Илья Стальнов

Нереальная реальность

Книга первая

СОКРОВИЩЕ ДЗУ

Солнце лениво валилось за серые глыбы многоэтажных домов. Лаврушин полюбовался на электрические часы, которые показывали ровное время: 21.00. Он испытывал иррациональную слабость к круглым цифрам. Они будто подталкивали его на какие-то действия с целью изменить, поломать это равновесие.

— В Москву, в Москву, в Москву, — процитировал он «Три сестры».

Он собирался домой. Оглядел критически творческий бардак, царящий в лаборатории, выпотрошенный компьютер, разобранные осциллографы, россыпь деталей на столе, сваленные в углу картонные коробки. Вздохнул, малодушно решив отложить наведение порядка ещё на денёк — этот извиняющийся вздох стал каким-то ритуалом. Каждый вечер Лаврушин обещал навести порядок… Завтра. И уходил, обесточив помещение.

Рука легла на рубильник. Всё — обесточено. Конец рабочего дня. Лаврушин забросил потёртую кожаную сумку на плечо и вышел из лаборатории, захлопнул дверь и нажал на кнопку замка. Всё, теперь замок — последнее из его изобретений, откроется только на его свист, а, как известно, свист у человека так же индивидуален, как отпечатки пальцев.

— Шатаются всякие. Тоже мне, кандидаты в доктора, — сам того не зная процитировал Высоцкого стороживший выход пожилой, с вислыми усами вохровец, который уже хотел отойти ко сну, застыв изваянием на спинке стула. Припозднившихся сотрудников он воспринимал как нарушение правильного порядка вещей. В отношении самого молодого, двадцати семи годков от роду, завлабораторией, кандидата наук Лаврушина он был прав на все сто процентов. Тот действительно по природе своей являлся воплощённым нарушением правильного порядка.

— До свиданья, — махнул рукой Лаврушин и толкнул крутящуюся стеклянную дверь.

— И вам того же в двойном размере, — развязно прокаркал охранник и потянулся к кнопке электрического замка.

Сразу за стеклянными дверьми в лицо Лаврушина дохнуло весной.

— Ляпота, — прошептал он и вздохнул полной грудью ароматный майский воздух.

Постояв немного, он направился по бетонной дорожке через зелёный и ухоженный институтский парк.

Институтские старожилы склонялись к точке зрения, что на Московскую окраину это странное научное учреждение загнали специально — чтобы не мозолило никому глаза и не смущало упорядоченные научные умы. Тогда, в начале шестидесятых, тут даже окраины не было, а был сплошной лес. Москва расширялась, жадно отвоёвывая всё новые площади и закатывая леса и лужайки асфальтом, прорастая рядами уродливых металлических и кирпичных гаражей. Что-то беспощадное было в этой бетонно-стеклянной поступи цивилизации. Вот и рядом с трёхэтажным старым институтским зданием несколько лет назад вознёсся новый десятиэтажный бетонный корпус с окнами от пола до потолка — какой идиот придумал в русском холодном климате делать такие окна?

Ветку метро, давно и напористо обещаемую отцами города, так до окрестностей института и не дотянули. А горбатый «Запорожец» — ветеран ещё вчера, простудно чихнув, замолк, похоже, давая понять, что уходит на законный больничный. Значит, надо ждать автобуса.

Лаврушин присел на скамейку у остановки. Когда подойдёт автобус? Ребята-математики как-то с помощью большого институтского компьютера пытались найти закономерность в интервалах его движения. Но эта задача современной науке оказалась не по зубам.

Сегодня автобус подошёл как по заказу — Лаврушин не успел даже настроится на ожидание. Через четверть часа кандидат наук был в метро, ещё через полчаса выходил на станции «Проспект Мира». А там до панельного дома на Большой Переяславской рукой подать.

Перед дверьми квартиры Лаврушин начал обшаривать карманы брюк и рубашки в поисках ключа — без видимого успеха. Тогда он покопался в многочисленных отделениях сумки и выудил бумажник. В нём лежал второй ключ — его приходилось постоянно носить с собой, поскольку первый всегда забывался в самых неподходящих местах.

Однокомнатная квартира была уменьшенной копией лаборатории. Тот же бардак, те же разбросанные запчасти неизвестно от чего, в углу — раскладушка и продавленный плюшевый диванчик. Вдоль стены шли стройными рядами стопки книг — на прошлой неделе полка под тяжестью фолиантов обрушилась, и всё недосуг было вбить новые гвозди.

— Ну что, явился? — простуженный сварливый голос исходил от стоявшего на тумбочке большого металлического ящика, который переливался разноцветными лампами и был утыкан как ёжик какими-то деталями.

— Угу, — буркнул Лаврушин.

— А ты задумался — нужен ли ты здесь, а? Может, без тебя спокойнее, а?

— Тебя что ли спрашивать? — Лаврушин бросил на диван сумку и начал стаскивать туфли.

— А хотя бы и меня.

— Совсем обнаглел, — незлобливо произнёс Лаврушин, обуваясь в пушистые тапочки.

— А ты… — голос запнулся. — Ты поглупел. Постарел. Отупел. И вообще, что ты ко мне пристал?!

Бесполезное изобретение, подумал Лаврушин. Кроме ругани ждать нечего. Да и вообще — что представляет из себя Мозг? Загадка, притом порой начинало казаться, что загадка эта из жутковатых.

Началось всё с простой идеи: создать мыслящую машину можно, привив ей эмоции и критическое отношение к окружающему миру. Так и появился Мозг, на создание которого Лаврушин убил несколько месяцев, соорудив голографический процессор, который так и не удалось повторить. Что-то не сконтачило — вместо мощного искусственного интеллекта получился неисправимый брюзга, поражающий своей чудовищной бестактностью и беспредельным нахальством. Он не мог решить простейшей задачки, считал с ошибками, но гонором тянул минимум на лауреата Нобелевской премии. Когда Лаврушин понял, что из Мозга ничего путного не выйдет, он вместо последовательного обучения просто заложил в него кучу книг и газет. После этого Мозг набрался категоричности суждений и стал учить хозяина жизни. И при этом его страшно бесило, когда с ним не соглашались.

В последнее время Мозг совершенно распоясался, стал ругаться и пугать гостей. Светка, девушка Лаврушина, однажды пообещала «врезать кувалдой по чугунной башке», и Мозг её зауважал.

Лаврушин схватил английский научный журнал по физике и упал на диван. Но Мозг упорно нарывался на дискуссию.

— Серый ты, Лаврушин, человек. Газет не читаешь. Телевизор не смотришь.

— Отстань.

— И грубый, — призматические линзы сфокусировались на хозяине квартиры.

— Отвали.

— И с таким я вынужден делить кров.

— Вот разберу на микросхемы…

Мозг возмущённо замигал лампами и умолк.

В принципе, Лаврушин понимал, что в мире нет ничего подобного, что возможности этого набора деталей, утащенных с работы или найденных на свалке — это нечто уникальное и неповторимое, ни в какое сравнение не идущее ни с одним образцом компьютерной техники. И это пугало. Лаврушин сам не понимал, что создал. Он вообще редко отдавал ясный отчёт тому, что же у него получалось. Увлекаясь новым проектом, он впадал в какое-то «иновиденье», выходил за пределы нашего измерения. Как он сам говорил интуичил, творил наугад вещи, которые никто не повторит никогда, в том числе и он сам. Порой ему казалось, что Мозг вовсе и не машина. Что в него вселилась чья-то неприкаянная душа. Но в подобные мысли ему углубляться не хотелось — становилось как то не по себе.

— А это ещё кто? — прервал обидчивое молчание Мозг. Его линзы сфокусировались на чём-то за спиной хозяина квартиры.

— Ну, Лаврушин, ты даёшь. Всегда гостей полон дом. Корми, пои их. А стабилизатор мне сменить не можешь. Денег нет!

Лаврушин повернул голову и замер.

* * *

Лаврушин имел ещё один талант — на грани гениальности. Он был историком. Но не в общепринятом, а в булгаковском понимании этого слова (см. роман Булгакова «Мастер и Маргарита»). Он постоянно вляпывался в невероятные, порой неприятные, изредка опасные истории. И сейчас, обернувшись, он понял, что опять вляпался во что-то.

В дверях комнаты стоял незнакомец. Рост — средний. Лицо — худое, усталое, печальное. Возраст — лет тридцать пять-сорок. Одет — в серый, из дорогих, костюм, синий, из версачевских, галстук, крокодиловые, из супердорогих, туфли. Запонки — с бриллиантами, ей Богу. В бриллиантах Лаврушин разбирался, приходилось иметь с ними дело при работе над одной темой, так что влёт отличал их от любого камня.

— Не привык к этой одежде, — виновато произнёс незнакомец, поправляя галстук и слегка ослабляя его.

— А что, дверь не закрыта? — спросил Лаврушин, у которого сердце от неожиданности сжалось в холодный комок, а потом бешено забарабанило.

— Закрыта. Но это разве проблема?

«Ясно, — с неожиданно свалившимся спокойствием подумал Лаврушин. — Грабить будет. А чего тут взять-то, кроме Мозга?»

Мысль о том, зачем человеку в бриллиантовых запонках и крокодильих ботинках грабить такие квартиры задержалась где-то у входа в сознание завлаба.

— Разрешите присесть? — спросил незванный гость.

«Мягко начинает. Рэкетир, что ли?»

— Вы скорее всего думаете, что я человек, нарушающий установленные нормы поведения и уголовное законодательство? — осведомился незнакомец. Фраза была длинная и вычурная. Он будто говорил на чужом языке, хотя и без малейшего акцента.

— Мошенник, как пить дать, — донёсся из угла хриплый голос Мозга. — Гони ты его, Лаврушин. Не то без штанов останешься.

— Это кто? — искренне удивился гость.

Все эмоции были написаны на его выразительном лице. Он был находкой для физиономиста.

— Так, груда запчастей, — небрежно кинул Лаврушин..

— Сам полудурок, — огрызнулся Мозг.

«Полудурок» было его любимейшим словом, которым он одаривал весьма щедро. Даже Светку обозвал «полудурой» — ещё до того, как она намекнула насчёт кувалды.

— А, подселенец, — кивнул гость, внимательно посмотрев на Мозг.

— Простите, что? — спросил Лаврушин.

— Симбиоз устойчивой энергоинформационной астральной сущности с механизмом, — махнул рукой гость. — Иногда это случается.

— Во загнул, — с уважением произнёс Мозг.

Гость уселся на стул и спросил печально:

— Как вы думаете, кто я такой?

Лаврушин смутился. Подобно Мозгу резать правду-матку в глаза он не мог. Не позволяла врождённая интеллигентность. Поэтому он только протянул:

— Ну-у… Не знаю.

— Я — инопланетянин.

— Ку-ку, я уехала, ваша крыша, — выдал Мозг услышанную им недавно по телевизору реплику.

«Псих, — подумал Лаврушин, теперь всё становилось на места — и манера гостя выражаться, и написанные на лице эмоции, и привычка шататься по чужим домам. — Лучше бы грабитель. Главное, не противоречить ему. Глядишь, всё и обойдётся».

— Вижу, вы в сомнениях, — огорчённо покачал головой гость.

— Ну что вы, — замахал руками Лаврушин. — Я вам верю. А вы из какого… — он запнулся, — …созвездия?

— А, — незнакомец небрежно махнул тонкой изящной рукой с длинными ухоженными пальцами. — Вот из того.

Что-то вспыхнуло, Лаврушин невольно зажмурился. А когда открыл, то увидел нечто поразительное.

Многоэтажные унылые дома Большой Переяславки за окном исчезли. Да и само окно куда-то делось. На его месте чернел бездонный провал, усеянный разноцветными немигающими звёздами. И как лёгкий шлейф по нему тянулся Млечный Путь.

— Двести двадцать пять световых лет, — гость указал в сторону запульсировавшей оранжевой звезды.

— Значит, инопланетянин, — кивнул Лаврушин. Сопоставив факты, он решил, что это действительно наилучшее объяснение. Ну и что особенного, инопланетянин? Чем удивительнее «Мозга-подселенца»? Или того НЛО, которое они с другом Степаном видели три месяца назад?

— Отпад, — проскрипел Мозг. — А по виду так и не скажешь.

— Простите, — произнёс Лаврушин. — А вы действительно принадлежите к гуманоидной расе, или просто кажетесь таким? А на самом деле, к примеру, у вас восемь ног и на затылке четвёртый глаз.

— А почему четвёртый? — искренне заинтересовался инопланетянин.

— Третий на лбу.

— Должен вас огорчить — это мой естественный облик. В нашей Галактике — за другие не ручаюсь — гуманоидных рас большинство.

— Умопомрачительно. — Лаврушин жадно вглядывался в звёздную пыль за окном московской квартиры. Космическая бездна магнитом притягивала взор, чернота её всасывала, как «Чёрный Квадрат» Малевича. — И чем обязан столь неожиданному визиту?

Лицо гостя стало ещё печальнее. Похоже, у него были какие-то неприятности.

— Мы… — начал он, но его опередил Мозг.

— Надуть они тебя хотят, Лаврушин.

— Выключу, — пригрозил кандидат наук.

— Давай-давай, — взвыл Мозг патетически. — А лучше сразу молотком! Чтоб лампы и транзисторы во все стороны! Давай! Тогда вообще растяпой помрёшь! Некому тебя будет уму-разуму учить!

Лаврушин, не обращая больше внимания на развоевавшийся механизм, повернулся к инопланетянину.

— Не буду вдаваться в подробности, хотя рассказ потребует некоторого времени, — начал тот. — Коротко — Галактика состоит из двух сотен миллиардов звёзд. Многие — с планетными системами. На некоторых появился разум. Жизнь в Галактике кипит. Идёт титаническая созидательная деятельность. Возникают и крепнут связи между цивилизациями.

— Как по писанному глаголет, — восхитился Мозг.

— И вместе с тем в ней множество неразрешённых проблем, — закончил инопланетянин тираду и замолчал. Его взор затуманился. Потом гость встряхнул головой и продолжил. — Семьдесят тысяч лет Галактика не знала войн. Но последняя война была ужасна. Представьте миллионы Хиросим.

От этих слов Лаврушин поёжился. Он будто заглянул в непостижимо глубокий колодец времени, на дне которого пылали в ядерном огне люди, города, целые планеты.

— Цивилизации Галактики достигли разных ступеней развития. Разные общественные устройства. Разные технологии. Есть миры несоответствия — там явные противоречия между общественным развитием и технологией. Особой опасности они не представляют — почти нигде разрыв не достигал катастрофического уровня. В Галактике, естественно, существуют противоречия. Для их преодоления и решения глобальных проблем существует система галактической безопасности. Звёздное Содружество.

— Что-то вроде нашей Организации Объединённый Наций? — спросил Лаврушин.

— Аналогия корректна. Хотя принципы построения и существования ЗС неизмеримо сложнее вашего международного права. Цивилизация, вошедшая в систему Галактической связи…

— Радиоконтакты? — перебил его Лаврушин.

— Ну что вы? Радиоволны — это всё равно что для вас заменить телефоны на сигналы кострами.

— Или на перестукивание, — хихикнул Мозг, увлёкшийся в последнее время бульварными детективами.

— Так вот, цивилизация, достигшая технического уровня вхождения в СЕТКУ — систему Галактической Связи, автоматически становится стороной в галактическом праве, а позже и членом Звёздного Содружества.

— Лапшу тебе вешают на уши, а ты и раскис, — продолжал хулиганить Мозг.

— А где у нас выключатель! — раздражённо кинул ему Лаврушин, которого увлёк в неизведанные дали рассказ инопланетянина.

— Последнюю войну, — не обращая внимания на выходки механического чуда продолжал инопланетянин, — развязал Великий Тёмный Союз Грандаггора. Это была единственная в известной нам истории Галактики цивилизация первого технологического класса — то есть осваивающая Галактику — попавшая в глухой круг.

— Глухой круг?

— Этот неофициальный термин означает, что цивилизация прочно движется по одному кругу, она замкнулась на отрицательных тенденциях, неспособна к позитивному общественному развитию. В таком состоянии она может находится долго, но рано или поздно настанет конец. Точка распада… Элита Грандаггора могла похвастаться презрением всех запретов, принятых в Галактике. Она установила тотальный контроль над своим населением и над населением многочисленных колоний. Она использовала все запрещённые технологии, включая тонкоэнергетические, духовные, которых касаться просто нельзя. Технологических высот Грандаггор достиг значительных. Некоторые вещи мы не можем повторить и сегодня. Гарандаггоры сокрушающим цунами катились по Галактике. А потом была война. И Великий Тёмный Союз проиграл.

Гость перевёл дыхание. А потом произнёс:

— Итак, мы подошли к главному. Одна из уцелевших переферийных планет Союза Грандаггора — Химендза. После многотысячелетнего периода крутых подъёмов и не менее крутых — до варварства и пещер, спадов она достигла достаточно высокого уровня технологического развития — вас обгоняет где-то на полсотни лет. У власти там стоит классический деструктивный диктатор.

— Деструктивный?

— Диктатура бывает деструктивная, нейтральная и созидательная. На Химендзе деструктивная и достаточно кровавая. Массовые уничтожения, пытки, тотальный страх — вещи там привычные. Естественно, всё это не может не вызывать у нас чувство протеста и возмущения, которое, впрочем, не даёт нам права на вмешательство.

— Почему?

— Звёздное Содружество может вмешиваться лишь в случае, когда над населением устанавливается технический психоконтроль и начинают использоваться запреттехнологии. И когда возникает угроза самоуничтожения их мира. Ничего подобного на Химендзе не наблюдается. В общем, это заштатный мир, который не стоит нашего внимания. Но…

Инопланетянин замолчал, и лицо его приняло страдальческое выражение.

— Но Химендза была для Грандаггора своеобразной планетой-лабораторией, — продолжил он тихо. — А так же заводом по производству новых видов вооружений. И что это было за оружие! Что оно делало с пространством! Какие энергии выплёскивало! И всё время мы считали — спасибо Создателю Вселенной, что это оружие не дошло до наших дней… Считали напрасно.

— Напрасно? — Лаврушин, увлечённый рассказом, подался вперёд.

— На Химендзе остался склад грандаггоров!

— И это опасно?

— Опасно? — инопланетянин горько усмехнулся. — Цивилизация Химендзы пронесла через семьдесят тысяч лет религию Грандаггора. Жрецы сумели сохранить священные «Книги дыхания птицы Дзу».

— Что за птичка такая?

— По этой религии мир и всё сущее в нём есть результат взмахов крыльев Птицы Дзу — от них из тьмы возникают свет, планеты, люди. Есть во Вселенной и сила зла, Хаоса — Великий Змей. Его дыхание в свою очередь образует из Света Тьму… Священные книги, прошедшие через семьдесят тысяч лет — в них был скрыт ключ.

— Ключ?

— Да, да, ключ. Книга «Седьмого взмаха Дзу» — там закодирована информация о местонахождении хранилища древнего оружия Грандаггора — «Сокровища Дзу». А это оружие взрывает планеты и гасит звёзды, — инопланетянин горестно вздохнул. — Тайное имеет свойство становиться явным. И, похоже, диктатор Химендзы Кунан нашёл путь к расшифровке.

— И теперь склад его?

— Не так быстро. Он знает ещё немного. Мы пошли дальше и расшифровали «Книгу седьмого взмаха». И теперь знаем многое.

— Тогда хранилище ваше?

— Вы опять торопитесь. Мы знаем, что «сокровище» находится на глубине нескольких километров под поверхностью планеты. Мы бы обнаружили его без труда. Для нашей техники подобная проблема не существует. Но…

— Вы его не обнаружили.

— Нет.

— По формальной логике, если вы его должны обнаружить, но не обнаружили, значит, его там нет.

— Есть. И грандаггоры сумели его срыть от наших поисковых средств. Хотя мы считали, такое им не под силу… И существует доступ к «сокровищу». Кунан найдёт его. Он до конца расшифрует книгу — дело нескольких месяцев. Ещё один шаг — и склад их. А потом Кунан — человек одержимый, рванёт в Галактику. Его не остановит ничто.

Лаврушин внимательно посмотрел на инопланетянина. Слишком многое не клеилось в его рассказе.

— Что мешает вам опередить его? Вы же почти расшифровали Книгу.

— Вот именно! Поэтому я и здесь.

Гость вытащил из кармана предмет, похожий на отвёртку. Направил его на Лаврушина. Кончик «отвёртки» засветился ярким синим светом. И в воздухе над рукой инопланетянина появились объёмные изображения иероглифов.

— Индикатор биополя, — пояснил пришелец. — Каждый тип биополя соответствует определённому цвету. Элита Великого Тёмного Союза Грандаггора, состоявшая из представителей одного лишь древнейшего рода материнской планеты, его представители обладали родовым индексом биополя. Этот индекс и является пропуском в склад. Вы понимаете?

— Ну, в целом…

— Прекрасно. Подобный тип биополя в Галактике очень редок. Ближе всего к грандаггорам вы — земляне! Индекс почти такой же, как необходим для прохода в склад… Но только почти. Однако мы нашли несколько человек с пригодным кодом.

— Ну? — напрягся Лаврушин.

— И представляете, один из этих людей — вы.

Лаврушину показалось, что пол качнулся под его ногами. Он только и смог выдавить своё любимое:

— Ляпота.

— Вы должны уничтожить хранилище. Иначе Галактику ждут бедствия. Невообразимые бедствия.

— Это опасно?

— Это как посмотреть, — помялся инопланетянин. — Вероятность успеха — двадцать процентов.

— А восемьдесят?

— Восемьдесят процентов, что вы погибните.

— Вам не кажется, что это многовато, — горько усмехнулся Лаврушин.

— Вы отказываетесь? — инопланетянин внимательно посмотрел на него спокойными, излучающими уверенность, мудрыми глазами.

— Конечно отка… — Лаврушин вдруг замолчал. Потом вздохнул: — Дайте подумать.

Он поглядел на звёздное небо вместо окна. Теперь звёздная даль казалась угрожающей, от неё веяло холодом и смертью. Первым побуждением было развести руками и вежливо так сказать: извините, рады бы помочь, да дела заели, индекс цитирования падает, докторскую диссертацию надо писать, так что не получится Галактику спасти, освободите-ка помещение. Двадцать процентов удачи — это восемьдесят неудачи. Верная смерть. Чего лезть в такую мясорубку? Но перед глазами стояла картинка — рушащиеся в ядерный ад миры, полные людей.

Минута шла за минутой. Инопланетянин не нарушал молчание. А Лаврушин не мог решиться ни на что. Как, спрашивается, ввязаться в подобную авантюру человеку, определённо не созданному для подвигов? На такое он не способен даже ради потрясающей возможности пройтись по мягкому пуху Млечного Пути.

Да ну их к чёрту со своими складами боеголовок, с их оружием, с войнами. Моя хата с краю — по-подлому, зато надёжно. Он набрал побольше воздуха, чтобы сказать «нет». Помолчал секунду… Ядерный пожар, жгущий детей на руках их матерей…

— Я согласен.

— Я знал, — инопланетянин расчувствовался и смахнул навернувшуюся на глаза слезу. Потом взял банку с «кока-колой», которую Лаврушин ещё вчера уронил на пол да так и забыл поднять, откупорил её и сделал несколько жадных глотков. — Я верил…

— Как мне хоть звать вас?

— Моё имя вам будет непривычно. Поэтому зовите меня просто — Инспектор. Это в какой-то мере соответствует роду моей деятельности.

Внезапно послышался дребезжащий звонок в дверь.

— Кого чёрт несёт? — раздражённо воскликнул Лаврушин.

Он уже понял, что сегодня вечер странных событий и встреч. И никуда от этого не деться.

* * *

Кто бы мог представить, как много значит для Галактики этот дребезжащий звонок, раздавшийся вечером в Московской квартире на Большой Переяславке.

— Вы ждёте гостей? — вопросительно посмотрел на Лаврушина инопланетянин.

— Нет. Могу открыть?

— Не хочу вас ни в чём ограничивать, — пожал плечами Инспектор. Но в глазах его проскользнула какая-то задорная искорка.

Конечно, Лаврушин не большой специалист в психологии инопланетян, но ему показалось, что в глазах гостя горел огонёк, как у шахматиста, разыгрывающего партию, когда эта самая партия идёт по плану.

На лестничной площадке возвышалась массивная неуклюжая фигура. В отличие от прошлого гостя, этот человек был хорошо знаком Лаврушину. Ещё бы не знать своего лучшего друга.

— Привет, — сказал Степан. Черты лица у него были грубые, глаза подозрительные, щёки толстые, нос картошкой — далеко не Ален Делон. При всём при этом лицо было не лишено обаяния.

— Здорово, — кивнул Лаврушин.

— С женой вот поругался. Ну так получилось, да… Так я зайду?

Видя, как Лаврушин замялся на проходе, Степан вопросительно посмотрел на него:

— Никак новая любовь всей жизни?

— Да нет, ты не так понял.

— Проходите, — неожиданно послышалось за спиной Лаврушина. — Мы как раз заканчиваем обсуждать одну весьма любопытную проблему.

— Это Степан — мой друг. Работаем вместе, — представил Лаврушин нового гостя. — А это… — он на миг запнулся, а потом с каким-то злорадством — бес попутал, произнёс, — товарищ из космоса.

— Из гостиницы «Космос»?

— Да нет. Он — инопланетянин.

Вечный скептик Степан после летающей тарелки, которую они видели с Лаврушиным, сломался и теперь был готов принять некоторые дикие идеи. Но сейчас он не был настроен на такой лад, поэтому кивнул:

— Шутки шутим.

— Как ты догадался, — пошёл на попятную Лаврушин.

Но тут неожиданно встрял гость:

— Ваш друг не шутит, — он сделал приглашающий жест.

Лаврушин удивлённо посмотрел на него. Его покоробило, что гость не имеет никаких понятий о конспирации. И вообще — зачем втягивать посторонних людей?

Степан шагнул в комнату и остановился, как вкопанный.

Только сейчас Лаврушин вспомнил, что картину звёздного неба пришелец так и не убрал.

— Да-а, — протянул Степан с видом человека, у которого оправдываются самые худшие опасения. — Инопланетянин, значит.

— Ну, я же говорил, — извиняющимся голосом сказал Лаврушин.

— Думаю, вам надо всё объяснить, — улыбнувшись во весь рот, как-то по-голливудовски развязно-заискивающе, обнажив ровные белые зубы произнёс пришелец.

И Лаврушин опять подумал, что Инспектор сейчас похож на шахматиста, сделавшего очередной удачный ход.

* * *

И черти дёрнули Степана именно сегодня поссориться с женой, прийти именно к Лаврушину и наткнуться именно на инопланетянина. Всё в руках провидения. Случайностей не бывает. А что бывает? Об этом даже на Тании знают очень приблизительно.

Итак, Степан, смирившись с визитом инопланетянина, выслушал его подробный рассказ о «Сокровище Дзу» кратко определил перспективу — «да-а, фигово всё кончится» и заявил, что одного друга никуда не отпустит.

— Так лучше будет, — кивнул Инспектор. Сдавил пальцами бриллиантовую запонку.

На миг в глазах Лаврушина всё померкло. А потом все трое очутились в самом заурядном летающем блюдце. Так началось большое космическое путешествие…

В космическом корабле было несколько кают, помещение, которое можно определить как кают-компанию. Земные фантасты как в воду глядели — внутри «тарелки» было полно стероэкранов, создающих полный эффект присутствия, светящихся индикаторов, панелей таинственных приборов. Стены были отделаны упругим, тёплым на ощупь пластиком, который время от времени начинал светиться, или шёл кругами, как вода, в которую угодил булыжник, а однажды на глазах землян вспузырился и начал растекаться зелёной жижей, но быстро вернул себе прежний вид. Рубка представляла из себя сплошной стереоэкран, казалось, оба пилота висят прямо в воздухе, хотя они полулежали в контактных креслах. На их головах были золотые обручи, благодаря которым их нервная система сливалась воедино с компьютерным мозгом корабля.

Помимо Инспектора на борту было ещё четверо рослых, сложенных, как Аполлоны, таниан. Они были отличными ребятами — находкой для любого следователя, для них не нужен был никакой детектор лжи. Инспектор был по сравнению с ними образцом непроницаемости, у его же соплеменников даже малейшие чувства отражались на лицах. Земляне были для них сущими чурбанами с замёрзшими чертами.

Тания принимала участие в последней межзвёздной войне. Её история насчитывала восемьдесят тысяч лет и тоже знала взлёты, падения. За это время гуманоиды не превратились в мыслящие сгустки материи и не стали суперами. Единственно, все без исключения были в отличной спортивной форме, но выглядели как обычные люди. По-русски члены экипажа не говорили, хотя, скорее всего, просто придуривались, зато понимали всё и даже под конец стали въезжать в анекдоты и шутки, заливаясь искренним смехом.

Инспектор почти всё время проводил в своей каюте, предаваясь каким-то сложным вычислениям. Он полулежал в просторном, похожем на расплывшийся кусок сгоревшей резины, кресле, предупредительно принимавшем формы тела и отвечавшим малейшим желаниям человека. Перед инопланетянином переливались в воздухе разноцветные объёмные фигуры и иероглифы. Они танцевали какой-то свой, понятный только посвящённым, танец, и Инспектор направлял его, дирижируя своими тонкими музыкальными пальцами. Земляне исправно пытались донимать его вопросами, а он неизменно уходил от конкретных ответов. Так что выяснить удалось немного. Стало только ясно, что тарелка является кораблём средней дальности — пятьсот светолет. В числе прочих она совершала рейсы на Землю, но нечасто.

— Те НЛО, которые мы видим — ваши? — спросил однажды Степан, дождавшись, когда Инспектор обратит на землян внимание.

— Вряд ли. Земля находится на задворках Галактики и по большому счёту Звёздное Содружество она не интересует. Таких миров миллионы. Но по ряду причин ваша планета является проходным двором для иных сил. И, возможно, полем эксперимента каких-то высоких цивилизаций.

— Каких таких сил? Каких таких цивилизаций? Какого эксперимента? — возмутился Степан.

— Мало ли, — пожал плечами Инспектор, и опять ужом выскользнул, ушёл от ответа.

Земляне оказались в ситуации, мягко говоря, стрессовой. И Лаврушина удивляло, насколько спокойно он воспринимает всё происходящее. Напрашивался вывод, что инопланетяне каким-то образом подавляют эмоции гостей. Иначе у тех давно перекосилась бы набок крыша, и друзья стряхивали бы с комбинезонов космических бегемотиков.

На десятые сутки (по земному исчислению, далее для удобства исчисление времени и расстояний приводится в земных единицах, а не в стандартных для Галактического Содружества, Тании и Химендзы) Инспектор объявил:

— Приготовиться. Посадка через три часа. Земляне могут провести это время в рубке.

Это был царский подарок. Друзья сразу поняли это. Но окончательно осознали, насколько он щедр через час, когда корабль вышел из сверхсветового режима, и по телу прокатилась упругая холодная волна — последствия перехода.

Земляне висели в рубке в сетях силовых полей рядом с Инспектором и заворожено глядели на разрастающуюся Звезду Шоинн.

Корабль быстро сбрасывал скорость — с почти световой до тысяч, а потом и сотен километров в секунду. Гравиблокираторы ломали пространственную структуру, гася гигантские перегрузки, которые в миг раскатали бы и экипаж, и сам корабль в блин толщиной в микрон.

— Тания, — инспектор кивнул на голубой шарик прямо по курсу.

Это был какой-то ювелирный салон! Планета была щедро опоясана жемчужными и изумрудными ожерельями космических станций, в небе сияли бриллианты четырёх лун.

— Две луны естественные, — предугадывая вопрос, произнёс Инспектор. — Две — естественные. Их соорудили четыре с половиной тысячи лет назад, когда увлекались гигантскими проектами. Большим станциям внутреннего кольца — семьдесят две тысячи лет. В послевоенный период регресса и смут космос был закрыт. Космическое строительство началось вновь восемь тысяч лет назад.

Лаврушин поёжился. Земные археологи за такую древность душу бы заложили. Он улыбнулся, вспомнив своего приятеля-археолога, который тряс какими-то жалкими браслетами и жёлтым черепом и кричал, что им двенадцать тысяч лет и этот факт невероятно расширяет границы познания.

Корабль, не снижая скорости, шёл прямо на планету. Та превратилась в гигантскую чашу, кипящую белыми облаками, синеющую морями и океанами, зеленеющую гигантскими лесными массивами.

Лаврушин сжал кулаки. Планета надвигалась слишком быстро. Ещё немного — и верхние слои атмосферы. Почему пилот не снижает скорость? Но, кроме землян это, похоже, никого не трогало.

Внезапно Тания ушла в сторону, и впереди вновь было звёздное небо. За три секунды скорость упала до орбитальной. Чудеса продолжались.

— Эквилибристика. Цирк, — произнёс с облегчением Лаврушин.

— Мы древняя цивилизация, — произнёс Инспектор свою любимую терапевтическую фразу. Ей он постоянно успокаивал землян, когда у тех начинал заходить ум за разум.

Теперь тарелка шла по орбите на высоте около пятисот километров. Лаврушин пытался рассмотреть города, но не видел ничего.

— Идём на посадку, — уведомил Инспектор.

И тотчас планета рванулась навстречу. Удивительно, но никакого свечения разогретых газов вокруг не было. У линии облаков корабль замер, а потом начал опускаться — неторопливо, покачиваясь из стороны в сторону.

Посадочные опоры упруго коснулись матово-белой поверхности космодрома. На гигантском плато без конца и края, ровном, как поверхность соляного озера, виднелись космические корабли — гигантские и крошечные, матово белые и чернильно-чёрные, но все до единого дискообразной формы.

Помимо них по плато были раскинуты золотистые и серебряные конструкции, похожие на горячечный бред инженера-маньяка. Многие возносились на сотни метров вверх в полном противоречии с логикой и физическими законами — перекошенные, на хлипких опорах, со смещённым незнамо куда центром тяжести они давно должны были рухнуть, но стояли. На горизонте, почти сливаясь с небом, маячила циклопическая, свёрнутая в трубку паутина.

— Главная система галактической связи, — Инспектор показал на паутину. — Она — часть СЕТКИ.

— Ляпота, — прошептал Лаврушин.

— Дела-а, — протянул Степан.

— Ну что, поехали? — спросил Инспектор.

— На чём? — осведомился Степан, как всегда подозрительно оглядывая планету, будто пытаясь отыскать какой-то подвох.

— Автобусов не держим. Обходимся, — Инспектор махнул рукой, и перед ним возник призрачный пульт. Он настучал такт на призрачных, но щёлкающих, как настоящие, клавишах. Землян захлестнула тьма…

* * *

Очнулся Лаврушин в мягком кресле, похожем на расплывшуюся тёплую кучу навоза — оно тут же начало мягко, но настойчиво массировать спину, безошибочно определив то место, где у него был слегка сдвинут позвонок.

Инспектор и земляне находились на крыше белоснежной виллы, которую обступали высокие слоящиеся скалы, поросшие кустарником и невысокими разлапистыми деревьями. Мраморные ступени спускались к узкой полоске песка, а дальше шло изумрудное, яркое, бьющее по глазам море. Сквозь воду были отлично видны камушки и небольшие рыбки, крабы. Вдалеке выпрыгивали из воды крупные рыбины.

— Рай, — буркнул Степан.

— Уже приехали, — разочарованно протянул Лаврушин, втайне надеявшийся полюбоваться планетой, её городами, людьми, машинами.

— Сожалею, но Танию вы сейчас не увидите, — сообщил Инспектор. — Равно как не могу ответить на большинство ваших вопросов.

— Почему? — возмутился Степан. — Имеем право. Между прочим, на такую аферу подписались.

— Вот именно. Избыток информации и ощущений, а они и так на пределе, притупит ощущение нового, предчувствие опасности.

— Ага, — недовольно буркнул Степан.

— После экспедиции, если всё будет хорошо, вы узнаете и увидите всё.

Это «если всё будет хорошо» Лаврушина покоробило.

Инспектор понял свою бестактность — не стоит лишний раз напоминать о злосчастных двадцати процентах удачи, так что теперь всем своим видом выражал смущение и готовность искупить вину.

— Пойдёмте, покажу вам дом, — он поднялся с кресла и жестом предложил последовать за собой землян. — Обстановка практически земная.

— А жаль, — сказал Лаврушин.

— Всё будет, Виктор Николаевич. И прекрасные города, и космические поселения. И благодарность миллионов людей. Но потом.

— После Химендзы.

— После, — кивнул инспектор.

— Если вытащим лотерейный билет, — вздохнул Лаврушин…

* * *

Над землянами измывались с утра до вечера. Занимались пытками Инспектор и его подручная по имени Бара — красивая женщина ростом за два метра, её роскошные огненно-красные волосы доходили до пояса, но она не стягивала их, и они развевались плащом. Больше таниан на вилле не водилось.

У таниан стояла задача — подготовить землян к выполнению задания, забить в их мозги в кратчайшие сроки (а их сократили до минимума — время не ждало) огромный массив информации. Какие использовались методы обучения — об этом можно было только гадать. Во всяком случае у друзей возникало ощущение, что им на мозг как на чистый лист бумаги записывают необходимые сведенья — язык Химендзы, историю, правила поведения и пользования вещами. А так же всякие премудрости, которые вполне годились в программу любой приличной шпионской школы.

В немногое свободное время Лаврушин, обдумывая в который раз ситуацию, вновь приходил к выводу, что более неподходящих для такой миссии людей, чем он со Степаном, ещё поискать надо. Они явно взялись не за своё дело. И назойливо крутились в голове слова песенки сталинских времён: «А конец у всех шпионов — кто провал, кто наповал». Провал тоже означало наповал. Но он уводил от себя тёмные мысли.

Химендза. Для двоих очутившихся вдали от дома землян все пути в будущее заслонила эта мрачная, обделённая милосердием планета. История её была полна крови, позора, предательств, её уделом было страдание. А есть ли во Вселенной милосердные миры, которые могут похвастаться, что у них было иначе?

Третья планета жёлтого карлика. Биосфера, период обращения вокруг оси и светила, состав атмосферы и множество других моментов — тут Химендза была почти двойником Земли. Вот только суша её представляла один огромный континент и разбросанные везде архипелаги островов. С древних времён образовалось три традиционных центра цивилизации — великие города Джизентар, Хороор и Раль-Сан-Кан. Столетиями эти государства вели между собой кровопролитные войны, но так и не смогли уничтожить друг друга. Когда драка между этими монстрами затихала, они принимались грабить маленькие полисы, раскиданные по всему Континенту, где по большей части проживали представители отсталых народов и родоплеменных образований.

Наступление ядерной эры ознаменовалось тем, что Джизентар, немного обогнавший в науке своих соседей, забросал их ядерными и термоядерными бомбами. После этого гусеницы джизентарских бронеходов начали утюжить территории великих городов. Это была уже не война, а геноцид. Жители Хоррора и Раль-Сан-Кана полностью испили горькую чашу и испытали, что такое ядерное заражение, эпидемии, разруха. Они видели, как гордо вознёсшиеся башни их крепостей, стены их прекрасных домов, пики величественных храмов превратились в почерневшие от копоти надгробья, на которых отпечатались чёрные силуэты испепелённых в миг людей. В результате Хоррор был полностью разрушен. Раль-Сан-Кан стал захудалой провинцией, где люди мёрли с голода. Население планеты сократилось в три раза и не восстановлено до сих пор — оно составляет чуть меньше ста тридцати миллионов. В Джизентаре — сорок миллионов жителей, в колониях — ещё пятьдесят, и двадцать пять насчитывает Лесная Федерация — раскиданные по материку полудикие воинственные племена, которые не признают завоевателей и имеют подобие своего правительства.

Наука Джизентара достигла многого, особенно в военной области. Сегодня на планете действуют безотходные, не загрязняющие природную среду технологии. Искусственная пища уничтожила сельское хозяйство. Урбанизация достигла предела, практически всё цивилизованное население проживает в городах.

Сто двадцать лет прошло с того момента, когда Джизентар осыпал соседей ядерными бомбами. Время было нелёгкое — и это ещё мягко сказано. Правительства сменяли одно другое. Кровавые перевороты возносили к власти очередную хунту. А когда кончалось время военных, на их место приходили сладкоголосые, трепливые, безвольные гражданские, при которых всё становилось только хуже. Вновь и вновь бунтовали колонии, и тогда опять ревели моторы бронемашин и заходили на боевой вираж бомбардировщики, неся свой смертельный груз городам и посёлкам. Несколько раз Империя распадалась, и тогда провинции погружались во мрак и хаос, люди становились добычей одуревших от крови бандитов. Измотанное бесконечной кровавой междусобной каруселью население много раз перешагивало грани отчаянья. Однако науки и технологии продолжали развиваться. Но ещё больший вес набирал мистицизм. Секты и церкви росли, как грибы после ласкового грибного дождя.

Постепенно всё начало утрясаться. Империя укреплялась, наводился порядок. И тут на планету обрушилась «липкая простуда» — смертельное заболевание, выкосившее каждого четвёртого в городах. Снова началась смута, и тогда к власти пришёл Кунан.

Когда-то он был мелким жрецом захудалого храма Птицы Дзу. Но авантюрная, деятельная часть его натуры восстала против размеренного и тоскливого храмового уклада. И молодой человек примкнул к клану «Сынов ночи» — одного их могущественных преступных синдикатов планеты.

Религия всегда играла в жизни горожан большую роль. Даже преступные сообщества предпочитали иметь у себя на службе лицо духовного сана, которое гарантировало удачу и списывало оптом и в розницу даже самые тяжкие грехи. Платить своему, на жаловании священнослужителю, было куда дешевле, чем расплачиваться за каждый грех в храме — а грехов у «Сынов ночи» было немало. «Хозяин ночи» Рамнур Тмуксс очень большое внимание уделял духовной жизни своих подданных, а также чистоте их помыслов и стремлений. Сам он был человеком весьма набожным, и новый духовник клана Кунан (старого сварили в кипящем масле за то, что тот слишком часто стал призывать не предаваться грехам и начал требовать за отпущение всё больше денег) пришёлся ему по душе. Слишком поздно Хозяин понял, что ошибался в нём, и на самом деле этот человек всегда был далёк от смирения. Но, к сожалению для планеты, понял он это только тогда, когда его живого заколачивали в гроб и опускали на дно свежевырытой могилы.

Силой убеждения Кунан обладал гипнотической, люди слушали его часами, он доводил их до исступления. И постепенно он стал приобретать власть над «сынами ночи». Пропал «Хозяин ночи», вскоре его примеру последовали первые помощники — кто-то упокоился в земле, кто-то, успев понять, что клан пригрел ядовитую змею, вовремя унёс ноги, но судьба настигла и беглецов.

Как-то естественно и заслуженно Кунан стал лидером «Сынов ночи». А сам клан превратился в религиозно-разбойничью секту. Вот так благочестивый бывший жрец Дзу взял очень большую власть. Но власть была теневая и далеко не абсолютная, ограниченная, а он метил куда выше. И тут повезло с «липкой простудой», начавшей свой поход с «сельвы», прошедшей по бедным районам Джизентара, затем ударившей по всем остальным жителям и перекинувшееся на провинции. Наставали отличные времена. Пахло новой смутой. А кланы особенно крепчали во время смут и потрясений.

В смуту Кунан не стал перекраивать сферы влияния, захватывать новые территории, гнобить конкурентов. Он пошёл в народ.

Те, кто принимали его за обычного разбойника и дешёвого трепача, сильно просчитались. Вёрткий, умный, умеющий заключать договора и компромиссы с такой же лёгкостью, как потом отказываться от них, он карабкался всё выше и выше. Тогдашний «Страж Джизентара» (по земному — президент) был маразматиком, окружённым свитой из проворовавшихся, не способных ни на что ничтожеств. Власть прогнила до основания и легко развалилась под напором всё крепчающего ветра перемен. Кунан стал светским главой государства после жалкого подобия выборов — у избирательных пунктов дежурили «сыны ночи», но их вмешательства не требовалось — народ был двумя руками за обещавшего свободу и волю жреца. А ещё через три года Кунан облачился в мантию духовного главы планеты и отныне звался Звездоликим. Его звезда взошла над Химендзой, озарив её мертвенным светом.

А дальше всё пошло по обкатанному не раз на многих мирах и во многие эпохи сценарию. Новый диктатор быстро разделался с теми, кто привёл его к власти, и от «сынов ночи» осталось одно воспоминание. За десять лет Звездоликий создал безжалостный, идеально отлаженный, с притёршимися друг к другу шестерёнками механизм.

Диктатуры бывают разные. Некоторые властители, правя железной рукой, заботятся о народном благе и преумножении богатств, о порядке и оставляют после смерти развитую, мощную державу. Другие, наоборот, вседозволенно и без оглядки грабят, сеют разор и разваливают всё до основания. Кунан правил, чтобы править. Вся мощь государственного аппарата была подчинена ей — власти над телами и душами подданных. Во власти он видел мистику, она доставляла ему неземное блаженство. Как шли дела в государстве его особо не интересовало — шли они ни шатко, ни валко, ни хорошо, ни плохо, могло быть куда хуже, но и лучше тоже могло быть. Кунан был апатичен, его не слишком интересовали дела на его землях — до той поры, пока он не ощущал обострённым чутьём угрозу своей власти.

Ох, он умел пользоваться властью ради власти. Он достиг многого. Огромные толпы людей грызли в экстазе землю и катались в пыли по мановению его руки. Принародные казни врагов Звездоликого собирали громадные воодушевлённые толпы. Он возродил древний вид казни, когда с приговорёнными «работали» несколько дней подряд — сперва обрубали руку, перетягивали жгутом, на следующий день — вторую руку, потом поочерёдно ноги, если человек выживал, и, наконец, голову. На этих мероприятиях от зрителей не было отбоя.

Созданная им система действовала, меняя общество, люднй, их устремления и цели. Постепенно многие жители Джизентара перестали воспринимать как тягость обязательные исповеди «птенцам Дзу» — обличённым жреческим саном сотрудникам тайной полиции. Религиозные фанатики, считавшие Кунана прямым воплощением дыхания птицы Дзу, готовы были резать горло хоть себе, хоть кому по мановению его руки.

«Человек, что ты дышишь — благодари Звездоликого», — гласили плакаты на улицах. «Что ты ешь — благодари Звездоликого». И за всё остальное тоже надо было благодарить именно его. И люди благодарили. Искренне благодарили его за всё. Он обрёл главную власть — власть над душой толпы.

Диктатора окружали хитрые умные негодяи, мечтавшие или забрать побольше власти, находясь поближе к престолу, или вскарабкаться на место хозяина. Время от времени разоблачалась очередная попытка государственного переворота, зачинателей, а заодно и ни в чём не повинных людей, предавали проклятию в храмах и пятидневным казням. На «супостатов» списывались все неурядицы и неудачи последних лет.

Экономическая система на Химендзе не укладывалась в простые рамки. В Это была хаотическая мешанина феодализма, капитализма, казарменного социализма. Благодаря высоким технологиям люди были сыты и одеты, за что обязаны были «благодарить Звездоликого». Будь ты хоть бродяга, хоть глава аэрокосмического концерна, перед Звездоликим ты — никто!

Но всё шло не так гладко у Кунана. Что на Химендзе, что на Земле где-то четверть населения способна адекватно воспринимать окружающий мир и не поддаваться всеобщей истерии и настырной пропаганде. Так что во многих умах тлела ненависть. Крепло сопротивление в Джизентаре и провинциях. Была Лесная Федерация — там находили приют жители разрушенных городов, беглые от гнева Кунана. Постепенно в бескрайних лесах, в горах появлялись базы, оружейные предприятия, использующие современные технологии. Кунан воевал с ними, бомбил посёлки и базы, выжигал джунгли и леса, поливал их ядовитыми веществами, но толку было мало. Противники осваивали все новые виды борьбы.

Звездоликий умел ненавидеть. Он ненавидел Лесную Федерацию. Ненавидел оппозицию. Ненавидел тех, кто не любил его. Но больше всего он ненавидел Звёздное Содружество. И так же сильно он боялся его. Он прекрасно помнил, как наглые пришельцы пришли на Химендзу. Четыре мезонные бомбы, сброшенные на территорию Лесной Федерации и призванные превратить часть материка в стеклянистую радиоактивную пустыню, плюхнулись бесполезными болванками. А потом на Химендзу высадилась делегация Содружества. Кунан встретил её в своём циклопическом дворце.

— Вы вошли в период вероятного самоуничтожения, — сообщил Инспектор, бывший главой этой делегации. — Галактическим законом ядерные взрывы отныне у вас запрещены. Ни одно ядерное устройство не взорвётся больше на поверхности планеты.

Кунан расплылся в вежливой улыбке, которой, как заслонкой печи, была закрыта великая сжигающая, безумная ярость.

— Подчиняюсь, — произнёс он, разведя руками.

Он понимал, что настали новые времена. И что придётся считаться с новыми правилами. Чтобы бороться с теми, кто сильнее, нужно знать их слабые места. Не бывает, чтобы слабые места отсутствовали. И Звездоликий, мастер искать болевые точки и не меньший мастер потом бить по ним, надеялся выведать их. А ещё он рассчитывал на везенье. Он знал, что ему повезёт. Но тогда он ещё не знал, что на планете скрывается склад древнего оружия невероятной разрушительной силы.

Нетрудно было предположить, что, заполучив Сокровище Дзу, Кунан походя посчитается с Лесной Федерацией, доделав то, что не доделали мезонные бомбы. А потом примется за Звёздное Содружество. При этом он найдёт немало союзников среди членов того же самого Содружества и наверняка втянет планеты в Галактическую войну. Конечно, можно было бы вторгнуться на Химендзу всеми силами звёздных армад, но Галактический Закон запрещал это, а нарушать его не позволялось никому — это поставило бы под угрозу само существование самой системы безопасности в Галактике.

* * *

Лаврушин и Степан, развалившиеся в невероятно удобных, согревающих, тонизирующих, успокаивающих креслах, любовались панорамой Джизентара. Возникало ощущение, что стена отсутствует и можно шагнуть вперёд, воспарить с гравитационным поясом над городом. Но это была мастерская иллюзия.

Гигантский город простирался далеко внизу. Фешенебельные кварталы серебряных и чёрных небоскрёбов соседствовали с кирпичными обшарпанными трущобами. Местами чернели проплешины развалин — результат объёмных бомбёжек времён переворотов и гражданских войн. Над городом нависала огромная, чем-то похожая на гору Арарат каменная масса трёхкилометровой высоты здания — это было легендарное Святилище Дзу, память о погибшем семьдесят тысяч лет назад Звёздном Союзе Грандаггора. Многие века строение использовали как неприступную крепость, потом как королевский дворец. После этого разместили главный Храм Дзу. Кунан, придя к власти, поселился там со всей свитой, охраной и гвардией. А где же жить Звездоликому, прямому воплощению дыхания Дзу, как не в главном храме?

В Святилище была обжита лишь небольшая часть. В бесчисленных лабиринтах, пронизывающих громаду, не мог разобраться никто. Они скрывали много опасностей. За тысячелетия там много чего произошло. Эти каменные стены были пропитаны флюидами страданий и боли. Там дремали тайны и скрывались ненайденные сокровища. Там шатались неприкаянные души.

— Как-то неуютно становится, когда я гляжу на это сооружение, — сказал Лаврушин.

— Угу, — буркнул Степан, разделявший чувства друга, хотя и был по природе своей достаточно толстокож.

По комнате прошелестел лёгкий ветерок. В кресле у стены появилась из пустоты фигура Инспектора.

— Как вы это делаете? — спросил Лаврушин, повернувшись к гостю. — Техника?

— Иногда. Но чаще — развитые психокинетические задатки. Человек могущественнее и сложнее любой техники.

— А нас этому нельзя научить? — спросил Степан. — Не на пироги же едем.

— У вас нет тридцати лет в запасе, чтобы развить свои задатки. Да и сможете ли?

— А что, не все могут?

— Скажем, на Тании одиннадцать человек могут делать что-то подобное.

— А мы считали, — сказал Лаврушин, — что человек будущего может всё. Телекинез и телепатия станут так же обычны, как речь и хождение на двух ногах.

— Есть видовой предел, — сказал Инспектор. — Вы его почти достигли.

— А дальше? Куда идёт эволюция?

— А дальше, — Инспектор задумался. — Дальше по-разному бывает, — голос при этом у него стал какой-то зловещий, взгляд застыл. И Лаврушину вдруг расхотелось развивать эту тему.

— К сожалению, — Инспектор очнулся и начал говорить нарочито бодро, — в отношении безопасности мы вам можем помочь немногим. Оружие и техника Звёздного Содружества могут оказаться немыми свидетелями вмешательства во внутренние дела Химендзы. А оно должно остаться в тайне.

— Вы что, бросаете нас на произвол судьбы? — прищурился Степан.

— Ну что вы. Вам под кожу будет имплантирован гиперпространственный маяк. По нему мы без труда определим ваше местоположение. При попытке извлечь его он распадается без следа.

— И всё?

— Всё.

— Хорошие дела, — покачал головой Степан.

— Жестокая игра. Вы будете совсем одни.

Лаврушин вздохнул. А Инспектор продолжил:

— В критической ситуации вы сможете опереться на «Союз Правдивых».

— Подпольная организация, основа сопротивления, — отчеканил Степан. — Глава — Комсус рен Таго.

— Вот именно. Комсус Рен Таго — фигура загадочная. Кто он такой? Его внешность? Мы не знаем. Да и вообще — существует ли он в действительности?

— Но «Союз Правдивых» существует, — перебил Степан.

— И действует, — произнёс Инспектор. — Притом весьма успешно. Сейчас он пропагандирует мысль, что Кунан — вовсе не прямое воплощение Дыхания Дзу.

— Это так важно? — хмыкнул Степан.

— Для обитателей Химендзы — да. Там слишком большое значение придаётся религии.

— Папуасы, — скривился Степан.

— Теперь главное, — Инспектор поднял руку, предупреждая развитие этой темы. — Вы узнали, что из себя представляет планета, на которой вам предстоит действовать. Вы овладели необходимыми знаниями. Время обучения заканчивается. Теперь я расскажу вам о нашем плане.

— Да, любопытно было бы узнать, — саркастически произнёс Степан. Он стал ворчать ещё больше, чем раньше, и был вечно всем недоволен.

— Мы высаживаем вас в окрестностях Джизентара. На вас — форма «тигров Кунана», офицеров пятой ступени, что соответствует вашему майору. Нам удалось ввести ваши данные в Большой компьютер социального контроля, так что при любой проверке, хоть по карточке, хоть по сетчатке глаза или дактоузору, вы будете распознаны, как свои. Достигаете города. Обустраиваетесь. Приступаете к поискам.

— Как мы найдём «Сокровище»? — спросил Лаврушин.

— Несколько дней вы, Виктор Николаевич, будете адаптироваться. А затем начнёте улавливать энергетические импульсы, исходящие от некоего носителя информации, в котором скрыты координаты и пути прохода в склад. Сначала вы найдёте этот источник, назовём его КЛЮЧ, возьмёте его под контроль. Он укажет дальнейший путь. Ваша аппаратура — это вы сами, ваш мозг, ваш биополевой код, благодаря которому компьютер грандаггоров примет вас как тех, кого он ждал семьдесят тысяч лет.

— Какого компьютера хватит на семьдесят тысяч лет?

— Его хватит и на миллион. И он находится в режиме ожидания. Вы сможете активизировать его.

— Как выглядит «ключ»?

— Не знаю. Вы поймёте.

— Как им пользоваться? — настойчиво спрашивал Лаврушин.

— Не знаю. Вы поймёте и это.

— А что вы знаете? — возмутился Степан.

— Мы знаем, что время адаптации вы проведёте у нашего агента — крупного чиновника администрации Диктатора.

— Он в курсе, зачем мы прибываем? — поинтересовался Лаврушин.

— Нет. Но он поможет вам добраться до «ключа», а потом и до места, где хранится оружие грандаггоров.

— И что нам делать с хранилищем?

— Вы проникаете внутрь. Там имеется механизм самоуничтожения. Взрыв будет достаточно мощный — около двадцати мегатонн, но мы его локализуем. Он закончится небольшим землетрясением.

— Как активизируется механизм самоуничтожения?

— Как встарь — нажатием кнопки. Кнопка с изображением стрелы, вокруг которой обернулась змея. Стрела у грандаггоров была символом смерти. Змея — символом времени. Знак означает, что взрыв произойдёт через четверть часа после нажатия кнопки. Вы успеете выбраться оттуда и подать сигнал. Наш катер подберёт вас. Если только, — Инспектор замолчал.

— Если что? — напрягся Лаврушин.

— Если только там будет изображение змеи. Устройство может быть запрограммировано на мгновенное действие.

— Дела-а, — затянул своё Степан.

— Вы все ещё можете отказаться.

— Не можем, — сказал Лаврушин.

— Втравили в историю, — заворчал Степан, — а теперь отказывайся.

Инспектор кивнул, на лице его отражалось плохо скрываемое удовлетворение.

— До вечера, — сказал он и исчез.

Вечером Лаврушин стоял на ступенях, любуясь закатом. Солнце тонуло в океане, щедро расплёскивая на неторопливо катящиеся волны красную краску.

— Вы действительно окончательно решили? — спросил возникший за его спиной Инспектор.

— Окончательно.

— Вы молодец, Виктор Николаевич. Нам повезло, что мы наткнулись на вас и Степана.

— А уж нам как повезло. Аж двадцать процентов на то, что выживем.

— Двадцать, — Инспектор горько вздохнул.

— А потом ещё кто-нибудь придёт на наше место. Не бойтесь, с пяти раз должно получится.

— С каждым разом шанс уменьшается. Боюсь, что для нас этот шанс — единственный.

— Единственный шанс предотвратить галактическую войну?

— Да. Но я уверен, всё обойдётся.

— Ваши аналитики не уверены, а вы уверены.

— Мы — древняя цивилизация. Но знаем далеко не всё. Мы так и не разобрались, что такое предчувствие. Но знаем, что между настоящим и будущим есть информационные связи. У меня дар предвиденья. И мне кажется — всё будет хорошо.

— Хотелось бы верить… Инспектор, со мной всё ясно — тип биополя нужен. А Степана зачем втравливать в эту историю?

— В природе есть иррациональные линии. Среди них линия удачи. Что она представляет из себя — мы тоже не знаем. И удача может зависеть от самых невероятных факторов.

— Например?

— Например, для вас такой фактор — Степан.

— Что?

— А как вы думали? Реальной помощи от него, конечно, ждать не приходится. Смотрите правде в глаза. При обострении обстановки ни вы, ни он ничего не сможете противопоставить тайной полиции Звездоликого. Я — мог бы. Вы не годитесь для этого, не обижайтесь.

— Я знаю это.

— Но Степан — своеобразный талисман для вас на Химендзе.

Лаврушина вдруг осенило.

— Так вы всё знали? — воскликнул он. — Знали, что он поссорится с женой…

— Ну, — потупился Инспектор, и уши его покраснели.

— Знали, что придёт ко мне. Может быть, сами всё и подстроили.

— Мы ничего не подстраивали, — возмутился Инспектор. — Просто предполагали подобное развитие событий.

— Ну да. Вы же — древняя цивилизация, — горько усмехнулся Лаврушин.

Ему стало грустно. Он смотрел на почти земное солнце, на почти земное небо, на почти земное море. Безлюдно и глухо было здесь. Ни паруса вдалеке, ни лодки, небо не прорежет инверсионный самолётный след. До Земли бесчисленные километры. А их, двух землян, несут вперёд вихри галактических интриг и иррациональных линий.

— Завтра отлёт, — сказал Инспектор.

— Завтра, — эхом отозвался Лаврушин.

* * *

Ёлочный шар Химендзы висел в космосе, будто прибитый гвоздями к чёрному бархату цирковой реквизит. Размерами он сейчас был с земной глобус. Можно было рассмотреть полярную шапку и наполовину скрытые в облаках очертания единственного континента.

Лаврушин до боли в глазах всматривался в очертания материка планеты. Ему никак не верилось, что вскоре он ступит на поверхность Химендзы и погрузится в пучину странных и опасных событий. И от его действий будет зависеть равновесие в Галактике, жизнь миллиардов и миллиардов разумных существ. Всё это выглядело полным абсурдом. И тем не менее всё это было фактом. А против фактов не попрёшь.

Раздался противный скрежещущий звук. Пилот прищёлкнул пальцами, и перед ним завис меняющий форму красный иероглиф. Он напоминал каббалистический знак, вспыхнувшей адским пламенем благодаря небрежному жесту чёрного колдуна.

— Химендза нас засекла, — взволнованно воскликнул пилот по-русски. Как и свои соотечественники, он бурно выражал свои эмоции.

— Быстро среагировали, — произнёс Инспектор.

— Видимо, развернули новую систему пространственного контроля, — предположил пилот. — Порог распознавания повышен минимум в полтора раза.

Планету окружала сеть спутников автоматов, призванных засечь и уничтожить любой неопознанный объект искусственного происхождения, не обозначивший свою принадлежность.

Пилот начал запрашивать службы контроля внешнего пространства Химендзы о посадке. Звездолёт вёз официального дипломатического представителя Галактического Содружества — Инспектора. Тот относился к категории людей, люто ненавидимых лично Звездоликим — а такой чести удостаивался далеко не каждый. Обычно окружающих диктатор воспринимал как муравьёв, которых походя не грех и раздавить. До его личной ненависти надо было дослужиться. Не раз просыпался Кунан ночью в холодном поту, услышав во сне знаменитую фразу, произнесённую Инспектором: «Галактическим законом ядерные взрывы отныне у вас запрещены».

Кунан с удовольствием растерзал бы Инспектора, спустил бы на него своих верных псов. Но где-то на уровне орбиты четвёртой планеты висят спутники-невидимки, которые погасят взрыв любого ядерного устройство. Где-то во многих световых годах отсюда расположены базы Сил Содружества, готовые послать боевой флот после нападения на официального посла — закон позволял это. Пока не найдено «Сокровище Дзу», пока чужакам не подготовлен достойный отпор, Кунан вынужден копить, лелеять свою ненависть, бережно собирать её, как росу в пустыне, чтобы потом выплеснуть разом, чтобы обрушиться на недругов всей своей мощью. Так что Инспектора он встретит, как старого друга.

— Пора. Через два часа пристыкуется корабль со встречающими, — произнёс Инспектор, когда с военной станции Химендзы пришло подтверждение об опознании дипломатического корабля и поступили инструкции о коридоре движения, координаты встречи со встречающим кораблём.

Он освободился из пут кресла и воспарил над ним на миг, потом прилип к полу.

Лаврушин последовал ему примеру. Он поправил на рукаве зелёного комбинезона голографическую эмблему, на которой был изображён оскалившийся белый тигр — символ «Службы спокойствия». Широкий золотистый пояс непривычно оттягивала кобура с электромагнитным пистолетом.

Катер представлял из себя диск диаметром около пяти метров. Он стоял в гнезде в стартовом блоке. Пилот забрался внутрь, и за прозрачным куполом было видно, как он нацепил на голову контактный обруч, откинулся в кресле, прикрыв глаза, его сознание синхронизировалось с системами катера.

— А если нас засекут радары? — с опасением спросил Степан.

— Это диверсионный катер, — отмахнулся Инспектор. — На Химендзе нет таких радаров, чтобы засечь эту машину.

Пилот за колпаком махнул рукой, показывая — пора.

— Ну что, — как-то неуверенно произнёс Лаврушин. — Мы поехали?

Инспектор совсем по-земному порывисто обнял землян, потом смахнул набежавшую слезу — не хватало только белого платочка, чтобы помахать вслед.

— Мы ещё увидимся, — заверил он.

Люк катера закрылся. Тяжёлые створки двери стартового блока скрыли Инспектора, отрезали землян от прошлого и открыли путь в зыбкое, неспокойное будущее.

Поползла в сторону плита, и в стартовый бункер ворвался космический холод, оставшийся кислород заклубился холодными хлопьями.

Катер сорвался в пустоту и, уходя по широкой дуге от корабля, через несколько мгновений набрал огромную скорость. Через три минуты семнадцать секунд, покрыв расстояние в миллион километров, он рывком сбросил скорость до орбитальной. А потом окунулся в атмосферу.

Происходило это в куда большем темпе, чем посадка летающей тарелки на Танию. Лаврушин знал, что манёвр опасен, требует от пилота полного единения с машиной и огромного мастерства. Катер-разведчик — как норовистый конь, он может многое, но терпит только сильного ездока.

Камнем падающий диск на миг замер над землёй, затем падающим листом спланировал на поляну. И завис в тридцати сантиметрах от поверхности.

Пилот, гордый отличной работой, подмигнул Лаврушину. Тот улыбнулся в ответ.

Земляне спрыгнули на мягкую землю. Пилот махнул рукой и на русском языке произнёс:

— Удачи.

— Двадцать процентов — наши, — кивнул Лаврушин. — Мы их не упустим.

— Твоими бы устами… — мрачно добавил Степан.

Серый катер неторопливо поднялся к верхушкам деревьев, замер на секунду, а затем исчез. Он с места набрал космическую скорость. И теперь — будто и не было его вовсе. А всегда было лишь низкое хмурое небо. Ниточка, связывающая землян с Танией, а через неё и с Землёй, оборвалась.

— Смотри, — присвистнув произнёс Лаврушин.

Только сейчас он обратил внимание на то, что поляну, на которой они высадились, окружает берёзовый лес. Это походило на какое-то наваждение. Казалось, пройди километр, и выйдешь к железнодорожной станции, к которой, стуча колёсами, подойдёт добрая зелёная московская электричка, в неё хлынут с корзинами и сумками на тележках дачники и огородники, и вскоре впереди замаячит Москва.

— Лаврушин, ты готов прослезиться от умиления, — ухмыльнулся Степан.

— Ну и готов. И что?

— Это не подмосковный лес. И мы не под Москвой.

— Спасибо, глаза открыл, — криво улыбнулся Лаврушин, встряхнул головой, отгоняя наваждение. Нет никакой железной дороги. Нет электрички. Нет Москвы. Есть Джизентар!

Он нагнулся и сорвал василёк, понюхал его. Тот пах, как и положено васильку.

— Нашёл время букетики собирать, — занудил в привычной манере Степан. — Надо шоссе искать.

Лаврушин на миг застыл. А потом прикрикнул:

— Прячься!

— Что?

— Быстрее!

Теперь и Степан слышал нарастающий низкий гул.

Друзья едва успели укрыться за деревьями. Над лесом неторопливо проплыл пузатый, жёлтый, похожий на жирного шмеля патрульный вертолёт с эмблемами «тигров Кунана» на боку и на плоском брюхе.

— Разлетался, — нахмурился Степан, провожая вертолёт недобрым взглядом.

— Патрульный… Ну что — двинули?

— Двинули.

Всё рассчитано. До шоссе — километр. А там любая машина обязана остановиться по требованию офицеров Службы спокойствия. В городе они находят охраняемый сектор, там есть магистраль Тубула Грозного, названная в честь безвременно ушедшего из жизни соратника Кунана. Злые языки говорили, что тот оставил сей мир не без участия хозяина. Там возвышается роскошный трёхэтажный особняк с хрустальным водопадом. В этом особняке земляне обретут убежище.

Идти было трудно. Лес был дикий и запущенный. Приходилось переступать через гнилые коряги, поросшие тонконогими поганками и мхом. Лаврушин бросал опытный взгляд — для него, заправского грибника, здесь был настоящий рай: грибов видимо-невидимо, а желающих их собирать нет.

— Мухомор, — ткнул носком Степан гриб, действительно походивший на мухомор.

— Ну да, полосатый, — едко заметил Лаврушин.

— Ну и полосатый.

— Вот чёрт, — Лаврушин едва не упал — споткнулся о ржавый, в форме коленвала, кусок металла. Похоже, след былых сражений.

Вскоре они забрели в колючие заросли. Лаврушин, медведь неуклюжий, опять споткнулся и оцарапал о колючки лицо.

Заросли вскоре закончились. Друзья преодолели овраг с радостно журчащим внизу прозрачным ручейком, в котором возился зверь, похожий на енота. Вышли на просёлочную дорогу. Она была ухабистая, размокшая, вся в лужах, разбитая траками.

— Чёртова чаща, — выругался Степан, почувствовавший облегчение, что они выбрались. Он испачкал колено в грязи. По щеке Лаврушина шла царапина.

— Помолчи, — поднял руку Лаврушин и огляделся. Что-то ему не нравилось здесь. Что?

А не нравился ему запах машинного масла.

Сбоку, из зарослей, раздался лязг, и на дорогу, разбрызгивая лужи и грязь, стремительно поползла боевая машина.

* * *

Неприятности — вещь мистическая. Они то ходят косяком, как селёдка в море. То забывают о тебе на время. Одних они преследуют с садистской настойчивостью всю жизнь. Других оставляют в покое, но в момент наибольшего расслабления вдруг обрушиваются паровым молотом и раздавливают беднягу.

Лаврушин сразу понял — неприятности начались. Он имел на них нюх. Теперь они пойдут одна за другой.

Броня боевой машины отливала синевой, на куполе щерились два ЭМ-пулемёта и скорострельная малокалиберная пушка. На броне сидело двое солдат.

— Стоять! — пронёсся усиленный мегафоном грубый голос. — Стоять или стреляем!

Желания стоять у землян не было. И его не могла пробудить даже недвусмысленная угроза.

— Бежим! — крикнул Лаврушин и, пригнувшись, сорвался с места.

Земляне неслись, не обращая внимания на колючие кусты, на свист ЭМ-пулемёта и срезающие кусты пули. Над лесом летели ругань и угрозы. Бронемашина поползла в кустарник, и вдруг забуксовала правой гусеницей, провалившись в подземную пустоту. Она начала вращаться на месте, ломая кусты. Когда выползла обратно на дорогу, беглецов и след простыл. Солдаты не горели желанием преследовать их пешком.

Земляне бежали, сколько могли. Наконец, Лаврушин упал на землю и часто задышал, как дворняга в жару. Степан обхватил ствол берёзы руками и тоже не мог отдышаться.

— Что творится, а? — наконец немножко восстановив дыхание воскликнул Степан.

— Наверное, «тигры» проводят какую-то операцию, — предположил Лаврушин. — Ищут кого-то?

— А почему палят по своим? Или на нас форма не та?

— Та форма, — Лаврушин задумался. Но в голову ничего не приходило. Он вынул небольшой планшет компьютера, нажал на кнопку, вывел на экран карту местности, ткнул в неё. — Мы сейчас здесь.

— И что?

— Надо уходить в Дикий Лес. Нам к шоссе теперь дорога закрыта.

Дикий Лес располагался в стороне противоположной от той, куда надо землянам. Когда-то там были сельхозугодья. После последней Большой Войны с ядерными бомбардировками люди стали оставлять посёлки, деревни, города. Лес наступал на пастбища и ржаные поля, поглощал их, отвоёвывал то, что люди забирали у него на протяжении веков. Окончательно он утвердился, когда появилась искусственная пища. На большей части территории планеты воспряла кишащая животными чащоба. Дикий Лес у Джизентара тянулся на сотни, если не тысячи, километров — розовая мечта земных экологов. В Химендзе была своя прелесть.

Дикий Лес являлся прибежищем отрядов «Союза Правдивых» и диверсионных групп Лесной Федерации, действовавших вблизи Джизентара. А ещё там скрывались беглые преступники и религиозные отшельники — места хватало всем. Вот только форма «тигров» там не лучшая рекомендация. По её хозяевам сначала стреляют, а потом спрашивают, какого лешего им в лесу понадобилось.

— Чего мы там делать будем? — спросил Степан. — Жить и рыбу ловить?

— Вот, — Лаврушин прочертил тонкой компручкой на экране маршрут, загоревшийся красной пульсирующей линией. — Выходим в этой точке к обитаемому рудному посёлку. Там берём машину, пользуясь служебным положением.

— Ха, — хмыкнул Степан.

— А там в город. И на явку, — закончил Лаврушин с нарочитой бодростью.

Он чувствовал себя участником дурного шпионского кино, когда произносил такие слова, но так уж судьба распорядилось, что вокруг такое кино, где всё по-настоящему. В том числе пули, бритвой срезающие ветки.

«Плохо всё», — подумал Лаврушин. Его переполняло ощущение какого-то диссонанса. Он всегда чувствовал, когда всё начинает идти не так — будь это хоть научный эксперимент, хоть отношения с женщинами. Вот сейчас как раз такой случай — всё не так.

— А если, — начал Степан, но договорить не успел.

Голос был каркающий, грубый, привыкший отдавать приказания и ругаться так, что уши вянут:

— Ну-ка, дерьмоглоты, ручонки поднимите!

Из кустов с треском, как дикие кабаны, вывалились двое здоровенных детин. Один высокий — больше двух метров, и кулаки, что глиняные горшки. Другой широченный, кривоногий, с тремя шрамами на выпуклом лбу. Одеты они были в форму «золотой роты тигров». Если «тигры» считались головорезами, то «золотая рота» — головорезы из головорезов. Безжалостные, отчаянные цепные псы с острыми зубами и мёртвой хваткой, они не имели ни родных, ни привязанностей. Их кидали в самое пекло. Особенно они прославились там, где не нужно забивать голову всякой ерундой типа жалости и милосердия.

Лаврушин усмехнулся про себя, подумав, что «руки вверх» наверное во всех Галактиках означает одно и то же.

Требование пришлось выполнять. А что возразишь людям, у которых в руках автоматы? Да таким не особенно возразишь, и когда они без автоматов — когтями в клочья порвут, вурдалаки проклятые.

Степан не пошевелился. Набычившись, он глядел на солдат, и глаза его наливались кровью. На него напал приступ его знаменитого упрямства. Весь институт знал — если Степан упрётся, его экскаватором не сдвинешь.

— Давай, дерьмоглот поганый! — как-то весело, беззлобно прикрикнул длинный, на его комбинезоне сияла голографическая эмблема, означавшая звание — солдат второго класса. — А то у меня давняя мечта — пристрелить офицера.

За этими словами, произнесёнными с лёгкостью, скрывалась тяжёлая, нешуточная угроза.

Лаврушин собрал волю в кулак, унял дрожь и надменно, как положено офицеру пятой ступени, кинул:

— Мы сотрудники седьмого сектора. Выполняем спецмероприятие разряда «Дельта». А за подобные шуточки вас сошлют в «мусорщики».

«Мусорщики» — дно армии. Они выполняют самую грязную работу. Их посылают туда, где солдат не жалеют, в самое пекло. Служба «мусорщиком» — это один из самых неприятных способов расстаться с жизнью.

— Глянь, седьмой сектор, — покачал головой широкоплечий. — А по виду — дерьмоглоты!

— И по сути… Вас нам и надо.

Только сейчас Лаврушин заметил на груди солдат идентификационные коробочки. Они служат во время проведения спецмероприятий для опознания по системе «свой-чужой». Что это значит? А значит, что проходит операция, при которых чужого, как бы он не был одет и что бы не говорил, чем бы не пугал — или расстреливают на месте, или берут в полон. И ещё значило, что ловили, скорее всего «тигров». И ещё закрадывалась мысль — а что, если искали не просто чужих, а именно их — гостей из Содружества?

— Может, пришибём их, — прищурился высокий. — Для удовольствия.

Он выразительно щёлкнул предохранителем автомата. Такого оружия на земле ещё не было. Шестьсот пуль в канале ствола приобретают скорость не благодаря пороховым газам, а посредством электрического мощного импульса. Так что рядом с магазином в автомате аккумулятор огромной ёмкости. Убойная сила у этой штуковины такова, что думать не хотелось, на что станет похоже человеческое тело, нажми сейчас длинный на спусковой крючок.

— Мне больше удовольствия доставит тысяча длингов и лишняя полоска на эмблеме, — возразил широкоплечий.

«Дорого за нас дают», — подумал Лаврушин. И эта высокая оценка не нравилась. Она заставляла задуматься. Просто так в Джизентаре такими деньгами не бросаются.

— Ты прав, — высокий разочарованно посмотрел на землян. Перекинул ремень автомата через плечо. Потянулся к красному шарику прикреплённой на груди рации, сдавил его и произнёс:

— Синий, приём. Говорит…

Только это он и успел произнести в микрофон…

* * *

Всё течёт, всё изменяется — истина старая и проверенная. Только для землян всё текло и начало менялось чересчур быстро. Неприлично быстро.

Высокий солдат неестественно изогнулся, всхрипнул и рухнул не землю. Широкоплечий резко обернулся, уходя в сторону и нажимая на спусковой крючок. Но очередь ушла вверх, а сам солдат упал, как подкошенный.

Ошарашенный Лаврушин стоял, как глубоко вкопанный телеграфный стол, и уши развесил, как провода. В голове была полная каша. Он увидел ещё одного человека в форме «тигров». У него была голографическая эмблема офицера седьмой ступени — что-то вроде старшего лейтенанта. Судя по тому, что он имел идентификационную коробочку, принадлежал он к той же компании, что и двое лежащих на траве солдат «золотой роты». Но тогда зачем ему было дырявить своих коллег?

Незнакомец был сухощавый, невысокий, с копной огненно-рыжих волос. В руке он сжимал большой электропистолет армейского образца — точно такие же были в кобурах у землян. Вот только пользовался он оружием куда лучше.

— Спасибо, — вежливо произнёс Степан, и это слово прозвучало совершенно неуместно и глупо. Так благодарят, когда пропускают вперёд в вагон метро. Рыжему оставалось только потупить взор, шаркнуть ножкой и ответить: «Не за что. Мне не трудно».

Но незнакомец расшаркаиваться не собирался. Он раздражённо прикрикнул:

— Вперёд, быстрее.

Месяц назад малой доли новых впечатлений и подобных переживаний хватило бы, чтобы научные сотрудники Московского НИИ попали в жёлтый дом, но психологи Тании знали своё дело. Психологическая обработка, которой подвергли землян, теперь берегла их от стрессов и нервных перегрузок, иначе на миссии пришлось бы с самого начала ставить крест. Теперь друзья эмоционально воспринимали происходящее отстранённо, будто наевшись транквилизаторов, зато осознавали всё предельно чётко.

— Простите, а вы кто такой? — с напором произнёс Степан, который не нашёл лучшего места потренировать своё занудное упрямство.

— Я сказал, быстрее! — прикрикнул рыжий и подтолкнул Лаврушина стволом пистолета.

Земляне повиновались.

Пробравшись через кустарник, обогнув зловонное, поросшее ряской болото, они вышли на просеку с километр длиной и метров пятидесяти в ширину. Лаврушин ловил ртом воздух, но его всё не хватало. Сердце колошматило в груди. Несмотря на то, что на Тании его прилично подлечили, убрав все застарелые болячки, к таким бегам он не был приспособлен. Степан, обладавший куда лучшей физической формой, тоже держался за грудь. Незнакомец же едва запыхался.

Рыжий направился к большой куче веток и начал их раскидывать. Блеснул синий металл. И вскоре перед глазами землян возник сигарообразный аппарат размером с легковой автомобиль.

— «Вихрь», — прошептал Лаврушин.

Так и было. Гравилет класса «Вихрь». На Химендзе гравилеты появились недавно, их и было то всего несколько на всю планету.

Рыжий щёлкнул пальцем по браслету на своём запястье, и прозрачный колпак гравилета с лёгким жужжанием откинулся.

— В кабину! Вперёд! Быстрее!

Похоже «вперёд» и «быстрее» было его любимыми словами. Сейчас в них ощущалась волнение. И для этого имелись веские причины.

Из-за туч разворачивался уже виденный землянами похожий на шмеля вертолёт. Кажется, они так и называются — «шмели», используются как десантные и боевые машины. Пилот наверняка заметил беглецов. Теперь счёт шёл на секунды.

Лаврушин неуклюже повалился на заднее сиденье. Степан последовал его примеру. Рыжий прыгнул на сиденье пилота.

Мелькнул огонёк — это от вертолёта отделились две ракеты. Прочерчивая дымную полосу, они рвались к цели.

— Ох, — вскрикнул Лаврушин, прикрыв глаза. По ушам ударил взрыв.

Когда Лаврушин открыл глаза, то увидел, что сосна, под которой стоял гравилет, заваливается, срезанная взрывом. Но до неё уже далеко. Сам «Вихрь» несётся вперёд.

— Великий Змей! — воскликнул рыжий. Что приравнивалось к «чёрт побери!»

Гравилет резко набирал скорость и высоту. Внизу остался вертолёт «тигров», а потом и белый ковёр облаков. Засветило солнце, так похожее на земное.

Вскоре облака пошли разрывами, а потом кончились. Внизу был необъятный лес. Он изредка рассекался прямыми линиями дорог и извилистыми голубыми лентами рек.

— Мы оттаскали Змея за уши, — торжествующе произнёс незнакомец.

Он набрал на клавишах пульта, напоминающих клавиатуру бытового компьютера, комбинацию, откинулся на спинку кресла, тоже похожего на автомобильное. Вообще, внутри кабина гравилета напоминала салон «Жигулей», которые обнаглели до такой степени, что оторвались от земли. Вот только не было рулевого колеса, педалей и рычагов.

— Вы везучие, — бросил незнакомец.

— Ну да, — саркастически хмыкнул Степан.

— Всё-таки вы везучие, — рыжий устало прикрыл глаза, скрестив руки на груди.

— Так кто вы всё-таки такой? — не отставал Степан от спасителя.

— Скоро узнаете, — даже не повернув головы, лениво бросил рыжий, всем своим видом демонстрируя, что дальнейшие расспросы по меньшей мере неуместны. — Приготовьтесь, начинаем плести кружева.

— Что пле… — договорить Степан не успел. Гравилет задрал нос вверх, а потом обрушился вниз. И пошли «американские горки».

Машина без участия пилота начала закладывать головокружительные виражи, от чего желудок то подступал к горлу землян, то ухал куда-то вниз.

— Нужно надёжно оторваться, — сказал рыжий, когда гравилет на несколько секунд выровнялся. — Запутать спутниковый контроль.

— А это возможно? — спросил Лаврушин.

— Увидите… Возьмите, — незнакомец протянул две зелёные таблетки. — Поможет.

А потом опять начались кружева. И длились они с полчаса. Таблетки действительно помогли землянам. Во всяком случае их желудки не вывернуло наизнанку.

Кончилось всё так же неожиданно, как и началось. Гравилет пробил облака и заскользил под их покровом. Лесные массивы оборвались, будто их ножом отрезало, и внизу пошла серая пустыня.

— Зона ядерной атаки, — не оборачиваясь, заученно, как заправский экскурсовод, произнёс рыжий. — Здесь был великий город Хоррор. На горизонте его развалины.

Из серого песка пустыни вырастали величественные развалины огромных зданий, шли зубцы крепостей и оборонительных сооружений. Там когда-то был богатый, прекрасный город.

— Когда жизнь начала нормализовываться, здесь проводилась дезактивация. Была принята программа восстановления плодородия почв. Хоррор должен был возродиться, ибо это место предназначено Птицей Дзу для Великого Города. Но пришёл к власти Звездоликий.

Вдали возникла горная гряда. Гордые снежные вершины подпирали небо и пробивали облака.

— За Хребтом Снов территории, подконтрольные Лесной Федерации, — пояснил рыжий в той же манере провинциального экскурсовода, и неожиданно зло добавил. — Там заканчивается власть Звездоликого. Ни одна его военная вылазка не привела к успеху. Там все против него. Для начала он должен перемолоть горы и выжечь леса.

— Он и хотел это сделать, — сказал Лаврушин.

— Да, — кивнул рыжий. — Мезонные бомбы. И ему опять не повезло. Взрыв мезонных бомб был предотвращён Звёздным Содружеством.

Пустыня и горы остались позади. Гравилет опять начал плести кружева. Потом заскользил в толще туч — вокруг была белая вата, изредка клочки её разлетались, открывая внизу лесные массивы.

Неожиданно «Вихрь» ухнул вниз.

Там не было ничего, даже отдалённо напоминающего посадочную площадку. А были лишь верхушки деревьев. И машина рушилась прямо на них.

«Приплыли», — мелькнуло в голове Лаврушина. Он сжался, готовясь к страшному удару, скрежету ломающегося металла, хрусту костей и боли. Он уже видел иголки на ветвях сосен, шершавые многовековые стволы, о которые разобьётся машина.

Как по волшебству гравилет прошёл через ветки. Внизу оказалась неизвестно откуда взявшаяся бетонная площадка.

«Вихрь» резко сбросил скорость и завис в метре над поверхностью, а потом мягко приземлился.

— Маскировка, — пояснил рыжий, с усмешкой посмотрев на вцепившегося в подлокотники кресла Лаврушина. — Иллюзия. Никаких деревьев нет.

Лес стеной окаймлял посадочную площадку с двумя вертолётами. Чуть в стороне стоял двухэтажный стеклянный дом-куб. На его крыше виднелись тарелки параболических антенн, стволы боевых разрядников и скорострельных пушек.

Рыжий приветственно кивнул опёршемуся о кабину вертолёта жгучему брюнету в сиреневом комбезе. Брюнет с интересом разглядывал прибывших. На его плече висел массивный штурмовой электрический автомат, способный тяжёлыми пулями пробить тонкую броню.

Брюнет взметнул кулак в приветственном жесте, чем-то напоминавшем жест испанцев-республиканцев «но пассаран», что значит «они не пройдут».

Двери дома разъехались в стороны перед гостями. Узкий коридор вёл в просторную залу. Две стены были настолько прозрачны, что казалось, будто их нет вообще, об их присутствии напоминал лишь светящийся пунктирный узор — чтобы никто не надумал выйти отсюда наружу и не разбил лоб. Половина третьей стены занимал телевизионный экран светло-зелёного цвета. А через всю четвёртую стену шла огромная карта континента со светящимися значками. В центре помещения на белом пластике пола ярко-синими пятнами выделялись три низких уютных кресла.

— Оружие, — рыжий протянул руку.

Лаврушин, расстегнув кабуру, с удовольствием отдал свой пистолет — он ненавидел оружие и боялся его. Степан, поморщившись, протянул свой пистолет с неохотой — ему эта железяка придавала уверенности.

— Ждите, — рыжий вышел из комнаты. Дверь за ним с шелестом закрылась. Закрылась намертво.

Степан критически огляделся. Упал в мягкое гостеприимное кресло. И осведомился:

— И что дальше?

— Подождём, — пожал плечами Лаврушин, усаживаясь в соседнее кресло.

— А что нам ещё остаётся?

Минут через пять двери распахнулись и на пороге в сопровождении рыжего появился немного полноватый, седой, немолодой мужчина. Два шрама крест на крест прочерчивали его щёку. Выражение лица незнакомца было жёстким и неуступчивым, движения — резкими. В глазах горел недобрый огонёк. Желания поболтать с таким человеком, пусть даже на отвлечённые темы, не возникало. От таких людей лучше держаться подальше.

Седой уселся в кресло и небрежным жестом пригласил последовать своему примеру вставших при его появлении землян.

— У меня нет времени на пространные вступления, — голос у него был низкий, хрипловатый, негромкий и вместе с тем напористый. — Я — Комсус рен Таго.

«Сам глава местного сопротивления. Сюрприз, — подумал Лаврушин. — Вот только приятный ли?»

— Ваших имён можете не называть — они не имеют значения. Я знаю, откуда вы.

— И откуда? — заносчиво произнёс Степан. Ему новый знакомый явно не нравился, а он не привык скрывать свои антипатии.

— С Тании.

«Что же творится? — подумал Лаврушин, которого охватило смятение. — О нашем прибытии что, известили по телевизору, и к месту посадки катера бросились толпы встречающих? Правда без букетов и оркестров, зато с пулемётами и ракетами».

— Ошибаетесь, — слабо запротестовал он.

— Хорошо, — согласился Комсус Рен Таго. — Тогда вы — офицеры Службы Спокойствия. И как враги моего Отечества подлежите уничтожению.

— Да, с Тании, — поспешно воскликнул Лаврушин.

— Цель прибытия?

— Да так, — неопределённо пожал плечами Лаврушин. — Ознакомиться с ситуацией на планете.

Инспектор дал землянам совет — не доверять на Химендзе никому. Уж чего-чего, а доверия лицо нового знакомого не вызывало.

— Мне нужно «Сокровище Дзу», — произнёс всё так же негромко Комсус рен Таго.

Лаврушин сглотнул. Мысли его беспорядочно заметались. Он не мог сообразить, чем ответить на эту лобовую атаку. Степан же решил валять дурака.

— Вы кладоискатель? — спросил он, глупо улыбнувшись. По части глупых улыбок ему тренироваться не приходилось, скорчить умную физиономию было для него куда труднее.

— Мне нужно «Сокровище Дзу», — повторил Комсус рен Таго, прищурившись разглядывая землян своими колючими глазами. — Я знаю, зачем вы здесь. С оружием грандаггоров я вырву планету из лап паука. Я раздавлю его! — Комсус побледнел. Теперь в его голосе была одержимость.

— Мы не знаем ничего, — развёл руками Лаврушин. — Мы просто исследователи.

— Вы отдадите мне сокровище, — Комсус рен Таго побледнел ещё больше, и вдруг как опал и, вздохнув, произнёс: — Поймите, мой народ исстрадался.

— Об этом не может быть и речи, — отчеканил Лаврушин. Он понял, что юлить смысла нет.

Недобрые огоньки в глазах Комсуса рен Таго теперь пылали кострами.

— А это мы посмотрим, — с угрозой произнёс он и поднялся с кресла легко, как мальчишка. — Вынужден вас оставить. Срочные дела. Но я думаю, мы ещё продолжим этот разговор.

Он быстро вышел из комнаты. Рыжий, простоявший всё время разговора у двери, подошёл к землянам.

— Не обижайтесь на старика, — сказал он. — С ним бывает.

Неожиданно он улыбнулся, протянул руку — на Химендзе этот знак означает то же, что и на Земле, и представился:

— Строн.

— Лаврушин Виктор, — Лаврушин пожал руку.

— Карпушкин Степан.

— Будем друзьями, — сказал он. — А сейчас мне надо идти.

У выхода Строн обернулся:

— И не обижайтесь на старика.

Остаток дня земляне зализывали душевные и физические раны. Им отвели комфортабельную спальную с двумя просторными кроватями. Вокруг них крутилось двое парней, один из которых представился доктором. Возможно, он действительно имел отношение к медицине. Во всяком случае смазанные им какой-то синей мазью ссадины и царапины, полученные пациентами в лесу, стали заживать на глазах, и через три часа от них не осталось и следа.

Хозяева дома были вещами в себе. На их лицах не отражалось никаких эмоций. Лаврушину даже показалось, что это роботы. Но роботов такого класса на Химендзе не производили, зато аборигены славились бесстрастностью.

Когда стемнело, Лаврушин устроился на кровати. Он думал, что предпримет Комсус рен Таго. Он же должен понимать, что склада оружия он от гостей не получит. За этими мыслями землянин сначала легонько задремал. Проснулся. И провалился в глубокий чёрный сон.

Утром его разбудили рано. Низкое солнце ещё не поднялось над деревьями.

— Ляпота, — глупо произнёс Лаврушин, глядя на людей у кровати.

Положив руки в перчатках на автоматы, с невозмутимым выражением на лицах перед ним стояли солдаты «золотой роты» Службы спокойствия…

* * *

Стены огромного зала уходили вверх и растворялись в небесной выси — во всяком случае возникало именно такое ощущение. Однако разум подсказывал, что это всего лишь умелая иллюзия. На самом деле высота потолка идеально круглого зала наверняка не выше тридцати-сорока метров.

Гостей принимали здесь, потому что на них хотели произвести впечатление. И это удалось.

В центре зала в неестественном изгибе вцепилась острыми когтями в постамент Птица Дзу. Точнее, её скульптурное изображение из жёлто-зелёного, мастерски обработанного великим художником камня. Если эта пташка когда-то и существовала, то была довольно неприятной тварью.

Рядом со скульптурой возвышался сложный аппарат в форме куба стороной метра три. В чудовищно сложных переплетениях трубок, ламп, тускло светящихся деталей глаз плутал, как в лесу с заколдованными тропинками. На пульте устройства было множество кнопок, веньеров и индикаторов. Лаврушин опытным взором человека, который сам создал немало не менее абсурдных механизмов, попытался определить, что это такое. Но тут же понял, что сей агрегат — это некое подобие абстрактной картины, в которой каждый зритель может увидеть, что хочет — под настроение.

Ещё в углу помещения стояла банка высотой метра четыре из непрозрачного матового стекла. Пол был зеркальный, от этого казалось, что не только над головой бесконечная голубая высь, но и под ногами бездонная голубая бездна.

Но самым интересным и самым главным в этом месте были не предметы, а люди. И какие люди! Не каждому дано увидеть воочино самого Звездоликого и его банду.

Кунан нисколько не походил на свои многочисленные портреты. Не было у него того знаменитого чеканного гордого профиля. Не было того знакомого каждому пылающего искреннего взора античного героя. И вообще мифического и страшного диктатора не было. А был низенький (как положено великому), вертлявый, с замашками дешёвого комика человечишка. Он по природе своей не мог вызвать страха и уважения, его стихией была роль растяпы, предмета насмешек и шуток. И в глазах его плясали весёлые искорки.

Земляне не прошли тех школ, которые прошли жители Химендзы прежде, чем научились всерьёз воспринимать этого человека. Друзья не гнили в «районах обновления личности». Не воспитывались в школах-казармах с развешанными в классах, коридорах, душевых — везде! — портретами Кунана. Не заучивали по ночам цитаты его мистических откровений. Не разбивали костяшки пальцев, в исступлении молотя руками об пол на массовых молитвах во славу Звездоликого. Чужие страхи кажутся не такими уж и страшными. А чужая боль не такой уж и болезненной.

Земляне не раз видели портреты основных политиканов планеты. Рядом с диктатором, засунув руки за спину и слегка согнувшись, стоял советник первого ранга Друвен. Его отличала болезненная худоба. Впалые щёки были выбриты до синевы. Глаза выражали полное безразличие — казалось, окружающий мир для него не существует, что этот человек самодостаточен и замкнут навсегда в заколдованном кругу своих сокровенных мыслей. Даже по сравнению с другими приближёнными Звездоликого, среди которых ягнят не было, этот человек отличался особыми изощрённостью, умом и подлостью. Он принадлежал к одному из семисот древнейших родов Джизентара, получил великолепное классическое образование, был автором нескольких глубоких философских трактатов, в числе которых труд об «Изменении изменений» и эссе «Падение падений». Даже Кунан его немного побаивался, близко к делам не подпускал, но не брезговал пользоваться его прозорливыми советами.

По другую руку Звездоликого возвышалась медведеобразная, расплывшаяся от жира фигура Кунджина. На его лице раз и навсегда застыло тупое солдафонское выражение. Впрочем сейчас он смотрел на гостей с детским непосредственным наивным интересом — так детсадовская кроха разглядывает ящерку перед тем, как оборвать ей хвост, лапки, а потом и голову. Диктатор ценил своего главнокомандующего за собачью верность, привычку не считаться с чужими жизнями, в каком бы исчислении они не выражались. И ещё было у «главвоена» одно бесценное качество — бескрайняя дремучесть. Звездоликий же натерпелся от умных помощников. От того же Сан рен Лаза, бывшего главнокомандующего, который вместе с шайкой заговорщиков гонял диктатора по дворцу, а тот прятался в закоулках, спасся только чудом и зарёкся впредь никогда не быть столь добрым к людям.

В стороне стоял высокий, не первой молодости, перепоясанный ремнями, подтянутый офицер «тигров» второй ступени — по званию он принадлежал к верхушке Службы Спокойствия. Лаврушин впервые увидел его в вертолёте, в котором пленных доставляли в Джизентар. Похоже, именно этот человек был руководителем операции. По сравнению с ним остальные, в том числе и Друвен, все, которых за невозмутимость можно было принять за биороботов, были просто истеричками. От офицера исходило какое-то мертвецкое спокойствие, которое не сдвинешь даже тяжёлым танком и не разобьёшь из корабельных орудий космического линкора. В своей невозмутимости он был само совершенство.

За спиной диктатора неподвижно, как мраморные изваяния, стояли три охранника, похожих на горилл. Этих людей (если, конечно, можно было их считать таковыми) с десяти лет подвергали специальной физической и психологической обработке. Из их сознания изгонялись ненужные эмоции и мысли, слова любовь, доброта становились для них ругательными. В них оставалась доведённая до рефлекса преданность Звездоликому. Ни жалости, ни трусости, ни колебаний, ни, по большому счёту мозгов у них не было. Зато они обладали огромной физической силой и молниеносной реакцией. Это были машины для убийства.

В общем, компания была ещё та.

— Ну, как дела на Тании? — жизнерадостно осведомился Кунан.

Лаврушин неопределённо пожал плечами. С таким собеседником лучше не трепать языком лишнего.

— Не знают, — хохотнул Кунан. И как-то по домашнему, мило погрозил пухленьким пальцем. — Ух вы, проказники. Так с чем пожаловали?

— Я не понимаю, о чём разговор, — виновато развёл руками Лаврушин.

— А-а, не понимает… Невежливо это, — продолжал ломать комедию Кунан. — Я же очень терпелив. Ох, как же я терпелив.

Он обошёл землян, разглядывая их, за ним неотрывно следовали телохранители.

— Нормальный человек из себя бы вышел, — продолжил он. — Ногами бы затопал. А я — само долготерпение.

— Мы — жители Джизентара и ваши подданные, Звездоликий, — Лаврушин поклонился низко, как положено по ритуалу. Больше всего он боялся за Степана — что тот из упрямства отчебучит что-то.

Положение землян было аховое. Надеяться, похоже, не на что. Но пока человек жив — может что-то измениться. Главное, не терять самообладания. Пока что это получалось. Психологи Тании ели хлеб не даром.

— Жители Джизентара, — кивнул Кунан.

— Точно так, Звездоликий, — Лаврушин не счёл за труд поклониться ещё глубже.

— Так вы же всё врёте, — обрадовано всплеснул руками Кунан.

Он ещё раз обошёл землян, и встал напротив, уперев руки в мясистые бока.

— Врёте, врёте, врёте… Я всегда вижу, когда врут.

— Звездоликий людей насквозь видит, — грозно гаркнул Кунджин, неумело пытаясь польстить диктатору. Так громогласно он орал в молодости, поднимая своих растерявших мужество солдат в атаку.

Кунан подошёл к невероятному аппарату и погладил пульт. Потом крикнул телохранителю:

— Ты, иди сюда!

Для своего двухсоткиллограммового веса охранник двигался неестественно легко и быстро. Кунан нажал кнопку, направил на своего подданного штуковину, напоминающую грамофонную трубу. Стеклянное кольцо, возвышающееся над аппаратом, засветилось синим светом.

— Индикатор биополя, — Кунан погладил пульт. — Тоже кое-что можем.

Аппарат совершенно не походил на изящную «отвёртку» Инспектора. Но всё равно это был индикатор биополя. Надежда на то, что Кунан не сумеет его создать, лопнула. Теперь Звездоликий расшифрует до конца «Книгу седьмого взмаха», потом его умники доведут аппарат до необходимой чувствительности — на это понадобится несколько месяцев. Потом Кунан отыщет человека с подходящим индексом биополя. Тот войдёт в резонанс с «ключом». И хранилище оружия у Кунана в руках. Инспектор может просто не успеть послать новую группу.

— Синий, — воскликнул Кунан, показывая пальцем на кольцо. — А вы засветитесь красным. А это будет означать одно — вы с Тании. Проверим?

— Проверим, — с азартом воскликнул Степан, делая шаг вперёд.

— А если красный — что делать будем? — спросил Кунан насмешливо.

Степан шагнул под «патефонную трубу», телохранитель подался вперёд, намереваясь растерзать того, кто приблизился к хозяину на непозволительно близкое расстояние, но Кунан жестом остановил его.

Кольцо засияло ровным синим светом. У диктатора округлились глаза. Он обернулся к подчинённым и возопил:

— Вы кого мне приволокли?!

— Звездоликий, это они, — почти не разжимая губ процедил Друвен. От этого голоса веяло преисподней.

— Почему синий свет? Повешу техников!

Друвен на миг задумался. А потом сказал:

— Вероятно, они не с Тании, а с другой планеты. Биополе тамошних жителей близко к нашему.

— Да-а? — озадаченно протянул диктатор, поглаживая своё брюшко.

— Тания могла заключить с этой планетой договор, — добавил Друвен.

«Догадался, змеюка, — горестно подумал Лаврушин. — Сколько им понадобится времени, чтобы допереть, почему Тания не послала на Химендзу своих людей, а заключила с кем-то договор? Интересно, что известно Кунану о цели нашего визита?»

— Это с какой ещё планеты? — осведомился требовательно диктатор.

— Мы только вышли в большой космос, Звездоликий, — Друвен почтительно склонил голову. — И мы слишком мало знаем о нём.

— А-а. Вот за это я его и люблю, — простодушная улыбка вновь засияла на лице Кунана. — Очень хитрый. Хотел его повесить, но слишком умные советы даёт… Так с чем вы всё-таки пожаловали?

— Да просто посмотреть, — Лаврушин понял, что отпираться смысла нет.

— А-а. Посмотреть. На что? — недоумённо осведомился Кунан, глядя на Лаврушина почти ласково.

— Ну, как живёте. Чем занимаетесь, — Степан начал развивать и без того глупую мысль Лаврушина. — Чем дышите.

— И называется это шпионаж. Было на нашей планете такое понятие. Давно, ещё в эпоху, предшествовавшую всеобщему счастью и единству.

— Да нет. Мы просто… — Степан замялся, он тянул время и плёл, что в голову придёт, — туристы.

— А-а. Туристы, — Кунан потёр руки. — А мы туристов не принимаем, — и неожиданно резко бросил: — Где ключ от Пещеры Дзу?

— Хоть обыщите, — стойко продолжал придуриваться Степан, хотя это было бесполезно — диктатор, так же как недавно мнимый или настоящий Комсус рен Таго, знал всё. — Нет никаких ключей.

— А-а. Нет, значит?

— Нет. И не любители мы по пещерам лазить.

— А-а. По пещерам, значит. Весёлые вы, — улыбка Кунана стала шире, а голос — мягче. — Юмор мы любим. Недавно так шутили с одним. Хороший был человек. Смешной. Жаль, пришлось его Малышке отдать. Вы не видели Малышку?

Кунан взял землян под локти и мягко увлёк их к цилиндру из матового стекла. Он ногой нажал на кнопку у его основания. И Лаврушин невольно присвистнул.

— Дела-а, — протянул Степан.

Внутри на полу распласталась огромная, метров двух длиной, отвратительная, с выпученными красноватыми глазами и склизской бугристой головой, зелёная, с красными полосками вдоль спины жаба. Рядом с ней чернели ошмётки мяса и… обкусанная, оторванная человеческая голова с разорванным ртом и жуткой улыбкой.

«Мутант, — подумал Лаврушин, подавляя подступившую тошноту. — Из зоны радиоактивного заражения».

Увидев людей, жаба ринулась вперёд и ткнулась с глухим стуком мордой о стенку банки, так что Лаврушин только взмолился, чтобы стекло выдержало. Оно было сработано на славу. Жаба начала клацать огромными клыками (Господи, у жабы!) о бронестекло.

— Привет, Малышка, — махнул рукой Кунан. — Ух ты, крохотулька, — он ласково погладил рукой стекло.

Тупая животина снова клацнула зубами.

— Красавица, — Кунан прищёлкнул языком, разглядывая животину. — Сегодня она что-то не в настроении. Но вообще-то меня любит. Как она вам?

— Само очарование, — Лаврушин почувствовал, как по его спине противно катится струйка холодного пота.

— Так вот. Притащили ко мне того стихоплёта-юмориста. Я ему говорю: спой, что ты там про меня насочинял. Вместе насладимся. А он отказался. Начал на коленях ползать. Малышка как раз голодная была. Ну что так осуждающе смотрите? Скормил я ей его. Скормил.

Лаврушин поморщился, представив, как эта дрянь догладывает «стихоплёта». Возможно, это его голова улыбалась разорванными губами.

— Вот так всегда — как на площади — так в полный рост вещают. А как у меня — так на колени плюхаются. Мелкий такой оказался, нестойкий, убеждениям его — грош цена… Это все люди такие, или только мне подобные попадаются.

— Все, — заверил его Друвен.

— Так где ключ-то?

— Трудно сказать, — ответил Лаврушин, понимая, что наступает момент, который так хотелось оттянуть.

— Трудно, но всё-таки можно.

— Думаю, что нельзя, — выпалил Лаврушин — как с головой в омут бросился.

— Вас когда-нибудь допрашивали? — оценивающе оглядел землян диктатор.

— Нет.

— Из самых строптивых мои орлы выдавливают всё за десять минут. Ну а если объект очень упирается — за пятнадцать. И заметьте — это только от боли. А есть ещё психохимические методы, психозондирование, — мечтательно протянул Кунан.

— Откровенно? — спросил Лаврушин.

— С превеликим удовольствием, — диктатор прищёлкнул пальцами, и из зеркального пола выросло три удобных кресла в виде раскрывшихся лепестков. Кунан занял одно из них, в других предложил расположиться землянам.

— Предположим, некая могущественная империя послала к вам шпионов с неким таинственным заданием, — начал Лаврушин. — Вы допускаете, чтобы вариант пленения и допроса был не предусмотрен?

— Это было бы недальновидно, — вынужден был согласиться Кунан.

— В мозгу агента ставятся блокировки.

— А-а. Плотины, — кивнул диктатор. — Ну а если боль?

— Есть способы усилием воли выключить её.

— А-а. Выключить. Психохимические средства?

— Блокада участков мозга.

— Гипноз?

— Бесполезно.

— Психозондирование?

— То же самое.

— А-А… Глубокий зондаж?

— И летальный исход. Запрограммированная смерть.

Кунан пару минут размышлял. Потом поднял глаза от пола.

— Хорошо, — кивнул он. Глумливое выражение исчезло с его лица, и теперь он походил не на комика, а на замотанного службой бухгалтера. — Но вы забыли одно.

— Что именно?

— Добрая воля. Договор — основа отношений благоразумных индивидуумов.

— И на какой основе?

— Вот что, — диктатор поднялся с кресла. — Вы пока подумайте. И к этому разговору мы ещё вернёмся. Есть предмет для торга. Есть желание торговаться у обоих сторон. Значит будет сделка. Вопрос в условиях.

Земляне тоже поднялись. Их вывели из зала.

Друзей сопровождали трое солдат-«тигров» и высокий, статный, с длинным породистым лицом и плавными кошачьими движениями офицер четвёртой ступени.

Пленников вели по бесконечным коридорам. Стены слабо мерцали, давая немного света. По потолку шли плоские плафоны, отбрасывающие то синий, то красный, то зелёный свет — цветомузыка а-ля ночной клуб. В коридорах через каждые тридцать метров стояли на посту «тигры» в бронекостюмах и с тяжёлыми ЭМ-автоматами.

Через пять минут процессия вышла на лифтовую площадку. Просторный металлический лифт ухнул вниз, и на несколько мгновений в нём воцарилась невесомость. Потом он начал резко тормозить, пассажиров вдавило в пол. Лифт замер, двери разошлись, открывая проход в огромное прохладное помещение.

Это был гараж. Там среди автомобилей, бронетранспортёров и лёгких танков стояла тяжёлая бронемашина «Медведь». Её использовали для перевозки особо-опасных преступников. В кабине за отливающем синью бронестеклом спал водитель. На сиденьях развалились двое солдат сопровождения.

— Сюда, — указал офицер четвёртой ступени землянам на распахнувшуюся тяжёлую бронированную дверь.

Земляне устроились в жестяной некрашеной коробке, располагавшейся за кабиной. Решётка отделила их от красавца-офицера. Массивная дверь закрылась, гася наружный свет, а вместе с ним и надежду. Стал со скрипом проворачиваться автоматический замок, активизированный вставленным в гнездо жетоном сопровождающего офицера. Зажглась тусклая лампочка, рассеяв кромешную тьму.

Лаврушин заёрзал на узкой холодной скамейке. В «Медведе» было глухо и безысходно, как, скорее всего, во всех конвойных машинах Галактики.

— Чтоб вам пусто стало, шакалы, — прошептал Степан.

Лаврушин прикрыл глаза и прислонился к металлической стенке. Корпус завибрировал. Донёсся приглушённый многотонной бронёй рокот двигателя. Бронемашина, покачиваясь, поползла вперёд.

Лаврушин пытался гнать прочь чёрные мысли, а они стояли в очередь, только дожидаясь приглашения, чтобы враз наброситься на сознание вместе с отчаяньем и страхом. Прочь, проклятые!

Он впал в оцепенение. Оно длилось с полчаса. Из такого состояния его вывел негромкий голос:

— Слушать сюда.

Голос принадлежал холёному офицеру четвёртой ступени.

— Главное, ничего не пытайтесь предпринять, — продолжил офицер. — Не наделайте глупостей.

— Что? — непонимающе спросил Лаврушин.

— Мы вас попробуем вытащить, — офицер подмигнул — ошибиться даже в полутьме было невозможно. На миг с лица офицера слетело неприступное надменное брезгливое выражение, и он превратился в обычного человека…

* * *

Бронемашина остановилась. С зубовным скрежетом дверь отползала в сторону, пропуская узенькую полоску света — та расширялась и превратилась в яркий поток, ударивший по глазам после темноты внутри «Мамонта».

Лаврушин нехотя сошёл на испещрённый следами гусениц бетон. Безрадостно оглядел мрачный двор-колодец метров тридцати в диаметре с уходящими высоко вверх серыми безнадёжно серыми стенами без единого окошка.

Пленников грубо толкнули в сторону металлической двери, которая при их приближении с лязгом провалилась вниз. За ней шли длинные, без окон и дверей коридоры с бугристыми, грубо отштукатуренными стенами.

«Ни окон, ни дверей, полна горница людей». Должны быть здесь люди, как в любой уважающей себя тюрьме. Что это тюрьма — было очевидно. А чтоб у Звездоликого, да тюрьма пустовала. Не может такого быть!

Охранники остановились перед распахнутой тяжёлой металлической дверью. Лаврушин получил удар прикладом в спину, пролетел несколько метров и упал. За ним последовал Степан — он тоже плюхнулся на пол, но с гораздо большим шумом, как мешок с мукой.

— Ну что за подлецы, — Лаврушин, простонав и потирая спину, присел на корточки.

Дверь закрылась, камера погрузилась в темноту.

Лаврушин поднялся на ноги, чувствуя, что стоит на чём-то мягком и упругом и, выставив перед собой руку, осторожно направился вперёд. Споткнулся обо что-то тоже мягкое и упал, почувствовав, что упал на какой-то предмет мебели типа кресла.

И зажмурился. Свет резанул по глазам. Он был ярок, как в операционной.

— Дела-а, — произнёс Степан.

— Ничего себе, — следом сказал Лаврушин, когда открыл глаза и огляделся.

Он ожидал увидеть что угодно — острые крючья, деревянные колья, ржавые от крови пыточные инструменты, разложенные на столе, или дыбу на худой счёт. Лежанка из хвороста, лужа на полу и склизские стены, усыпанный битыми бутылочными стёклами пол, крысиный писк и шорох — это было бы нормально для тюрьмы. Но…

— Это что, санаторий? — деловито осведомился Степан.

Видимо, диктатор не терял надежды договориться по-хорошему. Потому и предоставил подобные апартаменты, тянущие на пятизвёздочный отель. Овальная комната была площадью наверное в сорок квадратный метров. Потолок был куполообразный, стеклянный. В помещении было три мягких округлых — ни за что не уцепишься, кресла из красного пластика и два таких же дивана. Полы и стены были мягкие, как диванные подушки, в них утопали ноги. На стене было два больших телевизионных экрана.

— Тут какой-то подвох, — уверенно отметил Лаврушин.

— Думаешь? — с сожалением спросил Степан.

— Уверен.

И они в молчании начали ждать этого самого подвоха.

И дождались…

Человек кричал от ужаса и боли. Кричал так, что кровь стыла в жилах. Это был предсмертный вопль раненого, обречённого, раздираемого на части существа.

Лаврушин втянул голову в плечи. И заозирался, как затравленный зверь. Вопль повторился. Стало понятно, что доносится он из динамиков под потолком.

— Бисова сила, — прошептал Степан, затыкая уши. Но это не помогало.

Новый вопль был ещё страшнее первого. И от него невозможно было заслониться, спрятаться. Он продирал до косточек. Он выкликал из глубин сознания все страхи. Хотелось взвыть в такт этому крику.

А потом зажглись голографические экраны. И тут же стало понятно — у кричащего человека были все основания для такого бурного проявления чувств. Специалисты в белых комбинезонах пилили ему, привязанному к кушетке, ногу. Циркулярная пила взвыла и вновь погрузилась в живую плоть.

Это жизнеутверждающий рекламный ролик длился минут пять. Земляне закрывали уши и глаза. Но было в происходящем на экране что-то такое, что вновь и вновь приковывало взор.

Тишина обрушилась неожиданно. Она пришла как освобождение, пролилась бальзамом.

Час заключённых не беспокоили. Затем раздвинулись створки рядом с дверью, и в помещение вкатилась тележка — тоже как и всё здесь округлая, лишённая острых углов и деталей, которые можно отломать и использовать для нанесения телесных повреждений. Она была заполнена едой на тарелках из мягкой пластмассы.

— Заботятся, ироды, — сказал Степан, оглядывая тележку и потирая руки. Он заметно проголодался. А поесть со вкусом он любил.

На тарелках были аппетитные куски мяса, жареные овощи, фрукты. В пластмассовых фужерах пузырилась приятно пахнущая жидкость.

Степан подцепил резиновой ложкой мясо. Оно так и выпало из его рта. Из динамиков снова донёсся крик — по сравнению с ним предыдущие вопли были жалким бараньим блеяньем.

— Сволочи! — Степан застонал и бросил тарелку о стену. Мясо и овощи растеклись по зелёному пластику.

Так им пошло-поехало. Опять слышались вопли. Зажигались экраны. Картины, которые показывали, становились всё жутче и жутче. Наконец, Степан не выдержал и начал со всей дури барабанить кулаком по экрану. Однако тот был сработан на совесть и был рассчитан на такие случаи.

К концу дня Лаврушин понял, что полностью вымотан, опустошён. У Степана взгляд стал как у затравленного волка, которого вписывают в красную книгу.

На ночь их оставили в покое.

Спали земляне плохо, урывками. Утро ознаменовалось больной головой и ожиданием новых воплей и сцен пыток…

Шуршали набегающие на песок волны. Катились белые барашки. Маячил вдалеке треугольный парус и парил дельтаплан. Экраны давали полную иллюзию реальности, так что краба, ползущего по песку, хотелось потрогать рукой. Лаврушин и попытался это сделать, естественно пальцы ощутили холодную стеклянную поверхность экрана.

— Сволочи, — это слово Степан повторял всё последнее время.

Идиллия кончилась. Начался ужастик. Опять крики. Скрежет распиливаемых костей.

Пытка длилась много часов. Изощреннейшие световые и звуковые эффекты, возможно, инфразвук и электромагнитное воздействие — всё было направлено на одно — открыть двери в мозгу для кошмара.

И это удавалось. Кошмар всё глубже внедрялся в сознание. Он опутывал его мягкими щупальцами и сдавливал всё сильнее. Это был не резкий ужас, вызывающий выброс адреналина. Это был тягучий вялый страх, перемешанный с невероятным отвращением. Это походило на казнь, когда человеку не рубят голову, а неторопливо вытягивают все жилы. Настали минуты, когда Лаврушин ощутил, что психологическая защита таниан начинает ползти трещинами, и на пороге — безумие. От него могла избавить только смерть.

Лаврушин понимал — что избавления от кошмара нет. Но всё-таки в глубине души жила надежда, хотя в такой ситуации надеяться на что-то было смешно. Там, где нет места расчёту, появляются мечты. Лаврушин мечтал о том, что дверь распахнётся. На пороге окажется Инспектор с лучемётом. Он сделает широкий жест — путь свободен, я успел.

И дверь действительно распахнулась. Лаврушин вдруг поверил, что мечта сбудется.

Но это был вовсе не Инспектор. Пленников посетил советник диктатора.

— Здравствуйте, — сказал Друвен…

* * *

Есть старый земной анекдот. Беседуют оптимист и пессимист, Пессимист стонет: «Дальше всё будет хуже, хуже и хуже». Оптимист радостно восклицает: «Нет. Хуже некуда».

Сейчас, глядя на гостя, Лаврушин никак не мог решить, кем же ему быть — оптимистом или пессимистом? Несёт ли гость с собой мешок с новыми неприятностями, или хуже уже некуда?

Друвен был с ног до головы закутан в чёрный плащ, что придавало ему сходство с Мефистофилем.

— Ну как вам здесь? — осведомился он, обдав землян ледяным, пронизывающим, рентгеновским взором. Похоже, на Химендзе с детства тренировались и соперничали в том, у кого взгляд более противный. Аборигены достигли в этом искусстве больших высот.

— Отлично! — воскликнул налившийся кровью от злости Степан.

— Система обработки, которой вас подвергают — гордость нашей передовой науки, — сообщил Друвен.

— Есть, чем гордиться, — поморщился Лаврушин.

— Никаких физических страданий, — Друвен будто рекламировал свою знаменитую систему для продажи. — Чисто. Стерильно. Вся борьба перенесена на поле человеческого сознания. Там нет места грязи, крови, нечистотам.

— Это гуманно.

— Конечно. Кунан понял, что пытками от вас ничего не добиться. Остаётся единственный путь — пробудить в вас страх перед смертью и страданиями. Он надеется, что вы благоразумно выберете жизнь.

Друвен хитро прищурился. Земляне ждали продолжения его речи.

Помолчав, он продолжил:

— Жизнь же удивительна. Это игра света, тысячи радостей и наслаждений. Это власть. В конце концов — это просто жизнь.

— Бесполезно, — вдруг прорвало Лаврушина. — Что такое Звездоликий и его власть нам прекрасно известно. Никогда не мечтали стать соучастниками его злодеяний.

— Ах, совесть. Совесть… Это дорога в никуда.

— Нам со Звездоликим не по пути. Всё.

— А кто говорит о Звездоликом? — теперь у Друвена были не глаза, а щёлочки, в которых плясали черти.

Тут Лаврушин разом понял — и к чему этот визит и куда клонит Друвен. А главное — он понял, что визирь диктатора поставил на карту.

— Речь идёт обо мне, — торжественно объявил Друвен.

— Во даёт, — восхитился Степан. — Лаврушин, он шефа подсидеть хочет.

Друвен прикусил губу, но тут же овладел собой.

— С оружием Дзу, — сказал он, — мы вытрясем из Кунана душу. Мы будем владеть этим миром. Миллионы людей будут копошиться у наших ног. Они будут жить или умирать по мановению наших рук. Дышать будут по нашей воле, — теперь в его голосе проскальзывала одержимость. Безумие лёгкой кистью художника-визажиста тронуло его лицо.

— Мы не будем ввязываться в конфликт с Содружеством — ведь Тания боится именно этого. У меня холодный разум. Я знаю, что даже с оружием Предтечей шансов в этой войне у нас нет. Но Кунан уверен в обратном — и он страшен в своём неудержимом порыве. Кроме того, нам хватит дел и здесь.

Он замолчал, и лицо его приняло обычное холодно-неприступное выражение. Потом он презрительно изрёк:

— Я говорю — нам. Вы хоть понимаете, насколько это щедрое предложение?

Лаврушин кивнул.

— В противном случае вы сгниёте в этом каменном мешке. А Кунан тем временем найдёт сокровище. Сам. Он близок к цели.

— Насколько близок? — поинтересовался Лаврушин.

— А мы уже партнёры? — усмехнулся Друвен.

— Пока ещё нет.

— Откажитесь от моего предложение. Заупрямьтесь. И тогда Звёздное Содружество останется лицом к лицу с агрессором. А на Химендзе умеют воевать. Мы воевали всю историю.

— Умеете, — согласился Степан.

— Галактическая война, — с нажимом произнёс Друвен. — Или ваше согласие. Суть выбора.

Лаврушин напряжённо раздумывал, что делать. Отдать оружие Друвену — это исключено. Отказаться — верная погибель. Попробовать поводить за нос опытнейшего придворного хитреца? Насколько это возможно? Покажет время — но попытаться можно. Это значит немного оттянуть гибель. А время владеет судьбой. Судьба же порой мчится головокружительными и непредсказуемыми виражами.

— Как вы решились прийти сюда? — спросил Степан. — Камера наверняка прослушивается.

— И просматривается. Но на пульте — мои люди… Вы согласны отдать «Сокровище Дзу»? — в голосе Друвена прорвалось сдерживаемое нетерпение.

— Я не знаю, где оно, — ответил Лаврушин.

Он в двух словах объяснил ситуацию. Всё равно она скоро станет секретом полишинеля. Учёные Химендзы быстро продвигаются в расшифровке «Книги седьмого взмаха Дзу». Тем более диктатор уже знает о «ключе».

Похоже, Друвен был в курсе всех тонкостей проблемы, поэтому кивнул, решив, что землянин вполне откровенен с ним, и осведомился:

— Мы заключаем соглашение?

Ответь Лаврушин «нет» — им не прожить и пяти минут. В доводах Друвена было своё рациональное зерно. Он вёл торг умело и предлагал выгодные условия. Он был уверен, что гости ответят согласием. Поэтому не удивился, когда Лаврушин произнёс:

— Заключаем.

— Обсудим детали.

— К вашим услугам.

— Завтра завершится первый этап обработки. Вас снова повезут к Звездоликому. Если не договоритесь с ним, будет второй этап.

— Какой?

— На ваших глазах станут убивать людей.

— Что?!

— Химера совести. Самая опасная из химер, — сказал Друвен. — Особенно сильна она на Тании. И в этом её слабость.

— И сила.

— Нет, только слабость… Вы ответите диктатору отказом. Вас повезут обратно. По дороге я вас вызволю.

«Уже второй, кто обещает нас вызволить, — подумал кисло Лаврушин, вспоминая высокомерного офицера четвёртой ступени, провожавшего их в «Мамонте». — Это планете кишмя кишит доброжелателями».

Друвен напоследок оглядел землян с ног до головы с изучающей бесстрастностью врача, а скорее — паталогоанатома и предупредил:

— Не вздумайте играть со мной. Это не выгодно ни вам, ни Содружеству. До встречи.

— Пока, — прошептал Лаврушин по-русски.

Дверь за советником затворилась, и земляне оставались наедине с телеэкранами. И всё пошло своим чередом. Вновь накатывали мягкие морские волны. Идиллия прервалась очередным визгом — эту жертву со вкусом и смаком пытали электротоком.

— Когда это кончится? — через полчаса благим матом заорал Степан, затыкая уши.

И тут по спине Лаврушина побежали мурашки. Он почувствовал в камере чужое присутствие. Присутствие чего-то жуткого и ирреального. И понеслась телега по ухабам.

* * *

Может быть — хотя верится с трудом — чудес не бывает. Может быть, как утверждают некоторые наивные и самонадеянные полуразумные индивидуумы из рода обременённых научными званиями гомо саппиенсов, любое чудо всего лишь жалкое проявление каких-то жалких неизвестных законов. Только вот когда тебя касается нечто неведомое и зловещее, об этом как-то забывается. И чудо воспринимается именно так, как должно — как ЧУДО.

Послышался резкий щелчок, будто ударил хлыст.

Экраны и лампы выключились. Перестал шелестеть кондиционер. По комнате поползло зыбкое вязкое фиолетовое марево. Тишина после «стерильной обработки» вовсе не радовала. За ней скрывалось нечто куда более худшее.

В комнате несколько секунд царила фиолетовая полутьма. А потом все предметы засветились бледным сиреневым светом. Он был неустойчив, как огонёк зажигалки на ветру. Он мерцал. Постепенно становился сильнее. По стенам пошли полосы — бессистемные, будто развлекался пьяный светотехник. Они всё убыстрялись и убыстрялись. Запахло озоном. Послышался электрический треск.

Было жутко — не так, когда вечером в подворотне тебя поджидают угрожающие тени. Не так, как когда задерживают тебя головорезы-«тигры» с автоматами наперевес. Это была сверхъестественная жуть. Квинтэссенция, детский страх полуночных кладбищ и первобытный ужас ночных лесов. Это была Жуть, которую несёт лишь встреча с неведомым НЕЧТО.

Опять электрический треск. И от стены отделился чёрный силуэт человека.

Это был именно силуэт — в угольной черноте невозможно было различить ни одной детали. И единственный звук нарушал тишину — стук рвущихся из груди сердец.

Безмолвно, плавно, страшно, как Летучий Голландец — предвестник гибели в бездонных океанских пучинах, силуэт проследовал вдоль комнаты. Он шёл! Видно было, как он тяжело, шаркающе передвигает ноги! Он стремился к одной ему известной цели.

Лаврушин даже перестал дышать. Ему казалось, сделай он сейчас резкое движение, или потревожь тишину вздохом, словом, то она разобьётся, взорвётся, расколется острыми кусками, которые пронзят, искрошат двоих людей, ставших невольными свидетелями чуда.

Силуэт приблизился к противоположной стене и проник в неё без всяких усилий. Он будто шёл по дорожке, пронизывая предметы, здания, холмы, деревья, которые для него нематериальны. Он даже не замечал их.

Грохот ударил по ушам. Это пуленепробиваемые стёкла телевизоров разлетелись на куски, как если б в них заложили по заряду пластиковой взрывчатки. Зажёгся свет.

Степан перекрестился. Сработала память предков — сам он был воинствующим атеистом. Лаврушин тоже осенил себя крёстным знамением — он к религии относился куда более серьёзно.

— Дела-а, — прошептал Степан. — Чёрный человек.

— Угольщик, — добавил Лаврушин. Ему это название показалось более подходящим.

Отворилась дверь. В помещение ввалились двое солдат и офицер.

— Одно движение — стреляем! — визгливо вскрикнул офицер, пока солдаты опрокидывали пленников, топили их лица в мягком пластике пола.

Охранники были не просто перепуганы. Они были на грани паники, готовые стрелять без раздумий.

— Вы чего, сдурели? — возмутился Степан, пытаясь повернуть голову, в которую упирался ствол автомата.

— Лежать! Не говорить! — завизжал офицер.

Он обошёл камеру, остановился около разбитого экрана, потрогал острый край стекла.

Убедившись, что непосредственной опасности нет, он прищёлкнул пальцами. Солдаты подняли пленников.

— Что здесь было? — требовательно спросил офицер.

— Это вас надо спросить, — Лаврушин развёл руками, и солдаты отпрянули, вскинув оружие.

— Не заговаривайте мне зубы! — заорал офицер. — Как вы вывели из строя контрольную аппаратуру и разбили экраны? Это же бронированное стекло!

— Вы сначала в своём хозяйстве разберитесь, а потом псами на людей кидайтесь, — проворчал Степан.

— Молчать! У меня приказ стрелять при малейшей попытке к бегству! Прибью и не поморщусь!

— Служивый, ты бы сначала выслушал, а потом глотку рвал, — примирительно произнёс Лаврушин.

— Ну, — уставился на него офицер.

Землянин в двух словах описал, что тут произошло. По мере того, как он говорил, лицо офицера становилось всё бледнее и бледнее.

— Великий Змей. Что же это такое? — прошептал офицер и, махнув рукой своей своре, вышел из помещения.

— По-моему, у него трясутся поджилки, — сказал Лаврушин, глядя на затворяющуюся дверь.

— Тварь дрожащая, — кивнул Степан…

* * *

На аудиенцию к Звездоликому землян подняли с утра пораньше. В Джизентаре только встало солнце.

«Мамонт» полз по городу. Сопровождал пленников всё тот же статный офицер четвёртой ступени, который вёз их в тюрьму. Помнится, он обещал помочь и вызволить пленников, и Лаврушин надеялся, что он разовьёт эту мысль. Когда машина тронулась, он пододвинулся к решётке и прошептал:

— Знайте, вы нам очень нужны.

— Кому нам? — осведомился Степан.

— Всем здоровым силам Джизентара. Мы сделаем всё, чтобы освободить вас.

— И зачем мы вам всем сдались? — подозрительность Степана всё обострялась и обострялась. И для неё были все основания. Вообще, своим ворчанием он очень напоминал Мозг в квартире Лаврушина, поэтому они терпеть друг друга не могли — вечно находила коса на камень.

— Мы хотим привлечь внимание Звёздного Содружества к нашим проблемам, — быстро затараторил офицер, видимо, текст он продумал давно. — Вы выступите посредниками. Мы дадим такие сведения, что все цивилизованные миры Галактики, если в них есть хоть капля сострадания, содрогнутся.

— А дальше? — спросил Лаврушин.

— Звёздное Содружество положит конец ненавистной диктатуре.

— А невмешательство? А законы Галактики?

— Мы знаем законы Галактики… У нас есть данные о начале реализации программы глобального психологического контроля на Химендзе. А это — основания для вмешательства.

— Несомненно, — согласился Лаврушин.

— Мы освободим вас. Но нужно время. Тяните его. Всего несколько дней.

— Как мы можем тянуть время?

— Не знаю, — офицер нахмурился. — Пообещайте этой собаке Кунану что-нибудь.

— Что мы ему можем пообещать?

— Не знаю… В конце концов, сделайте то, что он просит. Когда Звёздное Содружество получит доказательства попыток глобального психоконтроля, Звездоликому долго не продержаться.

— Мы понимаем, но…

— Главное — время…

Потом опять был дворец. Тот же самый зал со статуей Птицы Дзу. То же гнусное ёрничанье диктатора. Но Кунан уже терял терпение. Земляне молчали, и Звездоликий сорвался.

— В камеру этих мокриц! — завизжал он, ударив Лаврушина пухлой ладошкой по щеке. — Посмотрим, чья возьмёт!

Запасу психологической прочности наступал предел. Последующие события Лаврушин и Степан воспринимали, как в полусне. Лёд на стекле, отделяющем их сознание от окружающего мира, всё нарастал. Он налегал всей тяжестью и грозил обрушиться и погрести под собой души землян.

Опять был «мамонт». Опять тесная кабина для перевозки арестованных. «Мамонт» заурчал мотором и выполз из гаража.

* * *

Офицера звали Тункан ин Кур. Это был необъятных размеров, пузатый служака. Он любил поесть, выпить, поухаживать за цветами в пригородном доме в посёлке «тигров», охраняемом по первому разряду. Он любил жену и детей. Он неуёмно предавался трешу — жвачки с лёгким наркотическим действием, от чего его дёсны почернели. Такие люди, не обременённые излишними комплексами, не отягощённые дурными переживаниями, не привыкшие трепетно всматриваться в звёздное небо и задумываться о сути сущего, готовы на любую работу. Лишь бы свободное время жить спокойно — с трешем, пивом, розами, в кругу семьи. Ну и что — «тигр»? Ну и что — тюремщик? За это платят хорошие деньги, и не Тункану ин Куру, сыну чернорабочего с оружейного завода, морщить нос при этих словах.

Он сидел в «мамонте» на жёстком сиденье. Его волосатые лапы лежали на рукоятке автомата, и мощное скорострельное оружие под этой лапой казалось несерьёзным, ненастоящим, игрушечным. Он развалился, приспустив молнию комбинезона, и сосредоточенно жевал треш.

Время от времени Тункан ин Кур брезгливо поглядывал на пленников. Они не вызывали у него ничего, кроме закономерного чувства омерзения. А как ещё можно относиться к врагам самого Звездоликого? Сколько он их видел, прошедших через застенки — жалких, избитых, раздавленных, потерявших человеческий облик. Но были и несломленные, до конца упрямые, гордые, с прямым взором встречающие муки и смерть. Они считали, что это хорошо — быть героями. Но они были просто дураками, ибо только дураки могут пытаться вычерпать сапогом море или доплюнуть с площади Равенства до верхушки Святилища Дзу.

Против кого идут, недоноски? Против самого Кунана — благодетеля Джизентара, возродителя имперской славы и святых основ древней религии! Нет, они не имеют права на жизнь. Смутьяны, враги великого вечного города, — всех их к ногтю. Он без жалости давил гусеницами бронеходов своей роты их убогие деревянные домишки в глубинах Дикого Леса. Он давил их самих, их жён, не щадил и их детей — змеиных отродий, с молоком матери впитывающих неправедные мысли. Они — враги. И нет ничего позорного в том, чтобы быть «тигром». Наоборот — почётно быть «тигром». Уютно быть «тигром». А ещё лучше — быть офицером «тигров»!

Тункан ин Кур усмехнулся, кинув из-за решётки взгляд на пленников, подпрыгивающих от тряски на узких металлических лавках. Они ещё не знают, что их ждёт. Ничего, узнают, когда захрустят их косточки, а кожа почернеет от справедливого пламени в немилосердных руках палача.

Задание для офицера было обыденным, скучным. Сколько раз он ездил по этой дороге. Сколько раз трясся за этой решёткой в чреве «мамонта». Безопасная благодатная работа — это вам не утюжить Лесную Федерацию, когда вокруг рвутся управляемые ракеты, а бронеходы проваливаются в ямы-ловушки.

Но сегодня на инструктаже дольше, чем когда бы то ни было, командиры полоскали мозги: «бдительность», «не упускать из виду», «отвечаешь своей жизнью». Какой-то молокосос, который по знакомству получил на одну полосу больше на эмблеме, учит службе старого волка Тункан ин Кура, кавалера Аквамаринового Ордена Верности!

— Дурная эта возня с арестованными, — сказал сидящий напротив Тункан ин Кура солдат первого класса. — Чего с этими хлюпиками цацкаться? У них тюремная камера, что моя квартира.

— Цацкаются, значит, надо, — офицер зевнул.

— Раз — и пятьдесят пуль в брюхе, — солдат погладил автомат. — И нет смуты. И мы бы, «тигры» не занимались такой ерундой.

— Ерундой? А тебе хочется снова в Лесную Федерацию?

— Я пойду, куда прикажет Звездоликий, — горячо воскликнул солдат первого класса, но в глазах появилась тоска. Ему вовсе не гляделось снова лезть в леса. Уж лучше возить хлюпиков и рассовывать их по камерам, которые пусть и больше, и комфортабельнее его квартиры.

— Пойдёшь, куда денешься, — кивнул Тункан ин Кур.

Он постучал пальцами по крышке автомата, потрогал предохранитель, приспустил ещё молнию на комбинезоне. Душно в этих жестяных коробках. В «мамонте» опять барахлила система кондиционирования. Эх, если бы…

Что «если бы» — этого додумать Тункан ин Кур не успел. Машину резко тряхнуло. Послышался приглушённый толстой бронёй взрыв. Офицер стукнулся головой о стену и на миг отключился.

В загоне для арестованных Лаврушин упал на пол, Степан повалился на скамейку. Но земляне не пострадали. Они не могли видеть, как болванка из реактивного противотанкового гранатомёта разнесла кабину «медведя», упокоив водителя и двоих «тигров». А за секунду до этого ветхое нежилое восьмиэтажное кирпичное здание, рухнув, похоронило две машины сопровождения.

В салон начал просачиваться едкий, с запахом машинного масла, дым. Где-то за кабиной трещал и искрил оборванный кабель. Свет погас. Потом зажёгся вновь. Потом погас окончательно. Зато где-то сбоку замерцал разгорающийся огонь, и дым повалил с новой силой.

Тункана ин Кура, опытного вояку, подвела иллюзия простоты поставленной задачи. От неожиданности позабыв все инструкции, кашляя, он дрожащей рукой втискивал свою карточку в гнездо и бил по рычагу открывания двери, запамятовав, что перед началом движения дверь закрыли снаружи. Солдат первого класса вжался в угол и затравленно озирался, вцепившись зубами в ворот комбенизона и стараясь дышать через него.

Дым ел глаза, заполнял лёгкие, тёр наждаком гортань. Лаврушин обхватил руками горло и пытался не дышать. Степан судорожно кашлял. Ещё пара минут — и конец. Четверо людей в салоне задохнутся.

У Лаврушина потемнело в глазах. На секунду он потерял сознание.

«Мамонт» снова тряхнуло. Импульс одноразового бронебойного плазменного разрядника разворотил замок. Рваная искорёженная дверь со скрежетом распахнулась, толкаемая не электроприводом, а сильными руками.

Тункан ин Кур, рвя комбинезон на груди, вывалился наружу. За ним последовал солдат первого класса. Земляне не могли поступить так же — от воли их отделала решётка. Но теперь снаружи поступал свежий воздух, пусть и наполненный дымом горящей машины.

В будку запрыгнул человек в чёрной приталенной одежде. Вместо лица у него был синий куб — пластиковая маска с прорезями для глаз. По этой маске невозможно было даже приблизительно представить черты лица, которое она скрывала.

Приток воздуха подхлестнул огонь, уже начавший лизать пластиковые сиденья. «Квадратноголовый» выстрелил из ручного плазморазрядника в замок решётки. Распахнул её. Рванул на себя Лаврушина, выкинул его наружу. Степан вывалился наружу сам.

Тут в «мамонте» что-то ухнуло — видимо, начинал рваться боезапас. Лаврушин вскочил и, спотыкаясь, кашляя, помчался вперёд. Краем глаза он увидел безжизненные тела офицера и солдата.

— Ложись! — крикнул незнакомец, мчавшийся следом за землянами.

Они повалились на холодный асфальт, по закону подлости Лаврушин свалился в лужу.

На этот раз рвануло куда сильнее. Взрывная волна прижала беглецов к земле. «Мамонт» раскололся на две части, из трещины вырвалось пламя. Похоже, кроме боезапаса внутри машины было ещё что-то взрывоопасное.

Одинаково одетые в чёрное «квадратноголовые» усадили землян в длинный лимузин золотистого цвета. Тот резко взял с места.

Человек, сидящий рядом с водителем, потянул руку к кубику, заменявшему ему голову, провёл по нему пальцами, там что-то щёлкнуло — маска свернулась в бесформенный комок с кулак размером. То же проделали ещё двое сопровождавших и шофёр.

Теперь земляне могли рассмотреть своих похитителей — или спасителей — это как посмотреть. За рулём сидел пожилой человек, лицо его бугрилось следами от страшных ожогов, от чего имело устрашающий вид. Двое парней, наоборот, внешность имели плэйбоистую, в чертах их лиц было что-то испанское, им на роду написано нравиться девочкам и жить лёгкой, шалопайской жизнью. Нетрудно было определить, что они близкие родственники, скорее всего — братья. Незнакомец, вытаскивавший землян из горящей машины, имел неприятное квадратное лицо — под стать маске, челюсть его выступала вперёд, как у питекантропа, глаза маленькие, цепкие, умные, всё замечающие.

Никто из новых друзей (или врагов) не проронил ни слова. Видимо эти люди не относились к любителям почесать языком на досуге.

Теперь сиди и гадай — кто они? Помощники Друвена, обещавшего выручить землян? Или друзья стройного офицера четвёртой ступени, обещавшего то же самое? Или те, кто ещё не успели что-то наобещать, но тоже имели на землян свои планы?

Машина крутилась по улицам, разъезжаясь по миллиметровке с другими машинами. Улицы шли всё более обшарпанные. И наконец началась «сельва» — обширные городские трущобы. Всем трущобам трущобы!

Лимузин, покачиваясь на мягких рессорах, замер. Землян бесцеремонно затолкали в фургон. Его крышу украшал пластиковый шмат сыра, обёрнутый алюминиевыми цепями сарделек — именно такая была эмблема, обозначавшая принадлежность машины к крупной фирме по производству и перевозке мясомолочных искусственных продуктов. Сопровождающие в чёрном тоже расположились в салоне.

Фургон взвыл электродвигателями и в несколько секунд набрал приличную скорость. Он понёсся через узкие улицы. Шли мрачные смрадные нагромождения домов, в которых чернели окна с выбитыми стёклами. На тротуарах ржавели остовы машин, валялись переполненные и давно не убираемые мусорные баки, около которых кипела какая-то осмысленная жизнь. Голые детишки играли в грязи. На тротуарах сидела шантрапа разных возрастов. Бродяги спали, зарывшись в груды мусора. Было достаточно многолюдно. Всё это походило на Латинскую Америку в самом убогом варианте.

За очередным поворотом улицу заполонил дерущийся бандитствующий молодняк. Была куча-мала. Каждый бил каждого, разобрать что-то в этой битве было невозможно.

Обожженый водитель бесстрастно направил фургон в самую гущу драки. Шпана выпрыгивала прямо из под колёс. Послышался стук — машина зацепила кого-то. Лаврушин обернулся и увидел мальчишку, голого по пояс, увешанного блёстками и железяками, татуированного. Он лежал на асфальте, одной рукой держась за ногу, а другой грозя вслед димузину кулачком. Из всего этого можно было сделать вывод — люди в чёрном церемониться не привыкли. Обожжённый не притормозил бы, пусть даже ему пришлось ехать по головам туземцев из «сельвы».

— Крысиный народ, — кинул «питекантроп».

Фургон начал замедлять скорость. Взвизгнули тормоза. Машину слегка занесло, она нырнула в арку и остановилась посреди запущенного двора.

Двор был окаймлён восьмиэтажными зданиями, в которых давно уже не было квартир, а были лишь берлоги потерянных и никчёмных людей, которые облюбовали себе эти места и жили, питаясь, чем Бог пошлёт, согреваясь холодными ночами у костров, в котором потрескивали остатки мебели и автомобильные покрышки.

— Выходите, — произнёс «питекантроп».

Земляне прошли в вонючий подъезд, для этого пришлось перешагивать через обрушившийся козырёк. Лаврушин наступил в кучу дерьма и зло выругался. Ничего не попишешь. Судьба такая. Ему давно говорили: «если в радиусе километра есть куча дерьма, ты в неё обязательно наступишь».

— За мной, — велел «питекантроп», вытаскивая из кармана и включая круглый, крошечный, казалось, состоящий из одной лампочки, но мощный фонарь.

Стёршиеся ступеньки вели в подвал. Вскоре процессия очутилась в небольшой, очищенной от мусора комнатёнке.

«Челюсть» пошарил в углу, чего-то повернул, чем-то щёлкнул, затем упёрся в стену, и она как турникет закрутилась вокруг оси, освобождая проход.

— За мной, — «питекантроп», похоже, привык выражаться односложно и гнал словами пленников вперёд, как хлыстом пастух гонит овец.

Проход был тесен даже для одного человека. Плечи касались стен, и крупному Степану немудрено было застрять и ждать, как Вини-Пух, пока не похудеет. Но через несколько метров коридор расширился. Зато сверху стала сочиться вода, стены поросли противным мхом. Ноги скользили, как на льду, стоило определённых усилий удерживать равновесие.

— Чёрт! — Лаврушин привычно неуклюже загремел на пол, рука его утонула в склизкой массе — ничуть не лучше кучи дерьма, в которую он окунул ногу на входе.

Коридор начал извиваться. Потом раздвоился. Потом сузился, расширился. Штукатуренные участки перемежались со стенами жёлтого кирпича. В луче фонаря метались маленькие тени.

— Уф, холера! — Степан наступил на какую-то мелкую шерстистую тварь, которая отреагировала тонким злобным визгом. Неудивительно, что в таких местах водятся грызуны — мелкие затворники этих лабиринтов нрава вороватого и дурного.

Процессия начала подъём по винтовой лестнице. Карабкаясь по ней, Лаврушин ударился коленом — куда ж без этого? Потом был смазан по лицу чьим-то пренеприятным хвостом — и надо же, крыса выбрала именно его!

Вскоре все стояли на площадке диаметром в пять метров. Сюда никогда не просачивался дневной свет.

— Кунан здесь не найдёт, — заверил «питекантроп». — Даже заручись он поддержкой самой Птицы Дзу.

— Или Великого Змея, — неожиданно встрял обожжённый.

Земляне затравленно огляделись. Их не прельщала жизнь в этом сыром холодном тёмном каменном мешке с уходящей вниз винтовой лестницей.

Но они рано отчаивались. «Питекантроп» повозился на полу, опять что-то оттянул, что-то звякнуло — и кусок стены ушёл в сторону. Этот человек был мастер двигать стены.

Проход вёл в комфортабельно обставленную просторную комнату. Там были кресла, диван из жёлтого пластика, телевизор — вид которого напомнил о стереоэкранах в камере и о специфических программах тюремТВ. На низком столике возвышалась кипа журналов и стопка книг. В углу был пульт и бар с хрустальными стёклами, за которыми скрывались бутылки самой различной формы — мечта алкоголика.

— Что происходит, друзья? — Степан с неутомимым занудством хотел расставить точки над «и».

— Потом, — буркнул «питекантроп» и вышел из комнаты.

Стена затворилась, и земляне остались одни.

— Вить, у меня ощущение, что нас хотят надуть, — сообщил Степан.

— А когда его у тебя не было?

— И ведь всегда к месту… Вообще, мы летаем, как шарики от пин-понга, по нас лупят ракетками.

— Но вот чья сейчас подача? — поднял палец Лаврушин. — Это вопрос вопросов.

Степан обошёл помещение. Обнаружил ванну, туалет, кухонный аппарат, выплёвывающий по заказу синтетические блюда. Потом упал на диван. На сей раз в его тоне проскользнули нотки оптимизма:

— Всё-таки здесь получше, чем в гостях у Кунана.

— Главное — живы.

— Пока живы, — уточнил Степан, по привычке капнув из пипетки дёгтя в бочку мёда.

* * *

Гость сразу произвёл впечатление серьёзного господина. Его волевое лицо было лицом человека напористого, привыкшего повелевать, проноситься метеором, оставляя позади себя одни осколки. Такие люди прекрасно знают, что хотят, и обычно достигают цели. Он нарушил уединение землян.

Сопровождали незнакомца двое крупногабаритных горилл, чем-то напоминавших телохранителей Звездоликого, только уступавших им по размерам раза в полтора — не так уж и много. Теперь гориллы расслабленно подпирали стену у выхода, а их босс по-хозяйски распластался в кресле. Имел на это право, поскольку, похоже, и был здесь хозяином.

Внешне он походил на преуспевающего бизнесмена, одет в рубашку из дорого голографического шёлка и в брюки из суперпластика, которые не рвутся и не снашиваются — одежда соответствовала местной моде. По земным понятиям он выглядел лет на тридцать пять. Но необходимо учитывать, что усилия местных геронтологов не пропадают зря, продолжительность жизни на Химендзе растягивается до ста двадцати лет без особого труда, при этом процесс дряхления замедляется, так что можно было предположить, что он уже преодолел рубеж, на котором праздничными цветочками выложена цифра пятьдесят. Лаврушину он сразу не понравился. При соприкосновении с подобными субъектами царапаешься, как о колючую проволоку. Впрочем, у Лаврушина не вызвал добрых чувств пока ещё не один человек на этой планете. Они все были колючие.

— Ну как вам Кунан? — спросил гость негромко. Улыбка его была приветливо-угрожающая. Лаврушин в очередной раз подумал, что на Химендзе любимое национальное искусство — это нагонять друг на друга страх — жестами, взглядами, словами.

— Не слишком, — скривился Степан.

— Правильно, не слишком, — гость поудобнее уселся на диване. — Он мой старый приятель.

— Дела-а, — протянул Степан.

«Из огня, да в полымя», — подумал Лаврушин и иронически осведомился:

— Вместе в школе учились?

— Скажем, вместе начинали. Святоша всегда был шустрым. Оглянуться не успеешь, а он уже режет подмётки на ходу. Как он лихо карабкался наверх — это было загляденье. А как он сбрасывал с хвоста старых друзей — без малейших сомнений и терзаний.

Гость замолчал, притворно горько вздохнул, и продолжил:

— Это ведь нехорошо забывать старых друзей, не правда ли?

— Друзья тоже бывают разные, — буркнул Степан.

— Добрых старых друзей. Он вспоминает теперь о них лишь тогда, когда решает их сожрать.

— Простите, а с кем мы всё-таки имеем честь? — осведомился настырный Степан.

— Я Стинкольн, — небрежно бросил мужчина, не считая нужным вдаваться в объяснения. Действительно, к чему объяснения, когда и так всё ясно?

«Этому кровососу что нужно?» — подумал Лаврушин, холодея.

Стинкольна знала вся планета. Слава его донеслась до последних пещер в диких Лесах. Это имя никого не оставляло равнодушным. Оно могло вызвать ненависть, злость, преклонение, но только не равнодушие.

Стинкольн был «слугой Буйволов». Краткое пояснение — при слове «буйволы» жители Химендзы сперва вспоминают вовсе не жвачных ленивых животных, и уж конечно — не команду американского футбола — что могут знать в такой дыре о великом американском футболе? При слове буйволы на ум местным обитателям приходит длинный список легендарных дерзких преступлений, обширная география сфер влияния этой организации, чем-то схожей с мафией на Земле, но куда более могущественной. «Буйволы» были, конечно, послабее почивших в бозе «Сынов ночи», из которых вышел сам Звездоликий, но при «сынах» и ночи были чернее, и времена куда более лихие, и ситуация куда более благоприятная для неприкрытого и наглого бандитизма… И ещё одно пояснение. «Слуга буйволов» — это вовсе не значит, что человек, носящий это звание, будет мыть полы на бандитских малинах, стирать галстуки лиходеям и чистить их финские (или какие там) ножи. Скорее всё будет наоборот, ибо «слуга» — это вовсе и не слуга, а самый что ни на есть настоящий хозяин, а точнее — пахан.

Истории известно, что на самом деле Стинкольн начинал с Кунаном в клане «Сынов ночи». Став первым человеком Джизентара, Звездоликий начал разделываться со своими бывшими врагами и друзьями, соратниками и конкурентами. Он не хотел больше не видеть их, не слышать о них. Ему не нужна была ничья власть рядом со своей. Он хотел быть хозяином везде — начиная от дворцов и офисов и кончая самыми глухими улицами.

Потом выяснилось, что и Звездоликому бандиты могут быть очень даже полезны. Главное — найти балланс различных общественных сил. В этом состоит искусство мудрого управления. Получалось, что править Джизентаром куда проще, имея под боком этих кровожадных диких хищников. Хотя бы потому, что кланы составляли противовес силам сопротивления, «Союзу Правдивых». Да и в народном сознании нетрудно было отождествить одних с другими и вызвать к ним одинаковую ненависть. Кроме того, держать в руках «сельву» — это сплошная головная боль, отвлечение сил и средств, которые нужны диктатору для другого. Необузданные стада оборванцев и бродяг из «сельвы» куда сподручнее пасти с помощью диких псов. Кунану удавалось манипулировать всеми этими силами. Он был мастером противовесов. Он умело ограничивал рамки деятельности кланов, направлял их в нужное русло.

Причина, почему Звездоликий не отправил к праотцам своего старого друга Стинкольна, была загадочна. Уж кто-кто, а старые друзья диктатора были несчастными людьми и на этом свете не заживались. Совсем их, бедолаг, не осталось. Вот только Стинкольн ещё коптил небо. Одни считали, что благодаря своей неуловимости. Другие — по причине каких-то тёмных связей с Кунаном. А ещё ходила легенда, что диктатору предрекли — его успех и жизнь Стинкольна есть вещи мистически взаимосвязанные и взаимообусловленные. Если «Слуга Буйволов» погибнет по милости диктатора, нить оборвётся. Свой же успех Звездоликий берег, относился к нему с почтением.

— На этот раз пришлось наступить старому приятелю на больную мозоль, — произнёс Стинкольн.

— Не боитесь, — осведомился Степан, — что перепадёт от друга?

— Нет, — Синкольн приветливо улыбнулся. — На меня он не подумает. Решит, что это проделка дурковатого Комсуса рен Таго.

— Ну а вам-то мы зачем? — устало осведомился Лаврушин, уже привыкший к тому, что их скромные персоны пользуются повышенным спросом.

— Вы хотите это знать?

— Ещё как.

— То, что я говорю вам, не выйдет из этих стен. Узнай о нашем разговоре Кунан — мне конец. Когда я расскажу вам всё, любая, даже слабая попытка выйти из игры, будет расценена как дезертирство. Ясно?

— Куда яснее, — проворчал Степан.

— Конечно, я не слуга, а король. У меня есть королевство. За мной — сила. Но кроме меня есть ещё короли. Пусть послабее, но всё-таки короли. Они могут объединиться, и тогда будут сильнее меня. А если их объединю я?

— То станете сильнее многократно, — кивнул Лаврушин.

— У моего друга Звездоликого не всё так гладко, как он хочет представить. И поход всех королей ночи, их согласованный мощный удар может выбить его из седла.

В глазах Стинкольна сейчас горела ненависть. Лютая, застарелая, не знавшая выхода долгие годы ненависть. Так можно ненавидеть только друга, который стал врагом и достиг того, о чём ты не можешь даже мечтать. Желание сместить диктатора у него было таким же всепоглощающим, как у Кунана мечта отомстить Содружеству. И таким же бесполезным. Подними Стинкольн хоть всех бандитов планеты, Звездоликий ему не по зубам.

«Умеют же они искренне ненавидеть», — подумал Лаврушин, вспоминая выражение на лице диктатора, когда тот говорил о Тании.

— Выбивайте, мы не против, — пожал плечами Степан.

— Для этого мне нужны вы.

— Зачем?

— У Кунана есть архив, где забита вся информация о «королях». А мне её так не хватает. Имея её, я приберу к рукам всех недругов, они станут слугами. У меня будет империя. Мощная. Непобедимая империя. И тогда ни один Звездоликий мне не страшен.

— Пожалуйста, мы не против, — произнёс Лаврушин.

— В архиве очень сложная система электронной защиты. Охрану мы можем взять на себя, но вывести из строя электронику не в состоянии. Вы, танинане, можете создавать вокруг себя биополя, парализующие электронные системы.

— Что? — Лаврушин изумлённо уставился на него.

— Не скромничайте, — бандит посмотрел на вовсе не горящие воодушевлением лица землян. — Вы сделаете это. Если хотите жить.

Степан хотел что-то возразить, но Лаврушин предостерегающе стиснул его руку.

— Через три дня в это же время я приду сюда. Постарайтесь быть готовыми. Мы идём на большое дело.

— Постараемся, — кивнул Лаврушин.

У выхода мафиози обернулся и произнёс сурово:

— Предупреждаю — двери блокированы. Если вам всё-таки удастся их открыть, у моих ребят приказ — стрелять без предупреждения.

— Мило.

— Они умеют стрелять. У вас не будет шансов.

— Мы верим, — кивнул Лаврушин, ставший в последнее время специалистом по шансам.

Дверь закрылась.

— Везёт нам на радушных хозяев, — пробормотал Степан.

— Уж куда больше.

— Один жабе скормить мечтает. Другой — «стреляем без предупреждения».

Лаврушин задумчиво начал скрести пальцем пластиковую обивку кресла. Потом заявил:

— Боюсь, мы не сможем выполнить его просьбу.

— Да что ты говоришь! — хмыкнул Степан. — Если честно, я знаю один безукоризненный способ выводить из строя электронику.

— Какой? — заинтересовался Лаврушин.

— С кувалдой в руках.

* * *

Время тянулось медленно — как запряжённая ленивым ослом арба тянется по бесконечной горной тропе. На душе у землян было так гнусно, будто туда крысы из окрестных переходов-проходов нагадили.

Ничто больше не способствует власти над человеком дурных мыслей и тёмных предчувствий, чем вынужденное безделье. С целью вынырнуть из глубоко колодца, где чёрной жижей плещется отчаяние, Лаврушин нашёл себе занятие. Он углубился в изучение сложенных стопкой газет и журналов — в них тут недостатка явно не ощущалось.

Интересного в периодике было мало. Обнажённые девицы в объятиях компьютзавров, фривольные рекламы, рассказы, которые от явной порнографии отделяла тонкая жёрдочка. Первые полосы всех без исключения печатных изданий — будь то хоть биржевой листок, хоть журнал для раскрасок, были заполнены бравурными передовицами. В них бойкие перья бодро и с подъёмом призывали крепить верность диктатору, закалять веру штудированием Книг Дзу. Путь к изобилию и стабильности, к счастью и благоденствию, к равенству и братству — в уничтожении врагов Звездоликого, а вместе с ним и его друзей, поскольку из старых изданий (беспорядочная подборка охватывала почти десятилетие, некоторые листы уже пожелтели) выходило, что сегодняшние враги — это часто вчерашние друзья. И со всех первых полос взирал ОН, Звездоликий. Звездоликий — на встрече с главами коропораций космического комплекса. Звездоликий — на конгрессе психиатров. Звездоликий — в солдатских казармах, с деятелями искусств, с малолетними преступниками. Звездоликий, Звездоликий, Звездоликий. Его сверхновая звезда затмевала слабый блеск других звёздочек. ОН излучает щедро отеческую любовь к подданным. ОН улыбается ласковым утренним солнышком. ОН высок. ОН красив. В конце концов, ОН — это просто ОН. Звездоликий — разве этого слова недостаточно, чтобы поблекли все иные слова.

Кроме того, почти везде присутствовали сводки с описанием боевых успехов на тайных и явных фронтах. Судя по ним, от сопротивления и Лесной Федерации уже не должно остаться ничего, кроме незначительных группок воинствующих и бандитствующих фанатиков. Но эти группки что-то зажились на свете — десять лет назад о них писали теми же словами и предрекали скорую гибель.

Научные новости, анекдоты, стишки, жуткие криминальные истории — тут уж местные газетчики изощрялись не хуже земных, — всё это тоже присутствовало. Одно стихотворение запало в пасмять. Оно удостоилось первой полосы детского журнала, сочинила его пятнадцатилетняя девочка, за что получила невиданную награду — письмо самого Звездоликого, написанное чернилами. Одна строчка расплылась — на неё капнула слеза расчувствовавшегося правителя, и фотография этой строчки обошла все газеты.

На русский Лаврушин перевёл стихотворение как подстрочник, без попытки сохранить стиль или позаботиться о рифме. Оставил только смысл:

«Разная любовь есть на свете.

Есть любовь матери к ребёнку, но она ограничена.

Она направлена на одного.

Нет выше любви той, которую озаряешь ты нас,

Звездоликий.

Ибо ей озарён каждый из нас».

— Отлично, — высказался Степан, выслушав перевод. — Из тебя переводчик, как из меня жар-птица.

Степан разглаживал на столе газету с большим, в пол-листа портретом Звездоликого, посетившего приют для бездомных кошек. Ткнув диктатору в лоб, он вздохнул:

— Ну и друзья у тебя, Лаврушин.

— Какие есть.

Степан взял карандаш и аккуратно пририсовал Звездоликому рога, затем пластырь крест-накрест на щеке. Решил, что изображение приобрело должный вид, удовлетворённо причмокнул, затем скомкал плод своего творчества и бросил в угол.

Покончив за сутки с газетами, Лаврушин принялся за книги. На их страницах царило то же уныние, что и в прессе. В детективах и боевиках доблестные «тигры», проявляя чудеса изобретательности, не щадя живота боролись со злобными, тщательно замаскированными и принявшими личины внешне добропорядочных граждан агентов Лесной Федерации или киллеров из «Союза Правдивых». Противники режима имели простые и ясные цели — устроить экологическую катастрофу, рвануть забытый склад ядерного топлива, или, надо же, покуситься на САМОГО! Встречались и исторические произведения — вся история разделялась на «ДО» и «ПОСЛЕ». До того, как на планету обрушилось благотворное правление Звездоликого все жили во мраке и озлобленности. А потом всё изменилось. Всё развитие планеты имело только один смысл — оно вело к появлению ЕГО. Лучше всего были изданы книги с мистическими откровениями и туманными предсказаниями Звездоликого и отлично изданные, в переплётах из кожи, разного формата сборники избранных цитат.

Эпопея с биографическим романом о жизни Кунана занимала восемь томов, из них пять описывали Большой Поход против Лесной Федерации — тогда сама Птица Дзу своим дыханием вдохновляла бронетанковые и мотопехотные дсоединения. Писатель, писавший первые два тома, усердно тянул дохлого осла бульдозером за уши. Получалось, что клан «Сынов ночи», из которого вышел диктатор, состоял из истинных патриотов, романтиков с большой дороги, мечтавших о светлом будущем.

— Как же они классно выворачивают мозги, — сказал Лаврушин, откладывая очередной том. Читал он по методике быстрочтения, проглатывая целые страницы и по привычке научного работника высокого класса выделяя самое главное. — Тебе это ничего не напоминает?

— А, везде, во всей Вселенной мозги затирают одинаково, — отмахнулся Степан. — Народ — дурак.

— Хор льстецов, — Лаврушин кивнул на книгу. — А Кунан сдохнет — они его так же добросовестно костерить будут.

— Ещё как будут, — согласился Степан. — Теми же языками, которыми зад лизали, труп до косточек сотрут.

— Мерзкая скотина. Возьми Землю. Сталин железной рукой строил сверхдержаву. Гитлер мечтал о том, чтобы его любимые арийцы владели всем миром, перекраивая его по заветам предков. Кунан не мечтает ни о чём. Плюёт на экономику. Презирает свой народ. Власть и только власть на уме. Власть ради власти.

— Поэтому его и снесут рано иди поздно, — хмыкнул Степан. — Сверхдиктаторы без искренних сверхидей обречены.

— Если только он не развернёт систему прямого психоконтроля за населением. А до этого рукой подать. И тогда вся эта идеологическая мишура окажется ненужной. Люди и так будут счастливы, даже если станут жить в ямах и питаться отбросами.

Телевизор принимал все восемьдесят четыре стереопрограммы. Треть времени занимали молитвы. Это было удивительное зрелище, режиссёры и мастера спецэффектов, художники-компьютерщики хлеб ели не зря. В центре великолепного буйства света и звуков царил он — Верховный Жрец, Звездоликий. Телепрограммы являлись повторением газетных статей. Фильмы — повторением книг.

Раз в час по телевизору показывали информацию Службы спокойствия. Тогда земляне могли полюбоваться своими лицами. Лаврушин узнал о себе, что он налётчик, террорист, подложил бомбу в рейсовый авиалайнер, связывавшей Джизентар с океанской базой «ЮГ», в результате чего самолёт рухнул в пучину с двумястами пассажирами. Дальше шёл длинный список преступлений — поджоги, убийства. Послужной список Степана отличался немногим, разве только в нём было два изнасилования малолетних.

Сюрприз землянам преподнёс именно телевизор. Степан сидел перед ним и, зевая, смотрел фильм о разоблачении диверсии на термоядерной станции. Неожиданно фильм оборвался. На экране возникли парящие в вышине птицы, похожие на птеродактилей — символ вечности.

— Кто-то из сподвижников Кунана в ящик сыграл, — отметил Степан, глубоко изучивший местную символику. — Интересно, кто?

Замогильный голос начал вещать о великой утрате, постигшей народ Джизентара.

— Кто-то близкий Звездоликому, — сказал Лаврушин.

— Наверное. Ты посмотри, как горестно соплями обливаются.

Лаврушин присвистнул. В глубине экрана возникло знакомое лицо. Когда смотришь на голову в стереоэкране, кажется, что это голова профессора Доуэля или кого-то из его клиентов — отсечённый главный орган человека, живущий и мыслящий вне зависимости от своего тела.

— Друвен, — кивнул Степан.

Друвен в телевизоре не отличался его коронным ледяным взором. Не было брезгливо сжатых губ. Были стандартные целеустремлённость и пыл — черты, которые научились мастерски придавать местные компьютерные ретушёры.

— А ведь раскрутил правитель с своего главного советника, — сказал Лаврушин.

— Силён Звездоликий, — с уважением произнёс Степан.

Диктор скорбно уведомил, что по предсмертной воле усопшего тело не будет, как положено по традиции, десять дней висеть в силовых полях в Храме Вечности, а подлежит немедленному сожжению.

— Видать здорово его изуродовали, если даже тело выставить не могут, — сказал Лаврушин.

— Знатные тут заплечных дел мастера, — Степан зябко поёжился, вспомнив фильмы, которыми из пичкали в тюрьме.

Итак, насмерть ужален ещё один скорпион в банке. Лаврушин неожиданно горько вздохнул. Он видел Друвена лишь два раза, и эти встречи вряд ли могли вызвать симпатию к соратнику диктатора. Но всё равно в глубине души невольно возникло неуместное в подобных случаях чувство — жалость. Ах эта жалость, как же ты любишь сжимать в своих мягких, но крепких объятиях податливые сердца.

Лаврушин раздражённо вдавил кнопку на коробочке с пультом домашнего компьютера, экран погас. Как же всё надоело! Но ничего. Скоро всё завершится. Завтра заявится в сопровождении человекообразных головорезов Стинкольн, и карьера землян в качестве супершпионов завершится так, как и должна была — бесславно и пусто.

— Заговоры, тюрьмы. Улыбчивые гангстеры! Надоело! — воскликнул Лаврушин.

— Угу, — буркнул Степан, тоже погружавшийся на глазах в меланхолию.

Лаврушин сел к столу, взял ручку и листок бумаги, Чтобы развлечься и отвлечься, он попытался вычислить, какая энергия понадобится, чтобы вывести из строя средних размеров электронную охранную систему — чего и хотел от них Стинкольн.

Неожиданно Лаврушин ощутил укол беспокойства. Пока ещё слабый, неопределённый. Какое-то напряжение повисло в воздухе. И оно росло. В нём было что-то знакомое.

Ну конечно, схожие чувства возникли тогда, в тюрьме, перед тем, как пришло ЧУДО и взорвались бронированные стёкла экранов. Опять начиналось НЕВЕРОЯТНОЕ!

Свет начал меркнуть — медленно и неторопливо. По комнате разливалось знакомое сиреневое марево. В центре помещения опять возникло свечение, и начал щекотать ноздри запах озона.

Лаврушин судорожно вздохнул и до боли сжал пальцы. И с изумлением увидел, что пальцы прошли сквозь авторучку. Потом ручка отекла на стол коричневым синей бугрящейся массой. И ножки пластмассового стола в это время тоже превращались в такую же синюю массу, стол будто врастали в пол.

Щёлк! Экран треснул. Трещина прошла по пульту в углу комнаты.

А потом марево исчезло.

Зажёгся свет. Всё было как и раньше. О происшедшем напоминали расплывшиеся ножки стола, да расколотый экран.

— Дела-а-а, — прошептал Степан…

* * *

В беге цифр на голографических часах в углу комнаты было что-то колдовское. Притом колдовство это было самого худшего пошиба. Ведь часы отсчитывали время до прихода Стинкольна, а значит и время окончания головоморочинья, лживого умолчания, неясных надежд, которыми тешились земляне.

Учитывая репутация Стинкольна, его одержимость и совершеннейшее отсутствие каких-либо добрых человеческих качеств, нетрудно было представить, чем закончится признание землян о невозможности выполнить его волю.

— Скоро упырь появится, — сказал Степан по-русски, он глядел на часы зло, тоже недовольный их быстрым бегом.

— Может, сумеем его в чём-то убедить.

— Ага!

— В конце концов мы можем стать его козырем в торге с Кунаном.

— Угу!

— Или он может нас за выкуп передать Содружеству.

— Эге… — Степан покачал головой, глядя на друга, как на дитё неразумное. — Лаврушин, ты что, не понял? Мы имеем дело с упрямой скотиной. Если сейчас выйдет не по его — он вызверится. А когда Стинкольн вызверивается, это…

— Можешь не уточнять.

— Угу…

Степан был прав. По части упрямства он мог быть экспертом, поэтому Лаврушин ему верил. Действительно, мафиози был именно таким — необузданным в гневе, готовым ради того, чтобы потешить свою злобу, отказаться даже от выгоды. Может, поэтому и жив до сих пор, пережил своих более расчётливых коллег. Где нужно было просчитывать и продумывать, он просто ломился вперёд тяжёлым танком. И побеждал.

А часы продолжали идти. Глядя на скачущие цифры, Лаврушин впал в оцепенение. Он думал, что, скорее всего, это истекают последние часы его жизни. Жизни где-то удавшейся, а где-то и не очень. Но если ещё недавно впереди было время, когда можно будет что-то исправить, что-то достичь, то теперь кто-то установил глухую стену, отсекающую его от этого самого будущего.

Ещё две минуты прошло.

Мысли плана «вот дурак, отказался бы от предложения Инспектора, сейчас лежал бы дома на диване и переругивался с Мозгом», он отогнал от себя. Он гордился тем моментом, когда, несмотря на мизерную возможность успеха, сказал всем чертям назло: «Согласен». Это была звёздная минута. Лаврушин почувствовал, что вечный неловкий недотёпа-очкарик, неизменный победитель математических и физических Олимпиад, звезда науки, он способен не только ломать голову над научными проблемами. Он способен на поступок. Притом на поступок благородный. И пускай трусы и циники станут утверждать, что такие поступки глупость. Лаврушин показал, что способен быть человеком!

Ещё три минуты побоку. Близится час расплаты.

Как обидно, что всё оказалось напрасным. И путь в сотни световых лет. И все благие порывы. И стремление предотвратить зло. И недели обучения. И опасности, которые пришлось преодолеть. Всё коту под хвост…

Ещё минута…

Степана жаль. Он, Лаврушин, понятно — избранный. Так получилось по закону бутерброда, так выпал один шанс из миллиарда, что его биополе в точности совпало с требуемым. Но Степан. Добрый, надёжный, хороший друг. Тебе-то за что такое?

Ещё две минуты позади… Их остаётся всё меньше и меньше.

А что дальше? Таниане пришлют следующую группу. Шансов у неё будет ещё меньше. А диктатор всё ближе к решению задачи.

Минута…

Самое обидное, что именно сегодня Лаврушин ощутил долгожданный сигнал. Он не мог окончательно поверить в него. Ему до последнего момента казалась история с кодами биополя притянутой за уши. Не верилось, что между творениями рук давно ушедшей цивилизации и его мозгом существует связь, что протянется незримая нить. Но сегодня он ощутил тревогу. И почуял кончик этой серебряной нити. Она звенела, как тонкая гитарная струна. Её звон был едва уловим. Он всё время терялся. Но он был! Он значил, что всё получилось так, как предсказывал Инспектор. Адаптация заканчивается. Нить будет всё крепче. И через день-два в сознании Лаврушина возникнет ясная картинка — где искать «ключ»… Точнее, не будет. За день-два Стинкольн успеет сварить землян в кипятке. Ещё две минуты…

Оставалось чуть меньше десяти минут до времени, назначенного Стинкольном. Как быстро летят эти минуты.

Время близится. Внутри у Лаврушина стало пусто. Мысли куда-то уходили. В сознание пыталось прорваться отчаянье. Господи, как хреново быть героем перед расстрелом. Героем быть хорошо, когда твой подвиг в прошлом, и ты раздаёшь интервью, а также автографы восторженным поклонницам…

Только бы не лишиться самообладания! Не потерять лицо. Сейчас это казалось почему-то очень важным.

Пять минут…

Раньше времени! Стена отошла в сторону. И на пороге появился человек.

— Дела-а-а, — протянул Степан…

Человек, стоящий на пороге, меньше всего походил на Стинкольна и его гориллл…

* * *

Тщетны пустые е надежды, владеющие загнанным в угол человеком, недостижимы. Но когда они оправдываются, то кажется — а как же могло быть иначе? Всё и должно было случиться именно так, и никак иначе.

Появившийся человек явно был не Стинкольном. И, скорее всего, не принадлежал к числу приближённых бандита. А был этот человек тем статным офицером четвёртой ступени, который сопровождал землян в «мамонте» и обещал скорое освобождение. В руке он сжимал автоматический ЭМ-пистолет.

— Крос умеет держать слово, — произнёс офицер. — Я же обещал, что вытащу вас.

— Весьма благодарны, — только и нашёлся что сказать Лаврушин.

Степан весьма точно выразился насчёт теннисного мяча, по которому лупят ракеткой. Вот прошла очередная подача. И самым обидным было ощущение полной беспомощности. Поток событий влёк землян вперёд, нисколько не считаясь с их настроениями и желаниями. И что впереди? Тихая заводь или водопад?

— Выходите быстрее, — велел офицер Крос. — Сейчас здесь будет Стинкольн.

Земляне не заставили себя долго упрашивать. Всё-таки есть особое удовольствие в том, чтобы быть спасённым именно в последние секунды. Оказывается, куда приятнее, если указ о помиловании приносят, когда голова твоя уже лежит на гильотине.

У лестницы на площадке валялось два трупа, в одном без труда можно было опознать мрачного водителя с обожжённым лицом.

Спускаясь по винтовой лестнице, Лаврушин умудрился вновь удариться коленом — в том же самом месте и тем же коленом, как и тогда, когда поднимался здесь. Прирождённый растяпа — что ещё тут скажешь.

Опять пошли тесные тоннели, освещаемые светом прикреплённого к лацкану на комбезе Кроса фонарика. Они шли какой-то другой дорогой, но она была ничуть не лучше, чем прошлая. Опять приходилось рвать паутину, вздрагивать от прикосновений крысиных хвостов. Большинство ходов, похоже, были заброшенными канализационными и тепловыми сетями. Сперва было очень душно, вскоре стало жарко.

Через полчаса путники выбрались в круглый каменный туннель. В его центре стоял световой столб — свет падал из колодца, в нём как в жерле пушки синел кусок неба.

Первым, ловко цепляясь за ржавые скобы, полез наверх Крос. За ним последовал Степан. Замыкал Лаврушин, чьи пальцы предательски соскальзывали с мокрого склизского металла, а высота через пару минут была такова, что шмякнешься — костей не соберёшь. Лаврушин чуть и не шмякнулся, когда скоба, за которую он схватился, обломилась вместе с куском кирпича.

Колодец вывел в захламлённый дворик. С одной стороны были кирпичные развалины. С другой — шестиэтажный нежилой дом, из чего явствовало, что путники всё ещё находились в «сельве». У невысокого бетонного забора с овальным проломом в центре росли два чахлых деревца и возвышалась мусорная гора. Асфальт, сквозь трещины в котором пробивалась жёсткая трава, был усеян битым кирпичом и истлевшим бумажным мусором.

— Брысь, проклятый, — Крос поднял камень и швырнул им в огромного полосатого кота, пробиравшегося куда-то с хищно прижатыми ушами. Кот сердито мявкнул, уклонился от камня и бросился за гору мусора.

Как раз у мусорного холма их ожидали. Загорелый массивный тип с пронзительными синими глазами сжимал в длинных волосатых руках тяжёлый автомат и заученно оглядывался — он был начеку.

— Всё в порядке, — кивнул он Кросу.

Процессия преодолела пролом в заборе. За ним открылась кривая горбатая улица с полуразрушенными зданиями. Там копошились представители местного крысиного народца, опасливо глядящие на стоящий у тротуара красный гоночный автомобиль — он выглядел здесь неуместно, как царский трон в лачуге нищего. За рулём сидел загорелый и тоже синеглазый тип, длинные волосатые руки которого обнимали рулевое колесо. Лаврушин удивлённо посмотрел на него, синеглазый номер один коротко пояснил:

— Брат.

Похоже, семейный подряд был на Химендзе в чести. Лаврушин вспомнил двух братьев-«испанцев», которые сопровождали землян на встречу с мафиози Стинкольном. Что-то было в этой традиции мило-домашнее. Вспоминались старые итальянские фильмы, где крёстный отец говорил заботливо: «Это наше семейное дело. Мы сами повяжем на горле предателей сицилийский галстук», что означало перерезание горла.

— Перережут горло, — прошептал Лаврушин под нос и глубоко вздохнул, будто изгоняя бесов дурных мыслей. Пока всё складывалось более-менее, впереди ждала свобода… Если, конечно, ждала.

Гоночная машина сорвалась как бешеный мустанг с места и понеслась по трущобам. Сегодня они казались Лаврушину ещё омерзительнее.

Длиннорукий шофёр не особенно обращал внимания на жителей «сельвы», в этом он был похож на прошлого водителя — обожжённого, который теперь холодел где-то в глубине подземного города. Местные бродяги только успевали отскакивать, чтобы не попасть под колёса автомобиля и не быть смятым его бронированным капотом. Несколько раз вслед машине летели железяки различной тяжести. Один раз послышался выстрел, шальная пуля царапнула по бронестеклу, выбив на нём искры.

— Крысиные выродки, — прокомментировал длиннорукий шофёр, выворачивая в правый переулок и ещё сильнее вдавливая педаль. Ездил он, как решившийся свести счёты с жизнью каскадёр.

Наконец, красный автомобиль остановился у очередных развалин. Здесь был когда-то блочный дом, но теперь он раскололся и обвалился внутрь себя. Землян снова повели подземными ходами, которых в городе было немеряно — мечта диверсанта. Неудивительно, что Звездоликий ничего не мог поделать с сопротивлением и с бандитами.

И снова перед глазами землян предстал подвал. Лаврушин усмехнулся, подумав — кто мог мечтать, что первые посланцы земли в дальнем космосе будут так проводить время — по тюрьмам да по бомжатским притонам. Впрочем, какие они посланцы? Так, неумелые наёмники-неудачники, не годные ни на что.

Этот подвал комфортом и размерами заметно уступал прошлому убежищу. Тесное помещение освещалось слабой лампой. В нём было четыре исцарапанных жёлтых пластмассовых стула — такие стоят в Москве в уличных кафешках, и пять двухяросных коек, навевавших Лаврушину полусладкие воспоминания о казарменных буднях во время институтских военных сборов. Ни книг, ни журналов, ни телевизора, ни кухонного комбайна. Похоже, это место использовалось как лежбище — в спрятанной в глубинах города в которые никто не сунется, берлоге можно отлежаться после горячего дельца.

— Не особенно шикарно, но надёжно, — заверил Крос.

— Хотелось бы верить в эти песни, — пробурчал Степан.

— А вы поверьте… Еду вам будет приносить Труст, — офицер указал на загорелого длиннорукого — нет, не с рулём, а с автоматом. — Развлечь вас тут нечем.

— Нам в тюрьме развлечений хватило.

— Значит вы сможете оценить целительную силу одиночества и тишины. Ну, вроде всё, — офицер поднялся со стула, намереваясь уходить.

— Как это всё? Почему всё?! — возмутился Степан, и завёл свою излюбленную пластинку. — Не объясните, что всё это народное творчество означает!

— Объяснить? — Крос недоумённо посмотрел на него. — Я думал вы устали и желаете отдохнуть.

«Издевается», — беззлобно подумал Лаврушин и потребовал:

— Выкладывайте всё.

— Ладно, — Крос сел обратно на стул и положил руки на колени. — «Союз правдивых» знаете?

— Знаем. Встречались уже, — зло процедил Степан, припоминая не очень любезного руководителя этой организации и невзгоды, которые он принёс с собой.

— Вы, наверное, Комсуса рен Таго имеете в виду? — спросил офицер, и вдруг улыбнулся открытой улыбкой. Моментально маска слетела с его лица. За ней скрывался искренний, обаятельный, хороший человек. Это лицо располагало к себе. Стало понятно, сколько трудов Кросу стоило носить эту тяжёлую маску брезгливого превосходства, которая по должности положена офицеру «тигров».

— Во-во, Комсуса, — кивнул Степан.

— Извините, друзья мои. Сразу видно, что вы не профессионалы.

— Так уж и видно, — заносчиво воскликнул Степан.

— Кем вы были на вашей планете?

— Учёные, — Лаврушин издал нервный смешок. Действительно, в такой ситуации это казалось смешным.

— Учёные. Великий Дзу, головастики! — Крос добродушно захохотал.

— Ну и что? — обиделся Степан.

— И вы решили обвести вокруг пальца Службу Спокойствия! Вас же с вашего шага по планете поймали на крючок. Ваше счастье, что в операции «Пришельцы» был задействован я. А не то бы…

Он замолчал. Лаврушин заёрзал на стуле. Он прекрасно понимал, что кроется за этим «а не то бы».

— Как Служба спокойствия узнала о нашем прибытии? — спросил Степан.

— Агент Тании был арестован. Под психозондированием он показал, что ждёт посланцев, которые будут искать какой-то оружейный склад.

— Что сейчас с этим человеком?

— А что может быть с человеком, подвергшимся глубокому психозондажу? Он погиб. Притом погиб раньше, чем рассчитывали специалисты Службы Спокойствия.

— Сказал он не всё.

— Верно. Остались неизвестны ваша система проверок, контролей. А, значит, возможность взять вас, когда вы сами явитесь на встречу, стала более чем сомнительной. Вас решили брать после высадки на планету.

— Но как сумели засечь разведкатер?

— Радары капсулу Тании не возьмут — это было ясно с самого начала. Но было примерно известно время высадки. Нетрудно было на глазок определить и район высадки. Очертили пять возможных квадратов, которые удовлетворяли бы задачам десантирования спецгруппы противника. «Тигры» рассредоточились по ним. И вышли на вас.

— А «Союз правдивых»? — нахмурился Степан, пристально глядя на рассказчика, пытаясь определить, на кого он больше похож — на сказочника или на исповедующегося.

— О, Птица Дзу, неужели непонятно? Кунан представлял, насколько трудно выбить что-то из таниан против их воли. А там, где не сработает сила, сработает обман… Кстати, чем выше уровень цивилизации, тем меньше она устойчива к простым вещам. Таким, как обман. Хитрость — это поле нашей игры. В ней мы можем дать танианам сто очков вперёд… Вам подсунули лже-повстанцев. В расчёте на то, что вы будете с ними откровенны. А лже-Комсус рен Таго на деле просто артист, лучший агент службы спокойствия. Офицер третьей ступени.

— Там ещё шельмец Рыжий был, — сказал Степан.

— Старый знакомый, — выражение лица Кросса стало недобрым. — Агент класса экстра. Не приведи Дзу вам попасться в его лапы.

— Так страшен?

— Его хобби — допросы высокой степени сложности.

Лаврушин поёжился, представив, как эта высокая степень сложности преодолевается.

— А кто вы?

— Я и есть «Союз правдивых». Один палец миллионопалого кулака.

Крос будто начитался Маяковского — тот любил писать о том, что партия рука миллионопалая, сжатая в один огромный кулак.

— Если вы член «Союза правдивых», то что вы делаете у «тигров»? — брякнул Степан.

— Учёные, — Крос снова рассмеялся, похоже, любил он это дело. Потом тоном, каким внушают первоклассникам прописные истины, произнёс: — Как, по вашему, можно бороться со Звездоликим, не имея своих людей в его аппарате? А главное — в Службе спокойствия.

Что тут возразишь?

— И что делать дальше? — спросил Степан.

— Дальше? — пожал плечами офицер. — Чем вы можете помочь — я уже говорил. Восстановить общественное мнение в Содружестве против диктатора. Призвать на Химендзу звёздные боевые корабли. Смести эту заразу. А вот чем «Союз правдивых» может быть полезен вам?

— А вы уверены, что мы нуждаемся в вашей помощи? — спросил Лаврушин.

— Нет? Тогда я могу предоставить вас самим себе. Начните прогулку с «сельвы». Занятное место, только не способствует продолжительности жизни… Кстати, за вами объявлена охота, и каждый гражданин не прочь получить мешок длингов за ваши шкуры.

Положение действительно складывалось пиковое. Надеяться землянам было не на кого. А сигнал контакта звучал в сознании Лаврушина всё сильнее. И всё яснее становилось, где именно находится ключ в «Сокровищницу Дзу». А находится он в змеином логове. Во дворце диктатора. В «Святилище Дзу»! Но как проникнуть туда без посторонней помощи? Никак. Придётся довериться Кроссу.

— Ну, тогда слушайте, — и Лаврушин рассказал всё — от начала до конца. Крос был весь внимание. Он выслушал рассказ, не проронив ни слова. Только иногда он вскидывал удивлённо бровь.

— Что вы сделаете, проникнув в хранилище грандаггоров? — спросил Крос, дослушав до конца.

— Уничтожу его.

Крос задумался. Потом кивнул, поднимаясь со стула:

— Я думаю, мы поможем вам проникнуть в «Святилище Дзу». До завтра.

Когда он ушёл, Лаврушин, обхватив голову руками, пытался поймать какую-то ускользающую неприятную мысль. Она никак не давалась.

— Как думаешь, Вить, выберемся? — спросил Степан, растячгиваясь блаженно на узкой сетчатой кровати.

— Надеюсь.

— А как думаешь, Ната вытурила бы меня из дома, если бы знала, куда меня занесёт?

— Сомневаюсь.

— А я не сомневаюсь, — грустно произнёс Степан. — Вытурила бы… Как она те духи, которыми от меня пахло, учуяла?

— Чьи духи?

— Да так… Есть одна.

— Лена из планово-экономического отдела?

— Ну, — Степан помялся.

— Всё ясно, — кивнул Лаврушин.

— Как там у Наташки? — нудил Степан, не давая Лаврушину сосредоточиться.

— Лучше, чем у нас. Ты о себе подумай.

— Так я о себе и думаю. Что она мне скажет, когда я вернусь?

— Спросит, где ты шлялся.

— Ага. А что я ей отвечу, когда я вернусь?

— Когда вернёмся, — произнёс Лаврушин. И вздохнул…

* * *

Крос появился, как обещал. На нём был новенький комбинезон и белый бронешлем. Бляха с изображением тигра сияла. На лице офицера играл румянец. Было заметно, что он волнуется.

— Ну как, крысы ночью не досаждали? — спросил он. Его пальцы побелели на рукоятке пистолета, находившегося в кобуре на поясе.

— Не досаждали, — ответил Лаврушин.

— Правильно, — Крос улыбнулся своей открытой улыбкой, ему незачем было сейчас, в кругу друзей нацеплять маску. — Крыс здесь нет. Вытравили. Крыс надо травить.

Было произнесено это со странной многозначительностью, но Лаврушин, будучи и сам, мягко говоря, человеком странноватым, снисходительно относился к чужим странностям. Особенно во время пребывания на Химендзе. Если быть совсем точным, то людей без странностей он тут пока не встречал.

— Вы готовы? — спросил Крос.

Лаврушин поднял руку, призывая подождать, расслабился, прикрыл глаза, прислушиваясь к отголоскам каких-то голосов, отблескам неясных картин, музыке внутри себя — всё это появилось в последний день. Теперь он твёрдо был уверен — контакт с аппаратурой грандаггоров достигнут. И сейчас землянин наверняка знал, где находится «ключ».

— Всё в порядке, — сказал он. — Нам в логово.

— Я проведу вас туда. Не будь я Крос!

Лаврушину хотелось верить, что этот симпатичный, пылкий человек, привыкший скрывать горячее сердце и добрые побуждения за холодной личиной офицера «тигров» и жить двойной жизнью — что он проведёт куда надо, и встанет горой в случае чего. Но какая-то неуловимая мысль продолжала тревожить, не давала покоя, как не даёт покоя ночью один единственный оставшийся в комнате комар.

Крос заметил, что землянин колеблется, и спросил:

— Вас что-то беспокоит?

У Лаврушиина возникло неприятное ощущение, что Крос видит его насквозь. Впрочем, удивительного в этом ничего не было. Профессионал и должен видеть насквозь дилетантов.

— Ничего, всё нормально, — отозвался Лаврушин.

В проходе стояло двое знакомых длинноруких голубоглазых близнецов. И был снова тот же путь наверх. Тот же замусоренный двор.

Они пролезли через пролом в заборе. На улочке, опершись о капот той же красной машины стоял двухметровый худой тип в длиной белой рубашке, напоминавшей косоворотку, руку он держал за пазухой и озирался на «крысиное племя». На улице было ещё несколько пацанов, которые жгли костёр из старых покрышек. От костра стелился чадящий чёрный дым.

Крос неуверенно замедлил шаг. Он оглянулся и рука его скользнула к пистолету.

Лаврушина как током ударило. Он понял — что-то сейчас произойдёт. В последнее время он безошибочно определял приближение опасности — очень удобно, знаешь заранее, когда тебя шарахнет. Если бы ещё и уметь противостоять опасности. Но это прерогатива других, более ловких, опытных и умелых.

— Здравствуй, Крос. Не ждал? — послышался откуда-то звонкий голос.

Лаврушин обернулся, и увидел, что из развалин в полный рост возникла фигура рыжего Строна — специалиста по допросам высокой степени сложности, помощника лже Комсуса рен Таго.

Дальше всё замелькало и смешалось. Разворачивавшийся с округлившимися глазами боец в белой косоворотке выкинул руку с пистолетом, но будто наткнулся на преграду и с двумя аккуратными дырками в шее рухнул на асфальт. Длиннорукие братья не успели и этого. Рыжий бил по ним из автомата от пояса в лучших традициях американских вестернов. Пуль он не жалел.

Крос показал, на что способен. В тех же вестерн-традициях. Он пришёл в движение, в невероятном прыжке сумел развернуться в воздухе, послать в сторону Строна очередь, но тут какая-то сила будто дёрнула его, отбросила назад. С любовью отутюженный новенький комбинезон офицера пошёл клочьями на груди. Его автоматический пистолет отлетел в сторону.

«Каюк», — решил Лаврушин.

Но Крос вскочил и ринулся к груде ржавых автомобильных кузовов, выровненных ковшом бульдозера. Он проскользнул ящерицей. И растворился в подворотне.

Лаврушин ожидал, что следующая очередь достанется ему. Но Строн вышел из укрытия. С тревогой спросил:

— Живы? Уходим отсюда!

В этот миг в сознании Лаврушина возникла как высвеченная прожектором картинка. Он понял всё.

— Ах ты стукач несчастный! — у Степана не выдержали нервы. Он напрочь забыл о хороших манерах и о собственной безопасности.

— Быстрее. У нас нет времени! — раздражённо прикрикнул Строн.

— Стреляй, гад! — Степан понёсся во все тяжкие. Ему оставалось только добавить «Всех не перестреляешь».

— Степан, — резко оборвал этот благородный порыв Лаврушин, не давая другу дойти до душещипательного разрыва тельняшки на груди. — Идём с ним.

— Ага! Щас!

— Я всё объясню.

— Большой Змей! — воскликнул Строн, бросив взгляд на часы. — Если через двенадцать минут Крос не выйдет на связь, то вся эта выгребная яма будет оцеплена войсками!

— А машина? — воскликул Лаврушин, кивая на красный автомобиль.

— Нельзя! — ответил Строн. — Вперёд!

Он схватил за локоть Степана, дёрнул его, толкая вперёд. Из того будто выпустили воздух. Перестав что-то понимать, он теперь был готов на всё.

Все трое побежали по переулку — всё «крысиное племя» как ветром сдуло. Местные обитатели знали, что пули летают не просто так, и что они имеют обыкновение убивать тех, то неловко подставился.

Трое пересекли открывшийся пустырь с огромным полуразвалившимся блоком теплоэлектростанции и идущими от него мачтами линий электропередач, две из которых были повалены. Дальше шла прямая улица, похожая на узкое ущелье — вдоль неё тянулись девятиэтажные здания из блеклого серого кирпича, с узкими окнами-бойницами без стёкол. Здесь шелестел ветер и гнал обрывки газет по разбитому, изъеденному временем и разбитому гусеницами бронемашин асфальту. Стены домов были исписаны нецензурными словами и украшены соответствующими изображениями — краски были на Химендзе хорошие, доступные, казалось, они горели в лучах солнца ярким пламенем. В центре «ущелья» у высокой бетонной тумбы приткнулся обгоревший проржавевший полицейский броневик.

— Малярийные кварталы, — сказал Строн, замедляя шаг.

— Эпидемия? — переведя сбившиеся от бега дыхание, спросил Лаврушин.

— В какой-то мере. Этот район контролирует банда «малярийщиков».

— Кто?

— Крысы и мразь… Вперёд!

Строн двигался вперёд уверенно. Он прекрасно знал дорогу. В редких сохранившихся стёклах мелькали блики, означавшие, что в домах теплится жизнь — ненормальная, болезненная, действительно, какая-то малярийная. Но на улице не было ни души. «Крысы» отлично чувствовали опасность. Они понимали, что власти затевают что-то. И попрятались в норы, откуда их не выкуришь. Откуда они будут отмахиваться когтями ножей, отплёвываться пулями из огнестрельного и электрического оружия.

— Идём сюда, — велел Строн.

Беглецы свернули в короткий — в пару десятков метров, и неширокий — метров пяти, переулок.

— Фу, вроде вышли, — облегчённо вздохнул Строн.

Рано радовался.

Послышался разбойничий, в лучших земных шпанских традициях, свист. Потом — победные вопли. И впереди возникло три массивные фигуры.

* * *

Невезенье — это вещь фатальная. Хорошо, когда оно идёт нога в ногу с везеньем. В жизни землян всё так перемешалось, что вообще стало непонятно — где для них удача, а где они с завидным упорством прыгают в выгребные ямы.

Впрочем сейчас ситуация была яснее ясного. Это было именно невезуха. Мощная, зубодробительная, скорее всего, погибельная. Потому как лапы тех хищников, которые вынырнули из крысиных ходов, не привыкли играть с добычей. Они сразу рвали её на части.

Лаврушин обернулся и увидел, что обратного хода тоже нет. Там стояло пятеро головорезов. А то, что это головорезы — подразумевалось само собой. Тут не ошибёшься.

— Малярийщики, — деловито отметил Строн.

Одеты малярищийки были кто как. Одни — в комбинезоны с оторванными рукавами, другие — в замызганную военную форму, с которой даже не удосужились сорвать шевроны. Третьи — в штаны из переливающегося суперпластика — вещь модная и дорогая, для таких владельцев явно не предназначенная. При передвижении бандиты звенели, как новогодние ёлки при землетрясении. Оно и неудивительно — с ног до головы эти люди были увешаны украшениями — браслетами, серьгами в ушах, носах и щеках, ожерельями, и всякой всячиной. Среди украшений были дорогие вещицы, вырванные из чьих-то ушей или содранные с холодеющих жертв. Был и просто металлолом. Они напоминали дикарей из земной настоящей сельвы. Впрочем, что удивляться — сельва она и есть сельва — что каменная, что природная. Нравы везде схожие — дикие и необузданные.

— Глянь, Лаврушин, «хэви мётел», — покачал головой Степан.

Малярийщики совершенно не напоминали детей Поволжья, жителей голодных краёв. Немытые морды были как на подбор отъевшиеся, толстые, лоснящиеся. И недобрые. Грязные лапы сжимали кинжалы, кастеты, метательные ножи. У одного был плазменный трёхтактный плазморазрядник, у другого — электрический автомат.

Лаврушин прикинул, что пистолет у Строна под мышкой. Рыжий и дёрнутся не успеет, как малярийщики порвут его на британский флаг.

Атлет ростом за два метра неторопливо и вальяжно направился к беглецам. Он был гол по пояс и больше других увешан железяками. Вокруг его шварцнигеровского бицепса обвилось бриллиантовое (Лаврушин знал толк в бриллиантах, и ещё знал, что здесь они так же дороги, как на Земле) колье. В руке он сжимал металлический прут с усеянным шипами набалдашником. Не иначе это был один из графов, князей или королей «сельвы». Ничего удивительного — главнее здесь считался тот, кто сильнее и наглее. И кровожаднее. Закон пещер во всей своей стерильной чистоте.

«Князь» остановился, не доходя до пришельцев метра два. Оглядел их внимательно, с ног до головы, ничего не пропуская, как оглядывает раздельщик мяса поступившие на склад туши.

Лаврушин криво усмехнулся. Щека его задёргалась в нервном тике. Свою порцию приключений он получил на пять жизней вперёд.

— Ну что, смердяки, в гости пожаловали? — осведомился «князь».

Банда заржала — невесело, для приличия. Ржать подобострастно над словами «князя» здесь было принято. Иначе неприятностей не оберёшься.

«Смердяками» жители «сельвы» называли горожан из чистых охраняемых районов.

— Мы гостей любим.

Банда заржала опять. На этот раз искреннее — в предчувствии доброго развлечения. В «сельве» развлекаться с пришельцами умели и любили.

— Рыжий, — «князь» ткнул пальцем в сторону Строна.

И опять — дружный ржач.

— Никогда не кромсал на куски рыжих.

Тут к ржанью прибавились одобрительные возгласы и пожелания на тарабарском блатном языке, понятном только «крысиному племени».

— Братья. Никогда такого не видел. В нашем районе горожанин. Да ещё рыжий! Я его голову себе на память… — «князь» шагнул Строну навстречу и потянулся немытой рукой к его волосам.

На какую память ему нужна была голова — он так и не договорил. Никто ничего не понял. Строн сделал какое-то неуловимое движение, и верзила зарылся мордой в асфальт.

И пошла гульба — закрывай ворота!

Лаврушин от толчка Строна отлетел в сторону и упал на землю. В кирпич, у которого только что находилась голова землянина, врезался тяжёлый метательный нож.

Когда Лаврушин из лежачего положения кинул взор на Строна, в руке того уже был пистолет. Первую пулю получил малярийщик с разрядником. Бандита развернуло. Он уже был мёртв, когда палец его дожал спусковую пластину, и плазменный импульс снёс стоящего рядом с ним товарища. Запахло палёным мясом.

Очередь из пистолета Строна достала владельца автомата и уложила на землю ещё двоих.

«Крысиное племя» потому и живо, что живёт на рефлексах. И главный рефлекс — при смертельной опасности моментом исчезнуть, нырнуть в свои норы. Малярийщики бросились врассыпную — и вот их уже нет.

— Этот готов, — Строн потрогал носком ботинка верзилу-главаря.

Сегодня у малярийщиков будет весёлый день. Ещё пару человек поднимут на ножи при процедуре демократических выборов нового главаря. И ещё кого-нибудь новый главарь просто обязан будет убить — не за дело, а только ради поддержания авторитета.

— Вперёд! — привычно велел Строн.

Вперёд так вперёд.

Переулок вёл на большую площадь.

— Время вышло, — покачал головой Строн, кинув взгляд на браслет. — Ну, сейчас начнётся!

Сердце Лаврушина, дико молотящее от бега и адреналина, казалось, сейчас готово разбить грудь, как глиняный кувшин, и выпрыгнуть наружу, запрыгать по бетону. Но оно заколотилось ещё быстрее, когда послышался отдалённый гул слетающихся к «сельве» десантных вертолётов.

— Началось, Великий Змей, — воскликнул Строн. — Быстрее!

На площадь выходило гигантское полуразвалившееся строение, сильно смахивающее на римский колизей, если тот увеличить раз в пять и отдать в аренду масульманам, которые пристроят по его бокам минареты. В коричневых стенах зияли пробоины, в них можно было заехать на туристическом автобусе, если бы они на Химендзе существовали. Широкая парадная лестница обвалилась. В нишах стояли мраморные статуи-инвалиды — безрукие, безносые. Жёсткий кустарник, символизирующий упадок и разрушение, доламывал перед «колизеем» асфальт. Несколько невысоких домов рядом пребывали примерно в таком же состоянии. Похоже, это место бомбилось в один из военных переворотов или в одну из гражданских войн.

— Сюда, — Строн махнул рукой и нырнул в чёрный пролом в «минарете».

Ажурная, чудом уцелевшая лесенка змеёй взбиралась вверх под обстрелом стрел солнечных лучей, пробивавшихся через пробоины в стене. Лаврушин, с которого и так катился пот градом, обречённо посмотрел, на какую высоту ему надо забраться. И понял, что не бывать этому! Сдохнет, а не поднимется!

— Вверх, — безжалостно приказал Строн.

Ноги у Лаврушина налились свинцом. С каждой ступенькой он ощущал, что вес его растёт. За что такие мучения? Степану легче — он какой-никакой спортсмен. А Лаврушин всегда был сморчком, грибом книжным. Не фиг было Гегеля читать. Надо было ему, задохлику, на беговые дрожки, в бассейн, в тренажёрные залы больше ходить.

Лаврушин поскользнулся. Поручней лестница не имела. Лететь вниз было метров двадцать.

— Ах, — вскрикнул он, рискуя камнем преодолеть эти несчастные двадцать метров, чтобы растечься красным мокрым пятном по полу.

Он уже совсем было собрался улетать, как чья-то стальная лапа сграбастала его за шиворот и вернула на лестницу.

— Убьётесь, — произнёс Строн, для которого усталость не существовала. И добавил своё привычное, несносное, осточертевшее: — Вперёд.

Лаврушину захотелось вцепиться в него зубами. Но он лишь секунду простоял, гладя ладонью камень стены и с содроганием представляя, как размазался бы сейчас по полу. А затем двинулся вверх.

«Сердце сорву, — подумал он, жадно глотая воздух. — Ничего. На Тании починят».

Всё-таки они добрались до верха. В рекордный срок. Лаврушин стоял, обняв мраморную скульптуру дискобола, у которого кто-то оттяпал половину диска, правую руку и голову. Землянин пытался напиться воздуха, которого так не хватало, и думал, что такой подвиг ему не повторить никогда. Ничто не заставит его теперь так носиться по городу и карабкаться на такие высоты.

Вершина минарета была плоская и круглая, диаметром метров пятнадцать. Кроме дискобола на ней возвышались статуи весьма неприглядной наружности, если не сказать больше — это были Дочери Великого Змея, известные демоны Тьмы.

С «минарета» открывался вид на чашу «колизея», в центре которой была арена размером не меньше Лужников. А дальше виднелся как на ладони Джизентар с гигантской громадой Дворца Дзу, с крошечными по сравнению с ним небоскрёбами, находящимися у его подножья.

Лаврушин вздрогнул, услышав ненавистное «Вперёд». Куда ещё вперёд? И так добрались почти до облаков, дальше пути нет. За каким чёртом, интересно, они здесь?

Строн оторвал Лаврушина от мраморной статуи. Землянин огляделся и остолбенел. Прямо за его спиной стояла «пчела».

— Это что? — прохрипел Лаврушин.

— Это то, на чём мы отсюда выберемся, — Строн подтолкнул его к винтокрылой машине. В кабине их ждал пилот.

— Это же вертолёт «тигров»! — заорал уже пришедший в себя Степан. — Нас опять продали!

— Не будь глупцом, — Строн встряхнул Степана за шиворот. — Мы теряем время.

— Степан, делай, что говорят.

Когда «пчела» начала набирать высоту, воздух уже кишел вертолётами, как лес в солнечный день стрекозами. А внизу цепочками тянулись бронемашины, казавшиеся отсюда красивыми зелёными жуками.

«Распознали», — подумал с ужасом Лаврушин, внутри всё оборвалось.

К их «пчеле» шли наперерез два боевых вертолёта «тигров». Но они лишь качнулись в приветствии и двинули дальше, к своим целям. Видно было даже, как в прозрачной кабине один из пилотов махнул приветственно рукой.

— Пронесло, — перевёл дыхание Лаврушин. — За своих приняли.

— Неудивительно, — сказал Строн. Он успокоился, и к нему вернулось былое равнодушие. Его железным нервам можно было позавидовать не меньше, чем потрясающей физической форме.

— К чему такие силы стягивать? — спросил Лаврушин. — Не лучше ли было подстраховать Кроса на месте?

— Нет. Кунан боится вас. Боится ваших сверхспособностей. Вы могли почувствовать присутствие посторонних.

Лаврушин на это лишь усмехнулся.

— Все силы были приведены в боевую готовность, — продолжил Строн. — Невыход на связь Кроса означал, что вы каким-то образом ушли. И тогда подключалась армия. Диктатор не хотел вас упускать.

— И всё-таки упустил.

— Пока — да.

«Пчела», набирая скорость, устремилась к горизонту, за который уходил гигантский, казалось, не имеющий ни конца, ни начала город.

Следующая подача — два пинпонговых шарика — Лаврушин и Степан, после очередного удара ракеткой очутились на другой стороне игрового поля.

— Да-а-а, — не обращаясь ни к кому, задумчиво и тоскливо протянул Степан.

* * *

Через полчаса вертолёт прошёл линии защиты, был идентифицирован как имеющий доступ в деловой район, и замер на посадочной площадке на крыше стопятидесятиэтажного, из стекла и пластика, бетона и меди небоскрёба.

В этом районе располагались правительственные здания, правления крупных компаний. Здесь же проживали в уюте и неге влиятельные люди — чиновники, бизнесмены, технари, учёные. Район прекрасно охранялся. Это был город в городе, куда бродяги, громилы из «диких углов», да и простые граждане не допускались. Это был оазис на фоне «сельвы», промышленных площадок и однообразных, скучных, хотя и достаточно комфортабельных, рабочих кварталов.

Стены лифта были покрыты не пластиком, а изумительно красивыми коврами ручной работы из Южной Провинции — страшно дорогими. В нём стояли мягкие кресла.

— Ляпота, — покачал головой Лаврушин, трогая пальцами ковёр, нитки которого вспыхнули от прикосновения яркими искрами.

— Богато, — кивнул Степан, будто прицениваясь, не стоит ли и дома сделать нечто подобное.

— Приехали, — сказал Строн, и двери лифта бесшумно разъехались, открывая проход в просторную комнату, заставленную такими ажурными креслицами, стульями и диванчиками, что, казалось, они в принципе не могут выдержать человеческого веса.

Строн провёл землян по квартире с экскурсией, давая по ходу разъяснения.

Судя по всему, здесь обитали люди, знающие толк в комфорте. Двухэтажная квартира, стеклянные, от пола до потолка, окна с мягкими и тёплыми на ощупь (чего только не придумают) стёклами, затемняющиеся по желанию жильцов. По балконам можно было кататься на мотороллере. На одном балконе был бассейн с разноцветными подсветками снизу и регулируемым уровнем дна. Комнаты беглому подсчёту не поддавались. Они были обставлены в самых различных стилях, начиная от замкового рыцарского и кончая суперсовременным. Среди вещей были и голографические скульптуры, и наполненные воздухом, парящие над полом кресла, но встречались и резные диванчики из местного средневековья, созданные для чего угодно, но только не для того, чтобы дарить отдых натруженной спине и другим частям тела.

Строн упал на наполненное жидкостью, в форме расплывшегося пузыря, кресло. Кинул в рот пластинку слабого треша.

— Поживёте здесь, пока страсти не утихомирятся, — сказал он.

— После подвалов здесь совсем недурно, — отметил Лаврушин.

— Мы люди гостеприимные, — кивнул Крос, задумался о чём-то своём, с раздражением выплюнул изжёванный треш, который тут же слопал бесшумно появившийся киберпаук-уборщик. — Как же я упустил Кроса… На нём была защита из супертитанита. Её не дырявят пули из ЭМ-пистолета.

— Супертитанинт, — лениво кивнул Лаврушин. — Бывает.

Он страшно устал. Больше всего ему хотелось повалиться сейчас на диван-пузырь, так и манящий своими колышущимися формами, обещающий неземное отдохновение. Хотелось лечь и заснуть. Но для начала неплохо бы во всём разобраться.

Лаврушин понял чётко несколько вещей: Строн — друг. Крос — враг. Строн врал. Крос говорил правду. И Лаврушин — лопух эдакий, сразу должен был это понять. Потому что Крос тоже лопух, хоть и профессионал, ибо лопухнулся он самым позорным образом. Он сообщил, что агент Тании под психозоднажем рассказал Службе Спокойствия о гостях, которые должны найти хранилище с оружием грандаггоров. А ведь о тайнике агент не знал ничего. О нём диктатор пронюхал из другого источника — из «Книги седьмого взмаха Дзу». И как ни крути, какой-то пешке в операции Службы Спокойствия, которой пытался изобразить себя Крос, о наиболее сокровенном плане диктатора не должно быть известно ровным счётом ничего. Не должен был он знать о сокровище Дзу. А знал! Но такова природа вещей — любой профессионал может допустить досадную и глупую ошибку. Особенно когда считает себя выше противника на три головы.

— Не хотите объясниться? — осведомился Лаврушин, подумав, что они только и требуют в последнее время объяснений, и им в ответ все честно выливают на голову ушаты вранья.

— Действительно, — согласился Строн.

Он уселся поудобнее в кресле, провёл пальцами по его низу, оно затвердело и теперь не располагало к расслабленности.

— Кто я такой — об этом сказал в прошлую встречу. «Союз правдивых».

— Это у вас что, клуб элитный такой? — взорвался Степан. — Все хотят представиться его членами!

— Не думаю, что членство в этом клубе так приятно… Теперь главное — о вашем прибытии знала Служба спокойствия. Она вычислила вашего агента, и тот не нашёл в себе силы сопротивляться. Агент умер под глубоким психозондированием. Он не сказал ничего о цели вашего прибытия, но Кунан, одержимый в последнее время поисками Сокровища Дзу, сразу понял, что к чему.

— Как понял?

— А зачем ещё Тании нарушать Галактические Законы и подсылать тайных агентов в такую дыру, как Химендза?

— Действительно.

— Служба Спокойствия перекрыла возможные места высадки. Нам казалось, что мы переиграли их и сумели выкрасть гостей у них из-под носа. И направили вас на нашу секретнейшую базу. Но переиграли нас они.

— Как они нашли вашу базу?

— Предательство… Но они просчитались, когда выбрасывали десант — на базе не оказалось ни Комсуса рен Таго, ни меня.

— Случайно?

— Да. Случайно. Они нанесли серьёзный вред нашему движению. Но нисколько не поколебали наши позиции в аппарате диктатора. Мы знали, что происходит у противника. Знали, что Кунан допрашивал вас. Знали, что он понял — силой из вас ничего не выбить.

— Но всё равно он решил проверить на нас свою пыточную психопрограмму.

— Для отвода глаз. Он сразу понял, что вы дилетанты. И подставил вам Кроса. Звездоликий был уверен, что вы поверите ему. Кросу много кто верил.

Выражение лица Строна стало жёстким, брови сдвинулись. Видимо, с именем Строна у него были связаны дурные воспоминания.

— По замыслу он должен был освободить вас при конвоировании по городу. Затем войти в доверие. И вынюхать всё о сокровище Дзу.

— Это ему почти удалось.

— Но лучше всего, если бы вы сами привели его к Сокровищу. Однако помешал Стинкольн.

— Но бандит тоже остался с носом.

— Стинкольн живёт иллюзиями. Он считает, что всё знает и всех водит за нос. На деле его окружение насквозь пронизано агентурой Службы Спокойствия. Кунан позволяет ему много. Но сейчас Стинкольн перегнул палку.

— И будет наказан?

— И изощрённо. Звездоликий мастер изощрённых наказаний… В общем, о том, где вас держали бандиты, «тиграм» стало известно моментально. Но Крос выждал, пока вы дозреете и придёте в удобное ему расположение духа.

— И это ему удалось, — поморщился как от зубной боли Лаврушин.

— Строн разделался с охраной. И явился вам в роли спасителя. Эдакий рубаха-парень с интеллигентным лицом, не особенно далёкий, отзывчивый, обаятельный, а главное — искренний. Преданный делу сопротивления беззаветно. На неподготовленных людей его артистический арсенал действует безотказно.

— Безотказно, — согласился Лаврушин.

— Теперь главное. Кунану нужно хранилище оружия грандаггоров. И рано или поздно он до него доберётся. Это будет катастрофа. Так что мы вынуждены вам помогать.

— Вы жалеете об этом? — спросил Лаврушин.

— Нет… Вы мне нарвитесь.

Строн улыбнулся. В этот миг между тремя людьми, на плечах которых лежал неподъёмный груз ответственности за миллионы и миллионы жизней, вдруг проскользнула искорка взаимной симпатии.

— Вы мне по душе, — Строн вновь стал серьёзным. — Но эта помощь может обойтись нашему движению слишком дорого.

— Мы же не виноваты, — виновато развёл руками Степан.

— Знаю. Но, чтобы помочь вам, мы должны располагать всей полнотой информации.

Лаврушин подумал, что может он опять ошибается, и главный враль всё-таки Строн. Но терять уже было нечего. Всё равно уже полпланеты знает о том, что прибыли гости с Тании, а так же о целях их визита. Лаврушин в очередной раз изложил всё. И ему стало немного легче — часть груза он переложил на чужие плечи.

— Хорошо, — Строн вытащил из кармана плоский пластмассовый прямоугольник, чуть толще кредитной карточки, провёл по ней пальцем. — Записывающее устройство, — кивнул он. — Я обо всём доложу соратникам. До завтра.

— До завтра, — кивнул Лаврушин.

Строн встал и направился к выходу.

— Извините, — вдруг воскликнул Степан. — Можно ещё один вопрос?

Строн обернулся:

— Конечно.

— Зачем там, в «сельве», вы окликнули Кроса? Вы рисковали.

— Рисковал.

— Проще было сразу открыть огонь.

— Нельзя стрелять человеку в спину. Это подло.

Строн оставил землян в одиночестве.

— Дела-а-а, — протянул Степан…

* * *

По обе стороны громадного стереоэкрана стояли голографические статуи девиц с такими пышными и аппетитными формами, что паралитика поднимут с постели. Но земляне смотрели не на статуи — к ним уже привыкли. А на экран. Впрочем, к тому, что показывали по стереовизору, они тоже привыкли. Те же лица они много лет могли наблюдать в зеркале.

Показывали их самих. Беглых преступников, террористов, маньяков и садистов. Цена за информацию об их местонахождении возросла в десять раз и достигла астрономической цифры.

— Степан, а Степан, — сказал Лаврушин.

— Двадцать семь лет как Степан, — буркнул тот.

— Ты когда-нибудь думал, что столько стоишь.

— Расщедрились, стервецы, — покачал Степан головой и зло щёлкнул на пульте переключателем.

Легче не стало. По другим программам — всё те же лица. Теперь информация Службы Спокойствия шла каждые пятнадцать минут, бесцеремонно прерывая телесериалы, рекламные ролики, музыкальные программы и даже, невиданное дело, молитвы с участием Звездоликого.

Лаврушин чувствовал себя более-менее прилично. После ухода Строна он залез в одну из шести ванн в квартире, представляющую из себя сложный комплекс с аппаратурой, призванной поставить на ноги измотанного, обалдевшего, издёрганного человека, каковым и являлся он. Размякший и довольный, он выполз из ванной и проспал на колышущемся диване три часа. Так что теперь перечисление по телевизору его злобных поступков, направленных исключительно во вред Химендзе и мирному населению, не могло вывести его из равновесия.

— Наслаждайся, — Лаврушин поднялся с кресла и оставил Степана одного.

Лаврушин попытался обойти квартиру, и едва не заблудился в залах и коридорах. Потом добрёл до комнаты, считавшейся библиотекой. Вдоль стен шли полки с различными хранителями информации, начиная от старых фолиантов, и заканчивая дискетами, лазерными дисками и силиконовыми зёрнами.

Лаврушин взялся, естественно, за книги и погрузился в чтение. Он глотал одну книгу за другой, пользуясь в совершенстве освоенной им методикой скорочтения. Половина из них носили явно антиправительственный характер.

«Лёд души» — книга, созданная в предчувствии прихода Кунана к власти писателем, так и не дожившим до воцарения Звездоликого. Написана сильно. Каждая строчка будто полита кровью автора, пронизана его страданиями, болью от хаоса настоящего, наполнена ожиданием упорядоченного, холодного рабства будущего.

— Недурственно, — Лаврушин отложил «Лёд души» и принялся за следующую.

Прочитал пару небольших сатирических новелл о Звездоликом — творчество последнего времени, вещи более злые, чем остроумные. Потом освоил достаточно неплохую повесть «За краем». И сборник стихов.

Книги, похоже, печатали в подпольных условиях, но для технологии Химендзы это не проблема. Произведения разнились по стилю, по мастерству, глубине. Но главное, Лаврушин убеждался, что живы доброта и вера в справедливость, живы свободный, не подвластный никаким властям дух, живы полёт той неведомой частицы человеческого Я, которая нетленна и стремиться в горние выси. И не сгорели в топках под дикие пляски демонов человеческая совесть, честь!

«Дверь в НЕГО» — так называлась книга, над которой Лаврушин заснул на диване, так и не поняв, в кого же в него была эта дверь.

Рано утром его растолкал посвежевший, отдохнувший Степан.

— Кушать подано, — перед ним стоял столик на колёсиках, заставленный тарелками с едой.

— Где взял? — Лаврушин протёр глаза.

— Сама приехала.

— Техника, — Лаврушин впился зубами в куриный бок — по вкусу и виду это была недавно бегавшая и жестоко зажаренная поваром хохлатка, но на деле пищесинтезатор просто собрал её из молекул. Фрукты походили чем-то на яблоки и, похоже, они были настоящими.

Поев, выспавшись, Лаврушин понял, что жизнь, в общем-то, неплохая штука. Он, потянувшись, подошёл к окну. С сотого этажа открывался вид на бесконечный Джизентар. Сейчас он не казался таким враждебным, как вчера. Да и вообще вчерашние проблемы померкли. Вчера всё казалось плохо. А сегодня вроде бы и ничего.

— Ляпота? — спросил Лаврушин.

— Ляпота, — согласился Степан, вставший рядом с ним.

Строн появился через три часа. Но не один.

Комсус рен Таго смерил землян приветственно-злобным оценивающим взором. Друзья привыкли, что их все в последнее время так рассматривали, примериваясь, прибить сразу или подождать.

Комсус рен Таго не стремился никому понравиться. Одержимые благородными идеями всегда вызывали у Лаврушина уважение, но вместе с тем и пугали.

С прошлой встречи Комсус рен Таго осунулся и как будто постарел. Его раздражало, что при великом множестве смертельно-опасных проблем, которые были у «Союза Правдивых», он вынужден возиться с незадачливыми инопланетянами.

— Итак, — неприветливо произнёс он. — Мы вынуждены оказать вам содействие.

— Вам это, похоже, не по душе, — произнёс Лаврушин.

— А почему это должно мне нравиться? — взорвался Комсус рен Таго, продемонстрировав, что нервишки его разболтались. — И почему вы, таниане, должны нравиться мне?.. Разве вы не понимаете, что такое повсеместный социоконтроль? И что такое «зоны социальной реабилитации» — вы не знаете?

— Знаем.

— Правильно. Как это хорошо всё знать. Читать об этом сводки в документах, смотреть по стереовизору. Можно даже печально вздохнуть в уютной обстановке на своей уютной стерильной Тании: мол, живут же люди, не повезло. Всё прекрасно. Все войны, диктаторы, невзгоды у вас в прошлом.

— В прошлом ли?

— В прошлом. Вы глядите на всё с высоты тысячелетий.

Лаврушин улыбнулся.

— Смеётесь? — нахмурился ещё больше Комсус рен Таго. — Вот когда Кунан установит над планетой психоконтроль…

— Который раз слышим об этом.

— Установит. Всё необходимое есть.

— Доказательства?

— Доказательства, да… Он обведёт вокруг пальца ваше Содружество! А для нас это конец, — он перешёл на зловещий тон. — Вы слышите — конец. А потом он бросит во вселенную миллионы биороботов. С оружием грандаггоров! Дайте нам «Сокровище Дзу».

— Вы уже требовали этого в прошлую встречу. Зачем оно вам?

— В «Книге седьмого взмаха Дзу» сказано — кто откроет врата тайны, обретёт силу избранника Дзу. Ему будет дано двигать планеты…

— И перемешивать звёздный свод, — закончил за него Лаврушин.

— Дайте мне сокровище. Я раздавлю паука! Верну людям радость. Верну свободу. Верну достоинство. А потом отдам Сокровище вам. Никто им больше не воспользуется.

Уж что-что, а говорить убедительно Комсус рен Таго умел. Его негромкие вкрадчивые слова гипнотизировали, они толкали пойти навстречу. Лаврушин встряхнулся, сбрасывая с себя власть чужих слов и идей:

— Невозможно.

— Почему?

— Потому что, как вы сказали, за нашими плечами тысячелетия.

— Ваши тысячелетия. Но не наши.

— Тания просчитывает всё. Просчитывался и такой вариант — оружие достаётся сопротивлению.

— И что вы высчитали? — саркастически осведомился Комсус рен Таго.

— В таком случае вероятность, что процесс выйдет из-под контроля — семьдесят процентов.

— Чепуха! Он не выйдет из под контроля, — Комсус рен Таго сжал до белизны кулак.

— Это факт.

— Факт, — кивнул Комсус рен Таго. И как-то поник.

Потом лицо его снова стало суровым. Он понял, что ничего у него не выйдет. «Сокровище Дзу» ему не видать.

— Будь по вашему, — он хлопнул в ладони. — Строн.

Строн вышел из помещения. Вернулся он через минуту.

Лаврушин вскочил. А Степан сделал инстинктивное движение в поисках чего-нибудь тяжёлого. И их можно было понять. В комнате появилось ещё одно действующее лицо. На нём была форма Службы Спокойствия, и на груди сияла эмблема, показывающая, что это офицер второй ступени — высшая элита «тигров». Генерал. Но даже не это худшее — к тому, что формой «тигров» пользуются кто не попадя — земляне привыкли. Но вот только на сей раз офицер был настоящий. Земляне хорошо запомнили его. Он присутствовал на первой их беседе с диктатором. Ещё тогда каменное выражение его лица потрясло землян. Выражение это не изменилось. Он стоял, чурбан чурбаном, и даже не смотрел на пленников.

— Спокойно, — прикрикнул Строн, видя реакцию землян.

— Ну что, Лаврушин, я тебе говорил! — воскликнул Степан со смешанным чувством отчаянья и торжества. Когда его пессимистические прогнозы (а других он не жаловал) сбывались, он испытывал какое-то сумрачное удовлетворение.

— Возьмите себя в руки, — спокойно сказал Строн. — Нам предстоит серьёзный разговор.

— С психозондированием? — скривился Лаврушин.

— Да сядьте вы, Змей вас забери! — раздражённо бросил Комсус рен Таго.

Лаврушин почти насильно усадил Степана в кресло и сам расположился в соседнем кресле.

— Никто вас не собирался предавать, — произнёс Комсус рен Таго с обидной насмешкой.

— Ну да. А это кто, Дед Мороз? — Степан кивнул на офицера второго класса, который никак не реагировал на обсуждение по поводу своего неожиданного появления. Аналогов словам «Дед Мороз» в местном языке не было, поэтому Степан, сам того не заметив, произнёс их по-русски.

— То, что вы узнаете сейчас, кроме присутствующих знают всего ещё два человека, — уведомил Строн. — Такая информация опасна для жизни.

«Начало обнадёживающее», — подумал Лаврушин.

— Берл рен Карт, — Строн кивнул на каменноликого офицера, — один из ценнейших наших соратников. Главный наш источник информации в окружении Звездоликого. Он стоит тысячи бойцов, но ситуация настолько угрожающая, что мы вынуждены им рисковать.

— Польщены, — хмыкнул Степан.

— В случае его провала, ущерб для нашего движения будет огромен.

«Сумасшедший дом, — со злостью подумал Лаврушин. — Какие-то агенты, «Союз Правдивых», «провалится», «засветится»… Мало у меня в лаборатории забот было. Угораздило межзвёздным шпионом наняться».

— Кстати, эта жилище — конспиративная квартира Службы Спокойствия. Поэтому вас здесь никто и не ищет, хотя мы весь город перевернули вверх дном, — произнёс офицер голосом, лишённым каких бы то ни было человеческих чувств. Лицо офицера так и не выражало ничего. На него можно было нацепить любую маску. Хоть Лаврушин и не профессионал, о чём ему колют у глаза уже не первый день, но профессионалов он уже научился отличать. Так вот — Берл рен Карт — профессионал. И профессионал высокого класса.

— Мы вас проведём в Лабиринт, — продолжил офицер второй ступени. — А потом, если вы найдёте Ключ, доставим к хранилищу грандаггоров.

— Лабиринт охраняется, — сказал Лаврушин.

— Только часть его под охраной, — пояснил Строн. — Там такие катакомбы, что перекрыть их все невозможно.

— Кроме того, вас поведёт Типинус, — многозначительно добавил Комсус рен Таго.

— Кто?

— Великий Отшельник, — пояснил Комсус рен Таго. — Хранитель лабиринта. Ему сто восемь лет, из них пятьдесят он провёл в Лабиринте. И никто не знает эти крысиные норы лучше, чем он. Кунан, избрав резиденцией Святилище Дзу, естественно, Отшельника оттуда погнал.

— Попёр конкурента, — усмехнулся Строн. — Звездоликий у нас пророк. А какие ещё пророки могут быть рядом с ним? В общем, настоящих пророков он не терпит. Мы старика приютили. И вот он пригодился. Ну что, завтра в Лабиринт?

— Договорились, — кивнул Лаврушин.

— Договорились, — скривился Комсус рен Таго. — Вы нас припёрли к стенке. И мы вынуждены идти у вас на поводу. До завтра, таниане.

«Завтра» — в этом слове была какая-то завершённость. Лаврушин поверил, что эта сумасшедшая карусель движется к завершению.

Офицер и Комсус рен Таго ушли.

— Постарайтесь не обижаться на Комсуса, — сказал Строн.

— Как можно обижаться на него? — произнёс Степан. — Он — сама любезность.

— Комсус ничего не хочет для себя. Он историк. Большой учёный. Он был моим учителем. Жил книжным червём, в мире призраков прошлого. А потом его мир разбили. И ему пришлось пережить столько, сколько не по силам человеку.

Строн задумался, его глаза затуманились.

— Сейчас «Союз правдивых» во многом держится на его непоколебимой убеждённости. На его несгибаемой воли. Вот только характер у него от такой роли испортился. Неудивительно. От такой жизни мы быстро учимся ненавидеть. И ещё быстрее забываем, что такое сострадание и прощение…

— Да, дела-а, — опять не к месту протянул Степан…

* * *

Строн остался с землянами. Остаток дня он был не слишком разговорчив. Расположившись за огромным столом, на котором можно было устроить небольшую дискотеку, он углубился в какую-то книгу, отчёркивая карандашом нужные ему места.

Вечером тележка, выкатившаяся из стены, привезла кувшин с отваром, напоминающим чай и кофе одновременно. Так же на ней было несколько изысканных блюд. Вся компания предалась трапезе. И за ней Строн разговорился.

Оказалось, что он может быть весёлым, интересным собеседником. Вот только все рассказы носили отвлечённый характер. О своих знакомых и о себе он не распространялся, по укоренившейся привычке не расспрашивал и о других. Неписанные правила по этому поводу грубо нарушил Лаврушин, задав лобовой вопрос:

— Строн, а откуда вы знаете Кроса?

— Это не имеет значения, — лицо Строна помрачнело, он уставился в чашку с дымящимся «кофе-чаем».

— Извините, — смутился Лаврушин. Он терпеть не мог топтаться на больных мозолях людей.

— К сожалению, — сказал, помолчав, Строн, — для меня это ещё имеет значение. Есть долги, которые мы должны заплатить. Или умереть.

Высокий стиль изложения сейчас не коробил Лаврушина. Было заметно, что речь идёт о наболевшем.

— Вам действительно интересна эта история? — спросил Строн, отхлебнув отвара и окинув землян печальным взором.

— Но если вы не хотите… — смутился Лаврушин.

— А, всё равно. Теперь мы идём по одному канату.

Строн задумчиво забарабанил пальцами по столу. Потом осведомился:

— Вы что-нибудь слышали о семьюстах семьях?

— Элита Джизентара, — кивнул Лаврушин.

— Была. Тысячу лет. До последних времён. Реальная власть — у семисот семей. Реальная собственность — у семисот семей. Но и ответственность за Джизентар — она тоже была у семисот семей.

— Что-то не слишком часто они вспоминали об ответственности, — буркнул Степан.

— Как выходило… Среди них были подвижники и подонки. Злодеи и святые. Но они были основой единства Великого Джизентара.

— И вы — из одной из семисот семей, так? — спросил Лаврушин.

— Вы догадливы. Мой род по семейным преданиям берёт начало от первоцивилизации.

— Грандаггоров?

— Да. Хотя, скорее всего, это сказка… Были семьсот семей. Была элита. Был Джизентар.

— И есть.

— Нет. Тот Джизентар — с немного анархистским, свободным духом, постоянно кидающейся в крайности, не жалеющий не себя, ни врагов — в нём кипела жизнь. В нём творились злодеяния, но были и высокие полёты духа. Кунан покрыл мой город льдом. Он — достойный сын своего отца.

— Отца?

— Великий Змей его отец… Придя к власти, укрепившись, конечно, Кунан уничтожил старую элиту и создал новую — из тупоголовых, преданных ему негодяев. Но во времена моей молодости семьсот семей были ещё в силе, образовывали замкнутую структуру. И Крос был моим другом.

— Он тоже из семисот семей?

— Совершенно верно. Наши дома стояли по соседству в оцепленном полицейскими районе, куда не проскользнула бы и блоха, не имей она соответствующего допуска. Мы ходили с Кросом в одну школу. Как положено, оттачивали свои умы и тела, занимались планеризмом и гонками на скоростных моторных лодках. Как водится, поступили в Высочайшую школу военного искусства. Мы были молоды. Мы были глупы. Мы привыкли, в силу своего положения, не замечать ничего вокруг — ни бесконечных переворотов и заварушек, которые мало затрагивали нас, ни даже обрушившейся смертельно эпидемии Липкой простуды. Мы знали, что вскоре мы окончательно повзрослеем, и тогда придётся участвовать в этих играх. Но когда это будет? Сначала надо получить офицерский чин, а затем… Как получится… Мы были защищены от всех невзгод.

— Под бронеколпаком.

— Точно. Мы не задумывались, что есть долг в высоком смысле этого слова. Мы считали, что мир вокруг нас неизменен. И что этот мир создан для нас.

Он перевёл дыхание, потянулся к дистанционному пульту, нажал на кнопку, через полминуты появилась тележка с ещё одним кувшином дымящегося отвара. Строн налил жидкость в чашку. Всё это время земляне молчали, будто боясь потревожить рассказчика, как боятся спугнуть неловким движением пугливую птицу. Отхлебнув глоток, он продолжил рассказ.

— Да, мы были легкомысленны, считали себя благородными, отлично воспитанными, истинными властителями города. Чтобы вывести нас из этого состояния самолюбования, показать, кто есть кто, нужна была хорошая взбучка. И она пришла.

— Кунан пришёл к власти?

— Точно. Двадцать пять лет назад Звездоликий прогрыз зубами дорогу к вершинам власти.

Лаврушин удивился. Судя по внешнему виду Строн никак не дотягивал до полтинника, который по его рассказу должен был ему стукнуть. Чудеса геронтологии.

— И оказалось, что мы не одинаково честны и чисты. Что мы разные. В одних живёт свет. Другие готовы отдаться без лишних терзаний в лапы Змея и принять участие в его тёмных играх. Звездоликий провёл грань. Он разделил нас на тех, кто не имеет иного стремления, как выжить в новых условиях. На тех, кто хочет отгрызть кусочек от пирога власти. И на тех, кто не привык жить на коленях.

Строн задумался. Отхлебнул ещё «кофе-чай».

— А ведь сперва мы все восприняли Звездоликого, как очередного политического клоуна — таких в то время было пруд-пруди. Они приходили и уходили, на короткое время они могли обмануть людей. Обмануть всех, но только не детей из семисот семей, которые с самых малых лет знали, что такое власть и с чем её едят. Мы заключали пари на то, сколько он продержится — назывались сроки от трёх суток до года. Но никто не отважился пророчить ему больше года…

— Просто уже пошёл другой счёт, — сказал Лаврушин.

— Он вцепился во власть. И в своих когтистых лапах всё сильнее стискивал Джизентар… И вдруг семьсот семей начали замечать, что их тысячелетняя власть не стоит ничего против власти Звездоликого. Что он завоёвывает всё новые позиции, тесня своих противников. Пока до открытой схватки не доходило, но в случае чего у семей шансов было немного… Мы были молоды. Двадцать три года — самое время, чтобы заняться играми в «заговоры»… Однажды нас и накрыли в комфортабельной обстановке за бокалом вина, когда мы лениво обсуждали вопросы будущего государственного устройства Джизентара. В особняк ввалилась толпа разъярённых «тигров». Потом бесконечные, изматывающие допросы.

— Да, Кунан тут специалист, — кивнул Лаврушин.

— То, что вы увидели в «театре кукол», так называют вашу тюрьму, это ерунда. Главного вы не узнали. Жажду. Желания спать. И боль.

Рыжий вытянул руку, растопырив пальцы.

— Все ногти были сорваны. Потом их восстановили в биорегенераторах, но тогда они походили на проверченный сквозь мясорубку фарш. А электроток… Пытали нас больше в назидание другим, да для удовольствия и тренировки палачей. Нашу примитивную, несерьёзную организацию взяли в полном составе, так что дознаваться было нечего. В то, что мы представляли какую-то опасность для Кунана, мог поверить только ребёнок.

— Я читал об этом, — сказал Лаврушин.

— Правильно. Дело аристократов — с него Кунан начал разгром семисот семей… Знаете, он ведь потрясающе умён. И хитёр. Такие действительно встречаются раз в триста лет. Я восхищён Звездоликим…

— Что? — удивился Степан.

— Да, восхищён. Возможно, Кунан именно тот, что нужен был нашему исстрадавшемуся Отечеству. Его единоличная воля, его ум и прозорливость, его умение подвигать массы. Наш мир нуждался в переформатировании… Да вот только он дитё Великого Змея. И все дела его — во благо хаоса. Поэтому он не надежда, а несчастье Джизентара…

— А что было потом?

— Новая жизнь. Застенки. Районы социального обновления. Всё это нужно пережить самому, чтобы понять. Слова слишком тусклы. Кошмар длился три года. И ещё девяносто восемь дней. Клянусь, я помню каждый из них. А затем я бежал.

— Из района социального обновления? — удивился Степан. Он ещё на Тании немало узнал о концентрационных лагерях, которые диктатор раскидал по самым глухим и безысходным местам планеты.

— Трупы в районах соцобновления сбрасывали во рвы. Когда рвы заполнялись, их засыпали песком. Меня выбросили в ров, как безжизненное тело.

Лаврушин поёжился, а Степан протянул:

— Дела-а.

— Я не задохнулся под грудой трупов. Я выбрался наружу. Кругом — радиоактивная пустыня. «Тигры», охраняющие район, пачками жрут антирадиационные таблетки, а социалобновляемые пачками мрут. Но я выжил. Человек может всё, даже невозможное. И он выживает там, где выжить нельзя. Главное, чтобы было стоящее чувство, которое гонит тебя вперёд. Которое не даёт упасть. Не даёт захлебнуться кашлем, когда выкашливаешь чёрные куски лёгких. Не даёт потерять сознание, когда в глазах темнеет, и видишь лишь блёстки — следы радиоактивного излучения. Ты слышишь зов долга и встаёшь, когда встать уже не должен. И идёшь. Встаёшь, опять падаешь. Идёшь.

— И какое чувство это было? Ненависть? — спросил Лаврушин.

— Она. Я хотел посчитаться. Я шёл и шёл. И я сделал невозможное. Добрался до границы лесов. Там меня подобрало кочевое племя Лесной Федерации. Затем я оказался на одной из баз «Союза правдивых». Он тогда входил в силу и готовился к великим победам над диктатором Кунаном.

— И продолжает готовиться два десятка лет.

— О, тогда мы были полны надежд. Я прошёл курс регенерации, реабилитации. Меня вылечили от лучевой болезни. Восстановили ткани. Набравшись сил, я вернулся в Джизентар. Я уже знал, что все мои друзья ушли на новое воплощение. В живых остался Трот рен Грон — Кунан простил его из-за каких-то тёмных связей с его отцом. И выжил Крос. Старый друг Крос. То, что он предатель, мы узнали, когда он вывел из строя несколько групп сопротивления. Тогда же мы считали, что он просто везунчик.

— Значит, главный долг вернёте ему?

— Ему. Когда меня арестовали, друзья спрятали мою жену и ребёнка. Дочку удалось спасти, а жену месяцем позже взяли «тигры». Что они делают с женщинами врагов Звездоликого хорошо известно.

— Где она сейчас?

— Затерялась в районах социального обновления. И виноват в этом опять он — Крос. Он — демон, присланный из зазеркального мира, чтобы ломать мою жизнь, убивать дорогих мне людей. Я ненавижу его. Ненависть эта всегда со мной.

— Но почему Крос продал вас? — спросил Степан.

— У него раньше кончилось детство. Он всегда был чертовски прозорлив. Пока мы заключали пари о скором падении Кунана, он усмехался, понимая, что Звездоликий пришёл надолго. И если хочешь жить, надо искать общий язык не со своими друзьями в Высочайшей военной школе, а с ним. И он продал душу Змею!

— Во, сволочь такая… Надо было пристрелить его в «сельве», — горячо воскликнул Степан.

— Я в спину не стреляю — я вам уже говорил, — покачал головой Строн, и с тоской посмотрел куда-то вдаль, в окно, мысленно пытаясь проникнуть в прошлое, сорвать с него замки времени и пережить всё снова. Он вспоминал свою нелёгкую жизнь, тюрьмы, побеги, нестерпимую боль чудовищных пыток и не меньшую боль в блоке регенерации. Он вспоминал всё то, что не расскажешь никакими словами.

* * *

Типинус стоял на вертолётной площадке небоскрёба, облокотившись рукой о кабину ярко-жёлтой винтокрылой машины. Он задумчиво разглядывал городской ландшафт.

Внешность Великого Отшельника слегка разочаровала Лаврушина. По своему роду занятий Хранитель Лабиринта должен был представлять из себя нечто среднее между Сергием Радонежским и Франциском Ассиизским. Огонь в глазах, развевающаяся благородная борода, величавая плавность движений, аскетическая худоба — что там ещё должен иметь отшельник. Во всяком случае он должен выглядеть необычно. А Типинус мало чем отличался от тысяч своих собратьев — странствующих жрецов, которые меряют шагами улицы Джизентара и провинций, искренне верят в свою избранность, в то, что они слышат шелест крыльев Дзу, а большинство просто умеют ловко трансформировать молитвы, в которые не верят, в звонкую монету, в которую верят все.

Его седая борода — она-то как раз соответствовала облику на все сто процентов — развевалась от резких порывов ветра. По осанке ему никак нельзя было дать сто два года. А фигура была полноватая, на боках нарос жир, плотно натягивающий длинное серое жреческое одеяние.

— Это те люди, о которых я тебе рассказывал, Типинус, — Строн склонил почтительно голову.

Отшельник обернулся. Лицо его вовсе не было иссечено временем, не было изломано глубокими шрамами морщин. Оно было круглое и какое-то довольное, румяное. И глаза без сумасшедшинки, без хитрецы — хорошие добрые глаза хорошего человека. Отшельник бесцеремонно осмотрел Степана, потом повернулся к Лаврушину. Землянин отпрянул. Ему показалось, что глаза обожгли его. Между ним и Отшельником в этот миг установилась какая-то связь, которая Лаврушина пугала.

— Они пришли с добром, — произнёс Отшельник негромко. Голос его был низок, тембр приятен.

— Мы надеемся на это, — кивнул Строн.

— Их сердца открыты. Верь им, Строн.

Тот приложил руку к сердцу и склонил голову.

— Давайте быстрее! — поторопил Берл рен Карт, уже расположившийся в кабине рядом с пилотом.

«Оса» взмыла в небо, заскользила под низкими тучами среди небоскрёбов, как стрекоза, затерявшаяся в лесу с высокими голыми деревьями. Через четверть часа она резко пошла на посадку. Пилот слишком сильно дёрнул ручку, посадка получилась жёсткой, у пассажиров лязгнули зубы.

В этом районе Джизентара землянам бывать ещё не приходилось. Кому то могло показаться здесь ещё тоскливее, чем в «сельве» — но это вопрос вкуса. На горизонте возвышались гигантские бледно-розовые стеклянные корпуса аэрокосмического предприятия. А вокруг раскинулась многокилометровая свалка. Заброшенная. Запущенная. Омерзительная. Когда-то здесь была окраина города. Коптили небо заводы, которые немилосердно травили окружающую среду. Почва пропиталась химикатами, как свежий хлеб вареньем. Добавились какие-то неизученные и непонятные факторы. В результате здесь прочно обосновалась свалка, поскольку ничто живое существовать просто не могло.

Район города площадью более ста квадратных километров оградили высоким забором. Первое время по проволоке был пропущен ток, дабы уберечь народ от желания проникнуть за ограду. Теперь тока не было. Самый последний бродяга в «сельве» знал, что на свалку ход только самоубийцам. Никому не удавалось протянуть тут более двух суток. Впрочем, смельчаки отыскивались. Время от времени какой-нибудь бедняга забредал сюда. В некоторых закоулках нога человека не ступала десятилетия.

Промышленность благодаря могучей поступи научно-технического прогресса стала безотходной. Вынашивались планы приведения этого места в божеский вид. Но к власти пришёл Кунан, а у него были совсем другие заботы. Его больше интересовал «человеческий мусор», как он сам выражался, и в утилизации последнего он весьма преуспел.

Вертолёт стоял на крепкой, как бетон, зеленоватой стеклянистой поверхности. Присмотревшись, Лаврушин поняло, что это не особый бетон, а обычный песок, сцементированный какой-то химией. У посадочных опор «Осы» неторопливо несла свои воды узкая речка. Она выходила из завалов мусора и уходила в другие завалы. Вдаль тянулись нагромождения ржавого металлолома, корпуса обгорелых бронемашин, метрах в ста на север торчала изломанная серебристая штуковина, напоминавшая прихлопнутый меж двух астероидов космический корабль.

— Сюда, — отшельник подошёл к истлевшему фюзеляжу тяжёлого бомбандировщика высотой с двухэтажный дом, на нём чудом уцелел герб Джизентара, указал по-хозяйски на утонувший в мусоре хвост самолёта, отступил в сторону.

Строн и Берл рен Карт начали расшвыривать завалы из мусора и пластамассовых изжёванных ящиков. Они управились минут за пять и освободили дырку в земле. Что-то в этом тёмном зеве было отталкивающее.

Строн вынул из кармана шарик-фонарь, остальным раздал такие же.

— Да поможет нам Дзу, — произнёс он, сжал три пальца — ритуальный жест, примерно то же, что и перекреститься. И шагнул на уходящие резко вниз ступени.

Лаврушин шёл третьим. Перво-наперво он едва не навернулся, поскользнувшись на скользком, как лёд, камне. Такова у него судьба — пытаться везде навернуться, и ни разу в жизни при этом не навернуться по-крупному.

— Далеко до главных галерей? — спросил он, восстановив равновесие.

— По прямой — восемь километров, — отозвался Берл рен Карт, придерживая его за локоть.

— Четыре часа ходьбы по Лабиринту, — уточнил Типинус.

— Вернёмся домой — к диггерам в консультанты пойдём, — сказал Степан. — Только и видим, что канализации да подземелья. Родные они теперь для нас.

— Вернись сначала, — ответил Лаврушин.

Он насчитал девяносто восемь ступеней. Дальше шёл квадратный, метра два шириной, коридор. Воздух затхлый. Шаги отдавались чётко, как пистолетные выстрелы. Лучи фонариков рассекали мрак, но тьма прямого, как стрела, коридора ослабляла, а потом и проглатывала свет. Иногда к стуку каблуков примешивались посторонние шорохи, от них становилась как-то неприятно. Не хотелось тревожить обитателей лабиринта. О них сложено много легенд, и все они носят характер страшилок. Хотя, скорее всего, шуршали всё те же вездесущие крысы, но богатое воображение подсовывало другие картины.

Все ощущали себя не в своей тарелке. Было здесь что-то помимо обычного знобливого и ирреального пыльного духа всех подземелий.

— Кто такой ход прокопал? — спросил Степан.

— Этот ход прорыт гораздо позднее Лабиринта, — сказал Типинус. — Каких-то тысячу лет назад.

— Годы правления Мадката Синего, — выдал Лаврушин, сведения об истории Джизентара вбили на Тании в его голову как гвоздями.

— Воистину так, — согласился Типинус. — Кто знает прошлое, тот знает будущее. Ты молодец, инопланетник… Семьсот лет назад войска Хоррора и связанные с ними узами договора лесные орды осадили город. Осада длилась несчётное количество дней. И пришли её спутники — болезни, голод. «Гнилая язва» унесла тысячи жизней. На улицах не осталось кошек и собак. Город задыхался. Он доживал последние дни, а хватка врагов не ослабевала. И тогда один мой предшественник вознёс молитву Дзу, прося у него прощения. И открыл правителю этот ход. И провёл по нему пятьсот отборных воинов. Они ударили в тыл осаждавшим. Город был спасён. Ценой жизни почти всех смельчаков. Хранитель Лабиринта был опозорен.

— Почему? — удивился Степан.

— Он нарушил запрет. Избранные не имеют права раскрывать тайны Лабиринта простым смертным. Они не могут участвовать в делах мира.

— Но… — начал Степан.

— Не могут, — настойчиво повторил Отшельник. — После той битвы о подземном ходе забыли.

Лаврушин ударился обо что-то носком ботинка. По полу будто покатилась пустая консервная банка. Лаврушин поймал этот предмет в круг фонаря. Бронзовый шлем.

— Из тех пятисот несколько оказались трусами, — Типинус обернулся и остановился, глядя на помятый шлем. — Через ход они бежали обратно, в Джизентар. Но город не принял их. Они погибли в лесах. Лес тоже не принял трусов.

Лаврушин нагнулся и поднял шлем. Он на миг представил, как семьсот лет назад по этому коридору, позвякивая металлом, шли на верную смерть храбрецы. Шли, чтобы спасти свою Родину. И отпущенный им шанс был куда меньше двадцати процентов.

— Прорвёмся, — прошептал он. На душе стало как-то светлее.

Прямой путь кончился. Коридор принялся раздваиваться, растраиваться, извиваться змеёй. Несть числа было боковым ходам, галереям залов, лестницам, ведущим во тьму — куда-то в недра планеты. Наконец коридор закрутился спиралью, на каждом витке которой было несколько ответвлений. Нужно было иметь не голову, а Дом Советов, чтобы ориентироваться здесь. Лаврушин ждал, когда Типинус, вежливо извинившись, скажет, подобно Сусанину: «Извините, сам заблудился». Но Отшельник уверенно двигался вперёд.

— Осторожно, — воскликнул Строн, когда Лаврушин привычно растяписто едва не налетел лбом на выступ. Землянин пригнулся и испуганно вскрикнул.

— Тьфу, окаянный.

Луч фонарика высветил лежащий на полу скелет, у его рёбер валялся нож со ржавым лезвием и золотой рукояткой, украшенной драгоценными камнями.

— Ну что за лабиринт без скелета? — хмыкнул Степан.

— Что за трагедия тут произошла? — задумчиво произнёс Лаврушин, нагибаясь. — Когда?

— Об этом известно только Дзу, — сказал Типинус.

— Вперёд, — привычно погонял Строн.

После минутной заминки процессия двинулась дальше.

Коридор продолжал петлять. Пару раз путники пробирались через водопады. Однажды камни с оглушительным стуком посыпались с потолка, почти перегородив проход. Пришлось полчаса разбирать завал. Наконец, вышли в огромный зал, в котором неподвижно чернела водная гладь.

— Что, плыть дальше? — недовольно осведомился Степан, прикидывая, что здесь не просто глубоко, а очень глубоко. И наверняка вода ледяная.

— Здесь, — Отшельник безошибочно указал путь, где вода едва достигала до колен.

И опять — дорога. Строну и Берл рен Карту, людям стальной закалки, всё нипочём. По Типинусу вообще ничего нельзя было сказать. А земляне прилично утомились.

Лаврушин хотел предложить передохнуть прямо в коридоре, но за поворотом возник сводчатый зал. Лучи фонарей едва добивали до противоположной стены.

— Сколько же тут понастроили, — уважительно произнёс Степан.

— Давайте на время прервём наш бег, — предложил Типинус. — Всё равно нам не обогнать время.

— Разумно, — кивнул Степан, плюхаясь на валун, как в кресло.

Пол был усеян мелкой каменной крошкой. Кроме валуна, на котором примостился Степан, в помещении было ещё несколько метровых кубиков. На одном из них был высечен орнамент или письмена.

После сырости и холода коридора, после купания в ледяном озере, в этом помещении было сухо и тепло. И пол, и камни были тёплыми. Тёплые волны шли откуда-то снизу, будто как в римских банях под полом была обогревательная система, и кочегары подбрасывали уголь в топку.

— Что там? — спросил Лаврушин, тыкая в пол. — Откуда жар?

— Не знаю, — ответил Отшельник. — Он был до меня. Он будет после меня. Он дружен со временем больше, чем я.

— А вам, Типинус, не одиноко было жить здесь? — брякнул Степан.

— Для того, кто отдал всего себя служению и духовному самопостижению нет одиночества, — в стандартной манере, свойственной всем отшельникам, торжественно изрёк Типинус. — Я прислушиваюсь к шелесту крыльев Птицы Дзу. Я чутко ловлю тонкие вибрации Абсолюта, и в этом моё счастье. Я вернусь когда-нибудь в Лабиринт, и мой прах будет здесь, как и прах тех, кто прошёл такой же путь до меня.

— Почему вы помогаете нам, если это запрещено, — спросил Лаврушин.

Типинус интересовал его всё больше и больше. Отшельник меньше всего напоминал религиозного фанатика. И в нём горел огонь, ничего общего не имеющий с обжигающим пламенем религиозной одержимости. Но не это главное. Главное — связь, установившаяся между землянином и Хранителем лабиринта. Что она из себя представляет? Откуда? Лаврушину казалось, что, ответив на этот вопрос, он найдёт ответ на многие другие вопросы.

— Кунан — сын Великого Змея, — сказал Типинус.

— Строн уже предлагал такую версию, — улыбнулся Лаврушин.

— Он — дитя ночи. Он пришёл из тьмы. Он уйдёт во тьму. На одной земле нет места ему и добродетели. Кунан не должен получить «Сокровище Дзу». Иначе мир потонет в крови.

Лаврушин вздрогнул. Интересно, кто сказал о складе грандаггоров Типинусу? Наверное, тот же Строн, когда уламывал на этот поход. А если нет? Лаврушину показалось, что старик знает куда больше, чем его приятели из «Союза».

Передохнув, путешественники углубились дальше в лабиринт.

Типинус замер у очередного коридора, стены которого были не из камней и кирпича, а из зеленоватого стеклянистого вещества.

— Я сделал своё дело, — сообщил он.

— А, — Лаврушин растерянно огляделся. Он себе несколько не так представлял цель путешествия.

— Мы перед главным Лабиринтом, — Отшельник положил ему руку на плечо. — Теперь веди ты.

Лаврушин коснулся зеленоватой стены — она была как новенькая. Какими свойствами должен обладать материал, которому ничего не сделалось за семьдесят тысяч годков!

Он отдёрнул руку, почувствовав, как по телу поползли мурашки. Поверхность была будто под слабым электрическим током. В глубине сознания заворочался мягкий комок. С новой силой посыпались какие-то картины, зазвучали отголоски звуков. Они складывались в единую светозвуковую симфонию. Приходило ПОНИМАНИЕ.

Лаврушин теперь и знал, что Типинус сделал всё, что мог. Дальше вести должен он, землянин с кровью строителей Лабиринта.

— Пошли, — властно произнёс Лаврушин, распрямляя плечи. Он наполнился уверенностью. Он знал, что до цели близко. Теперь его не остановит ничто!

— Дела-а, — протянул Степан, глядя на волшебным образом изменившегося друга.

* * *

Менее запутанным Лабиринт не стал. Скорее наоборот. Теперь он напоминал плод воображения ненормального строителя, задавшегося целью сделать предельно изощрённую головоломку, чтобы попавший сюда забыл о возвращении и тихо-мирно издох бы с голодухи.

Эти подземелья явно были сотворены не лопатой и кайлом. Их создала очень высокоразвитая цивилизация. Залы были причудливой, сумасшедшей формы. Пропасти с гладкими стеклянными стенами рушились вниз. Перекинутые через них ажурные мостики по всем законом науки о сопротивлении материалов должны были давно провалиться, ибо этого самого сопротивления силе тяжести они оказать никак не могли, но Лаврушину казалось, что они без труда выдержат проход танковой колонны. Нередко по стенам шли иероглифы канувшего в века, но всё ещё опасного, пытающегося из преисподней протянуть смертельные щупальца Грандаггора.

Сперва Лаврушин двигался по Лабиринту не слишком уверенно. Но с каждым шагом ему становилось всё легче. И вскоре он уже не замирал у каждого разветвления, а точно знал, куда идти. Вместе со знанием приходила лёгкость освобождения от тревог и сомнений. Он ощущал свою силу. Он знал, чего стоит кровь грандаггоров.

Постепенно процессия приближалась к цели. Лаврушин остановился и перевёл дух.

— Не заблудился случаем? — участливо спросил Степан.

— Первый поворот — направо. Второй налево. И…

— И? — напряжённо произнёс Строн.

— И ключ к Сокровищу Дзу наш!

Строн вдруг нервно потёр руки, и вздохнул. Его железная выдержка, оказывается, имела предел.

Лаврушин простоял минуту, а потом улыбнулся:

— Ну что, братцы. А теперь я говорю любимое строновское — вперёд!

Пройден первый поворот. Лаврушин ощущал себя как мальчишка перед первым свиданием. Сейчас должно случиться чудо.

У второго поворота к свету фонарей прибавился жёлтый свет. До последнего изгиба туннеля — десять шагов… Пять… Всё, финишная прямая. Ленточка. Крики радости, восторженные аплодисменты — до них совсем близко.

Лаврушин шёл первым. Он мысленно приник к тому НЕЧТО, что влекло его вперёд. Поэтому и навернулся…

Нет, не навернулся. Чуть-чуть не навернулся. Ещё шаг — и он полетел бы в пропасть, разверзшуюся за поворотом.

Он дёрнулся назад, и шедший за ним Строн подхватил его, не давая упасть.

— Осторожно, — сказал Строн.

— Всё под контролем, — вырвалась у Лаврушина слышанная незнамо за сколько светолет и неизвестно когда идиотская фраза.

Теперь до цели можно было доплюнуть, если, конечно, хорошо плюёшься. Вон она, ровная площадка, её матовая поверхность отражала свет фонарей. Стены там светились жёлтым светом, который неторопливо мерцал не один десяток тысяч лет и теперь бросал болезненные блики на лица людей.

— И чего? — спросил Степан.

— Там ключ, — сказал Лаврушин. — Мы дошли.

— Верно. Теперь можно и обратно. Нам туда не попасть.

До цели было метров одиннадцать. Но с таким же успехом могло быть и десять километров. Путь пересекала бездонная пропасть. Лаврушин прислушался — снизу доносилось слабое чавкающее клокотание. То ли там действительно нежились монстры, то ли был это незнакомый каприз природы, то ли давняя весёлая задумка строителей Лабиринта — но всё равно, в клокотанье слышалось нечто такое, от чего становилось не по себе и хотелось оказаться отсюда подальше.

— Интересно, чего там? — спросил Лаврушин.

— О Лабиринте ходит много легенд, — сказал Строн, глядя на далёко-близкую цель. — Говорят и о призраках невинно загубленных. О «Громе Великого Змея». О мёртвом свете, выжигающем внутренности людей. О фантастических страшилах. Да много чего говорят… Есть туда другой ход?

Лаврушин прикрыл глаза. Он сперва подумал, что всё впустую. На заветную площадку выходило ещё два хода. В мозгу землянина будто схема возникла, перед внутренним взором предстал весь Лабиринт. Теперь понятно, что эти ходы идут из Большой Галереи, а через неё не проберёшься. Там каждый метр охраняется электроникой и живыми «тиграми», стреляющими во всё, что движется, если это движущееся не излучает опознавательный код, меняющийся каждые два часа.

— Нет другого хода, — сказал Лаврушин.

— Тогда пойдём этим, — Строн показал на узенький карниз, ведущий слева над пропастью.

— Э, вы шутите, надеюсь? — насторожился Степан.

— Не шутим, — сказал Строн.

— Пойдём, — равнодушно произнёс Берл рен Карт. Его не колыхало вообще ничего. Он с таким же спокойным выражением напросился бы идти по канату между двумя небоскрёбами, да ещё под артобстрелом. Хорошо быть стальным, несгибаемым, непробиваемым, и вообще — супером. А как быть, если ты обычный человек, пусть у тебя мозги и подлечены танианами, и ты ощущаешь призыв загадочных творений грандаггоров? За «правдолюбов» Лаврушин не беспокоился — они пройдут где угодно. Его же пробирала мелкая дрожь что при взгляде в пропасть, что при виде узенькой каменной полоске. Степан ненамного ловчее его, да ещё панически боится высоты. А Типинус — хоть и бодрый, но всё-таки старичок.

Типинус будто заметил его сомнения и заявил:

— Я слишком стар. Моё тело уже не то. Дзу не угодно, чтобы я шёл этим путём. Я сделал, что было нужно.

— Да будет так, — кивнул Строн.

— Обратный путь вы найдёте. Мы теперь равны, — Отшельник указал рукой на Лаврушина.

— Мы найдём обратный путь, — кивнул тот.

— Пусть постелет вам Дзу лёгкую тропу, — слова эти Отшельник произнёс с грустью.

— Спасибо.

— И уничтожьте «Сокровище Дзу». Никто не должен владеть им! Только смиривший гордыню способен отказаться от него. А это нелегко. Вы не представляете, как нелегко.

Старик обернулся и сделал шаг за поворот. Лаврушин, осенённый неожиданной мыслью, кинулся за ним:

— Подождите!

Коридор был пуст. Отшельник как сквозь землю провалился.

Лаврушин прислонился к стене и перевёл дух. Ну конечно!

Инспектор же говорил — на Химендзе должны оставаться прямые потомки грандаггоров, которые обладают биокодом, открывающим ворота в «Сокровищницу Дзу». И этим человеком был Типинус. А заодно и вся плеяда Хранителей. Они были своими в Лабиринте. Они знали всё, в том числе и где взять «ключ» к хранилищу, а значит и к неограниченной власти над планетой. И ни один из них не пошёл на это. А Типинус вообще отдал сокровище пришельцу.

Лаврушин вернулся к спутникам.

— Мы с Берлом можем пройти по этой ниточке, — сказал Строн.

— А мы должны пройти, — сказал Лаврушин.

— Я, собственно, могу и здесь подождать, — Степан ощупывал узенький карниз с несчастным видом.

— Обратно мы пойдём другим путём, — сказал Лаврушин.

— Дела-а, — вздохнул горестно Степан. — Что поделаешь. Вступаю в ваш клуб самоубийц.

Первым легко преодолел препятствие Строн. Им можно было залюбоваться — он передвигался свободно, играче, движения были чёткие, ни одного лишнего вздоха. Берл рен Карт тоже прошёл без труда. Эти двое будто всю жизнь разгуливали по карнизам.

Лаврушин до последнего момента не верил, что заставит себя встать на эту «линейку» и двинуться вперёд. Но вот он уже делает первый шаг.

Он распластался по стене так, будто хотел сделать в ней вмятину по форме своего тела. Главное не думать, как легко сделать неверный шаг. И ещё не надо считать, сколько лететь вниз — в ту мерзко клокочущую бездну. Теперь в её клокотании были плотоядная жадность и ожидание.

Шаг. Ещё шаг. Главное равновесие. И нечего так давить на стену, она всё равно не прогнётся… Судорожный вздох — воздуха стало не хватать, потому что дышать он боялся.

Ещё раз вздохнул, сделал неловкое движение. Едва не ухнул в пропасть. Удержался. Шаг. Ещё шаг. Ну, не так далеко. Ещё парочка метров… Метр.

Нога соскользнула. Ненавистная сила тяжести впилась в землянина и повлекла вниз.

— Уф, — выдохнул он, когда сумел, присев, восстановить равновесие.

Когда Лаврушин оказался на площадке, то понял, что совершенно опустошён. Ни одной молекулы внутри. Стерильная чистота. Только в голове присутствует осознание — препятствие преодолено.

— Ну, я пошёл, — как-то виновато, будто прощаясь навсегда и заранее извиняясь, если чего было не так, произнёс Степан и ступил на карниз.

Ему было ещё тоскливее. Его фигура была куда объемнее, и держаться на узком карнизе ему было ох как тяжело. Пустота внутри Лаврушина куда-то делась. Теперь им овладело одно желание — помочь другу. Но это было невозможно. Степан должен был сам пройти свой путь, преодолеть свои бесконечные метры, сам победить влекущую вниз страшную бездну. Шаг. Ещё один…

«Всё», — с облегчением подумал Лаврушин, когда другу остался один метр.

Сглазил, будь оно неладно!

Степан на последнем шаге, вскрикнув, рухнул вниз. Лаврушин открыл рот, не веря своим глазам. То, что сейчас произошло — этого просто не должно было случиться. На его глазах погибал лучший друг.

Строн бросился вперёд. Он среагировал мгновенно и успел схватить летящего вниз Степана за руку. На секунду их связка зависла над бездной. Строн сделал нечеловеческой силы рывок. И вместе со Степаном распластался на полу.

Лаврушин прислонился к стене спиной. И захихикал — нервно так, гнусненько. Он хихикал, не в силах остановиться. Таниане могли много, но не были колдунами. Психологическая устойчивость, которой они наделили землян, подходила к концу.

Степан, не в силах встать, тоже нервно хрюкнул, воскликнул:

— Цирк, ёлки-палки! Акробатика!

Переведя дыхание, он протянул:

— Да, дела-а…

Лаврушин прикусил губу. Ударил ладонью по стене, выпрямился. Прочь истерику. Главное — они у цели.

— Ну, Лаврушин, где твой «ключ», Змей его возьми? — воскликнул Степан.

— Мы пришли. Он в тайнике.

— Где этот тайник?

— Здесь, — Лаврушин шагнул к стене и уставился в неё. Где-то мелькнула мысль, что он похож на сумасшедшего, пялящегося перед комиссией психиатров на железную болванку, которую собирается переместить усилием мысли. Но он не был сумасшедшим. Он знал — надо собрать волю в кулак, и гладкая, без малейшей щели, стенка, расступится…

Ничего не получилось! Лаврушин вытер со лба пот и перевёл дыхание.

— Ну, сим-сим открывайся, — он ударил кулаком по стене.

— Работай-работай, — понукал Степан.

— Работают лошади, — резонно заметил Лаврушин. И опять с видом провинциального артиста-гипнотизёра тупо упёрся глазами в стену.

— Добрый день, друзья, — послышался сзади хорошо знакомый голос.

Лаврушин обернулся. Из прохода появился офицер четвёртой степени Службы Спокойствия Крос. В руке он сжимал ЭМ-пистолет.

* * *

Есть на земле и такой анекдот. Суперальпинст карабкается вверх на пик, на которым гибли все, кто его штурмовал. На верхушке видит грустного скукоженного мужичка.

«Ты кто?» — спрашивает альпинист.

«Каюк», — говорит мужичок.

«А что грустный?».

Мужичок выкидывает альпиниста с горы и вздыхает горько:

«Работа такая».

Глядя на Кроса, Лаврушину и вспомнился этот анекдот. Крос был тем самым каюком для землян. Он подводил черту всем планам и расчётам. Он явился, как демон. Возник, как призрак Лабиринта, как потусторонний пришелец из Тьмы.

Берл рен Карт находился ближе всех к Кросу. Он рванулся вперёд, получил страшный удар рукояткой армейского тяжёлого пистолета по шее и растянулся бездыханный на полу.

— Не ждали? — поинтересовался Крос.

В голосе его были одновременно и ехидные, и победные нотки. И он имел полное право на триумф.

На Лаврушина вновь напал нервный смех. Мысль, что Крос, сам не подозревая, выдал название известной картины Репина, почему-то показалась ему весёлой. На ум пришла неостроумная и заезженная шутка. Лаврушин вдруг почувствовал, что не может сдержаться и просто обязан её озвучить. Он по-русски произнёс:

— Картина Репина «Приплыли».

— Если кто из вас, склизняков, ещё слово по-обезьяньи скажет, получит пулю в колено, — рявкнул Крос, потом обратился к Строну: — И ты меня не ждал? Я знаю, ты искал меня. Долго искал. Вот он я. Бери, если сможешь!

Строн побледнел от ненависти и бессилия. Это было заметно даже при слабом жёлтом свете, исходившим от стен.

— Пистолет — аккуратно так вынь. Двумя пальчиками за рукоятку.

Строн повиновался. У него было искушение попытаться нажать на спусковой крючок. Только вот никак не получалось. Противник — профессионал, и ему нужно было лишь одно лёгкое движение пальца. Строн же должен снять предохранитель, направить ствол, нажать на спуск. Нереально. Может, такое и бывает в боевиках. Но теперь здесь не кино. Перед ними человек с автоматическим ЭМ-пистолетом наизготовку. И никто не может ничего.

— Теперь все трое, эту падаль можно в расчёт не брать, — офицер наступил на спину лежащего без сознания Берла рен Карта, — к стенке.

Они встали к противоположной от пропасти стене в ряд. Лаврушину сцена напомнила чем-то кадры из патриотических фильмов. Так расстреливали героев фашисты, а расстреливаемые успевали гордо прокричать: «За Родину! За Сталина!» Фильмы были старые, «За Сталина» при Никите Хрущёве вырезали нещадно… Бог мой, чего в голову лезет!

Крос отшвырнул ногой пистолет Строна в пропасть.

— Теперь поговорим. Интересно небось, как в дураках остались?

— Ну давай, покрасуйся, — поморщился Строн. — Хорош.

— А что, рыжий склизняк. Заслужил я покрасоваться, а?

— Заслужил, — нехотя согласился Строн.

— А было это непросто. Очень непросто. Только у меня есть редакция «Книги седьмого взмаха Дзу» в исполнении святого Домига.

— Что? — встрепенулся Лаврушин.

— Знаешь, склизняк, о чём речь. Книга считалась утерянной. У диктатора нет. У Тании нет. А у меня есть. В единственном экземпляре.

— Хорошо иметь семейную библиотеку, — сказал Строн.

— Опять ты прав. Семейная реликвия. Когда вокруг этих книг началась суета, я немало времени провёл над пожелтевшими страницами и за компьютером. И нашёл алгоритм. Ты же знаешь, что мои успехи в математике и логике учителя всегда приводили в пример.

— Знаю, — кивнул Строн.

— Так я нашёл путь к этой вонючей пещере. Где-то тут хранится «ключ» к «Сокровищнице Дзу». Мне он недоступен. Я знал, что рано или поздно вы придёте сюда. За «ключом». Мне нужно было только терпение. А терпения мне не занимать.

— Ты само с совершенство, — объявил Строн.

— Что-то вроде. Два дня я ждал. И знаешь, Строн, я предполагал, что вы будете с этим болваном Берлом рен Картом. Я знал, что кто-то из верхушки службы Спокойствия работает на «Союз».

Крос любовался собой. Это была минута его торжества. Он хотел насладиться ей, испить её с наибольшим удовольствием. Но дело было не только в этом.

— Крос, — произнёс Лаврушин, — а почему вы без стаи? «Тигры» редко охотятся в одиночку.

— Вот мы и подошли к самому главному. Вы, вижу, держите меня за полоумного. Хотя поводов я не давал. Добыть силу Дзу и отдать её сумасшедшему Кунану? Такое возможно? Я найду «сокровищу» применение получше.

Лаврушину всё стало ясно. Крос хочет заполучить оружие, расправиться со своим шефом и самому встать во главе многострадального Джизентара.

— Думаете, я вас убью, таниане? Или отдам Кунану?

— Устали уже думать, — буркнул Степан.

— Я вам подарю жизнь. А вместе с ней всё, что пожелаете. Я даже дам вам процент акций в этом необычайно выгодном предприятии.

— Мило, — хмыкнул Строн.

— Я дам вам всё. За «ключ» к «Сокровищу»… Я рано или поздно получу «ключ» сам. Он здесь. До него рукой подать. Надо просто приложить усилия. И иметь время. Вот только времени у меня маловато.

Лаврушин лихорадочно прикидывал варианты. Можно отвергнуть предложение и героически погибнуть. Можно ввязаться в рукопашную — с тем же результатом. Можно пойти у него на поводу, взять «ключ». Всё равно Крос самостоятельно в хранилище не попадёт. Даже если попадёт, распорядиться им не сможет. Там всё только для грандаггоров. И обладателей уникального биокода.

Значит, есть шанс проникнуть в хранилище с Кросом, а там нажать на кнопку самоуничтожения — и опять-таки погибнуть сугубо героически. Только вряд ли Крос даст добраться до этой кнопки. Он шага не сделает, пока не обставит всё надёжно, непоколебимо.

— Ваше решение? — лицо Кроса в жёлтом свете выглядело зловещим ликом восставшего с тёмной стороны демона. — Даю две минуты. После этого перехожу к действиям. И гарантирую — легко вы не умрёте.

Крос сдержит слово. Через две минуты он примется за работу… Нет, уже через минуту. Тупик, опять тупик. Лаврушин так привык в последние дни упираться в тупики, что уже не представлял себе другой жизни. Но в тех тупиках оказывались дверцы. А в этом?

По подземелью пронёсся знакомый шелест. Лаврушин понял, что загадочная напасть продолжает преследовать его.

Жёлтое свечение стен стало сильнее. В центре зала возникло сияние. Лаврушин с ужасом увидел, что его руки и тело становятся прозрачными, и вот уже как на экране томографа видны сосуды, сердце, гонящее кровь. Голову сдавило как тисками, послышалось жужжание, как будто внутрь черепа кто-то поместил комара.

А потом появилась опять фигура незнакомца. Угольный Человек! Он отделился от одной стены. Но вдруг приостановился, и будто посмотрел на людей. И двинулся дальше.

Строн прыгнул вперёд. Взмахнул ногой. Выбитый из руки противника пистолет полетел в пропасть. В следующий миг Строн от встречного удара вскрикнул, отлетел на три метра и размазался по стене.

Между тем стены светились всё сильнее. Стало совсем светло. Потом сиянье начало краснеть, и теперь было оранжевое. Оно мерцало всё быстрее, будто в такт колотящимся в груди сердцам.

Строн оттолкнулся от стены. И двинулся к противнику.

Они закрутились друг вокруг друга. Движения их были плавными, кошачьими. Спор давних врагов решался в эту минуту.

— Строн, жалкий рыжий дурак, — шипяще произнёс Крос. — Тебе это не поможет.

— Скоро увидим, — Строн отошёл на два шага, почувствовав в движениях противника угрозу.

— Ты ни разу не одолел меня на соревнованиях по смерть-бою. Что изменилось? Ты стал моложе и ловчее?

— Не беспокойся за меня.

Их движения чем-то напоминали танец бойцов кунг-фу. Замысловатые траектории, точная выверенность каждого вздоха, расслабленность, готовая перейти в сокрушительный напор. Даже Лаврушин, ни чёрта не понимавший в единоборствах, заметил — бьются противники достойные.

Строн первым сделал выпад. Он стал разящей молнией… И распластался на земле. Крос — целый и невредимый — навис над ним. Ему оставалось немного — добить противника.

— Ах ты ушлепок! — с этим молодецким криком Степан ринулся в бой.

В уличном мордобое, где-нибудь в пивнухе, когда против него обычные люди, Степан с его медвежьей фигурой смотрелся неплохо. Он нудно ненавидел беспорядок, поэтому постоянно попадал в Москве в разные истории. Однажды без особого ущерба для здоровья отмахался от троих гопников. Но здесь счета были другие.

Крос нанёс какой-то презрительный, небрежный удар двумя пальцами, и Степан грохнулся мешком — без сознания.

Но доли секунды, которая понадобилась Кросу, чтобы отбить нападение, не хватило ему, чтобы разделаться с главным врагом. Строн акробатическим прыжком ушёл от удара ногой и вновь принял широкую стойку. Он тяжело дышал, по лицу его текла кровь, выглядел он куда хуже офицера-«тигра», но был жив. И мог драться.

— Ты ещё на что-то надеешься? Блаженный, — вкрадчиво воркуя, Крос вновь закружил вокруг своего врага, как кружит гриф, нацелившийся на добычу.

— Язык — твой самый сильный орган, — с вызовом кинул Строн.

— Да? — офицер молниеносно кинулся в атаку. Серия ударов отлично отбарабанила воздух. В ответ он получил контрудар по рёбрам — весьма ощутимый.

Противники разошлись, и опять закружили в странном зловещем танце смерти.

— Напрасно надеешься, — улыбка у Кроса вышла слегка кривая от боли.

Строн перестал отвечать. Офицер просто забалтывал его, обволакивал словами, что паук паутиной. Было видно, что рыжий нервничает.

Опять они сошлись. Строн ушёл от подсечки, но оказался в неудобной позиции — за два шага от пропасти.

— Эх, — занудил Крос. — А я думал… — удар пяткой предназначался в грудь Строну. Тот ушёл в сторону, уклонился от второго удара, и попался на третий.

Ребро ладони с хрустом угодило в плечо рядом с шеей. Такой удар мог укайдохать и быка. Строн рухнул на колени, попытался приподняться.

— А-а, — заорал Крос таким диким голосом, который не приснился бы и Брюсу Ли, и ринулся в атаку. Ему оставалось добить ненавистного врага. И в последний удар он намеревался вложить всю силу своей неутолённой ненависти. Не было силы, которая способна остановить его…

Строн изогнулся и сделал такое замысловатое движение, которое человек вообще не может сделать — позвоночник не позволит. Но ему позволил. Смертельный удар не настиг цели.

Крос пролетел вперёд, противник придал ему инерции. Офицер птицей воспарил над пропастью и тут же булыжником рухнул вниз.

«Видимо, искать свой пистолет!», — подумал Лаврушин, истерически хихикнув.

Послышался глухой удар, и землянин решил, что с офицером больше не встретится.

* * *

Приговор-отсрочка-помилование-новый приговор. По такой цепочке земляне привыкли жить последние дни. Опять известие о помиловании. Надолго её хватит? Или это отсрочка приговора?

Лаврушин с тоской оглядел поле боя. Степан без сознания. Берл рен Карт еле дышит — если ещё дышит. Строн сидит на полу и жадно глотает воздух — Крос сильно задел его перед отлётом, неизвестно ещё, чем кончится.

Лаврушин потряс Строна за плечо. Разукрасили «правдолюба» со знанием дела. Он, кряхтя, приподнялся, поддерживаемый землянином прошёл несколько шагов, постоял, опершись о стену.

Только теперь Лаврушин заметил, что аномальное явление прошло. Жужжание в голове исчезло без следа, оранжевое сияние кончилось, остался лишь мутный жёлтый свет от стен.

Строн сделал несколько глубоких вздохов, потом опустился на колени, спрятал лицо в ладони. Лаврушин было двинулся к нему, но был остановлен властным жестом.

В такой позе Строн просидел минуты три. Потом встал, выпрямился. Повёл плечами. И улыбнулся.

Теперь он был почти как новенький. Он нагнулся над Степаном, поводил ладонями около его лица, как заправский экстрасенс.

— Ну? — с замиранием сердца произнёс Лаврушин.

— Жив. Схлопотал удар в парализующую точку. Сейчас поднимется. И никаких последствий.

Затем Строн начал колдовать над Берлом рен Картом. Тот зашевелился.

— Тоже жив, — успокоил Строн. — Получил хорошенько по шее. Только шея его крепка. Выдержала.

Он помассировал точки на лице и шее Берла рен Карта. Через пару минут тот приоткрыл один глаз. Ещё через пять минут смог подняться.

— Вот дрянь. Как же он меня? — впервые лицо офицера второй ступени выражало какие-то чувства — злость, обиду и раздражение.

Через полчаса вся компания более-менее очухалась. Лаврушин вновь уловил контакт с «мозгом» лабиринта. Он собрал волю в кулак, сконцентрировал энергию и уставился всё с тем же глупым видом в стенку. Гладкий камень перед ним начал превращаться в зыбкое марево, которое истончалось, пока не открыло резко уходящий вверх коридор. Он светился всё тем же жёлтым светом, только куда ярче.

Лаврушин протянул руку, она не ощутила преграды. Стена действительно растворилась.

Он постоял нерешительно. И сделал шаг вперёд.

И ничего не случилось. Он, будто пробуя пол на прочность, напряг ногу, потом сделал ещё один шаг. И ещё один.

— Живём, братцы. Заходите, — кивнул он снисходительно.

Да, он не умел убивать одним ударом, не мог стрелять с двух рук в яблочко в кувырке, не знал, как просчитываются многоходовые оперативные комбинации. Но зато он открывал тайники и двигал стены. Есть чем гордиться!

Он уверенно пошёл по коридору. За ним плелись истерзанные верные соратники.

Коридор заканчивался круглой, с синим полом и белым сводом комнатой. В ней было совершенно пусто, если, конечно, не считать такой незначительной вещи, как каменная подставка в центре. И такой мелочи, как лежащий в её углублении чёрный непроницаемый шар размером с футбольный мяч.

— Это и есть ключ, — кивнул Лаврушин на шар.

Сзади послышались удивлённые возгласы. Лаврушин обернулся и увидел, что Степан, шедший за ним, не смог войти в помещение. Его остановила невидимая стена. Она стала непреодолимым барьером для всех, кроме Лаврушина.

— Хватай его быстрей и двигай обратно, — обеспокоенно произнёс Степан.

— Никаких проблем, — Лаврушин двинулся к «футбольному мячу». По мере приближения тот начинал светиться. Сперва сияние было слабым, но потом разгоралось всё сильнее, пока не начало резать глаза, как огонёк газовой горелки.

— Чертовщина, — прошептал едва слышно Лаврушин.

Зажмурившись, он положил руки на шар.

Шар теперь гас, и по мере этого неясные тени посторонних знаний, возникших в голове землянина при контаткте с «ключом» несколько дней назад, приобретали всё более чёткие и ясные очертания. Вскоре он твёрдо знал, где находится хранилище грндаггоров. Какие там скрываются грандиозные убийственные машины — они способны скручивать пространство и разносить в плазму космические флоты, двигать континенты. Он преисполнился ужасом и благоговением. Начал проникать в замыслы хозяев этих убийственных механизмов. Это были последние из грандаггоров — безумные, отчаявшиеся, понимавшие, что самим им не суждено использовать эту чудовищную мощь. Тёмный Союз Грандаггора скончался. Но те, последние, знали — через тысячи лет кто-нибудь из их потомков проникнет в хранилище и, не в силах удержаться, возжаждет власти. Упоённый сознанием собственного могущества, он развяжет новую войну. И это была месть «последних» новому, ненавидимому ими миру, возникающему на осколках Великой Звёздной Империи.

Лаврушин потряс головой, вытер ладонью покрывшийся испариной лоб. Шар погас. Он снова был чернильно-чёрный.

— Уф-ф, — выдохнул землянин, повернулся к своим спутникам, перешагнул невидимый барьер.

— Что? — взял его за локоть Строн.

— Порядок, — уверенно, как сантехник, прочистивший засор, махнул рукой Лаврушин.

— А «ключ»? — подозрительно осведомился Степан. — Ты ничего не взял.

— Здесь «ключ», — Лаврушин хлопнул себя по лбу. — Я знаю, где «Сокровище Дзу».

Он вслух отбарабанил координаты, притом они отпечатались в его мозгу в той системе, которая принята на Химендзе. В чём тут суть? Или неизвестный механизм считал необходимую информацию в его сознании и выдал соответствующий ответ. Или гигантский компьютер грандаггоров насасывался информацией о планете и знал о ней всё, в том числе и действующую систему координат.

За спиной Лаврушина марево стало сгущаться, и вскоре на его месте была уже стена, которую не взять и из плазменных орудий.

— Через пару дней мы подготовимся и вывезем вас туда, — сказал Берл рен Карт.

— Вот только как выбраться из Лабиринта? — спросил Степан. — По карнизу я не пойду. Не могу!

— Есть другой путь, — сказал Лаврушин.

Теперь он знал о Лабиринте куда больше себя самого несколькоминутной давности. И гораздо больше Типинуса. И вообще кого бы то ни было на Химендзе за последние тысячелетия. Он уверенно направился в правый коридор, ведущий от площадки.

Лучи фонарей вновь привычно, в такт шагам, прыгали по полу, потолку. Потом стены вновь начали мерцать жёлтым светом, освещение наконец стало настолько ярким, что можно было различить лица.

В эти места Лабиринта не забредали уже давно — Крос был первый за многие годы, кто отважился на подобную экскурсию, и кончил он плохо. Так что «тигров» из дворцовой охраны здесь не найдёшь. Лаврушин был уверен в этом, поэтому держался с недопустимой беспечностью. На чём и погорел. Сюрприз ждал за поворотом, как и все сюрпризы Лабиринта.

Встреча оказалась неожиданной для всех — и для путников, и для пятерых «тигров», стерегущих коридор. Стекловидное покрытие стен гасило звуки шагов, поэтому солдаты не среагировали на приближающихся врагов.

Долю секунды встретившиеся в каменных глубинах древнего сооружения люди безмолвно пялились друг на друга.

У Берла рен Карта единственного оставалось оружие, и он по привычке держал руку на его рукоятке. Он резко рванул стоящего перед ним Лаврушина за шиворот назад. Землянин упал, пребольно стукнувшись мягким местом о пол за спасительным изгибом коридора. Берл рен Карт нажал на спусковой крючок, одновременно уходя в сторону. Двое «тигров» рухнули.

Берл упал на пол, перекатился, дал из-за угла ещё одну очередь. И соратники бросились прочь.

На счастье тут оказалось много развилок, ходов и лестниц. Уйти удалось без труда. Впрочем, вряд ли «тигры» так уж хотели их настичь, законно опасаясь за собственную шкуру.

Берл рен Карт остановился. Он замысловато выругался, окончательно утратив хвалёное спокойствие и тем самым сравнявшись с простыми смертными. Несмотря на недавние травмы, выглядел он прилично — Строн действительно знал толк в лечении наложением рук.

— Откуда они там взялись? — отдышавшись, произнёс Лаврушин.

— Скорее всего Крос для страховки оставил, — предположил Строн. — На возможных путях нашего отхода.

— Всё очень плохо, — сказал Берл рен Карт.

— Почему? — спросил Лаврушин, уловив неприкрытую тревогу в этих словах. — Мы же ушли от них.

— «Тигры» узнали меня. Да и тебя, — Берл рен Карт обернулся к Строну.

— Это нанесёт большой вред нашему движению, — выдал Строн стандартную фразу.

— Кроме того, — продолжил офицер, — теперь наверняка все галереи будут оцеплены по варианту «чужой». Будет поднята по тревоге отдельный дивизион дворцовой стражи, а при необходимости и весь гарнизон столицы.

— Нам нужно добраться до вертолёта, — сказал Лаврушин.

— По плану «чужой» всё воздушное движение в городе блокируется, — «успокоил» Берл рен Карт. — Эх, пробраться бы на среднюю посадочную площадку Святилища.

— Что там?

— Мой гравилет. При его ходовых характеристиках мы бы оторвались в два счёта. Выбрались бы из города.

«Площадка», «средняя площадка», «гравилет» — в голове Лаврушина с какой-то машинной отстранённостью защёлкали эти слова. Возникло ощущение, будто его мозг подключился к компьютеру. Перед глазами замелькали картинки.

— Я вас проведу на среднюю посадочную площадку, — уверенно произнёс Лаврушин.

— Всё перекрыто! — воскликнул Берл рен Карт.

— Кроме этой системы ходов, — произнёс Лаврушин, — есть ещё одна.

— Здесь нет ничего, — сказал Берл рен Карт. — Освоенная часть Лабиринта исхожена вдоль и поперёк.

— Есть. О ней никому не известно.

Теперь Лаврушин понимал, как почти на глазах исчез Типинус. Он мог, хотя и не в полной мере, воспользоваться этой закрытой системой.

— Как туда попасть? — спросил Строн.

— Нет ничего проще, — Лаврушин прикоснулся к стене, и та привычно растворилась, открыв проход.

По запутанности скрытая система ходов могла бы дать сто очков вперёд основной части Лабиринта. Стены там были отделаны тем же материалом, который местами жёлто светился.

— Представляю гнусную физиономию Звездоликого, когда ему доложат обо всём, — сказал офицер второй ступени.

— Может, инфаркт хватит, — с надеждой произнёс Строн.

После получаса скитаний Лаврушин остановился.

— Здесь, — сказал он.

— Что здесь? — спросил непонимающе Строн.

— Здесь выход на площадку.

— Вы уверены?

— Я знаю. За этой стеной — средняя площадка. И там стоит гравилет Берла.

— На площадке минимум трое охранников, — сказал Берл рен Карт. — Так что всё просто — нейтрализовать их. Проникнуть в гравилет. Взлететь.

— У нас один пистолет, — сказал Строн. — Но что поделаешь?.. Эх, сориентироваться бы перед броском на местности.

— Попробуем, — Лаврушин напрягся. И стена стала исчезать, через неё просачивался, всё усиливаясь, солнечный свет.

— Рано! — воскликнул Строн.

— Они нас не видят, — Лаврушин ткнул кулаком в поверхность. — Стена пока не месте.

Квадратная площадка со стороной в сорок метров находилась на северном склоне «Святилища Дзу» на высоте около километра. С неё открывался прекрасный вид на город со шпилями башен, огромной антенной космической связи, с бороздами от прошлых бомбёжек, так и оставшимися на десятилетия, с пиками заводских труб, выбросы из которых локализовывались силовыми полями.

Лаврушин неожиданно ощутил странное чувство привязанности к этому городу. Оно пришло на место злости и неприятию. Он подумал, что будет скучать по Джизентару — ужасному, прекрасному. Он будет скучать и о новых друзьях. А происшедшее станет вспоминать за чашкой чая в творческом беспорядке своей московской квартиры. Только бы добраться до дома.

Со средней площадки в прошлые века сбрасывали вольнодумцев и уголовных преступников. Теперь она была приспособлена для стоянки вертолётов охраны дворца. Сейчас на ней стояло три «Осы» и два тяжёлых «Ящера», прозванных так за внешнее сходство с этими животными, водившимися на Северном Архипелаге.

— Справа, — Берл рен Карт показал пальцем на стоящий у самого обрыва на стартовой позиции красный, с жёлтыми полосами, гравилет, на боку которого гордо сияла голографическая эмблема «тигров».

— Добрая игрушка, — заметил Лаврушин.

— Ещё какая, — с прорвавшейся не к месту гордостью произнёс Берл рен Карт. — Скоростной «Вихрь». Способен выходить в верхние слои атмосферы. Штучная вещь. Таких на планете ещё четыре штуки.

Возле «Ящера» на ступеньках трое охранников играли в «джи-джис» — азартную игру, адскую смесь земных «очко», шашек и лапты. В кабине вертолёта дремал пилот. На среднюю площадку вёл единственный ход, строго охраняемый. Толку в охране самих машин не было никакого, так что этот наряд «тигры» воспринимали как возможность несколько часов предаться дуракавалянию и ничегонеделанью.

— Первым на площадку вырываюсь я, — изложил свой план Берл рен Карт. — Замок машины настроен на мои отпечатки пальцев. За мной — наши гости. Как самые незащищённые, неповоротливые…

— И бесполезные, — хмыкнул Лаврушин.

Не заметив колкости, офицер второй ступени продолжил:

— Строн прикрывает всех из пистолета. Единственного пистолета.

Строн кивнул:

— Думаю, годится.

— Ну, пошли, — сказал Берл рен Карт.

Лаврушин уставился в стену. И она исчезла теперь по-настоящему.

Строн прострочил из пистолета двоих из троих игроков в «джи-дждис». Но в «тигры» подбирались ребята не промах. Третий махнул за корпус вертолёта, одна его рука, пропоротая пулями, обвисла безжизненно, другая сжимала шарик рации.

— Тревога! Нападение — объект тридцать три! Тревога…

Он отбросил шарик, попытался высунуться, но по бронированному корпусу вертолёта рядом с ним забарабанили пули.

Берл рен Карт в несколько прыжков преодолел расстояние, отделявшее его от гравилета. Прижал ладонь к углублению «опознавателя». Внутри машины щёлкнуло, колпак распахнулся. Офицер провалился внутрь.

Строн пускал пулю за пулей, не давая охраннику и лётчику высунуться. Земляне бросились вперёд и неуклюже плюхнулись на сиденья в салоне гравилета.

Когда Строн рванулся к машине, из прохода появились охранники. Берл рен Карт схватил лежавший в гнезде рядом с сиденьем пилота автомат и дал длинную очередь. Воспользовавшись замешательством врагов, Строн преодолел последние метры смертельного открытого пространства, где он был отличной мишенью, и прыгнул в салон. Пули захлопали по бронированному пластику захлопнувшегося колпака.

Времени на разгон систем гравилета не было. Берл рен Карт пробежал пальцами по кнопкам. Машина с тонким комариным писком приподнялась на миг над площадкой, и по пологой кривой понеслась вниз. Лаврушин стиснул зубы, ожидая, что брюхо напорется на край средней площадки.

Уф, проехали!

Гравилет рушился вниз. Комариный писк перешёл в низкий гул. Машина дёрнулась, падение замедлилось, а потом опять убыстрилось.

Гравилет продолжал падать. Он набирал скорость, падая всё быстрее. Впереди замаячили громады небоскрёбов. Несколько секунд — и машина снарядом войдёт в один из них. И тогда в скрежете, звоне, грохоте будут слышны предсмертные человеческие стоны. Падение не могло, казалось, остановить ничто.

Лаврушин зажмурил глаза…

И ощутил, как властная сила вжимает его в спинку кресла. Ускорение! Когда он приоткрыл глаза, то увидел проносившуюся в нескольких сантиметрах зеркальную поверхность. Гравилет так и не воткнулся в небоскрёб компании «Барс» по производству синтезпродовольствия.

— Вырвались, — выдохнул Строн.

Гравилет устремился вверх, стрелой рассекая воздух.

Но радовался Строн рано. Слева на них заходили два треугольных истребителя.

* * *

Что чувствует мышь в лапах игручего котёнка? Котёнок никогда не прикончит её сразу. Грех так воспользоваться игрушкой. Он сначала приотпустит, создавая ложные надежды и иллюзию свободы, потом настигнет, опять отпустит. Это игра. Так же судьба забавлялась с землянами и их спутниками. Она то отпускала, то показывала острые свои клыки, и опять отпускала, даря людям ненужные иллюзии. Жестокая игра. И что у неё, судьбы, на уме — только ей и известно…

— Стрелы Кунана, — бросил Берл рен Карт.

— Самолёты? — спросил Степан.

— Подразделение. «Стрелы Кунана», — отряд сверхскоростных истребителей, — к Берлу рен Карту вернулось спокойствие биоробота.

— Догонят?

— Их скорость близка к нашей… Ну, готовьтесь… Начинаем.

Берл рен Карт кинул гравилет в сторону. Но истребители успели сесть на хвост. Над панелью в воздухе начали меняться разноцветные графики и диаграммы, стрелки с расчётными векторами движения гравилета и целей. Офицер второй ступени был опытным лётчиком. Ему не нужно было ломать голову, что обозначают эти значки. Он действовал автоматически, будто слившись воедино с машиной и бортовым компьютером.

Истребители озарились вспышками — от них отделились ракеты и устремились вдогон. Берл рен Карт кинул гравилет в смертельное пике. Ракеты рванули, долбанув по крыше небоскрёба Департамента Морских Колоний.

— Жарко там сейчас, — произнёс Строн.

— Как самолёты успели взлететь за это время? — спросил Лаврушин, затравленно озираясь и выискивая за небоскрёбами чёрные треугольники.

— Патрульные машины, — пояснил Строн. — Они всегда патрулируют над городом. И сейчас действуют по плану «чужой».

Берл рен Карт отключился от всего. Он вил кружева, бросал машину вверх-вниз, прятался за небоскрёбами.

Блеснуло — пошла ещё одна ракета.

— Мамочка, — прошептал Лаврушин, когда гравилет, уходя от неё, пролетел под мостом автострады.

Ракета разорвалась — угодила в антенну дальней космической связи.

— Так они весь город разнесут! — воскликнул Степан.

Небоскрёбы остались позади. Гравилет заложил вираж. По пологой заскользил вниз, рванул вверх, но сбросить истребители не смог. Они взяли его в крепкие клещи.

— Великий Змей, — ругнулся Строн.

Казалось, выхода нет. Но гравилет — не кукурузник. Земля и небо смешались и перепутались. Всё закувыркалось. Вираж был дикий — гравилет кувыркался и летел по траектории, как волейбольный мяч, который долбят со всех сторон. Ракеты опять прошли мимо и взорвались где-то в жилых рабочих районах.

— Вывернулись, — перевёл дух Строн.

Один истребитель виднелся далеко внизу. Второй куда-то провалился даже с экрана радара.

— Ух, — выдавил Берл рен Карт, кидая машину в сторону.

Оглушительный треск. Гравилет тряхнуло. Гудение гравиконцентратора пропало. Машина рухнула вниз, но потом выпрямилась. Движок заработал вновь.

Пропавший истребитель нашёлся. Он со срезанным будто саблей крылом кувыркался вниз. Гравилет и самолёт столкнулись.

Гравилет выполнил фигуру высшего пилотажа, напоминающую петлю Мёбиуса и оказался в хвосте второго истребителя.

— Напросился сам, — Берл прищурился и врубил систему управления огнём.

Заработали бортовые орудия гравилета. Истребитель тряхнуло, он клюнул носом, завалился и заскользил вниз. Взорвался он где-то в «сельве».

— Отлично, — Лаврушин слабо хлопнул в ладоши. Теперь он мог подумать о себе. А его мутило так, что того и гляди вывернет наизнанку.

Строн вытащил из «бардачка» на панели коробочку, выдавил на ладонь из неё две зелёные таблетки и протянул землянам. Те проглотили и вскоре почувствовали, что стало куда легче.

— По-моему, всё складывается не так плохо, — глубокомысленно произнёс Степан, глядя на Джизентар.

— По-моему, не очень, — Берл рен Карт постучал по мигающему синим индикатору на приборной панели. — Мы повредили генератор, когда столкнулись с истребителем.

— Дела-а, — протянул Степан и осведомился деловито: — Навернёмся?

— Пока идём с нормальной скоростью, но в любой момент машина может рассыпаться.

— Да, это повредит нашему… — начал Строн, но запнулся, поймав на себе косые взгляды.

— Не дотянем?

— Дотянем… Может быть. Хуже, что нет ресурсов для противоспутникового манёвра.

— Что это значит? — спросил Лаврушин.

— То, что нас могут засечь со спутника.

— Наверняка?

— Будем надеяться на помощь Дзу.

Гравилет шёл с огромной скоростью в шесть «махов» — это шесть скоростей звука. Внизу пошли снежные плата и острые пики облаков. В разрывах можно было с одиннадцатикилометровой высоты полюбоваться землёй.

— Мы делаем большой крюк, — пояснил Строн. — Обходим военно-воздушные базы на границах с Лесной Федерацией.

Слава те Господи, когда Империи — исконные противники Джизентара сошли на нет, отпала необходимость в сильных войсках противовоздушной обороны.

Гравилет затрясло мелкой дрожью. Вскоре вибрация прекратилась. Надолго ли?

— Может, доберёмся, — с сомнением в голосе произнёс Берл рен Карт.

— Сколько лететь? — спросил Степан.

— Час двадцать.

Через сорок минут началась такая вибрация, что зубы стали выбивать танец с саблями. Прошла она тоже неожиданно… И вернулась у самой цели, когда гравилет начал резкое снижение!

— Закон подлости, — вздохнул Степан обречённо.

На пульте замигали как сумасшедшие лампочки, и перед пилотом запереливался тревожный голографический узор, показывавший, как одна за другой выходят из строя системы гравилета.

Внизу простиралась бесконечная пустыня. Раньше здесь был цветущий край, но именно сюда обрушилась карающая ядерная рука Джизентара. Радиационный фон тут был великоват даже для «районов социального обновления».

Гравилет начало кидать из стороны в сторону. Скорость резко падала, и вскоре «Вихрь» тащился не быстрее биплана времён Первой Мировой. И, что хуже, он теперь не садился, а падал. Берл рен Карт щёлкал лихорадочно клавишами и гладил рычаги управления, отдавал приказы борткомпу, пытаясь замедлить падение. Ему это удавалось, но потом всё начиналось снова.

Внизу проплывал Гребень Тысячи Скал. Виден был скалистый острый шпиль — это и была цель долгого пути. Рукой подать.

И тут Берл рен Карт полностью утратил власть над машиной.

«Вихрь» полетел вниз подбитым орлом. Неожиданно машина замерла, неподвижно зависла над землёй — всего в нескольких метрах. И тяжело, обессиленно рухнула, подняв облака пыли.

— Дела-а, — ошарашенно вращая глазами, прошептал Степан, огляделся. — Местечко то ещё. Не хотел бы здесь провести уикенд.

Ничего тут хорошего на самом деле не было. Пустынный каменистый пейзаж, почти никакой растительности, цвета жёлтый, серый и голубой — последний относился к бесконечному яркому небу, единственной приятной и красивой вещи здесь.

Гравилет приземлился на дне ущелья. Оно было усеяно зубьями скал и каменных обломков, в которых затирался, терялся глаз. Каждый булыжник, каждая песчинка разбрасывали вокруг себя смерть в виде радиации.

— Мы больше не поднимемся, — произнёс Берл рен Карт, устало уронив голову на руки. Последние секунды отняли у него весь запас сил. Он сделал невозможное — сумел не расколотить машину о скалы. И они почти достигли цели. Почти…

Безмолвно просидели несколько минут. Выходить из гравилета не хотелось. Казалось, ступи наружу, и порвётся последняя связь с большой землёй, а путники окажутся в полной власти этих мёртвых гор, этой пустыни, на которую пришёлся десятимегатонный удар термоядерной бомбы.

Берл рен Карт очнулся, вытащил из под сиденья сумку из чёрного пластика, открыл её, вытряхнул из длинного футляра несколько капсул и раздал спутникам, сообщив:

— От радиационного заражения. Без них мы выдохнемся через несколько минут.

Итак, что они имели? Слева в десяти километрах — океан. Справа — сто восемьдесят километров пустыни. Самая совершенная машина Джизентара лежит металлоломом на выжженной земле. Впереди — склад грандаггоров с системой самоуничтожения. Будущее — неопределнно. Но прочь дурные мысли. Главное — они здесь. До цели — несколько шагов. А дальше как судьба-кошка распорядится. Сомкнёт зубы на шее или потрётся о ноги с мурлыканьем.

— Далеко «Сокровище Дзу»? — спросил Строн,

— Вон, — Лаврушин показал на иглу скалы. — Минут сорок ходьбы.

— Гора Бледного Смеха, — сказал Строн. — Священное место народа Хоррора.

— Почему её так назвали?

— Никто не знает.

Строн полез откинул спинку заднего сиденья. За ней был арсенал. Автомат он взял себе. Автоматические пистолеты раздал остальным. Одноразовый плазморазрядник, способный сбить в воздухе боевую машину, передал Берлу рен Карту.

— Вперёд, — не удержался он от своего любимого.

* * *

«Песок оставит отпечатки наших кед,

Загородит дорогу горная гряда».

Слюнявая туристская песня всплыла откуда-то из кладовых памяти Лаврушина, где хранился под грудами пыли разный ненужный мусор.

Песок был. И гряда была. Только кед не было. А были военные башмаки, оставлявшие ребристые следы.

Идти было трудно. За ноги цеплялись колючки — единственный вид растительности в этом забытом Богом краю. Пистолет за поясом мешал Лаврушину. Но больше всего его мучила навязчивая, будто наяву, картинка — кнопка на пульте в хранилище грандаггоров. Что на этой кнопке — укрывалось от его мысленного взора, расплывалось. Стрела? Змея? Жить или умереть?

Если змея, если уничтожение будет с отсрочкой — что дальше? По задумке танинан после активизации механизма отсроченного самоуничтожения невидимый для средств обнаружения Джизентара спутник на орбите погасит двадцатимегатонный взрыв. А за землянами спустится разведывательный катер. Таниане установят без труда местоположение своих агентов по имплантированным нуль-маякам. Расчёты выглядят убедительно. Только за последние дни Лаврушин убедился, какая бездна разделяет расчёты от их реализации. Есть такая вещь — случайность — она немилосердна, а чаще подла. Закон подлости — великий закон. Пока что он срабатывал исправно.

Гребень, поднимавшийся к Горе Бледного Смеха, оказался вовсе не так близок. А казалось, что до него рукой подать, но в горах глазомер часто обманывает.

— Отдохнём, не могу больше, — попросил Лаврушин через час.

Гребень уже был перед ними — рукой подать. Но сил уже не было.

Путники рассеклись в тени трёхметрового камня, похожего на мегалит. Берл рен Карт вытащил флягу, отхлебнул из неё, передал Степану со словами:

— Эх, приятели, сидели бы вы лучше на своей планете.

— Лучше бы не было «Сокровища Дзу», — отозвался Лаврушин. — Поскольку оно есть, то всё-таки лучше, что мы здесь.

— Верно, — Строн поднял камешек и бросил его в полуметровую красную ящерицу, выскользнувшую из-за камней и тупо глядящую на непрошенных гостей. — Мы всегда готовы к смерти. Вас жалко.

— Ложись! — крикнул Берл рен Карт и дёрнул Лаврушина за рукав.

Тот, ничего не поняв, распластался на горячей каменистой почве. Строн уложил Лаврушина и упал сам. И тут на солнце наползла тень.

Два огромных, похожих на сардельки десантных тяжёлых гравилета «Вол» описали широкую дугу и, на миг замерев в воздухе, плавно опустились на землю рядом с разбитым «Вихрем».

— Дела-а, — прошептал Степан. — Откуда эти пузыри?

— Нас всё-таки засекли спутники, — сказал Берл рен Карт. — Я думал, у нас больше времени.

Распахнулись боковые люки, из них потянулись похожие с этого расстояния на муравьёв солдаты.

— Поспешим, — произнёс Берл рен Карт. — У них газоанализаторы. Сейчас рванут по нашему следу.

Газоанализатор — прибор, заменяющий собаку, позволяет по запаху определить, куда направляется объект.

В подтверждение слов Берла рен Карта отряд солдат растянулся в цепь и двинулся в сторону хребта.

— Хорошо, что с «Волами» в горах не развернёшься, — сказал Строн. — Будь у них вертолёт или «Вихрь», нас бы тут же накрыли… Вперёд!

Опять в гору. Усталые, потные беглецы карабкались вверх по склону, к Горе Бледного Смеха. Камни и песок скользили из-под подошв, увлекая людей назад. Но люди упорно карабкались вверх, потому что назад им дороги не было.

Склон становился круче. До «Хранилища Дзу» оставалось не так далеко. Лаврушин теперь понял, что его смущало больше всего. Даже если на кнопке будет змея, и он выберется из склада — ждать катера Тании он будет долго. И виноваты в этом два «Вола» и цепочка «тигров». Они станут свидетелями вмешательства во внутренние дела Химендзы и причиной скандала в Содружестве, на который Тания не могла пойти. Отныне судьбы четверых беглецов в их собственных руках.

Склон перешёл в узкий гребень, и беглецы рисковали свалиться вниз, приходилось удерживать равновесие.

Цепные псы — «золотая рота тигров», — двигались быстрее, чем можно было предположить. Свежие силы, хорошая кормёжка, да ещё на их долю сегодня не выпали скитания по Лабиринту, смертельные схватки, после которых Строн хромал, а на шее Берла рен Карта расплылось красное пятно.

Можно было уже различить отблёскивающие на солнце шлемы и бронежилеты. «Золотые» приближались. И они, наконец, визуально засекли беглецов. И сразу прибавили шаг.

Однако «тигры» не успевали. Те, кого они преследовали, были у цели. Они достигли точки, где от гребня вздымается иглой тёмная громада — Гора Бледного Смеха.

И вот ладонь Лаврушина коснулась шершавого гранита. Вот он, вход в сокровищницу. И ещё он понял — внутрь пройти может лишь он один.

— Хранилище примет только меня, — сообщил он.

— Тогда мы тут пока немного повоюем, — сказал Строн.

Ровная каменная площадка у подножия горы была завалена камнями размером от теннисного мяча до междугороднего автобуса. В целом неплохое место для боя — есть за чем укрыться. Только состоится ли бой? «Тигры» могут просто оцепить место и ждать, когда врагов добьёт жара и радиация. А потом их возьмут тёпленькими и запустят по кругам ада в Службе Спокойствия.

— Несколько медноголовых прихвачу с собой, — с мрачной решимостью произнёс Строн, вглядываясь в приближающиеся фигуры солдат. Степан тоже неумело сжал рукоятку пистолета.

— Уничтожь это дерьмовое чудо, — произнёс Берл рен Карт. — Чтобы ни одни грязные руки не коснулись его.

— Взорви к Змею, — добавил Строн.

— Если выкарабкаешься, помни, что мы тоже постарались для победы, — улыбнулся Берл рен Карт. — И… Не забывай нас.

Лаврушина посмотрел на Степана, осунувшегося и погрустневшего. Эх, дорогой, лучший друг, тебя втянули в эту историю, в игру, в которой приходилось расплачиваться жизнью. Лаврушин смотрел на Строна, ставшего за несколько дней близким и дорогим человеком. Смотрел на Берла рен Карта, бесстрастного офицера второй ступени Службы Спокойствия и вместе с тем благородного человека, знающего, что такое долг чести. Джизентарцы — эти двое выросли в жестоком мире, они привыкли терять друзей, родных, привыкли убивать врагов, и всё-таки сохранили в себе нечто главное для человека — сберегли в чистоте свою душу.

И вдруг Лаврушин со всей ясностью понял — они расстаются навсегда. Он ничем не может помочь им. Не может спрятать в складе грандаггоров — тот не пропустит никого с иным кодом биополя. У его друзей нет ни одного шанса выжить. И у него самого с шансами ничуть не лучше.

У него перехватило горло. Хотелось сказать что-то обнадёживающее. Важное. Но он не знал — что сказать. Да и лишними будут эти слова.

— Ладно, Бог даст, свидимся, — он хлопнул по плечу Строна, потом Берла рен Карта, крепко обнял Степана, шепнув «извини». Шагнул к скале.

* * *

Цель. Когда глядишь на неё, она видится такой далёкой, что кажется недостижимой. Но вот поёт посланная тобой стрела, и наконечник впивается точно в десятку. И ты стоишь, не в силах поверить, что цель поражена.

Хребет Тысячи Скал, жёлтая земля, иззубренные скалы — всё разом исчезло, провалилось в синюшную тьму. Перед глазами закрутилась карусель. Лаврушин закрыл глаза, но в них всё равно плясали разноцветные блики.

Потом всё кончилось. Он стоял на твёрдой почве. Он открыл глаза и увидел… нет, ничего не увидел. Темнота была кромешная.

Потом со всех сторон начал просачиваться свет, как просачивается лунные лучи через постепенно редеющие облака. Знакомый сиреневый свет! И знакомое ощущение! Знакомый комариный писк в голове! И запах озона! Примерно так же Лаврушин ощущал себя, когда предметы теряли свои очертания, и из стены выступала тень — это шёл по своей тропе Угольный Человек.

Свет стал так ярок, что предметы выступили из темноты. Землянин стоял в гигантском зале кубической формы. Сторона куба была на прикидку метров двести. Пустота. Ни механизмов. Ни аппаратуры. Ни мебели. Ничего. Только метрах в пятидесяти впереди был небольшой пульт с креслом — лёгким и несерьёзным, очень похожим на стандартное офисное кресло.

Была тишина. И был страх — липкий, противный. Знакомый с детства каждому страх перед тайной и неизвестностью, перед темнотой, перед мрачными подвалами заброшенных домов.

Лаврушина вдруг ошпарила мысль: за последние семьдесят тысяч лет он здесь первое живое существо. Первый человек, которого ждало хранилище грандаггоров.

— Стоп. Возьми себя в руки, — подбадривая себя, громко произнёс Лаврушин. Его слова отдавались медленно затухающим эхом, звучали резко, как-то по другому, более тонко.

Воздух был какой-то вязкий. Будто и не воздух вовсе, а смесь для дыхания. Хотя дышалось легко.

Преодолевая сопротивление, будто двигаясь в воде, Лаврушин медленно пошёл вперёд. Он усилием воли отодвинул все посторонние мысли, отогнал, как назойливых мух, страхи, переживания. Нечего рефлексиям предаваться. Надо работать.

По мере его приближения пульт оживал, будто был вовсе не машиной, а живым существом. Аппаратура, дремавшая бесчисленное количество лет, восставала. Она дождалась хозяина и готова была отдаться его власти.

Замигали огоньки, послышались резкие щелчки. Перемигивание становилась всё более быстрым, каким-то нервным, щелчки напоминали стрёкот пишущей машинки. Лаврушин коснулся рукой кресла, по телу пробежала тёплая волна.

Землянин знал — пульт принял его. «Мозг» хранилища грандаггоров готов подчиниться ему.

Лаврушин сел в кресло. Оно было жёстким и неуютным. В голове замелькали неопределённые картины, какие-то символы, которых никто не помнит тысячи лет и которые не были нужны никому бесчисленные годы. Затем сквозь мелькание пробились слова: «Пульт к работе готов».

— Готов, — прошептал Лаврушин.

Открыл глаза. Деловито осмотрел тёмно-синюю панель со множеством клавиш, индикаторов. Нажал на клавишу справа, и пульт окончательно активизировался.

Землянин с трудом сдвинул пластинку, за которой скрывалось управление механизмом самоуничтожения. Точнее, скрывалась одна единственная кнопка.

Стрела или стрела со змеёй? Смерть или жизнь? Лаврушин отвёл взгляд. Потом посмотрел на пульт.

Он сразу понял, в чём дело.

Откинулся на неудобной спинке кресла, созданного для солдат, а не для сибаритов. Вздохнул судорожно. Провёл пальцами по подбородку.

На кнопке была изображена стрела. Змеи — символа времени, на ней не было. Никакой отсрочки. Мгновенная и верная смерть. Двадцать мегатонн. От тела не останется и молекул — лишь облачко плазмы.

Кошка-судьба выпустила когти и оскалила клыки. Она не оставила ни малейшей возможности выжить. Она заканчивала свою игру с человеком.

Замысел строителей склада был понятен. Власть нельзя уничтожить просто так. С ней должен оставить этот мир и властитель. Мгновенное самоуничтожение — это самоубийство. И меньше соблазнов разрушить «Сокровище Дзу»!

Мелькнула дурацкая мысль — а что будет с квартирой? Хорошая квартира. Почти в центре. Кооперативная. На премию от оборонки купленная… Тьфу, мысли дурацкие лезут.

Дрожащей рукой он потянулся к пульту. И отдёрнул её, будто пульт был раскалён.

— Черти вас дери, проклятые! Не, могу, не могу, не могу!

Он никогда не хотел покончить жизнь самоубийством. В самые тяжёлые моменты в нём жила жажда жизни. Ему нравилась жизнь. Нравилось то место, которое он занимает в ней. Всё нравилось. А смерть не нравилась. Он ненавидел смерть. Он не мог просто так отдать себя в её лапы…

Ну не мог он нажать на эту кнопку. Не мог — баста. Он же не герой. Не железный человек, вроде Берла рен Карта или Строна. Тем было бы легко — они запанибрата со смертью — они несли её сами и готовы были принять её в любой момент. А он, кандидат наук Лаврушин, завлабораторией, типичный «электронагреватель», профессиональный грибник и любитель журнала «Новый Мир», Окуджавы и прочей чепухи — он никогда не отличался непреклонной волей или безоглядным альтруизмом.

Кто мог представить, что последний шаг будет настолько труден? Он закусил до крови губу. Он всё понимал — звёздные войны, гибель миллиардов людей, взрывающиеся светила и дробящиеся на астероиды обитаемые планеты. Это возможный развал Звёздного Содружества. Но всё там, далеко. А он здесь, с верёвкой и мылом в руке. Он взвалил на себя слишком тяжёлую ношу и не в силах донести её до конца. Путь, который он прошёл, опасности, градины пуль — всё это было зря. Он — тряпка. Он думал, сможет нажать кнопку. А он не может. Самое главное жить. Лишний час. Лишние несколько минут. Хотя бы небольшая отсрочка, а там посмотрим. Там станет видно. Может он решится. Но потом. Через час. Через сутки…

Лаврушин рванулся к пульту и изо всей силы вжал кнопку. Последнее, что он увидел, был свет. Такого яркого света он не видел никогда.

* * *

По комнате разливалось весёлое весеннее солнце. Лаврушин с неохотой выныривал из тяжёлого сна.

Голова чугунная — никак после похмелья. Где он, кто он — понял не сразу. И вдруг…

Он вспомнил! Разом всё!

Ну и сон. Что-что, а ночные кошмары его давно не посещали. Виновата новая научная тема, которую он разрабатывал — там запросто крыша протечёт. Всё, никаких наук. Пара дней на отдых. Почитать детективы, «Швейка», «Золотого телёнка»…

Он покосился на часы. Уже восемь. Он прикрыл глаза. Так, решено, на работу сегодня не идём. А идём за пивом. Надо только звякнуть Степану, чтобы предупредил Семёнова — пусть знает, что у завлаба творческий кризис.

Он потянулся за телефоном, прижал трубку плечом и набрал номер. Его бил озноб. Надо же. Ну, приснилось. Звёздное Содружества, «Сокровище Дзу», «тигры».

— Алло, — донёсся из трубки Наташин голос.

— Привет.

— Это кто?

— Ты что, Наташ, не узнаёшь? Лаврушин.

— Здравствуй, Лаврушин, — приветливый женственный голос окончательно вернул его на грешную землю и придал уверенности в незыблемости этой действительности. — Как у тебя дела?

— Ничего. А у тебя.

— Нормально. Скажи-ка, Лаврушин, ты куда моего мужа дел?

— Как?

— Мне тебе, что ли, объяснять?

— Могла бы и объяснить.

— Ну тогда слушай, склеротик. Три месяца назад он поссорился со мной. Ушёл к тебе. Потом зам по науке позвонил и сказал, что направил вас в какую-то секретную командировку.

— В секретную командировку, — повторил Лаврушин.

— В секретную. В командировку. По заказу оборонки.

— Оборонки…

— Ты издеваешься?

— Нет, нет, Наташа. Продолжай.

— Три открытки от него получила с извинениями и изъявлениями добрых чувств. Всё. Теперь я тебя слушаю, Лаврушин.

У него что-то оборвалось внутри. Он вскочил, скинул одеяло, и только сейчас обнаружил, что на нём зелёный комбинезон с закатанными рукавами. А на рукаве — объёмное, как живое, изображение «тигра». А на боку — тяжёлый пистолет. Электрический.

Трубка со стуком упала на пол. Она что-то верещала, но Лаврушин не обращал на неё внимания. Он отодвинул аппарат, уселся обратно на диван, обхватил голову руками. Потом повернулся к компьютеру.

— Мозг, когда я пришёл и где был?

— Приличные люди здороваются, — заворчал Мозг. — И вообще — хорош. Не помнит уже, где шатался.

— Я тебя разнесу на куски! — заорал Лаврушин.

Мозг испуганно замигал лампами.

— Чего орёшь-то? Уехал ты с этим инопланетянцем. Три месяца тебя не было. А вчера прямо в квартире объявился, и сразу дрыхнуть.

Значит, не сон. Не кошмар. Всё правда. И Степан, Строн, Берл рен Карт лежат нашпигованные пулями на радиоактивной земле!

Но сам как он здесь очутился? Последнее, что помнит — вспышка. Значит, Сокровища Дзу — склада грандаггоров с самыми чудовищными видами вооружений, которое только можно представить, нет. И Степана нет. Лучшего друга, согласившегося сопровождать его в этой дикой авантюре, нет на этом свете.

Плохо, как же всё плохо!

Из прострации его вывел звонок в дверь. Но Лаврушин не шевельнулся. Входная дверь скрипнула. Послышались шаги.

— Я же говорил, что он шаромыжник, — проскрипел Мозг. — Ты глянь, как замки навострился вскрывать.

Лаврушин обернулся. И увидел Инспектора. Из-за его спины выглядывал Степан. Не мираж. Не голографическая скульптура. Живёхонький.

* * *

Всё хорошо, что хорошо кончается… Если, конечно, это не галлюцинация, а действительно, редкая, невозможная, невероятная удача.

— Да говорил же я — здесь он, — обрадованно воскликнул Инспектор.

— А я что, не верил, что ль? — возмутился в своей привычной манере Степан.

Лаврушин встряхнул головой. Ломило виски. Мысли не могли сложиться в единую цепочку.

Инспектор, видя его состояние, нагнулся над ним и начал делать пассы ладонями около висков. Через минуту Лаврушин почувствовал, что озноб, усталость, головная боль исчезли.

— Дурдом! Что происходит? — воскликнул Лаврушин.

— Ругается. Значит, в порядке, — кивнул Степан.

— Степан, — сказал Инспектор. — Я буду вам очень благодарен, если вы сделаете мне отвар. Как он называется?

— Чай.

— Именно чай.

Степан отправился на кухню и начал там греметь посудой. Он что-то уронил. Он обожал ронять посуду. В институте ходила поговорка: «как Степан в посудной лавке».

Пока он возился там, Лаврушин полулежал на диване, не решаясь начать разговор. Инспектор тоже не торопился.

Степан вернулся с подносом, заставленном чашками, чайником, розетками с вареньем, и сообщил:

— А одну чашку кокнул.

— Молодец, — кивнул Лаврушин. — Осталось ещё две от сервиза.

Он потянулся к чайнику, налил себе немного, пригубил. Инспектор последовал его примеру. Потом осведомился:

— Хотите знать всё?

— Нет. Мне это совершенно безразлично.

— Ага, шутите. Уже хорошо… Когда по вашим гипермаякам мы поняли, что вы движетесь по направлению к пустыне, напрашивался вывод — вы нашли путь к «Сокровищу Дзу». Потом поступила спутниковая информация — за вами следуют два десантных гравилета. Когда «тигры» прижали ваших друзей, мы вмешались. Обошлось без жертв. Мы просто усыпили солдат низкочастотным эфирным ударом. А Степана и его соратников подняли на борт.

— Это же явное вмешательство. Вы сами говорили, что оно может привести к непредсказуемым последствиям.

— У нас появились козыри. Мы нашли информацию, что на Джизентаре проводятся эксперименты по тотальному психоконтролю. Мы намекнули не это Кунану. Он страшно боится, что мы добудем доказательства, и тогда Содружество применит силу. Нет, теперь Кунан не будет скандалить.

— А что, на самом деле есть факты психоконтроля?

— Пока лишь намёки на них. Думаю, диктатор теперь свернёт эти программы. Надавили мы на него основательно.

— Что с этим «Сокровищем»?

— Хранилище разлетелось в плазму. Склад располагался на глубине восьми километров. Всё окончилось лёгким землетрясением. Основную энергию взрыва мы нейтрализовали.

— А почему я здесь?

— Есть у вас писатель Шекспир. Его слова — есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам. В общем, сработали те двадцать процентов успеха.

— Туман.

— Я тоже не всё понимаю, — успокоил его Инспектор. — Но имею ряд соображений. Я предупреждал — на Химендзе вы можете встретиться с неожиданностями. Чтобы не терзать вас неопределённостью и не подвергать ваше сознание угрозе нестабильности, подробно ничего не объяснил. Шанс, что вы встретитесь с этим НЕЧТО был невелик. Я ошибся.

— Мы встретились с чудом.

— Наш мир, как и ваш, полон загадок. Одна из них — легендарная предцивилизация. назовём её цивилизацией умматов.

— Почему?

— Есть основания… Многие мои соплеменники отрицают её существование, как ваши отрицают, между прочим совершенно напрасно, Атлантиду. Но многие верят в умматов. Это миф нашего времени. Камень преткновения. Кто были умматы, куда ушли? Тайна. Я верю в них. Верю, что они просто освободили дорогу идущим за ними, сейчас живут в каком-то измерении, о котором мы ничего не знаем. Мы наталкиваемся на грандиозные сооружения, астроинженерные объекты. А ещё — на непонятные явления, настолько фантастические и редкие, что в их реальность верится с трудом.

— Угольный человек? — кивнул Лаврушин.

— Пусть будет угольный человек. Таинственное свечение, деформации предметов — что это? Откуда берутся тёмные фантомы? Я уверен, что это детища умматов.

— Есть основания думать?

— У меня есть. Но такие, которые не убеждают никого.

— Что такое Угольные люди?

— Разведчики. Отходы деятельности умматов. Раз и навсегда заведённые механизмы… Не знаю. Знаю, что подобные явления встречаются на немногих планетах. И локализуются вокруг каких-то людей.

— Они прилипли к нам?

— К вам, Лаврушин. Лично к вам.

Лаврушин перевёл дыхание. Ну что же, просто прибавился ещё один удар дубиной по голове — теперь их и считать смысла нет.

— Ну а как я всё-таки сижу здесь?

— Если бы Сокровище располагалось в хранилище, сооружённом грандаггорами, мы бы обнаружили его давно. Я считал, что они приспособили под склад заброшенную базу умматов. А вот её засечь невозможно. Это техника, на сотни тысяч лет, если не на миллионы, обогнавшая нашу.

— Ничего себе.

— Естественно, уровень безопасности у неё куда выше нашего уровня. База умматов — это сложная информационная система. Когда взрыв в двадцать мегатонн превратил склад в плазму, то сработала система безопасности. Было спасено самое ценное на базе — человек.

— А как я оказался здесь?

— Вы оказались там, где мечтали оказаться.

— И сработало двадцать процентов удачи.

— Сработало. Вас перекинуло за десятки световых лет и на несколько дней вперёд.

Лаврушин издал смешок. Затем, не в силах больше сдерживаться, нервно расхохотался.

— А вообще вы отлично сработали, — сказал Инспектор.

— Мы? Сработали? — скривился Лаврушин. — Мы же ничего не сделали сами. Нас как щепки носило океанскими волнами. Против нашей воли.

— Именно. И в той ситуации такая позиция была самой лучшей.

Лаврушин встряхнул головой. Он на миг взглянул со стороны на происшедшее. На то, что им, обычным учёным, выстаивающим очереди за мясом и колбасой, выбивающим путёвки на юг, пришлось пережить. Как здорово быть снова дома.

— Господи, я дома.

— Дома, дома, — забормотал Мозг. — Лаврушин, а я рад, что ты вернулся.

Уж от кого, а от Мозга подобных нежностей он не ожидал. Он улыбнулся и подмигнул ему.

Книга вторая

ПЯТАЯ ЦИТАДЕЛЬ

Часть первая

Палачи из телевизора

Земля. Москва. Год 1989.

Степан зашёл в поросший деревьями дворик. Лаврушина он увидел сразу.

Завлабораторией уж два дня не отзывался на телефонные звонки, не обращал внимания на стук в дверь. Официально он уже неделю числился больным, на что имел «отмазный» лист — проштемпелёванный, выписанный по всем правилам больничный, во всяком случае по телефону он говорил, что дело обстоит именно так. Надо же случиться — именно в это время директор собрался в срочную командировку, и не куда-нибудь в филиал в Орловской губернии, а в Данию. Тамошние учёные что-то твердили насчёт новых времён, перестройки, о «милом Горби», а потому предлагали русским объединить усилия и грызть вместе гранит науки. Лучшего консультанта и сопровождающего, чем Лаврушин, директору не найти. Завлаб должен появиться в институте и цепляться из о всех сил в представившуюся возможность. Загранкомандировка — предел мечтаний советского человека. Чтобы упустить такую возможность, надо быть дураком. Притом дураком круглым. А упустить это счастье можно очень просто — вокруг директора уже вились, нашёптывали, науськивали, умасливали желающие хоть краешком глаза глянуть на Копенгагенскую вольницу.

Лаврушин, которого сейчас увидел Степан, меньше всего походил на больного человека. Гораздо больше походил он на человека здорового. И закрадывались сомнения о правомерности выписанного ему больничного листа.

Кандидат физматнаук, одетый в грязную робу зелёного цвета, которые в последнее время облюбовали дачники, вытаскивал из багажника своего «Запорожца» огромный пузатый медный самовар. Вещь была изрядно потёрта, помята, бок продырявлен. На асфальте уже выросла груда никуда не годного хлама: разбитая настольная лампа. сгоревшая телевизионная трубка, всякая металлическая всячина. Судя по удовлетворённому лицу хозяина этого хлама, жизнью тот был доволен вполне.

— По совместительству в старьёвщики устроился? — укоризненно произнёс Степан.

— Во, на ловца и зверь бежит, — сказал Лаврушин, поднимая глаза на друга. — Поможешь дотащить.

Он начал совать в руки Степана железяки — влажные и не совсем чистые.

— Э, — запротестовал было Степан.

— Давай-давай, — Лаврушин преподнёс ему телевизионную трубку.

— Ты где этот хлам взял? На свалке, что ли?

— Ага. На ней, родимой.

Степан едва не выронил поклажу, положил её на землю, и возмущённо проговорил:

— У тебя загранкомандировка срывается, а ты по свалкам мышкуешь, мусор там собираешь!

— Загранкомандировка, — рассеянно кивнул Лаврушин, держа в руках мятый самовар и с интересом рассматривая его. — Посмотри, какая вещь. То, что доктор прописал!

Всё хвалёное здравомыслие Степана восставало против подобной беспечности, безалаберности, и вообще — сущего безумия. Он хотел сказать что-то крайне едкое и колкое, но оглянуться не успел, как друг вновь нагрузил его поклажей, на этот раз завёрнутой в плёнку.

— Самовар я сам понесу, — Лаврушин бережно поднял медное чудище, которое раздували во времена царя Гороха кирзовым сапогом.

— Дела-а, — протянул Степан. — Ты больничный не у психиатра брал?

В лифте он пытался добиться у друга объяснений, но тот, ощупывая самовар, отделывался: «подожди», «потом», «сейчас увидишь».

Страшнейший кавардак бросался в глаза уже в коридоре. Там была разбросана зимняя, летняя, осенняя обувь, половина которой место было на свалке. Здесь же валялись куски проводов, обломки микросхем, пара паяльников, осициллограф, и всё тот же свалочный мусор. Ощущался запах бензина.

— Дала-а, — вновь протянул Степан, оглядываясь. Он привык, что дома у друга всегда бардак. Но сегодняшний бардак был бардаком с большой буквы. — У тебя здесь что, монголо-татары с нашествием побывали?

— Подожди секунду, — Лаврушин, не выпуская из рук самовара, шагнул в комнату. Степан последовал за ним. И обмер.

Дело было даже не в том, что в комнате царил уже не Бардак, а БАРДАЧИЩЕ. Но то, что возвышалось в центре комнаты, вообще нельзя было назвать никакими словами.

Итак, мебель была сдвинута в угол. В центре расположилась фантастическая по глупости, абсурдности и откровенному сумасшествию конструкция. Высотой она почти доставала до потолка, диаметром была метра полтора-два. Пробовать уловить в дичайшем нагромождении деталей какую-то систему — занятие бесполезное. Не было этой системы. И смысла не было. Зато были можно было различить отдельные элементы, из которых и состояла эта ХРЕНОВИНА (иного слова в голову Степана как-то не пришло). А угадывались в ней: бочка из-под солёных огурцов — центральная часть конструкции, трубка от душа, знакомый бидон, из которого немало пива пито, небольшой ржавый двигатель внутреннего сгорания, выхлопная труба вела на улицу через окно, панель от стереоприемника, магнитофон «Весна», а так же мелочь — змеевики, клеммы, разноцветные провода, табличка от троллейбуса номер чсетырнадцать.

— Дела-а, — протянул Степан. — Ты точно спятил, солнце моё.

— Нравится? — ставя самовар на пол, самодовольно осведомился Лаврушин.

— Потрясающе!

— Только самовара не хватало.

— Ты чем здесь занимаешься? — с опаской спросил Степан.

Он со страхом думал, что у его друга очередной приступ творческой горячки, а тогда — запирай ворота.

— Я над этой штукой три месяца работал, — доверительно поведал Лаврушин. — Времени всё не хватало с этой институтской текучкой, вот и сел на больничный.

— Что это за жуть ты сотворил?

— Генератор пси-поля. Торжество энергоинформационных технологий. Двадцать второй век!

— Это генератор? Вот это? — Степан ткнул в машину пальцем,

— А чего удивляешься? — с некоторой обидой спросил Лаврушин. — По-твоему генератор должен обязательно сверкать никелем и пластмассой? У меня нет денег на это. Уж чем богаты.

— Ты хочешь сказать — эта коллекция металлолома работает?

Лаврушин пожал плечами.

Степан протиснулся боком к дивану, зацепился джинсами об острый край обрезка трубы, со стоном чертыхнулся — джинсы были новые. Упал на мягкие продавленные подушки. И занялся любимым занятием — назиданиями:

— Лаврушин, эта штука не работает. Такие штуки вообще не работают. Такие штуки выставляются на экспозициях «Творчество душевнобольных».

— Конечно, не работает, — охотно согласился Лаврушин.

— Ну вот. ЧТД. Что и требовалось доказать.

— Сейчас самовар подсоединю — и заработает.

— Самовар, — простонал Степан.

— От служит отражателем пси-поля, которое и откроет тоннель в иной пространственно-временной континуум.

— Ага. А я — марсианин. Прибыл в СССР для организации совместного предприятия по разведению розовых слонов.

— Считаю иронию здесь неуместной, — хозяин квартиры поднял валявшийся на полу чемоданчик с инструментом, открыл его и принялся за самовар. Тот под ударами молоточка приобретал овальную форму. Попутно Лаврушин объяснял, что и как. Выражение на лице гостя менялось: недоверие сменилось полным неверием, а затем и страхом, в голове билась цифра «03» — там, кажется, высылают за душевнобольными.

Из объяснений явствовало, что психологическое поле, создаваемое человеком, может реализовываться в параллельных пространствах, число им — бесконечность. Каждая мысль создаёт свой материальный мир, живущий, пока эта мысль длится, по задумке автора, а затем переходящий в свободное плавание. Если должным образом генерировать пси-энергию, можно попасть в эти производные миры. Притом легче попасть в тот мир, о котором думают наибольшее количество людей. А чем заняты головы большинства людей?

— Это дверь в телевизионный мир, — подытожил Лаврушин.

— Какой бред, — с восхищением произнёс Степан. — Всем бредам бред.

— Легко проверяется. Сейчас мы испытаем генератор.

Лаврушин решил, что довёл самовар до кондиции. Отделан он был плохо, на корпусе — вмятины, но, похоже, для целей, которым был предназначен, годился. Изобретатель присобачил разъёмами самовар к аппарату рядом с будильником за шесть рублей двадцать копеек, который резко тикал.

— Начнём?

— Начинай, — насмешливо произнёс Степан, скрестивший руки на груди. Он пришёл в себя. И решил, что дуровоз вызывать нет смысла. Просто Лаврушин увлёкся очередной идеей. Вот слезет с неё — и вновь будет достойным членом коллектива, законным квартиросъёмщиком, членом профсоюза.

Лаврушин распахнул дверцу шкафа, вынул заводную ручку для автомобильного мотора, засунул её в глубь аппарата.

— Двигатель на десять лошадей, — сказал изобретатель. — Приводит в действия вращательные и колебательные элементы.

Он дёрнул несколько раз ручку. Двигатель чихнул несколько раз и с видимой неохотой завёлся. Аппарат затрясся, как припадочный. В его глубинах что-то закрутилось, заходило ходуном.

— Жду чуда, — саркастически произнёс Степан.

— Подождёшь, — Лаврушин обошёл генератор, лицо его изображало крайнюю степень озабоченности. Он сунул руку в глубь аппарата, начал чем-то щёлкать.

— Давай, покажи, — подзадоривал Степан.

Тут комната и провалилась в тартарары.

* * *

Степан зажмурил глаза. А когда открыл, то осознал, что сидит не на диване в лаврушинской квартире, а на потёртых гранитных ступенях старого дома. И что по улице несутся стада иномарок — больших и маленьких, БМВ и Мерседесов, «Фордов» и «Рено».

Народу было полно — по большей части смуглые, горбоносые, кавказистые, одеты одни скромно, другие крикливо. Дома всё под одну гребёнку, в несколько этажей. Какая-то стойка со здоровенными кнопочными телефонами. Напротив афиша кинотеатра — полуголая девица целится в какого-то обормота маньячного вида из гранатомёта. И везде — реклама, реклама, реклама — вещь советскому человеку чуждая и ненужная.

Степан посмотрел направо — рядом на ступенях сидела в обнимку парочка стриженных, с красными хохолками, во всём чёрном, с медными бляшками молодых людей неопределённого пола. Молодые люди обнимались и целовались с самозабвенностью и отстранённостью, они не замечали ничего вокруг. С другой стороны стоял Лаврушин с заводной ручкой в руках.

— Дела-а, — Степан дёрнул себя за мочку уха, что бы убедиться в реальности происходящего.

— Оторвёшь, — сказал Лаврушин. — Ухо оторвёшь.

— Сработала твоя ХРЕНОВИНА!

— А как же… Интересно, какая сейчас передача?

— Сегодня воскресенье. Может быть какая угодно. Наверное, что-то про туризм.

— Пошли посмотрим на за рубеж. Когда ещё побываем, — предложил Лаврушин.

— Как мы будем осматривать мир. Ограниченный фокусом видеокамеры?

— А кто тебе сказал, что он ограничен? Этот мир — точная копия нашего.

Друзья двинулись мимо витрин маленьких магазинчиков, в которых были ценники со многими нулями и лежали упакованные в пластмассу продукты, мимо витрин с одеждами на похожих на людей манекенов и теми же ценниками, только нулей на них было куда больше. За поворотом к подъездам лениво жались девушки, одетые скупо и вызывающе. Лаврушин притормозил и во все глаза уставился на них. Одна стала глупо улыбаться и дергано подмигивать, а другая направилась к ним.

— Пошли отсюда! — дёрнул его за рукав Степан. — Быстрее!

Свернув на соседнюю улицу, друзья попытались разобраться, где находятся.

— Франция — факт. Речь ихняя. И ценники, — Лаврушин подошёл к спешащему куда-то молодому человеку и спросил на ломаном французском: — Извините, что это за город?

Молодой человек сперва удивлённо посмотрел на замызганную робу Лаврушина. Потом понял, о чём его спрашивают, и лицо его вытянулось.

— Утром был Париж. Вы что, с Луны свалились?

— Русские туристы.

Парень дружелюбно похлопал Лаврушина по плечу:

— Горбатшов, — коверкая русский проквакал он. — Перестроика…

— …и различные приспособления для картофелеводческих, зерноводческих, свиноводческих, хлопководческих работ, а так же для мелиорации.

Лаврушин встряхнул головой. Какой отношение имеет «перестоика» к приспособлению для картофелеуборочных работ?

Когда человек переключает телевизор на другой канал, то привычный мозг тут же моментально воспринимает новое изображение как должное. Но когда переключают реальность… Когда человек моментально попадает в другой мир — тут сразу не переключишься.

— Уф, — перевёл дыхание Степан,

Путешественники по телепространству были в большом, хорошо освещённом зале, заставленном рядами кресел. В креслах сидели люди — бородатые, плешивые, дурно одетые или наоборот в добротных, партийно-профсоюзного кроя костюмах. Публика была чем-то странная и близкая. Впереди было пространство сцены. В зале было несколько телекамер и множество прожекторов, софитов, излучающих ослепительно яркий свет. Было очень жарко.

На сцене стоял стол президиума. Рядом с ним возвышался сложный, ярко-красный, ощерившийся непонятными приспособлениями аппарат на гусеницах. Чем-то он походил на передвижную бормашину для лечения зубов у индийских слонов. Сущность и назначение устройства расписывал огромный толстый (человек-гора прямо) в синем костюме мужчина. Он постоянно вытирал со лба пот платком, на его щеках играл детский румянец.

— Пошли, присядем, — подтолкнул Лаврушин своего друга.

Они прошли на край первого ряда, где было несколько свободных кресел. Обсуждение было в самом разгаре. Присмотревшись, Лаврушин понял, что они попали на передачу для изобретателей «Это мы можем».

Обсуждение было в самом разгаре, появление новых людей никто не заметил.

— Вызывает некоторый интерес система передач. Некоторые нестандартные решения. Но… — начал речь худой сильно очкастый мужчина из президиума.

Он пустился в длинный перечень этих «но», которые больше походили на мелкую шрапнель, разносящую изобретение на мелкие кусочки и не оставляющие ему права на существование.

Но ему не дали разойтись. Благородного вида седовласый председательствующий прервал его, обратился к изобретателю:

— Как вы думаете совершенствовать своё изобретение?

— Хочу приспособить его с помощью дистанционного управления для сбора морской капусты под водой. Так же можно продумать и вопрос о придании ему качеств аппарата летательного. Это помогло бы для опыления сельхозугодий и борьбы с лесными пожарами.

— Понятно, — послышалось рядом с Лаврушиным саркастическое восклицание. Поднялся бородатый штатный скептик. — А вас, так ск-з-зать, многопрофильность этого, с поз-з-зволения скз-зать изобретения, не смущает?

— Смущает, — изобретатель покраснел ещё больше, всем своим видом выражая это смущение. — Но хотелось как лучше.

— Ах, как лучше, так скз-з-зать…

Но тут скептика перебил широкоплечий, будто только что оторвавшийся от сохи мужик, разведя лопатообразными руками:

— Эх, братцы! Человек творчество проявил! Такую вещь изобрёл! А вы ему… Бережнее надо к творческому человеку относиться. Аккуратнее надо. Мягчее и ласковее!

Он сел под гром аплодисментов.

— Ладно, — прошептал Степан. — Всё ясно. Поехали обратно.

— Как обратно? — возмутился Лаврушин. — Я по телевизору только эту передачу и смотрю.

— Вот и досмотришь её по телевизору. Всё выяснили. Проверили. Хреновина работает. Пора и честь знать.

— Обратно, — пугающе задумчиво протянул Лаврушин.

Степан с самыми дурными предчувствиями уставился на него.

— Насчёт обратно я ещё не думал, — продолжил Лаврушин.

— Что? Это как не думал?

— Закрутился. И эта проблема совершенно выпала. Но ничего — со временем я её решу.

Степан побледнел и сдавленно прошипел:

— Это что же — мы навсегда здесь останемся?

— Да не нервничай. Через шесть часов бензин кончится. Мотор заглохнет. Мы вернёмся автоматически.

— Шесть часов, — произнёс Степан мрачно, но с видимым облегчением.

Тем временем на сцене появился новый предмет обсуждения — механизм, похожий на огромный самогонный аппарат. По всему было видно, что он тоже создавался из отходов производства. Внесли сие творения два изобретателя — широкоплечий, лысый, что колено гомо сапиенса, усатый, что Тарас Бульба мужчина лет под полтинник, и вихрастый шустрый молодой паренёк, напоминающий гармониста из старых фильмов.

— Це пыле и дымоулавливатель, — неторопливо, густым басом произнёс лысый, неторопливо указав могучей дланью на прибор.

— А для чего он? — спросил очкарик из президиума.

— Як для чего? Шоб пыль и дым улавливать.

— Как он действует? — спросил председательствующий.

— Так то ж элементарно. Вот вы, на задних рядах, будь ласка, засмолите цигарку.

Нашлось несколько добровольцев. Когда над задними рядами поплыл дым, изобретатель включил тумблер, сделанный из черенка пожарной лопаты. Дым моментально исчез.

— А какой принцип? — не отставали от лысого.

— Так то мой малой лучше расскажет.

«Гармонист» выступил вперёд и начал тараторить:

— Диффузионные процессы в газообразной среде, согласно уравнению изменчивых состояний Муаро-Квирцителли…

Лысый отошёл в сторону и встал неподалёку от Лаврушина.

— Простите, можно вас, — прошептал Лаврушин, приподнимаясь с места.

— Що?

— Вы детали на свалке брали?

— А як же. Главный источник для нашего брата. Супермаркет и Эльдорадо, можно сказать.

— Я вас там видел.

— О. А я бачу — лицо знакомое.

— Мне ваш аппарат понравился. Только из-за того, что у вас стоит маленький чугунок, а не большая алюминиевая кастрюля, меняется синхронизация. И эффект падает. Кстати, такую кастрюлю я вчера нашёл. Позвоните мне…

Лаврушин нацарапал на бумажке номер телефона и протянул лысому изобретателю.

— Ну спасибо, ну уважили, — зарокотал тот.

Когда лысый отошёл, Степан прошипел:

— Ты чего? Зачем телефон дал? Это же другой мир!

— Ох, забыл.

Тем временем «гармонист» нудно вещал:

— График охватывает третью и четвёртую переменную…

Лысый не выдержал и перебил его:

— Николы, ты просто скажи — там такое поле создаётся, что всю дрянь из воздуха как магнит тянет.

Тут вскочил набивший всем оскомину бородатый скептик. В отличие от людей творящих, которые ещё не знают, что могут, он знал, что не может ничего, а потому обожал поучать и разоблачать:

— А, так сказ-з-зать научная экспертиза?

— Так цеж разве экспертиза? — лысый вытащил из кармана небрежно сложенный в несколько раз и изрядно потёртый листок. — У них там в НИИ сто человек над этой проблемой головы ломают — да так ничего не придумают. А, значит, и мы тоже ничего не можем придумать. Це экспертиза?

— Что меня, так скз-зать настораживает, — затеребил скептик бороду. — Есть, так скз-зать магистральные пути развития науки. Все большие открытия совершаются, так скз-зать, большими коллективами. Игрушки, мелочь, усовершенствования — тут просто раздолье для народного творчества. Но тут — большая проблема…

— Эй, там, на галёрке, будь ласка, засмоли.

Поплыл сигаретный дым. Лысый дёрнул рубильник — дым исчез. Перевёл его — дым появился.

— Но я не договорил… Значит, так скз-зать, магистральный путь…

Лысый вновь взялся за рубильник — дым исчез.

— Братцы! — вскочил деревенский защитник изобретателей. — Человек творчество проявил! Ум, совесть вложил. Душевнее надо, братцы! А вы — магистраль.

— Но существуют, так скз-з-зть…

Лысый дёрнул за рубильник — дым исчез.

— Так сказ-зать… — донёсся возбуждённый голос скептика.

Чем кончилось дело — друзья не слышали. Они очутились во дворце съездов, где сейчас проходил заседание Верховного Совета, где выпервые за долгие годы были представлены различные политические движения. Рядом был пресловутый пятый микрофон — центра политических вихрей и скандалов, к которому рвались как к спасательному кругу все сотрясатели политических основ. Вот и сейчас к нему выстроилась длинная очередь. В него вцепился поп, похожий в длиной рясе, похожий на бомжующего Мефистофеля, и что-то истошно орал про тридцать седьмой год и ГУЛАГ. Обсуждали, похоже, какую-то поправку, но какую… Щёлк — опять другая картинка.

Дальше пространства начали меняться быстро. Путешественники за несколько минут побывали на свиноферме в Голландии с довольными, обладающими всеми мыслимыми и немыслимыми гражданскими правами свиньями. Затем перенеслись на квартиру писателя Астафьева. С приёма в Белом доме а Вашингтоне их вытолкали взашей и на полицейской машине повезли в участок. Лаврушин сказал, что они русские, и полицейский восторженно, сугубо по-английски заорал: «О, русский шпион». К счастью, репортаж закончился, и друзья очутились в кооперативном кафе, где успели ухватить кой-чего съестного, прежде чем исчезнуть. Дожевать бутерброды с севрюгой они не успели — перенеслись в Антарктиду, прямо в центр пингвиньего стада, к счастью оказавшегося неагрессивным — и тут стало от холода ни до чего. Едва не обледенели, но подоспел репортаж об испытании новой роторной линии.

— А если покажут открытый космос? — Степан тряс Лаврушина за плечи. — Или мультфильм?

— Даже и не знаю, что сказать.

Дальше пошли такие передачи, будто специально призванные доставить массу удовольствия. Венеция. Рим. Сафари в Африке. Друзьям оставалось только радоваться жизни.

— Какой отдых, — лениво потянулся Лаврушин в шезлонге на берегу Средиземного моря. — Какие возможности для индустрии развлечений.

— Неплохо, — Степан огляделся на нежащихся в лучах солнца людей, на белокаменный прекрасный город на другой стороне залива, поднял с песка ракушку и швырнул её в море.

Ласкающий взор пейзаж исчез, будто и не было вовсе. Путешественники оказались в тёмном, пыльном углу. Сердце у Лаврушина куда-то ухнуло в предчувствии больших неприятностей.

— Пропала Рассея, — услышал он заунывный вой.

* * *

Угол был завален старыми сапогами, корзинами, одеждой. Тут же стоял высокий — рукой до верхушки не дотянешься, шкаф.

Просторная комната имела сводчатые окна. Через мутные оконные стёкла иронично кривился узкий лунный серп. Здесь было пыльно. В центре помещения стоял большой стол с горящими свечами, на котором возвышалась здоровенная бутылка с мутной жидкостью, стояли тарелки с солёными огурцами, картошкой и куриными окорочками. За столом сидело четверо.

Человек в строгом сюртуке уронил лицо в свою тарелку с объедками и посапывал громко и омерзительно. Здоровенный мужчина в военной форме с аксельбантами, погонами штабс-капитана, зажав в руке стакан, зло глядел перед собой, его лицо держиморды, напрочь лишённое интеллекта, было угрюмым. Третий за столом был подпоручик с красивым, но порочным лицом. Он обнимал распутную толстую тётку, и истошным противным голосом завывал:

— Пропала Рассея! Продали её жиды и большевики! Истоптали лаптями!

От избытка чувств он схватил со стола револьвер и выстрелил два раза в стену. Грохот был оглушительный. Пули рикошетировали с искрами.

— Успокойтесь, подпоручик, — обхватив голову рукой прошептал штабс-капитан. — не только вам тошно, что Родина в руках хама.

— Хама, — плаксиво и пьяно поддакнул подпоручик.

«Противные люди, — подумал Лаврушин. — Видимо, попали мы в революционный фильм шестидесятых».

— Ох, Николай Николаевич, — хихикнула дама, теснее прижимаясь к порочному молодому офицеру. — Можно хоть сейчас о приятственном.

— Пшла вон, дура! — взвизгнул подпоручик, оттолкнул женщину от себя. Потом всхлипнул: — Землю отобрали. Капитал… Пропала Рассея!

— Не будьте барышней, подпоручик…

Докончить этот нудный пьяный разговор им не пришлось. Под ноги Лаврушину со шкафа тяжело шлёпнулся откормленный чёрный кот.

— Кыш, — рефлекторно крикнул изобретатель.

Держиморда вздрогнул. Пьяный поручик крикнул противно и тонко:

— Кто там?

Штабс-капитан взял револьвер, свечу, направился в сторону шкафа. Путешественники вжались в угол — ни живы-ни мертвы.

— О, лазутчики, — капитан-держиморда улыбнулся и стал похож на крокодила перед заслуженным завтраком. — Покажитесь на свет, господа большевички.

— Влипли, — вздохнул Степан. Где-то в словах штабс-капитана была истина. Полгода назад Степана приняли кандидатом в члены КПСС.

Первопроходцы пси-измерений вышли на свет божий. Они прошли в центр комнаты, подталкиваемые в спину. Держиморда-офицер критически оглядел их и впился глазами в потёртые фирменные новые джинсы Степана — их специально протирают на заводе, чтобы они выглядели более обтрёпанными.

— Оборванцы, — констатировал штабс-капитан. — В обносках ходят, а всё туда же — великой Державой управлять.

— Быдло. К стенке их! — подпоручик взял револьвер и направился к нежданным гостям.

Держиморда улыбнулся и учтиво, как полагается выпускнику пажеского корпуса, юнкерского училища — или откуда он там, произнёс:

— Закончилась ваша жизнь, господа. Закончилась бесславно и глупо. Впрочем, как всё на этом никчёмном свете.

— Зак-кончилась, — икнул подпоручик и поднял револьвер.

— Не здесь, Николай Николаевич, — с укоризной сказал штабс-капитан. — Выведем во двор, и…

Он подтолкнул Степана стволом к дверям.

У выхода из комнаты Лаврушин наконец осознал, что пускать в расход их собираются на полном серьёзе. Мир этот, может, и был воображаемым, только вот пули в револьверах были настоящими. Поэтому он обернулся и воскликнул:

— Товарищи, — запнулся. — То есть, господа. Что же вы делаете? Мы тут случаем.

— Николай Николаевич, нас уже зачислили в товарищи. Как…

Договорить штабс-капитан не успел. Степан отбил револьвер и врезал противнику в челюсть, вложив в удар все свои девяносто килограмм. Штабс-капитан пролетел два шага, наткнулся за подпоручика, еле стоявшего на ногах от спиртного, они оба упали.

— Бежим! — Степан дёрнул друга за руку.

Они сломя голову ринулись вниз по лестнице. Выскочили из парадной на тёмную, без единого фонаря, освещённую лишь жалким серпом луны улицу.

Вдоль неё шли одно-двухэтажные деревянные дома с тёмными окнами. Только в немногих были стёкла. И в двух-трёх окнах тлели слабые огоньки. Чёрное небо на горизонте озарялось всполохами огней. Приглушённо звучали далёкие орудия. Было прохладно — на дворе ранняя весна или поздняя осень.

Бежать по брусчатке было неудобно. Но страх гнал вперёд куда лучше перспективы олимпийской медали. Друзья нырнули в узкий, безжизненный, немощенный переулок.

— Стой! — послышался сзади крик.

В паре десятков метров возникли фигуры в нелепых шинелях. В руках они держали что-то длинное, в чём можно было в темноте с определёнными усилиями распознать трёхлинейки с примкнутыми штыками.

— Стой, тудыть твою так!

Грянул выстрел. Вжик — Лаврушин понял, что это у его уха просвистела пуля. Вторая порвала рукав зелёной тужурки и поцарапала кожу.

Фигуры в шинелях перекрыли переулок впереди.

— Назад, — прикрикнул Степан.

И тут они с ужасом увидели, как ещё одна фигура с винтовкой появилась с другого конца переулка. Беглецов взяли в клещи. Они попались какому-то ночному патрулю.

— Сюда! — послышался тонкий детский голос.

Лаврушин рванул на него, и увидел, что в заборе не хватает несколько штакетин.

Друзья ринулись через пролом, пробежали через дворик, заставленный поленницами дров, перемахнули ещё через один забор. Потом оставили позади себя колодец — Лаврушин по привычке заправского растяпы наткнулся на ведро, шум был страшный.

Вскоре они выбежали на другую улочку. Лаврушин рассмотрел фигуру их спасителя — это был мальчонка лет десяти.

Через развалины кирпичного дома, развороченного при артобстреле, все трое пробрались во двор двухэтажного дома. Лаврушин перевёл дух. Кажется, от погони они ушли.

— Я спрячу вас, — сказал мальчишка. — За мной.

* * *

Друзья сидели в тесной, освещённой керосиновой лампой комнатёнке. Обстановка была бедная — грубый стол, скамьи, застеленная одеялами и подушками кровать, занавешенный тонкой ситцевой занавеской угол.

Встретила их хозяйка — дородная, приятная женщина. Она приняла их без звука, когда мальчишка сообщил, что эти люди от беляков бежали.

При тусклом свете керосиновой лампы можно было получше рассмотреть спасителя. На мальчонке был пиджак с чужого плеча, больше годящийся ему как пальто. Глаза у пацанёнка живые, смышленные, в лице что-то неестественное — слишком открытое, симпатичное. Фотогеничное. С другой стороны — так и положено в кино.

— Откуда, люди добрые, путь держите? — спросила хозяйка, присаживаясь за стол рядом с гостями.

— Из Москвы, — ответил Степан.

— Ой, из самой Москвы, — всплеснула умилённо женщина руками. И строго осведомилась: — Как там живёт трудовой люд?

— Более-менее, — пожал плечами Степан, но вспомнил, где находится, и поспешно добавил: — Война. Разруха. Эсеры разные. Империалисты душат.

— Война, — горестно покачала головой женщина. — Она, проклятая…Не взыщите, мне к соседке надо, — заговорщически прошептала она.

«Какая-нибудь связная по сценарию», — решил Лаврушин.

Дверь за ней захлопнулось. Тут настало золотое время для мальчишки. Он начал морочить гостей расспросами:

— Дядь, а дядь, а вы большевики или коммунисты?

— Большевики.

— А в Москве где работали?

— Мы с этой, как её, черти дери… — Лаврушин пытался что-то соврать. — С трёхгорки.

— Точно, — кивнул Степан. — Трёхгорная мануфактура.

— И Ленина видели?

— Видели, — кивнул Степан. — По телевизору.

— Степ, ты сдурел?

— А, то есть, — растерявшийся окончательно Степан едва не брякнул «в мавзолее», но вовремя прикусил язык. — На митинге.

В дверь постучали замысловатым узорным стуком — наверняка условным. Мальчишка побежал открывать. В коридоре послышались шорохи, приглушённая беседа. Лаврушин различал голоса — мужской и детский: «Кто такие?», «трехгорка… от солдат бежали», «Ленина видели», «большевики».

В комнате возник невысокий, в кожаной куртке и рабочей кепке мужчина с проницательным взором и картинно открытым лицом.

— Здравствуйте, товарищи, — приветствовал он.

— Вечер добрый, — сказал Степан.

Лаврушин приветственно кивнул.

— Зовите меня товарищ Алексей, — полушёпотом представился пришедший.

Друзья тоже представились. Из последовавшего разговора выяснилось: на дворе девятнадцатый год. Действие фильма происходит в центральной России, в небольшом городе, который ни сегодня-завтра будет взят Красной Армией.

В свою очередь путешественники наплели подпольщику, что были в красноармейском отряде, их разбили, теперь пробираются к своим. Заодно, немножко приврав, рассказали о встрече с капитаном-держимордой и дитём порока смазливым поручиком.

— Контрразведка, — сказал товарищ Алексей. — Изверги. Ну ничего, Красная Армия за всё воздаст душителям трудового народа… Теперь к делу. Вы, видать сразу, люди образованные, грамоте обученные. Небось книги марксистские читали.

— Читали, — кивнул Степан. — «Капитал» там. Присвоение прибавочной стоимости — очень впечатляет. «Шаг вперёд — два шага назад». Союз с середняком. Два семестра зубрил, — и едва сдержался, когда с языка рвалось «эту хрень».

Товарищ Алексей посмотрел на него с уважением.

— Нам нужны агитаторы, — воскликнул он. — Знайте, подпольный ревком действует. Мы поможем Красной армии.

— Ну и ну, — покачал головой Степан, кляня себя, что распустил язык насчёт своих марксистских познаний. Но товарищ Алексей истолковал это восклицание по-своему.

— Мы скинем ненавистных беляков. Установим царство счастья и труда. Пойдёмте со мной, товарищи из Москвы, у нас сход.

Путешественников поразило, с какой лёгкостью им поверили. Деваться было некуда — пришлось идти.

Поплутав по ночным переулкам, друзья и их сопровождающий оказались на территории полуразвалившегося заводика. Вверх вздымалась красная кирпичная башня. Через узкий проход они протиснулись в просторное помещение, которое раньше, похоже, служило складом продукции. Оно было завалено ящиками, металлическими брусками. Керосиновая лампа отвоевала у темноты часть склада.

В сборе было человек пятнадцать. Среди них и крепкие по рабочему, фотогеничные как на подбор парни с пламенем в глазах, энергичными движениями, и пожилые седые рабочие с мудрыми улыбками. А один из присутствующих сразу не понравился — лицо мерзкое, худой как щепка, и глаза воровато бегают.

Товарищ Алексей представил путешественников как агитаторов из Москвы и открыл сход. На железную пустую бочку с громыханьем карабкались поочерёдно ораторы. Они клеймили империализм, белую армию, Деникина, Колчака, хозяйчиков, пьющих кровь из рабочего класса.

На бочку взобрался вихрастый, лет восемнадцати парнишка — самый пламенный и самый фотогеничный, из числа беззаветно преданных, чистых, немного наивных рыцарей революции. Звали его Кузьма. Говорил он долго и искренне. Закончил свою затянувшуюся речугу словами:

— Как говорил товарищ Маркс, мы наш, мы новый мир построим!

После этого товарищ Алексей заявил, что сейчас выступят агитаторы из Москвы, которые самого Ленина видели. Испуганного Степана затолкали на бочку, с которой он тут же едва не навернулся. Помявшись, он начал:

— Друзья, — решив добавить пафоса, он крикнул: — Братья!

Не зная, чем продолжить, замолчал. На него смотрели ждущие глаза. И он, зажмурившись, начал без оглядки плести всё, что приходило в его голову:

— Враг не дремлет! Контрреволюция костлявой рукой хочет задушить советскую власть! Недобитые белогвардейцы, скажем даже, белобандиты, тянут щупальца к Москве, хотят отдать Россию на поругание! — он постепенно входил в роль. — Не буду скрывать, товарищи, положение серьёзное. В столице не хватает топлива, хлеба. Мяса, масла, — начал он перечислять всё задумчивее. — Мыла, холодильников, стиральных машин.

— Да ты что? — прошипел Лаврушин.

— Ах да, — очнулся Степан, отгоняя как наяву вставшие перед мысленным взором картины пустых горбачёвских прилавков. — В общем, много чего не хватает. Но партия во главе с вождём мирового пролетариата Лениным твёрдо держит штурвал истории в своих руках. Мы победим! Да здравствует революция! Ура, товарищи!

— Ура, — приглушённо прокатилось по помещению.

Кузьма было затянул «Интернационал», но его одёрнули из соображений конспирации. Перешли к обсуждению конкретных планов: захват почты, телеграфа, мобилизация рабочих отрядов, агитация в войсках. В разгар обсуждения раздался истошный вопль:

— Руки вверх.

Со всех сторон в помещение посыпались солдаты в серых шинелях и ружьями наперевес. Из темноты как демон из страшного сна появился держиморда — штабс-капитан.

— Товарищи, я уполномочен закрыть ваше собрание, — язвительно произнёс он.

Из толпы рабочих выскочил тип с неприятным лицом, который с самого начала так не понравился Лаврушину, и, кланяясь держиморде, подобострастно загнусил:

— Все здесь, господин капитан. Тёпленькие.

— Молодец, Прохор. Получишь награду, — улыбнулся зловеще штабс-капитан.

— Дела-а, — прошептал Степан…

* * *

Когда членов ревкома выводили, товарищ Алексей затеял красивую, как в кино, драку, богатырскими движениями раскидывая наседавших шпиков. Но его всё равно скрутили под его крики: «Мы победим».

Солдаты затолкали задержанных в расшатанные, дребезжащие, больше похожие на телеги с мотором грузовики с обещаниями к утру пустить расстрелять. Затем — тесный тюремный коридор, удары прикладом в спину. Наконец, первопроходцев пси-пространств запихали в небольшую тюремную камеру. Сверху сочилась вода. Из угла доносились шорохи. Крысы? Наверняка.

Лаврушин уселся на гнилой копне соломы в углу. Страх, появившийся после погони, стрельбы на улицах, ушёл, осталось раздражение. Бояться нечего. Бензин в генераторе на исходе. После того, как он кончится, они возвратятся. Но всё равно местечко приятным не назовёшь. И холод — зуб на зуб не попадает. Не топят тут, что ли?

Степан устроился рядом с ним. А потом к ним подсел Кузьма и наивными глазами всматривался в кусок звёздного неба, расчерченный решётками. Наконец он с придыханьем произнёс:

— Как быстро прошла жизнь. Но я счастлив, что прожил её недаром. Правда.

— Правда, — для приличия поддакнул Степан.

— Хорошо, что отдал я её делу счастья рабочих всего мира. Правда?

— Угу.

— И лет через пять, а то и раньше, будет на земле, как говорил товарищ Маркс, мир счастья и труда. И будет наш рабочий жить во дворцах. А золотом их клятым мы сортиры выложим. Правда?

Этого Степан не стерпел:

— Чёрта лысого это правда! И через семьдесят лет в лимитской общаге в комнате на четверых помаешься. И за колбасой зелёной в очереди настоишься. Золотом сортиры! Ха!

— Что-то не пойму я тебя, товарищ. Как контра отпетая глаголешь.

— Что знаю, то и глаголю.

Кузьма насупился, забился в угол и углубился в мечты о драгоценных унитазах. Степан поднёс к глазам часы, нажал на кнопку, в темноте засветился циферблат. Кузьма зерзал и заморгал:

— Ух ты, какие часики буржуйские. Даже у нашего заводчика Тихомирова таких не было.

— Барахло, — отмахнулся Степан задумчиво. — Ширпотреб. «Электроника». В каждом магазине навалом.

— И слово буржуйское, — с растущим подозрением произнёс Кузьма. — Электроника.

— Лаврушин, — вдруг встрепенулся Степан. — Мы тут уже три часа! Три!

— Ну и чего? — спросил Лаврушин, его начинало клонить в сон.

— Где ты видел, чтобы фильмы по телевизору три часа шли?

— Что ты хочешь сказать?

— А то, что нас шлёпнут. Хоть и к революциям здешним мы никакого отношения не имеем.

— Ах ты контра, — с ненавистью прошипел Кузьма.

— Хоть ты помолчи, когда люди взрослые говорят, — кинул ему Степан.

Лаврушин задумался. Воскликнул обрадованно:

— Всё понятно. Мы упустили из виду, что пси-мир — это особый мир. Со своим временем.

— Угу. То есть — если по сценарию за минуту проходит день, то мы переживём именно этот день, а не нашу минуту.

— Верно.

— А если это эпопея? Вдруг за одну серию тридцать лет пройдёт? Даже если нас не расстреляют, мы от старости сдохнем, пока кино закончится.

Тут Лаврушин могучим усилием воли отодвинул свои научные интересы в сторону. И ясно осознал, в какую историю влип сам, и куда втравил друга. Лёгкая прогулка моментально превратилась в его глазах в длинный путь по джунглям, где кишат гады, людоеды и хищники.

Как же так — какой-то дурак-сценарист написал дурацкий сценарий, и теперь его дурацкие персонажи пустят в распыл настоящий, не дурацких людей. Эх, если бы выжить, выбраться, глядишь, и смог бы Лаврушин соорудить машину для обратного перехода, хотя это и нелегко в мире, где электроника только начинает своё шествие по планете.

Через час путешественников потащили не допрос. В большой комнате, выход из которой заслоняли двое дюжих солдат явно жандармской внешности, за столом, тумбы которого опирались на резные бычьи головы, сидел знакомый поручик и макал в чернильницу перо писал что-то. Штабс-капитан был тут как тут, он склонился над привязанным к стулу, избитым товарищем Алексеем.

Когда в комнату ввели Лаврушина и Степана, штабс- капитан отвернулся от подпольщика и произнёс с угрозой:

— О, знакомые рожи. Господа коммунисты, мы кажется имели удовольствие видеться раньше.

— Было дело, — вздохнув, согласился Степан.

— Значит, прямёхонько из Москвы?

Отпираться было бессмысленно. Провокатор уже всё доложил. Поэтому Лаврушин смиренно кивнул:

— Из неё, златоглавой.

— Я родился в Москве, — задумчиво произнёс штабс-капитан, лицо его на миг утратило свирепое выражение. — Это было давно. Наверное, тысячу лет назад. Балы, цыгане, высший свет… Тогда Россия ещё не была истоптана. Как там теперь?

— Всё равно не поверите.

— А вы попробуйте объяснить, — усмехнулся капитан.

— Мы из другой Москвы. Будущей. Такой Москвы вы не видели, — грустно проговорил Лаврушин. — Половину церквей снесли. Понастроили новых районов — тридцатиэтажные здания. Башня останкинская в пятьсот пятьдесят метров. Миллионы автомобилей. Всё асфальтом залили. В домах — газ, горячая вода. Несколько аэропортов.

— Аэропортов, — в голосе капитана появилась заинтересованность. — Вы так представляете себе ваш красный рай?

— Эх, если выживите в этой мясорубке, лет через пятьдесят вспомните меня. Огромный прекрасный город. И ощущение новой грядущей смуты. Так будет.

— Вряд ли вспомню, — офицер повернулся к товарищу Алексею и для удовольствия залепил ему держимордовским кулаком, Лаврушин вздрогнул, будто ударили его самого. — Вот он, облик грядущего хама, который от всей Руси не оставит ни камня. Вижу, вы интеллигентные люди. Что у вас общего с этими?

— Очень много. История. И грядущее.

— Мне очень жаль господа, — офицер встал перед ними. — Единственно, чем могу помочь вам — это не пытать.

— Подарок, — хмыкнул Степан.

— Но завтра вас расстреляют.

Тут очнулся товарищ Алексей и прокричал:

— Держитесь, товарищи! Им не сломить нас пытками и застенками. Будущее за нами!

— Это всё твои эксперименты, Лаврушин! Говорил тебе, не может быть такого генератора. Ан нет — испытывать понесло!

— Вы о чём? — насторожился офицер.

— О том, что это не наше кино, — вздохнул Лаврушин и заискивающе произнёс: — Господин штабс-капитан, а, может, не стоит расстреливать? Может, договоримся.

Он заработал презрительный взор подпольщика и насмешливый взор штабс-капитана.

— Нет веры тому, кто раз связался с хамом, — процедил тот. — Увести.

Лаврушин пытался было обдумать, сидя в камере на соломе, планы спасения, но ничего путного в голову никак не приходило. Под утро он задремал.

Разбудил его конвоир:

— Вставай, краснопузый. Час твой пробил…

* * *

Во дворике у стены красного кирпича стояли члены подпольного ревкома — избитые, в ссадинах, рубахи разорваны. Больше всех досталось товарищу Алексею — тот еле держался на ногах.

Внутри у Лаврушина было пусто. Подташнивало. Но он всё не мог до конца поверить, что этот синтетический мир расправится с ним.

Он поднял глаза. Увидел строй солдат в длиннополых шинелях, с приставленными к сапогам винтовками.

— Боже мой, — прошептал он.

— Это всё твои идеи, — кивнул Степан, он был не настолько напуган, сколько зол. — Генератор ему с мятым самоваром подай!

— Товсь! — тонко проорал знакомый поручик и поднял руку.

Взвод взял наизготовку. И Лаврушин на удивление ясно с такого расстояния увидел бегающие, неуверенные глаза солдата, целящегося ему прямо в сердце.

Тут товарищ Алексей гордо и зычно закричал:

— Да здравствует партия Ленина! Наше дело не умрёт!

И запел «Интернационал».

Соратники подхватили его — стройно и слаженно, как хор Пятницкого.

Ноги у Лаврушина слабели. Он опёрся о холодную стену и закрыл глаза. Это слишком тяжело — смотреть в глаза собственной смерти.

— Цельсь! — проорал ещё более тонко подпоручик.

«Всё», — подумал Лаврушин. Холод кирпича продирал до костей мертвенным морозом.

Прошло несколько секунд. Лаврушин почувствовал, как его трясут за плечо.

— Заснул? — послышался бодрый голос Степана.

Лаврушин открыл глаза и увидел своего друга. Живого. Только бледного.

— Где мы? — слабо спросил Лаврушин.

— Кажется, в Англии.

Вокруг простирались бесконечные вересковые поля, на горизонте синел лес и озёра. Сам Лаврушин стоял, опершись о мшистый булыжник запущенного и достаточно безобразного, без единого намёка на величественность замка. Это был сарай переросток из булыжника, а не замок. Но он был несомненно английский.

— По-моему, это «Международная панорама», — сказал Степан. — Интересно, как мы проскочили диктора, заставки.

— Пси-миры неисследованы. Кто знает, как тут всё устроено… Интересно, как там с ребятами из ревкома?

— Я, кажется, смотрел этот фильм. В следующей серии солдаты откажутся стрелять. Пленников освободят.

— Хорошо бы, — Лаврушину было жалко до слёз тех людей. Хоть и киношные они, но в тоже время живые. — Красиво здесь. Хоть бы этот репортаж подольше продлился.

— В этой передаче репортажи короткие.

В подтверждение этих слов замок исчез. Друзья очутились в толпе негров. Чернокожие прыгали поочерёдно то на одной, то на другой ноге и подвывали по-своему. Окна в многоэтажных домах были выбиты. Жара стояла немилосердная.

— Стёпка, мы в ЮАР, — крикнул Лаврушин.

Негры рядом прекратили прыгать, раздвинулись, пошептались и начали угрожающе смыкаться вокруг двух белых, которых демоны джунглей зачем-то забросили сюда — может на расправу для поддержания боевого духа? Один толкнул Степана в спину. Другой взял Лаврушина за локоть, и тот только вежливо улыбнулся. Обстановка накалялась.

Тут начался кавардак.

Метрах в тридцати перед толпой улицу перекрывали два чёрных бронетранспортёра с водомётами на крышах. По обе стороны от них стояли полицейские. Они напоминали в шлемах с опущенными стеклянными забралами, со щитами, дубинками и ружьями с резиновыми пулями древнюю рать, вышедшую на битву. Это были уверенные в своих силах головорезы, лениво смотрящие на приближающихся негров. Но и те знали толк в хорошей драке. Из толпы полетели камни. Метрах в пяти за спиной путешественников рванула граната со слезоточивым газом. Затем ещё одна. Захлопали выстрелы. Негр, державший Лаврушина под локоть, свалился, сражённый резиновой пулей. Потом стало невыносимо резать глаза, сдавило горло. Лаврушин, кашляя, бросился в сторону…

Очень кстати опять всё изменилось.

С час друзья провели на стадионе, где болельщики что-то орали по-иностранному. Путешественники с ужасом думали, какой ещё сюрприз принесёт им программа телепередач.

Но в генераторе кончился бензин.

— По-моему, — сказал Степан, — путешествие закончилось. Твою берлогу пока по телевизору не показывают.

* * *

Следующим утром друзья встретились в светлом коридоре казавшегося теперь невероятно близким и родным института.

— Ну как, очухался? — спросил Лаврушин.

— Угу. Только всю ночь со слезогонки кашлял.

Тут появился Толик Звягин в огромных очках и с толстым портфелем.

— Привет, ребята.

— И тебе того же, — буркнул Степан.

— Не поверите, у меня глюки начались, — сообщил Звягин.

— Почему, очень даже поверим, — кивнул Степан, теперь готовый поверить во что угодно.

— Вчера новости шли, — пояснил Звягин. — Там в негритянской демонстрации двух белых показывали. Как две капли воды на вас похожие. Привидится же такое.

— Да, — Лаврушин издал нервный смешок. — Это мы и были.

— Но…

— Вот тебе и «но».

— Шутите, — обиделся Звягин.

— Шутим…

Часть вторая

Подруга Кинк-Конга

Штирлиц посмотрел на Лаврушина и Степана своим мудрым рентгеновским взором, который так любили миллионы людей, и весомо произнёс:

— Вас-то мне и надо…

Землю тряхнуло. Прокатился отдалённый грохот. Берлин бомбили. Советские войска были уже недалеко.

— Но… — растерянно произнёс Лаврушин.

— Никаких но, — отрезал Штирлиц…

Это был не сон. И действительно на покрытом трещинами асфальте, рядом с руинами рухнувшего дома стояли друг перед другом трое — Степан Карпушкин, Витя Лаврушин и полковник советской разведки, он же штандартенфюрер СС Штирлиц-Исаев.

Надо отметить, друзья-учёные попали в неприятную историю.

Там, где есть история, никак не обойтись без предыстории. А была она такова…

* * *

Москва, Большая Переяславка. 20… год

Время действия — смутное, восемнадцать часов.

Действующие лица — Виктор Лаврушин и Степан Карпушкин.

Суть действия — употребление спиртных напитков.

Пил Лаврушин редко. И без всякого вкуса. Напивался ещё реже, в крайних случаях. Сейчас и представился этот самый случай.

Праздновали друзья на лаврушинской квартире знаменательное редкое событие — зарплату. Ждали они её безнадёжно полтора года в свете последней реформы Академии Наук.

Полная бутылка на столе должна вмещать тысячу миллилитров водки «Абсолют», однако теперь в ней осталось не больше ста пятидесяти граммов.

— Ну, ещё по одной, — Степан разлил жалкие остатки горячительного напитка.

— П-по одной, — кивнул Лаврушин.

— Алкаши, — проворчал из угла Мозг.

— Молчать. Смирно, — Лаврушин икнул.

— Ща-ас, — в тоне Мозга звучал вызов.

— Выключу.

— Ща-ас, — уже не так нахально, но упрямо повторил Мозг.

— Не уважает, — вздохнул Лаврушин. — Подселенец…

После возвращения из жизнь друзей изменилась. Хотя не то чтобы изменилась. Это мягко сказано. Её просто переписали. Точнее, перерисовали все декорации, оставив главных героев.

Лаврушин отлично помнил, что в 1989 году они отправились в путешествие по пси-мирам. И вернулись они оттуда в свой мир — к своим знакомым, ничуть не постаревшим, в свой институт, только немножко другой, в свои квартиры, обставленные почти так же. Вот только время перенеслось больше чем на два десятка лет вперёд. Теперь и у Степана, и у Лаврушина было два комплекса воспоминаний — одна жизнь старая, закончившаяся в восемьдесят девятом. И новая — тоже известная до мельчайших подробностей. И вещи — вроде и чужие, и своим — ноутбуки, плазменные панели, Интернет. Что это такое — никто объяснить не мог. Радовало лишь, что Лаврушин здесь аж доктор наук. Не радовало — что он на фиг здесь никому не нужен.

Дела в новой реальности у друзей шли, мягко сказать, так себе. То есть так, как у всех «неброкеров». Когда грянула ползучая революция, Лаврушин разделил мир для себя на «брокеров» и «неброкеров». Первые в глобальной российской игре в «дурака» захапали все козыри, а у вторых, какими бы выдающимися людьми они не были, были на руках сплошь шестёрки, притом ни одной козырной.

Перестройку сменила постперестройка — такая злобная, никчёмная, тупая тварь в заплатанных и дырявых обносках, которая больше всего на свете любила жрать. Помимо всего прочего схавала она не глядя и дотации на Институт смежных проблем.

И в институте начался какой-то болезненный, высокотемпературный, как при малярии, загул. Парторги, комсорги, записные болтуны стали вдруг бизнесменами. Если точнее — ярмарочными лоточниками, орущими: «Налетай-подешевело». В тех, кто налетает, недостатка не было. Двинули в институт бывшие мировые враги. Они хозяйски копались в экспериментальных установках, слюнявя пальчики листали бумаги, в верхних углах которых было стыдливо вымарано белилами «секретно. Экземпляр номер…»

«Карашо», — каркали при этом немцы. «Холосо», — сюсюкали японцы. «Хорьошо», — лыбились американцы. Им действительно было хорошо — о таких разработках они не могли и мечтать. И институтским «бизнесменам» было «карашо». Они были при загранпоездках, при иномарках и при хрустящих баксах. А Лаврушину и другим учёным было вовсе не «холосо». Потому как дубиной над ними нависла «САМООКУПАЕМОСТЬ». Когда звучало это слово, внутри всё холодело и обрывалось похлеще, чем в пыточной камере у «Звездоликого».

Что оно означало? То, что перспективные, направленные на третье тысячелетие разработки должны были сегодня в унисон захрустеть баксами. Не сыпется баксовый дождь? По боку направление. Прикрывались целые лаборатории. Завлабы уходили в челночники, лаборанты — в банкиры, лаборантки — на панель. Единственно, кто чувствовал себя отлично — новая, самая перспективная, лаборатория экономических проблем. Там все собрались как на подбор — прилизанные, мытые «Тайтом», чищенные «Аквафрешем», выглаженные, при галстуках очкарики. Они всё время улыбались и говорили с особым шармом — с английским пришёптыванием. Зарплату получали не в россиянских древесностружечных деньгах, а в полновесных баксах и прославились экономическим открытием, явившимся блестящим продолжением теории бессмертного Шарикова. Тот предлагал решить все проблемы просто — собрать всё имущество и поделить. Мыслители из экономической лаборатории пошли дальше — взять всё, собрать, да загнать, лучше дешевле, или задаром, а ещё лучше — отпетому жулью. Главное создать класс, которому есть что терять, тогда «коммуняки поганые» никогда не вернутся. А экономика авось сама наладится. Или не наладится.

В лабораторию к Лаврушину повалили желтолицые господа с подножья Фудзи. Их косые глаза всё замечали. Тут он и вспомнил о САМООКУПАЕМОСТИ, от имени института всучил самураям генератор Н-излучения, разгоняющий до космических скоростей эворлюцию ждивых систем. Отдавал он его с чистым сердцем. Лучшие оборонщики СССР сломали зубы и завернули мозги, пытаясь понять его принцип или на худой случай добиться схожего эффекта. Без толку. А куда там японцам и американцам. Отдал Лаврушин покупателям и всю свору животных уродов — жертв Н-облучения. И даже гигантский муравейник, выросший под действием излучения — он японцев почему-то поразил больше всего. Они подогнали огромную платформу, при помощи хитроумного погрузчика подцепили муравьиную кучу и увезли её в сопровождении мигающего гаишевского «Форда». Иены, или чем они там расплачивались, позволили продолжить запланированные работы, выплатить зарплату сотрудникам за последние полтора года.

В честь этого друзья и пили. Степан курил «Мальборо», которое презентовали японцы. Он после путешествия на Танию начал много курить.

— А ты знаешь, что это такое? — Лаврушин кивнул в сторону уродливого аппарата, занимавшего угол комнаты.

— Фиговина, — коротко определил Степан.

— Генератор пси-поля.

— Опять?!

— Ага.

Степан мутным взором окинул аппарат, который походил на выпотрошенный холодильник, хотя был гораздо меньше прошлого чудовища и выглядел куда лучше. Предыдущий генератор развалился после памятного путешествия в пси-мир, где друзей едва не расстреляли белогвардейцы, и все попытки воссоздать его были безуспешными.

— Дела-а, — протянул Степан. — Работает?

— Как зверь.

— А чего, — махнул рукой Степан. — Пригодится. Бизнес организуем.

— Какой бизнес?

— Туристов возить будем в пси-миры.

— Или рэкетиров укрывать от милиции и конкурентов.

— А давай вообще эмигрируем. В «Кубанские казаки». Или в «Девять дней одного года».

— Или в Хичкоковский фильм… Ну что, испытаем?

Был бы Степан трезв, глядишь, и обошлось бы. Но он был порядком под мухой. Хотя в нём ещё тлел слабый огонёк осторожности.

— А как вернёмся?

— Проще простого, — Лаврушин вынул из письменного стола две коробочки, напоминавшие транзисторные приёмники. — Автономный блок экстренного возращения.

Степан взвесил его на руке, и с пьяной бесшабашностью махнул рукой.

— А чего? Поехали!

— Ишь, — ворчал Мозг. — Гулёны. Меня одного оставляете!

— Ага, — кивнул Степан.

— Полудурки…

Лаврушин вставил в аппарат деталь, извлечённую из телевизора «Сони», который ему позавчера презентовали япошки. Щёлкнул переключателем…

Рядом оглушительно бабахнуло. И земля заходила ходуном.

* * *

Гранатными осколками разлетелся кирпич. По щеке Лаврушина чиркнуло.

Друзья бросились за развалины, прижались к полуразрушенной толстой кирпичной стене. И провели в скрюченном положении, боясь поднять голову, минут десять.

— Где мы? — проорал Степан.

Опять прогрохотало, и за разрушенной стеной поднялся столб пыли. Друзья вжались в землю.

Всё затихло. Лаврушин выглянул из-за развалин.

Вокруг простирался серый, неуютный город. Половина домов была разрушена. Некоторые всё ещё возвышались обгоревшими остовами, их перекрытия выгорели, но закопчённые чёрные стены чудом устояли — это были готовые распасться в любую секунду трупы домов, из которых ушла жизнь, но которые ещё сохранили часть внешней оболочки, и от того выглядели ещё ужаснее. В городе правили бал война, безумие и смерть.

Улица была перегорожена рухнувшей стеной. По мостовой, пригибаясь, бежали солдаты в мешковатой серой форме Вермахта. У двоих из них, тащивших носилки с телом, на рукавах белели повязки с красными крестами.

— Никак Берлин, — сказал Лаврушин.

Степан огляделся, присел на корточки и кивнул:

— Может быть… Ну что, посмотрели — и айда домой.

— А прогуляться не хочешь?

— Под бомбёжкой? Покорно благодарю. Первый эсесовец повяжет… Домой-домой, — Степан вытащил из кармана «транзистор». — Куда жать?

— Сюда, — Лаврушин показал на кнопку.

— Ну. Раз-два-три, — Степан зажмурил глаза и нажал на кнопку.

А когда открыл глаза, то сразу протрезвел. Окончательно и бесповоротно.

И причины протрезветь были. Ещё какие! Пейзаж не изменился нисколько. Что это значило? А значило это одно — машинка возвращения не фурычила!

— Э, — пробурчал Степан, встряхнул «транзистор» и снова нажал на кнопку.

С тем же успехом он мог дёргать себя за нос.

— Возьми меня за руку, — велел Лаврушин. — Вернёмся оба.

Степан сжал руку друга с хрустом, отчаянно, как тонущие сжимают спасательный круг. Лаврушин нажал на кнопку…

Как они были в Берлине, так и остались!

— Ты чего сделал, Лаврушин? — хрипло произнёс Степан.

— Должен он работать.

— Работает?

— Нет.

— Значит, не должен.

— Ну зачем ты так? Сейчас подремонтируем, — Лаврушин встряхнул прибор. Открыл крышку. И присвистнул.

Схемы внутри были оплавлены, будто аппарат повалялся в плавильной печи.

— Необъяснимое природное явление, — развёл руками Лаврушин, садясь на взрыхлённую авиафугасом землю.

— Ах явление, — Степан ещё сильнее сжал его руку. — А ты в Гестапо бывал?

— Будешь орать по-русски — точно побываем.

Степан поёжился. Только теперь он заметил, что для нейлоновой синей курточки здесь прохладно. Небо было низкое и серое. В нём растворялись точки уходящих бомбардировщиков.

Бомбёжка закончилась. Было пыльно, дымно.

Из бомбоубежищ стали выползать немцы, большей частью женщины и старики — всеобщая мобилизация вымела всех, способных держать оружие. Появились люди в форме и гражданские рабочие — разгребать новые развалины и освобождать улицу от рухнувшей стены. Им на помощь шла шеренга военнопленных. Надрывисто урча моторами, неторопливо поползли грузовики. Тарахтя пронёсся мотоцикл с коляской, к которой был прилажен пулемёт _. Слышались каркающие немецкие голоса, отрывистые команды.

Слава те Господи, языкового барьера не было. После того, как друзья побывали в руках таниан, у них обострилось восприятие иностранных языков. Эти самые языки впечатывались намертво в сознание, так что теперь на немецком, аглицком и испанском они трепались, как на русском.

На бредущих по улице двоих странно одетых, с затравленными взорами людей озирались.

— Надо искать подвал, где схорониться, пока фильм не кончится, — прошептал Степан, ёжась под пытливым взором бедно одетой фрау со значком национал-социалистической партии на лацкане пальто.

Вдали замаячил военный патруль — два фрица с надвинутыми на брови касками и автоматами МП-40_

Друзья свернули на тихую, не тронутую бомбёжками улицу из двух-трёхэтажных домов с липами без листьев.

Из-за поворота выехал и, натужно воя, проехал мимо переполненный солдатами грузовик. За ним появилась небольшая чёрная машина с эмблемой «Мерседеса» на капоте. Она резко затормозила в нескольких метрах от друзей.

— Дела-а, — протянул Степан.

Из «Мерседеса» вышел Штирлиц!

* * *

— Стойте, — приказал он.

Обалдевшие друзья и не собирались никуда бежать. Штирлиц подошёл к ним и смерил их оценивающим, всевидящим, буравящим взглядом профессионального супершпиона и советского мужского эталона.

— Здравствуйте, — расплывшись в глупой улыбке, произнёс Лаврушин, тут же поняв, что использовал русский язык.

Штирлиц держал в руке свёрток.

— Вас то мне и надо.

— Но…

— Никаких но, — Штирлиц протянул Лаврушину свёрток. — Уполномочен передать вам.

Лаврушин развернул газету и изумлённо уставился на небольшой деревянный предмет — параллелепипед с семью клавишами, напоминавший детский клавесин. Он был грубо выкрашен в зелёную краску, сработан топорно, как дешёвая самоделка.

— И что с этим делать? — спросил Лаврушин.

— Это спасение, — пояснил советский разведчик.

— Какое такое спасение? — возмутился Степан.

— Будьте осторожнее с ним. Не забывайте — мы все под колпаком.

— Ага, — кивнул Степан, в его голове ещё гуляли водочные пары. — У Мюллера.

Штирлиц странно посмотрел, раздумывая, подходят ли здесь расхожие слова «он слишком много знал», и стоит ли на месте расхлопать этих людей.

— Нет, не у Мюллера, — наконец, сказал он. — Много хуже… До свиданья.

— Привет пианистке Кэт, Максим Максимович, — махнул ручкой Степан.

Глыбу самообладания Штирлица не мог сдвинуть с места никакой ураган. Но его рука потянулась к карману. Потом он решил из каких-то своих соображений, что расстреливать странных людей не стоит, молча обернулся и пошёл прочь.

Знаменитый на всю Россию «Мерседес» уехал. Неожиданно Лаврушин, почувствовав на себе чей-то взгляд, обернулся. И увидел на ступенях островерхого двухэтажного дома с ухоженным подъездом застывшую высокую мужскую фигуру в тёмно-синем плаще. А ведь плащ этот подходил к данному месту ничуть не лучше, чем нейлоновые куртки и американские джинсы. Тот человек был здесь чужим.

Фигура исчезла в подъезде. Громко хлопнула дверь.

* * *

Везения хватило на пятнадцать минут. Идея поиском подвала, где можно схорониться, оказалась не из лучших. Друзья всё же дождались неизбежного — услышали такое неродное, но знакомое каждому русскому человеку:

— Хенде хох.

Двое патрульных — отъевшиеся в тылу мордатые псы в серых шинелях, настигли Лаврушина и Степана на небольшой церковной площади, где выстроилась длинная очередь за водой. Толпа радовалась — не каждый день на твоих глазах вяжут диверсантов.

— Что? — растерянно спросил Степан по-немецки.

В ответ дуло автомата дрогнуло, и Степан понял, что фриц выстрелит. И, поборов своё знаменитое упрямство, стиснув зубы и играя желваками, поднял руки вверх.

Через десять минут друзья томились в подвале местного отделения Гестапо. Судя по дурной репутации этого учреждения, церемониться тут не принято.

— Кто? Откуда? Цель заброски?! — орал пузатый потный фриц в чёрном кителе с одним погоном.

Сидевшие на привинченных к полу табуретках друзья только пожимали плечами.

— Англичане? — гестаповец ткнул в «Мальборо», которое достали из кармана Степана.

— Да, да, — закивал Лаврушин.

— Англичане. Ваши «галифаксы» и «ланкастеры» бомбят немецкие города. От ваших бомб гибнут немецкие дети! Вы убийцы! Кровожадные убийцы!

Лаврушин пожал плечами.

— Цель заброски?! — продолжал орать гестаповец.

Дальше по идее должны были быть пытки, иголки под ногти. До такого доводить не хотелось.

Неожиданно Лаврушина осенило. Мгновенная вспышка озарения. Он «проинтуичил». Будто прикоснулся к огромному, бездонному источнику информации и ухватил из него то, что было нужно. В голове сложилась мозаика.

— Всё объясню, — сказал Лаврушин и кивнул на «клавесин», извлечённый из его кармана и лежащий на столе. — Инструкции центра в этой штуке. Только руки развяжите.

Гестаповец был из доверчивых и наивных. Он не привык, что его обманывали в этом кабинете. В таких кабинетах не обманывают, это нарушение незыблемого ОРДНУНГА — знаменитого порядка Великой Германии. В таких кабинетах положено умолять о прощении и снисхождении. И с английскими диверсантами он дела иметь не привык, как-то всё больше попадались разносчики пораженческих настроений и злобных слухов. Поэтому он отдал приказ, и Лаврушина освободили от наручников.

— Вот, — Лаврушин нажал на клавишу «клавесина».

Из недр игрушки вырвался необычно мощный скрежещащий звук. Солдаты у выхода сжали автоматы и подались вперёд.

— Спокойно, — Лаврушин нажал ещё на три клавиши, выжав из «клавесина» жуткую мелодию.

— И вот, — он нажал на следующую клавишу и схватил за плечо Степана.

— Пристрелите их! — заорал гестаповец.

Но было поздно.

В воздухе возникла воронка. Она засосала друзей.

Тьма.

А потом застрочил автомат…

* * *

Точнее, строчил не один автомат.

Строчило их много. Строчили они ожесточённо. Строчили со вкусом.

Лаврушин упал на землю и вжал голову в плечи. Вовремя. Над ним по бетону забарабанили пули, они с визгом рикошетили и со стуком били в мусорный бак сбоку. Ревели моторы скоростных автомобилей, визжали колодки.

Звуки выстрелов и моторов отдалялись.

— Вставай, — наконец сказал Степан.

Чудом одна из пуль угодила в кольцо между его браслетами, лишь слегка оцарапав коду, так что сейчас руки Степана были свободны.

Лаврушин встал, отряхнулся и огляделся.

Местечко было нисколько не лучше содрогающегося от бомбардировок Берлина.

— «Сельва», — не веря своим глазам произнёс Лаврушин.

— Какая «сельва»? Мы не на Химендзе. Это Гарлем!

Замусоренная, заваленная ржавыми кузовами, заставленная допотопными машинами улица была прямая и длинная. Восьми-девятиэтажные дома сталинского типа были загажены, исписаны, изрисованы похабными картинками. Это были идеальные трущобы. Куда не кинь глаз — везде негритянская шпана, одетая вызывающе дико и непристойно, позвякивающая металлическими бляшками, красующаяся разноцветными — красно-зелёно-синими, причёсками. И у каждого в руке или дубина с гвоздями, или автомат «Узи», или просто нож. Такого сброда и в таких количествах друзья не видели даже в «сельве». Никто не скучал без дела, все чем-то занимались. Одни дрались. Другие ширялись наркотиками. Третьи кого-то с криком насиловали. Четвёртые — резали.

— Бежим! — крикнул Лаврушин. Он моментально врубился, что дело пахнет керосином. А оно пахло именно им.

Они бросились в пустой переулок, перемахнув через парочку спящих в коробках бомжей.

И вовремя. Шпана вся как по команде позабыла свои заботы, сорвалась с места и устремилась в погоню.

— Улю-лю! — орали уличные бандиты на чистом американском языке.

— Убьём тварей!

— Надерём белым задницу!

— Скормим ублюдков собакам!

— Оттрахаем!

Шпана попалась разговорчивая. Но орали негры куда лучше, чем бегали. Намеченных ими жертв, будто в подарок свалившихся с неба, гнал вперёд ужас перед мучительной гибелью.

— Нате, суки, мать вашу, — ор становился всё громче, и на него наложился грохот выстрелов.

Били стрелявшие косо и криво. В результате пули всего лишь достали двоих бандитов.

Друзья с приличным отрывом вырвались из тесного переулка в другой — ещё более узкий, грязный, вонючий.

Долго так мчатся они не могли.

— Лестница, — крикнул Лаврушин.

Они быстро вскарабкались по пожарной лестнице. Взбесившаяся толпа тупо промчалась внизу, ни один не додумался поглядеть вверх.

Друзья взобрались на металлическую, гулко гудящую под ногами крышу. Прошли по ней. Теперь внизу была другая улица.

И здесь было ещё веселее.

— Я размозжу ей голову! — орал отвратительно толстый, с колышущимся, вываливающимся из майки жиром тип на балконе соседнего дома. Он сжимал лапой шею изящной красотки и тыкал бедняжке в спину огромным пистолетом.

— Сдавайся, Горячий Ник, ты окружён! — орали в мегафон полицейские.

Копов было как муравьёв в муравейнике. Они прятались за десятком полицейских машин, стоящих полукругом внизу.

— Полижи мои пятки! — весело орал бандит. — Я размозжу ей голову, если через пять минут не будет вертолёта и миллиона долларов.

— Будь благоразумен, Ник!

— Я убью тебя, лейтенант! Я убью эту кошку! Я убью всех, ха-ха! — зловеще орал толстый, и его голос звучал как усиленный мегафоном.

— Нам здесь делать нечего, — сказал Лаврушин.

Друзья прошли по крыше дальше. И спустились по пожарной лестнице в безлюдный двор-колодец, в котором стояло две автомашины.

— Из огня да в полымя, — сказал Степан, вытаскивая сигарету из пачки «Мальборо», которую в последний момент прихватил со стола эсесовца.

— Где мы? — жалобно спросил Лаврушин.

— Добро пожаловать в Голливуд.

— И что?

— В мир маньяков и гангстеров.

— Ляпота-а…

Хлюп — с верхнего этажа выпало женское обнажённое тело, с мокрым хлопком промяло крышу машины и задёргалось в конвульсиях.

— Дела-а, — протянул Степан.

* * *

Они шли по улочке, заселённой бесполезными бомжами, все как один спящими под газетами. Асфальт был покрыт ковром из бумажек, гнилых фруктов, объедков. Шпарило вовсю летнее жаркое солнце, высвечивающее безжалостно все изъяны донельзя запущенного и загаженного города.

Выдалась небольшая передышка — уже пять минут на их глазах никого не убивали и не насиловали.

— Как мы сюда попали? — осведомился Степан, ковыряя подобранным ржавым гвоздём в замке браслета от наручников. Гулять с такими украшениями было бы опрометчиво.

— Вот, — Лаврушин потряс «клавесином», который сжимал в руке. — Он открыл дверь в иной мир.

— Так давай, жми опять, — в голосе Степана ощущалось раздражение. — И смываемся отсюда.

— Ничего не выйдет. На меня что-то нашло. Какое-то откровение. Я знал, какая мелодия откроет дорогу.

— Предрассудки, — Степан откинул прочь браслет и потёр руку, на которой была глубокая красная вмятина от железяки. — Жми — и всё.

Лаврушин послушно нажал на клавишу. Звук был скрежещущий, продирающий до костей. Вокруг всё заходило ходуном. Дома закачались. Кончился воздух. Тонко рассыпался звон, будто разбили разом все стёкла. У друзей возникло ощущение, что они сами сейчас разлетятся на мелкие кусочки.

Кончилось всё через секунду. И вовремя. Продлись этот раздрай ещё чуток — и друзьям бы конец.

— Дела-а, — Степан вытер со лба пот, видя, что никуда они не переместились.

— Понял, что просто так эту штуку нельзя трогать?

— Понял… Это, Лаврушин, ты виноват. Это всё твои эксперименты, — привычно завёл шарманку Степан.

— Я, — смиренно кивнул Лаврушин.

— Ладно. Пошли, найдём место поспокойнее. Переждём, пока тебя не осенит, как убраться из этого клоповника…

— Ох, как я зол, мать вашу! — затараторил вынырнувший с ножом наперевес из пропахшего луком и нечистотами подъезда противный негр. — Ваши кошельки, мать вашу. Быстро, мать вашу… Ох, как я зол, вашу мать!

— Припадочный, — вздохнул Степан. Поднял с асфальта обронённую кем-то, наверное, во время разборок, бейсбольную биту и врезал негру по хребту.

Негр рухнул на колени. К такому обращению он не привык. Он вскочил и припустился наутёк.

— Ох, как я зол! — заорал он издалека. — Вы покойники, слышите! Вы покойники! Мать вашу, вашу мать!

— Сумасшедший дом, — покачал головой Лаврушин.

— Боевик.

Оказаться в незнакомом мире без денег и документов — это ли не причина для дурного настроения. Да ещё в каком мире!

Впрочем, и здесь были свои прелести. Через пару улиц в пустынном закутке стояла развороченная гранатомётом инкассаторская машина. Пламя лизало кабину. Резиновое колесо оплавилось. Рядом всё было усеяно трупами бандитов и инкассаторов, мёртвые пальцы некоторых так и не выпустили оружие.

Бойня здесь была знатная. И закончилась она только что. Все эти люди нашли смерть в этом месте, оно стало последним, что они видели на этой земле. Ярость, алчность, страх смерти, бешеное желание во что бы то ни стало достать врага — всё переплелось здесь, собралось в единый мощный порыв взаимоуничтожения. Из участников бойни не осталось в живых никого.

И на земле лежали оставшиеся бесхозными кожаные сумки.

— О, — воскликнул Степан, открыв сумку.

Она вся была наполнена пачками стодолларовых купюр.

— Пригодится, — он взвалил сумку на плечо.

— Ты чего? — заволновался Лаврушин. — Арестуют.

— Всё равно пропадать. Бери-ка лучше ещё сумку.

Они вышли к скоростному шоссе. Там вертолёт гнался за тяжёлым грузовиком. Большой синий грузовик ледоколом ломился через дорожное движение и как обломки льдин расшвыривал попутные машины. Лязг и грохот стоял такой, что уши закладывало. Высунувшийся по пояс из салона вертолёта человек в чёрных очках и чёрном костюме палил по грузовику из автомата.

— Ну не психи? — вздохнул Лаврушин.

— Психи.

Вскоре они выбрались в более-менее приличное место. На чистенькой улице никого не били и не увечили. Все куда-то спешили с каменными лицами за исключением приторно благочестивых типов в белых балахонах, собиравших средства на поддержку Церкви Вельзевула-страдальца. Они призывали помогать деньгами и записываться, поскольку с «Иисусом каши не сваришь, а Вельзевул — такой парень, с ним хоть в хоть в огонь, хоть в воду».

Вдруг Лаврушин сбил шаг, и замер. Медленно обернулся.

В переулке, рядом с китайским ресторанчиком, замерло НЕЧТО.

Тьфу, конечно, не НЕЧТО. Просто псина. Огромная, чёрная, похожая на ротвейлера псина, только по размерам куда больше. Но Лаврушину показалось, что это и не пёс вовсе, а зловещее таинственное существо. Словно сама сатанинская ТЬМА сгустилась здесь в этом обличье.

Лаврушин встряхнул головой, отгоняя наваждение. Надо же, как нервы расшалились. Но почему пёс смотрит так пристально именно на него? И эти глаза. До псины — метров двадцать, а кажется, будто они глядят друг на друга глаза в глаза.

Собаку закрыл отряд голоногих, коротокоюбочных, в старинной красной полувоенной форме голенастых девиц, марширующих под барабан. Когда они прошли, Лаврушин увидел, что собака заметно приблизилась. И что она направляется к ним.

Пёс нашёл в городе цель.

— За мной! — Лаврушин хлопнул Степана по плечу.

— Что?

— Сматываемся!

Лаврушин выбежал на проезжую часть, по которой тёк непрерывный железный поток автомашин весь в жёлтых пятнах такси.

Одно такси остановилось. Лаврушин попытался открыть дверь, но дрожащие пальцы соскользнули по ручке.

А собака была ещё ближе. Теперь она неслась, лихо огибая прохожих, с необычайной ловкостью скользя меж ними. На неё чудесным образом никто не обращал внимания.

Степан открыл дверцу и толкнул друга в салон. Сам устроился рядом.

— Быстрее! — крикнул Лаврушин.

Водитель-негр пожал плечами:

— Как скажешь, парень. Лишь бы капали зелёные.

— Будут зелёные, — Лаврушин кинул на сиденье стодолларовую бумажку.

— Ам, — только и выдавил таксист, и так нажал на акселератор, что машина прыгнула вперёд.

Лаврушин обернулся и увидел, что по кромке проезжей части огромными прыжками несётся чёрный пёс. Он бежал очень быстро. Не отставал!

— Ещё быстрее! — крикнул Лаврушин, подкрепив свои слова ещё одной сотенной бумажкой.

— Без проблем! — кивнул шофёр.

Такси нагло оттёрло полицейскую машину и устремилось, презирая все правила движения, вперёд…

* * *

— Что ты переполошился? — спросил Степан, барабаня пальцами по полной денег сумке.

— Ты видел собаку?

— Барбос и барбос.

— Он шёл за нами.

— С чего ты взял?

— А кто бежал за машиной?

— Мало ли зачем жучка бежала.

— Он пришёл по нашу душу. Я знаю.

— Ох, Лаврушин.

— Не веришь?

— Нет.

— Поверишь… Когда сожрут…

Таксист обернулся и спросил:

— Вас куда?

— В отель.

— Вам как — местечко поспокойнее или пошикарнее?

— Поспокойнее. И чтобы условия неплохие.

— А, знаю. «Ползучая Звезда».

— Какая звезда?

— Ползучая.

— Сгодится.

Бух — рванула граната. Тра-та-та — застрочил автомат. В супермаркете напротив шла ожесточённая перестрелка, на которую народ на улице почти не реагировал.

Поток машин замер перед светофором. Расталкивая прохожих, промчался крохотный оборванец, тащивший на плечах визжащую негритянку килограммов ста весом. За ними, размахивая револьвером и полицейским значком, бежал высокий мужчина.

— Насиловать поволок, — горестно вздохнул шофёр.

— Ничего себе, — покачал головой Лаврушин.

— Или для выкупа…

Едва такси выехало на следующую улицу, его с жестяным стуком задела несущая на огромной скорости красная спортивная машина.

— Стоять! — плыл над улицей могучий мегафонный голос.

Вслед за красной машиной мчалось два полицейских «Форда». Один врезался в автобус и перевернулся.

— Какой ужас, — воскликнул Лаврушин.

— А, не обращайте внимания, — махнул рукой таксист. — Жалко, опять крыло помяли.

— А кто это, в красной машине?

— Аль Драконе. С ним так всё время.

— И его не могут поймать?

— А кому он нужен?

Судя по рьяности полицейских, Аль Драконе был им очень нужен.

— Сейчас хлопнет пяток копов, — сказал таксист. — И опять его оправдают.

— Почему оправдают?

— А его всегда оправдывают.

— Ну и жизнь у вас здесь!

— Да бросьте, нормальная жизнь. Тихая. Я то в Караван-сити родился. Вот там действительно дела творятся.

— Хуже чем здесь?

— Мистер. Я же сказал — здесь тихая заводь… Вот ваш отель.

— Сдачи не надо, — с кавказской широтой махнул рукой Лаврушин и сунул негру ещё одну — уже третью, стодолларовую банкноту.

— Как скажете, мистер.

Отель «Ползучая Звезда» был двадцатипятиэтажный, старый, кряжистый, как глубоко вросший корнями в землю мощный дуб. Это было хорошее заведение, и, если верить обещаниям, тихое.

Коридорный в красном форменном костюме подскочил к машине и распахнул дверцу. В этот момент, разбивая стеклянную дверь, из холла на улицу вылетел хорошо одетый курчавый низенький господин со здоровенным горбатым шнобелем, встал, отряхнулся. Двое дюжих швейцаров тоже отряхнули руки.

— А, — только и сказал Лаврушин.

— Не обращайте внимания, мистер, — широко улыбнулся коридорный. — Стекло сейчас вставят. Багаж?

— Нет багажа.

Бой подозрительно посмотрел на друзей, мёртвой хваткой вцепившихся в свои кожаные сумки. Но Лаврушин уже проходил через разбитую дверь в старомодный холл, заставленный тяжёлой мебелью.

Администратор с легкомысленными усиками на тонком лице и с набриолиненными в стиле двадцатых годов волосами потребовал деньги вперёд, посмотрев на не внушающий доверия вид друзей. Увидев доллары и, решив, что они не фальшивые, протянул карточку для заполнения и попросил водительские права или любой другой документ, удостоверяющий личность. Таким документом послужила свёрнутая стодолларовая купюра.

* * *

— Нигде спокойнее места, чем «Ползучая звезда» не сыскать, господа, — сообщил коридорный, провожавший друзей в номер.

Отделанный ценными породами дерева лифт неторопливо поднимался вверх, на табло менялись номера этажей.

— Правда на девятом этаже обосновалась наркомафия, меняют деньги на порошок, — продолжил коридорный. — Но стреляют нечасто. Последний раз две недели назад. Иногда ниндзя пошалят, но они тихие, любят, чтобы от людей подальше. А маньяка с одиннадцатого, убивавшего курящих женщин, уже два дня как убили. Ещё иногда заглядывает сумасшедший, душащий голубых. Вы ведь не голубые?

— Конечно, нет!

— Это хорошо. А то бы он мог к вам заглянуть… КГБ с ЦРУ воевало, ресторан взорвали, но это когда было — уже две недели прошло. И профессора-маньяка с его погаными икс-лучами выселили. Жалобы были. А чаевые он хорошие давал, — глаза «боя» стали просительно-требовательные, и Лаврушин не нашёл ничего лучше, как протянуть ему стодолларовую купюру. Тот слегка обалдел от такой щедрости, но виду не подал. Он убедился, что эти гости — сумасшедшие.

Номер был с двумя спальнями, гостиной, телевизором, баром, огромной ванной. И обошёлся каких-то девятьсот долларов в сутки. Лаврушин не воспринимал бумажки, лежавшие в сумке, как деньги. Для денег их было слишком много.

— Девочки, мальчики? Не желаете? — напоследок осведомился бой.

— Не желаем.

— И правильно, — кивнул коридорный и удалился.

Друзья тщательнее осмотрели номер. Мебель была не просто старомодная, а старая, с шиком скрипучая, обитая красным, вытертым бархатом, золочёного дерева. Портьеры тяжёлыми складками спадали сверху.

Две сумки с несчётными деньгами устроились в большом сейфе в углу гостиной.

— Ляпота, — отметил Лаврушин.

— Сойдёт. Что делать будем?

— Жить будем. И ждать, пока на меня музыкальное вдохновение найдёт.

— А оно найдёт?

— Найдёт. Деньги есть… Сейчас передохнём. И в ресторан. Погуляем, как буржуи, — Лаврушин плюхнулся на маленький плюшевый диванчик в гостиной и прикрыл глаза.

Он и не заметил, как провалился в сон. Сон был тревожный и чуткий. Сначала. Но постепенно он засасывал всё глубже.

Лаврушин проснулся неожиданно резко.

В комнате было тихо. Безлюдно.

— Степан, — позвал он.

Никакого ответа.

Что-то тревожно изменилось в мире. Появилась некая хрустальная чёткость. Улица гудела внизу, но как-то отстранилась. Будто она была уже не важна. Самое главное происходило здесь, в этом номере.

В ванной шуршала вода.

— Плескается, — кивнул Лаврушин.

Но беспокойство не проходило. Он поднялся с диванчика. Потянулся. Голова была ясная. Не осталась и следа от усталости.

— Степан, — снова позвал Лаврушин.

Он пошёл к ванной. Положил ладонь на ручку.

— Ты там?

Молчание. Но кто-то там плескался.

Лаврушин нажал на дверь. Шагнул в наполненную липким паром ванную.

Под душем стояла девушка. Обнажённая. Прекрасная. Вода ласкала её изумительные бёдра, струилась по её полноватой, будто распухшей от переполнявшего желания груди. В незнакомке было что-то такое, что моментально поднимает давление… и всё остальное.

— Простите, — произнёс Лаврушин, делая шаг назад.

— Ах, дорогой, я так ждала тебя, — девушка шагнула ему навстречу.

Лаврушин застыл, не в силах пошевелиться.

— Ты так прекрасен.

Она провела ладонью по его груди, потеребила рубаху. Каждое её движение отдавалось сладкой истомой.

— Я тебя люблю, — она прижалась к нему влажным, в искрящихся каплях на упругой белой коже телом. Руки её обвили его шею.

— Я тебя обожаю, — зашептала она.

А руки стискивались на шее всё крепче.

Лаврушин отпрянул.

— Ну что же ты, приди ко мне, любимый.

Лицо её начало меняться, черты заострялись и становились отвратительными. Груди опадали мерзкими серыми складками.

Лаврушин прижался к кафелю, попытался оттолкнуть женщину.

— Нет!

— Да, дорогой.

Она взмахнула рукой, и грудь Лаврушина обожгло. Рубашка порвалась. Под ней выступила кровь.

— Да, — шептала она жарко, А лицо всё морщилось. Женщина, или кем она теперь являлась, злорадно осклабилось.

Скрюченная рука потянулась к горлу жертвы.

— А-а! — заорал Лаврушин…

— Э, проснись, — кто-то с такими словами теребил его за плечо.

Лаврушин приподнялся, встряхнул головой.

— Что это было?

— Ты заснул, — сказал Степан. — А во сне начал кричать.

— Приснилось, — Лаврушин потрогал пальцами виски. — Точно, приснилось.

Голова была ясная, свежая.

— А чего приснилось?

— Какая-то голая девка пыталась меня придушить.

Лаврушин потрогал грудь.

Рубашка была порвана. А на коже краснела свежая ранка, из которой сочилась кровь.

— Как это ты себя? — удивился Степан.

— А я ли?

— А кто ещё?

Лаврушин неопределённо пожал плечами. Слишком явственный был сон. Он готов был поклясться, что всё было наяву. Но против фактов не попрёшь. Действительно, сознание под гнётом обрушившегося на него вполне могло выкинуть какой-нибудь фортель. Надо беречь нервы. Бегать трусцой. И соблюдать диету. Тогда не будет во сне являться чёрте кто.

— Вот что, надо спокойно посидеть, поесть, успокоиться, — предложил Степан.

— Обеими руками за.

— Заказываем тебе новую рубашку. И идём в кабак.

* * *

— Поубивают же друг друга, — обеспокоенно произнёс Лаврушин.

— Сами разберутся, — Степан увлёк друга через холл, в котором, визжа «кия» так, что уши глохли, дрались два каратиста — один в чёрном, другой в белом кимоно.

«Кия!» — деревянная панель на стене вдребезги. «Кия!» — дверь проломлена пяткой. «Кия!» — поручни лестницы расколоты. «Кия, кия, кия!» — серия убийственных ударов по голове противника, впрочем, без какого-либо видимого эффекта. Молотили они друг друга дико, мощно и без единой капли крови.

— Больно им, — посочувствовал Лаврушин.

— Вряд ли. Это не наше дело, — Степан затащил друга в лифт.

Удивительные путешествия отучили его ввязываться в чужие дела на чужих планетах и в иных мирах. Он уже был не тем безрассудным Степаном, который тупо ввязывался во все конфликты и старался везде навести порядок. Со старыми привычками шансов прожить у него исчезающее малы, поэтому пришлось перестраиваться.

Ресторан располагался на втором этаже. С треском из его дверей вылетел тот же худой господин, которого выкидывали утром через стекло. Он поднялся. Отряхнулся. Дюжие официанты отряхнули руки.

— А поесть у вас можно? — опасливо спросил Лаврушин.

— Вне всякого сомнения, господа, — метрдотель во фраке поклонился, приглашая гостей проходить. — Это самое тихое заведение Нью-Йорка.

Это было старомодное заведение, с хрусталём, серебром, тяжёлыми бархатными портьерами и лепными потолками с золотом и мозаикой на античные темы. На помосте струнный оркестр негромко выводил Моцарта. Большинство столиков были заняты. За ними сидели чопорные дамы, строго одетые мужчины. В углу затесалась развязная парочка — моложавый атлет взгромоздил ноги в ковбойских сапогах на стол, а его подружка в джинсовом платье с оголёнными плечами сушила феном мокрые волосы, но внимания на них никто не обращал.

Друзья уселись за столик.

Блымс — кавалер в чёрном смокинге хлестнул даму в вечернем платье цветами по красивому и холодному лицу со словами: «Неверная, ты растоптала мою жизнь!»

— Вот гад, — подался было вперёд Лаврушин.

— Не лезь, — опять осадил его Степан. — У туземцев свои обычаи. Надо привыкать.

И они начали привыкать.

Буль — чопорная худая дама с прикрытыми норкой голыми плечами вылила своей подруге суп на голову, пылко воскликнув:

— Педро будет мой!

Один джентльмен выплеснул другому в лицо вино, добавив:

— Вы грязный негодяй! Но я разрушу ваши планы!

Облитый вином потянулся за пистолетом, но оружие отобрали его приятели.

Официант принёс черепаший суп, о котором Лаврушин мечтал с детства и который на пробу оказался обычным бульоном — наваристым, слегка специфичным на вкус.

— Дрянь какая-то, — Лаврушин отодвинул тарелку.

— Ничего, — Степан уже умял целую тарелку и вытер лицо салфеткой. — Сейчас устриц с лимоном принесут.

На столе появился омар и запылённая бутылка сухого вина. Официант разлил вино по хрустальным, искрящимся фужерам и удалился.

— Решусь нарушить ваше уединение, — с этими настойчиво произнесёнными словами к друзьям подсел высокий, красивый мужчина в глухо запахнутом синем плаще.

— Что вам угодно? — спросил Степан, крепче сжимая вилку. Он привык, что люди здесь или чокнутые, или опасные, или одновременно чокнутые и опасные, так что от них надо держаться подальше.

— Я займу немного времени.

Лаврушин посмотрел на незнакомца. Кого-то тот ему напоминал.

— Берлин! — воскликнул Лаврушин. — Вы были в Берлине!

— Я много где был.

— Вы были там вчера. Когда мы разговаривали с штандартенфюрером Штирлицем.

— Действительно, — согласился незнакомец.

— Но как?!

— По моей просьбе штандартенфюрер, мой добрый старый знакомый, передал вам одну вещь. Вижу, вы сумели ей воспользоваться.

— Вы должны объясниться, — потребовал Лаврушин.

— Не сейчас. Может позже.

— Вы загнали нас в этот ад.

— Вы сами себя сюда загнали, воспользовавшись «пианино».

— Чем?

— Так в шутку называют вещь, которую вам передали.

— Чертовщина, — покачал головой Лаврушин. — Какие-то типы в плащах. «Пианино». Шавки с горящими глазами.

— Шавки? — приподнял бровь.

— Чёрная собака, которая пялилась на меня, как некормленая дворняга на колбасу.

— Или как тигр людоед, — незнакомец нахмурился. — Это очень плохо.

— Что плохо?

— У нас совсем не остаётся времени. Смерть идёт за вами по пятам.

Сказано это было так, что Лаврушин нервно заёрзал на стуле, задумался и просяще произнёс:

— Вы гуляете по измерениям. Возьмите нас с собой. Вытащите.

— Не могу. Не в силах… Не время. Бойтесь чёрных собак и чёрных снов. Чёрный — ИХ цвет.

— Кого?

— Это цвет ХОЛОДА.

— Какого холода?

— Караван-сити. Найдите Большого Японца.

— Японца?

— Большой Японец. Великий Чак. Змеевед. Это всё он. Он поможет. Он может помочь. Я — нет, — незнакомец встал. — Берегитесь чёрного цвета. Они спустили на вас всю свору.

— Что?

— Они вас боятся. Но у них острые клыки.

Незнакомец поклонился и быстро пошёл прочь. Лаврушин заметил, что у него из-за пояса торчит рукоять. Под плащом было нечто длинное. Шпага? Похоже.

— Посиди, — Лаврушин вскочил и бросился следом.

Незнакомец прошёл в двери. Лаврушин выскочил в коридор. Пусто. Незнакомец просто не успел бы пройти коридор. Сквозь землю провалился? Похоже, что так. Кто же он такой? Что ему надо?

Лаврушин вернулся на своё место.

— Берегитесь чёрных… Романтика, — скривился Степан. — Ты правда видел его в Берлине?

— Видел.

Ужин они заканчивали с угробленным аппетитом.

Когда они поднялись в холл своего этажа, то услышали:

— Кия!

Каратисты всё ещё дрались. Ссадин на них почти не прибавилось, но все деревянные панели в холле были перемолоты как кувалдами.

Друзья бочком пробрались в свой номер.

— Я не понял, чего за чёрных нам надо бояться? — Степан подошёл к окну и задумчиво уставился вдаль.

С одиннадцатого этажа открывался вид на Нью-Йорк, над которым царили как горные пики огромные небоскрёбы Манхэттена. Вечером город был очень красив, он переливался разноцветными огнями рекламам, окон, автомобильных фар. Внизу шумела улица, но народу на ней резко поубавилось. После девяти Нью-Йорк — мёртвый город. Он переходит во власть бандитов и наркодиллеров.

— Чёрный человек, ты прескверный гость, эта слава давно про тебя разносится, — процитировал Есенина Лаврушин.

— В чёрной чёрной машине сидит чёрный чёрный человек, у него чёрная чёрная собака, — мрачно улыбаясь занудил Степан.

— Страшилку пионерскую вспомнил?

— Зарисовка с натуры. Посмотри.

Лаврушин подошёл к окну.

Напротив у аптеки приткнулся длинный чёрный лимузин — на похожем в Москве разъезжают поп-звёзды. Отсюда машина казалась маленькой, игрушечной. Рядом с ней стоял высокий человек в длинном чёрном плаще и шляпе-котелке. У его ног стояла огромная собака. Она настороженно оглядывалась. Принюхивалась, будто пытаясь взять след. Крутилась на месте. Нервничала.

— Она! — завопил как ужаленный Лаврушин.

— Что она?

— Псина, которая за нами гналась!

— Уверен?

— Да, — Лаврушин перекрестился. — Спаси нас Господи, рабов твоих грешных.

Человек в чёрном нагнулся к собаке. Собака снова завертелась на месте. Потом подскочила к машине. Её хозяин распахнул заднюю дверь. Машина плавно и величаво тронулась, как пароход, отходящий от пирса.

— Уехали, — с облегчением вздохнул Лаврушин.

— Чего это было?

— Те самые чёрные, которых надлежит бояться.

— Чёрные — это холод.

— Да.

— Чушь какая! — всё благоразумие Степана восставало против подобных шарад.

— Если бы…

* * *

Всю ночь слышалась отдалённая и близкая пальба. Заснуть было совершенно невозможно.

— Выходи, сдавайся, кровавый маньяк! — орали полицейские в опостылевшие мегафоны…

— Это моё правосудие, — через полчаса после того, как всё стихало, начинал голосить кто-то внизу, затем следовали выстрелы…

— Спокойно, ублюдки! Я алабамский рейнджер! — кричали через несколько минут, и кого-то били.

Всю ночь друзья опасливо выглядывали в окно. Скучать не приходилось. К утру они подвели итог. Им пришлось стать свидетелями: двух ограблений, одной погони на машинах, трёх взломов сигаретных автоматов. Кроме того, в квартире напротив всю ночь жирный лысый садист в чёрных шароварах самым жестоким образом порол хлыстом юную невинную особу.

Лаврушин только и успевал настукивать телефон полиции. На третий раз, когда он сообщил о вооружённом налёте, ему резко ответили:

— Спите и не мешайте людям работать!

Под утро по улице тяжело прошествовал рыхлый расплывшийся амбал с окровавленной бензопилой. Он с трудом тащил за собой по земле насквозь мокрый мешок, оставлявший тёмный влажный след.

— Мама мия, — простонал Лаврушин.

— Быстрее в Карван-Сити! — воскликнул Степан. — Первым автобусом. Искать этого Большого Японца…

Друзья расплатились за отель и отправились на автовокзал. Междугородние автобусы в Караван-сити отходили каждые полчаса.

Утро выдалось не по-летнему прохладное. Поливальные машины смывали с тротуаров ночную кровь и автоматные гильзы.

Билет до Караван-сити стоил шестьдесят долларов. По бюджету людей, тащащих с собой две сумки с деньгами, это никак не ударило.

Шикарный автобус с телевизором и кондиционерами тронулся с места. Он был полупустой. Перед друзьями сидел простоватого вида усатый седой человек, его светло-коричневая шляпа по размерам полей мало уступала автобусному колесу.

— Билли Хопкинс обожает путешествовать, — тут же сообщил он, обернувшись и настраиваясь на долгую душевную беседу.

Друзья сами были не прочь потрепаться, чтобы разузнать как можно больше об этом мире. Они поняли, что их сосед и есть тот самый Билли Хопкинс, просто выражается он о себе в почтительном третьем лице.

— Многие поездами предпочитают, — завёл он. — А Билли Хопкинс по старинке — автобусом. Трюх-трюх, зато целее будешь.

— А поездом? — спросил Степан.

— Э, сынок. Поезда нынче грабят.

— Самолёты?

— У, сынок. Мусульманских террористов как собак нерезаных. Лезут и лезут, лезут и лезут. И русская мафия — лезет и лезет. Когда я был молод — всё было чинно. Гангстеры убивали друг друга из автоматов Томпсона. Где теперь автоматы Томпсона? Где те гангстеры? Сменили их какие-то выродки, которые и стрелять по-настоящему не умеют.

— Верно, всё верно, — поддакивал Степан. — А вы из Караван-сити?

— Что ты, сынок! Хопкинсы всегда жили на юге! И Билли Хопкинс — шериф на пенсии — с юга. Путешествую. В Нью-Йорке скучно. Разве так стреляют? Вот у нас стреляют. У нас то повеселее будет, — сосед вытащил из кобуры под мышкой огромный револьвер и ласково погладил его.

— А Караван-сити?

— О-о, — пугающе многозначительно протянул Билли Хопкинс, и на эту тему больше не распространялся.

Дорога была достаточно унылая. Вдоль неё тянулись посёлки с одинаковыми стандартными чистенькими американскими домиками, бесконечные бензоколонки, придорожные закусочные. Вдали зеленели редкие леса и перелески, по полям ползали тракторы и комбайны, темнели синими витражными стёклами озёра. Иногда трасса подходила к океану — ярко-аквамариновому, с белыми барашками волн и будто прилепленными к пейзажу треугольниками парусов, со стрелами теплоходов.

На горизонте баражжировали самолёты. На второй час езды пассажиры смогли полюбоваться небольшим воздушным боем — кто с кем бился осталось непонятным, но за десять минут рухнуло два разнесённых ракетами самолёта.

Ещё через полчаса дорогу перекрыли броневики.

В салон поднялся подтянутый, с бульдожьей физиономией американский офицер, его плечо оттягивала пехотная винтовка М-16.

— Дальше нельзя, — буднично сообщил он.

Пассажиры возмущённо загалдели.

— Русский десант, — офицер зевнул.

— Опять десант? — продолжался галдёж.

— Сколько можно?

— Врёте вы всё про десанты!

— Пропустите, мой бизнес встанет! Кто мне будет возмещать убытки?!

— А ну тихо, штатские! — гаркнул офицер так, что стёкла задрожали. — Я, мать вашу, отвечаю за ваши поганые штатские жизни!

— Сами за себя ответим! — не успокаивались особенно горластые.

— Мой бизнес! Я подам в суд! — горячился пузатый пуэрториканец с массивными золотыми перстнями на восьми из всех девяти его пальцев. О сути его бизнеса было нетрудно догадаться.

— И пошли вы в задницу, — смилостивился офицер. — Лезьте к чёрту в пасть. Я снимаю с себя ответственность. Кто хочет жить спокойно — выходи.

Вышли всего двое. В остальных американцах жил незнамо каким ветром занесённый великий дух русского авося — авось пронесёт.

— Одно время, когда СССР закончился, русских у нас меньше стало, — сообщи шериф на пенсии, поглаживая пистолет. — Даже делегации их дружеские стали заглядывать. Вместе с террористами боролись. Но вот опять повадились. Каждый месяц по десанту. Наша армия уже не справляется. Фермеры устали в партизаны ходить… Во-во, сынок, смотри, какие они! Ферму жгут…

Действительно, ярким пламенем горели аккуратные фермерские здания, около которых стояло два танка Т-34 с намалёванными на башнях огромными звёздами. Небо пушилось куполами парашютов. Прямо над головами прогудели мощные старомодные военно-транспортные самолёты.

— Остановят — не остановят, остановят — не остановят, — нервно забормотал бывший шериф.

Остановили!

Дорогу преградил танк неизвестной конструкции, такой могли создать только после большой пьянки — огромное никчёмное, усеянное беспорядочными стволами пушек и пулемётов стальное чудище всё с той же огромной красной звездой на борту. Русские солдаты вытащили шофёра из кабины, тыкая в него автоматами Калашникова и прохаживаясь по бокам коваными сапогами.

— Что будет? — спросил Лаврушин.

— Эх, — махнул рукой бывший шериф. — Женщин изнасилуют. Нас — в Сибирь. А Сибирь, сынок, это такая холодная страна, где много медведей.

— Знаем.

— Билли Хопкинс не сдастся! — он схватился за револьвер.

— Подождите, может вывезет кривая, — положил ему Степан руку на плечо.

— Будь по твоему, сынок, — шериф с облегчением спрятал свою пушку под сиденье.

Русские, расшвыривая и топча сумки и чемоданы, вытолкали пинками пассажиров из автобуса и расставили вдоль дороги — руки за голову, ноги шире плеч. Некоторые пленные ныли. Другие — гордо встречали судьбу, готовясь в крайнем случае дорого продать свою жизнь.

Степану и Лаврушину с трудом верилось, что они видят своих соотечественников. Этих типов, похоже, понабрали в притонах и зоопарках. Они больше напоминали пуэрториканских бомжей, обряженных для карнавала. Все солдаты были с многодневной щетиной на щеках. На их полевую форму зачем-то были присобачены золотые погоны, в петлицах золотели эмблемы советских военных юристов — скрещённые щиты и мечи. Сапоги были явно не кирзовые, а с какой-то развратной парижско-модельерской распущенностью.

Вдоль строя пленных, подпрыгивая, забегал короткими шажками маленький пузатый противный мужичонка в якобы генеральской форме. Он повизгивал на ломаном русском:

— Вот она, тлетворная Америка. Жалкие людишки, которых сметёт Великая Россия!

Вслед за ним огромными шагами мерил американскую землю здоровенный голубоглазый блондин в синем десантном берете с сухопутной советской эмблемой. Помимо золотых погон полковника на его форме были ещё и аксельбанты.

— Где он? — заорал генерал, похлопывая себя по ляжкам.

— Должен был ехать этим автобусом, — рычал полковник с аксельбантами.

— Почему?

— Агентурные данные.

— Тьфу на твои агентурные данные… Ты виноват. Ты — мой лучший ученик в КГБ!

— Так точно, генерал, — детина щёлкнул сапогами сорок пятого размера.

— Я отдал тебе все свои знания. Я обучил тебя лучшим пыткам. Вспомни Советский Союз. Ещё в те времена этот поганый цээрушник Дэвид Залкин убежал из концлагеря в Узбекистане, куда мы его заключили.

— Я помню, — кивнул полковник. — Он ушёл лесом. По пояс в снегу. Мы не думали, что он так хорошо ходит по снегу.

— Ушёл-ушёл-ушёл. На снегоходах не догнали негодяя. И он спутал все наши карты в Афганистане. А теперь мы не можем найти его и здесь.

— Нету его в автобусе.

— Найти его. Найти, найти, найти!

— А этих? Расстрелять? — в предвкушении хорошей забавы улыбнулся голубоглазый, хищно разглядывая пленных.

— Пусть катятся на…

Последнее, нецензурное, слово генерал произнёс с особо противным акцентом.

— Катитесь, — по-английски бросил полковник.

Пассажиры загрузились в автобус, и он сорвался с места, как наскипидаренный мулл.

— Вот вам, — сделал бывший шериф непристойный жест, оглядываясь на русских через заднее стекло.

Через час показался Караван-сити. И у друзей перехватило горло от восхищения.

Город был красив. Он очаровывал, брал в полон сердца, магически приковывал взор. Он будто сошёл с картинок комиксов. Вверх скалами вздымались небоскрёбы самых причудливых форм. Внизу ютились домишки. Через серебристую реку были перекинуты ажурные прекрасные мосты. Вечерело. Небо окрасилось в мягкие цвета. Низкие редкие облака плыли неторопливо вдаль. А за Караван-сити начинался Атлантический океан.

— Величественно, — искренне воскликнул Лаврушин.

— А то, сынок, — с гордостью кивнул бывший шериф.

— Смотри, — Степан ткнул Лаврушина локтем.

За автобусом вдалеке чернела точка. Она разрасталась. И вскоре приобрела очертания длинного лимузина с чёрными стёклами.

— В чёрной чёрной машине сидит чёрный чёрный пёс, — занудил Степан.

— Помолчи, а, — нервно воскликнул Лаврушин. Он решил в случае чего попросить взаймы у шерифа револьвер, но не был уверен, что оружие поможет, тем более когда боишься не только нажимать на спусковой крючок, но и держать его в руке. — Пригнись. Может, не заметят.

Чёрная машина начала обгонять автобус. Некоторое время она шла сбоку на одной скорости, будто раздумывая, стоит ли автобус внимания. Потом прошла вперёд. Неуверенно ехала. Водитель будто раздумывал, как быть.

— Господи, — прошептал Лаврушин.

Машина увеличила скорость. И вскоре скрылась из виду за поворотом.

— Повезло, — выдохнул с облегчением Степан.

— Пока — да, — кивнул Лаврушин.

Как долго они могут скрываться.

Те, кто их преследовали, обладали сверхъестественным чутьём. Пока провидение хранило друзей. Но кто в серьёзных делах серьёзно рассчитывает на провидение?

* * *

— Вы опоздали, — сказал администратор отеля «Атлантика». Он был похож на своего коллегу из «Ползучей звезды», как родной брат, только лет на двадцать постарше.

— Нет номеров? — разочарованно произнёс Степан.

— Нет номеров с обзором.

— Обзором чего? — брякнул Лаврушин и тут же пожалел о своих словах.

Администратор посмотрел на него с подозрением. Похоже, каждый человек в Америке обязан знать, на что тут обзор и мечтать о том, чтобы место осталось.

— Как нет мест с обзором?! — вслед делано возмутился Лаврушин.

— Желающих много.

— И что нам делать?

— Могу предложить номер на другой стороне. А обзор в холле.

— В холле?

— Да. Советую занимать места с семи часов.

— Ладно, — кивнул Степан. — Холл подойдёт. Давайте номер.

— Сегодня дороже на двадцать процентов.

— Как? — возмутился Лаврушин. — На двадцать процентов! И без обзора?

— С обзором дороже в два раза.

— Ладно, что с вами поделаешь.

Отель был новый, из чёрного стекла, с широкими балконами. С шестнадцатого этажа открывался вид на длинный мост, реку, впадающую в большую бухту, заполненную кораблями, и на несколько похожих на средневековые замки мрачных и величественных небоскрёбов. Казалось, они созданы не для того, чтобы там сидели клерки, работали с компьютерами, подсчитывали прибыли. В таких зданиях должны твориться тёмные ритуалы, там место для колдунов и рыцарей тайных орденов. Но, о, проза жизни, там обитали именно бухгалтеры и менеджеры.

Номер был двухкомнатный. Осмотрев его, друзья спустились в ресторан. Здесь было куда спокойнее, чем в нью-йоркском ресторане. Никто не сидел с ногами на столе, никто не махал пистолетами, никто никого не бил и не оскорблял. Похоже, слава Караван-сити как опасного места была несколько преувеличена.

Народу в ресторане было немного. Зал тонул в полутьме. На столах горели свечи. Звенело тяжёлое серебро ножей и стучали вилки о фарфор массивных тарелок. Тенями сновали официанты — сдержанные, безмолвные, неулыбчивые.

В меню оказался борщ. Его принесли в пузатой фарфоровой супнице и разлили по тарелкам. На вкус он меньше всего соответствовал названию, представляя из себя обычный овощной суп, но годился на голодный желудок.

В углу играл на скрипке нервную, тревожную мелодию скрипач в чёрном фраке.

— Пристойное место, — негромко произнёс Лаврушин.

— Только немного странные здесь все, — Степан едва заметно указал ножиком на двух джентльменов, сидевших через стол.

Те были в чёрных смокингах, сидели ровно, как аршин проглотили. Их лица отливали восковой бледностью, с каким-то зелёным оттенком, губы алели ярко, будто подкрашенные помадой. Перед ними лежали куски с мясом, если и жареным, то чисто символически. Джентльмены отрезали кусочки и неторопливо отправляли их в рот, методично пережёвывая. Что-то было не от мира сего в этой парочке.

— Бр-р, — Лаврушин передёрнул плечами.

Официант, принёсший крохотного запечённого поросёнка, наклонился к Лаврушину и прошептал едва слышно:

— Администрация понимает ваши чувства. Не всем нравится такое соседство. Но вампиром можно быть признанным только по суду. А так эти господа обладают всеми правами.

— Да нет, мы ничего, — Лаврушин смутился

Один из джентльменов бросил на него долгий, приценивающийся, немигающий взгляд. Эдакий взгляд гурмана, который решает, соответствует ли образец его изысканным желаниям.

— Тьфу, — Лаврушин еле заметно перекрестился. Непризнанный по суду вампир брезгливо поморщился и отвернулся.

Кухня в ресторане была отменная. Обильная трапеза как нельзя лучше способствует борьбе с дурными мыслями. А после стаканчика белого итальянского вина друзья почувствовали себя вполне прилично. И проблемы как-то измельчали. Стали вовсе и не такими проблемами. В конце концов и в Караван-сити неплохо с двумя мешками денег. А что чёрный лимузин и незнакомец с барбосом бродят где-то поблизости, так плюнуть и растереть.

К семи часам в холле шестнадцатого этажа начал собираться народ. Лаврушин и Степан успели занять места около самого окна — огромного, от пола до потолка. Отсюда открывался прекрасный вид на сказочный город с пиками небоскрёбов, с серыми, суровыми домами, с дикими переплетениями автострад.

— Сейчас, сейчас, сейчас, — ёрзал на сиденье бывший шериф. Он то и насоветовал друзьям этот отель, м сам заселился сюда на третий этаж. — Ещё пять минут. Всегда точно появляется.

— Не, в прошлом году на семь минут опоздал, — сказал один из собравшихся зевак — тучный чёрный как смоль негр. Он был в белоснежном смокинге и выглядел в нём как шоколадка, выглядывающая из белой обёртки.

— Это у тебя часы опоздали, сынок, — возмутился шериф. — В прошлом году я сидел в этом же кресле. И как только стрелка коснулась этого деления, он появился.

— А я говорю, опоздал, — настаивал негр.

— А я говорю, — бывший шериф вытащил свой огромный револьвер и прокрутил вокруг пальца, — что он пришёл вовремя.

— А ведь и правда, — тут же согласился негр. — Как я забыл.

— Время, — наконец сказал шериф.

— Дела-а, — протянул Степан.

Из-за крайнего небоскрёба появилось нечто. Огромное, волосатое, метров тридцати высотой.

— Кин-Конг, — воскликнул Лаврушин.

— А ты кого ждал, сынок? — улыбнулся шериф.

— И что, каждый год в это время приходит?

— Секунда в секунду.

— А почему?

— А кто обезьяну поймёт, — развёл руками шериф. — Сперва его стрелять пытались. Живучий. Оклемался. А сегодня можно было бы его, конечно, противотанковой пушкой, но плюнули. Просто дома и дороги на его пути восстанавливать перестали — чего на один год строить.

— А вдруг свернёт в сторону.

— Не. У обезьяны замкнуло в мозгах. За полсотни лет не свернул ни разу, и не свернёт. На небоскрёб взберётся, руками помашет, по груди себя кулаком поколотит, а потом обратно.

— Куда?

— Говорят, в горы на севере… Повезло с ним Караван-сити. Столько туристов поглазеть приезжает.

Кин-Конг пнул ногой давно разломанный мост подземки. Поколотил кулаком по земле. Заорал трубно, скорее как мамонт, чем как человекообразная обезьяна.

— Ах, — прокатилось по холлу.

Зрители были поражены в самое сердце. Из-за небоскрёба появилась ещё одна обезьяна! Пониже первой. И какая-то нежно-хрупкая, если такое можно сказать про существо трёх десятков метров высотой.

— Отпад! Он с чувихой приканал! — воскликнул молодой, ярко одетый парнишка, прилипший к стеклу.

— Точно, с леди. Ах, молодец, сынок. Ах, молодец, — бывший шериф всплеснул руками от избытка чувств.

Теперь уже две обезьяны сноровисто полезли по коричневому, уже сотню лет подпирающему облака небоскрёбу. На вершине Кин-Конг потряс шпиль, будто пробуя его на прочность. Его подруга сидела на краешке, свесив ноги, и ожесточённо чесалась.

— Интересно, какого размера должны быть блохи у такой твари? — прошептал Степан.

Кин-Конг поколотил себя кулаками в грудь — глухой барабанный звук донёсся до «Атлантики». Оглядел город. Досадливо взревел. Пнул ещё раз шпиль и полез вниз. За ним последовала его подруга.

Вскоре они пропали из вида.

— Как голубки счастливые, — бывший шериф умилённо вытер платком набежавшую слезу.

* * *

Ночь выдалась не более спокойная, чем в Нью-Йорке. Можно сказать даже — более беспокойная.

Стемнело. Друзья расположились на балконе в пластмассовых креслах, на которые были положены мягкие подушечки. Степан держал в руках купленный только что бинокль. Лаврушин решил воспользоваться длинной, очень сильной подзорной трубой.

Было тепло. Бензиновая гарь до шестнадцатого этажа не долетала. В бухту заходил огромный чёрный пароход, его огни отражались в воде.

Вскоре посветлело — над городом взошла гигантская луна, а с другой стороны на небосклоне прилипла огромная хвостатая комета.

Жизнь в городе кипела. По улице внизу важно прошествовала банда пингвинов. Прохожие с визгом разбегались. Судя по всему, симпатичные антарктические птицы имели здесь дурную репутацию. За пингвинами переваливался человек во фраке, тоже чем-то похожий на пингвина.

— Где-то я это видел, — сказал Степан.

Минут через пять над улицей пролетела чёрная фигура, похожая на летучую мышь.

— И это я где-то видел, — добавил Степан.

— Бэтмен, — сказал Лаврушин. — Человек-летучая мышь.

Ещё через несколько минут, пылая всеми четырьмя двигателями, начал расти, резко снижаясь «Боинг-747». Он падал на небоскрёбы.

— Боже мой, — прошептал Лаврушин, глядя на гибнущую машину. Он навёл трубу, и казалось, видел охваченные ужасом лица в иллюминаторах.

До небоскрёба оставались считанные метры.

И вдруг появилась синяя точка. Она поднырнула под самолёт. Самолёт изменил курс.

— Супермен, — сообщил Лаврушин, наведя подзорную трубу на амбала, поддерживавшего в воздухе «Боинг». Он выглядел комаром на теле слона, но держал самолёт в воздухе без усилий.

— Здоровый парень, — с уважением произнёс Степан.

Супермен опустил ношу в воды бухты. Пламя захлебнулось водой. Самолёт закачался на волнах. Рядом с ним из воды высунулась огромная голова доисторического чудовища. Попробовала зубами металлическое крыло. Фыркнула, сплюнула и ушла под воду, подняв высокую волну.

Через некоторое время послышались громовые раскаты, и слева на окраине взметнулось красное зарево.

— Это ещё что? — воскликнул Лаврушин, вжимая голову в плечи. Он прекрасно помнил бомбёжку в Берлине.

— Шериф говорил, что в это время Годзиллу от города ракетами отгоняют, — пояснил Степан.

По улице уныло прошаркала и удалилась по каким-то своим загадочным делам процессия мертвецов-оборванцев. Один держал под мышкой свою голову, у троих не было голов вообще, один скакал на единственной ноге. Зрелище было не столько жуткое, сколько жалкое.

— Всё, спать пора, — сказал Степан. — Завтра тяжёлый день.

Он справился с электронным будильником, который поставил на девять, и с готовностью отключился.

Сон никак не шёл к Лаврушину. Когда веки начали смыкаться, комнату озарил розовый свет.

Лаврушин поднялся и подошёл к окну. Напротив пентхауза соседнего дома висела летающая тарелка, в конусе света трое крохотулек пришельцев тащили из окна обнажённое женское тело.

Задремал Лаврушин только под утро.

А когда проснулся, вовсю светило солнце.

— Э, Степан. Вставай, — воскликнул учёный.

— Рано, — буркнул, натягивая одеяло на голову.

— Какой рано? Почти десять. Дела у нас.

— Дела, дела, — Степан попытался снова спрятаться от всех проблем в сладком сне.

Лаврушин дёрнул за одеяло.

Степан приподнялся, потряс головой и угрюмо произнёс:

— А я думал, всё это мне снится.

— Не снится, — заверил Лаврушин. — Поднимайся.

Затренькал дверной звонок.

— Кого чёрт несёт? — сонно осведомился Степан.

— Сейчас узнаем, — Лаврушин накинул махровый халат.

Он подошёл к двери и нажал на кнопку. На экранчике появился вид коридора. Перед дверью стоял официант в коричневой форменной курточке и белых брюках. Перед ним был столик, заставленный приборами из нержавеющей стали.

— Что? — спросил Лаврушин.

— Завтрак, господа.

— Мы не заказывали.

— Входит в сервис.

— Входит так входит.

Лаврушин отпер дверь. Официант поклонился и прошёл в комнату, толкая перед собой столик. Степан уже успел подняться и устроился на диване, с интересом смотря на то, что им привезли. Ох, любил он с утра хорошо поесть. Впрочем, любил он поесть и с вечера. И со дня.

Официант разложил на обеденном столе приборы. Поставил в центр блюдо под колпаком. На металлической поверхности колпака отражались лица присутствующих, искажаясь и приобретая забавные черты, как в комнате смеха.

— Ну-ка, что у нас тут? — Степан уселся за стол и потёр руки.

Официант с улыбкой поклонился. Поднял колпак с блюда…

— Гр-р, — Степан поперхнулся.

На блюде лежала отрезанная человеческая голова.

Степан заёрзал и попытался вжаться в спину стула. У Лаврушина подкосились ноги и он уселся прямо на ковёр.

— Ваш завтрак, господа, — официант демонически захохотал. — Ваш завтрак.

Голова на тарелке открыла глаза. Подмигнула Степану. Осклабилась.

— Приятного аппетита! — официант хохотал всё громче. Его лицо вытягивалось. Куртка рвалась на спине. Руки становились длиннее. Лицо покрывалось волдырями. Это было лицо обожжённого трупа. Только глаза — живые и алчные, горели жадной неутомимой злобой.

Официант оглядел друзей:

— Поздравляю вас с моим завтраком, господа.

Снова захохотал. И поиграл пальцами. На руке была перчатка с четырьмя длинными лезвиями. Его обвисшая превратившаяся в лохмотья бомжатская одежда была вся в грязных бурых пятнах.

Степан схватил тарелку и запустил в физиономию нечисти.

Официант рассёк тарелку на лету когтями-лезвиями.

— Я твой друг, — с ухмылкой, обнажив кривые острые зубы, сообщил монстр. — Не противься.

Он приблизился к Степану и занёс над ним когти-лезвия.

— А-а-а, — заорал Степан.

Бип-бип-бип…

Лаврушин дёрнулся…

Он лежал в кровати. Подушка была противно и прохладно мокра от пота. Пищал отчаянно будильник.

Степан спал, откинув одеяло. Лаврушин с ужасом увидел, как по его груди ползёт кровавая полоса.

— Степан, — он дёрнул его за руку.

И тут Степан проснулся.

Он потряс головой. Минуты две он ничего не мог сказать. Лаврушин дал ему воды.

— Что это было? — сдавленно произнёс Степан, опустошив стакан.

— Сон.

— Там был какой-то мужик в перчатках.

— С лезвиями, — поддакнул Лаврушин.

— Нам что, одно и тоже снилось?

— Ну.

— Значит, всё правда… Вспомнил. Фрэдди Крюгер.

— Кто? — удивился Лаврушин.

— Убийца-маньяк, являющийся людям во снах и убивающий их там. Во сне он всесилен, — закончил Степан. — Бог ты мой. Псы. Какой-то болван в чёрном котелке. А теперь и Фрэдди! Не многовато? Что теперь нам с этим делать?

— Не знаю. Ладно. Подъём. Завтракаем.

При слове завтрак Степан поморщился. Случилось страшное — кажется у него пропал утренний аппетит.

— Завтракаем, — настойчиво повторил Лаврушин. — И ищем Большого Японца…

* * *

На завтраке в ресторане к ним подсел бывший шериф.

— Ну как вам Караван-сити, сынки?

— Прекрасно, — кивнул Степан. Перед ним лежал антрекот в окружении картошки и ломтиков помидоров. А салат на тарелке был уже уничтожен. Страшного не случилось — аппетит вернулся.

— Это лишние калории, сынок, — укоризненно произнёс бывший шериф.

— Ем по утрам на нервной почве.

— Чем намерены заняться в Караван Сити, парни?

— Прогуляемся по городу, — сказал Лаврушин.

— Лучшего спутника, чем я, вам не найти. Билли Хопкинс здесь каждый камешек знает!

— Вы же не отсюда?

— У меня тут тьма знакомых, и я уже переговорил со многими, так что в курсе всего здесь творящегося.

— А Большого Японца не встречали?

— Большого Японца? Вроде встречал. Правда не японца, а монгола. И не большого, а маленького. Но встречал. На девяносто пятой магистральной.

— Наверное, не тот.

— Найдём этого таиландца, не будь я Билли Хопкинс, бывший шериф округа! — Хопкинс азартно потёр ладони.

— Как его найдёшь? — попытался поубавить его пыл Степан.

— Надо уметь подобрать к здешним жителям свой ключик. И они нам помогут. Они хорошие парни, эти местные жители… Держитесь за меня, сынки.

— Уже держимся, — кивнул Лаврушин.

Позавтракав, вся троица вышла из отеля.

День выдался ясный, солнечный, немножко жарковатый. Внизу было трудновато дышать от выхлопных газов.

— С чего начнём? — спросил Лаврушин.

— Вьетнамец, говоришь, сынок? — произнёс экс-шериф.

— Японец!

— Тогда с Чайна-Тауна. Вперёд. К желтокожим!

— Поедем на такси?

— Да ты что, сынок? Это опасно. Появились такси-вампиры. Власти это не признают, чтобы не ссориться с профсоюзом таксистов и не губить бизнес. Но мы-то знаем.

— Тогда автобусом.

— Ездит тут по городу автобус с вампирами. Маскируется под рейсовый. На нём ещё никто не доехал до назначения. Живым…

— Подземка?

— Кто же пользуется подземкой?! Не дале, как позавчера, крысы-мутанты сожрали целый состав. В полном составе. Ха-ха. Хорошо сказано, сынки.

— Каламбур.

— Во-во! Да и привидения под землёй вконец обнаглели. Двоих человек вчера заели.

— А пешком?

— Это другое дело! Пешие прогулки полезны для здоровья. Сжигают лишние калории… Брысь, тварь! — шериф резко отскочил в сторону и протянул руку к кобуре.

Из канализационного люка выглядывала огромная голова анаконды. Она тупо немигающе смотрела на прохожих. Попыталась тяпнуть за ногу проходящую женщину. Дама заорала и съездила змеюге сумочкой по голове. Анаконда скрылась, унося с собой трофей — лакированную туфлю.

— Мерзавка! — визжала дама.

Но внимания прохожие на неё не обращали. Все куда-то спешили, берегли время, которое, как известно американцам с пелёнок, деньги.

— Так, — начал бывший шериф. — Северными кварталами туда идти нельзя.

— Почему? — спросил Лаврушин.

— Там постоянно вулкан просыпается.

— Вулкан?

— Ага, сынок. Небольшой такой вулкан… Через парк тоже нельзя.

— Землетрясение?

— Крокодил-мутант… На седьмой улице дом с призраками. Можно напроситься на тёплый приём… Через семьдесят восьмую авеню тоже не пройти. Там завалы.

— Слоны-мутанты потоптались?

— Нет. Маньяк взрывал небоскрёбы. Пять штук взорвал. Требовал миллиард долларов.

— Получил?

— Ты что, сынок, кто ему даст? Сейчас там концерн «Полис» заново всё отстраивает. Отстроят… Если черви-гиганты не помешают.

По дороге на огромной скорости пронеслись полицейские машины, за ними мчался автобус. В нём бились в истерике пассажиры. Их визг перекрывал рёв моторов.

— Во, опять, — удовлетворённо кивнул бывший шериф. — Бомбу в автобус заложили. Теперь если у него скорость меньше девяносто — взорвётся. Уже сутки ездит.

— Бомбу тоже маньяк заложил?

— А кто же, сынок?

Путешествие по городу было поучительным. Насмотреться пришлось всякого.

В вышине опять прошелестел крыльями Бэтмен, и, судя по его виражам, он сам не знал, куда ему надо лететь. Одинокой уткой потянулся в небесную даль Супермен. Лязгая, будто сто вёдер, направился куда-то с тупо-угрюмой целеустремлённостью робот-полицейский. Шеренга призраков вышла строевым шагом из заколоченного досками дома и скрылась в подвале пиццерии.

За разговорами да за безобидными дорожными приключениями спутники добрались до Чайна-тауна. Здесь процветало тёмное китайское колдовство. Здесь вечерами шастали уважаемые и почитаемые местными духи предков. Здесь подвалы оккупировали беспокойные мумии, хотя непонятно, какое они имели отношение к Китаю.

Вывески были исполнены исключительно иероглифами, на улицах стояли жаровни, от которых шёл странноватый запах чего-то полусъедобного. Но также бойко торговали и ход-догами. Индийский факир показывал фокусы — притом довольно ловко.

— И где здесь искать Большого Японца? — спросил Лаврушин.

— А где угодно. Главное, подход к людям иметь, и люди помогут, — шериф приглашающим жестом показал на ближайший продовольственный магазинчик.

За прилавком стоял улыбающийся китаец. На витринах были разложены продтовары — ящерицы, змеи, насекомые. Всё для национальной кухни.

— Хао сяо! — улыбнувшись поклонился бывший шериф.

— Хэллоу, — закивал, кланяясь, китаец.

— Жёлтый брат. Скажи, не знаешь ли ты, где живёт Маленький Монгол.

— Большой Японец, — встрял Лаврушин.

— Да, сынок, Большой Японец.

— Ляо не знает Большой Японец.

Лаврушин помахал перед носом китайца купюрой, но тот на неё не отреагировал.

— Так, — нахмурился шериф. — Тебя спрашивают, сынок, где Большой Японец?

— Английски не понимай.

— Язык международного общения, — бывший шериф взвесил револьвер, который будто по волшебству возник в его руке, притянул хозяина магазина за шиворот и сказал. — Три секунды, сынок, тебе на то, чтобы выучить английский.

— Загон Жёлтого Дракона. Пятый тупик. Подвал, — отрывисто забарабанил китаец, вдруг сразу вспомнивший и английский, и Большого Японца.

— Спасибо, сынок, — кивнул шериф. — Если соврал — мы вернёмся.

Лаврушин положил на стол стодолларовую бумажку. Китаец низко закланялся.

Троица вышла из магазинчика. Бывший шериф посмотрел на большие часы на руке и с огорчением заметил:

— О, у меня скоро важная встреча. Но я успею довести вас до пятого тупика.

Чем глубже в Чайна-таун, тем дома становились всё более обшарпанными, а люди более оборванными, запущенными и немытыми. На верёвках сушились простыни. Играли полуголые карапузы. Китайцы сидели на ящиках, ступенях, тротуарах или просто на корточках, лениво курили кальяны и вели свои китайские разговоры.

Пятый тупик был самый замусоренный и самый тупиковый из всех здешних тупиков. Длинный, красного кирпича дом был нежилой. На ступенях другого дома сидели китайские женщины с остекленевшими взорами, затуманенными дымами опиума.

— Вот, — бывший шериф показал на покосившийся двухэтажный дом, он был якобы жилым. — В подвале.

— Спасибо, — сказал Степан искренне.

— Не за что, сынок. Честный американец обязан помочь честному американцу, — шериф потряс руки друзьям, и, поправив стволом револьвера сорок пятого калибра шляпу, пошёл прочь.

Лаврушин подошёл к подъезду и толкнул дверь.

В подъезде горели лампы дневного света. Внутри дом был чистенький, недавно выкрашенный, с мраморными ступенями, ведущими вниз — в тот самый подвал.

Друзья спустились и остановились перед тяжёлыми дверьми. Лаврушин нерешительно протянул руку, а потом дёрнул два раза за шёлковый шнурок звонка с пушистым шариком на конце. За дверьми что-то звякнуло. Из-за них что-то спросили по-китайски.

— Нам нужен Большой Японец, — крикнул Лаврушин.

Дверь отворилась. На пороге возник громила двухметрового роста и килограммов ста пятидесяти весом. Он чем-то напомнил телохранителей «Звездоликого», лицо его было зверским, недружелюбным. Разорвать незванных гостей он мог не хуже Кин-Конга.

— Зачем нужен Большой Японец? — тонким голосом спросил он.

— Это вы? — спросил нерешительно Лаврушин.

— Нет. Большой Японец — не я. Я не достоин быть Большим Японцем.

— Нас послал к нему человек в синем плаще, — произнёс Лаврушин, понимая, насколько дурацки звучат эти слова. Ему вдруг стало по-настоящему жутко. Он вдруг ясно понял, в каком положении они находятся — в наполненном кошмарами городе, в чёрте каком измерении, в тёмном, переполненном бандитами, маньяками, духами предков районе, где человеческая жизнь стоит не так уж много, а жизнь двух белых пришельцев не стоит ничего.

Но неожиданно его слова подействовали. Гигант отступил и сделал приглашающий жест:

— Я буду счастлив, если белые люди разделят наше одиночество.

Внутри просторный подвал напоминал антикварную лавку. В ней тускло горели разноцветные старинные фонарики, резная громоздкая мебель заполняла всё пространство и была расставлена хаотично, из угла глядели чучела разных животных, притом некоторые из них были не напоминали никакое земное зверьё. В углу в саркофаге устроилась забинтованная мумия, напоминающая жертву авиационной катастрофы в хирургическом отделении. В центре комнаты была мозаикой выложена пентаграмма с магическими символами.

— Большой Японец ушёл, — сообщил гигант. — Большой Японец знает о вас. Большой Японец передал, чтобы вы искали его в других измерениях.

— В каких измерениях? — удивился Лаврушин.

— В других. Вы узнаете. Вы нужны большому Японцу. Большой Японец нужен вам. Вы встретитесь.

— Если живы останемся.

— Вам нужна помощь?

— Нужна. Как попасть в то измерение?

— У вас есть «пианино». У вас есть разум. У вас есть чувство. Больше не нужно ничего. Больше не знаю. Больше не ведаю. Всё сказал. Всё сделал. До свидания, — хозяин показал на двери.

— До свидания.

Вскоре друзья снова стояли в пятом тупике. Всё было плохо. Помощи они не дождались. Советам гиганта была грош цена. К «пианино», которое лежало в нагрудном кармане куртки, Лаврушин боялся притронуться после того, как оно едва не угробило их. Что дальше? Ждать, пока затопчет Годзилла, сожрут крысы-мутанты или начнётся извержение вулкана? Слишком горячее место этот Караван-сити. А есть ли здесь места спокойнее? Очень сомнительно.

— Куда теперь? — спросил Лаврушин.

— В отель. Главное, выбраться из этой дыры.

Но выбраться отсюда было не так просто. Сперва они заблудились, а все встречные отказывались говорить по-английски, немецки и русски. А потом…

Переулок был пустынный и короткий. Местных китайцев, нюхом чуявших опасность, моментом как ветром сдуло. Лаврушин остановился, не веря своим глазам, и мечтая, чтобы глаза его ошибались, чтобы на самом деле всё было не так, как видится. Но всё было именно так. Впереди выход из переулка преградил длинный чёрный лимузин.

Друзья обернулись.

С другой стороны, сложив руки на груди, стоял высокий человек в чёрном плаще. Сегодня на нём были чёрные очки. И у его ног злобно скалился огромный пёс…

* * *

Степан огляделся, присматривая вокруг какой-нибудь увесистый предмет, пригодный для самообороны. Но это было ребячеством, попыткой самообмана. А правда была одна — есть дичь и есть преследователи. Дичь настигнута. И какой волк даст ей шанс выжить?

Дверь лимузина сама распахнулась — неторопливо, будто испытывая нервы жертв.

Что ожидали увидеть друзья? Кого?

Зацокали когти по асфальту. Из машины один за другим выпрыгивали псы. Их было пятеро — братьев того, который жался к ногам человека в чёрном плаще. Они были чуть меньше его, но всё равно — неестественно огромные. Они несли с собой потустороннюю угрозу.

— Что вам надо? — крикнул Лаврушин.

Незнакомец стоял, как изваяние, и смотрел на них.

— Э, уважаемые, пропустите, — встрял Степан. — Мы не сделали вам ничего плохого.

Реплика осталась без ответа.

— Забирайте деньги, — Степан бросил на пол кожаную сумку с долларами, которую, не доверяя сейфу отеля, прихватил с собой.

Человек снял очки.

Глаза его сверкнули, как сверкают во тьме глаза кошки, на которые упал свет автомобильных фар.

Это был не человек.

Это было нечто похожее на человека. Но куда хуже, чем любой из людского рода-племени.

Он выкрикнул какое-то незнакомое слово на незнакомом языке. Оно было каркающим и угрожающим. Громкий и шуршащий голос звучал, как испорченная телефонная трубка.

Повинуясь приказу, собаки сорвались с места.

Они мчались огромными прыжками, беззвучно. Они были не от поднебесного мира. Они пришли с Той Стороны, где живут страхи, где тешится своими тёмными делами сама ТЬМА.

— Господи, — Лаврушин зажмурился. Ещё пара секунд — и на его шее сомкнутся страшные челюсти.

Рука его инстинктивно ухватила «пианино».

Он нажал на клавишу. Вырвался тонкий звук. Нажал ещё на две клавиши, извлёк из «пианино» варварский скрежещущий аккорд.

Перед ним возникла чёрная морда. Оскаленная пасть горела, из неё вываливался красный, огненный язык. Но дохнуло из пасти не огнём, а морозом.

Лаврушин закрыл лицо ладонью и упал на колено, рефлекторно нажав ещё на одну клавишу.

Секунда прошла. Стальные челюсти не рвали его горло.

— Вам помочь? — услышал он рядом с собой голос и почувствовал, что ему помогают подняться на ноги…

Часть третья

Ночные кошмары

Караван-сити не было. Он затерялся в неведомых далях других измерений. Здесь же был вечер. Был сквер с деревьями, асфальтом и скамейками. И здесь говорили по-русски. Здесь упавшим людям помогали встать на ноги.

— Спасибо, — сказал Лаврушин, поднимаясь.

— Не за что? Я вам ещё нужен? — спросил молодой человек, всё ещё поддерживающий Лаврушина за локоть.

— Я в порядке.

Молодой человек кивнул и быстрым шагом удалился.

— Где мы? — спросил Степан, державшийся за ствол дерева и трясущий головой, не в силах поверить в неожиданное спасение.

— В России. А вот какое время…

В сквере было безлюдно. Лишь на лавочке в глубине сидела парочка.

— Ох, как же хорошо, — томным голосом вещала девушка.

— Да, дорогая.

— Слышишь, — прошептал Степан. — Натуральная тяжёлая эротика. Скорее всего, тут Москва девяностых.

Между тем женский голос продолжал ворковать:

— Как же прекрасно.

— Да дорогая.

— Какое счастье жить в стране победившего социализма!..

Скверик выходил на Волхонку.

Ни храма Христа Спасителя, ни даже бассейна Москва видно не было. На их месте возносился ввысь гигантский Дом Советов с тридцатиметровым Лениным с протянутой рукой на крыше. Здание освещалось прожекторами.

Тёплый вечер. Стрелки часов на столбе показывали одиннадцать. Было довольно многолюдно. По асфальту мягко шуршали шины «Побед» и автобусов.

— Пятидесятые годы, — оценил Лаврушин.

Друзья вышли на набережную. Они присматривались к прохожим и прислушивались к их разговорам. Там людей было ещё больше. По большей части парни в мешковатых костюмах и кудрявенькие девушки в ситцевых платьицах. На всех лицах была несмываемая печать воодушевления и оптимизма.

Опершись о гранитный выступ, всматривалась вдаль, где вздымались знакомые и незнакомые высотки и огромные сталинские дома, женщина. Она держала в руках ребёнка-негритёнка.

— Не поеду обратно в США, — на ломаном русском говорила она широкоплечему, румяному — кровь с молоком — детине.

— И правильно! — воодушевлённо восклицал румяный.

— В Америке стыдно иметь чёрного ребёнка.

— У нас это не стыдно. Для нас цвет кожи не имеет значения. У нас государство рабочих и крестьян…

— Бозоны и мю-мезоны… Уравнение Люциева-Фруктуса, — пылко балабонили два очкарика, рукава их белых рубах были закатаны…

Ещё двое пареньков рабоче-крестьянского вида грустно вглядывались в маслянистые чёрные воды Москвы-реки, в которых кривились неспокойными зигзагами огни фонарей.

— Мы оба любим одну девушку, — долдонил один. — Ты мой друг. И я уступаю тебе её.

— Нет. Ты мой друг, и я уступаю тебе её, — пылко возражал другой.

— Нет, я так не могу, так не поступают комсомольцы. Женись на Наташе и живи счастливо.

Так они препирались долго, пытаясь всучить друг другу ту самую таинственную Наташу…

— Масса солнца составляет сто пятьдесят квадрильонов тонн, — нудила очкастая женщина в строгом костюме высокому статному мужчине, шедшему за ней.

За ними шествовала ещё одна парочка — худой, с противным лицом парень лет двадцати и девушка с пламенным взором, в цветастом платьице и белых носочках. Похоже, оба были недовольны друг другом.

— Ты хочешь тихого счастья, — строго выговаривала девушка.

— Да, да… Я хочу. Хочу ковёр с лебедями на стене. Хочу семь слоников на шифоньере. Хочу, хочу, хочу, — капризничал парень.

— А жизнь — это борьба. Я презираю твой тихий мещанский мир, — презрительно кинула девушка.

Всё что-то нудили, кого-то воспитывали, что-то долдонили. Это был мир нравоучительных трепачей.

— И что дальше? — спросил Степан, присаживаясь на гранитный парапет. — Без паспортов. Без денег.

— Придётся опять играть, — Лаврушин вытащил «пианино». Погладил пальцами его неровную поверхность. У красной клавиши в краску врос волосок от кисти. — Эх-хе-хе, — вздохнул он, понимая — ничего не получится. Не нашла на него та волна. Не «интуичится», хоть волком вой.

— Никак? — сочувствующе спросил Степан.

— Близко ничего.

Всю ночь они прошатались по знакомому и незнакомому городу. Это была Москва, но немножко не та, а прилизанная, стерильная, с незнакомыми циклопическими величественными зданиями. А вот памятников архитектуры поубавилось. Эту Москву взялись перестраивать куда более активно, чем ту, в которой жили Лаврушин и Степан.

Над городом заструился рассвет. Вышли поливальные машины. Потянулись первые троллейбусы. И вот весёлые люди с радостью пошли на работу, как на праздник. Весело напевая, рулили шофёры. Улыбаясь, клали кирпичи каменщики. Воодушевлённо торговали яблоками продавщицы.

«Куда идёт не знает весёлое звено», — радостно пропел промаршировавший отряд пионеров.

В этом городе у всех всё было отлично. Это был мир простых и ясных чувств, простых решений. Мир надуманных проблем, где всё разложено по полочкам. Все прекрасно знали цель и смысл жизни, а кто не знал, того незамедлительно учили этому. Или справедливо наказывали. У всех всё было изумительно. Только Степан и Лаврушин, злые, голодные, неприкаянные, брели незнамо куда и зачем по Фрунзенской набережной.

— Поедем в Сибирь, — заорали рядом так, что Лаврушин отпрыгнул и настороженно заозирался.

— В Сибирь, где мощно катят свои воды могучие реки. Где человек в великом порыве побеждает и покоряет природу, и природа начинает служить ему, — обнимая барышню радостно орал парень, отбрасывая прядь непокорную со лба и смотря вдаль, видимо, пытаясь разглядеть там сибирские просторы.

— В Сибирь, — счастливо кивала барышня.

— Правильно, в тайгу её, — прошептал Степан, оглядываясь на них.

Друзья уныло побрели дальше.

— Сигарет почти не осталось, — Степан вынул пачку, руки у него дрожали, так что одну сигарету он смял и яростно отбросил от себя. Засунул в рот другую и щёлкнул зажигалкой.

Они, погруженные в невесёлые думы о невесёлых перспективах, безалаберно не замечали слежку, которая велась за ними уже час…

* * *

Ученики пятого «Б» Гена и Валера пошли на невиданное — на пропуск уроков. Они рисковали проработкой на пионерском собрании. Но решили, что есть дела поважнее, чем уроки.

Это были симпатичные московские пацаны в шортах по колено, белых рубашечках, сандалиях и выглаженных, любовно повязанных пионерских галстуках.

— Смотри, Валерка, мимо урны окурок бросил, — прошептал Генка, из-за ларька с мороженым разглядывая загадочных субъектов.

— Советский человек мусорить в городе не будет, — глубокомысленно произнёс Валерка.

Когда таинственные субъекты, от которых за версту разило какой-то «ненашестью», «несоветскостью», пошли дальше, Валерка подобрал сломанную и выброшенную одним из них сигарету и присвистнул:

— Смотри, Генка. А сигарета-то не наша.

— По английски написано! «Марлборо».

— И куртиочки у них не наши. Видишь, у того здорового на рукаве по иностранному выведено.

— Точно, враги! Все, Валерка. Сами не справимся. Надо за помощью.

— Надо бы дальше за ними проследить, — горячо воскликнул Валерка. — Вскрыть их змеиное логово. А потом преподнести их тёпленькими милиции — берите, мол, мы за вас уже всё сделали. Представляешь, нас же всем в пример приводить будут. И в «Пионерской правде» напишут: «бдительные пятиклассники изобличили шпионов». А ты — за помощью!

— Не по-пионерски ты мыслишь, — посуровел Геннадий. — Будь сознательным.

— Ладно, — горько вздохнул мальчишка, которому на миг расхотелось быть сознательным, а хотелось поиграть в шпионов и чекистов.

Они подошли к высоченному румяному милиционеру в белой форме. Его новенькая портупея поскрипывала, а на боку висела кобура с табельным ТТ. Это был старшина Стёпкин — член партии, принципиальный и выдержанный человек, гроза хулиганов, воров и нарушителей.

— Дяденька, тут такое…

— Почему не в школе? — осведомился строго Стёпкин. — Прогуливаем?

— Товарищ милиционер, мы нашли врага народа.

— Врага? — старшина сурово сдвинул брови.

— Врагов… Курят иностранные сигареты. Выглядит подозрительно.

— Да?

— И одежда не наша. Иностранная.

— Ну-ка, посмотрим.

Милиционер в сопровождении пионеров догнал Степана и Лаврушина:

— Ваши документы, товарищи.

— А? — уставился на милиционера Лаврушин, понимая — вот они, неприятности.

— Документики.

— Дома, — наивно моргая глазами, изрёк Степан. Для убедительности он похлопал себя по карманам и сказал: — Оставил с утра.

— Ах, дома, — рука милиционера легла на кобуру. — А ваши?

— Мои, — Лаврушин тоже начал хлопать по карманам. — Надо же. Тоже забыл. Бывает же…

Он хлопнул ещё раз себя по бокам, будто выбивая пыль. Из кармана вылетела зелёная бумажка и глупой птицей порхнула на землю.

— И где же ваш дом? — саркастически осведомился милиционер, кинув взгляд на подобранную пятиклассником Валерой стодолларовую купюру.

— На Большой Переяславке, — сказал Лаврушин.

— Посмотрим, на какой такой Переяславке…

Теперь ТТ был в руке милиционера. И предохранитель опущен. И в глазах решимость — уложить врагов к чёртовой матери.

А вскоре и машина подкатила — глухой синий фургон с надписью «милиция».

* * *

— Когда, где, с какой целью перешли границу? — строго вопрошал старшина Стёпкин.

— Какая граница? — искренне возмущался Лаврушин.

— Мы свои. Русские, — вторил ему Степан.

— Свои? Нет, господа. Ваши на Западе капиталистам прислуживают.

— Да я вообще членом партии был, — обиженно воскликнул Степан.

— Не трожь святое! — отрезал старшина Стёпкин. — Только чистосердечное признание и искреннее раскаянье облегчит вашу тяжёлую вину перед трудовым народом.

— Не в чем нам признаваться.

— Ваша карта бита. И песенка спета. Игра проиграна, грязные наймиты. Пора признать поражение.

Так ничего и, не узнав, расстроенный таким упорством наймитов, Стёпкин отправил их в камеру.

Камера была чистая, стерильная, только фикусов в горшках не хватало. Хорошая камера. Мечта уркагана. И всего на двоих.

— Почему так получается? Все наши путешествия — то тюряги, то подвалы, то допросы, — с некой озадаченностью произнёс Степан.

— Судьбинушка горькая.

— Во влипли, Лаврушин.

— Влипли.

— А я, дурак, зарекался ведь в твоих экспериментах участвовать. И угораздило с тобой, шарлатаном связаться.

— Пьянствовать надо меньше.

— Всё-таки ты несерьёзный человек, Лаврушин. Солиднее надо быть. Всё-таки доктор наук.

Отдохнуть им не дали. Через час выводные вывели их из камеры. И вскоре арестованные снова сидели напротив сурового старшины Стёпкина. Перед ним было разложено всё изъятое у «шпионов» — несколько пачек стодолларовых бумажек, четыре российских купюры по тысяче рублей, пачка «Мальборо», зажигалка с немецкой надписью. И «пианино».

— Итак, явки, адреса, задание? — начал тут же напирать старшина.

— Опять то же самое, — вздохнул Лаврушин.

— Денежки-то интересные, — Стёпкин потёр пальцами тысячную купюру. — Тысяча рублей. Одной бумажкой. Финансовая диверсия?

— Да вы что? — возмутился Степан. — В каком магазине у вас такую купюру примут?

— Точно, — недоумённо протянул старшина Стёпкин. — Не наши денежки-то.

— Точно, не ваши, — сказал Лаврушин. — Мы из другого мира. Из Москвы, но другой.

— Ваньку валяем?

— Нет.

— Тогда отвечать быстро — явки, адреса, объекты диверсий.

— О, Господи. Опять.

— Ничего, сейчас вами займутся товарищи из Министерства государственной безопасности.

На столе Стёпкина зазвонил внутренний чёрный телефон с массивной эбонитовой трубкой.

— У аппарата старшина Стёпкин… Прибыл товарищ из Управления МГБ? Да, задержанные у меня. Удостоверение проверили?.. Не один? Проводите… Вот, — он положил трубку. — За вами.

— С Лубянки?

— С Лубянки? С площади Дзержинского! Сразу видно чуждое воспитание.

И вдруг Лаврушин почувствовал какой-то озноб. Приближалось нечто куда более худшее, чем этот милиционер, Лубянка с площадью Дзержинского, и вообще вся эта кутерьма. Вокруг будто растекалась тёмная, зябкая сила.

И ещё он ощутил, как на него снисходит вдохновение. Проснулось сверхчувствование. Открылась дверца в кладезь информации. Только бы успеть…

— Входите, — крикнул Стёпкин на стук в дверь. Он приподнялся, пригладил белую форму, поправил портупею и приготовился рапортовать товарищу с площади Дзержинского.

Дверь распахнулась… На пороге стоял старый знакомый — человек в чёрном! Рядом с ним возвышалась сгустком тьмы собака.

Стёпкин с подозрением посмотрел на пришедшего. Таких сотрудников МГБ он ещё не видел. Но, с другой стороны, там всякие встречаются — работа тяжёлая, приходится бить везде и всюду грязных наймитов капитализма и подлых предателей. А документы у него проверили в дежурке. Нет места сомнениям. Стёпкин сам звонил в МГБ, и ему обещали, что человек приедет. И вот он… Но что-то всё-таки было в пришедшем, от чего старшине стало вдруг внутри холодно-холодно, будто накормили его парой кило льда. Он почувствовал, что не может оторвать от пришельца взгляда.

— Они, — удовлетворённо кивнул человек в чёрном, шагая в комнату.

Лаврушин рывком притянул к себе «пианино».

— Стоять! — заорал гость.

Собака прыгнула на Лаврушина.

Но пальцы уже пробежались по клавишам.

Возник вихрь.

И на миг всё потонуло в жёлтом мареве. Вокруг завертелись бескрайние, гигантские и в то же время неизмеримо меньше электрона пространства…

* * *

— Не секрет, что молодёжь предпочитает жвачку «Риблес-ферми». Мы проводим опрос — почему?

— Что? — обалдевший Степан, слегка пришибленный броском через миры, смотрел на нахальную пробивную девицу, которая тыкала ему в лицо похожим на противотанковую гранату микрофоном.

— Устойчивый мятный вкус? Ощущение свежести? Что привлекает вас? — настаивала девица с вежливостью и тактом долбящего по стене тарана.

— Девочка, ты рехнулась? — спросил Степан.

Девица от такого обхождения едва не хлопнулось в обморок. Но быстро очухалась и устремилась к шумной компании молодёжи — с гитарами, в обнимку друг с другом и с мотоциклами. И оттуда понеслись голоса, в которых был наивный щенячий восторг:

— Океан свежести!

— Неповторимо!

— Это классика! А я люблю классику!

— Нет, это как рок! А я обожаю рок!

— Они счастливы, что жуют «джуси фрут», — заключила вполне удовлетворённая девица с микрофоном.

Её правда — опрошенные весьма походили на счастливых людей.

Друзья стояли на пригорке. Вниз уходил город. Бесконечный. Странный. Неестественный. И дурацкий. В нём были русские дворики и американские небоскрёбы. В нём старинные замки перемежались с дворянскими усадьбами. И в нём было полно чокнутых, рехнутых, прибабахнутых, мешком пришибленных, с пальмы уроненых и коленвалом по голове огорошенных жителей. Здесь не было ни одного нормального человека.

— Ну, попали, — горько вздохнул Степан.

— Куда? — спросил Лаврушин.

— А ты не видишь.

— Чего уж тут не видеть.

Да, всё было понятно без слов.

— А дальше нельзя рвануть? — с надеждой спросил Степан.

— Конец вдохновению, — махнул рукой Лаврушин. — Оно не покупается.

— Пегас дрыхнет? Муза в запое?

— Ага.

— Значит, до следующей встряски? Этим инструментом ты пользуешься только когда совсем припрёт.

— Скажи спасибо и за это.

— И опять бомжуем без денег и паспортов.

— С деньгами, — Лаврушин продемонстрировал пачки долларов, которые он схватил со стола перед тем, как был закручен воронкой.

— Живём, — кивнул Степан. — Пошли искать, где приткнуться.

Покоя в этом городе не было. Все кому-то что-то предлагали, всучивали. Улицы представляли из себя ряды бесконечных магазинов, офисов, лавок, торговых точек.

Шагу спокойно ступить было нельзя без того, чтобы не наткнуться на какого-нибудь бешеного. Ко всем лип репеем высохший тип в бедуинском наряде в обнимку с трёхлитровой бутылкой шипящего и пузырящегося «Спрайта». Он схватил Лаврушина за руку и замогильно завещал:

— Я едва не погиб в пустыне. Правда одна — жажда твоя!

Он встряхнул бутылку, и в ней с новой силой вскипел газ:

— «Спрайт». Не дай себе засохнуть.

Над городом поплыли куда-то гигантские пачки жвачек, живо напомнившие об инопланетной угрозе.

Две девицы орали друг на друга благим матом:

— Я пользуюсь «Тампаксом». И я защищена!

— Сейчас оттаскаю за космы, дешёвка! «ОБ» от «Проктер энд Гэмбл» — вот истинная защита в критические дни!

Скромно одетая тётка характерного рабоче-служащего вида отталкивала наседавшего на неё, похожего на валютного сутенёра мужчину. Одновременно она прижимала к себе пакет с «Тайтом» и испуганно орала:

— Нет, я не поменяю свой «Тайт» на две упаковки обычного стирального порошка!

— Но вы подумайте! — не отставал «сутенёр».

— Чистота — чисто «Тайт»! — отчаянно завопила женщина с уверенностью идущей на костёр фанатички.

Всё что-то тащили — под мышками, на тележках, волоком и в сумках. «Сони», «вискасы», «пэдди гри».

— Сбербанк — это вам не ва-банк. Сбербанк — гарантированная прибыль! — опять вцепились в Лаврушина — за очками чистенького молодого человека мутной сортирной жижей плескалось безумие.

Лаврушин с трудом отцепился от него, перевёл дыхание и предложил:

— Пойдём, перекусим.

— Верно. Мне от переживаний всегда есть хочется, — поведал Степан.

Он забыл уточнить, что есть ему хочется и без переживаний. И вообще без относительно к переживаниям. Просто ему хочется есть — хорошо, со смаком.

Они прошли в «Макдональдс». Там было полно народу, дети и взрослые с тошнотворно счастливым видом жевали гамбургеры и впихивали друг другу в ротики кусочки. Человек за стойкой, увидев новых посетителей, возликовал:

— «Макдональдс» — весело и вкусно!

Долларами тут брали. Набив животы макдональдсовской пресной дешёвкой и с грустью вспомнив роскошную кухню в «Ползучей звезде» и в «Атлантике», друзья отправились искать место для ночлега.

— Куда нас пустят, беспаспортных? — задумчиво сказал Степан.

— Зато с зеленью.

С долларами пускали везде.

Отель располагался на площади имени Проктора энд Гэмбла, в центре которой стоял памятник этому загадочному персонажу. Несколько этажей в здании занимали офисы. Поднимались к себе на этаж друзья в соседстве с целой толпой мужчин и женщин — они походили на манекены из витрин и самой природой были созданы для того, чтобы на них развешивали одежду и опробовали кремы и лосьоны. У всех в руках имелись папки или дипломаты.

Неожиданно девушка-«манекен», стоящая рядом со Степаном, отодвинулась от него и, брезгливо поморщив носик, требовательно осведомилась:

— А вы купили «Хэден Шолдерс»?

Так в былые времена вопрошали: «Ты записался добровольцем?»

— Ага, — рассеянно кивнул Степан.

И тут же заработал:

— Нет. Если бы вы купили шампунь «Хэден Шолдерс», у вас бы не было перхоти…

— Что?!

— А запах… Дезодорант «Собачий нюх» убьёт запах пота и обеспечит вам отличное настроение.

— Припадочная, — грустно отметил Степан.

На счастье дискуссия развития не получила. Двери лифта раздвинулись, девица замерла у них на секунду, а потом, закатив глаза, жалко пискнув, свалилась на руки красавчику-атлету, стоявшему на площадке.

— «Олд Спайс», — жарко произнесла она. — Это одеколон для настоящих мужчин. Я вся твоя.

— Духи «Импульс», — восторженно заголосил атлет, и выдернул из кадки цветок, другой рукой придерживая полуобморочную даму. — Я реагирую на «Импульс».

— Тоже припадочный, — сказал Степан, когда двери лифта закрылись.

Остальные «манекены» сохраняли каменные лица.

Друзья с каждым отелем забирались всё выше и выше. Их просторный трёхкомнатный люксовский номер находился на тридцатом этаже.

Они вышли на балкон. День был летний, ласково-солнечный, без жары, но и без холодных порывов. Бесконечный город уходил за горизонт и терялся в неведомых далях.

— Мегаполис, — сказал Лаврушин.

— Страна рекламы бескрайняя и не имеющая границ, — горько усмехнулся Степан.

В дверь номера по-хозяйски забарабанили.

— Кто там ещё? — недовольно произнёс Лаврушин.

Он открыл дверь. И увидел мужчину с угрожающе-требовательным лицом.

— Вы знаете, что за удовольствия надо платить? — осведомился он. Его рука выразительно тяжелела в кармане хрустящего белого халата.

— А? — Лаврушин невольно отступил, ожидая худшего. Внутри у него всё нервно подвело.

— Еда — это удовольствие, — прорычал гость. — После неё нарушается кислотно-щелочной баланс во рту. А это опасность кариеса.

Он молча уставился на Лаврушина, ожидая, что тот скажет в ответ.

— Ну? — вопросительно буркнул Лаврушин.

— Вам кажется, что от кариеса не убережёшься. Но, — мужчина залучился ослепительной улыбкой и выкинул из кармана руку, в которой сжимал пачку жвачки, — сегодня мы имеем «Орбит» с ксилитом.

— До свиданья, — из-за спины Лаврушина выступил Степан и захлопнул дверь.

* * *

Здесь они задержались аж на три дня. К «пианино» Лаврушин не прикасался. Денег на жизнь было выше крыши.

Вокруг царил сюр. Все аборигены были довольны — кто «вискасом», кто «тампаксом», кто «марсом» и «кока-колой». Они жили достаточно напряжённо — ни одной свободной минуты. Неутомимо кому-то что-то предлагали, что-то демонстрировали, что-то выкрикивали, в чём-то убеждали профессионально поставленными голосами. И при этом все белозубо улыбались. Это была страна улыбающихся дебилов, рай потребителей, людей, которым не нужно ничего, кроме шмоток, техники, косметики. И это были дисциплинированные люди. Они старательно владели «сони» и неутомимо чистили зубы рекламируемыми пастами, изводили французское мыло «Камель натюрель» тоннами и без устали вкладывали деньги в инвестиционные компании.

Время от времени Лаврушин тянулся к «пианино», но тут же, будто обжегшись отдёргивал руку:

— Не могу.

Свободного времени была тьма. Друзья путешествовали по городу. Заходили в магазинчики на Памперс-проезде и в офисы на проспекте имени Пятилетия банка Империал, смотрели, часто не веря своим глазам, на причудливую суматоху.

…Магазин электроники. Продавец вцепляется в покупателя.

— Купите «Тошибу»!

— Но на нём же ничего не видно.

— Правильно. Он работает без перерыва уже девять лет, и просто надо стереть пыль с экрана.

Соскребает толстенный слой пыли с ЖК-экрана, за которым скрывается чистое изображение.

— Беру, — кричит покупатель.

…В универмаге на Степана кидается женщина с криком:

— Вы покупаете стиральную машину «Бош»?!

— Нет, не покупаю, — пытается возразить Степан, но хватка у женщины не по-женски железная.

— Вы купите её! И каким порошком вы будете пользоваться?

— Зубным.

— Ах, нет. Только «Ариэль»…

— Мама! — восклицает рядом перепуганная девица, держа за рукав женщину. — Ты пользуешься этим моющим средством?!

— Да, дочка. А как может быть иначе?

— Но ведь «Фэри» требуется в два раза меньше!

— Правда? — поражённая мама застывает. — Но ведь так не бывает.

— Бывает, — расплывается в счастливой улыбке девица. — Даже я с этим средством стала экономной.

— Не верю!

— Давай поспорим на твою норковую шубу. Проведём эксперимент.

— Давай проведём эксперимент. Если это правда, шуба того стоит…

— Только в нашем магазине праздничные скидки на зимнюю одежду в сто двадцать процентов!..

В номере отеля тоже покоя не было. Сутра до вечера в дверь стучали, предлагали сотовую связь, компьютеры, мыло и прокладки.

Стук-стук. Две десятиклассницы на пороге — одна страшная как смертный грех, с бугрящимся лицом, другая — очень даже ничего. Та, которая ничего, восторженно орёт:

— У меня раньше были прыщи.

— Правда? — обречённо вздыхает Лаврушин.

— Да, здесь, здесь и — здесь, — неприлично оттягивает она вырез. — Но я мылась «Клеросилом». А она не мылась, — кивает на подругу.

— Заметно.

Они горланят хором:

— Ты не мойся больше мылом. Забавляйся «Клеросилом». Бай-бай, прыщики…

Пять минут спокойствия. Тук-тук. Лучащийся человеколюбием субъект извлекает из твидового пиджака пластмассовую бутылочку, отодвигает хозяев, целеустремлённо мчится в туалет и начинает чистить унитаз, приговаривая:

— Даже в чистом унитазе остаются бактерии. Только «Диди сэвэл» обеспечит настоящую чистоту. Если после него вы увидите там хоть одну бактерию, я слижу её языком.

Тук-тук:

— Новая зубная щётка с бензоприводом — и вашими зубами можно будет перекусывать сталь!

Тук-тук:

— Раньше мои волосы были безжизненными и ломкими. А теперь я мою их новым бальзамом-ополаскивателем «Проктер энд Гэмбл», и вы не вырвите их и трактором.

Не пускать их было невозможно. Они были настырны, как иеговисты-агитаторы, и взяли за правило — не отступать и не сдаваться. Да и отшивать их было просто опасно. Когда Степан заорал на одного посетителя, что ему не нужно такое дерьмо, как «Мулинэкс», тот, удивлённо вытаращившись, хлопнулся в обморок и пролежал в нём до приезда «скорой». Отказом или грубой репликой в отношении предлагаемого товара здесь можно было угробить. Поэтому приходилось выслушивать всё это. Голова болела, и иногда хотелось кого-нибудь пристрелить, но — мечты, мечты…

Впрочем, после всех прошлых переживаний друзья чувствовали себя здесь относительно комфортно. Хотя бы никто ни за кем не гнался, никого не резали, мертвецы и маньяки не тревожили ночной сон, гестаповцы и милиционеры не орали: «Цель заброски, явки?»

И всё было бы хорошо, если бы…

Они вышли на прогулку и неторопливо шли вдоль Липтон-стрит. Они с успехом отбились от десятого агитатора, предлагавшего средство против вшей, клопов и соседей.

— Смотри! — воскликнул Степан.

По Липтон-стрит неторопливо, проехал длинный чёрный лимузин. Он был похож на вышедшую на охоту боевую субмарину, которая нащупывала пеленг. Только пеленг был пока нечёткий. Иначе человек в чёрном плаще понял бы, что те, кого он искал — рядом. Рукой подать.

Машина притормозила, и у друзей, метнувшихся за киоск назеты «Аргументы и факты», упало сердце. Но машина, набирая скорость, двинулась вперёд и свернула на Нескафе-авеню — бывший проспект МММ.

— Я бы на вашем месте поспешил, — послышался сзади знакомый голос.

Он принадлежал человеку в синем плаще.

— Опять вы? — воскликнул Лаврушин, оборачиваясь и унимая дрожь.

— Вы наблюдательны, — усмехнулся человек.

— Куда спешить?

— Искать Большого Японца.

— Мы не нашли его в Караван-сити.

— Обстоятельства. Он должен был бежать. Враг силён. Он становится сильнее и сильнее.

— Какой враг? Что происходит?

— Холод сковывает всё большие пространства.

— Кто вы? Кто этот болван в чёрном со сворой шавок?

— Я бы не отзывался о нём так непочтительно. Часто выпущенное слово не вернёшь.

— Что он к нам привязался?

— На всё в мире есть причины. А для того, чтобы он тратил на вас время, причина должна быть серьёзная.

— Но кто он? — не отставал Лаврушин — для него человек в синем плаще был хоть какой-то надеждой разобраться в происходящем.

— Поймёте. Всё поймёте.

— А зачем мы нужны вам?

— И это вы поймёте.

— И если мы нужны вам, то почему вы просто не поможете? — встрял Степан.

— Мы помогаем. Путать следы вашим преследователям — это нелегко и опасно.

— А нам что теперь? — с отчаяньем в голосе вопрошал Лаврушин.

— Здесь становится опасно. И холодно. «Пианино». Только вы можете помочь себе.

— А когда…

— Всё. Хватит вопросов. Я и так сказал больше, чем должен.

Незнакомец взмахнул плащом, так что опять показалась рукоять меча, обернулся и размашистым шагом направился прочь. У друзей было чувство, будто их беспардонно надули.

* * *

Проснулся Лаврушин от утробного урчания.

— Что за чёрт, — он заворочался, с неохотой разлепил веки и увидел молодую японку, неистово пылесосящую номер.

Степан тоже открыл глаза и спросил, может, грубее, чем следовало:

— Что вам здесь надо?

— Пылесос «Филипс», — воскликнула японка, не обращая внимания на вопрос.

— Как вы сюда попали?

Японка по-восточному загадочно и многообещающе улыбнулась.

— Вы не смотрите, что он маленький, — сообщила она, продолжая пылесосить.

— Что вы делаете в нашем номере? — наконец возмутился и Лаврушин.

Японка улыбнулась ещё более загадочно.

— Маленький, маленький, а мощный, — заворковала она, и направила трубу пылесоса в сторону Лаврушина.

Одеяло слизнуло сразу — оно всосалось в трубу пылесоса, который жадно и противно чавкнул.

Лаврушин почувствовал, что его подхватывает воздушный поток. Уцепился за кровать мёртвой хваткой.

— Мощный, мощный. И страшный, — голос японки грубел, в нём появлялись жестяные нотки. И лицо гостьи заострялось, глаза наливались желтизной, кожа зеленела.

— А-а, — заорал Лаврушин.

И набалдашник на конце пылесосовой трубы оскалился острыми кривыми зубами, с которых капала густая слюна. Зубы лязгнули. Из-за них вывалился отвратный, покрытый пупырышками и язвами со спёкшейся кровью длинный, как галстук, язык.

Степан расширенными глазами смотрел на происходящее, не в силах пошевелиться. На него нашло противоестественное оцепенение, руки-ноги стали ватными, а голова гудела под стать пылесосу.

Из коридорчика выступила фигура.

Как не узнать это длинное чёрное пальто? Как не запомнить эти очки? Как забудешь этот котелок? И адскую псину у его ног тоже не забудешь!

— Убей их, Фрэдди, — равнодушно проскрежетал незнакомец в чёрном.

— Вам будет хорошо, — прорычала «японка», окончательно трансформировавшаяся в Фрэдди Крюгера. Щёлкнули пальцы-ножи, пылесос взвыл, становясь чем-то живым, скользким, тошновнотворно противным и жадным, как стая не кормленных целую зиму волков.

— Что за мир? Ничтожества возомнили себя способными менять положение вещей, — усмехнулся незнакомец в чёрном.

Стены комнаты бугрились, покрывались плесенью. С потолка по ним стекало что-то гнойное.

— И ничтожества удивляются, когда приходит расплата, — продолжил незнакомец.

Лаврушина потоком воздуха почти сорвало с кровати. Он держался за неё одной рукой, да и то пальцы уже соскальзывали. Перед ним была оскаленная пасть полуживого пылесоса. Пылесосовы зубы лязгнули около пятки, едва не оттяпав кусок.

Бух, бух, бух…

Лаврушин встряхнул головой. Подушка была мокрая от пота. Он лежал всё на той же постели. Но на нём было скомканное одеяло — то самое, которое пропало в чреве «Филипса». В дверь настойчиво колотили.

Степан тоже проснулся, глаза его были расширены.

— Фрэдди? — только и произнёс Лаврушин.

Степан молча кивнул.

Лаврушин оделся и пошёл открывать.

За дверью стоял мужчина со щёткой под мышкой и с охапкой продуктов. Он бесцеремонно шагнул в прихожую.

— Я сейчас всё покажу, — уведомил он, как само собой разумеющееся.

Бац — диетические яйца вдребезги, расплываются жёлто-белым содержимым на ковре. Буль — кетчуп на них, красный, острый. Сверху лучка и малинового сиропа. Ещё чуток маслица. Готово!

— Чудо щётка. Я на ваших глазах съем всё это, если она не уберёт дочиста, — заявил пришелец.

— Ты не представляешь, как мы тебя рады видеть, — воскликнул Степан.

— Ага, — обрадовался продавец и начал собирать чудо-щётку.

Он был занят своей работой. И не обращал внимания на постояльцев.

— Что делать, что делать? — бубнил Лаврушин.

— Теперь всё ясно. Крюгер и «чёрный» работают в одной связке.

— Факт.

— Кроме того, Крюгер скачет из измерения в измерение, как кузнечик. Теперь не поспишь, — вздохнул Степан, который любил хорошенько поспать — не меньше чем со вкусом почревоугодничать.

— Спать будем по очереди, — выдвинул идею Лаврушин.

— Они засекли наше местоположение. Не получилось с нами во сне, заявятся наяву, — Степан подошёл к окну, поглядел вниз. И застыл.

— Что ты там, тень покойного Ельцина увидел? — спросил Лаврушин.

— Посмотри!

Внизу перед входом в здание стоял на стоянке длинный лимузин. А к отелю шёл чёрный человек в сопровождении своей псины.

— Нашёл он нас, Лаврушин! Надо уматывать из измерения.

— Я не готов.

— Не вопрос. Значит, нас сожрут.

— Бежим из номера.

— Без толку! Они унюхали нас.

— Итак, господа, эта щётка… — зудил гость, не обращая внимания на кипящие вокруг страсти.

— Вот что, Рихтер наш ненаглядный. Бери свою штуковину и наяривай, — Степан сунул в руки Лаврушину «пианино».

Тот сел в кресло. Взял инструмент. Пальцы дрожали и не слушались.

— Ну же, — прикрикнул Степан, прислушиваясь к шуму в холле.

Лаврушин тронул одну клавишу. И в воздухе будто натянулась тонкая струна. Одно неосторожное движение — она удавкой захлестнёт горло присутствующих, бритвой рассечёт их.

Лаврушин отдёрнул палец.

Степан нервно тёр руки. Он присматривал тяжёлые предметы, которыми можно встретить гостей.

Не обращая внимания на посторонние страсти, хозяин щётки начал тереть ковёр, попутно уведомляя:

— А в разобранном виде чудо-щётка может служить для нарезки фруктов и приготовления коктейлей…

В холле послышалось, как раздвигаются двери лифта.

— Они здесь, — прошептал Степан.

— Не мешай, — отмахнулся Лаврушин.

Он тронул ещё одну клавишу. И послышался отдалённый гром, будто проснулась весенняя первая гроза.

— Давай, Лаврушин, давай.

— Я сейчас устрою тут такую катастрофу, если будешь под руку орать.

Степан прислонился ухом к входной двери. Услышал шаркающие шаги. Отскочил, когда на дверь надавили:

— Ну же, Лаврушин!

Ещё одна клавиша. Тут даже хозяин чудо-щётки очухался. Он удивлённо посмотрел на постояльцев и начал испуганно вжиматься в стеночку, понимая, что здесь сейчас что-то начнётся.

Ещё одна клавиша.

Ветер по комнате…

С треском вылетела дверь номера. Ввалилась собака. Огляделась. Прыгнула на Лаврушина.

И тот нажал сразу три клавиши…

— Успели, — только и прошептал он…

* * *

— Дон Хуан, подлый обманщик, как мог ты истоптать мою душу?!

— Хуанита! Я с детства любил одну тебя. Я страдал. Я не видел отклика в тебе. И моя чёрная душа озарилась адским пламенем злобного томления.

— Что сделала я тебе, о, притворщик?

— Я хочу овладеть тобой. Не только телом, но и чувствами. Я хочу, чтобы ты ползала у моих ног.

— Нет, нет, нет!

— Тогда ты никогда не узнаешь судьбу твоего отца.

— Так это ты, коварный, похитил его?

— И не узнаешь, кто была твоя мать.

— Ах, мне незачем жить.

Брык — дама грохнулась в обморок — прямо на охапку прелых листьев, рядом с которой весело журчал ручеёк.

Одетый в тёмное сухощавый, жилистый усатый негодяй лет тридцати зловеще захохотал и подхватил обмякшее тело.

— Я бы скормил тебя собакам, если бы не любил так пламенно, — воскликнул он.

Разговор был на испанском.

Взвалив тело на плечо, негодяй пошёл в лесную чащу.

— Э, брат, куда девушку поволок? — спросил Степан по-испански.

Тут он не выдержал. Невмешательству есть какие-то пределы. Память прошлой жизни взыграла. Вспомнил институтскую добровольную народную дружину. Засучил рукава. И приготовился въехать искусителю в ухо так, что тот не встанет. А в ухо Степан бить умел. Ладонь — что лапа медвежья.

— А? — обернулся к нему злодей. — О, Хуанита моя! Я мечтал об этом сладостном миге всю жизнь. И я не дам никому встать на пути к своей тёмной мечте.

Он вытащил из кармана револьвер и выстрелил.

Степан едва успел нырнуть за голый, с неопрятно свисающей корой ствол дерева. Полетели кусочки древесины, выбитые пулей.

— Ха-ха-ха, — гнусно засмеялся злодей, и скрылся в тропических зарослях.

Лаврушин потёр спину — он хорошо врезался ей о корягу, когда очутился в этом мире. Поднялся. Огляделся.

— Это ещё что за Муромские леса? — спросил он.

Вокруг был густой лес. Чуть в стороне шла узкая дорога, больше походившая на тропу, но со следами шин.

— Латинская Америка, — предположил Степан, вспоминая широкополую шляпу на злодее Хуане.

— Пошли по дороге. Куда-нибудь да придём.

И действительно пришли. До городка оказалось не так далёко.

Латиноамериканский городишко был занюхан, грязен. В нём были небольшие каменные домишки с покосившимися заборами или ветхие, из соплей и мусора слепленные строения. Рядом плескался океан. У пирса покачивались на волнах рыбацкие лодки. На песке лежали лодки. Поодаль торчали мачты из воды — это были затонувшие лодки.

На улицах было немало народу. Люди на самом деле походили на латиноамериканцев — ощущалась дикая смесь испанских, индейских, английских и ещё чёрте каких кровей. На пришельцев почти никто не обращал внимания, жители были слишком заняты улаживанием собственных проблем. Два загорелых рослых парня вцепились друг другу в шею и орали благим матом:

— Я думал, ты мой брат.

— А я думал, что ты мой брат.

— Ты обманщик.

— Нет, ты первым обманул меня…

На другой улице рядом со свалкой жирный смугляк в чёрном костюме — в такую жару! — орал на женщину:

— Отдавай деньги. Иначе я отправлю твою семью в долговую яму.

— Но…

— Ты будешь моя.

— Я вскрою себе вены!

— И твои дети пойдут просить милостыню!

Постоялый двор оказался грязным клоповником. Но ничего не оставалось, как снять там комнату. При постоялом дворе был бар — просторный сарай с изрезанной ножами стойкой и исписанной неприличными словами мебелью. За стойкой скучал полноватый, пожилой бармен.

— Сеньоры из города? — осведомился он.

— Из какого города? — вопросом на вопрос ответил Степан.

— Как из какого? Из Ла-Бананоса.

— Почти.

— Гринго?

— Ни в коем случае, — замахал руками Лаврушин, слышавший, что америкашек в Латинской Америке недолюбливают.

— У вас сильный акцент.

— Мы с юга.

— Ага.

Поболтав ещё для приличия чуток о погоде, бармен приступил к любимому занятию — сплетням.

— Хороший у нас городишко. Но кипят страсти. Ох, кипят. Кто бы мог подумать, что нашего священника Маркоса убьют из-за наследства прямо в церкви?

— Надо же, — покачал головой Лаврушин.

— И кто мог себе представить, что Марианна окажется дочерью Хосе.

По тону бармена не подлежало сомнению, что в любой точке планеты каждый обязан знать, кто такая Марианна и кто такой Маркос.

— Неужели?

— Ага. Но потом выяснилось, что Хосе вовсе не её отец.

— А кто?

— Он её старший брат.

— Ого.

— Но потом оказалось, что он вовсе не её, а Лилианы старший брат. И тогда Хосе с чистой совестью женился на Марианне.

— Ну да.

— И получил наследство, потому что оказалось, он старший сын старого дона Педрильо.

— Ух ты.

— И теперь у них полно песо. И они открыли приют для бездомных деток, которые не знают своих родителей.

— Как мило. А кто такая Хуанита? — спросил Степан.

— О, она отказала жестокому Хуану. А он способен на всё, мерзавец.

— Не убьёт её, часом? — забеспокоился Лаврушин.

— Вряд ли. Он всё больше пугает.

— М-да.

— Вот, опять её повёз куда-то.

В окне было видно, как запыхавшийся Хуан с трудом грузит бесчувственное тело Хуаниты в салон машины. Похоже, из леса он тащил её на себе.

— Почему никто не вступится? — удивился Степан,

— У нас нет закона. Весь город в руках негодяя Хуана.

— Понятно.

— Сеньоры что будут пить?

— Нет. Поесть. Кофе.

Бармен принёс заказ. И включил телевизор.

— Новости из Америки, — со скоростью пулемёта барабанил диктор. — Санта-Барбара. По непроверенным, но и не опровергнутым сообщениям мультимиллиардер Сиси Кэпвел решил отдать своё огромное состояние бездомным, а сам намеревается уйти в монастырь кармелиток. Иден Кэпвел подала на развод с Крузом Костильо, обвинив его в противоестественных сексуальных наклонностях…

— Вы не слышали о таком Большом Японце? — решил попытать счастья Степан.

— Плантатор? — спросил бармен.

— Нет. Волшебник.

— Не слышал. Насчёт колдунов — это к старой донне Люсии. Она готовит такие приворотные снадобья — до гробовой доски хватает.

— Ну что, заглянем к ней? — посмотрел на Лаврушина Степан.

— А чем чёрт не шутит.

Особых надежд на успех они не испытывали, но за что-то надо было браться. И, разделавшись с кофе, оказавшимся неожиданно вкусным, и сыром с хлебом, они отправились на поиски.

Донна Люсия жила на самой окраине города — рядом со свалкой. Домишко был ветх, из гнилых досок, которые того и гляди обвалятся.

Степан постучался и крикнул:

— Можно?

— Заходи, — проскрипели несмазанные шестерёнки ржавого голоса.

Внутри было достаточно просторно. В углу валялся ворох тряпья, скорее всего, заменяя постель. В центре комнаты стоял стол, на нём лежал залапанный грязными руками магический шар. С полотка свисали сухие растения, летучие мыши и мясные ошмётки. В банках на идущих вдоль всех стен полках были колдовские снадобья, в которых мышиное дерьмо было самым приятным компонентом.

— О, чужаки, — окинув взором гостей захохотала — так же несмазанно скрипуче, донна Люсия — сухая и морщинистая, как растрескавшееся дерево, старуха с умными и проницательными глазами. Она сидела на ковре у стола на низких ножках. Перед ней пылал примус, на котором была миска с пахнущим навозом отваром. Она перемешивала отвар массивной серебряной ложкой. — Не из наших земель.

— Не из ваших, — согласился Лаврушин.

— И не из нашего измерения, похоже.

Немая сцена…

* * *

Когда неожиданности сыпятся на голову, как зерно из комбайна, то даёшь себе зарок — ничему не удивляться. Но тут же тебя огорашивают так, что ты стоишь и ловишь ртом воздух.

Когда к Лаврушину вернулся дар речи, он выдавил:

— В смысле — не из вашего измерения?

— Да вы садитесь, сеньоры.

Лаврушин примостился на табурете, с которого смахнул мусор. Степан устроился на лавке. Он морщился, ловя запах варева.

— К старой Люсии пришли. И правильно, сеньоры. Зельица приворотного не надо?

— Нет, — замахал руками Лаврушин.

— А зря. Хорошее зелье. Чем ухаживать за дамой, подсыпал зельица — и она у тебя в кармане. Но если отравить кого — это не по моей части.

— Нам надо кое-что узнать.

— И чего узнать?

— Большой Японец.

— Большой Японец, Большой Японец, — забормотала старуха, продолжая вертеть ложкой в отваре. — Большой Японец. Тьфу, вспомнила.

— Знаете?!

— Слыхала. В Ла-Бананосе он.

— А где именно?

— Ох, не знаю… Вам, конечно, тут всё незнакомо. Вы же из другого измерения.

— Да с чего вы взяли?

— А то не видно? Эх, добрая моя душа. Люблю людям помогать. Направлю-ка вас к моему амиго — дону Рубакису. Я ему так одну богачку приворожила, всю жизнь вместе прожили. Как голубки, — слеза покатилась по её щеке.

— Если не затруднит. В долгу не останемся.

— Вижу в вас честных сеньоров… А как там в пространствах насчёт мобилизации? Ничего не слышно?

— Чего?

— Мобилизации… Я-то стара стала. Да и не нравится мне всё это. Не по моей части.

— А кто мобилизует?

— Вы ничего не знаете? Везёт… Записывай адресок-то.

В ворохе бумаг и счетов в углу удалось найти золотой «Паркер». Степан записал адрес. Лаврушин положил на столик со снадобьями сто долларов.

— Большие деньги, — покачала головой донна Люсия.

— А, — махнул рукой Лаврушин.

— Очень большие деньги.

Купюра исчезла в тряпках.

— Автобус до Ла-Бананоса завтра в семь утра, — сообщила напоследок старуха.

Ночь друзья провели беспокойную. Спали по очереди, ожидая, что опять заявится Фредди со своим дурным юмором. Каждый бодрствующий в напряжении смотрел на друга, пытаясь не проморгать признаков начала стычки в загадочных глубинах сна со злобным властелином сновидений. Но, похоже, Крюгер потерял след…

* * *

— От донны Люсии? — спросил дон Рубакис — тучный мужчина с пышными усами, по большей части лысый, а где не лысый — там седой. Растительность будто перекочевала с его головы на руки и грудь. Он был в белом костюме и с револьвером за поясом.

— От неё, — кивнул Лаврушин, ожидая, что их сейчас выкинут вон.

— Ах, донна Люсия, — взор дона Рубакиса затуманился воспоминаниями. — Ах, молодость… Как же, как же. Я обязан ей всем. Где вы остановились?

— Пока нигде. Найдём тихий отель, — сказал Степан.

— Ни в коем случае! У меня большой дом. У меня большая семья. У меня много гостей. Ещё двое не помешают.

— Вы любезны.

— Нет, это вы любезны, что согласились быть моими гостями.

— Но наша любезность ни в какое сравнение не идёт с вашей, — решил поупражняться в политесе Степан.

— Что же, — согласился дон Рубакис. — Наверное, так и есть.

После того, как друзья расположились в гостевой комнате, их снова пригласили к хозяину дома в просторную залу с камином.

— Вы что-то говорили о своих делах? — рассеянно осведомился он, теребя золотую с бриллиантом заколку пальцем, сдавленным массивным рубиновым кольцом.

— Вы ничего не слышали о Большой Японце? — спросил Лаврушин.

— Нет.

— Он же Змеевед. Он же Великий Чак.

— Не слышал, — Дон Рубакис указал на стаканчики с виски. — Угощайтесь.

— Он очень нужен нам, — жалостливо произнёс Лаврушин.

— Ну что же. Если он в городе, мы найдём его…

Они выпили с хозяином дома. Тот занял у них каких-то полтора часа разговорами о своих домашних делах, который были куда запутаннее, чем все тайны мадридского двора за все столетия его существования.

Так началась жизнь друзей в доме дона Рубакиса.

Дом действительно был большой, трёхэтажный, с бесчисленными комнатами и походил на проходной двор. По нему всё время слонялись какие-то люди, от которых начинало рябить в глазах. Среди них были молодые и не очень. Были типы с внешностью героев-любовников, коварных искусителей и простецкие наивные парни с голубыми глупыми очами. Были толстые матроны и нежные юные создания, напоминающие несорванный цветок. В общем, много кто был. И все без устали, без продыха, без остановки выясняли отношения. И интриговали.

Лаврушину и Степану отвели комнату на втором этаже, из неё двери выходили на балкончик, а оттуда открывался вид на огромную гостиную с диваном, несколькими креслами и бесчисленными кадками с различными растениями. Эта гостиная была вечным Ватерлоо — полем нескончаемой битвы. А белый мягкий диван был бруствером, на нём кипели жестокие схватки, разгорались безумные страсти.

Стены были тонкие, и всё происходящее было слышно прекрасно — достаточно было выглянуть через прозрачную дверь, чтобы стать свидетелем происходящего внизу. Так что друзья были вынуждены выслушивать всё!

Через некоторое время они начали ориентироваться в местных интригах.

Итак, любимая тема разборок — кто чей отец. Все обитатели дома были помешаны на этом вопросе. Кто их настоящие отцы — этого не знал почти никто из обитателей. То ли такой бардак царил тут, то ли действительно собрались исключительно сиротствующие при живых папашах бедолаги.

В гостиной — молодой сеньор и сеньорита лет сорока.

— Если ты дашь мне сто тысяч долларов, я скажу, кто твой отец? — нагло ухмыляется сеньорита.

— Как смеешь ты, подлая?

— Смею. Я сделаю всё ради денег…

В гостиной мальчишка лет двенадцати с пожилым мужчиной, похожим на крёстного отца итальянской мафии и одновременно на старого развратника. Смахивая слезу «мафиози» извещает:

— Педро, я знал твою мать.

— Ты мой отец?

— Нет, я не твой отец.

— А кто мой отец?

— Твой отец умер, когда тебе было три дня. Он был бродягой.

— Ты лжёшь. Я не вынесу этого!

— Мужайся…

Второй вечный вопрос и камень преткновения, помассивнее стоунхенжевского мегалита — кто чья мать. В гостиной тот же «крёстный отец» — на этот раз с молодым человеком, с которого недавно требовали сто тысяч.

— Она моя мать, — орёт молодой человек, бия себя ладонью в грудь, по щекам катятся слёзы.

— Нет. Она тебе чужая женщина.

— Я застрелюсь?

— Ха-ха-ха. А я получу всё наследство.

— Я тогда застрелю тебя.

— Ха-ха-ха. И отправишься в руки палача за убийство. Я всё продумал…

Третий блок проблем — ревность и измены.

Две дамы.

— Подлая разлучница, ты не хотела нашего счастья с Леонсио!

— Да, я не хотела твоего счастья с Леонсио!

— Но почему?

— Потому что твой отец обесчестил мою бабушку!

— Ах.

— На моей груди змеёй взросла месть. И вот я нашла для неё повод.

— Ах…

Четвёртое — делёж наследства. Делили имущество какого-то дедушки, лежавшего на третьем этаже под капельницей. Все не могли дождаться, когда он отдаст концы. Ждали, правда, куда с меньшим напряжением, когда отдаст концы и хозяин дома дон Рубакис, но тот пока выглядел здоровым, так что эта тема была не так актуальна.

Те же две женщины в гостиной. Одна истошно орёт:

— Он завещает всё мне.

— Нет, мне!

— Нет, не тебе. Ты лгала ему всю жизнь!

— И поэтому заработала всё это. И получу наследство старого негодяя!

К своему удивлению Степан и Лаврушин на следующий день увидели в гостиной своих старых знакомых — Хуана и Хуаниту.

— Интересно, он обесчестил её, как обещал в лесу? — с интересом спросил Степан.

— Вряд ли. Она всё так же чиста и невинна, — ответил Лаврушин.

В общем, скучать не приходилось. Конечно, если не считать того, что сами разборы были невыносимо скучны. Только и слышно:

— Мы отсудим у него фазенду…

— Он больше не увидит своего имени в учредителях компании…

— Я продам документы…

— Я отомщу ему за позор…

— Он не увидит нашу малютку…

Эти люди не уставали грохаться в обмороки. Иногда они пытались вешаться и стреляться, так что Степану с Лаврушиным приходилось бежать вниз и вытаскивать их из петли. Горели синим пламенем какие-то фирмы и компании. Но потом выяснялось, что они вовсе не сгорели. Люди из ничего зарабатывали миллионы, но потом они же, будто забыв, куда их спрятали, приходили побираться и просить денег на еду, поскольку они голодают. Всё здесь было наперекосяк, по-глупому.

И все друг другу врали. По крупному, по мелочам, средне — ни так, ни сяк. Ежедневно и еженощно. Врали без устали. Полезно или бесполезно. От этого вранья возникали постоянные недоразумения. Если бы они все сели однажды вечерочком и поговорили по душам, то им жилось бы куда легче. Но легче здесь жить никто не хотел, а все мечтали только об одном — запутать и без того донельзя запутанные отношения.

Все эти ненормальные раздражали. Единственно, кто вызывал симпатию, был хозяин дома — дон Рубакис. Он заслуживал и сочувствия, поскольку управляться с таким борделем — тут нужны нервы из титана. Он вечно всё забывал, поскольку запомнить перипетии происходящего здесь — не в человеческих силах. Хуже всего, что забывал он и об обещании найти Большого Японца. Но когда ему напоминали, он хлопал себя по лбу и неотложно отряжал своих людей на поиски.

Дни проходили за днями. Обитатели дома постепенно стали воспринимать Степана и Лаврушина как обычных домочадцев и предпринимали попытки втянуть их в свои интриги. Обиженные женщины приходили им изливать душу и пытались через них на кого-то воздействовать. Начались сцены ревности — хотя друзья и не давали поводов. Кому-то взбрело в голову, что у Степана с Хуанитой что-то было, и три дня все питались этими слухами. Потом Хуан решил, что друзья зарятся на дедушкино завещание, хотя этого дедушку, который стонал на третьем этаже в проводах и трубках, в обнимку с молоденькой медсестрой, те ни разу не видели.

— Чую, плохо всё это кончится, — сказал Лаврушин, когда им удалось выставить из комнаты дона Хуана с револьвером, из которого тот целился то в гостей, то себе в сердце.

— Ничего, выживем.

На следующий день они встретили дона Рубакиса. Тот на них посмотрел, будто увидел в первый раз, а потом вдруг привычно хлопнул себя по лбу:

— Вспомнил. Мои люди нашли Большого Японца.

— Как?! — воскликнул Лаврушин.

— Да уже два дня. Всё забывал вам сказать.

— А где он?

Дон Рубакис провёл их к себе в кабинет и минут десять перерывал все ящики в большом бюро красного дерева.

— Так, прошлогоднее завещание… Трёхмесячное завещание… Недельное завещание… Вчерашнее завещание… Чеки… Компрометирующие материалы на Хуаниту… На Альвареса. На Лопеса… Долговые обязательства… Закладные на земли, на рыболовную шхуну старого Эдди… Детская считалочка… Вот!

Вытащил мятый листок бумажки, на котором был написан корявым почерком адрес.

— Поезжайте. Вам дать мою машину?

— Если не затруднит.

— Не затруднит.

— Вы самая любезность.

— Вы тоже любезны.

Начался долгий обмен комплиментами.

Позвонить шофёру дон Рубакис, конечно, забыл, так что пришлось с ним созваниваться из гаража и получать добро…

* * *

— Справа — собор святого Себастиана. Но нам туда не надо, — говорил шофёр, проявляя чудеса вождения.

Водители в городе принципиально презирали правила дорожного движения и не собирались с ними считаться. Поэтому в городе нашлось бы не больше двух десятков непомятых машин, да и те, в основном, принадлежали президенту страны и другим членам хунты.

Машина неслась дальше, обогнав бензовоз.

— Слева — городские трущобы… Но нам туда не надо, — продолжил экскурсию шофёр. — Справа — фавеллы, но нам и туда не надо… Ох, понавешали везде знаков!

В Ла-Бананосе было полно мест, куда друзьям было не надо. И ещё больше, где висели дорожные знаки, которые приводили шофёра в ярость и вызывали у него одно желание — нарушить их.

Нужно было лишь одно место, куда они стремились. О котором мечтали. Это была улица президента Хонсалеса на окраине.

Окраина представляла из себя нечто похожее на Черёмушки, только более замызганное. Те же унылые коробки, такие же дворы, только с пальмами.

Большой Японец устроился в обычной квартире на девятом этаже. Подъезд живо напомнил друзьям родные края. Разница заключалось лишь в том, что ругательства были написаны на чистом испанском языке, тогда как московские вандалы предпочитают английский или плохо знакомый им русский.

Лифт не работал. На девятый этаж пришлось подниматься пешком. Не самое приятное занятие, когда на дворе жара под сорок градусов.

Дверь была тяжёлая, сейфовая, производство Израиль, с тяжёлыми засовами. Полезная вещь, если к вам ломятся с гранатомётом.

Лаврушин жал и жал на звонок. Без всякого успеха. За тяжёлой дверью ему вторило лишь молчание.

— Ну что, в другой раз зайдём? — предложил Степан.

И тут в двери что-то лязгнуло.

Дверь отворилась. На пороге стоял огромный косоглазый желтокожий мужчина. И глядел на пришельцев зло, подозрительно.

— Здравствуйте, — как-то растерянно произнёс Лаврушин, узнав человека, которого они застали в доме Большого Японца в Караван-Сити.

— Мы с вами встречались. Не помните?

— Не встречались, — буркнул желтолицый. — Не знаю вас. Уходите. Сейчас.

— Как же не встречались! — воскликнул Лаврушин.

— Вижу первый раз. Придёте ещё — пожалеете.

— Караван-сити. Большой Японец.

— Караван Сити? — хозяин квартиры пристально посмотрел гостей. — Я не был в Караван-сити.

— А, — махнул Лаврушин. — Дождёшься от них помощи.

— В Караван-сити служит мой брат, — сообщил косоглазый.

— Человек в синем плаще обещал нам помощь Большого Японца.

— Большого Японца здесь нет. Он был. И его здесь больше нет.

— А где?

— В другом мире. Вижу, вы те, о ком он говорил. Ищите его в других мирах.

— Как?

— Всё сказал. Больше не знаю.

— Не очень-то Великий Чак нас дожидался.

— Опасность. Кругом опасность. Воздух холодеет. Льды надвигаются. У Большого Японца много дел.

— А у вас?

— У меня тоже много. Меня не сравнивай с Большим Японцем. Он гигант. А я ему по пояс.

— Понятно.

— У вас есть «пианино». Есть решимость. За вами идёт смерть. Вы найдёте, что ищете. Или смерть найдёт вас. Всё.

Друзьям опять указали на дверь.

Машина ждала их. Шофёр сидел, положив короткоствольное ружьё на колени. Он листал «Плэй-бой», причмокивая и покачивая головой.

— Поехали, — сказал Степан.

— Куда, сеньоры?

— В дом дона Рубакиса.

— Домчим быстро, без правил…. Сеньоры, я вот уже двадцать лет думаю, какой болван выдумал светофоры. Вы не знаете?

— Нет.

— А жаль. А то бы я плюнул на его могилу. Но там и так, наверное, наводнение от плевков.

Машина рванула с места так, что вжало в спинки кресел.

— А знаки кто придумал? Двадцать лет думаю, какой идиот их выдумал? — пожал плечами шофёр, подрезая автобус.

* * *

— Ты моя вторая мама, — била по подушкам девушка лет шестнадцати. — Я думала, что ты первая!..

— Ах, как ты узнала? — спрашивала её худая женщина с чёрными длинными волосами.

— Дон Крузо сказал.

— Ты раскрыла эту тайну. Теперь ты возненавидишь меня. Зачем мне жить теперь?

— Но я люблю тебя, мама. Пусть ты будешь моей первой мамой. А та, настоящая, ещё неизвестно где и сколько будет странствовать.

— Ах, я счастлива…

Слёзы. Объятия. Радость…

— Когда они угомоняться? — Степан посмотрел на часы. — Двенадцать ночи, а они всё мелят языком.

— Слышал, Хуанита угрожала вчера прирезать Хуана, — сказал Лаврушин, потягиваясь на диване и откладывая в сторону сегодняшние газеты, полные сплетен — и больше ничем.

— Поскорее бы.

— Нет, так нельзя про живых людей. Он тоже человек.

— Дрянь он, а не человек.

И будто выкликали. «Тоже человек» заявился собственной персоной.

Дон Хуан был в своём неизменном тёмном костюме и в сапогах со шпорами — на чёрта, спрашивается, они ему нужны в городе? На его устах играла змеиная улыбка, но сегодня она была заискивающая.

— Признаю, сеньоры, что был не совсем прав по отношению к вам, когда ревновал к Хуаните. И когда говорил о том, что вы заритесь на дедушкины деньги.

— Ну вот, дошло, наконец, — кивнул Степан.

— Да, да. Я бываю несдержан и необуздан в собственных страстях. Я, может быть, делаю много глупостей. Но таков уж я от природы, — виновато развёл он руками.

Лаврушин растаял тут же, как воск на сковороде. Он не мог лаяться с теми, кто извиняется и кается перед ним — они обезоруживали его сразу. Он не мог быть злопамятным, неуступчивым. Это была его слабость, он её признавал, но вынужден был мириться. Вот и сейчас он только махнул рукой и сказал:

— Да чего уж там.

Но Степан был немного иным человеком:

— С чего это самобичевание, дон Хуан?

— Мне и так хватает злых врагов, чтобы их число выросло ещё на двоих. Я решил закончить дело миром.

В руках он держал целлофановый пакет.

— Джин с тоником, — сообщил он. — Настоящий американский джин. Без дураков. Дорогой.

— Мы не пьём, — отрезал Степан.

— Хуану опять указывают на дверь, — он понурил плечи. — Ну что же, мне не впервой видеть людскую злобу. Не впервые видеть ненависть. Да, люди умеют ненавидеть Хуана. Хуан был бы лучше, если бы не эта ненависть.

Он обернулся и направился к дверям.

— Да нет, вы нас не так поняли, — начал Лаврушин, которому стало стыдно. — Конечно, мы с вами выпьем.

— Вот и прекрасно, — просиял Хуан.

Он расставил джин и тоник на столе, там же устроились бокалы. Лаврушин плеснул себе джина на донышке и тоника. Степан, помнивший, во что ему обошлось последнее пьянство, ограничился тоником.

Дон Хуан же налил себе чистого джина, и посмотрел через бокал на свет.

— За то, чтобы наши желания сбывались, — в тоне его было что-то зловещее.

Он выпил залпом и крякнул.

Друзья тоже выпили.

— Ну вот и хорошо, — удовлетворённо произнёс дон Хуан, с интересом глядя на собутыльников — как-то изучающе, будто на объект эксперимента.

Лаврушину показалось, что в комнате темнеет. Он поднёс руку к лицу. Это движение далось ему большим трудом. Комната отдалялась. А вместе с ней отдалялась и торжествующая ухмылка на порочном лице Хуана. И стол с джином и с тоником. И рука казалось не своей, а чужой. Она со стуком упала на колено, и Лаврушин не ощутил ничего — ни боли, ни сотрясения. Тело теперь было чьё-то чужое, но не его.

— Во, значит всё-таки отравила, нечестивая, — покачал головой дон Хуан.

— Кто? — слабо прошептал Степан.

— Хуанита. Она подсунула мне этот тоник. Знала, негодная, что я предпочитаю божественный джин именно с тоником. Я сразу понял, что он отравлен.

— А?

— На вас решил попробовать. Не терзайте себя страхами и сомнениями. В вашем положении есть свои плюсы… Главное, вы не будете претендовать на завещание дедушки.

— Ах ты латиноамериканская сволочь, — из последних сил воскликнул Степан, падая на ковёр.

— Не переживайте. Жизнь штука тяжёлая. Не жаль с ней и расстаться, — он поправил безупречно сидящий на нём галстук. И вышел из комнаты.

Лаврушин попытался вернуть в свою собственность тело. Ему это почти удалось. Он приподнялся. И рухнул на ковёр. Сознание его покинуло…

* * *

— Вставай, — Лаврушин потряс Степана за плечо. — Всё на свете проспишь.

Степан заворочался на кровати, открыл глаза, нехотя приподнялся.

— Что с нами? — спросил он сонно. — Хуан… Яд…

— Скорее всего, Хуанита подсунула Хуану вовсе не яд, а снотворное.

— Зачем?

— А чёрт их знает, интриганов.

— А кто нас перенёс на кровать?

— Нашлись добрые люди.

Холодный душ прогнал последние остатки тяжёлого сна.

За окнами занимался рассвет.

— Часы остановились, — Степан, встряхнул электронные часы.

— Как?

— Да вот, показывают всякую чушь.

На циферблате цифры скакали в полном беспорядке. И Лаврушину это очень не понравилось. Он ощутил укол тревоги. Настороженно огляделся. Что-то изменилось в окружающем мире.

Стояла мертвенная тишина. Лишь изредка за окнами слышался звук проезжающего автомобиля.

— Часов двенадцать продрыхли, — сказал Степан.

— Да, не слабо подушку намяли.

В дверь послышался стук.

— Ну, всё, — констатировал Степан. — Кончилось терпение. Если это Хуан, я его буду бить.

Но вошёл не Хуан. Осторожно, будто боясь повредить что-то, в комнату зашла Хуанита. Она была трогательно жалкая, беззащитная, и вместе с тем пронзительно красивая. На ней было лёгкое белое платьице, на плече висела маленькая белая сумка.

— Мне незачем жить, — с места в карьер выдала она любимую присказку жителей Ла-Бананоса.

— С чего ради? — спросил Степан.

— Я люблю вас.

— Кого? — обалдел Лаврушин.

— Обоих.

— Хуанита, я думаю, вы не подумали, сказав это. Вы устали. Вы расстроены, — начал увещевать её Степан, будто говорил с психбольной, у которой припадок. Возможно, так оно и было.

— Я обо всём подумала. Я выплакала все слёзы. Я сгораю от любви. А вы отвергаете меня! Так знайте, моя смерть на вашей совести.

— Э, ты так не шути.

— На вашей, — она упрямо топнула ножкой. Открыла сумочку. Вытащила из неё едва уместившийся там «Кольт» сорок пятого калибра с инкрустированной перламутром рукояткой. И направила ствол себе в сердце.

— Не стоит, Хуанита, — продолжил увещевания Степан, пытаясь придвинуться к ней ближе. Лаврушин не мог даже подумать, что его друг способен лить из своих уст такое количество елея, да ещё смазывать им уши дамы. — Ты нам тоже нравишься. Мы… — он запнулся, язык на миг отказался повиноваться, но он вздохнув, закончил, — мы тебя тоже любим.

— Правда, — массивный «Кольт» дрогнул в руке Хуаниты.

— Правда, правда.

— Ну, тогда умрёте вы.

Теперь ствол пистолета был направлен в сторону друзей.

— Почему? — Степан не поверил своим ушам.

— Потому что вы оба — дерьмовые ублюдки, — голос Хуаниты грубел. — Потому что я высосу вашу кровь. Вспорю ваши животы и накручу на руку ваши кишки! Я вытяну из вас каждую жилу!

Хуанита на глазах превращалась во Фрэдди Крюгера. Фрэдди начал нажимать на спуск. «Кольт» загрохотал. Одна за другой пули устремлялись в беспорядочный полёт по комнате. Они били стёкла, рикошетили от потолка, с чмоканьем впивались в диван.

И сама комната становилась другой. Стены пульсировали, как что-то живое, покрывались кровоточащими ранами и гнойными язвами. Вид за окном тоже менялся. Теперь там были развалины незнакомого мёртвого города, его пожирало кровавое зарево.

— Вы мои, — хохотал Фрэдди Крюгер. — Вас некому будить. Вам некому помочь. Идите к папочке, — он поманил пальцами-лезвиями к себе.

— Во клоун, — Степан, прищурившись, спокойно смотрел на Фрэдди.

Убийца, почуяв неладное, насторожился.

— Не боюсь я тебя, дурак с когтями, — между прочим, снисходительно и не к месту легко бросил Степан.

Фрэдди на миг замер.

— Лаврушин, он же питается нашим страхом. Он силён нашими сомнениями и терзаниями. Главное, не боятся.

— Да? А ты попробуй, — на обожжённом лице Фредди появилось такое выражение, что Лаврушину ноги в миг набили ватой. Совет не бояться был ценен, но трудноват для реализации. Самым подходящим для такой ситуации был именно страх, естественным путём переходящий в ужас и панику.

— У тебя ничего не выйдет, Фрэдди, — Степан встал во весь рост. — Это мой сон. Он питается моей силой. Я могу тут всё.

И действительно, Степан на глазах становился больше. Он наливался силой. В нём теперь была мощь, как в разогнавшемся тракторе «Беларусь». Он с кряканьем ударил кулаком по стене и пробил в ней дырку.

— Я могу всё, Фрэдди. Ты просто присосавшийся к нам клоп, возомнивший себя хозяином!

Он сделал шаг навстречу маньяку. И тот, огрызнувшись, отмахнулся страшными когтями, оскалился, но в глубине глаз была растерянность.

Степан припечатал его в лоб кулаком. Ноги маньяка оторвались от земли. Он пролетел всю комнату и со страшным треском ударился о стену, которая пошла трещинами.

— И я убью тебя, сволочь, — Степан рванулся к Фрэдди и ещё раз занёс кулак.

Фрэдди отпрянул в сторону, и кулак сделал ещё одну брешь в стене. Но Фрэдди с потрясающей скоростью переместился и схватил Степана рукой за волосы, подвёл к его горлу страшные лезвия.

— Ты понял что-то, но не всё, жалкая тварь! Ха-ха. Во мне — выпитые души. Во мне их сила. И я сильнее тебя и в твоём сне.

Лаврушин подобрал торшер, сорвал абажур и, используя железяку, как дубину, бросился в атаку. Но торшер вдруг превратился в верёвку и обвил руки и ноги Лаврушина, тот упал на пол.

— А вы проснитесь? — хохотал Фрэдди Крюгер так, что вибрировали и лопались оставшиеся целыми после «Кольта» стёкла в книжном шкафу. — Не можете?

Страшное лезвие поползло по горлу Степана.

— Папочка злой. Папочка накажет вас, — приговаривал Фрэдди.

И пламень за окном разгорался ещё сильнее. Послышался треск и потянуло дымом. Мир за окном принадлежал хаосу и разрухе. Его жёг адский огонь. Лопались от жара дома. Клубилась чёрная зола.

— Папочка возьмёт ваши души.

— Не возьмёшь, — вдруг с неожиданным спокойствием, снизошедшим откуда-то сверху, произнёс Лаврушин.

— Почему? — Фрэдди снова забеспокоился и вперил глаза в Лаврушина.

— Потому что опоздал.

Лаврушин не мог встать, опутанный торшером. Но он мог дотянуться до «пианино».

Когда он нажал на клавишу и прозвучал первый аккорд, Фрэдди начал меняться. Лицо маньяка сморщилось, стало бугриться, как пластмасса в пламени. Со следующим аккордом лицо начало оплывать.

— Нет! — заорал Фрэдди.

Он отпрянул от Степана и хотел вжаться в стену. И стена действительно стала продавливаться под его напором.

— Нет!!!

Прозвучал второй аккорд, и лицо Фрэдди стало стекать грязной слизью. На груди взбугрилась и лопнула грязная, пропитанная кровью и гноем рубашка в красную полоску.

Кровавый Маньяк издал вопль отчаяния, ужаса и полной безысходности.

Лаврушину на миг стало жаль его. Но он подавил в себе это чувство. И нажал ещё на одну клавишу.

И появился огненный вихрь. Он закружился вокруг Фрэдди. Смёл его полосатую рубашку. Поражённые друзья увидели, что тело Фредди бугрится вовсе не язвами — на самом деле это крошечные лица, пытающиеся вырваться наружу.

И они стали вырываться, рвя на клочки тело маньяка.

Он визжал, катался по полу. Вихрь терзал его. Погубленные души вырывались на волю.

Фрэдди, а точнее, то, что от него осталось, приподнялся на руках, и увидел перед собой сорванное со стены зеркало.

— Не-ет!

Зеркало было изо льда. И оно притягивало Фрэдди. Вот его руки коснулись стеклянной поверхности и будто покрылись инеем.

— Не-ет!

Но его уже засасывало туда.

Последней исчезла рука с ножами. И зеркало пошло узором трещин.

— Подействовало, музыкант ты наш, — воскликнул Степан, сидевший на полу и дрожащий, как на трескучем морозе. И голос его тоже дрожал.

— Всё хорошо.

— Теперь когда эта сволочь вернётся?

— Никогда, — уверенно сказал Лаврушин. — С этим врагом мы разделались.

— А с остальными?

— Остальные придут вслед за ним. Недолго ждать.

— Надо и отсюда бежать.

— Надо.

— Но как?

— Я знаю. Главное проснуться.

— Попытаемся.

Друзья одновременно вынырнули из сна. Комната была целая. Ссадины и царапины на коже — настоящие.

Они оделись. Собрались. Лаврушин встал в центре комнаты. Зажмурился. И его пальцы побежали по клавишам.

Вихрь захватил друзей…

Часть четвёртая

Тёмные миры

— Догоните! Посадите её на иглу! — послышался истошный крик.

По улице пробежала визжащая девица. За ней неслось пятеро бандитов, весь вид которых говорил о том, что они не просто бандиты, а бандиты распоясавшиеся, злобные, отпетые и ничего не боящиеся. Кто из них был с пистолетом, кто с кастетом, кто с ножом. Приказывал им по пояс высунувшийся из окна «Вольво» хорошо одетый мерзавец.

— «Сельва», Гарлем? — прошептал Лаврушин, прислоняясь спиной к стене дома.

— Чёрта с два, — покачал головой Степан. — Россия. Действительно, напротив был магазин с вывеской «Булочная».

Бандиты всё-таки нагнали девицу, визжащую громко и отчаянно, затолкали её в «Жигули», и те вместе с «Вольво» резво набрали скорость, завернули в переулок и скрылись из вида.

Друзья быстро сориентировались. Оказалось, что они действительно в России. В Москве. В переулке недалёко от Пушкинской площади.

На столицу опускались голубые стеклянные сумерки — время, когда очертания предметов проступают особенно чётко, когда становится немного грустно и загадочно. Но только не здесь. Здесь было не до лёгкой грусти!

Пушкинская площадь и Тверская улица были забиты народом, как метро в час пик. И каким народом!

Под памятником Пушкина человек десять, со всеми удобствами разложив принадлежности, кололись наркотиками. Вокруг было уже десятка два полностью приторчавших.

Поодаль плечом к плечу стояли демонстранты с плакатами: «Свободу голубым», «Союзу лесбиянок России быть!», «Гаврилу Попова — в Президенты этой поганой страны», «Умрём, но не сдадимся».

Инвалидов бродило столько, что ни в одной богодельне не сыщешь. Они убого позвякивали орденами, трясли культями. У «Макдональдса» толпа панков и металлистов сноровисто переворачивала милицейскую машину. Рядом музыкальная группа с электрогитарами исполняла тяжело-роковскую песню — и грохот летел над Тверской такой, что друзья вспомнили берлинскую бомбёжку. От таких звуков молоко сворачивается. И глаза из орбит вылезают. Такая музыка должна приравниваться к запрещённым видам оружия. Но туземцам она нравилась. Молодняк бился в экстазе, колотился головой об асфальт и добивал последние стёкла на троллейбусной остановке.

Проститутки на Тверской стояли шеренгами. И какие проститутки! Это были полуголые, в чёрных чулках, жадно и страстно облизывающие губы, развратные, стреляющие глазами и беспардонно вцепляющиеся в прохожих шлюхи! Два милиционера, не обращая внимания на то, что трое бугаёв выворачивают у прохожего карманы, ходили от одного уличного торговца порнопродукцией к другому с протянутой фуражкой, и в неё ложились всё новые потёртые деньги. Под деревьями в сквере целые толпы занимались любовью, притом откровенно и не стесняясь, а у порога кафе трое кавказцев насиловали пышнотелую блондинку. Та орала — больше для приличия, а, может быть, и от радости.

— Святые угодники, что же это такое? — простонал Лаврушин и стукнул по руке замызганного беспризорника, который старался обшарить его карман.

— Это, брат, чернуха, — Степан с трудом, как присосавшегося клеща, отодрал от себя прилепившуюся проститутку. — Фильмы с конца восьмидесятых до середины девяностых.

— Гарлем по сравнению с этим — просто курорт, — сказал Лаврушин.

Послышался отдалённый гул, как от бомбардировщиков, выходящих на линию бомбёжки. Все вдруг притихли и начали ждать. Машины опасливо прижимались к тротуару.

Гул нарастал, пока не превратился в оглушительный стрёкот моторов. И вот потёк стальной поток. Десятки — нет, сотни! — мотоциклов. Их вели татуированные громилы, все в чёрной коже, металлических шайбах, заклёпках, браслетах. И в чёрных очках — это вечером-то и за рулём! В них была неумолимая сила. Они напоминали идущую стальным маршем по захваченной Украине танковую дивизию СС.

Милицейский «Москвич» от греха подальше юркнул в переулок.

— Откуда их столько? — поинтересовался Лаврушин.

— Рокеры! — заорал старичок, с красным знаменем в руке. — К стенке! Всех к стенке! Сталина им не хватает! Когда я служил в ГУЛАГе и убивал там людей, не было никаких рокеров! И наркоманов не было! Всех к ногтю! Да здравствует Сталин!

— Как вы можете? — укоризненно произнёс интеллегентствующий, чисто одетый, с жалостливым взором хлюпик. — Мой дед погиб в ГУЛАГе. Мой отец погиб в ГУЛАГе. Моя мать родилась в ГУЛАГе, а потом была узником совести в психушке.

— И тебя в ГУЛАГ. К стенке. Всех к стенке, — развоевался старичок, и к нему стали придвигаться такие же, с томами Ленина и Энгельса под мышкой, старые, злобные, как черти из глубокого омута.

— А я в девяносто первом был на баррикадах, — не отставал хлюпик. — И нас поганые коммуняки давили танками. Живых людей — танками. Но мы выстояли, потому что не хотели, чтобы вновь вернулись ГУЛАГи.

Старичок спорить не стал, а просто дал древком знамени интеллегенту по голове. Тот рухнул на колени, но гордо воскликнул:

— Демократия победит!

И получил ещё разок по голове. На этот раз толстенным фолиантом — Ленин, полное собрание, том одиннадцатый.

Друзья с трудом выбрались с Пушкинской, чудом не ограбленные, не искалеченные, целые — уже счастье.

— Нам бы пулемёт прикупить. Без него тут ходить опасно, — сказал Степан.

— Тут пулемётом не обойдёшься.

— А мы не можем отсюда смыться?

— Нет. У меня контакт с «пианино» утерян. Придётся несколько дней тут прокантоваться.

— Да тут бы несколько минут выжить…

Но им опять повезло.

— Квартиры сдаются. Кому комнаты? — орали старушки и дедки, выстроившиеся около Почтампа.

— На пару дней? — спросил Лаврушин, выбрав скромную старушку, вызывавшую наибольшее доверие.

— Деньги вперёд, милок. Эпоха на дворе такая. Как яе… базар.

— Рынок, село ты без МТС, — ворчливо поправил её дедок в майке с надписью «Коррозия металла — тяжелейший рок!»

— Договорились, — сказал Степан.

Они выменяли в ближайшем обменном пункте рубли. И остановили такси.

— Так, — широкоплечий промасленно-пробензиненный шофёр мрачно оглядел их. — Грабить будете?

— Да вы что? — смутился Лаврушин.

— Все так говорят, — поигрывая монтировкой задумчиво протянул шофёр.

— Мы же интеллигентные люди.

— Во-во, на прошлой неделе два доктора наук были. И туда же — грабить.

— Да с нами старушка.

— Во-во, на позапрошлой неделе три старушки были. Кто ж мог подумать, что у них «наган».

— Не будем мы грабить.

— Ладно. Но деньги вперёд.

Лаврушин дал деньги из долларовых запасов. Они сели в машину.

— И смотрите у меня, не шалите — шофёр продемонстрировал обрез винтовки. — А не то сразу в брюхо пулю.

Машина ехала по московским улицам. Это было нечто! Даром, что поздний вечер — народу везде тьма. На Манежной был многолюдный митинг. На Лубянке — тоже митинг. На Сретенке шла стрельба. На Сухаревке милиционеры цинично били и обирали людей.

И везде был мусор-мусор-мусор. Будто все коммунальные службы получили задание не убирать город, а наоборот — завозить отходы со свалок. А ещё везде были бомжи. Они валялись в огромных количествах — примерно столько бывало загорающих на городском пляже Сочи в разгар сезона. Пахло огромной помойкой.

— Трущобы какие-то, — сказал Лаврушин.

— Пярястройка, — сказал старушка, сидящая рядом с шофёром такси.

* * *

Постояльцам хозяйка отвела маленькую комнатёнку. Там были железная, с шишечками кровать и скрипучая раскладушка. Бельё чистое, квартира тёплая, воздух свежий — что ещё надо?

— Чай с вареньем идите пить, — позвала старушка.

В квартире, стянув с себя крестом перевязанный платок, она выглядела существом премилым, особенно когда разливала из серебряного чайника заварку и из «Мулинэкса» горячую воду. Мебель в комнате была старая и ветхая — платяной шкаф, с петлистыми спинками стулья, на которые для мягкости положены мягкие цветастые подушки. Абажур массивной бронзовой лампы бросал мягкий красный свет.

На столе стояли розетки, вазочка с вареньем, блюдо с яблочным пирогом и тарелочка с печеньем «Юбилейное».

— Пейте-ешьте. Небось голодные, — приговаривала старушка.

— Есть немного, — кивнул Степан.

— Не знала, что гости будут, а то бы чего получше наготовила.

Говорила она с мягкими деревенскими интонациями, и вся была тёплая, домашняя, под стать своему тёплому и уютному дому.

— Откуда родом-то? — спросила она.

— Из Ленинграда, — врать вошло у Лаврушина в привычку, поскольку без вранья нечего и браться путешествовать по измерениям. Враньё — это как скафандр. Чем лучше врёшь, тем лучше защита от враждебной окружающей среды.

— Ох, — только и покачала жалостливо старушка головой, и по её выражению на лице можно было понять, что ничего хорошего в Ленинграде не происходит.

— Одинокая я, — завела долгий разговор старушка. — Людей больше не для денег пускаю, а чтобы было с кем поговорить. Люблю общение. Ещё когда в ГУЛАГе сидела, с людями общалась.

— И вы сидели в ГУЛАГе? — удивился Лаврушин.

— А то как же, — удивилась старуха. — У нас все сидели. Или сажали и охраняли. Времена такие были.

— Какие?

— А такие, что кроме ГУЛАГа ничего и не было.

— Угу.

— Интересные люди на постой останавливались. Только они у меня почему-то долго не живут.

— Да? — больше из вежливости удивился Лаврушин. Он уже понял, что в этом мире, где все сидели в ГУЛАГе, долго не живут.

— Вот помню снимала одна комнату, — с грустью произнесла старушка. — Проститутка вальтовая.

— Валютная.

— Во-во, валютная. Ну такая голубушка, такая лапочка. В Швецию уехала. И теперь пишет мне письма оттуда — не ндравятся они ей, шведы эти. Она, оказывается, истинная патриотка. Ясно?

— Куда яснее, — поддакивал Лаврушин.

— Так и пишет: «Баба Анюта, никто не может любить Россию лучше проститутки в изгнании».

— Сильно сказано.

— Потом жил ещё один человек. Обходительный такой. Он ото всех скрывался. Он с товарищами золото КПСС заныкал. Так его КГБ из окна и выбросило.

— Ничего себе.

— Вор один беглый жил. Тоже обходительный. Вежливый. Но недолго ночевал. Ограбил какого-то крёстного отца на миллион долларов и убег.

— Бывает.

— Поэтесса жила. Гавнагардистка.

— Авангардситка?

— Во-во… Вены зубочисткой, ласточка, вскрыла. Теперь на канатчиковой даче. Ох, умная была.

— Они умные.

— Рок-певица была. В наркологической больнице теперь.

— Вот ведь как.

— И ещё этот, киллер, был. Из благородных.

— Из дворян?

— Ну, не знаю. Он так и говорил — я благородный киллер. И каждый день на работу с ружом ходил.

— И где он?

— Застрелили, ироды. Жалко, — старушка вытерла платочком глаза от навернувшихся слёз.

После ужина друзья начали военный совет в своей комнате.

— Что дальше-то? — спросил Степан.

— Будем ждать, пока я не смогу в другой мир перескочить?

— Скачем из мира в мир, как вши тифозные. И ничего не нашли.

— Должно же быть решение этой шарады. Должны мы во всём разобраться. А разберёмся — найдём выход из положения.

— Или вход в ещё худшее положение.

— Как повезёт, — кивнул Лаврушин. — А пока можно и Большого Японца поискать.

— В Москве?

— Чем чёрт не шутит. Он шатается по измерениям, как захочет.

— А сейчас?

— Спать.

— Точно Фредди не придёт? — опасливо огляделся Степан, будто стремясь высмотреть маньяка.

— Уверен.

Друзья провалились в сон.

Ночь прошла спокойно. И даже выстрелы в темноте опасного, как джунгли, мегаполиса не могли их потревожить. Правда, один раз пришлось проснуться, когда по шоссе промчалась стальная армада — марш рокеров.

— Чтобы у вас колёса отвалились, — застонал Лаврушин, переворачиваясь на другой бок.

* * *

— Итак, Большой Японец? — спросил тощий двухметровый детина с озабоченным мировыми проблемами испитым лицом. Кулаки его были по-каратистки набиты, яркий галстук немножко съехал в сторону, верхняя пуговица рубашки открывала часть шеи с пересекающим её шрамом. Он сидел в кресле под выведенной вязью вывеской: «Частное сыскное агентство Русский Пинкертон».

— Большой Японец, — кивнул Лаврушин. — Он же Великий Чак. Он же Змеевед.

— Найти — и всё? — недоверчиво спросил частный детектив.

— Да.

— Не грохнуть, ничего похожего?

— Да вы что?!

— Слава Богу. А то мы не имеем дело с криминалом… Если только за отдельную плату.

— Только найти.

— Только найдём, — кивнул частный сыщик, сгребая задаток в ящик стола.

Лаврушин со Степаном вышли из офиса сыскного агентства, выглядевшего весьма подозрительно. Но, говорят, в Москве никто лучше не справится с розыском человека, чем «Пинкертон».

— Теперь — обедать, — сказал Лаврушин.

Они направились в кафе. Прогулку по «чернушной Москве» вряд ли можно было причислить к разряду безопасных затей.

Брык — рядом с друзьями упал хорошо одетый господин, и на его груди расцвёл кровавый цветок. Киллер спрятал пистолет с глушителем, нагнулся над жертвой, пощупал пульс, приподнял веко, неторопливо закурил, надел шлем и сел на мотоцикл.

Не прошло и пяти минут, как грохнули ещё одного — из оптической винтовки, когда он выходил из представительского «членовоза» — «ЗИЛ-117». На соседней улице пылала взорванная машина. В отдалении слышалась стрельба.

— Облава! — вдруг заорали истошно. Прохожие, учёные горьким опытом, кинулись врассыпную.

Друзей тоже не нужно было долго убеждать в пользительности для здоровья вида бега, который называется «улепётывание». Они вбежали в проходной дворик. Там у мусорного бака один молодой человек приятной наружности целился в другого молодого человека не такой приятной наружности из потёртого «Нагана» со словами:

— Я думал ты брат. А ты гнида черножопая!

— Это их личное дело, — Лаврушин увлёк Степана за локоть в сторону. — Если везде совать нос, мы тут полчаса не протянем.

Они время от времени менялись ролями и уговаривали один другого не вмешиваться. И были правы.

— Но ведь он же… — начал Степан.

Сзади прогремел выстрел.

— Там уже всё кончено…

Они вышли к уютному кафе, где играла приглушённая музыка и сидели тихие люди.

— Здесь перекусим, — предложил Степан.

— Сойдёт, — согласился Лаврушин.

Официант в белом кителе с жутко безвкусными массивными золотистыми пуговицами проводил их к свободному столику, с учтивым поклоном принял заказ. Бросалось в глаза, что щека у официанта нервно дёргается, а сам он всё время опасливо озирается, будто что-то ждёт.

Оказалось, он ждал планового визита.

С улицы послышался скрип тормозов, потом шарканье шагов. Официант побледнел и быстро юркнул в служебное помещение. А Степану и Лаврушину пришлось пожалеть, что они не сориентировались в ситуации и не последовали за ним.

— Здрассьте, рэкет приехал, — глумливо воскликнул качок со свирепой рожей неутолённого серийного убийцы. В руке он сжимал металлический прут. Сзади застыли его «близнецы».

Хрясь — прут ударил по ближайшему столику.

— Господь завещал делиться!

И пошла гулять губерния. Шум до небес — матюги, звон стекла, звуки ударов. Бешеному африканскому слону, запущенному в посудную лавку, вряд ли удалось бы отработать лучше.

Минут через десять рэкетиры доколотили последнюю витрину, последнее зеркало и последнюю бутылку в баре, деловито огляделись и чинно удалились.

Трясущиеся и нервно икающие Лаврушин и Степан вылезли из под чудом оставшегося целым стола.

— Ваш заказ, господа, — сказал официант с подносом.

— А эти? — Лаврушин икнул, кивнул на выход из кафе.

— Теперь две недели они сюда ни ногой. Так что ешьте-пейте спокойно. У нас сегодня прекрасная севрюга под маринадом. И жульены отменные. Приятного аппетита.

— Спасибо, — прошептал Лаврушин. Вилка его выбивала на тарелке мелкую дрожь.

Трапеза была, конечно, испорчена картиной окружающего разгрома, но, надо отметить, севрюга действительно оказалась хороша.

Когда друзья выходили из кафе, к нему медленно, с ленцой подкатили два дребезжащих, инвалидного вида милицейских Уазика.

— Свидетели? — осведомился толстый неповоротливый милиционер, у которого из кобуры торчал стакан.

— Нет, нет, — забеспокоился Лаврушин. — Просто прохожие.

— Так уж и прохожие.

— Простые прохожие.

Милиционер критически осмотрел друзей.

— А, может, всё-таки свидетели? Или рэкетиры?

Он что-то хотел. И нетрудно было догадаться, чего именно.

Степан решительно произнёс:

— Мы пешеходы. И сознаёмся, что перешли улицу в неположенном месте. Вот штраф.

Он протянул двадцатидолларовую купюру.

— За квитанцией в отделение зайдёшь, — складывая купюру и пряча её в свою универсальную кобуру, сообщил милиционер.

— Обязательно.

Они отошли на почтительное расстояние. Степан остановился, вытащил сигарету, закурил.

— А этот откуда? — воскликнул Лаврушин. На него будто вылили ушат холодной воды. Он показал в сторону разгромленного кафе.

— Дела-а, — протянул Степан.

По улице неуверенно, оглядываясь и принюхиваясь, пригнув массивную голову, двигался причудливым зигзагом знакомый чёрный пёс. Его невозможно было спутать ни с какой другой псиной. Он потянул носом. И вдруг целеустремлённо, по прямой направился к кафе.

— Брысь, зараза, — прикрикнул на него официант.

Пёс посмотрел на него, оскалил зубы, и официант отпрянул, как ошпаренный, будто врос мигом в землю, стал меньше ростом.

Пёс деловито проследовал в кафе.

— Что он здесь делает? — прошептал Степан, будто боясь, что его ненароком услышит это чудище.

— Нас вынюхивает. Вот тварь. Пошли. А то поблизости может оказаться и её хозяин.

Они взяли такси.

Не поминай чёрта — а то он появится. Лаврушин как накликал. Когда такси выезжало на площадь Маяковского, друзья увидели длинную чёрную машину.

— Та? — спросил Лаврушин.

— Похожа на неё.

— Она. Её ни с чем не спутаешь.

— И эскорт.

Действительно, по обе стороны машины, мощно ревя моторами, катила уверенная в своей непобедимости стая рокеров. Нетрудно было догадаться, что они сопровождали лимузин.

— Чёрный человек нашёл союзников? — сказал Степан.

— Очень похоже.

***

В Москве-чернушной пришлось задержаться. Каждая минута здесь превращалась в пытку ожидания. Где-то по городу разъезжает чёрный-чёрный лимузин с чёрным-чёрным человеком и чёрными-чёрными собаками. Вот только страшилка эта была не детская, а взрослая. И опасность не надуманная, а настоящая. Над друзьями на гнилых нитках висел с любовью заточенный дамоклов меч, готовый в любую секунду упасть ножом гильотины и снести буйны головушки.

Раз в день Лаврушин звонил в агентство «Русский Пинкертон», и частный сыщик давал отчёт о проделанной работе.

— С наркоманами Большой Японец не тусуется. Отработали, — с энтузиазмом полоскал мозги верзила. — С квартирными ворами тоже не завязан. А экстрасенсов сейчас проверяю.

Создавалось ощущение, что он просто водит за нос, чтобы сшибить побольше денег. Но на пятый день «пинкертон» неожиданно сообщил:

— У меня в кармане ваш Змеевед.

— Нашли? — не верил Лаврушин, ожидая услышать очередную байку о том, что агентство уже почти напало на след, и вскоре всё будет «О, кэй».

— Нашли-нашли. Гнездо свил, гад, в самом центре Москвы. Но от нас не скроешься.

— И как теперь? — Лаврушин прижал плечом трубку в телефоне автомате. В квартире телефона не было, так что приходилось звонить из единственного автомата в округе — остальные были разбиты. Рядом с будкой стоял на часах Степан с тяжёлым ломиком под мышкой, которым приходилось отгонять мелких хулиганов и раскумаренных наркошей. Без лома выбираться из дома было опасно.

— Подъезжайте к метро Арбатская, оттуда… — частный сыщик долго и нудно объяснял, как добраться до цели. — Поняли?

— Всё ясно.

— И гонорар не забудьте.

— Не забудем.

На месте они были через сорок минут. Отпустили такси, и стали неторопливо прогуливаться по узкому малолюдному горбатому переулку, в котором приткнулись старые особнячки, а чуть дальше позорной заплатой торчала обшарпанная, в грязных потёках панельная пятиэтажка.

«Пинкертон» подкатил на синем «Вольво». Вышел из машины. Одет как на праздник — в очень стильном, шитом неплохим портным, костюме, при галстуке, на этот раз не ярком, а, наоборот, скромном и дорогом. Выглядел верзила куда лучше, чем в своей конторе. Он пожал горячо руки друзьям и показал на особнячок, на котором был прилеплен номер «39» и вывеска «памятник архитектуры, охраняется государством». Судя по потрескавшейся краске и старательно исписанным нецензурными выражениями колоннам, охранялся государством он халатно.

— Здесь ваш японец живёт, — сказал частный сыщик.

— Точно? — спросил Лаврушин.

— Вы не в Президентском Совете. Вас здесь не обманут… Что дальше делать? Заказ будет?

— Нет. Сейчас проверим, так ли всё. Тогда окончательный расчёт.

— Годится. А как вы собираетесь проверять?

— Спросим. Подождите здесь, — оставив Степана и сыщика, Лаврушин решительно направился к особняку, поднялся по ступеням и дёрнул за шнурок звонка.

Дёргать за верёвочку и слышать приглушённый дверьми перезвон пришлось минут пять. Наконец дверь отворилась.

— Ничего себе, — сказал Лаврушин.

На пороге был огромный желтолицый господин. Нужно ли говорить, что он был точной копией тех, которые стерегли жилища Большого Японца в других измерениях.

— Мне Большого Японца, — произнёс Лаврушин.

— Не знаю вас, — в привычной манере отозвался желтолицый.

— Мы ищем его. Нам сказали обратиться к нему за помощью.

Желтолицый гигант внимательно посмотрел на него и удовлетворённо крякнул:

— Да. Давно жду тебя и твоего друга.

— Простите, а в Караван-сити и в Ла-Бананосе не ваши братья служат?

— Мои, — освобождать проход желтолицый не спешил.

— Так как?

— Большого Японца нет. Он ушёл. Вокруг опасность. Льды всё ближе.

— И что нам делать? — с отчаяньем воскликнул Лаврушин. Его это свинство уже утомило. И нервы не стальные, а наоборот — расшатанные.

— Он просил передать совет…

— Ага, что у нас есть «пианино», решимость, и будет знание. Слышали.

— Тогда зачем пришли, если слышали? — недоумённо спросил желтолицый и захлопнул дверь…

* * *

Новая, метеоритом мелькнувшая надежда — сколько их уже рассыпалось в верхних слоях атмосферы. Нет здесь Большого Японца. Отчалил по каким-то своим японским делам в незнамо какие миры. Ищи ветра в поле.

Пока Лаврушину, благодаря каким-то своим сверхъестественным способностям, о которых он толком ничего не знал и в которых ни бельмеса не смыслил, удавалось идти след в след за ним — и сошёлся же свет клином на этом Змееведе! Всё дело в «пианино» — между ним и Лаврушиным установилась мистическая связь. Однако где гарантия, что она крепка, и что он ещё хоть раз сможет «поиграть» на этом инструменте? Нет такой гарантии. Наоборот, Лаврушин всё больше боялся загадочного механизма, и все дни в Москве не касался его даже пальцем.

Лаврушин зло пнул ногой дверь охраняемого государством памятника архитектуры, но она была мощная и едва дрогнула, а нога не деревянная — заболела.

— Опять обманули, — вздохнул он.

Подошёл к стоявшим поодаль частному сыщику и Степану.

— Убедились? — спросил сыщик.

— Убедились, — Лаврушин вытащил из кармана заранее заготовленный конверт с деньгами.

«Пинкертон» заглянул в него, вытащил доллары, пересчитал, парочку посмотрел на свет и с любовью потёр пальцами, проверяя. В долларах он толк знал и остался вполне доволен портретами дядюшки Вашингтона.

— Обращайтесь ещё. Наше агентство оказывает самый широкий спектр услуг, — верзила пожал на прощанье руки друзьям, уселся в свой «вольво». Было видно, как он вытащил сотовый телефон и начал нащёлкивать номер.

— Ну? — спросил Степан.

— Нет здесь Большого Японца. Помощник отослал нас ещё дальше.

— На сколько букв?

— В другие измерения.

— Чтоб им пусто было! Это же форменное…

— Тихо, — приподнял руку Лаврушин.

Что-то смутило его. Какое-то еле заметное нарушение в порядке вещей. И он вскоре понял — что именно.

А смутили его доносившиеся из стоявшего «вольво» обрывки слов «пинкертона»:

— Здесь они… Приезжайте… Окончательный расчёт.

Лаврушин подскочил к машине. Дёрнул за ручку, но дверца была закрыта изнутри на защёлку.

Частный сыщик приспустил окно:

— Что вам?

— Вы с кем говорили? — недобро осведомился Лаврушин.

— С заказчиком?

— С каким заказчиком?

— Вас интересуют мои заказчики?

— Интересуют!

— Ладно, — пожал плечами сыщик. — У меня был заказ привести вас. Я его выполнил.

— Но вы же работали на нас!

— Я выполнял ваше задание. И задание того заказчика. Лично я никому ничего не должен. Просто добросовестно выполняю обязательства по контрактам.

— Вот сволочь!

— Это вопрос оценочный, — сыщик повернул ключ в замке зажигания, мотор взревел.

Машина рванулась вперёд, так что Лаврушин едва успел отпрыгнуть. Его окатило грязной водой из под колёс.

— Продал нас, — воскликнул Лаврушин, глядя вслед исчезающей за поворотом «вольво».

— Кому? — спросил Степан.

— А как по-твоему — кто нас ищет.

— «Чёрный»!

— Вот что, надо сниматься отсюда.

— Слышишь?

Послышался знакомый бомбардировочный гул.

— Бежим! — крикнул Лаврушин.

Они юркнули в соседний переулок. Тут из-за поворота показался стальной поток.

Это были самые гнусные и отпетые бандитствующие рокеры, которых только можно вообразить. Их были десятки. Они спешили за добычей. Они увидели её. Они с рёвом и свистом устремились следом.

Друзья скользнули в арку, едва не поскользнувшись на замусоренном пищевыми отходами асфальте. Вбежали в просторный дворик, поросший чахлыми, дурной экологией пришибленными деревьями. Сзади лязгала сталь и ревели цилиндры, шуршали шины мотоциклов. Железный поток рвался в ту же арку.

Беглецы перемахнули через сетчатый забор, пересекли детскую площадку с кривой каруселью. Мотоциклы, недовольно заурчав, притормозили — через ограды они ездить пока не научились. Один из рокеров, весь в чёрно-красной коже, металлических бляшках и железных фиксах, опершись ногой о землю, начал что-то выговаривать в рацию.

— Ну, давай, — Степан подхватил поскользнувшегося на гнилом киви Лаврушина.

Они преодолели двор. И выбежали на другую улицу.

Это был тупик.

И в него вливались стальные «харлеи», «хонды», «уралы»!

— Прижали, гады, — Лаврушин бросился к единственной двери подъезда глухого длинного жёлтого дома с грязно блёклыми стёклами. Дверь была заперта на замок.

Беглецы прижались к глухой бетонной стене, которой заканчивался тупик. За ней, видать, что-то собирались строить, взрывать, или просто кто-то решил перегородить улочку — бывают чудаки. Стена была настолько высока, что перемахнуть её не стоило и мечтать.

Мотоциклы встали в нескольких метрах от них никелированной, резиновой, исходящей бензином и матом преградой — куда менее преодолимой, чем бетонная стена. Моторы жадно урчали и нетерпеливо тарахтели. Рокеры весело и гнуснодушно хохотали. Размахивали цепями и кастетами. У одного был обрез двустволки, он целился в друзей и орал: «Пу!» Рокеры были довольны. Они поучаствовали в отличной охоте. Теперь жертвы были полностью в их власти. А что может быть слаще полной власти над чьей-то жизнью и смертью?!

— Отпустите, ребята! — просительно крикнул Лаврушин.

— Щас! — донеслись голоса.

— Только ботинки зашнуруем!

— И шнурки погладим, падлы!

— Козлы траханные!

— На колёса кишочки намотаем!

— А бензинчиком их, уродов?

— Мы ничего не сделали вам! — возмущённо завопил Степан.

— Ещё бы сделали!

— Продали душу, сволочи, — воскликнул Лаврушин.

— И за сволочь ответишь!

— Чего ждать? Может, сами их сделаем!

— Мочи, козлов!

— Цыц! — прикрикнул похожий на винную бочку бородач — их главарь. На бугрящихся мышцах его груди, обтянутой чёрной майкой, серебрился череп.

Рокеры, было сдвинувшиеся с места, услышав окрик, замерли на том же почтительном расстоянии. Их толкала вперёд жажда крови, но они были как хорошо дрессированные гончие, не рвущие сами добычу, а дожидавшиеся хозяина. Дожидавшиеся Главного ОХОТНИКА!

Да, эта добыча предназначалась другим!

И эти другие не заставили себя долго ждать. Мотоциклы раздвинулись. За ними мягко и шикарно остановился длинный чёрный лимузин.

Из него вышел чёрный человек. Небрежно потрепал здоровенного главаря по щеке рукой в перчатке. И направился к друзьям.

— Нашёл, — проскрипел он.

Степан вытащил из-за пазухи ломик, которым отгонял наркоманов от телефонной будки. Лаврушин подобрал какую-то палку. Но смотрелись они жалко. Напротив них стоял монстр в окружении восьмерых исчадий ада, пользующихся собачим обличием. А ещё — толпа отпетых, пропахших машинным маслом, готовых на всё головорезов. Тут не до честного боя. Тут об одном думать — чтобы не больно убили.

— Вы мои, — торжествующе прошипел незнакомец в чёрном. — Музыканту не жить.

— Так уж и твои, Чернокнижник, — послышался насмешливый громкий голос. Он звучал совсем рядом.

Из пустоты возникли две фигуры в длинных плащах. Они выступили вперёд и заслонили Степана и Лаврушина если не каменной стеной, то близко к этому.

* * *

— Ух ты, Шварнигер, — изумлённо прошептал Лаврушин.

— Я Конан, — гордо произнёс по-английски здоровенный битюг, ударив себя по груди кулаком, как кузнечным молотом. — Киммериец, — он отбросил плащ и заиграл бицепсами. Его мускулатура впечатляла.

Плечом к плечу с ним стоял незнакомец в синем плаще.

— Вы опять переходите мне дорогу, — в скрипучем голосе «чёрного» прорвалось нервное недовольство.

— Твои дороги слишком кривы, Чернокнижник, — крикнул человек в синем плаще.

— Ты ошибся, что встал у меня на пути, Дункан.

— К чему нам посредники, Чернокнижник? Мы сами можем разобраться.

— Зачем? А на что мне тогда верные слуги?

Теперь Лаврушину хоть что-то стало понятно. Он хотя бы знал, что охотится за ними какой-то Чернокнижник — это то ли подпольная кликуха, то ли намёк на профессию. А человека в синем плаще зовут Дункан.

Киммериец обнажил огромный меч, он держал его двумя руками. Мускулы его взбугрились — один их вид должен был отбить у желающих стремление подраться с их владельцем. Дункан распахнул плащ и тоже извлёк меч — правда сильно уступающий по размеру орудию своего напарника.

— Разорвите их в клочья! — выбросил руку вперёд Чернокнижник. — Они сами пришли в западню!

Ухнул обрез двустволки, в бетон впились пули. Дункан выхватил гранату и бросил в самую гущу мотоциклистов. Граната не взорвалась, а вспыхнула. Пополз вязкий чёрный дым.

— Убейте!

Мотоциклисты рванули вперёд, размахивая цепями и увесистыми металлическими прутьями.

Помешкав, за ними осторожно двинулись собаки.

И всё смешалось. Началась такая куча мала! Всем кучам куча!

Конан с победным криком врубился в мотоциклы, как во вражескую конницу. Каждый удар его страшного меча достигал цели — лезвие с лёгкостью разбивало рамы и бензобаки, рубило живую плоть. Дункан действовал не настолько мощно, но тоже достаточно эффективно. Несколько раз хлопали выстрелы, но пули находили не те цели.

— Уходите, — крикнул Дункан. Он был занят тем, что не давал бандитам достать беззащитных друзей.

Отморозки на мотоциклах всё пёрли и пёрли вперёд. У них замкнуло. Они не могли поверить в то, что их, отборное отребье, хозяев больших дорог и скоростных трасс, крошат в капусту двое каких-то психов с мечами.

— Уходите! Быстрее! — отчаянно повторил Дункан.

Но уходить было некуда.

— Прыгайте в иномир!

Лаврушин сжимал «пианино», но ничего не мог.

Атака мотоциклистов захлебнулась. Уцелевшие машины с рёвом отхлынули.

И тогда за дело принялись чёрные собаки.

— Конана не взять ни одной адской твари! — победно крикнул киммериец. — Сюда, шавки! И ты, Чернокнижник!

Собаки ринулись вперёд. Они двигались прыжками, будто не касаясь лапами земли. От них исходил холод — такой, что руки немели. И тут пошла свара, перед которой драка с рокерами — лёгкая разминка.

— Ну уходите же! — простонал Дункан, взмахивая мечом и уклоняясь от страшных челюстей. — Цитадель!

Лаврушин пробежал пальцами по клавишам. Извлёк из «пианино» тянучую тоскливую мелодию.

И драка рассыпалась. Замерла в промежутке ошарашивающего безвременья. И собаки, и рыцари застыли. Над переулком повисла тишина.

А потом закружился вихрь. Воронка засосала друзей.

Когда мимо проносились разноцветными искрящимися или дымными полосами чужие пространства, Лаврушина обожгла мысль — он взял один фальшивый аккорд!

* * *

— Перенеслись, — с облегчением произнёс Степан.

— Только куда, — ощущение, будто совершена ошибка, у Лаврушина крепло. Он хорошо помнил, что увидел перед тем, как отдаться на волю межпространственного смерча. А видел он торжествующе смеющегося врага.

Фальшивый аккорд. Какую подлость он преподнёс? В какие дали занёс?

Вокруг простирался лес. Неухоженный, с могучими разлапистыми деревьями, глухой. Зелёный купол листьев почти закрывал низкое серое небо. Сумеречно — дело или двигалось к ночи, или к утру.

— Неуютно здесь, — поёжился Степан.

— Взгляд. Ты не ощущаешь чей-то взгляд?

— Ещё не хватало!

— За нами будто кто-то наблюдает.

— Брось, Лаврушин. И без твоих завываний тоскливо.

— Давай быстрей выбираться отсюда.

Они двинулись в пути, перепрыгивая через коряги и раздвигая кусты.

У Лаврушина действительно было ощущение, что кто-то буравит их злобным взором. Всё вокруг казалось враждебным. И узловатые деревья выглядели хищными. Они будто давно ждали людей.

Оказалось, что дело двигалось к ночи. Тьма быстро сгущалась. И росло ощущение чужого присутствия.

— Тебе не кажется, что ветви шевелятся? И не от ветра, — остановившись, перевёл дух Степан.

— Кажется.

Действительно, ветки ходили как живые, а кусты чересчур настырно цеплялись за брюки. Колючки впивались когтями.

— Но этого не может быть!

— Ещё мне кажется, что они хотят ухватить нас.

— Деревья никого не хватают! — воскликнул Степан, будто надеясь, что Лаврушин подтвердит эту ещё недавно незыблемую аксиому.

— Мы не знаем, что это за деревья. И что это за лес. Мы ничего не знаем.

Откуда-то издалека донёсся протяжный полувой, полупесня, от чего по коже побежали мурашки. С другой стороны леса откликнулись таким же криком. Их поддержал третий голос.

— Чертовщина!

— Степан, если мы до ночи не выберемся, нам конец.

Им везло. Через несколько минут они выбрались на утоптанную тропинку. Потом — на петляющую просёлочную дорогу. Когда они оттуда выходили на мощёную дорогу, из чащи вновь послышался отдалённый вой. На этот раз в нём сквозило разочарование.

— Дорога хоженая, — удовлетворением отметил Степан.

— И езженая. Вон следы от коляски или телеги.

— Слышишь? — Степан поднял ладонь.

Донёсся отдалённый топот копыт. Он приближался. Из-за поворота показался всадник.

— Батюшки святы, — прошептал Лаврушин.

Чёрный огромный конь с золотой гривой копытом высек из камня на дороге искру. Всадник в развевающемся чёрном, с серебряным подбоем плаще, в доспехах и в высоком шлеме, закрывавшем верхнюю половину лица, возносился незыблемой громадой в седле.

— Расступись! — прокаркал он на несколько странном, но почти английском языке.

Друзья едва успели отскочить, чтобы не попасть под копыта. Всадник скрылся за поворотом.

— Вот болван, — в сердцах воскликнул Степан.

Постепенно лес редел, — это говорило о том, что чаща заканчивается, приближаются обжитые места. А обжитые места — это как раз то, что нужно одиноким путникам. Потому как окружающий мир быстро погружался во тьму.

— Хоть бы какое жильё человеческое, — вздохнул Степан.

— Видишь, огни…

Вскоре дорога упала в овраг, а затем взобралась на холм. Друзья ткнулись в ворота, на которых тускло и сиротливо горела масляная лампа. Она освещала болтающуюся под порывами ветра, прикреплённую к шесту вывеску с перекрещенными вилкой и мечом. Надпись гласила — «Таверна у Сухой Речки».

— Как думаешь, нас здесь ждут? — осведомился Лаврушин.

— Сами скажут, — Степан заколотил металлическим кольцом по воротам.

— Кого несёт в неурочный час? — послышался из-за ворот утробный рык.

— Мы путники, — крикнул Степан.

— Все вы тут путники.

— Из леса.

Там секунду думали. Потом калитка в воротах со скрипом отворилась. За ней был звероподобный, с длинными руками, в рубахе до колен, грубых холщовых штанах и ботфортах чудовищный урод. Его верхняя губа заворачивалась, обнажая острые клыки. Глаза как щёлочки, а носа вообще почти не было, если, конечно, не счесть за нос крошечную бугристую загогулину. Плечо его оттягивала огромная, под стать двухметровому росту хозяина, сучковатая дубина.

— Из леса с добром не ходят, — сказал привратник. — Покажь деньги.

Лаврушин вытащил мелочь, которую им давали на сдачу в Ла-Бананосе и в Москве.

— Ага, — глаза у привратника алчно загорелись. Он с нарочитым дружелюбием нараспев заголосил: — Проходи, путник. Ешь-пей, меди не жалей.

За забором простирался обширный, освещённый факелами двор. Земля на нём была облагорожена коровьими и лошадиными лепёшками. Сами лошади фыркали в стойлах и у коновязи. Среди них можно было разглядеть двух огромных, чёрных золотогривых коней, и несколько совершенно никчёмных жалких кляч, едва таскающих по свету свои костлявые тела.

На пороге просторного помещения с низким потолком, поддерживавшимся широкими закопчёнными балками, друзья застыли, не в силах поверить, что всё это с ними на самом деле. В углу в камине потрескивал вполне мирно и по-домашнему огонь. И на многочисленных лавках за столиками вполне по-домашнему расположились такие субъекты! Босх бы сдох от зависти и порвал бы в отчаянии все свои полотна, доведись ему взглянуть на это сборище хоть краем глаза.

— А ты уверен, что в лесу нам бы хуже было? — прошептал Степан.

— Теперь не знаю, — Лаврушин передёрнул плечами.

К ним подскочил горбун ростом чуть больше среднестатистического карлика. Нос его болтался где-то на нижней губе, притом существовал он сам по себе, не особенно считаясь с хозяином. В руках горбун сжимал два кувшина с резко пахнущим содержимым.

— Проходите, гости незванные, чтоб вас разорвало и треснуло.

— Спасибо, — Лаврушин нерешительно шагнул вперёд. Вздохнув, направился к столу в углу.

— Сегодня будет хороший ужин!

Уже позже друзья поняли, какая двусмысленность скрывалась в этих словах горбуна…

* * *

— Жрать будете? — осведомился горбун, когда друзья уселись за столик.

— Будем, — кивнул Степан.

— Мясца? — причмокнул горбун с таким вожделением, что мяса сразу расхотелось.

— А попроще?

— Жареные овощи ещё жрут. Но редко.

— Годится.

Горбун, презрительно скривившись, издал какое-то нечленораздельное восклицание, которое с трудом могло сойти за согласие, и поковылял прочь. При этом он с чувством сплюнул на пол.

— Сервис, — сказал Лаврушин.

— Клиент всегда прав…

Вскоре перед друзьями оказались тарелки с жареными овощами и по кувшинчику с жидкостью, которую горбун нагло разрекламировал, как светлое пиво. Притрагиваться в этой забегаловке ни к чему не хотелось, но голод — не тётка. Да и за все свои странствия они разучились привередничать.

Из угла открывался хороший обзор. Господи, такое можно увидеть только в дурном сне. Или в поганом мире, в который тебя забросил плохо сыгранный и неудачно взятый аккорд на таинственном инструменте, прокалывающем пространства с такой же лёгкостью, как шило дырявит папиросную бумагу.

Кого только не было в таверне. В углу веселилась компания, которую людьми можно назвать с немалой натяжкой. Больше они напоминали ряженных в яркие разноцветные, заплатанные-перезаплатанные одежды питекантропов. Они рыгали, ржали и жрали, жрали и ржали. Перед ними были кости только что умятого плохо прожаренного бычка.

Противоположный угол занимал гигант, даже сидя он подпирал потолок своей головой, похожей на огурец. Он был короткорук, нижняя челюсть его проваливалась к горлу, так что казалось, будто она полностью отсутствует. Он тоскливо наигрывал на дудке — музыка была такая, что хотелось повеситься.

В центре зала за круглым столом молча рвали руками с длинными ногтями сырое мясо несколько вёртких, шустрых монстриков, одетых в красные глухие балахоны. Материя скрывала их лица, и слава те Господи.

Синюшно-бледный, богато одетый, с залихватскими усами «кабальеро» через соломинку цедил что-то из кружки, и это что-то с вонью и бульканьем вскипало и пыталось выбраться наружу. Он загадочно улыбался и мрачно оглядывался, будто что-то выискивая.

Мужичок с ноготок — в ширину раза в три больше, чем в высоту, застыл, положив широченные лапы на пудовый топор с подозрительными тёмными пятнами.

На полу уютно устроилась старуха в обносках, которая была ещё горбатее трактирщика, её руки напоминали трухлявые ветки. Она что-то тёрла в ладонях. Из ладоней на подстеленную тряпку сыпался чёрный порошок. Она нашёптывала себе под нос невнятную скороговорку. Иногда, послушный этим нашептываниям порошок взмётывался вверх, застывал, принимая причудливые формы, и рассыпался.

Опершись подбородком о золотую рукоять меч, величественно и печально возвышался за столом чёрный латник. Его волосы развевались, будто на ветру, хотя сквозняк был слабенький и не мог бы сдвинуть такую гриву. Перед ним стояли одиннадцать опустошённых кувшинчиков. Это был тот самый всадник, лошадь которого едва не затоптала путников.

Да вообще-то много кто здесь был — на людей похожие и не похожие, но все как один жутковатые и отвратноватые. Под потолком плели узоры высшего пилотажа летучие мыши. Над стойкой, напоминавшей стойку бара, на узловатом полене сидел чёрный ворон, по размерам ближе к орлу. А под стойкой устроился чёрный жирный кот-котище, габаритами стремившийся к гордому званию чёрной пантеры.

Говорили здесь на дикой смеси английского, испанского, французского, русского и каких-то других, совсем ничего не напоминающих языков. Доносились обрывки тупых разговоров, грязных ругательств, нешуточных угроз и мерзких пожеланий.

— Ох, затоптали, закрутили мы их. Ох, кровушку ихнюю выпили. Ох, на косточках повалялись! На черепушках поплясали…

— А граф велел кинуть его своим крылатым львам, хи-хи. Твари проголодавшиеся были. Но подавились, хи-хи-хи. Нежитью кто хошь подавиться, хи-хи-хи-хи…

— А я говорю, для ентого дела детская кровь куда лучше! Такая нежненькая. Очень милая кровушка.

— А я говорю, лучше кровь девственницы!

— А я тебя — на клочки!

— А я тебя — в дым…

— Двадцать монет за суррогат! Разве это печень младенца была? У этого младенца уже лет десять как цирроз…

Но главное, что доносилось изо всех углов и что было основной темой — мобилизация.

— Объявят?

— Говорят, уже объявили.

— На Цитадель?

— На Цитадель!

— Сомнём!

— Крови напьёмся!

— В дым! В клочки! В пух! В…

Мать-перемать. Трах-тарарах. И всё в таком же роде — грубо и без вкуса.

— Слышишь, — прошептал Степан. — Цитадель.

— Слышу.

На друзей пока не обращали особого внимания. Лишь горбатый трактирщик изредка бросал на них испытующие взоры, и нос его начинал шевелиться, а ноздри хищно раздуваться.

Степан, наконец, решился. Взял деревянную двузубчатую вилку. С трудом подцепил ею комок свалявшихся-сварившихся овощей, первоначальный вид и смысл которых был утрачен безвозвратно. Зажмурившись, засунул всё это в рот. И улыбнулся.

— Нормально? — спросил Лаврушин.

— Кхе, — отозвался Степан.

И стало понятно, что это не улыбка, а гримаса. И не радости, а отвращения. И не ответил он вовсе, а просто борется с подступающей к давно вырезанным гландам тошнотой.

Степан выплюнул всё, прокашлялся, долго вытирал рот.

— Люди это не едят, — заключил он.

Неожиданно старуха разжала руки, высыпала порошок и потянулась к своей котомке. Вытащила из неё большую морскую раковину. Прижала к уху. Затрясла головой, будто услышала в раковине что-то поразившие её. Потом, заозираясь, стала буравить окружающих своими вспыхнувшими рубиново глазами. Затем ещё раз прислушалась к раковине и заорала сухо, кашляюще, сипяще:

— Розыск!

Её вопль легко перекрыл пьяный галдёж. Повисла тишина. А потом она взорвалась, раскололась голосами.

— Как — розыск?

— Где розыск?

— Кого?

— Беглые! — заорала старуха.

— Беглые, — пролетел озадаченный шелест.

— Беглые! — повторила старуха.

И все взоры как по команде обратились к Лаврушину и Степану. Опять повисло молчание, на этот раз куда молчаливее. Гробовое молчание — к этому случаю подходит лучше всего.

* * *

В общем-то, нечего было переться в эту забегаловку — с самого начала ведь было понятно, что добром всё не кончится. Странно, что удалось протянуть здесь столько времени, и на друзей не набросились сразу.

Всё пришло в движение. Отложил свою дудочку гигант-урод. Обхватил широкоплечий мужичок с ноготок свой топор и счастливо многообещающе заулыбался. Пришли в движение крошечные фигуры в балахонах. И «питекантропы», смахнув со стола остатки доеденного быка и выковыривая ножами куски мяса из зубов, двинулись вперёд. «Кабальеро» взялся за эфес шпаги. Всадник вытащил стилет.

Выход был недалеко. Но его заслонил горбатый хозяин, рядом с ним застыл привратник с дубиной.

Посетители молчаливо надвигались. И это молчание было самым пугающим. Так молчат те, у кого есть ясная цель и нет желания терять время на никчёмные разговоры.

— Боже, — прошептал Лаврушин, видя оскалившиеся в торжестувующих улыбках нечеловеческие лица, слюну, стекающую по подбородкам, кривые острые зубы.

Он начал истово креститься, прижимаясь к бревенчатой стене. Что, как не крёстное знамение, есть лучшее орудие от нечисти. На миг враги замерли, и послышался недовольный шёпот-шуршание. Но всего лишь на миг.

— Ужин. Хороший ужин, господа, — произнёс горбун.

И враги снова, правда, куда осторожнее, двинулись вперёд. Теперь можно было протянуть руку и ухватить за нос ближайших.

Лаврушин прищурился. Должен быть выход. Как бы плохо не было, он всегда находился. Слишком часто друзья видели смерть. И всегда находили этот выход.

Он вдруг заметил, что сжимает в руке двузубую вилку, которой приготовился полоснуть по ближайшей морде. Да, это будет борьба дохляка со слоном с помощью зубочистки! Он откинул вилку. И нащупал «пианино».

Он был не готов к нему. Он знал, что не сможет овладеть его силой. Но… Но всё равно пальцы его мягко коснулись клавиш.

Густой звук поплыл по таверне. Заклубился дым, вырываясь из камина. Каркнув, тяжело поднялся ворон под потолок. Рванули врассыпную летучие мыши, а кот-котище с мявом забился под лавку.

Нечисть немножко отпрянула.

— А, боитесь, — ликующе воскликнул Лаврушин.

И тут понял, что вся свора кинется сейчас на них. У него оставался миг.

Он нажал опять одновременно на три клавиши.

На этот раз обрушилась страшная какофония. Стены тяжело вздрогнули, как при землетрясении. Стало понятно, что материя, из которой состоит окружающее, сейчас не выдержит и порвётся гнилой мешковиной.

Почувствовала это и нечисть.

— Ну, — Лаврушин сделал вид, что нажимает на следующую клавишу.

И нечисть с визгом бросилась прочь, начала забиваться по углам, отпихивая, расшвыривая друг друга.

— Музыкант! — послышался вопль, в котором был ужас.

— Музыкант! — вторили ему вопли, полные отчаянья.

— Сматываемся, — крикнул Лаврушин.

Друзья кинулись в освободившийся проход, выбежали во дворик.

— Кони, — мазнул рукой Степан.

Он попытался красиво, как в фильмах, вскочить на осёдланного чёрного коня. Конь заржал, ударил копытами. Степан шарахнулся в сторону.

— Оставь его! — прикрикнул Лаврушин, с кряканьем отодвигая тяжеленный засов.

Действительно, наездники из детей мегаполиса были никакие, так что и заморачиваться с гордыми животными не стоило.

Они выбежали за ворота и кинулись в овраг. Всё вокруг было против них. Земля скользила. Ставшая жёсткой трава цеплялась за ботинки. Лес пришёл в движение. Деревья махали ветками, будто жалея, что не в силах вырвать корни и шагнуть на тропу. Из чащи разносились чавкающие звуки, в которых сквозило ожидание и ненависть. Внизу серебрилось озеро, и от него исходила самая большая угроза. Над ним метались светлые, страшные силуэты и плыл тонкий зов — он тянул к себе песнями сирен.

Дыхание сбивалось. Сердце готово было вырваться из груди. Наконец, не в силах больше бежать, Лаврушин остановился и упал на колени.

— Не могу, — простонал он.

— Поднимайся. Погоню могут выслать.

— Вряд ли. Нечисть напугана больше нас.

— Куда нам дальше?

— Вперёд по дороге. В лесу нам не выжить.

Лаврушин сам себя пытался убедить в том, что за ними не будет погони. Но был уверен в обратном. Единственно, надеялся, что неразберихи, посеянной в таверне, хватит на некоторое время.

Дорога раздваивалась, петляла, растраивалась. Неожиданно лес кончился. Оборвался, как обрезанный. В свете полной луны открылись посеребрённые поля. Горизонт вздымался вверх чёрными неприютными горами. Космически звёздное небо рассекал готическими стройными линиями сказочный замок с высокими башнями и шпилями.

— Не хочешь попросить приюта? — спросил Лаврушин.

— Что-то неохота.

Друзья остановились, пытаясь прикинуть дальнейшее действия.

И тут ночная тишина наполнилась топотом лошадей, звоном стали, гиканьями. Отовсюду — из-за невидимых глазу укрытий, из-за холмов как по волшебству появлялись всадники, которые казались в лунном неверном свете призраками былых сражений и походов. Зазвенела сталь. Захрипели лошади. Послышались отрывистые команды.

И бежать было некуда. И сил уже не осталось. И выхода не было никакого.

Друзей окружили. Вспыхнули жёлто-красные факелы. Одни всадники держали наготове пики, другие целились в друзей из арбалетов. На грациозном гнедом коне гарцевал их старший — высокий, с прямой выправкой, худой рыцарь в тёмных доспехах. Его пышные светлые напоминали меховую шапку.

— Добро пожаловать, — его голос был звонок. — Мы любим гостей, — он захохотал.

Лаврушин потянулся к «пианино», торчавшему из его кармана.

— Как дотронется, стреляйте без промедления, — велел рыцарь, и арбалетчики напряглись. Зазор между их решимостью стрелять и поводом для этого действия был очень невелик.

Лаврушин нехотя оторвался от «пианино». И поднял руки, демонстрируя, что не наделает глупостей.

— Не бойтесь, — сказал рыцарь. — Я приглашаю вас в мой замок. Будьте моими гостями.

— Вы всегда так приглашаете зазывать гостей? — начал заводиться Степан, впадавший в своё знаменитое состояние души, которое именуется: «А по фигу мороз! Стреляйте, гады!»

— Зато действенный, — небезосновательно заверил рыцарь. — Хорошие гости ныне редки. Приходится потрудиться.

— С кем имеем честь? — спросил Лаврушин, всё ещё не опускавший руки, поскольку пальцы арбалетчиков лежали на спусковых скобах.

— Граф Дракула.

— О-е-ей, — покачал головой Лаврушин.

— Вас смущает это имя?

— Ещё как.

— Понимаю. Дурная репутация… И всё-таки вы мои гости…

* * *

Замок был огромен и прекрасен. Его тонкое изящество сочеталось с военной надёжностью и мощью. Острые ажурные башни подпирали небо. Толстые зубчатые стены наверняка выдержали не одно нашествие неприятельских орд. Камни были обветрены ветрами, обклёваны ядрами и таранами, исчернены горящей смолой. Это было древнее сооружение. Здесь не просто жили многие поколения. Здесь они бились не на жизнь, а на смерть, защищая свои земли.

Граф Дракула провёл гостей в оружейную, в которой было всего навалом — пик, луков, арбалетов, самых различных доспехов. Половину помещения занимали старинные пушки. В углу синим пламенем пылал камин, но, казалось, даёт он не тепло, а холод. В замке было достаточно прохладно.

— Пусть гостям приготовят комнаты, — приказал граф, бросая плащ на руки расторопному слуге.

Ещё двое слуг бросились к нему, освобождая от отливающих синевой тяжёлых доспехов.

— Итак, кто вы? — спросил граф Дракула, усаживаясь в тяжёлое деревянное кресло и камина и приглашая гостей последовать своему примеру.

— Путешественники, — ответил Лаврушин, устроившись в страшно неудобном кресле в спину и мысленно выругавшись в адрес средневековых краснодеревщиков, считавших неприличным делать удобную мебель, зато поднаторевших на пыточном инвентаре.

— По измерениям? — усмехнулся граф.

— Ваша осведомлённость вызывает уважение, — произнёс Лаврушин, невольно переходя на возвышенный стиль общения.

— Что вы такого натворили, что Чернокнижник объявил вас в розыск? Такой чести удостаиваются немногие.

— Мы не знаем. Мы вообще не понимаем, что творится вокруг.

— Впрочем, что я спрашиваю, — граф скользнул взглядом по «пианино».

— Вы знаете, что это такое? — Лаврушин осторожно притронулся к инструменту.

— Предполагаю.

— И что?

— Не лучший предмет для разговора. Есть вещи, о которых безопаснее не поминать всуе.

— Кто такой Чернокнижник?

— Колдун. Ещё в семнадцатом веке его приговорили к сожжению. Сатанинская сила перекинула его через времена. А потом он попал в Ледовую Церемонию.

— Куда? — удивился Лаврушин.

— Вы и этого не знаете? — в голосе графа скользнуло недоумение.

— Нет.

— Тогда щажу вашу безмятежность. Некоторые знания лучше постичь как можно позже… Не затруднит вас поведать о ваших приключениях, которые наверняка достойны перьев самых достойных летописцев?

— Не затруднит, — Лаврушин решил, что секрета из их истории делать нет никакого смысла. И рассказал всё, как на духу.

— Чернокнижник достиг своего, — заключил граф, дослушав рассказ о бое в чернушной Москве.

— Что вы имеете в виду? — спросил Лаврушин.

— Он заманил вас в мир, где у вас нет ни малейшего шанса.

— Сюда?

— Да. Это его мир.

— Что нам теперь делать?

— Пока вы мои гости, вам не о чем беспокоиться. Располагайтесь в комнатах. А потом — ужин.

— С кровью? — хмыкнул Степан.

— Я похож на тех, чьи манеры дурны и кто не ведает о правилах гостеприимства?

— Покорно прошу прощения.

— Тогда жду к ужину…

* * *

Звучала изумительно красивая, с мягкими переходами, грустная, какая-то потусторонняя музыка. Да и оркестр был не от мира сего. Бледные, полупрозрачные пальцы бегали по клавишам клавесина и сжимали смычки едва угадывающихся скрипок. Через призрачные фигуры музыкантов проходил неуверенный, трепещущий свет свечей.

Стол ломился от изысканных яств. Здесь были жареные соловьиные языки, гусиные паштеты, дичь, ну и, конечно, розовые и белые старые добрые вина. У пищи был особый вкус. Это была сказочная гурманская гармония — нечто удивительное, похожее на вкус земной пищи, но и неуловимо отличающееся от неё. По залу скользили молчаливые тени — слуги приносили всё новые блюда.

Во всём здесь было очарование полутьмы, размытых теней и неясных бликов. Странный, притягательный, сладостный мир бесплодного, но прекрасного томления духа.

Граф ничего не ел. Перед ним стоял полупустой кубок с кроваво-красным вином, но он едва пригубил его. Он блестяще владел искусством светского разговора. Обтекаемые фразы, вежливые обороты — кажется, в них есть что-то важное, но на самом деле — из них не извлечёшь ничего. А у Лаврушина было немало вопросов. Наконец, решив нарушить правила хорошего тона, перед тем, как подали сладкое, он произнёс:

— Здесь все твердят о мобилизации.

— И неудивительно, — на лице графа появилось недовольное выражение.

— Что такое мобилизация?

— Призыв на войну, что же ещё.

— Но о какой мобилизации говорили в «Таверне у сухой речки»?

— На большую войну.

— О мобилизации долдонят во всех измерениях.

— Значит, это очень большая война, — усмехнулся граф Дракула.

— Большая война — большая беда.

— Всё зависит от точки зрения, — пожал плечами граф.

— И вас тоже касается мобилизация?

— Меня? — граф улыбнулся неуместности такой постановки вопроса. — Граф Дракула стоит особняком. Он не играет в холодные игры. Его не трогает наступление льдов.

— Льдов?

— Вам и это неизвестно?

— Нет.

— Завидую вам. Как это прекрасно — находиться в полном неведении… Ещё вина!

Вино было лёгкое и лишь слегка туманило голову. И его хотелось всё больше.

— Вы слышали о Большом Японце? — начал напирать Степан.

— Его здесь нет, — губы Дракулы тронула усмешка.

— И не бывает?

— Бывает, — с таинственной многозначительностью произнёс граф.

Лаврушин удивлялся своему аппетиту. А ещё больше удивлялся, что не ощущались, как он обожрался, будто последний свин. На желудке было легко. И на душе — тоже.

Лунный свет струился в стрельчатые окна. И свечи горели не жёлто, а холодно, голубовато-серебристо. В вампирьем замке было что-то магнетическое, притягательное. И это пугало.

Трапеза была нарушена самым наглым образом.

Послышался резкий хлопок, будто рванула хлопушка. И рядом со столом возник Чернокнижник. Он был в том же одеянии, в тех же чёрных очках, только без своего любимого барбоса. Он удовлетворённо произнёс:

— Здесь.

Лаврушин поперхнулся розовым вином. А Степан сжал обеденный нож, которым вполне можно было забить кабана.

— Не помню, чтобы направлял вам приглашение, мой друг, — сказал граф. — Но всё равно спасибо, что решили скрасить моё одиночество. Присаживайтесь.

— Мне нужны они! — Чернокнижник ткнул пальцем в Лаврушина.

— Мои гости?

— Но не мои. Это мой мир, граф. Вы знаете об этом.

— Но ведь и вы знаете, что Дракулы никогда не нарушали законов гостеприимства.

— Когда-то надо начинать. Я забираю их с собой.

— Вы ошибаетесь. Вы не возьмёте их.

— Нет, тут вы ошибаетесь, граф, — Чернокнижник извлёк из кармана два вырванных человеческих глаза, и они, зашевелившись, уставились на Дракулу. Зрелище было не для слабонервных.

— Битва? — спросил граф.

— Зачем? Просто отдайте их мне.

— Нет.

— Мои слуги сейчас под стенами вашего замка.

— Под неприступными стенами, Чернокнижник.

— Да? Но там мобилизованные из многих миров.

Лаврушин медленно повернул голову. Ох, как ему не хотелось её поворачивать. И не хотелось глядеть в окна.

За окнами копошилась тьма. Мерцали бледные огоньки, они хаотично перемещались. И там будто бугрилось что-то огромное, неизмеримо мерзкое.

— Будем биться! — резко воскликнул граф.

— Вы не одолеете эту орду. Никаких чар не хватит, чтобы сдержать её! — Чернокнижник произнёс эти слова торжественно. — Мобилизованные! Кто может противостоять их напору? Что может сдержать стихию их ненависти? В какие рамки вместишь эту злобу?!

— Ох, сильно-сильно подерёмся. Хорошо, — послышался тоненький голосок. В зале материализовался ещё один человек — или нечеловек, кто их разберёт. Он был мал, чуть больше метра высотой.

— Большой Японец! — поразился Чернокнижник.

— Ваша правда, — Большой Японец метрового роста, сложив лодочкой ладони на груди, вежливо поклонился.

* * *

Сюрпризы-сюрпризы. «Ни часа без сюрпризов» — такой лозунг начертал бы Лаврушин на своём фамильном гербе.

Лицо Чернокнижника на миг изменилось. По нему волной прошла судорога. А потом появилась неуверенность. Но она быстро сменилась торжеством.

— Я тебя не звал, Великий Чак. Ты сам пришёл. Ты сам выбрал погибель. Ты — в ловушке!

— Ваша правда, — ещё раз поклонился Большой Японец.

— Как ты посмел прийти сюда, в запретный для Солнечных Воинов мир? — спросил Чернокнижник. И опять засмеялся. Смеялся победно.

— Очень-очень хотелось.

— Тебе хотелось погибнуть? Ну что ж, Верхние Хозяева Больших Льдов любят души самоубийц!

— Очень хотелось их спасти, — Большой Японец поклонился в сторону Степана и Лаврушина.

— Ты глупее, чем я думал. Их нельзя спасти. Они мои. Моё воинство за порогом готово разорвать их на куски!

— Музыкант. Сам себя спасёт, — продолжая кланяться, заверил Большой Японец.

— Какой это Музыкант? Крыса! Жалкий неудачник! Поздно, — Чернокнижник сделал жест, и послышался скрежещущий вой из десятка тысяч нечеловеческих глоток за стенами замка. — На приступ, мои слуги! На приступ, тёмная рать!

Дракула шагнул к стене и снял висящий рядом на гобелене двуручный меч.

— Так дрался я против полчищ сарацинов! — крикнул граф с отчаянной радостью воина, дождавшегося горячего дельца. Он взмахнул мечом, со свистом рассекая воздух, и устремился на Чернокнижника.

В руке чёрного колдуна возник амулет в форме семиконечной звезды, вспыхнувший ярким пламенем. И противники сошлись в ожесточённой схватке. В их лице в бою сошлись огромные силы, наполняемые из единого источника, название которому — Тьма.

А рвы замка уже волной цунами пересекала нечисть. Мерзкие, жаждущие разрушения создания карабкалась по стенам, сметая защитников — призрачных воинов и солдат из плоти и крови. Рыкали пушки, лязгал металл, скрежетали когти. И витал надо всем этим дикий визг боли, ужаса, торжества — он без труда пробивал толстые стены.

Дракула и Чернокнижник закружились в странном танце, их начал окутывать светящийся белый кокон.

— Давно-давно они хотели драться, — пояснил Большой Японец, на лице которого не было и намёка на беспокойство. — И дерутся наконец.

В окна грудью бились огромные чернильно-чёрные птицы, заслонявшие звёзды и разрубающие крыльями большой серебряный диск полной Луны. Их клювы долбили по крепкому стеклу, от чего по нему начала расползаться паутина трещин.

— Я вас отсюда не возьму, — сообщил Большой Китаец. — Силы нет.

— Мы погибнем! — воскликнул Лаврушин.

Этот крик души слишком часто вырывался у него последние дни.

— Сила есть, — японец не уставал кланяться. — Не у меня. У тебя. Ты имеешь инструмент. Ты прошёл испытания. Ты играй.

— Нет! Я не умею!

— Иначе умрём. Плохо умрём. Мне без вас тоже не уйти. Я в ловушке. Это холодный мир.

— Холодный мир?

— Воин солнца не должен сюда лезть. Кто влез — не уйдёт. Совсем не уйдёт.

— Почему?

— Холодный мир хранят семьсот ифритов и восемнадцать чёрных птиц Тота. Они пропускают сюда всех, но не выпускают никого. Только Музыкант может открыть здесь ворота.

Стекло треснуло. Осыпалось. И в зал ворвался поток чёрных птиц.

Они закружились — осознанно, слаженно, едино. Казалось, будто под сводчатым потолком ворочается мельничное колесо. И оно спускалось всё ниже.

Защитники замка не выдержали напора нескончаемых полчищ. Враги преодолели силы заклятий и сталь мечей защитников. Нечисть с рёвом и визгом перевалила стены, хлынула во дворы, покатилась по коридору, погибая сотнями, но в порыве злобы останавливаясь лишь для того, чтобы рвать когтями и зубами трупы — неважно, своих или чужих.

И вот тяжёлые топоры уже впиваются в толстые, окованные медью и железом двери обеденного зала!

Первый натиск двери выдержали. Но напор не ослабевал. По ним колотили с нечеловеческой силой. И вот уже топор пробил в дереве первую дырку. Теперь оставалось недолго ждать, пока дыери разлетятся в щепки, и завоеватели ворвутся сюда.

Птичье колесо продолжало снижаться. Оно теперь было над головами, так что приходилось пригибаться. Хлопанье крыльев оглушало. Птиц было несметное количество. Ещё немного, и это страшное колесо обоймёт людей. И тогда…

— Изыдите, крылатые и клювастые! — закричал Большой Японец.

Он вскинул руки. И круг стал терять устойчивость. Теперь птицы двигались не так слаженно.

— Из тьмы пришли, во тьму уйдёте! — изрёк Большой Японец торжествующе.

Круг начал подниматься.

Но ненадолго.

— Я не сдержу его долго, — сдавленно произнёс Большой Японец, когда птицы снова начали снижаться.

— Что делать? — на грани истерики крикнул Лаврушин.

— Играй! — приказал Большой Японец.

— Я не могу!

— Можешь играть! Играй, играй.

Лаврушин провёл пальцами по клавишам. Нажал на одну, опасаясь, что мир разлетится.

Но «пианино» молчало.

Он нажал на клавишу ещё раз.

Снова молчание.

— Испортилась! — воскликнул Лаврушин.

— Играй, — Большой Японец стоял, подняв руки, и был напряжён, как атлант, держащий небо. Он пока ещё сдерживал птиц.

Брешь в двери стала больше. В неё просунулась волосатая лапа, по размерам больше походящая на слоновью ногу, и зашарила в поисках засова.

Лаврушин снова нажал на клавишу.

— Ничего!

— Из тишины рождается всё! — крикнул Большой Японец. — «Пианино» слушает тебя. Давай!

Он не выдержал, рухнул на колени, согнулся, и круг начал опускаться всё быстрее. Волосы ерошил воздух от хлопающих крыльев.

Степан вскрикнул. Когти птицы проехались по его щеке и легко вспороли кожу.

Лаврушин нажал на клавишу.

Дверь вылетела. Орда неописуемых уродов ворвалась в зал. Они торжествующе и алчно взревели.

Лаврушин вдруг уверенно пробежал по клавишам.

И зазвучал хрустальный, чистый звук.

Лаврушину наступил ещё в детстве медведь на ухо. Он умел немножко брать три аккорда на гитаре и петь неуверенным голосом туристские песни, но только те, которые не требовали даже минимума слуха.

Но сейчас в нём жила прекрасная музыка. Она истекала из глубин его души, она проходила через пальцы и входила в «пианино», которое выпускало её наружу.

И вместе с этой варварской мелодией проникали в мир силы, вспарывавшие время и пространство, буравящие перегородки между Вселенными.

Чернокнижник был уверен, что попавший в Мир Холода не вырвется никогда. Прав ли он?

Кокон вокруг Чернокнижника и Дракулы распался. Граф согнулся, опершись о меч. Чернокнижник стоял, раскачиваясь и подвывая, как зверь. Он был обессилен.

— А-а-а! — злобно взвыл он, услышав музыку иных миров.

И твари, его слуги, взвыли, как от боли.

И распался птичий круг.

В центре зала возник провал, переливающийся радугой.

— Туда, — приказал Лаврушин.

В этом провале была тьма, в которой копошились ужасы. Там ждали беглецов чудовищные адские создания. Туда не было пути.

Но и назад пути тоже не было. Лаврушин толкнул туда Степана, и он пропал в провале. За ним последовал Большой Японец. Последним уходил сам Музыкант.

Лаврушин летел в бесконечный туннель. Вокруг творилось что-то невероятное. Дикое. И ни с чем не сравнимое. Здесь властвовали порождения самых безумных кошмаров, терзавших человечество. Здесь жила кристально чистая злоба и ненависть. Здесь было собрано всё самое отвратительное и мерзкое, что создала Вселенная. Здесь жила болезненная, мерзкая, сужая воля, разщбитая на вожделение, старсть, похоть и жажду крови миллионов существ.

Чудовищные нетопыри, штурмовавшие замок, были просто мультипликационными добрыми игрушками по сравнению с кошмарами, жившими здесь.

Но вот прорезал слух визг демонов, упускающих предназначенную им добычу. И забил по ушам клёкот птиц. Пламень стерегущих ифритов не смог прожечь беглецов. Крылья чёрных птиц Тота не могли вышибить дух у тех, кто защищён вечной Музыкой Света.

— Помните! Цитадель, — донёсся улетающий вдаль голос Большого Японца…

Лаврушина ощутил, что лежит на камнях, солнце греет жаркое летнее солнце. Послышался стук копыт и грохот деревянных колёс о брусчатку. Его окатило водой из-под колёс.

Лаврушин приподнялся и увидел, как мимо промчалась пролётка.

— Где мы? — Степан огляделся, поднимаясь на ноги и отряхиваясь.

— Леший его разберёт, — только и оставалось сказать Лаврушину.

Часть пятая

Музыкант играет как умеет

Лаврушин походил на узника концлагеря, дорвавшегося до склада с колбасой. Он никак не мог насытится. Он наслаждался своим искусством. Его пальцы так и тянулись к инструменту, которым он, наконец, овладел. Музыка Космоса проходила через него и выплёскивалась во Вселенную через «пианино». И каждая мелодия открывала дверь в новый мир.

В каждом мире друзья проводили от нескольких минут до нескольких часов. У них была другая цель.

Торжественная, немножко мрачная, жутковатая музыка. И вот путешественники в деревянной Москве. Видны стены Кремля, практически не меняющегося под напором времени. Под ними толпится разношёрстный люд — увечные, убогие, стрельцы. Изо рта у всех пар — не май месяц, снежок уже сыпет. И вот появляется карета, окружённая конниками. По толпе проносится шёпот:

— Поехал Антихрист!

— Царевна Софья — та хоть русская.

— Бороды всем сбрил. Точно — супротив Господа пошёл. С немчурой связался.

— Верно говорят — немец — то не человек, а чёрт.

— Вон, к Лефорту, поехал. Фу, глаза бы мои не глядели.

— Да тише ты. Давно батогов не пробовал!..

Тоскливый глубокий аккорд — и вот друзья в другом, мрачном и сыром городе.

Жёлтые петербургские дома. Спешит куда-то молодой человек, вид у него встревоженный, болезненный. Заметно, что он на грани безумия. Под пальто — топор. Родион Раскольников собственной персоной…

Следующий аккорд — грустно-насмешливый, таинственный, странный.

Патриаршие пруды. Спешит за трамваем человек. Что-то кричит, машет руками. А в трамвай пробивается огроменный чёрный кот.

— С котам нельзя! — кричит кондукторша.

Кот протягивает гривинек и берёт билет.

Аннушка уже пролила масло…

Новый аккорд — на этот раз какой-то корявый, натужный, никчемушный.

Плещется синее море. На горизонте устроился античный город, вокруг него раскинулся военный лагерь. На берегу сидит тип, похожий на слегка облагороженного грузчика из супермаркета.

— Э, Афина, как мне одолеть эту дерьмовую Трою? — спрашивает тип по-английски.

— Тут, парень, надо котелком поработать, — объясняет смазливая разбитная деваха, которой в самый раз служить в престижном публичном доме.

— Ну как? Как подпалить задницу этому Приаму? — обхватив голову руками раскачивается из стороны в сторону «грузчик».

— Ну, Одиссей, понимаешь, можно сделать деревянного коня.

— Да ты чего плетёшь? Кому нужен деревянный конь?

— Молчи, когда с тобой разговаривает богиня, — вдруг капризно взбрыкивает девица. — Сделаете коня. Скажете, что от меня. Я подтвержу.

— Ух ты, а дальше?

— А дальше…

Да, кто-то сильно потоптался по классике…

Чего только не насмотрелись Лаврушин и Степан, слоняясь по измерениям. Видели рокеров, которые гонялись на мотоциклах за Ромео и Джульеттой. Попали на улицу уездного городка, по которой как сумасшедшие, высоко вскидывая колени, метались полоумные жители и что есть силы визжали:

— К нам едет Ревизор!

Смотрели из кустов, как торговались о продаже вишнёвого сада.

Видели, как двое — пухлый бородач и долговязый лысый очкарик дрались из-за стула.

Видели, как в покосившуюся церквушку вели Хому Брута. И слышали потом крики, доносившиеся оттуда.

Были на площади, где пытались казнить укрывателей Ходжи Насреддина.

Лаврушин наслаждался своим могуществом. На него снова и снова накатывала волна понимания и узнавания.

— Куда мы скачем? — спрашивал Степан.

— Я ищу, — коротко отвечал Лаврушин, его взгляд рассеянно блуждал по окрестностям.

— Что ты ищешь, Сусанин?

— Я пытаюсь понять.

— Что ты пытаешься понять, Сократ ты наш?

— Хочу нащупать какое-то главное звено этих миров. Пока не вырисовывается. Но оно должно быть.

— Сколько можно?

— Вот найдём Цитадель…

Залихватская, разухабистая короткая мелодия — и вот перед друзьями мощёная камнем тесная улочка.

— Один за всех и все за одного, — орёт один из мушкетёров, и начинается жуткая кровавая драка на шпагах…

Уродливый раздрай мелодии.

Толпа улюлюкает. Толпа счастлива. Толпа ликует. По помосту катится голова Марии Антуанетты…

В некоторых мирах они задерживались на день и более. Другие проскакивали, как скорый поезд захудалый полустанок.

— Я, кажется, нащупал ноту, — наконец, сказал Лаврушин, когда они находились в Шервудском лесу. Недалеко в стороне пели стрелы и лязгало железо.

Он вытащил «пианино» и задумался.

— Лаврушин, сейчас схватка досюда докатится. Давай поищем место получше! — нервно произнёс Степан.

— Не мешай, — Лаврушин собрался, прикрыл глаза.

И потекла прекрасная мелодия. Что-то в ней было такое, что затрагивало самые тонкие струны души.

Возникла воронка. Засосала друзей. И выбросила в необычном месте.

— Дела-а, — прошептал Степан и натужно улыбнулся. — Дискотека.

— Это бал, деревенщина.

Они действительно находились на балу…

* * *

Хрустальные колонны взмывали вверх и расцветали там мраморными цветами, образовывая резные своды. В фонтане плескалась вода, подсвеченная синими и зелёными светильниками. Тяжёлые, из бронзы и хрусталя, люстры отбрасывали на танцующих самые причудливые блики. Играла средневековая музыка.

И пары кружились в центре зала в странном, каком-то скованном, но всё равно красивом танце. Кружились прекрасные дамы с высокими причёсками, в длинных, шитых золотом и серебром, платьях. Кружились их кавалеры.

Более пёструю публику трудно было себе представить. Здесь присутствовали и подтянутые молодые люди в мундирах с эполетами и аксельбантами, и военные в форме времён второй мировой войны. На паре человек вообще были комбинезоны, которые лучше подошли бы для космических просторов.

Звенели бокалы. Лилось вино. Слышался весёлый смех и шутки.

На возникших изниоткуда в уголке огромного зала друзей обратили до обидного мало внимания. Люди просто раздвинулись, кто-то вежливо поклонился им, кто-то сказал «Добро пожаловать». Оркестр грянул весёлую мелодию.

Подскочил слуга в красной ливрее с золотыми вензелями.

— Рады приветствовать вас, господа, — он поклонился. — Я распорядитель. Ужин? Вино? Ваш заказ?

— А мы где? — спросил Лаврушин.

— Как где? — с лёгким недоумением, переходящим в тяжёлые подозрения, спросил распорядитель.

— Что это за мир? — плюнув на всё, попёр напролом Лаврушин.

— Это Цитадель, — холодно произнёс распорядитель. И тут его взгляд упал на «пианино». Он начал бледнеть, потом краснеть, наконец, нашёл в себе силы низко поклониться и произнести: — Извините. Я должен был понять сразу. Ещё раз простите. Конечно…

Он был смущён, растерян.

— Пожалуйте, — он поклонился и указал рукой перед собой.

Лаврушин пожал плечами. Возражать смысла не было.

Они прошли через зал. Некоторые, кто видел «пианино», видимо, знали, что это за штука, и их реакция не заставляла себя долго ждать — лица вытягивались, дамские ладони тянулись к воротам платьев или сердцам, губы что-то шептали.

За дверьми начиналась длинная анфилада комнат, обставленных старинной мебелью разных эпох. Прямо Эрмитаж — тем более украшенные росписями стены плотно увешаны картинами в золочёных рамах. Солдаты в красных камзолах, перепоясанные кожаными ремнями, разводили перекрещенные алебарды и распахивали двустворчатые массивные двери. На плечах служивых висели вполне современные автоматы.

Путь закончился в квадратной просторной комнате, где по углам на карауле стояло восемь человек, а один, судя по всему, старший, сидел за столом с золотыми кривыми ножками и водил гусиным пером по гроссбуху.

— Срочный доклад Светлому Князю Властимиру, — молвил распорядитель, останавливаясь перед столом.

Старший поднял глаза, недоумённо осмотрел пришедших, при виде «пианино» стандартно побледнел, засуетился, пробежал в соседнее помещение, вернулся через минуту и кивнул:

— Ждут!

Следующий зал сильно уступал по размерам бальному, но тоже был достаточно просторен и вычурен — золото, зеркала, росписи по потолку с видами сражений древности. В центре стоял длинный и широкий стол. На нём прочно утвердился беспорядок — валялись военные карты, бумаги, стояли два компьютера с метровыми жидкокристаллическими дисплеями. В углу матово светился телеэкран метра три по диагонали.

Во главе стола сидел благородный белобородый человек огромного роста, косая сажень в плечах. На нём была горностаевая мантия. Его мудрый взор видел всё. Помимо проницательности в его глазах была доброта. И понимание. Это и был Светлый Князь Властимир.

На стульях с высокими резными спинками и кривыми ножками устроилось ещё человек двадцать — сборище не менее странное, чем на балу: люди в защитных комбезах и в кольчугах, в переливающихся доспехах и непонятных одеждах. Их роднило одно — принадлежность к ратному делу.

— Музыкант, — торжественно изрёк распорядитель, пропуская друзей в зал.

После этих слов повисла такая тишина, что, казалось, она не нарушается даже стуком сердец и дыханием.

Среди присутствующих Лаврушин заметил двоих знакомых. Это был Конан, не расстававшийся со своим мечом, опиравшийся о него, как о посох. И человек в синем плаще — Дункан. Похоже, они наваляли в Москве и рокерам, и собакам с их хозяином, да ещё и вырвались целыми-невредимыми. Отрадно.

Светлый Князь захлопал в ладоши. Остальные тоже зааплодировали.

Лаврушин поёжился. Он терпеть не мог находиться в центре внимания. И совсем худо, когда непонятно, с каких таких заслуг ты угодил в этот самый эпицентр внимания.

— Займите свои места, — властно произнёс Светлый Князь.

Три стула были свободны. Друзья заняли два из них. И Лаврушин неожиданно ощутил, что нашёл своё место. Именно этот неудобный стул предназначался для него. И удостоится его для простого смертного ох как нелегко.

— Ну вот, только Большой Японец, жёлтая морда, где-то шляется, — подал голос невысокий усатый мужичонка, туго перетянутый портупеями, с кобурой.

— Да появится, Василь Иваныч, — воскликнул вихрастый паренёк рядом с ним. — По японкам загулял.

— А ты, Петька, не перебивай старших, япона мать!

— Мы видели Большого Японца, — Лаврушин переборол нерешительность. Он чувствовал, что обладает за этим столом точно таким же правом голоса, как и другие.

— Когда, боярин? — прогрохотал бородатый верзила в кольчуге, сидевший рядом с Конаном. Только по размерам он был раза в полтора поболе киммерийца. Лаврушин таких здоровяков не видел никогда.

— Несколько дней назад, — Лаврушин вконец запутался, сколько времени они скакали по мирам.

— Говорил тебе, Илья Муромец, что могучий герой жив! — обрадовался Конан и ударил себя в грудь.

— Ага. Помню в селе Карачарове по молодости, после жбана зело вина… — затянул Илья Муромец.

— Потом, богатырь. Позже, — Светлый Князь обернулся к друзьям. — Поведайте, где побывали, что за чудеса в мирах видели?

Лаврушин сжато описал свои похождения. И дошёл до сражения в замке Дракулы.

— Третий Холодный мир, — пояснил Светлый Князь. — Вы единственные, кто проникли туда и вернулись.

Он задавал умные и чёткие вопросы, выжимая мельчайшие подробности из рассказчика. Когда Лаврушин дошёл до мобилизации, присутствующие заволновались.

— Всё точно, — кивнул человек в синем плаще. — Враг подготовился.

— Вспомнил, — прошептал Степан. — Этот в синем плаще — Горец.

— Кто?

— Дункан Маклаут. Герой из племени бессмертных. Маг и рыцарь.

Тем временем страсти за столом разгорались.

— Жди со дня на день, — доносились голоса.

— Пусть приходят, эксплуататоры! Встретим их пролетарским огоньком!

— Покажем кукиш Чемберлену!

— Мобилизация. Их ринется тьма.

— Они ещё должны удержать провал!

— Могут и удержать. И если навалятся все?

— Нам будет плохо. И вся розетка будет сотрясена.

— А вот в граде Муроме, помню красна девица одна…

— На что надеяться?

— Теперь у нас есть музыкант! — торжественно изрёк Дункан Маклаут, и все замолчали.

Светлый Князь встал, подошёл к Лаврушину, который поднялся с места, и крепко обнял его.

— Мы так ждали вас… Низкий поклон вам, добры молодцы…

* * *

Обсуждение проблем затянулось ещё на полчаса. Лаврушина устраивало, что на них перестали обращать внимание. Разговор представлял мешанину из каких-то малопонятных терминов и понятий. Но ясно было, что речь идёт о войне. И война должна грянуть со дня на день.

— Перерыв на час, — наконец сообщил Светлый князь Властимир деловито, тоном, больше подходящим директору компании. Похоже, здесь не слишком много внимания уделяли церемониям.

— Курить — не работать, — сказал Петька.

— А пить — не курить, — кивнул Василь Иваныч.

— Помню как-то во славном граду Киеву… — затянул Илья Муромец.

Все разошлись. Друзья остались с Горцем и Светлым Князем.

— Вы уверены, что приняли нас за тех, кто вам нужен? — спросил Лаврушин.

— Мы не приняли, — возразил Горец. — Вы имеете то, что не имеем мы.

— Что?

— Вы имеете Назначение, — сказал Светлый Князь. — Ваш крест — спасение.

— Что за хреновина? — Степан напрочь забыл, что имеет дело с властителем мира.

Но Светлый Князь не замечал грубоватости тона.

— Что бы не говорили только что на Малом Совете, общая мобилизация в Ледовых Мирах означает одно — враг лавиной обрушится на нас. Он закружит торнадо, грянет землетрясением. Цитадель не выдержит, как бы мы не храбрились и не убеждали себя в обратном.

— Но… — попытался возразить Горец.

— Дункан, тебе вестимо, как я прав. Правота моя. Хотя видит Перун, как мне хотелось бы ошибаться.

Горец угрюмо кивнул.

— И первая Цитадель падёт, — заключил Светлый Князь.

— И что? — спросил Степан.

— А за ней меч зависает и над всей Розеткой миров. Над оставшимися четырьмя Цитаделями. И над Солнечным Градом.

— Солнечный град? Розетка миров?

— Розетка — группа схожих, взаимодействующих и взаимообусловленных миров, — пояснил Горец. — Вам должно быть известно, что пространств великое множество, стремящееся к бесконечности. Миры разделяются по степени реальности, по уровню влияния на сопредельные миры. Есть миры почти призрачные. Есть ключевые, которые больше влияют на других, чем те на них. Из такого мира и вы.

— Взаимовлияние? — Лаврушин задумался на секунду. — Так что, происходит взимовыдумывание реальности? Как такое возможно?

— Просто так ничто не происходит, — возразил Горец. — Нет случайностей. Случайно не рождается ни одна фантазия, не возникает ни один, даже самый прозрачный мир. Вселенная — огромный компьютер, где всё взаимоувязывается каким-то загадочным программистом. Но нам его не понять. Мы просто живём. И боремся с наступлением ХОЛОДА!

— Мы только и слышим о холоде, — воскликнул Степан.

— В нашей розетке миров идёт вечная борьба. Сталкиваются Лёд и Солнце. Хаос и Разумный Порядок. Жестокость и Милосердие. Они воплощены в Ледяной Империи и Солнечной Обители, которые стремятся подчинить своему влиянию миры. Холод силён. Ледники стирают камни и сравнивают горы.

— И сейчас они устремились в атаку?

— Да. Воины Солнечной Обители, собранные со всех миров, отчаянно отважны и искусны. Для льдов ход в пространства Солнечной Обители был заказан. Пока…

— Что?

— Какой-то сбой в порядке вещей, — объяснил Дункан Маклаут. — Образовался провал между мирами… Немногие могут ходить через миры. Для этого нужно искусство и призвание. Это удел таких, как я. Как Большой Японец. Да и то мы едва можем протащить за собой кого-то ещё. А провал, да ещё расширенный чёрной магией, позволяет впустить в Первый Тёплый Мир Главной Цепочки вражеские войска.

— Главная Цепочка…

— Тёплые Миры объединяет межмировая Тропа, по которой мы можем перебрасывать ограниченное количество людей и техники. Первая Цитадель охраняет начало тропы. Она и создана для того, чтобы не пускать слуг Холода. Единственная дверь на Тропу тут, внутри Цитадели.

— И если они захватывают Цитадель?

— Можно было бы пережить и это. Но расчёты показывают, что ледовые маги смогут перекинуть провал на следующий в цепочке мир Тропы… А потом ещё на один. Пока не дойдут до Солнечного Града.

— Провал локализован, как и начало Тропы, в определённом месте?

— Если бы. Он может открыться где угодно на этой планете. И откроется тогда, когда ледовые маги поднаберутся сил, — Горец задумчиво уставился на экран дисплея.

— А силы у них есть?

— Есть… Тут ещё один момент. Мы — лишь пешки в игре куда более могущественных сил, на совести которых, возможно, и нарушение законов природы, приведшее к образованию провала. Есть ещё и ДД.

— Кто? — удивился Степан.

— Добрые Дядюшки.

— Чьи дядюшки?

— Они приходят из неизвестности. Они могуществены. Иногда дают советы. Иногда приносят подарки.

— Они приходят только в Солнечную обитель?

— Надо полагать, что и у Ледяной Империи свои советчики, которые с ДД в состоянии войны. Так что война уходит в неизвестность. Мы — лишь одно из полей битвы.

— И «пианино»… — начал Лаврушин.

— Один из подарков ДД, — закончил Горец.

— Почему вы нам дали его?

— На вас — печать. Большой Японец, а он не ошибается, сказал, что вот-вот придут Путешественники. Один из них — Музыкант.

— Тот, кому подвластно «пианино»?

— Именно. Но и в Ледовой Империи есть колдуны не хуже Большого Японца. И они тоже видели знаки прибытия Музыканта.

— Чернокнижник?

— Он самый. Со своей сворой он устремился по вашему следу. Через миры.

— А почему рассыпались наши автономные блоки возвращения? — поинтересовался Лаврушин, вспомнив о незавидной судьбе своего изобретения.

— Холодные Демоны установили барьер для тех, кто изобретает способ путешествовать по мирам. Соответствующая аппаратура просто рассыпается.

— Какой барьер?

— Долго объяснять. Гремучая смесь из магии и механики тонких энергий. Как мы ожидали, вы овладели «пианино».

— Вы бросили нас на произвол судьбы! — воскликнул Лаврушин. — Вручили «пианино». И оставили.

— Не совсем так. Мы помогали в меру своих сил. Вы не представляете, как это было трудно. Кроме того, вы должны были сами овладеть инструментом. Это была учёба.

— Как плавать у дикарей учат — или выплывет или погибнет, — кивнул Степан. — Что дальше?

— Вы закроете провал, — снова вступил в разговор Светлый Князь, пристально глянув на Лаврушина.

— Я?

— Музыканту подвластно не только «пианино». Ему подвластен «орган», — торжественно произнёс Светлый Князь.

— «Орган», — съёжился Лаврушин, напуганный какими-то особыми нотками в голосе Властимира. Таким тоном говорят — мы дадим тебе под управление армию, но если ошибёшься — мы тебя повесим. — Вы что? У меня ни слуха, ни навыков!

— «Орган» сложнее «пианино». Но не принципиально, — попытался успокоить его Горец.

— Я попытаюсь. А могу я посмотреть на… на мой музыкальный инструмент?

— Да. Дункан, проводи, — кивнул Светлый Князь.

До места было недалеко. Три коридора — и они вошли в зал, напоминающий готический собор изнутри. Где положено в любом соборе быть органу, там он и был. Только другие органы были детскими игрушками по сравнению с этим «Органом», его жалкими отражениями.

— Вот, — с опаской и гордостью произнёс Горец.

Лаврушин подошёл и примостился на краешек высокоого стула, стоящего перед клавиатурой. Тупо уставился на клавиши.

Вокруг поднимались ввысь серые резные стены, фантастически прекрасные витражи, сотни органных труб. Этот гигантский зал был застывшей в камне стихией природы, облагороженной человеческим духом. А чудесный музыкальный инструмент был способен будить скрытые гигантские силы и ломать пространство и время. И в центре всего этого великолепия отныне находился маленький человек — тут он всё равно что насекомое. Кто поверит в сказки, что он может управлять этой махиной?

Лаврушин коснулся пальцем клавиши. От неё передалась вибрация какой-то дикой необузданной энергии. В сознании зажглась лампочка — дальше нельзя, катастрофа!

Он отдёрнул руку. Ощущение было таким, будто он решил поиграться на красных кнопках пульта запуска термоядерных ракет.

— Не могу! — воскликнул Лаврушин.

— Сможете, — мягким успокоительным голосом произнёс Горец.

— Нет!

— Тогда льды покроют эту землю. А потом сомнут оставшиеся четыре Цитадели и дойдут по Тропе до Солнечного Града.

— Я не знаю. Что я могу? Я всего лишь муха. Амёба на теле Мироздания. У меня нет таких сил… Нет…

Лаврушин прикрыл глаза. Отзвуки совершенной музыки больше не звучали в нём. Он не знал, как напоить силой эту конструкцию, как овладеть Органом.

* * *

Цитадель представляла из себя громадный оборонительный комплекс. В центре его на пару сотен метров возвышался семью сказочными башнями прекрасный замок. Такие замки грезятся нам в детстве. Он был куда грандиознее замка Дракулы, и нисколько не уступал ему по изяществу и архитектурным изыскам.

Вокруг замка простиралось несколько линий обороны. Малое кольцо — высокие крепкие древние стены, выдержавшие не одну осаду. За ним более современные строения — железобетонные валы, заграждения, дзоты, гнёзда пусковых установок противовоздушных комплексов, скрытые трубы лазерных пушек.

Сталь, бетон и бронестекло соседствовали с серыми мшистыми валунами. Под землёй скрывались ангары для техники, ремонтные мастерские и обширные арсеналы. Виднелись антенны, тарелки радиолокационных систем. А в замковых конюшнях всхрапывали и били копытами горячие скакуны кавалерии Солнечной Рати.

Цитадель одновременно являлась и городком, в котором были длинные серые пеналы казарм, извилистые узкие улочки с кабачками и магазинчиками, жилые кварталы и ремесленные районы. Окна в домах были узкие, стены толстые, архитектура была посвящена главному — обороне. В Цитадели обитало около тридцати тысяч человек.

Вокруг простирались горы. Цитадель устроилась на возвышенности, очень удобно с оборонительной точки зрения. Сюда вела всего одна дорога, на всём своём протяжении прикрывавшаяся шестью укреплёнными районами и одиннадцатью заставами, разбросанными на расстояниях до шестисот километров. Ещё на планете было три десятка застав в более отдалённых точках.

Жили обитатели замка давным-давно заведённым распорядком. Солдаты держали в порядке оружие, технику, оборудование и тренировались, не жалея сил. Кавалеристы и рыцари на скаку рубили соломенные чучела и сбивали с шестов тыквы. Пехотинцы упражнялись на шпагах и мечах. Лучники лупили из луков, а снайперы лупили в копеечку из лазерных ружей и винтовок с оптическим прицелом.

С посадочных гнёзд и с аэродрома, расположенного между второй и третьей линией стен, днём и ночью неустанно взмывали в воздух дежурные вертолёты и гравискользители — юркие машины, использующие эффект гравитационного вакуумного отталкивания. Они уходили на разведывательное и боевое патрулирование.

Глядя на пёстрое сборище вооружённых самым различным оружием людей, Лаврушин не мог представить, как всё это можно превратить в боевые формирования, способные выполнять задачи по защите Цитадели. Какая драка может быть между лучником и танком? Что может рыцарь противопоставить крылатому штурмовику, способному выжигать деревни и крепости с лёгкостью и без особых трудозатрат?

Горец, которому задали этот вопрос, пожал плечами:

— Каждый хорош на своём месте. Тактика борьбы армий Льда и Солнца удивительна. И в ней есть место всем.

— Но рыцари против гравилетов.

— А гравилеты против магии?

— Какой магии?

— Боевой магии.

В свободное время в Цитадели развлекались. В солдатских кабачках, кафе и барах лилось вино и слышались кабацкие песенки на разных языках и из самых невероятных мест. В замке раз в два-три дня устраивались приёмы и балы, куда приглашались избранные.

Жили весело, но это было напускное веселье. Слишком оно напоминало пир во время чумы. Точнее перед чумой.

Чем бы кто не занимался, всех объединяло одно — ожидание.

Битвы не избежать. Когда она грянет? Этот вопрос мучил всех. С одной стороны хотелось отдалить час сражения. Но вместе с тем, что может быть хуже ожидания? Оно изнуряет, вытягивает душевные силы, как затянувшаяся непереборимая мигрень. Оно становится ненавистным. И порой оно кажется куда худшим, чем самое яростное сражение, свист пуль и горячая кровь, орошающая землю — кровь врагов, друзей, или твоя собственная — как бог войны рассудит.

Горец неотрывно следовал за друзьями. Он был их экскурсоводом, помощником, советником.

Степан, Лаврушин и Горец сидели в огромном подземном бункере командного пункта и смотрели на экраны, а их здесь было несколько десятков. На них поступала информация со спутников, самолётов, контрольных устройств, разбросанных по всей планете.

Возникали изображения развалин городов, деревень, зарастающих бурьяном полей, на которые наступал лес. На голубом небе пылало жаркое летнее солнце. Планета, когда-то жившая нормально и размеренно, в тихом провинциализме и уверенном достатке, сегодня использовалась только в военных целях.

— Цитадель издавна охраняла начало Тропы, — рассказывал Горец. — Коренные обитатели — трудолюбивые крестьяне и ремесленники с золотыми руками — торговали с военными и с пришельцами из других миров, выращивали хлеба, строили дома. А потом образовался провал. И в него хлынула нечисть.

— Давно? — спросил Степан, поудобнее устраиваясь в глубоком кресле.

— Первый натиск — семьдесят лет назад. С того момента мы отразили шесть нашествий.

— Шесть?!

— Прорвавшаяся нечисть плодилась в лесах и болотах. Она расползалась по планете, и мы годами вели с ней борьбу. Надо ли говорить, что местных жителей они просто выжали. За полсотни лет нам удалось эвакуировать на другие Тёплые Миры практически всё население. Остались военные.

— А нечисть?

— Она закрепилась во многих местах. Хотя некоторые территории нам удавалось зачищать весьма успешно.

— Чем седьмое нашествие хуже прежних? — спросил Лаврушин.

— Провал особенно широк. И он всё расширяется чёрными магами… И мобилизация. Никто не думал, что в Холодных Мирах нечисть найдёт общий язык друг с другом. Это всё равно, что заставить тараканов на кухне строем маршировать под военный оркестр. Но Ледовая Церемония — так называют высший совет Империи — сумела сделать это.

— Мне пора на уроки музыки, — невесело усмехнулся Лаврушин, поднимаясь с кресла.

Ежедневно по два-три часа он просиживал перед «органом». И лишь для того, чтобы убедиться в бессилии и ещё на шажок придвинуться к чёрной депрессии.

— Помоги мне. Я не знаю, с чего мне начать, — тихо говорил Лаврушин.

Но «орган», конечно же, ничем не мог помочь. Он откликался лишь на руки знающих и умеющих. И Лаврушин не был уверен, что относится к числу таковых.

Со стула он каждый раз поднимался в отчаянии и ёжился под испытующими взорами Горца и Степана. Ох, как плохо, когда на тебя надеются все. А ты бессилен и опустошён.

— Ничего не чувствую, — развёл он в очередной раз виновато руками. — По-моему, вы поставили на дохлую клячу.

— У нас забеги по другим правилам, — произнёс спокойно Горец. — И лучшие рысаки в них чаще валятся задолго до финиша.

— А такие доходяги, как я, рвут финишную ленточку?

— Бывает.

— Вы очень любезны, — улыбнулся Лаврушин.

— Я шучу. Но у вас всё получится…

* * *

В обязанности друзей входило присутствие на ежедневных заседаниях Малого военного совета. Лишь один стул на них оставался пустым. Он ждал своего хозяина. И никто другой не мог его занять.

Там заслушивались оперативные сообщения, данные разведмероприятий, отчёты о проведённых акциях. Планировались новые операции.

Нечисть на планете активизировалась. Даже те, кто десятилетиями сидели в ведьминых оврагах, в глухих трольчачьих заимках и гнилых кикиморовых болотах, сегодня наглели, подбирались к заставам, нападали на них, набрасывались на патрули.

— Пятая вертолётная эскадрилья нанесла удар по логову орков в Деревянном Ущелье, — докладывал руководитель военно-воздушными силами — подтянутый английский ас времён Второй мировой войны с обгорелым лицом. — Там наблюдалось большое скопление нежити. Оттуда шли налёты на шестую и восьмую заставы.

— Результат? — спрашивал Светлый Князь.

— Потеряли вертолёт. Трое погибших.

— Горько слышать.

— И ушло несколько орков.

— Досадно слышать.

— Во время разведывательных облётов мы выявили три передвижные группы. Навели на них сухопутчиков. Уничтожено двадцать пять единиц противника.

— Сколько ушло?

— Треть.

Потом докладывал начальник разведки — строгий полковник советской госбезопасности из шестидесятых годов:

— Диверсионная группа зомби тёрлась около заставы у Гремучего Водопада.

— Сколько? — хмурился князь Властимир.

— Двадцать морд, минимум.

— Откуда? Наши?

— Нет. Опять приоткрылась дыра.

— Где?

— Мы не знаем. Дырки возникают то там, то тут. Но они пока не могут пропустить больше…

— Вот провал зазияет, — прорычал приглушённо и мощно, как водопад Виктория, богатырь Илья Муромец. — Тогда и расшалятся вовсю, дети поганины. Вот помню со Змеем о тринадцати головах бились, так он…

Но его воспоминания как обычно оборвали, и он обиженно засопел. Летучка продолжалась. Новостей было немало.

— Шагающий треножник марсиан, — продолжал доклад начальник разведки. — Его видели у озера Королевы Анастасии Гордой.

— Эта хрень с ногами откуда? — воскликнул Петька.

— Тоже из дыры.

— И я даже знаю, из какой дыры, — начал Петько.

Но Василь Иванович резко оборвал его:

— Молчать, охальник!

— А я что? А я и не то подумал вовсе…

Потом приходило время планирования мероприятий.

Василь Иванович, теребя ус, кричал:

— Значит так, братцы. Отделение магов надо запустить на оборотней у Мельничного пруда.

— Нам не хватает магов на контроль провала, — взмаливался Дункан. — Возьмёте троих на укрепление штурмовой группы.

— Ага? А эти капиталисты нам как в тыл своих колдунов. Да с заклинаниями противостояния. И в какой жопе гиппопотама мы тогда будем?

— Василь Иванович, — укоризненно произнёс Петька. — Это ж надо так сказануть.

— Учись, зелёнка, — закрутив ус усмехался Чапаев.

— Будут они на диверсии колдунами разбрасываться, — вернул в русло разговор Горец.

— Так мобилизация. Самая гнусная контра на нас прёт! — не отставал Василь Иваныч. — Не, давай отделение!

— Мобилизация! — послышался знакомый голос.

Свободный стул отныне был занят. На нём материализовался крошка Большой Японец.

Светлый Князь расплылся в улыбке.

— Здрав будь, желтолицый брат.

— Здравствуй, здравствуй, — Большой Японец начал кланяться, сложив ладони перед грудью. — Здравствуйте, — кланялся в разные стороны. — И вы здравствуйте, — поклонился и Степану с Лаврушиным.

— Что-то ты задержался, Змеевед, — пророкотал обрадованно Илья Муромец. — Видать по запутанным дорожкам тебя кикиморы носили.

— Не мог найти дорогу обратно. Очень далеко был. Очень холодно было. Очень у Ледовой Империи мобилизация.

— Мы знаем.

— Скоро на нас пойдут. Очень много крови будет.

— Когда?

— Завтра-послезавтра пойдут. Уже провал собрались расширять. Полк магов собрали.

— Чем можем возразить ворогу? — спросил князь Властимир.

— Можем — не можем… Драться будем. «Орган» очень нужен.

Светлый Князь посмотрел на Лаврушина выжидательно. Тот, готовый провалиться сквозь землю, только пожал плечами.

— Будет так, как суждено, — рубанул ладонью воздух Светлый Князь. — «Орган» примет Музыканта… Или не примет его. А нам неча горюшку и тоске предаваться. Надо биться, живота не щадя! И чтоб рука не дрогнула! Боги предков за нами!

— Покажем басурманам, как землю нашу топтать! — расправил плечи Илья Муромец.

— Набьём морду буржуям! — поддакнул Петька.

— Надерём задницу детям Сета, — Конан заиграл мышцами.

Ожидание заканчивалось.

* * *

Долгожданное наступление врага всё не начиналось. На подземном командном пункте царило напряжение. Дежурный офицер — русский полковник РВСН времён третьей мировой войны 1988 года, сидел за столом, напоминавшем пульт космического корабля. На его шее висели наушники. Пальцы бегали по клавиатуре.

Из тридцати офицеров в помещении каждый был занят своим делом. Напряжение достигло апогея. Ожидание терзало людей на этот раз особенно сильно — оно клещами давило, вызывало тянучую истому.

Степан, Лаврушин и Горец сидели в широких кожаных креслах за спиной дежурного. Маклаут как официальный заместитель командующего силами Цитадели, обладал здесь всей полнотой власти.

Близился полдень.

— Если сейчас не двинут, — сказал Горец, — то, наступление отложится ещё на пару недель.

— Это почему? — спросил Степан.

— Большой Японец сказал, что два дня как полк ледовых магов принялся за расширение. Но долго они провал расширять не в силах. Им понадобится передышка. Если сейчас не начнётся, значит, у них сбой.

И тут полковник-дежурный воскликнул:

— Началось!

Его пальцы потянулись к клавише всеобщего оповещения.

— Восемнадцатый сектор на большой экран, — приказал он.

На огромном вогнутом экране, занимавшем добрую половину стены, возникло объёмное изображение местности — поросшая низким кустарником степь, развалины старых убогих давно заброшенных домишек, заросшая бетонка с пробившимися через трещины колючками.

Бешенно замигали лампочки приборов. На дисплее заскакали диаграммы всех цветов радуги.

— Выброс электромагнитной энергии, — сообщил дежурный инженер.

— Сколько? — спросил дежурный.

— Полсотни единиц, полковник.

— Провал открывается?

— Да!

В подтверждение на экране вспыхнула яркая точка. Она начала расползаться сизым колышущимся туманом.

— Светлый князь, они начали на степном тракте у Енотова городища, — сообщил Горец, нажав на кнопку переговорника. — Провал сформирован. Вам на экран выведена информация.

— Где супостат? — спросил Светлый Князь.

— Да вот он!

Из клубящегося тумана поползло Холодное Воинство.

— Это в двух шагах от северного укрепрайона, — покачал головой Горец. — Они очень точно сориентировали провал.

— Это так трудно? — спросил Лаврушин.

— Даже самые лучшие маги допускают погрешность в полтысячи километров. Им повезло… А нам — нет.

Из тумана возникали пятиметровой высоты, отливающие воронёным металлом жуки. Они переставляли ноги-опоры, щерились стволами скорострельных автоматических пушек и бронебойных орудий.

— Что это за мерзость? — спросил Лаврушин.

— Боевые машины ванхватов, — сказал Горец.

— Чьи?

— Да есть такие — ненавистники всего живого.

Ринулись из сизого марева обтекаемые каплевидные летающие машины. Затем пошла конница. Огромные чёрные кони несли страшных, в тяжёлых рыцарских доспехах, с развевающимися плюмажами на шлемах всадников. Их были тысячи и тысячи. Кавалерия была последним организованным подразделением. За ней полезла нежить и нечисть. Она поднялась из самых подлых кошмаров и самых жутких сказок, которые можно услышать в детстве, она родилась в холоде и тьме зла.

А потом из тумана возникла чёрная туча.

— Птицы, — передёрнул плечами Степан.

— Они, — кивнул Горец. — Крылатые бестии!

— Их десятки… Какой там — сотни тысяч, — проговорил Степан.

— Если не миллионы.

— Почему не отутюжить их лазерами с воздуха? Что упырь против танка? — спросил Лаврушин.

— Магия и техника, — сказал Горец. — Старинное противостояние. И магия чаще сильнее. Лазер просто не возьмёт защищённое магическими рунами подразделение зомби-диверсантов.

— А как же?

— Как встарь. Меч. Стрела. Серебряная пуля.

— Бомбой бы ядерной? — мечтательно протянул Степан.

— Больше вреда, чем пользы. Нет, тут уж нож на нож. Коготь на коготь.

По экрану пошли полосы. Изображение погасло. Пришельцы уничтожили камеру слежения. Тут же возникло другое изображение, с более далёкого расстояния. Но вскоре погасло и оно.

Дежурный раздавал короткие приказания. На командном пункте стоял галдёж, но ощущение хаоса было обманчивым. Каждый из офицеров знал, что делать. И выполнял свои обязанности необычайно чётко.

На командном пункте появился Светлый Князь.

— Дункан Маклаут, ты поведёшь десант, — велел он. — Сухопутные силы подойдут к вам по мере возможности. Главное — не отдать басурману северный укрепрайон.

Горец кивнул:

— Я сделаю всё, что могу, Светлый князь. И что не могу — тоже.

— А нам с вами нельзя? — спросил Лаврушин. Его вместе со всеми начала одолевать военная лихорадка. Противно было оставаться в стороне.

— Нет, — отмахнулся Горец. — Музыкантом мы рисковать не можем!

Не признать справедливость этих слов было невозможно.

Так началась седьмая битва за пятую Цитадель.

* * *

Враг расползался, окружая северный укрепрайон. Он, едва задержавшись, смял две заставы. Светлые защитники бились отчаянно, но силы были слишком неравны.

Воины Льдов стремились покончить со всем разом. Чтобы держать провал открытым, да ещё перебрасывать по нему войска, нужны огромные затраты магической силы. Существовала угроза исчерпания магресурсов. Но враг шёл на это. Блицкриг — мечта всех завоевателей во всех временах и реальностях.

Невероятна, причудлива и чудовищна была эта битва. Такое не пригрезится даже под ЛСД, не измыслится в праздных фантазиях. Такое можно только увидеть, когда сам оказался в центре балансирующего на грани разрушения мира.

Северный укрепрайон и Цитадель разделяло около шести сотен километров. Большие десантные летучие корабли, напоминающие пузатые дирижабли, вылетели из Цитадели и должны были прийти обороняющимся на помощь через полтора часа после начала осады. Боевые гравилеты подоспели гораздо быстрее. Подтягивалась и самолёты. В самом укрепрайоне имелась своя система ПВО и аэродром с истребительной авиацией, а так же два дракона. Первая битва была за воздух.

Небо бурлило и кипело. Рушились на землю горящие вертолёты и гравилеты. Чёрной, жадной тучей реяли птицы. Их жгли лазерами и огнемётами, но адский поток не могло остановить ничего. Птицы сметали самолёты, мешали защитникам укрепрайона вести огонь, забивались в амбразуры и набрасывались на солдат. Компьютеры и электроника то и дело выходили из строя — у противника подразделения магического обеспечения не дремали.

Первую линию обороны северного укреплённого района воины Льдов раздавили играюче. Возле второй завязалась ожесточённая схватка. Когда, казалось, враг достиг своего, из Цитадели подоспели десантные корабли. На них разъярёнными осами налетели ледовые летательные аппараты, от которых отделялись и прочерчивали небо красные линии ракет, застрочили автоматические пушки. Но пули и осколки не пробивали броню «дирижаблей» — она была усилена магией. Десантные судна приземлялись, из них выкатывалась бронетехника и сыпались солдаты.

Битва закипела с новой силой. Плавился металл. Горела человеческая плоть.

— Ну, братки, не поминайте лихом, — с такими словами матросик из морской пехоты Северного Флота Великой Отечественной, закусив ленту бескозырки, с гранатой шёл на жукообразный бронеход. И вот уже разнесённая плазменной гранатой опора сковырнулась, и машина ванхватов заваливалась, теряя равновесие.

— Посторонись, басурманье племя! — Илья Муромец с Конаном врубались в конницу, сносили мощными ударами сатанинских лошадей, рубили всадников напополам. Под ударами заговорённых мечей гнулись и рассыпались щиты, которые не брали пули, прогибались доспехи и рвались заколдованные кольчуги.

— Давай, родимые, — группы красноармейцев и командос огибали «ледовиков» и лупили из гранатомётов и автоматов.

— Именем Светлого Демона Востока, — нараспев читали свои заклинания белые колдуны — и сатанинские чёрные птицы рушились на землю. Драконы жгли крылатые отродья, и, наконец, птичья туча распалась на фрагменты.

В разгар боя в оборону вклинился отдельный ледовый батальон зомби. Пули были для них, что дробины. Разрубленные пополам, они всё цеплялись костлявыми руками, рвали живую плоть, вдыхали в людей смерть. Они кидались под гусеницы бронемашин, и те начинали буксовать. Лучшая управа на них — рунные мечи и огнемёты.

Дралась солнечная рать отчаянно. Но из лилового тумана выползали всё новые и новые полчища. Они подтягивались к месту боя и давили с новой силой.

Нечисть не терпит никакой организации. Зомби с яростью путались под ногами. Орки в раже начинали грызть своих. Тролли ломали собственные боевые порядки. Неуёмная энергия разрушения сейчас играла не столько на них, сколько против. Этот хаос мешал развить успех.

Вскоре из Цитадели подтянулась ещё одна десантная группа. С ней появился сам Светлый Князь. Он был великим воином. Окружённый магом, двумя автоматчиками, гранатомётчиком и снайпером, он сперва давал команды, а потом врубился в гущу схватки, орудуя двуручным мечом и круша вампиров.

— Ну, православные! Добьём басурмана! — разносился рокот Муромца.

— Дави контру! — махал рядом шашкой Василь Иваныч — получалось у него куда круче ми эффективнее, чем джедаи орудовали световыми мечами.

Боевые порядки противников отчаянно смешались. Но за первым эшелоном ледового воинства успех развивал второй эшелон. В его составе был эсэсовский танковый батальон — «тигры» и «пантеры» наползали на живых людей, рыкали пушки. Его поддерживала усиленная рота киборгов — быстрых, начинённых оружием, стрелявших очень много, но почему-то всё время мазавших.

Свежие, ещё не потрёпанные страшной битвой ледовые силы расширяли бреши, добивали недобитых — точнее не просто добивали, а жадно рвали на части.

Оборона снова дрогнула. Прогнулась. Увидев, что противник отступает, вся нечисть с гиканьем устремилась в намечавшееся место прорыва. Она визжала, голосила. Нетопыри карабкались один на другого. Они потеряли разум в предчувствии близящегося конца сражения и пира на весь мир, где каждый получит свой кусок человечины! Они облепляли свои ползущие вперёд жукообразные броневики и танки, закрывая механикам-водителям обзор и мешая вести огонь.

Казалось, ничто не остановит ледовое воинство!

И тут, перед последней оборонительной линией их встретил резерв, который хранили до последнего момента. Латники, рыцари Христовы в заговорённых доспехах устремились вперёд, даря направо и налево смерть. От ударов их мечей вампиры корчились и расплывались мутной жижей, зомби разваливались на сухие, шелестящие куски.

Введённые резервы солнечной рати позволили восстановить паритет.

Натиск дорого обошёлся ледовому воинству — оно потеряло большинство бронеходов и летательных аппаратов. Весы в битве в небе качнулись в пользу Цитадели. Каплевиднеые ледовые гравиистребители взяли в клещи драконов, но ничего не могли сделать с их колдовскими шкурами.

— Провал закрывается! — донёсся в наушнике, вделанном в рыцарский шлем Светлого Князя, голос с командного пункта.

Князь на миг попал в зону затишья, и стоял, опустив меч.

— Хорошая весть, — воскликнул он.

— У них не хватило энергии на большее, — доложил дежурный полковник.

— Отлично!.. За мной, кто за доброе дело! — и Светлый Князь с новой силой попёр на врага.

На миг в битве установилось хрупкое равновесие. Говорят, ледовые воины не знают страха и сомнений. Но сейчас они ощутили, что их усилия ни к чему не приводят. Что самый отчаянный напор разбивается, как волна о волнолом.

И тут с новой силой навалилась свежая ударная группа солнечной рати. Латников — воинов Христовы, воевавших с сарацинами и неверными, ходивших за гробом Христовым, поддерживали десантники третьей мировой войны 1988 года. Десантники видели, как вскипают атомные грибы, они знали, что такое ядерный кошмар, и их не могло испугать уже ничто ни в одном из миров. Они умело работали лазерными пробойниками и автоматами. Они знали толк в своём деле.

Гремели выстрелы, звенела сталь. Мелькала палица Ильи Муромца и меч Конана-варвара.

Ледовое воинство дрогнуло…

И начало отступление!

Враг покатился назад, оставляя на поле боя почти все свои боевые машины. Горели «Тигры» и ванхватские шагающие бронеходы. Эсесовская пехота из мордатых отпетых вояк, прошедших Сталинград и Курск, дрогнула первой. Человеческое сердце — это не мёртвая плоть зомби. Но, оказывается, и зомби, вампиры, нечисть тоже не лишены страха. Они знали, что такое паника.

С огромным трудом ледовым командирам удалось превратить бегство в организованное отступление и уберечь свои войска от полного разгрома.

А тем временем лиловый туман пошёл клочьями. Он светлел. С холодной стороны ещё прибывали отдельные подразделения. Но поток становился всё меньше, пока не иссяк совсем.

Ледовые инженерные подразделения начали закрепление на местности.

Сил на преследование у солнечной рати не было.

* * *

Отпор агрессору дорого обошёлся Цитадели. На поле сражения осталась треть авиации. Почти вся бронетехника, прикрывавшая Северный укреплённый район, была пожжена. Полегло немало добрых воинов. Многие были ранены.

Степан и Лаврушин в сопровождении Горца шли по подземным ремонтным мастерским. Бледным резким светом били газосварочные аппараты по глазам. Сыпались искры. Стучали молоты. Люди в чёрных комбинезонах возились около повреждённых летательных аппаратов. Некоторые вообще непонятно как удержались в воздухе и дотянули до посадочных полос — настолько они были помяты, изрешечены пулями, обожжены лазерными лучами.

Инженер-полковник доложил Горцу о ходе восстановительных работ.

— Половина машин уже ни на что не годны, — вздохнул он.

— Запасные части? — спросил Горец.

— Пока хватает. Но нужны новые машины.

— Переброска идёт.

— Идёт. Но недостаточно. Не покрывает убыли.

— Тропа не может пропустить больше… Ремонтные работы надо активизировать. У нас не так много времени.

— Люди и так валятся с ног от усталости. Они не спят и едва успевают перекусить.

— Я понимаю. Но…

— Мы тоже всё понимаем. И сделаем невозможное.

— Спасибо.

С той стороны, из Солнечных Миров приходила помощь. Приходили свежие подразделения и техника. Но всё упиралось в Тропу. Это вам не провал, куда проходят без труда целые полчища. Пропускная способность Тропы ограничена. Это ограничение диктовало в мирное время численность гарнизона и его вооружение. Большее количество военных просто невозможно было обеспечить хотя бы привозным продовольствием — собственная производственная сфера на планете давно загнулась.

Оставив инженера, друзья и Горец направились к лифтам. Глухая цилиндрическая кабина резко устремилась вверх, пронизывая технические уровни Цитадели.

— Ледовые полчища повторят попытку? — спросил Лаврушин.

— Никаких сомнений, — ответил Горец. — Они закрепились недалеко от северного УРа. И двинут дальше.

— Но они в жалком состоянии. Потери их огромны.

— У них необъятные ресурсы. Это же нечисть. Люди так любят выдумывать её.

— И она любит выдумывать людей, — криво улыбнулся Лаврушин. — Когда они решатся на следующую попытку?

— Спросите их… Я думаю, через неделю. Они должны поднакопить магической энергии на новое открытие провала. И тогда опять навалятся на Северный район.

— Он выдержит?

— Вряд ли. Укрепления сильно пострадали. Две оборонительные линии практически уничтожены, и восстановить их мы не успеваем.

— Что, сдадим им УР?

— Ни в коем случае. Но реально — он продержится недолго, — Горец напряжённо посмотрел на Лаврушина. — «Орган»?

Лаврушин развёл руками:

— Ничего не выходит.

— Выйдет, — уверенно произнёс Горец. — Обязательно выйдет.

* * *

Новое наступление началось через четыре дня — куда раньше, чем предполагалось. Похоже, мощь Ледовой Империи была ещё больше, чем ожидалось.

Как и в прошлый раз в этот момент друзья и Горец были на командном пункте. Туда поступили данные аэроразведки об открытии провала. На экране было видно, как опять клубится сизый липкий туман, но на сей раз куда более густой.

— Ты смотри, — прошептал Лаврушин

Туман перестал клубился. Он стоял твёрдой преградой. И из него шло холодное воинство. И не было ему числа.

Нескончаемым потоком пылили, утрамбовывая и так окаменевшую почву, фашистские тяжёлые «тигры». Неуклюже переступали огромные бронемашины ванхватов. Катили самоходные тяжёлые гаубицы и гусеничные лазерные пушки. Молнией вылетели и зависли на орбите готовые к бою четыре боевых корабля Третьей Звёздной Империи. И пёрла нечисть — неорганизованными и организованными толпами. Разведка насчитала отдельный штурмовой полк зомби и не меньше двух батальонов моторизированных вампиров.

— Северного УРа хватит максимум на час. А потом будем отступать, — сказал Горец, всматриваясь в экран.

Колонны противника начали выдвижение к Северному укрепрайону. Впереди двигались противоминные машины. Вскоре половина из них была потеряна. Но это не сбавило скорость.

Приближаясь к цели, колонны развёртывались в боевые порядки. И вот враг уже на рубеже атаки.

Атаке предшествовала массированная артиллеристская подготовка. Артиллерия работала с обеих сторон. Стоял оглушительный грохот. Брызгал разносимый на куски бетон, вскипала, рыхлилась воронками земля.

Большинство снарядов рвались в воздухе и не достигали цели — срабатывала защитная магия. Но не дремали и контрмагические подразделения, обеспечивавшие нормальное функционирование обычного оружия.

Два корабля Третьей Звёздной Империи рванули вниз, готовые смертельными лучами накрыть северный укрепрайон. Один из них развалился в воздухе — его достал залп противоракетной системы Цитадели. Второй успел выплавить с гектар почвы, превратить её в камень, но тут у него отказали все двигатели — в них противоплазменное заклятие погасило реакцию. Корабль рухнул, так и не взорвавшись, улёгся грудой искорёженного металла.

— Третья Империя. Кровавые ничтожества! Привыкли бить безнаказанно с воздуха, — потёр руки Горец, радуясь виду распавшегося корабля на большом экране.

Северный укрепрайон держался почти два часа. Но потом произошло неизбежное — солнечная рать оставила его.

Противник понёс большие потери. Но… Но даже эти потери не могли сказаться на нём. Слишком много прибывало войск из провала. Новые колонны двигались оттуда. Новые орды рвались в бой.

Ко второму укрепрайону враг вышел к вечеру. И устроил перерыв на четырнадцать часов — ждал рассвета, подтягивал резервы, готовился к атаке. А потом смёл разом укрепления. Их военноначальники выкладывали дорогу трупами своих воинов, но это их не волновало. Главное, на исходе следующего дня они подошли к следующему укрепрайону.

Госпиталь Цитадели был переполнен ранеными. На койках изнывали, стонали и кричали от боли люди с пулевыми ранениями и обширными ожогами, с интенсивными порчами и астральными рубцами. Дежурные хирурги, лекари и энерготерапевты сбивались с ног. Доноры не жалели для своих товарищей крови, биоэнергии, но кровь и силы нужны были стоящим на ногах и идущим в бой.

У третьего укрепрайона враг задержался надолго. Он был истощён. И ждал подкреплений.

В штабе Цитадели бурно проходил очередной Малый совет в том же составе. Слава Богу, ни один из членов Совета не погиб, хотя треть были ранены.

— Провал вчера поблек. Переброска войск прекратилась. Но полчаса назад открылся снова, — докладывал Горец.

— Какие же магические силы нужны, чтобы держать его столько времени? — Светлый Князь был угрюм. Одна его рука была перевязана — в неё воткнулась заколдованная стрела, и только быстрая магическо-медицинская помощь спасла его от неизбежной гибели.

— Мы не ожидали, что у них столько мощи.

— А как развернуться, да по голове им? — подал голос Чапаев. — Попрятались мы по норам. От них только отбиваемся. А надо шашкой рубить. Вывести резервы. Да смести эксплуататоров и белую сволочь!

— Василь Иваныч, мы не на гражданской, — потеребил его за рукав Петька.

— А, один хрен, буржуи! Атаковать!

— Ударим по ним. В чистом поле встретимся лицом к лицу, — поддержал Конан.

— Вот помню как-то соловей разбойник рассвистелся шибко, так… — взор Ильи Муромца затуманился воспоминаниями.

Но его прервали опять.

— Слишком неравные силы, — крикнул космовоин двадцать второго века.

— Зато умрём геройски! — Конан похлопал себя ладонью по груди, и послышался глухой глубокий звук, будто били по барабану.

— Нет, — стукнул ладонью по столу Светлый Князь. — Глупые идут на рожон. Умные — выжидают победу.

— Они подтягивают к третьему УРу всё больше войск, — сказал Горец.

— Как долго район продержится?

— Несколько часов.

— Мы не знаем, какими силами они располагают, — задумчиво проговорил Светлый Князь Властимир.

— Мои люди взяли пленного, — это заявление Горца явилось полной неожиданностью.

— Сюда. На допрос, — приказал Светлый Князь.

Горец подал знак рослому швейцарскому гвардейцу у входа. Тот распахнул дверь. Вошли трое командос в пятнистых комбезах и разгрузочных жилетах. Один без труда нёс на плече мешок. Бесцеремонно бросил его на пол. Мешок зашевелился.

— Развяжи, — велел Горец.

Коммандос развязал мешок. Мощной рукой вытащил оттуда, поставил на ноги серое, корявое, заскорузлое существо, которое когда-то было человеком. Оно было заковано в кандалы по рукам и ногам. Цыкнуло зубами, пытаясь достать коммандоса. Вояка дал ему кулачищем по затылку, и оно рухнуло на колени.

— Зомби, — прокатилось по залу.

— Как разговорить зомби? — спросил Светлый Князь.

Со стула поднялся Большой Японец.

— Разговорю. Очень хорошо будет, — раскланялся он.

Лаврушин ожидал каких-то ритуалов, заговоров, пассов, как у экстрасенсов. Но было всё гораздо проще. Большой Японец подошёл к зомби и встал напротив него. Так они простояли несколько минут — лицо в лицо, глаза в глаза.

Наконец, зомби рухнул на колени, поцеловал камни, и сказал:

— Я твой, о, хозяин!

— На вопросы отвечаешь. Всё очень вспоминай. Говори очень ясно.

— Я понял, хозяин.

— Кто командует войсками?

— Чернокнижник.

— Он здесь?

— Он во главе войска. Он в первых рядах. Его ярость не знает границ. Его ненависть бесконечна. Его сила — огромна.

Целый час зомби терзали, выдавливая из него по крупицам информацию.

Наконец, у него узнали всё, что можно. Большой Японец снова встал перед ним и произнёс:

— Ты свободен от обязательств. Ты можешь умереть.

— Спасибо, — прошипел зомби, и в его словах сейчас ощущались человеческие чувства — безмерная благодарность и огромное облегчение. Он кучей тряпья, костей и пергаментной иссушенной плоти осыпался на землю. Трудно было представить, что ещё недавно это было внушающее ужас и несущее смерть могучее существо.

— Чернокнижник. Очень сильный враг, — сказал Большой Японец.

— И триста отборных чёрных колдунов с ним, — добавил Горец.

* * *

Подкрепления всё прибывали и прибывали к ледовому воинству. И вот соотношение сил стало подавляющим в его пользу. Тогда враг двинулся вперёд. Очередной укрепрайон он смёл за какой-то час, совершенно не считаясь с потерями. Ведь сзади шли свежие, готовые сразу кинуться в бой войска.

Ледовое воинство катилось вперёд по горным дорогам. Его ждали засады, камнепады, мины, колдовские ловушки. Они уносили тысячи и тысячи воинов, но не останавливали движущийся поток.

С оставшимися укрепрайонами и заставами пришлось противнику повозиться. Но пали и они.

Грохот, молнии, рокот орудий, стрельба — всё это стало привычным. Шла невиданная в этом мире бойня.

И вот случилось худшее — враг взял в осаду Цитадель. К тому времени он безраздельно господствовал в воздухе и на земле.

Лаврушина уже ни о чём на спрашивали. На него ещё надеялись, но как-то не очень, вяло. Защитниками Цитадели владело тёмное ощущение обречённости. У них была отчаянная решимость погибнуть прежде, чем враг займёт Цитадель, и унести с собой хотя бы несколько ледовых воинов.

С главной башни замка — донжона, открывался вид на окрестности. Враги стояли за крайними стенами Цитадели. Им предстояло преодолеть несколько линий обороны. Каждая была неприступна. Точнее, почти неприступна. И это «почти» враг решил использовать. «Почти» — это брешь в защите. Это вероятность пробить её, навалившись бесчисленными силами. Вокруг Цитадели всё кишело ледовой сволочью, как чёрными тараканами в затрапезной столовке.

С утра до вечера вела огонь артиллерия противника. Снарядов не жалели. Разрушения благодаря особым магическим рунам на стенах и на камнях замка были пока незначительны. Но артподготовка выматывала психику защитников Цитадели.

Степан, Лаврушин и Маклаут стояли на каменном балконе у самой вершины донжона и смотрели вниз.

— Пускай помучаются, — с напускной лёгкостью произнёс Горец. — За заговорённые стены пройти ох как нелегко.

— Думаете? — недоверчиво произнёс Степан.

— Надеюсь.

С этой точки они видели всё.

— Смотрите, — вдруг в миг севшим голосом выдавил Степан.

То, что началось, не укладывалось ни в какие рамки. Друзья на многое насмотрелись, путешествуя по мирам. Но такого не могли представить. Даже хвалёная выдержка Горца начала сдавать. Он стоял, впившись пальцами в каменные перила, и читал шёпотом молитву.

Земля вокруг Цитадели вскипала. Бугрилась. Пенилась. Вздувалась пузырями, которые тут же лопались. И из недр поднимались какие-то столбы… Мачты! С обрывками тёмных парусов.

Из пучины земли поднимались потрёпанные временем и ветрами, изрешечённые пробоинами, с проломленными бортами парусники.

— Господи, Летучие Голландцы! — воскликнул Лаврушин.

— Старые Корабли из Преисподней! — Горец сжал кулаки. — Они проникли в провал. И прошли под землёй! Ну всё!

Прибытие Старых Кораблей было знаком к началу штурма. Вырывавшийся из десяток, а, может, и сотен тысяч нечеловеческих глоток крик перекрыл даже шум канонады! Ледовое воинство пошло на приступ!

Старые Корабли, ходящие под землёй яко по морю, взламывали оборонительные магические заклинания, после чего по стенам принимались бить тяжёлые орудия и плазмопробойники. В образовавшиеся проломы устремлялась техника и пехота.

Вскоре враг преодолел первую линию. Потом вторую. Он захватывал городские кварталы, казармы, склады. За каждый пятачок шёл отчаянный бой.

— Слишком много их, — Светлый Князь в минуту передышки спустился со стен, где собственноручно дрался с нечистью и с Горцем вдвоём находился в княжеской палате. На столе возвышались кубки с вином.

— Много, — кивнул Горец.

— До безумия много. Нужно эвакуировать хотя бы раненых.

— Те, кто хоть слабо может держать оружие, встали в строй.

— Силы наши на исходе, — сказал Светлый Князь. — Помощи ждать неоткуда. Но они дорого заплатят за пятую Цитадель. Они возьмут её только тогда, когда падёт последний защитник. А для этого им придётся постараться.

— Они всё прибывают и прибывают.

— А «орган» безмолвен, — вздохнул Светлый Князь.

— Да, — кивнул Горец.

— Значит, так суждено, — Светлый Князь выпил вина и смял золотой кубок в ладони. — На стену!

— На стену, — с отчаянным воодушевлением воскликнул Горец. — Они сейчас навалятся вновь.

* * *

Лаврушин и Степан вошли в готический зал. Звук шагов гулко отдавался от стен, эхом прокатывался под сводами и постепенно гас.

Вот и «орган».

Лаврушин сел на стул, на котором провёл много часов. Потянулся к клавишам, но потом положил руки на колени.

Закрыл глаза.

В воображении возникали жуткие картины неизбежного грядущего — Цитадель повержена, ледовое воинство открывает провал в следующий мир. И через год-другой подходит к Солнечному Граду. А затем — тёплые миры в их руках.

И это неизбежное грядущее?

Всё вскипело в груди Лаврушина. Отчаянный протест рвался из его души.

Пальцы коснулись клавиш. В нём ожила непоколебимая решимость овладеть «органом». Он или подчинит инструмент своей воле. Или пусть всё разлетается к чертям. Но он будет играть!

Первый аккорд прозвучал неудачно. Стена затряслись. Раскололась каменная скульптура в нише под сводом и осыпалась на узорчатый пол. Разлетелся и разноцветно брызнул витраж. Извилистая трещина с угрожающим лёгким шуршанием поползла по массивной колонне.

Лаврушин отдёрнул руку.

И снова потянулся к «органу».

— Господи, не оставь меня, — прошептал он.

Собрался с силами.

И услышал отдалённый отзвук прекрасной музыки, которая, через миллиарды световых лет, через тысячелетия рвалась к нему. Между ними стояли преграды, океан злых сил не давал пробиться ей. Но она всё-таки пробивалась.

Лаврушин уже уверенно нажал на клавишу.

* * *

Три из четырёх Старых Кораблей были разрушены. Их перемололи пулемёты и пушки, их раздолбали импульс-заклинания. Разваливаясь на куски, они не ложились на землю, а погружались, грузно тонули в ней.

Но громадный флагман остался в строю. Он застыл перед главной, серой, старинной стеной замка. Его бушприт взламывал самые древние и прочные заклятия. На капитанском мостике девяностопушечного фрегата возвышался обтянутый лохмотьями кожи скелет в истлевшем капитанском мундире и треуголке. Вместо глазниц в черепе сияли драгоценные камни, в которых плескалась тёмная квазижизнь. Призрачный капитан выкрикивал страшные заклинания, нос корабля уставился в стену.

Рядом долбили по стене тяжёлые стенобитные орудия.

И вот поползла по старому камню первая трещина. Откололся первый кусок.

Голос капитана становился всё более торжествующим. Проклятия и заклинания сотрясали эфир вокруг него, зыбкость и неустойчивость поражали предметы.

А трещины ползли ядовитыми змеями. Они пожирали стену. И стена предательски сыпалась.

Из плазмопробойника шестиногой бронемашины ванхватов вырвался шар, врезался в стену, рассыпался искрами. Поднялись клубы пыли. Дым рассеялся. И донёсся вопль ликования.

В стене замка зиял пролом!

Через пролом, по головам друг друга, круша врагов и друзей, рванула нечисть. А за ней шли воины-люди — если в них что-то осталось от людей. Тараторили «Шмайсеры», звенели тетивы арбалетов, стучали мечи.

Враг проник за замковую стену.

Каждый воин солнца стоил много, но враг был очень бесчисленен. Он продавливал, сминал боевые порядки. Он грязной жижей растекался по улочкам. И вот он уже бьётся перед дверями Старого Замка.

На большой площади не было свободного места. Все друг друга били, рвали зубами, рубили, стреляли. Схватка перекинулась на широкие гранитные ступени с мраморными античными статуями.

Илья Муромец, Конан и Горец бились втроём, плечом к плечу. От их доспехов отскакивали пули и лезвия. Их оружие крушило всё вокруг, и казалось — нет ему преград. Но вот Конан упал на колено, и какая-то мелкая волосатая тварь вцепилась ему в плечо острыми зубами. Вот Горец дрогнул, и вражеский меч задел его ногу. Вот Муромец оступился, и тут же на нём повисло с десяток злобных чешуйчатых чудищ, но он встал, подняв громадный вес, и одним движением расшвырял их.

Защитники, как бы отчаянны не были, редели. И вот по дверям главной башни замка ударили поочерёдно магический и плазменный заряд. Старое дерево треснуло. Начало тлеть.

— Умрём героями! — крикнул Конан, опуская меч на противника.

* * *

Мелодия прорвалась. Она соединилась с тем, кто вызывал её из таких глубин, которые не в силах представить человеческое сознание. Она прошла сквозь разум вызывавшего, сквозь пальцы. Она вошла в «орган».

И из «органа» она вырвалась наружу. И ей подчинился окружающий мир.

Лаврушин, закрыв глаза, играл. Пальцы его существовали сами по себе.

Трудно сказать, понравилась бы эта музыка стороннему слушателю. Вряд ли. Единственный слушатель — Степан корчился от боли на полу. Он изо всех сил прижимал ладони к ушам, однако не мог заглушить звук, который продирал насквозь, бензопилой вгрызался в тело.

Но всё-таки музыка была прекрасна. Хотя и создана не для того, чтобы нравится кому-то, а для того, чтобы ломать пространство-время.

Пальцы бегали по клавишам всё быстрее и быстрее — в нечеловеческом темпе.

Музыка звучала всё громче. Она металась под сводами. Она рвалась наружу, из «готического» зала.

И она вырвалась из плена. И устремилась на свободу.

* * *

На миг битва замерла. Все застыли, будто само время остановило свой бег.

А потом из недр замка вырвалась очистительная тёплая волна. Нечисть падала, билась в корчах, расползалась, тщетно ища укрытия в щелях и ямах.

Над Цитаделью плыл звон. Невиданная сила кружилась, взламывала боевые порядки ледяного воинства, сдвигала и опрокидывала танки и орудия, рвала на части тела. Клюнул носом и зарылся в землю Старый Корабль из Преисподней. Рухнули зомби, распадаясь на части, и на их лицах было счастье — их души освобождались из плена.

Закрутилась на месте машина-паук ванхватов, её орудия беспорядочно заработали, кося своих. Застрелился щтурмбанфюрер СС, не выдержав обрушившейся на него мелодии. Вонзил себе в руку клыки Большой Вампир, и упал, понимая, что сейчас его душа рухнет вниз.

— Закрывается! — закричал оставшийся на командном пункте полковник третьей мировой, глядя на экран, где было увеличенное изображение со спутника.

Фиолетовая стена провала начала распадаться. Сначала на несколько правильных частей. А потом будто налетел на неё ветер и разорвал в клочья, развеял по свету.

— Музыкант закрыл провал! — крикнул полковник, и на его глазах выступили слёзы.

— Победа! — крикнул капитан-инженер, пытаясь приблизить изображения со спутника.

— Рановато для победы… Но Цитадель они не возьмут.

На экранах было видно, как восстанавливались боевые порядки солнечных ратников. И как гнали, уничтожали, рубили нечисть.

* * *

Лаврушин играл и играл.

Наконец обессиленно уронил голову на руки.

Музыка ушла.

Но она сделала своё дело.

Лаврушин был совершенно истощён. Музыка, уходя, звала его с собой, в неведомые дали. И трепетная послушная душа Музыканта устремилась вслед за ней. И смерть на миг показала своё лицо. Поманила. Сладкоголосо пообещала счастье и успокоение.

Сколько Лаврушин пробаллансировал на грани? По земному времени — несколько минут. По внутреннему — очень и очень долго. Настолько долго, что он устал думать и взвешивать. Он устал бороться.

Напоследок он решил попрощаться… И с трудом разлепил веки. Над ним наклонился Степан. Сам Лаврушин лежал на каменном полу.

— Я ухожу, — прошептал Лаврушин.

— Нет, рано уходишь. Не твой час. Повремени, — послышался откуда-то справа голос Большого Японца.

Он простёр руки над Лаврушиным и недвижимо застыл. И в лежащего человека начали вливаться силы. Большой Японец напаивал его своей энергией. Его ладони орошали живой водой лицо измотанного жаждой и пустынью путника. Эта вода лилась в шершавое иссохшее горло.

И вот Лаврушин приподнял голову.

— Где враг? — прошептал он.

— Ушёл из Цитадели, — сказал Большой Японец.

— Сам?

— Зачем сам? Мы сильно сильно помогли.

— А провал?

— Ушёл тоже. Не сам. Ты очень помог.

— Надолго ушёл?

— Ох, надолго. Ты очень залатал дыру. Крепко залатал. Теперь не порвётся.

Лаврушин приподнялся. Его поддерживали Степан и Большой Японец. Лаврушин рухнул на стул перед «органом».

— Нам пора, — произнёс он слабо.

— Куда собрался? — спросил Степан.

— Домой.

— А нужен он нам, этот дом? — с сомнением осведомился Степан.

— Нужен. Нам надо домой.

— Как? «Пианино»?

— Нет. Его мало, — пальцы Лаврушина снова легли на клавиши Органа.

Потребовался всего лишь один аккорд.

И открылась дико вращающаяся воронка. Она с хлюпаньем засосала друзей…

* * *

— Вы мне дом подпалите, — забеспокоился Мозг.

Он призматическими глазами смотрел, как друзья появляются из дыры в пространстве.

— Всё хорошо, — махнул рукой Лаврушин, и упал на диван без сил.

— Хорошо-то хорошо, да ничего хорошего. Шляются по ночам, — заворчал Мозг.

Лаврушин повалился на диван и проспал четырнадцать часов. И всё это время Степан не отходил от него. Сам он дремал в кресле, чутко, реагируя на малейшие шумы.

Лаврушин проснулся новым человеком. Ничто в нём не напоминало, что ещё недавно за ним приходила смерть и уговаривала подчиниться ей.

— Степ, я на самом деле залатал провал? — перво-наперво осведомился Лаврушин.

— Вроде бы.

— Ох, — Лаврушин потёр виски, откинул одеяло. — Вот занесло.

— Ну, с тобой связываться, Лаврушин. Чтобы я ещё раз, да на твои аферы… Да я…

Лаврушин теперь был спокоен. К Степану в полной мере вернулось брюзжащее занудство. Оно и не собиралось уходить далеко. Оно только чуток приутихло, когда всё вокруг пылало и дымилось и было не до него. Но теперь Лаврушин знал — Степан ему плешь проест.

— Степан, ты не понимаешь. Без нас был бы крах. Полный. Льды дошли бы до земли.

— Фашисты! Чапаев! Нежить! Офанареть!

— А чего фонареть? Что, на Земле нечисти меньше?

— Не меньше, — Степан помолчал, а потом воскликнул: — Я только не понимаю, что у нас за жизнь такая — выручать всех. То Галактическую войну предотвращай. То Ледниковый период. Это чего за наказание?

— Сказали же тебе — предначертание.

— Начертание, предначертания. Понабрались всякой чуши.

— Всё это не нами заведено…

* * *

Лаврушин провалялся дома ещё два дня. Наконец, силы он восстановил окончательно.

— Утро красит нежным светом стены древнего Кремля, — напевал он песню, привязавшуюся во время путешествия в Москву-оптимистическую.

Он стоял перед зеркалом и чистил зубы. Бог ты мой, чего же они пережили. Но всё хорошо, что хорошо кончается. И даже жалко как-то, что путь в пси-миры теперь заказан. Кто там сторожит проходы? Холодные Демоны, которые сжуют без соли любой блок возвращения… Если бы продумать другие варианты возвращения. Например, можно вставить блок замедления непосредственно в аппарат…

Мысли его потекли в нужном направлении. Автоматически докончил с чисткой зубов и принялся тереть щёку «шиковским» лезвием. В голове уже сложилась корректная схема, которую можно и опробовать.

Хотя стоит ли? Надо начинать снова жить нормальной жизнью.

Опять институт. Опять борьба за выживание направления. Безденежье. Дурацкие проблемы придурочного времени, в котором угораздило очутиться. И никакой потусторонщины. Никаких Чернокнижников. Никаких сражений. Никакого риска для жизни, кроме риска попасть под горячую пулю рэкетира или под нож уличного грабителя или просто под падающий от просроченного техосмотра самолёт.

— Будем жить спокойно, — уверяя больше себя, чем отмечая факт, произнёс Лаврушин.

Он посмотрел в зеркало, улыбнулся себе.

И вдруг из глубин стало выступать другое лицо. Появилась физиономия Чернокнижника. И послышался отдалённый голос:

— Мес-с-ть..

— Вот зараза, — Лаврушин плеснул на зеркало водой, и лицо пропало.

Надолго ли?..

Content

Илья Стальнов
Нереальная реальность

Книга первая СОКРОВИЩЕ ДЗУ

Книга вторая ПЯТАЯ ЦИТАДЕЛЬ

Часть первая Палачи из телевизора

Часть вторая Подруга Кинк-Конга

Часть третья Ночные кошмары

Часть четвёртая Тёмные миры

Часть пятая Музыкант играет как умеет