИСТЕРДЭЙЛ», «ЗОЛОТОЙ ШАР», «ВОЗМУЖАНИЕ ЭДВАРДА РОБИНСОНА», «ПРИКЛЮЧЕНИЯ МИСТЕРА ИСТВУДА», «ИЗУМРУД РАДЖИ», «ПЛОДОТВОРНОЕ ВОСКРЕСЕНЬЕ», «ПОЙ ПЕСНЮ ШЕСТИПЕНСОВИКА».

Том III

Романы:

«ПАССАЖИР ВО ФРАНКФУРТ», «БЕСКОНЕЧНАЯ НОЧЬ», «СМЕРТЬ ПРИХОДИТ КАК КОНЕЦ»

Том IV

Романы:

«СКРЮЧЕННЫЙ ДОМ», «ПОКАЛЫВАНИЕМ В МОИХ ПАЛЬЦАХ».

Рассказы:

«НЕСЧАСТНЫЙ СЛУЧАЙ», «КОТТЕДЖ ФИЛОМЭЛ», «СВИДЕТЕЛЬ ОБВИНЕНИЯ», «ЛЕБЕДИНАЯ ПЕСНЯ», «ДЕЛО НЕДОВОЛЬНОГО МУЖА», «ДЕЛО БОГАТОЙ ЖЕНЩИНЫ», «ПРИХОД МИСТЕРА КИНА», «ПАРТНЕРЫ В ПРЕСТУПЛЕНИИ», «ГДЕ ЖЕ ЗАВЕЩАНИЕ», «КРАСНЫЙ СИГНАЛ».

Том V

Романы:

«ДВИЖУЩИЙСЯ ПАЛЕЦ», «В 4.50 ОТ ПЭДДИНГТОНА», «КАРИБСКАЯ ТАЙНА».

Том VI

Романы:

«ЗЕРКАЛО ТРЕСНУЛО», «ТРУП В БИБЛИОТЕКЕ».

Рассказы:

«РАСТЕНИЕ СМЕРТИ», «КАПРИЗ ГРИНШОУ», «ПОДОЗРЕНИЯ», «УБИЙСТВО ПО МЕРКЕ», «СТРАННАЯ ШУТКА», «ДЕЛО БЕЗУПРЕЧНОЙ ГОРНИЧНОЙ».

Том VII

Романы:

«УБИЙСТВО РОДЖЕРА ЭКРОЙДА», «УБИЙСТВА А В С», «УБИЙСТВО К РОЖДЕСТВУ».

Рассказы:

«ПРИКЛЮЧЕНИЕ ЗАПАДНОЙ ЗВЕЗДЫ», «24 ЧЕРНЫХ ДРОЗДА», «ТАЙНА ОХОТНИЧЬЕЙ СТОРОЖКИ».

Повесть:

«ТАЙНА ИСПАНСКОГО СУНДУКА».

Том VIII

Романы:

«ОПАСНОСТЬ ЭНДХАУСА», «ЗЛО ПОД СОЛНЦЕМ».

Рассказы:

«КРАЖА ДРАГОЦЕННОСТЕЙ В ГРАНД-МЕТРОПОЛИТЕН», «ПРИКЛЮЧЕНИЕ ИТАЛЬЯНСКОГО ДВОРЯНИНА», «НЕМЕЙСКИЙ ЛЕВ».

Повесть:

«ЗЕРКАЛО МЕРТВЕЦА».

Том IX

Романы:

«УБИЙСТВО В МЕСОПОТАМИИ», «СМЕРТЬ НА НИЛЕ», «СВИДАНИЕ СО СМЕРТЬЮ».

Рассказы:

«РОДОССКИЙ ТРЕУГОЛЬНИК», «ПРИКЛЮЧЕНИЕ ЕГИПЕТСКОЙ ГРОБНИЦЫ».

Том X

Романы:

«ПЯТЬ ПОРОСЯТ», «ВЕЧЕРИНКА В КАНУН ДНЯ ВСЕХ СВЯТЫХ».

Повесть:

«ПОБИТАЯ СОБАКА».

Рассказы:

«ПРИКЛЮЧЕНИЯ ДЕШЕВОЙ КВАРТИРЫ», «ТРАГЕДИЯ В МЕРСДОН МЕНОР», «ИСЧЕЗНОВЕНИЕ МИСТЕРА ДАВЕНЭМА».

Том XI

Романы:

«ТРЕТЬЯ ДЕВУШКА», «ХИКОРИ ДИКОРИ ДОК».

Рассказы:

«ВТОРОЙ ГОНГ», «ДАМА ПОД ВУАЛЬЮ», «ДЕЛО ПРОПАВШЕГО ЗАВЕЩАНИЯ».

Повесть:

«ПРИКЛЮЧЕНИЕ РОЖДЕСТВЕНСКОГО ПУДИНГА».

Том XII

Романы:

«ТАЙНА ГОЛУБОГО ПОЕЗДА», «УБИЙСТВО В ВОСТОЧНОМ ЭКСПРЕССЕ».

Рассказы:

«ПОХИЩЕННЫЙ ПРЕМЬЕР-МИНИСТР», «КРАЖА ОБЛИГАЦИИ СТОИМОСТЬЮ В МИЛЛИОН ДОЛЛАРОВ», «СОН».

Повесть:

«УБИЙСТВО В КОНЮШНЯХ».

Переводчик и составитель — Владислава СЕЛИНА.

Издатель — акционерное общество закрытого типа «БРЕЙН-ХОЛДИНГ».

400085, г. Волгоград, пр. Ленина, 100.

Примечания

1

Хорошая погода — псевдоним, перевод с англ. — Здесь и далее прим. переводчика.

2

крестьянами — итал.

3

Коронер — судебный чиновник, ведущий дознание — следствие по поводу внезапной смерти, несчастного случая или убийства.

4

Обязательным условием — лат.

5

Марка легкового автомобиля компании «Бритиш Лейланд».

6

Улица в Лондоне, на которой размещены приемные наиболее известных частных врачей.

7

1 фут = 30,45 см

8

Поезд, останавливающийся на каждой станции.

9

Этим орденом, учрежденным в 1818 году, награждаются дипломаты и высшие офицеры.

10

Учрежден в 1866 г., им награждаются офицеры сухопутных войск, ВМС, ВВС и морской пехоты.

11

Строка из сборника Шарлотты Эллиот «Утренние и вечерние гимны. Христиане ищут без отдыха». 1789-1871

12

Имеется в виду первая мировая.

13

Каламбур: Natal — город и natal — место рождения — англ.

14

Суд канцлера — верховный суд Великобритании до 1876 года.

15

Копченая селедка — английская идиома, означающая приманку, ловушку, выражение возникло в связи с тем, что на след подкладывали копченую селедку, запах которой сбивал собак со следа.

16

Нечто подозрительное, способное что-то испортить — идиома, англ.

17

«Панч» — сатирико-юмористический журнал, издастся в Лондоне с 1841 года.

18

Человек, стоящий вне подозрений.

19

Белого господина — инд.

20

Дартмур — знаменитая тюрьма в графстве Девоншир посреди болот. Построена первоначально в 1809 году для французских военнопленных.

21

Т. е. прокурор.

22

Урия — первый муж Вирсавии, посланный по приказу Давида туда, где шло жестокое сражение. После смерти Урии Вирсавия стала любимой женой Давида. Библия.

23

Новый замок Папы Римского — букв., фр. Сорт сухого красного вина.

24

Слабительное.

25

Парфюмерная фирма.

26

Эсквайра — сокращ. англ.

27

Спятил от старости — идиома, англ.

28

Черная шапочка надевается при произнесении смертного приговора.

29

Ссылка на строки из «Абидосской невесты» Дж. Г. Байрона «…выслушай вопрос торопливый, отчаянья полный: «Где мой ребенок?». И эхо ответствует: «Где?»

30

Поговорка, ставшая широко употребляемой после выхода в свет «Алисы в Стране чудес» Льюиса Кэролла. Считалось, что шляпники сходят с ума из-за того, что обрабатывают фетр ртутью.

31

Укромная комната обычно в церкви или замке, где прятались католические священники во время преследования католиков.

32

Врач общей практики.

33

Резюме — фр.

34

Индийское обращение к замужней женщине-англичанке.

35

Ссылка на «Таинственное происшествие в Стайлз», 1920 год. — Здесь и далее прим. переводчика.

36

Ссылка на роман «Убийство на поле для гольфа», 1924.

37

Обычно так называли выпускников частных школ, но впоследствии стали называть представителей старой закваски — примеч.

38

Англо-индийский господин.

39

Разумеется — фр.

40

Одной семьей — фр.

41

Мой дорогой — фр.

42

Торопитесь — фр.

43

Все прекрасно — фр.

44

До скорого свидания — фр.

45

Очень внушительно — фр.

46

Женщины — фр.

47

Вы все еще молоды — фр.

48

Иными словами — фр.

49

Мой дорогой — фр.

50

Что ж — фр.

51

Хорошо — фр.

52

И прочие — лат.

53

Бродмур — психбольница тюремного типа в графстве Беркшир.

54

Тем не менее — фр.

55

Имеются в виду роман «Смерть на Ниле» — 1937 год и рассказ «Родосский треугольник», 1937.

56

Имеется в виду роман «Убийства АВС», 1935 год.

57

Имеется в виду роман «Печальный кипарис», 1939 год.

58

Брака — фр.

59

Дитя мое — фр.

60

Имеется в виду русская графиня Вера Россакова, в которую Пуаро был влюблен.

61

Негодяй — фр.

62

Он испытал тяжелые муки и смирился — библейское выражение.

63

Воскресные школы возникли в конце XVIII века как церковные школы, преследовавшие цель религиозного воспитания детей, до сих пор сохраняют преимущественно религиозный характер.

64

Старость — лат.

65

Тюдоры — династия, сменившая Йорков. 1485–1603 — период Реформации, усиления абсолютизма, централизованной власти.

66

Спорт — фр.

67

Старина — фр.

68

Ей-богу — фр.

69

Герберт Асквит — премьер-министр Великобритании, один из лидеров либеральной партии, отличавшийся выжидательной позицией.

70

Наконец-то — фр.

71

А — фр.

72

Промахе — фр.

73

Начальник Сюрте — тайная французская полиция — фр.

74

Частное заведение, обычно школа-интернат для мальчиков от 8 до 13 лет, готовит учащихся к поступлению в привилегированную частную среднюю школу.

75

У. Шекспир. «Юлий Цезарь».

76

Главной — фр.

77

Мотивы будут корыстными — идиома, англ.

78

Эквивалент любопытной Варвары.

79

Яично-винный напиток, вино или коньяк, взбитые с желтками, сахаром и сливками, подается горячим или холодным.

80

Ага — фр.

81

Джудит — английский вариант библейского имени Юдифь, вдовы Манасии, снявшей мечом голову Олоферна — вождя ассирийского племени.

82

Вод Нила — фр.

83

HOW, NOW, SNOW.

84

Воспаление легких — фр.

85

Чете — фр.

86

Нет — фр.

87

Право же! — фр.

88

Бог ты мой! — фр.

89

В конце концов — фр.

90

1 фут — 30,48 см, дюйм — 2,54 см

91

Тем не менее — фр.

92

Деле — фр.

93

От начала и до конца — фр.

94

Аппетит приходит во время еды — фр.

95

Господи, нет! — фр.

96

Разумеется — фр.

97

Улица, где расположены приемные лучших частных врачей.

98

Бедный старик — фр.

Content

Agatha Christie
Selected Detective prose
Volume 1
Агата Кристи
Избранное
в двенадцати томах
Том 1

Неизвестная Агата Кристи

ПРЕДИСЛОВИЕ

И ТОГДА НИКОГО НЕ ОСТАЛОСЬ

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Главая пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Эпилог

Рукопись, посланная в Скотленд-Ярд владельцем рыболовного траулера «Эмма Джейн»

ЗАНАВЕС, ПОСЛЕДНЕЕ И ВЕЛИЧАЙШЕЕ ДЕЛО ЭРКЮЛЯ ПУАРО

Глава первая

Глава вторая

Главая третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Постскриптум (Примечание капитана Артура Хэстингса)

Рукопись Эркюля Пуаро

СОДЕРЖАНИЕ 12-томного издания собрания сочинений АГАТЫ КРИСТИ

Примечания