Затерянные в смерти (сборник)

Нора Робертс

Затерянные в смерти

1

К Стейтен-Айленду по Нью-Йоркской бухте отплыли на экскурсионном пароме солнечным летним днем три тысячи семьсот шестьдесят один пассажир. Двое из них замыслили убийство.

Остальные пассажиры ярко-оранжевого парома, окрещенного «Хиллари Родэм Клинтон», были в основном туристы. Они безостановочно щелкали фотокамерами или снимали на видео уплывающую вдаль панораму Манхэттена и ставшую символом статую Свободы.

Даже в 2060 году, спустя два столетия после того, как она впервые приветствовала полных надежд переселенцев в Новый Свет, вряд ли кто или что могло превзойти по популярности эту Леди – так называли ее американцы, а еще ласково – Старушкой.

Все палубы были забиты пассажирами. Люди толкались, выискивая лучший ракурс для фотографий, хрустели соевыми чипсами, высасывали из банок прохладительные напитки, купленные в буфетах, а паром, мирно пыхтя, скользил по спокойной воде под безмятежно голубым небом.

День был жаркий, запах солнцезащитных кремов смешивался с прохладой морского простора, все палубы были забиты людьми. Расстояние от Нижнего Манхэттена до Стейтен-Айленда паром должен был покрыть за двадцать пять минут. На турбокатере вышло бы вдвое быстрее, но у экскурсионного парома были другие задачи.

Большинство пассажиров намеревались сойти на причале Сент-Джордж, потолкаться в терминале, потом снова сесть на паром и тем же путем вернуться. Все путешествие занимало час, а в такой прекрасный летний день есть ли лучший способ провести час?

В закрытых салонах расположились местные жители, которые ездили на работу в город, но на этот раз пренебрегли мостами, катерами и воздушными трамваями. Они старались держаться подальше от людской толчеи и коротали время, разговаривая по телефону или работая на карманном компьютере.

Стояло лето, а это означало, что среди пассажиров много детей. Младенцы плакали или спали, малыши постарше капризничали или баловались, родители старались развлечь скучающих или угомонить, указывая им на великую Леди и на проходящие мимо суда.

Для Кароли Гроган из Спрингфилда, штат Миссури, эта морская прогулка была очередной галочкой в списке обязательных дел. Это она была инициатором семейной поездки на каникулы в Нью-Йорк. Среди других пунктов списка числились подъем на смотровую площадку Эмпайр-стейт-билдинг, посещение зверинца в Центральном парке, Музея естествознания, собора Святого Патрика и художественного музея (хотя она не была твердо уверена, что ей удастся загнать туда мужа и сыновей десяти и семи лет), острова Эллис, Мемориального парка, бродвейского спектакля (все равно какого) и поход по магазинам на Пятой авеню.

Будучи женщиной справедливой, Кароли внесла в список футбольный матч на стадионе «Янки» и примирилась с тем, что по магазину «Тиффани» ей, скорее всего, придется ходить одной, пока ее банда ударит по игральным автоматам на Таймс-сквер.

Кароли Гроган было сорок три года. Она наконец-то воплотила свою заветную мечту. Долго ей пришлось пилить, толкать, уговаривать мужа, прежде чем она все-таки сумела вытащить его куда-то к востоку от Миссисипи.

Отсюда не так далеко и до Европы.

Кароли хотела сфотографировать своих «мальчиков», как она называла Стива и сыновей, но какой-то мужчина любезно предложил щелкнуть их всех вместе. Кароли с удовольствием передала ему камеру, а сама встала рядом с мальчиками на фоне знаменитой статуи, символизирующей свободу.

– Видишь? – Кароли легонько толкнула мужа локтем в бок, когда они снова стояли у перил и смотрели на воду. – Он был так любезен! Вовсе не все ньюйоркцы – хамы.

– Кароли, он такой же турист, как и мы. Может, из Толедо, Огайо или еще откуда-то в этом роде.

Но Стив сказал это с улыбкой. Ему доставляло большое удовольствие подкалывать жену, чем честно признать, что он прекрасно проводит время.

– А я вот пойду и спрошу его.

Стив лишь покачал головой, когда его жена решительно направилась к мужчине, который их сфотографировал, и завела с ним разговор. Это было так похоже на Кароли! Она могла заговорить с кем угодно и о чем угодно. Легко!

Вернувшись, она наградила Стива торжествующей улыбкой.

– Он из Мэриленда, но, – добавила она, ткнув его пальцем в грудь, – он уже почти десять лет живет в Нью-Йорке. Он едет на Стейтен-Айленд навестить свою дочку. Она только что родила ребенка, тоже девочку. Его жена сейчас у дочки, она встретит его на причале. Это их первая внучка.

– Ты, надеюсь, узнала, давно ли он женат, где и как познакомился с женой, за кого голосовал на последних выборах?

Кароли засмеялась.

– Мам, я пить хочу.

Короли взглянула на младшего сына.

– Знаешь, я тоже. Давай-ка мы пойдем купим чего-нибудь попить для всей компании? – Кароли взяла мальчика за руку и, лавируя среди людей, начала пробиваться сквозь толпу, запрудившую палубу. – Тебе здесь нравится, Пит?

– Тут здорово, но мне ужасно хочется посмотреть пингвинов.

– Завтра с утра пораньше и посмотрим.

– А можно мне сосиску?

– А ты не лопнешь? Мы же всего час назад уже ели сосиски.

– Они вкусно пахнут.

«Каникулы – значит баловство», – решила Кароли.

– Ладно, сосиска так сосиска.

– Но мне еще надо в туалет.

– Хорошо. – Кароли была опытной матерью и отыскала взглядом туалеты, как только они взошли на паром.

И уж конечно, раз Пит об этом заговорил, ей тоже захотелось в туалет. Кароли указала сыну на мужской туалет.

– Если выйдешь первым, стой прямо здесь. Ты же помнишь, как выглядят служащие парома? Какая у них форма? Если тебе что-нибудь будет нужно, обратись к одному из них.

– Да ладно, мам, мне просто нужно пописать.

– Ну что ж, мне тоже. Значит, если выйдешь первым, жди меня здесь.

Кароли проводила сына взглядом, прекрасно зная, что он закатил глаза, как только оказался у нее за спиной. Она с улыбкой направилась к женскому туалету.

И увидела табличку: «Туалет не работает».

– Вот черт!

Кароли на секунду задумалась. Как ей поступить? Потерпеть, пока Пит не выйдет, пока они не купят сосиски и напитки, потому что в противном случае он начнет канючить, а уж потом поискать другую уборную.

А может, все-таки взглянуть одним глазком? Не может быть, чтобы все кабинки разом вышли из строя. Ей-то нужна только одна!

Кароли толкнула дверь и поспешно вошла. Ей не хотелось оставлять Пита одного надолго. Она быстро прошла мимо ряда умывальников. Скорее бы вернуться снова на палубу: вот-вот должен показаться на горизонте Стейтен-Айленд.

Кароли повернула к кабинкам и застыла как вкопанная.

«Кровь, – это была ее единственная мысль, – столько крови!» Женщина на полу как будто купалась в ней.

Склонившийся над телом мужчина держал в руке остро заточенный нож, с которого все еще капала кровь, а в другой сжимал парализатор.

– Мне очень жаль, – сказал он.

Кароли была в шоке, но ей показалось, что он говорит искренне.

Не успела Кароли набрать в легкие воздух, чтобы закричать и броситься бежать, как он спустил курок парализатора.

– Мне очень, очень жаль, – повторил он, хотя Кароли его уже не слышала: она рухнула на пол.

Рассекая бухту на турбокатере, лейтенант Нью-йоркской полиции Ева Даллас подумала о том, что совсем не так она хотела бы провести летний день. С утра она была на подхвате у своей напарницы Пибоди, которую назначила ведущим следователем по делу о кончине некой Вики Трендор, третьей жены Алана Трендора, раскроившего ей череп бутылкой недорогого калифорнийского шардоне.

Согласно утверждениям новоиспеченного вдовца, неверно было утверждать, что он вышиб ей мозги, потому что мозгов у нее отродясь не было.

Пока прокурор и адвокат перетягивали канат, вырабатывая соглашение, что защита не будет оспаривать обвинение, а обвинение подберет статью помягче, Ева успела сделать кое-что из бумажной работы, обсудить с двумя детективами стратегию по открытому делу и поздравить еще одного коллегу с успешным закрытием дела.

По ее прикидкам, день складывался удачно.

А теперь они с Пибоди неслись сломя голову по воде в лодчонке размерами, прикинула Ева, не больше доски для серфинга, на всех парах приближаясь к оранжевой массе парома, остановленного на полпути между Манхэттеном и Стейтен-Айлендом.

– Полный отпад! – Пибоди стояла на носу, запрокинув лицо навстречу ветру, трепавшему ее отросшие темные волосы.

– Почему?

– Господи, Даллас! – Пибоди опустила солнцезащитные очки на кончик носа и взглянула поверх них на Еву темно-карими глазами. – Нам выпало покататься на лодке! Мы на воде. Я уже почти забыла, что Манхэттен – это остров.

– Вот это мне и не нравится. А тут, на воде, поневоле задумаешься: почему он не тонет? Весь этот груз – дома, улицы, люди, да он должен камнем пойти ко дну!

– Да брось! – Пибоди со смехом водрузила очки обратно на переносицу. – Статуя Свободы, – указала она пальцем. – Все-таки ничего лучше на свете нет.

У Евы не нашлось возражений. Был случай, когда она едва не погибла внутри знаменитой статуи в смертельной схватке с радикальными террористами, вознамерившимися ее взорвать. Даже сейчас, глядя на эту величественную фигуру, она вспоминала, как ее муж, весь в крови, цеплялся за выступ в короне статуи.

Они справились, Рорк сумел разрядить бомбу и спасти положение. Символы очень важны. Она и Рорк пролили свою кровь, чтобы величественная статуя, символизирующая свободу, по-прежнему могла вдохновлять людей и давать им надежду.

Что ж, это прекрасно, это тоже работа. Чего она не понимала, так это с какой стати отдел убийств должен мчаться сломя голову на паром. При чем тут она, лейтенант убойного отдела, если Департамент транспортной полиции не может разыскать пассажирку?

Кровь по всему туалету и пропавшая женщина. Что ж, это, может, и любопытно, решила Ева, но, в общем-то, не ее территория. По правде говоря, это вообще не территория. Кругом вода. И большое оранжевое судно на воде.

Почему лодки и суда не тонут? Праздная мысль. Ева тут же вспомнила, что иногда тонут, и решила больше об этом не думать.

Когда катер подплыл ближе к большой оранжевой лодке, она увидела, что на всех палубах люди толпятся у ограждения. Некоторые махали им.

Пибоди помахала им в ответ.

– Прекрати, – приказала Ева.

– Извини, это рефлекс. Похоже, транспортники вызвали подкрепление, – заметила она, кивком указывая на турбокатера с логотипом ДТП, Департамента транспортной полиции, сгрудившиеся у борта. – Надеюсь, она не упала за борт. И не прыгнула. Но кто-нибудь заметил бы, верно?

– Скорее всего, она просто вышла из пассажирской зоны и заблудилась. И сейчас пытается выбраться.

– А кровь? – напомнила Пибоди.

Ева пожала плечами:

– Давай подождем и посмотрим.

Это тоже было частью ее работы – ждать и анализировать. Она уже двенадцать лет работала копом и вполне сознавала, насколько опасны поспешные выводы.

Ева несколько раз переступила ногами, приспосабливаясь к замедляющемуся ходу катера. Она вглядывалась в лица людей, стоящих у поручня. Ветер трепал ее короткие волосы, а ее глаза – золотисто-карие и бесстрастные – изучали то, что могло быть местом преступления.

Как только катер причалил, она поднялась на паром.

Молодому человеку, который кинулся к ним и протянул руку, чтобы помочь Еве, было под тридцать. Он был в легких спортивных брюках цвета хаки и в светло-голубой рубашке с логотипом ДТП. Светлые волосы обрамляли загорелое лицо, на котором выделялись светло-зеленые глаза.

– Лейтенант, детектив. Я инспектор Уоррен. Рад, что вы здесь.

– Вы так и не нашли пассажирку, инспектор?

– Нет. Поиск еще идет. – Он жестом пригласил их следовать за собой. – Мы усилили наряд ДТП двенадцатью офицерами, чтобы ускорить поиск и оцепить места, где пропавшую женщину видели в последний раз.

Они начали подниматься по трапу.

– Сколько пассажиров на борту? – спросила Ева.

– Автоматический контролер пропустил три тысячи семьсот шестьдесят одного человека, взошедших на борт на терминале Уайтхолл.

– А почему вы вызвали отдел убийств, инспектор? Разве это стандартная процедура при пропаже пассажира?

– Нет, но тут стандартной процедурой и не пахнет. Должен вам сказать, лейтенант, это вообще ни на что не похоже. Это не имеет смысла. – Он начал подниматься по следующему трапу, окидывая взглядом людей, стоящих у перил. – Должен признаться, эта ситуация – не по моим мозгам. Пока пассажиры еще проявляют терпение. На пароме в основном туристы, для них это нечто вроде приключения. Но если мы задержим паром еще дольше, нас ждут неприятности.

Ева вступила на следующую палубу, где офицеры ДТП отгородили проход.

– Будьте добры, изложите факты, инспектор.

– Пропавшую женщину зовут Кароли Гроган, она туристка из Миссури, взошла на борт с мужем и двумя сыновьями. Возраст – сорок три года. У меня есть ее описание и фотография, сделанная сегодня на пароме. Она повела младшего сына покупать напитки, но сначала они завернули в туалет. Он пошел в мужской туалет, а она собиралась войти в женский. Велела ему ждать прямо у двери, если он выйдет первым. Он ждал-ждал, но она так и не вышла.

Инспектор Уоррен остановился у дверей туалетной комнаты, кивнул другому офицеру транспортной полиции, стоявшему на часах возле женского туалета.

– Никто туда не входил и оттуда не выходил. Через несколько минут мальчик позвонил матери по мобильному. Она не ответила. Он позвонил отцу, отец пришел вместе со старшим сыном. Отец, Стивен Гроган, попросил одну женщину – э-э-э… Сару Ханнинг – войти внутрь и посмотреть, нет ли там его жены. – Уоррен открыл дверь. – И вот что она увидела.

Ева вошла следом за Уорреном. И мгновенно поняла, что пахнет кровью. У копа из отдела убийств развито чутье на кровь. Этот запах забивал лимонную отдушку дезинфекции в черно-белом помещении с умывальниками из нержавейки, отделенном перегородкой от туалетных кабинок с белыми дверцами.

Кровь залила белый пол, змеилась ручейками, растеклась темной лужей, забрызгала дверцы кабинок и противоположную стену.

– Если это кровь Гроган, – заметила Ева, – вам не следует искать пропавшую пассажирку. Вам следует искать убитую пассажирку.

2

– Включить запись, Пибоди. – Ева включила свою камеру. – Лейтенант Ева Даллас и детектив Делия Пибоди, инспектор ДТП…

– Джейк Уоррен, – подсказал он.

– …на месте преступления на борту парома компании «Стейтен-Айленд Ферри».

– Паром называется «Хиллари Родэм Клинтон», – добавил Уоррен. – Вторая палуба, левый борт, женская уборная.

Ева кивнула, выгнув бровь.

– Отвечаем на вызов по поводу пропавшей пассажирки Гроган Кароли. В последний раз ее видели входящей в названную зону. Пибоди, возьми образец крови. Нам надо установить, человеческая ли это кровь и какой группы.

Она открыла полевой набор, хотя до самой последней минуты не была уверена, что он ей понадобится, и взяла баллончик с изолирующей жидкостью.

– Сколько людей здесь побывало с того момента, как Гроган пропала?

– С тех пор как я на борту, только я. До меня, насколько мне известно, Сара Ханнинг, Стивен Гроган и два человека из команды.

– На двери табличка «Туалет не работает».

– Да.

– И все-таки она вошла.

– Никто из тех, с кем мы говорили, не может подтвердить с абсолютной уверенностью, что Кароли Гроган сюда входила. Она лишь сказала сыну, что идет в туалет.

Обработав себя «Силитом», Ева шагнула в первую из четырех кабинок и махнула рукой над сенсором. Спуск воды работал нормально. То же самое она проделала в трех других кабинках. Результат тот же.

– С туалетом все в порядке.

– Кровь человеческая, – объявила Пибоди. – Группа А, резус отрицательный.

– Есть смазанные места, но нет следов волочения, – еле слышно пробормотала Ева. Она указала на узкий хозяйственный шкафчик. – Кто его открыл?

– Я, – ответил Джейк. – Хотел проверить, вдруг она там? Или ее тело. Он был заперт.

– Тут только один вход, он же выход. – Пибоди подошла к умывальникам. – Окон нет. Если это кровь Кароли Гроган, она не встала и не вышла отсюда своими ногами.

Ева остановила взгляд на пятне крови.

– Как вытащить труп из общественной уборной на пароме на глазах четырех тысяч человек? И почему бы, черт побери, не оставить труп на месте?

– Ответа на ваш вопрос я не знаю, – начал Джейк, – но хочу напомнить, что это туристическое судно. На нем не перевозят ни легковые машины, ни грузовики, зато есть специальные площади для торговли. Люди обычно стоят у поручней и смотрят на воду или сидят в буфетах и закусывают, любуясь видами из иллюминаторов. И нужно большое везение и дерзость, чтобы протащить по палубе окровавленное мертвое тело.

– Дерзость – может быть, но такого везенья никому не дано. Мне придется опечатать это помещение, инспектор. И мне надо поговорить с семьей пропавшей женщины и со свидетельницей. Пибоди, давай вызовем «чистильщиков». Пусть проверят каждый дюйм.

Джейк Уоррен предусмотрительно разместил семью Гроган в одной из буфетных. Здесь до них не доходили тревожные разговоры, они могли посидеть и перекусить, если понадобится. Для детей это был наилучший вариант.

Дети были спокойны, отметила Ева, а младший из мальчиков свернулся калачиком на узеньком диванчике в одной из кабинок, положив голову на колени отцу.

Мужчина гладил сына по волосам, его лицо было бледным и испуганным. Ева направилась к нему.

– Мистер Гроган, я лейтенант Даллас из Департамента полиции и безопасности Нью-Йорка. Это детектив Пибоди.

– Вы нашли ее? Вы нашли Кароли? Она…

– Мы пока не обнаружили вашу жену.

– Она велела мне ждать. – Не поднимая головы с колен отца, мальчик открыл глаза. – Я ждал, но она так и не вернулась.

– Ты видел, как мама вошла в туалетную комнату?

– Не-а, но она сказала, что пойдет, а потом мы хотели пойти купить сосиски и попить. И она выдала мне цеу.

– Цеу?

Он сел, прижавшись к отцу.

– Ну, что я должен ждать, не сходя с места, а если мне что-то понадобится, надо спросить одного из служащих, а они все ходят в форме.

– Хорошо. А потом ты вошел в мужскую уборную, так?

– Только на минутку. Мне просто надо было… ну, вы понимаете. А потом я вышел и стал ждать, как мама велела. У девочек всегда дольше. Но это было уж очень долго, а я пить хотел. Я позвонил по телефону. – Мальчик покосился на отца. – Нам не разрешают часто звонить, только если очень нужно, но мне ужасно хотелось пить.

– Все хорошо, Пит. Кароли не отвечала, и Пит позвонил мне, и мы с Уиллом пошли туда, где он ждал. На двери женской комнаты висела табличка «Туалет не работает», и я подумал, что она могла пойти поискать другую уборную. Хотя нет, она не могла. Кароли ни за что не оставила бы надолго Пита. Вот я и попросил эту женщину заглянуть внутрь. А потом…

Стив покачал головой.

– Она сказала, что там кровь. – Старший мальчик судорожно сглотнул. – Леди выбежала оттуда с криком, что там кровь.

– Я вошел. – Стив потер глаза. – Я подумал, может, она поскользнулась и упала, ударилась головой или… Но ее там не было.

– Там была кровь, – упрямо повторил Уилл.

– Твоей мамы там не было, – твердо сказал Стив. – Она где-то в другом месте.

– Где? – потребовал Пит. В его голосе уже звучали слезы, Ева видела, что он вот-вот разревется. – Куда она пошла?

– Вот это нам и предстоит узнать, – уверенно сказала Пибоди. – Пит, Уилл, а ну-ка помогите мне принести всем попить. Инспектор Уоррен, можно мы тут пограбим?

– Конечно, можно! Я вам помогу. И зовите меня Джейком, – добавил он с улыбкой.

Ева скользнула в кабинку и села напротив Стива.

– Я должна задать вам несколько вопросов.

– Там было слишком много крови, – сказал он, понизив голос, чтобы не услышали сыновья. – Это была фатальная потеря крови. Я врач, работаю в отделении «Скорой помощи». Такая кровопотеря без немедленной медицинской помощи… Ради всего святого, что случилось с Кароли?

– Вам известно, какая у нее группа крови, доктор Гроган?

– Да, конечно, мне это известно! Первая положительная.

– Вы уверены?

– Конечно, уверен! У нее и у Пита первая положительная. У нас с Уиллом вторая положительная.

– Это не ее кровь. Кровь в уборной принадлежит не ей.

– Не ей… – Стив задрожал, Ева наблюдала, как он старается овладеть собой, но слезы выступили у него на глазах. – Не ее кровь. Не Кароли.

– Зачем вы поехали на Стейтен-Айленд?

– Что? Мы не собирались… Я хочу сказать… – Опять он прижал руки к лицу, глотнул воздуха и опустил руки. «Нервы крепкие, – отметила Ева. – Наверно, врачу «Скорой помощи» без них никак». – Мы просто хотели покататься и тем же паромом вернуться назад. Это была просто экскурсия. У нас отпуск, у детей каникулы. Второй день нашего отпуска.

– Ваши жена знает кого-нибудь в Нью-Йорке?

– Нет. – Стив медленно покачал головой. – Ее там не было. Но она ни за что не бросила бы Пита. Это какой-то абсурд! Она не отвечает по телефону, я все время ей звоню. – Он пододвинул телефон через стол к Еве. – Она не отвечает.

Стив покосился на детей, которых Пибоди и Джейк занимали в буфете, и наклонился поближе к Еве.

– Она никогда не бросила бы нашего мальчика. Добровольно – ни за что. Что-то случилось в той комнате. Там кто-то умер. Если она видела, что случилось…

– Давайте не будем забегать вперед. Мы только начали поиск. Сейчас я узнаю, как идут дела.

Ева встала и сделала знак Пибоди.

– Это не ее кровь. Не та группа.

– Ну, это уже кое-что. Ужасно симпатичные мальчики. Они очень напуганы.

– Они здесь на каникулах. Никого не знают в Нью-Йорке, если верить ее мужу, а я думаю, ему можно верить. А вот чему я никогда и ни за что не поверю, так это тому, что тело могло исчезнуть бесследно, а Кароли Гроган – будем считать ее живой – тоже исчезла, да еще и за компанию с убийцей-похитителем. Они где-то здесь. Сними показания со свидетельницы, хотя вряд ли это поможет прояснить картину. Я вызову подкрепление. Наших и ДТП. Нам нужно получить данные, показания, проверить всех, находящихся на этом проклятом пароме. Только после этого их можно будет отпустить.

– Я посмотрю, что можно сделать, а потом поговорю с женщиной. Знаешь, он вроде как флиртует со мной.

– Что? Кто?

– Симпатичный инспектор.

– Ой, я тебя умоляю!

– Нет, серьезно. Я, конечно, занята, но все равно приятно, когда симпатичный парень за тобой приударяет.

– Работай, Пибоди.

Покачав головой вслед напарнице, Ева сделала знак Джейку.

– Нам понадобятся еще люди. Я никому не дам сойти с парома, пока мы не проверим личность каждого, пока всех не опросим и не обыщем все судно.

– Около четырех тысяч человек? – Он негромко присвистнул. – А бунта вы не боитесь?

– У нас пропавшая женщина и, скорее всего, труп, спрятанный где-то на этом судне. И здесь же прячется убийца, – добавила Ева. – Я хочу взглянуть на записи, на камеры наблюдения, на мониторы.

– Это не проблема.

– Нам нужен электронщик, пусть попробует провести триангуляцию сигнала телефона Гроган. Если телефон еще при ней, мы сможем ее обнаружить. В котором часу она пропала?

– Насколько мы смогли установить, примерно в час тридцать.

Ева бросила взгляд на часы.

– Уже больше часа. Я хочу…

Раздался грохот, словно стреляли залпами из орудий, послышались крики. Ева выскочила в дверь и бросилась на палубу. И тут раздался новый залп.

Пассажиры свистели, улюлюкали, топали ногами, аплодировали, а в небе вертелись и рассыпались шутихи.

– Фейерверк? Ради всего святого, еще белый день стоит!

– Мы ничего такого не планировали, – сказал Джейк.

– Ложный маневр, – пробормотала Ева, – для отвлечения внимания. – Работая плечами, локтями, коленями, она начала проталкиваться в противоположную сторону от фейерверка. – Найдите, откуда палили, и остановите это.

– Я уже над этим работаю, – сказал Джейк и прокричал команду в коммуникатор. – А куда мы идем?

– На место преступления.

– Что? Я ничего не слышу в этом грохоте, – кричал он в коммуникатор. – Повторите!

Ева пробилась сквозь оживленную толпу, нырнула под ленту оцепления.

…И замерла, увидев женщину, отчаянно спорившую с офицером ДТП, охранявшим вход в туалетные комнаты.

– Кароли? – окликнула она женщину, и та стремительно обернулась.

Ее лицо было смертельно бледно, на щеках горели два красных пятна, на лбу наливался багровый синяк.

– Что? Что это значит? Я ищу своего сына. Я не могу найти сына. Где мой мальчик?

У нее что-то было с глазами, заметила Ева. Взгляд отстраненный, скорее всего, вследствие шока.

– Все в порядке. Я знаю, где ваш сын. Я отведу вас к нему.

– С ним все в порядке? Вы… Кто вы?

– Лейтенант Даллас. – Не отрывая глаз от лица Кароли, Ева извлекла жетон. – Я из полиции.

– Ладно. Хорошо. Он хороший мальчик, но он прекрасно знает, что нельзя уходить. Он должен был ждать меня здесь. Прямо здесь, на этом месте. Простите, что доставляю вам столько хлопот.

– Где вы были, Кароли? Куда вы пошли?

– Я? – Ее голос замер. – Я пошла в уборную. Разве нет? Простите, у меня голова разболелась. Я так испугалась из-за Пита… Эй, погодите, погодите, мне просто надо… – Кароли первой вошла в буфет, когда Ева открыла дверь. Она остановилась и воинственно подбоченилась. – Питер Джеймс Гроган! Сейчас ты у меня получишь.

Питер Джеймс Гроган, его брат и его отец среагировали как один человек: дружно бросились к ней через всю комнату.

– Разве я тебе не говорила, разве я не повторила сто раз, чтобы ты…

Ей так и не удалось договорить: муж и сыновья заключили ее в тройные объятия.

– Ради всего святого! Если ты думаешь, что это меня разжалобит, можешь не надеяться. Ну ладно, разве что самую капельку. – Она погладила мальчика, цеплявшегося за ее ноги, по волосам. – Стив? Стив? Ты весь трясешься. В чем дело? Что происходит?

Стив немного отстранился. Ровно настолько, чтобы поцеловать ее в губы.

– Ты… у тебя шишка на лбу. Ты ударилась головой.

– Я… – Кароли подняла руку и ощупала шишку. – Ай, больно! Когда это я стукнулась? Я себя как-то странно чувствую.

– Сядь. Пит, Уилл, дайте маме сесть. Садись сюда, Кароли, дай-ка мне тебя осмотреть.

Когда она села, он взял ее руки и прижал к губам.

– Теперь все будет хорошо. Все нормально.

«Нет, – подумала Ева, – еще далеко не все хорошо. Не для всех».

Кто-то был мертв. Кто-то вызвал эту смерть.

И оба они – и убитый, и убийца – пропали.

3

– Инспектор, прошу вас установить источник этих взрывов. Это место надо будет огородить. Мне нужен полный список офицеров ДТП и служащих на борту, включая арендаторов торговых площадей. Мне также нужны диски с камер наблюдения. Когда прибудут наши люди, они возьмут это на себя. Пибоди, поторопи их. – Ева бросила взгляд на семейство Гроган. Оставила им на семейное воссоединение еще минуту. – На пароме есть шлюпки, средства эвакуации?

– Конечно, есть.

– Надо их проверить, надо приставить охрану. Если что-то спускали на воду, я должна знать. Немедленно. Мне надо поговорить с охранником, который задержал миссис Гроган, когда она… вернулась. А пока просто запишите показания.

– Без проблем. Лейтенант, нам придется как-то разобраться с пассажирами. Хотя бы часть из них надо отпустить, высадить на берег.

– Я над этим работаю. Итак, пиротехника, служащие, диски, плавсредства, зоны оцепления. Давайте этим займемся.

Ева отвернулась от него и двинулась в тот угол, где сидела Кароли со своей семьей.

– Миссис Гроган, мне необходимо с вами поговорить.

– Мне хотелось бы обработать ей рану на голове. – Стив по-прежнему обнимал жену, словно стараясь оградить ее от опасности. – И вообще осмотреть ее как следует. Мне не помешал бы медицинский набор.

– Я найду вам аптечку, – пообещала Пибоди и бросила взгляд на Еву. – Наши парни будут на борту через пару минут.

– Хорошо. Найди аптечку. Организуй команду. Надо провести еще один обыск, прочесать весь паром сверху донизу. «Чистильщики» пусть работают в туалете. Попробуй установить, не пропал ли кто-нибудь еще из пассажиров.

– Слушаюсь.

Когда Пибоди вышла, Кароли покачала головой.

– Простите, я что-то туго соображаю. Так и не поняла, кто вы. Можете сказать еще раз?

– Лейтенант Даллас, Департамент полиции и безопасности Нью-Йорка.

– Полиция… – задумчиво проговорила Кароли. – Вам надо поговорить со мной? Знаю, я немного поскандалила с охранником. Но я была расстроена, я ужасно волновалась из-за Пита. Я не могла найти сына.

– Понятно. Миссис…

– Вы из полиции? А у вас есть шокер? – Пит с любопытством покосился на Еву. Теперь, когда мама вернулась и его привычному миру ничто не угрожало, в нем пробудился интерес.

– Не перебивай взрослых, – строго сказала сыну Кароли.

– Миссис Гроган, – снова начала Ева, но при этом отогнула полу жакета и показала кобуру. Мальчик ответил ей благодарной улыбкой. – Вы можете мне рассказать, что случилось, когда вы с сыном пошли в туалет?

– Вообще-то мы собирались купить чего-нибудь прохладительного, но Пит попросился в туалет, и мы туда завернули по дороге. Я ему велела никуда не уходить, ждать прямо на месте, если он первым выйдет.

– Но, мам…

– Мы об этом позже поговорим, – оборвала сына Кароли, и мальчик съежился на скамейке.

– А потом? – подсказала Ева.

– Потом я выждала минутку, убедилась, что Пит вошел в уборную, а сама я… – Ее лицо вдруг лишилось всякого выражения. – Как странно, – Кароли растерянно улыбнулась. – Я не вполне уверена. Должно быть, я ударилась головой. Может, я поскользнулась?

– В туалетной комнате?

– Я… Это ужасно глупо, но я не помню.

– Не помните, как стукнулись головой, или не помните, как вошли в туалетную комнату?

– Ни того ни другого, – призналась Кароли. – Должно быть, я и впрямь здорово приложилась. – Она ощупала пальцами шишку и поморщилась. – Мне не помешала бы таблетка.

– Я не хочу давать тебе болеутоляющее, пока не осмотрю как следует, – сказал Стив.

– Ладно, ты доктор, тебе виднее.

Ева вспомнила одно дело, которое расследовала не так давно. Там тоже речь шла о потере памяти. Или о ее похищении.

– Сильно болит голова? – спросила она.

– Где-то между «паршиво» и «хреново».

– Если вы пытаетесь вспомнить, боль усиливается?

– Если пытаюсь вспомнить, как я стукнулась? – Кароли закрыла глаза, зажмурилась крепко-накрепко. – Нет, по-прежнему между «паршиво» и «хреново».

– Есть тошнота, детка? Перед глазами не плывет? – Стив посветил ей в глаза узким фонариком, проверяя реакцию зрачков.

– Нет. Я чувствую себя так, будто врезалась в стену или кто-то здорово саданул меня по голове. Вот и все.

– На двери уборной висела табличка «Туалет не работает», – напомнила Ева.

– Табличка… Да, верно! – Взгляд Кароли повеселел. – Это я помню! Точно помню! Значит, я… но я не могла… Нет, я точно знаю, что я не пошла искать другую уборную. Я бы ни за что не оставила Пита. Должно быть, я все-таки вошла. Наверняка вошла, иначе как бы я оттуда вышла? Но он не ждал меня в условленном месте. Должно быть, я поскользнулась и ударилась головой, поэтому и путаюсь в деталях. Я только не понимаю, почему все это интересует полицию.

– Миссис Гроган, вас не могли разыскать больше часа.

– Разыскать? Меня? Да это безумие! Я просто… – Но Кароли бросила взгляд на часы и побелела как полотно. – Но этого не может быть! Это неправильное время! Мы с Питом отлучились всего на несколько минут. Поездка на пароме занимает всего полчаса, даже меньше, минут двадцать пять, а мы только-только отъехали. Тут что-то не так.

– Никто не мог тебя найти. Мы не могли тебя найти, – сказал Стив. – Мы страшно испугались.

– О господи! – Не сводя глаз с мужа, Кароли нервно поправила волосы. До нее только теперь стало доходить. – Я что, куда-то забрела? Ударилась головой и пошла куда глаза глядят? Может, у меня сотрясение, ушла сама не знаю куда. – Она взглянула на Пита. – И я еще на тебя накричала, хотя это я ушла. Прости, малыш. Мне очень жаль. Честное слово.

– Мы думали, ты умерла, потому что там была вся эта кровь. – Мальчик спрятал лицо на груди у Кароли и заплакал.

– Кровь?

– Миссис Гроган, офицеры ДТП уведомили Департамент полиции и безопасности Нью-Йорка не только из-за вашего исчезновения, но еще и потому, что в помещении, куда, как вы говорите, вы вошли, было обнаружено значительное количество крови на полу, а также брызги крови на дверях кабинок.

– Но… – Дыхание Кароли стало частым и неглубоким. Она растерянно взглянула на Еву. – Это не моя. Я в порядке.

– Да, это не ваша кровь. Вы вошли в туалетную комнату, – подсказала Ева, – несмотря на табличку «Туалет не работает».

– Я не помню. В голове просто пустота. Как будто память стерли. Я помню, как провожала взглядом Пита, пока он не вошел в мужской туалет, и я… Я помню, что видела табличку, но потом… ничего не помню. Я бы вошла, – добавила Кароли. – Да, именно так я бы и сделала. Просто проверить. Ну, понимаете, я уже была там, на месте, так почему бы и не проверить? Я не могла оставить Пита. Но я не помню, как вошла и… как вышла. Но я должна была войти, ведь я же оттуда вышла! Наверно, выбежала с воплями, если видела там кровь по всему полу и по стенам. Нет, это не имеет никакого смысла.

– Не имеет, – согласилась Ева.

– Я никому плохого не делала. Я бы не смогла.

– Я и не думаю, что это вы кому-то пустили кровь.

– Час. Я потеряла целый час. Как это может быть?

– У вас такое бывало раньше?

– Нет. Никогда. Нет, бывало, конечно, что я не замечала, как идет время, понимаете? Но в этот раз все было по-другому.

– Уилл, а ну-ка принеси маме попить. – Стив весело улыбнулся старшему сыну. – Держу пари, ей это необходимо.

– По правде говоря, – Кароли смущенно улыбнулась, – мне бы очень хотелось воспользоваться туалетом.

– Хорошо. – Ева бросила взгляд на открывающуюся дверь. Вошла Пибоди с медицинским набором. – Одну секунду. – Она подошла к напарнице. – Отдай набор Грогану, а женщину отведи в туалет. Не отходи от нее ни на шаг.

– Есть. Мы на борту, идет обыск от палубы к палубе. Должна признать, аборигены начинают нервничать.

– Ясно, – кивнула Ева. – Но им придется еще немного потерпеть.

– Я тут подумала… Может, все это какой-то розыгрыш? Чья-то глупая шутка? Кто-то разливает ведро крови в туалете, вешает табличку, а сам сидит и ждет, пока кто-нибудь туда сунется.

– Тогда зачем вешать табличку?

– Ладно, это прокол в сценарии, но…

– А как они протащили на борт пару литров человеческой крови? И где пропадала миссис Гроган целый час?

– Значит, уже несколько проколов.

– Не отходи от нее, слышишь, – повторила Ева. – Узнай, где они остановились в Нью-Йорке. Давай организуем им отправку на берег, пусть ее осмотрит врач в больнице, и я хочу, чтобы их взяли под наблюдение. – Она оглянулась. – Если она что-то видела, кто-то, возможно, тот, кто в ответе за кровь, начнет ею интересоваться.

– Я ее прикрою. Симпатичная семья, – добавила Пибоди.

– Да уж. Добро пожаловать в Нью-Йорк!

Ева отыскала взглядом Джейка.

– Все аварийные плавсредства на месте. – Он передал ей файл с записями камер наблюдения. – Это со всех камер на борту. Вот список служащих, офицеров ДТП. Он надписан.

– Отлично. Откуда, черт побери, взялся этот фейерверк?

– Гм… – Он почесал голову. – Похоже, он начался на правом борту, может быть, на корме, насколько можно судить по траектории со слов свидетелей. Но материальных улик у нас нет. Нет ни пепла, ни механизма. Пока ничего, поэтому я не уверен, что пиротехника сработала на борту.

– Странно! – Ева окинула задумчивым взглядом бухту.

– Полиция заполонила весь паром, бригада криминальных экспертов исследует место преступления. Если только это место преступления, – добавил он. – Мы установили местонахождение каждого офицера ДТП на борту. Ваши люди вместе с моими опрашивают пассажиров, особенно тех, что оказались вблизи от места преступления. Пока не выявили никого, кто что-либо видел, но, согласитесь, таскать с собой труп и остаться незамеченным – трудновато.

– Точно подмечено.

– Что нам теперь делать?

Насколько Ева могла определить, возможностей было всего две. Убийца, если убийство действительно имело место, каким-то образом сошел с парома. Или убийце еще предстоит сойти с парома.

– Похоже, мы едем на Стейтен-Айленд. И вот как мы поступим.

Ева прекрасно понимала, сколько потребуется времени и терпения, чтобы идентифицировать, обыскать и допросить около четырех тысяч человек, сошедших с парома на терминале Сент-Джордж, прежде чем их отпустить. К счастью, большую часть пассажиров составляли дети. Ева хотя и считала, что дети – существа странные и часто жестокие, но представить убийцей ребенка решительно не могла.

– Дело движется, – доложила Пибоди.

Ева одобрительно хмыкнула.

– Обыск идет, – продолжала Пибоди. – Пока не обнаружено ни тело, ни оружие, и в кладовке не прячется убийца.

Ева продолжала просматривать на своем карманном компьютере записи с камер наблюдения при посадке пассажиров на паром.

– Тело к этому времени уже выброшено.

– Каким образом?

– Каким образом, я не знаю, но оно либо выброшено, либо перемещено. Два обыска, на этот раз с детектором трупов. Сам убийца или сообщник использовал фейерверк для отвлечения. Устремить всеобщее внимание в одном направлении, а самому сделать свое дело, пока в эту сторону никто не смотрит. Без вариантов.

– Но это никак не объясняет, каким образом он вытащил тело из туалета, – возразила Пибоди.

– Нет, не объясняет.

– Ну, если это не розыгрыш, тогда, может, временна́я воронка?

Ева оторвала глаза от мини-экрана и с презрительной жалостью взглянула на Пибоди.

– Ну, я же росла в общине… Можно сказать, выросла на временны́х воронках. Вполне научная теория. – Пибоди со вздохом взглянула на ярких тропических рыб, плавающих за стеклом огромного аквариума, установленного в терминале.

– Он не выбросил тело за борт, не прыгнул сам и не уплыл, как рыба, – продолжала Пибоди. Увидев, что Ева не отвечает, Пибоди беспомощно вскинула руки. – Да брось, Даллас, из туалета выбраться невозможно на глазах у десятков людей.

– Ну почему же на глазах? Ведь все смотрели на воду. Кровь сейчас везут в лабораторию. Посмотрим. Если окажется, что она вытекла из живого тела – надеюсь, мы его идентифицируем по ДНК, – значит, у преступника был способ выбраться из туалета и даже соскочить с парома. И он этим способом воспользовался.

– Параллельная Вселенная. Есть много научных теорий в пользу этой гипотезы.

– Держу пари, подобные теории доказывают существование фей, порхающих по лесам на блестящих крылышках.

– Насмешничаешь, да?! – Пибоди погрозила пальцем. – Вот чем ты занимаешься, Даллас.

– В моем мире это называется здравым смыслом.

К ним подошел Джейк Уоррен.

– Осталась примерно половина пассажиров. Может, чуть меньше.

– Вы там случаем не наткнулись на временну́ю воронку или параллельное? – осведомилась Ева.

– Опять ты за свое, – упрекнула Еву Пибоди.

– Э-э-э… Нет, пока нет. Ни оружия, ни трупа, и пока все, кто прошел через автомат-контроль и через опрос на терминале, живы.

– Я вернусь на борт, – сказала Джейку Ева. – Если что-то найдете – все, что угодно, – дайте мне знать. Пибоди, со мной.

– Послушайте, – Джейк тронул Пибоди за плечо, когда она двинулась вслед за Евой. – Мы тут, наверно, застрянем надолго. Может, мы могли бы вместе выпить, когда все закончится? Ну, знаете, сбросить напряжение?

Пибоди растерялась, краска смущения и удовольствия залила ей щеки.

– Гм… Ну что ж… Это мило. Я хочу сказать, очень мило с вашей стороны – пригласить меня и все такое. Но я не одна, я живу с одним человеком. С парнем из электронного отдела. Мы с ним… Понимаете, мы с ним живем. Вместе.

– Что ж, ему повезло, – сказал Джейк, и Пибоди еще больше покраснела. – Может, когда-нибудь встретимся за кружечкой пивка? Чисто по-дружески.

– Может быть. – Пибоди послала ему улыбку и поспешила вслед за Евой.

– Ты забыла, что значит «со мной»?

– Нет. Я, например, помню, что я с Макнабом. Я про это не забыла, даже когда Джейк за мной приударил.

– Это совсем другое дело, – строго сказала Ева. – Прошу прощения, что прервала ваш разговор. Может, вы с Джейком хотите устроить перерыв, пойти выпить, познакомиться поближе. А мы пока посидим, погадаем: где же пропавший труп и где убийца? Мы ведь можем этим позже заняться, верно? Мы же не хотим, чтобы расследование убийства помешало назревающему роману, разве нет?

– Я тоже умею подкалывать, Даллас. Но он и вправду пригласил меня выпить.

– Мне занести это в дневник под сегодняшней датой?

– Черт! – Пибоди поднялась по трапу на паром следом за Евой, не зная, дуться ей или самодовольно улыбаться. – Я вообще-то заработала две галочки в рубрике «позитив». Во-первых, приятно, когда за тобой приударяет сексуальный инспектор ДТП. А во-вторых, могу гордиться тем, что я верная и преданная подруга своего парня: я ведь ему отказала. У меня есть собственный сексуальный умник. И вообще, за мной редко кто приударяет, если не считать Макнаба, но он не считается, потому что мы с ним живем. В общем, это знаменательное событие.

– Ладно, проехали. Мы можем двигаться дальше?

– Имею право хотя бы пять минут насладиться успехом. Все, молчу, – проворчала Пибоди, встретив грозный взгляд Евы. – А уж получить удовольствие по полной программе постараюсь в личное время.

Не дослушав Пибоди, Ева пересекла опустевшую, если не считать копов и «чистильщиков», палубу и обратилась к одному из экспертов-криминалистов:

– Шуман, что у тебя?

Ева знала его как надежного, много повидавшего профессионала, столь же привычного к лаборатории, как и к работе на месте преступления. Он уже снял защитный костюм и бахилы и стоял, разворачивая пластинку жевательной резинки.

– Что у нас есть? Около двух литров крови, большой разброс брызг. Есть частицы кожи, волокна и чертова уйма отпечатков. Надо будет все это доставить в лабораторию, провести полный анализ, но мы уже установили группу крови – А, резус отрицательный. Множественные образцы с разных точек подтверждают, что вся эта кровь принадлежит одному человеку. Кто бы это ни был, он так же мертв, как мой дядя Боб… И никто из знавших его не оплакал его кончину.

Шуман сунул резинку в рот, задумчиво пожевал и продолжил:

– Могу тебе сказать, чего у нас нет. Нет ни тела, ни кровавого следа, нет на данный момент ни малейшего понятия, как упомянутое тело, черт бы его побрал, вышло из сортира.

– Как скоро ты сможешь мне сказать, откуда кровь? Из живого тела или из какого-нибудь ведра?

– Я это сообщу тебе позже. Было бы не так интересно, если бы оказалось, что из ведра, зато это имело бы смысл. Но дело в том, что разброс брызг соответствует ранениям, нанесенным на месте. – Шуман задумчиво жевал, он был явно заинтригован. – Похоже на резню в кино. Кто-то вошел туда живым, и там ему кишки выпустили. А потом стало еще интереснее: тело растворилось в воздухе.

– Да уж куда интереснее, – проговорила Ева. – Вы там закончили? Можно войти?

– Все зачищено.

Шуман вошел вместе с ней. Пара «чистильщиков» еще возилась около умывальников, изучала водопроводные трубы.

– Мы все проверяем, – сказал Шуман. – Но надо иметь при себе волшебную таблетку, превращающую в лилипута, чтобы просочиться в водопровод. Мы проверим отдушины, полы, стены, потолки.

Ева запрокинула голову и взглянула на потолок.

– Убийце пришлось транспортировать себя, труп и живую женщину. Может, убийц было несколько?

Она передвинулась и начала изучать брызги на дверях кабинок и на стенах.

– Жертва стоит примерно здесь. Поскольку дело происходит в женском туалете, будем считать, что это женщина. Убийца первым делом перерезает жертве горло. Я бы так и сделала. Таким образом, жертва не может позвать на помощь. Очевидно, основной выброс – из яремной вены – частично блокирован телом убийцы.

Ева обхватила рукой шею.

– Жертва хватается за горло, кровь бьет прямо сквозь пальцы, от этого больше брызг, но она еще не падает. Пока еще нет. Она отпрянула к стене, там мазки крови, пытается повернуться – еще мазки. Он опять бьет жертву ножом, отсюда брызги на соседней кабинке и еще ниже – вот здесь на стене. Наверно, был еще удар, жертва отшатнулась вот сюда. – Ева отступила на шаг назад. – Может, пыталась добраться до дверей, но он остановиться не может, колет и режет, колет и режет… Жертва падает. Истекает кровью на месте падения.

– Мы это проверим, как я сказал, – заметил Шуман, – но я тоже так читаю картинку.

– Убийца в крови с ног до головы.

– Если он и умывался над любой из этих раковин, – вставил Шуман, – он не оставил никаких следов. Ни в умывальнике, ни в стоке.

– Защитный балахон? Перчатки? – предположила Пибоди.

– Вероятно. Но если он сумел вытащить отсюда мертвое тело, можно предположить, что и сам мог выйти весь в крови. Следа нет, – повторила Ева. – Нет следов волочения. Даже если он подхватил и вынес отсюда труп, остался бы кровавый след. Он должен был все упаковать. Если примем гипотезу о защитном балахоне и перчатках, о мешке для трупа или еще о чем-то в этом роде, значит, он все спланировал, подготовился, и уж будьте уверены, у него был план отхода. Появление Кароли стало для него неожиданностью, но она не доставила ему особых хлопот. Он решил проблему.

– Но он ее не убил. Практически даже не ранил, – заметила Пибоди.

– Верно. – Этот момент сильно смущал и Еву и ставил ее в тупик. – А ведь он запросто мог ее убить. Дверь не запирается. По закону о технике безопасности запрещено ставить замки на внешние двери общественных туалетов с несколькими кабинками. Ему пришлось довольствоваться табличкой «Туалет не работает», хотя вся операция должна была занять несколько минут. Убийство, заметание следов, транспортировка трупа. А Кароли пропала, и ее не могли найти больше часа, значит, куда бы он ни пошел, куда бы ни унес тело, ему требовалось время.

– На пароме места много. Вентиляционные каналы, отдушины, отсеки, переходы, кладовки. Здоровенные трубы отопления и охлаждения, внутренние кабины, – заметил Шуман. – Санитарные баки, склады инвентаря, технические зоны. Мы тут все осмотрели, но я не понимаю, как он, черт побери, мог отсюда выбраться.

– Давай установим, куда он пошел, и двинемся в обратную сторону. Кроме того, мы должны установить, кто был жертвой и за что ее покромсали на пароме. Наверняка жертва не была случайной, в противном случае тут была бы и кровь Кароли Гроган.

На данный момент, решила Ева, лучше оставить помещение в руках «чистильщиков».

4

– Почему он не убил Кароли? – вслух размышляла Пибоди, когда они вернулись на палубу. – Это было бы куда проще. Просто перерезать ей горло и вернуться к своим делам. Он же даже не пытался скрыть свое преступление. Очевидно, что там произошло убийство, вся эта кровь сама за себя говорит.

Ева прошла к корме, стараясь реконструировать в уме ход событий, укладывающийся хоть в какую-нибудь логику.

– Непременно спрошу его об этом при первой же возможности. Вряд ли ему просто повезло, что она не может вспомнить. Посмотрим, каково будет заключение медиков, когда они ее осмотрят. Но есть вопрос поважнее. Зачем вообще ему создавать себе лишние проблемы, воздействуя на ее память? И что такое было с собой у убийцы, что могло подавить память?

– Гипноз?

– Я этого не исключаю. – Ева прислонилась спиной к поручню, разглядывая две дымовых трубы. – Они ненастоящие, чистая показуха. Просто чтобы паром казался старинным. Слишком большие. В них вполне можно спрятать труп и тело женщины в бессознательном состоянии.

– Да, конечно. Если у него были сверкающие крылышки феи и шапка-невидимка.

Ева невольно рассмеялась.

– Очко в твою пользу. И тем не менее давай позаботимся, чтобы их проверили.

Она повернулась, когда к ним подошел Джейк Уоррен.

– Мы пропустили последних пассажиров через автоматический контроллер. Не хватает двоих. Всех проверили: пассажиров, команду, обслуживающий персонал. Двое из взошедших на борт не сошли на берег.

– Просто они сошли еще до того, как мы причалили, – уточнила Ева. – Этот паром не будет курсировать по своему маршруту вплоть до дальнейших распоряжений. Он опечатан по приказу Департамента полиции и безопасности Нью-Йорка. Охрана круглосуточная. Эксперты еще не закончили, они проверят каждый дюйм, включая эти штуки, – добавила она, указывая на дымовые трубы.

Джейк проследил взглядом за ее рукой.

– Ну что ж… это будет весело.

– Такое большое судно, такая сложная планировка… Есть где спрятаться и есть где спрятать. Он должен был знать судно хотя бы приблизительно.

– Допустим, ему было где спрятаться, но это никак не объясняет, как он выбрался из туалета, да так, что никто его не видел. Если только он не превратился в невидимку.

Эти слова Джейка вызвали краткий смешок у Пибоди. Ева бросила на напарницу ледяной взгляд.

– Мы будем работать со свидетельницей и с уликами. Мы свяжемся с вами, инспектор.

– Вы уходите?

– Мы еще раз проверим диски с камер наблюдения, допросим Кароли Гроган, посмотрим, что нам дадут наши эксперты. Чем скорее мы узнаем имя жертвы, если вообще есть жертва, тем скорее перейдем к поискам убийцы. Вы, наверно, захотите заменить моих людей своими в охране судна. Никто не должен взойти на паром без разрешения.

– Хорошо.

– Двинули, Пибоди.

– Э-э-э… детектив? Если ваша ситуация вдруг изменится…

Опять Пибоди почувствовала, как краска заливает ей щеки.

– Это маловероятно, но спасибо. – Пибоди припустилась бегом, чтобы догнать широко шагающую Еву. – Опять на свидание пригласил.

– Запишу на скрижалях при первом же удобном случае.

– Оно того стоит, – пробормотала Пибоди. – Честное слово. – Она рискнула и оглянулась через плечо, прежде чем они взошли на катер. – Я думала, мы задержимся, обойдем еще разок весь паром.

– Там и без нас полно народу, пускай работают. – Ева напряглась, когда катер рванул вперед, словно по ним выстрелили из пушки. – Вот вопрос… точнее, даже не один. Зачем убивать в общественном туалете на пароме во время движения по воде? Легкого пути отхода не существует. Почему бы не бросить тело? Если тебе помешала случайная свидетельница, почему бы ее не убрать? Зачем ее щадить? И зачем прятать ее на час? К чему такие хлопоты?

– Даже если мы найдем ответы на все эти «зачем?», все равно остается вопрос «как?». Много разных «как?».

– Это в следующей колонке. Как Кароли Гроган была перемещена с места убийства в другое место? И – к черту колонки! – почему она ничего не помнит? Как было перемещено тело – если там было тело? Все это возвращает нас к одному вопросу: кем была жертва? Остальные лучи расходятся отсюда.

– Жертва, скорее всего, женщина. Или убийца женщина. По крайней мере один из них, вероятно, женщина. Это имеет смысл с учетом специфического места убийства.

– Согласна, и компьютер согласен. Я провела вероятностный тест. Восемьдесят пять процентов за то, что замешана женщина – жертва или убийца. – Ева извлекла зазвонивший телефон и увидела на дисплее личный код Рорка. – Привет.

– И тебе привет. – Его лицо, светящееся красотой падшего ангела, заполнило экран. Темные брови удивленно поднялись над ослепительно-синими глазами. – Ты в бухте? Случай на пароме?

– Черт, уже утекло. Что тебе известно?

– Совсем немного. Ни единого намека на убийство. – В его голосе слышался певучий, негромко шепчущий ирландский акцент, неизменно волновавший Еву. Даже сейчас, когда она ракетой летела по волнам обратно к Манхэттену. – А что, кто-то убит?

– Вот это и есть вопрос на миллион. Надеюсь, наша лаборатория сумеет его прояснить. Я как раз туда и направляюсь. Учти, могу опоздать домой к ужину.

– Так получилось, что я сейчас как раз в центре. Хотел пригласить свою жену на ужин в ресторане. Почему бы нам не встретиться в лаборатории, а потом уж решим, что нам дальше делать?

Ева не смогла придумать ни единого довода против, более того, она решила, что было бы неплохо обсудить с Рорком сложившуюся ситуацию. Свежий взгляд, а особенно его взгляд, поможет ей выявить новые версии.

– Хорошо. Ты мне там понадобишься. Вдруг придется давать взятку нашему Дики, чтоб поторопился с идентификацией.

– Обожаю подкупать представителей власти. Увидимся в самом скором времени.

– Здорово, правда? – воскликнула Пибоди, когда Ева убрала телефон в карман. – Приятно иметь парня под рукой.

Ева хотела резко одернуть Пибоди, но потом решила, что здесь при таком шуме никто не сможет их услышать. Да и почему бы и не поболтать, раз уж все равно пока делать нечего?

– Не стану спорить.

– Еще бы! Когда симпатичный парень вроде Джейка с тобой флиртует, это клево, но знать, что меня ждет Макнаб, что мы с ним будем прижиматься друг к другу, это супер!

– Вот почему тебе непременно нужно твердить о том, как вы с Макнабом занимаетесь сексом? Теперь у меня голова разболится, и никакая таблетка не поможет.

– Прижиматься друг к другу – это еще не секс. Это бывает до или после секса. Мне особенно нравится после секса, когда мы оба согрелись и размякли, лежим, прижавшись друг к другу, как пара сонных щенков. – Пибоди покачала головой. – Меня заводит.

– Какое счастье, что ты поделилась этим со мной! Давай покончим по-быстрому с этим идиотским расследованием, чтобы ты могла поскорее получить свою порцию щенячьих обжиманий.

– Знаешь, у меня есть новый прикид, я его как раз берегла для такой ночи, когда…

– Хватит, Пибоди, остановись на этом самом месте. Не вздумай продолжать, – предупредила Ева. – Клянусь всем святым, я брошу тебя за борт, а потом поверну катер и пройдусь по тебе, пока ты пыхтишь и глотаешь воздух ртом.

– Жестоко. Ладно, может, это самое сделал убийца: бросил жертву в воду, а потом сам прыгнул. Может, у него был костюм для подводного плавания.

– Если он бросил тело в воду, зачем вообще было его двигать? Он же не просто хотел убить, ему нужно было тело.

– Ой… Знаю, детективам не положено говорить «ой», но… зачем ему понадобилось тело?

Ева прищурилась.

– Трофей.

– Заметь, я не говорю «ой».

– Не говоришь, но думаешь. Доказательство, – добавила Ева. – И мне это кажется более правдоподобным, чем трофей. Труп – неоспоримое доказательство смерти. На данный момент у нас такого доказательства нет. А у него есть. И это приводит нас к новому «зачем?». Зачем ему доказательство?

– Может, плата? – Ева кивнула, а Пибоди вскинула руки. – Но для заказного убийства больно уж грязная работа. И слишком все сложно. Не похоже, что он профессионал.

– Верно, не похоже. Если только не учитывать всего остального. Пропавший труп, общественное место, двое людей, растаявших, как дым. Мне кажется, что это очень профессионально.

Ева думала об этом всю дорогу до лаборатории. Слава богу, ехать уже пришлось не по воде, а по асфальтированной дороге. Казалось, Нью-Йорк этой летней порой раскрылся, как маковая коробочка, выбросив наружу из потаенных уголков толпы туристов и наживающихся на них уличных воров. Уличные торговцы бойко продавали холодные напитки и мороженое, всучивали приезжим дешевые сувениры, поддельные наручные часы, рабочего ресурса которых едва хватало до возвращения доверчивого бедолаги в гостиницу, пестрые «шелковые» шарфы, модные солнцезащитные очки и сумочки, которые можно было принять за оригиналы разве что на расстоянии в полквартала, да и то зажмурив один глаз.

Высыпали на тротуары и продавцы цветов со своим благоухающим и красочным товаром, и любители поесть на свежем воздухе, наслаждающиеся солнцем за стаканом вина и наперсточной чашечкой кофе эспрессо.

Оживилось уличное движение – наземное и воздушное, тротуары – обычные и бегущие – были забиты до отказа, и все эти машины и люди гудели, шумели и мчались в неостановимом движении.

Ева заметила Рорка еще до того, как припарковалась. Он стоял у дверей унылого здания, внутри которого находился гудящий улей криминалистической лаборатории. Костюм антрацитового цвета безупречно облегал его высокую стройную фигуру, а галстук был таким же ослепительно-синим, как и глаза Рорка.

Иссине-черные волосы роскошной гривой обрамляли его прекрасное лицо, синие глаза на этот раз были скрыты темными очками. Рорк положил в карман миниатюрный компьютер, на котором работал, поджидая Еву, и двинулся ей навстречу.

Ева в который раз подумала, что он похож на киногероя, только никакому киногерою не снилась такая непринужденная импозантность. И Рорку это чертовски шло: ведь он был богатейшим человеком на планете, включая и ее спутники, да притом достиг богатства всеми правдами и – да-да! – неправдами, буквально вытащил себя за уши из нищих трущоб Дублина.

– Позвони, проверь, как там Кароли, – сказала Ева Пибоди. – Узнай, закончили ли они с медосмотром и что установили.

Ева увидела, как губы Рорка изогнулись в улыбке, когда они двинулись навстречу друг другу. Даже не видя его глаз за стеклами очков, она знала, что эта улыбка светится в них. И ее сердце совершило головокружительный кувырок. Пришлось признать, что Пибоди права: приятно иметь такого парня под рукой.

– Лейтенант! – Он взял ее за руку и, хотя она грозно нахмурилась, пытаясь ему помешать, легко коснулся губами ее губ. – Привет, Пибоди. У тебя соблазнительно растрепанный вид.

– Ну да, – Пибоди попыталась пригладить волосы, но безуспешно. – На лодке каталась.

– Я так и понял.

– Пибоди, узнай, как там свидетельница, – повторила Ева и вошла в здание лаборатории.

– Чему именно она стала свидетельницей? – спросил Рорк.

– Скажи мне сначала, что говорят в новостях. У меня времени не было подключиться.

– Я слышал только обрывки, пока ехал в центр на встречу. Говорят, женщина пропала на туристическом пароме, а потом нашлась. Или не нашлась. Возможно, кто-то пострадал или упал за борт.

Он продолжил перечисление, следуя за Евой и Пибоди по коридору.

– Основной упор сделан на то, что офицеры ДТП и Нью-йоркской полиции задержали паром на два с лишним часа, а потом еще опросили и обыскали всех пассажиров при высадке. Многие пассажиры сделали заявления и предоставили разного рода съемки средствам массовой информации. Так что можешь себе представить, все каналы только об этом и говорят.

– Прекрасно. – Ева предпочла спускаться по эскалатору, а не на лифте. – Так даже лучше.

– Кто-то пропал? Кто-то умер?

– Кое-кто пропал, но потом нашелся. Возможно, кое-кто умер, но тела нет. При высадке недосчитались двоих пассажиров.

– То есть убийцы и жертвы? Куда же они делись?

– Еще один вопрос на миллион. – Ева сошла с эскалатора. – На полу в общественном туалете на пароме пара литров крови. Прежде всего надо узнать, чья это кровь.

5

Ева шла по лабиринту, разделенному стеклянными стенами. За этими стенами лаборанты работали с микроскопами и голограммами, с муляжами и роботами, с крохотными ампулами и какими-то загадочными растворами.

Воздух был наполнен гулом машинных и человеческих голосов, сливающихся воедино. Еве этот шум казался пугающим. Никогда ей не понять, как люди могут работать день за днем в огромном помещении без единого окна.

Она застала заведующего лабораторией Дики Беренски в его кабинете. Он бесшумно скользил в кресле на колесиках вдоль длинного белого прилавка, работал одновременно на нескольких компьютерах. На личном уровне Беренски Еву раздражал, как камешек в ботинке, но она не могла отрицать его сверхъестественных профессиональных способностей.

Он вскинул взгляд, склонив яйцевидную голову набок при ее приближении, и Ева засекла жадный огонек, вспыхнувший в глазах Дики, когда он увидел Рорка.

– Ты сегодня с эскортом, Даллас, – иронически заметил Беренски.

– Даже не пытайся клянчить у гражданского лица выпивку или билеты на матч. Или деньги.

– Эй! О чем это ты?

Дики попытался напустить на себя оскорбленный вид, но вышло не очень убедительно.

– Давай поговорим о крови.

– Крови много. Я получил первые образцы два часа назад, а скоро доставят остальные. Их мы тоже проверим. Возможно, кровь из нескольких источников. Я бросил своего спеца по крови на реконструкцию сцены – с лужей и брызгами – по съемкам с места. Чертовски много крови.

– Свежая или замороженная?

Дики засмеялся.

– Свежая. – Он набрал на клавиатуре какой-то код, и компьютерный экран заполнили причудливые кляксы ярко-красного, желтого и синего цвета. – Нет следов хранения в холодильнике, мгновенной заморозки, оттаивания или дегидратации.

Он вывел на другой экран новые кляксы и узоры, раскрашенные иначе.

– Темпы и время коагуляции говорят, что эта кровь пролилась примерно за два часа, – может, чуть больше, – до того как я провел анализ. Это соответствует указанному вами времени.

– Другими словами, образец вытек из живого человеческого тела между часом и двумя сегодняшнего дня, – заключила Ева.

– Что я и говорил. Группа А, резус отрицательный, человеческая кровь, тромбоциты и холестерол в норме, венерических заболеваний нет. Мы отфильтровали следы других выделений и плоти. Двойные икс-хромосомы.

– Женщина.

– Можешь смело заключать пари. Сепарируем другие телесные жидкости, когда получим образцы покрупнее. «Чистильщики» говорят, они и волосы там нашли. Мы сможем дать вам практически все. Жидкости, плоть и волосы. – Дики широко ухмыльнулся. – С такими образцами я мог бы воссоздать ее, черт побери.

– Отличная мысль. А ДНК?

– Проверяю. Придется подождать, да и где гарантия, что она есть в базе? Может, получим родственника. Я запрограммировал поиск по полному совпадению и по кровным родственникам.

«Ничего не упускает, – подумала Ева. – Когда Беренски вонзает свои острые зубки в добычу, он ее ни за что не выпустит».

– Говорят, там и волокна были.

– Как я уже сказал, мы сепарируем и отфильтруем. Волосы и волокна я отдам Харпо. Она в своем деле королева. Но я не смогу вытащить идентификацию убитой из своей задницы. Или она есть в базе, или… Эй! – Он повернулся в кресле и подъехал к дальнему компьютеру, который подал голос. – Сукин сын! У нас есть совпадение! Вот какой я молодец!

Ева приблизилась к компьютеру и внимательно изучила удостоверение и данные, появившиеся на экране.

– Скопируй на мой комп, – приказала она. – И мне нужна распечатка. Итак, Дана Бакли, возраст – сорок один год, родилась в Сиу-Сити, штат Айова. Ну, родилась – это понятно. А вот почему ты умерла, Дана Бакли?

– Симпатичная юбчонка, – заметил Беренски.

Ева пропустила его слова мимо ушей.

Голубоглазая блондинка, думала она, светлая кожа, хорошенькая, этакая деревенская простушка, кукурузой вскормленная. Так, рост, вес, родители умерли, братьев и сестер нет, детей нет, браки или сожительства не зарегистрированы.

– Род занятий в настоящее время – независимый консультант. Что эти данные говорят сообразительному следователю, детектив? – обратилась Ева к Пибоди.

– Что у погибшей не было семейных связей, нет нанимателя, который подтвердил бы ее личность или предоставил бы о ней более подробную информацию. Что заставляет сообразительного следователя сказать «гм».

– И впрямь заставляет. Она указывает домашний и служебный адрес здесь, в Нью-Йорке, на Парк-авеню. Пибоди, проверь.

– Это «Уолдорф», – подсказал стоявший сзади Рорк.

– В смысле «Астория»?

Ева оглянулась на него, увидела, что он кивает, и заметила огонек в его глазах, когда их взгляды встретились.

«Вот черт», – подумала она, но вслух решила ничего не говорить. Пока.

– Проверь, числится ли она у них в журнале, – велела Ева Пибоди. – Сделай распечатку удостоверения, перешли администрации отеля, посмотрим, узнают ли они ее. Быстрая работа, Беренски.

– После быстрой работы я люблю отдохнуть с парой хороших бутылок вина.

Ева схватила распечатку и двинулась к выходу, даже не оглянувшись на него.

– Стоило хотя бы попытаться, – бросил Беренски ей в спину.

– В «Уолдорф-Астории» не зарегистрирована Дана Бакли, – доложила Пибоди, догоняя Еву. – В администрации по фото ее не опознали. Эти новые данные заслуживают второго «гм».

– Возвращайся в управление, прокачай ее по полной. Начни с дисков наблюдения на пароме. Перекинь копию на мой домашний комп. Я хочу еще раз допросить Кароли, показать ей распечатку. Может, она скажет, видела ли убитую на пароме.

– Нам повезло, что так быстро установили личность по ДНК. Я дам тебе знать, если что-нибудь на нее найду. – Пибоди послала короткую улыбку Рорку. – Увидимся позже.

Ева заговорила только тогда, когда она с Рорком оказалась в машине. Она села за руль.

– Ты ее знал.

– Да в общем-то нет. Скорее я знал, кто она такая. Это сложно.

– Ты с этим связан каким-то образом?

– Нет. Я хочу сказать, что никак не связан с ней.

Ева почувствовала, как напряжение постепенно оставляет ее.

– Откуда ты о ней знаешь?

– Я впервые услышал о ней несколько лет назад. В то время мы работали над новой голографической технологией. Ее чуть не украли и украли бы непременно, если бы мы не обеспечили многослойную защиту. По правде говоря, через несколько слоев она пробилась, но в конце концов задела тревожный флажок.

– Корпоративный и промышленный шпионаж?

– Да. Я не знал ее как Дану Бакли, для меня она была Кэтрин Делотер. Полагаю, ты найдешь еще с десяток ее удостоверений, если не больше.

– На кого она работала?

Рорк пожал плечами.

– На того, кто предложит наивысшую цену. Она думала, что я могу заинтересоваться ее услугами, и добивалась встречи со мной. Это было лет семь-восемь назад.

– Ты ее нанял?

Рорк взглянул на Еву с укоризной.

– С какой стати? У меня нет необходимости воровать, а если бы и была, я и сам кое-что умею. Я дал ей понять, что не нуждаюсь в ее услугах. И не только потому, что никогда не краду и не крал идеи. Это низко и вульгарно.

Ева покачала головой.

– Твои моральные принципы не перестают меня восхищать.

– Как и меня – твои. Ну разве мы не прекрасная пара? Но я велел ей держаться от меня подальше, причем не только по этой причине. У нее репутация – моя разведка это подтвердила – не только шпионки, но и наемной убийцы.

Ева бросила на него быстрый взгляд.

– Убийцы?!

– Это опять-таки зависело от того, кто предложит наивысшую цену, насколько я смог узнать. Она наемник… то есть была наемником, она же мертва. Судя по всему, не боялась испачкать руки в крови. Пибоди ничего такого не найдет при стандартной проверке. Львиную долю заказов, если слухи верны, Бакли исполняла для разных правительств. Плата вполне приличная, особенно для того, кто готов глотки резать.

– Техношпионка, замешанная в мокрых делах, решила покататься на экскурсионном пароме. В результате она не только убита, но и бесследно пропала. Конкурент? Еще один наемный убийца? Мне показалось, что это работа профессионала, хотя… – а может, именно из-за того, что все было сделано грязно и сложно. Эта история очень заинтересует наши СМИ, когда станут известны подробности. Кому это нужно? Зачем? – спросила Ева.

– Может, убийца хотел что-то доказать? – Рорк пожал плечами. – Просто не знаю, что еще сказать. Тело сбросили с парома?

– Я так не думаю. – Ева рассказала ему все, лавируя в плотном потоке уличного движения по дороге в Ист-Сайд. – Итак, насколько я могу судить, он куда-то спрятал тело и свидетельницу, перенес их в укромное место на глазах у десятков, а может, сотен людей. Никто ничего не видел, а свидетельница ничего не помнит.

– Я должен задать очевидный вопрос. Ты уверена, что в туалетной комнате не было тайных выходов?

– Если только наш убийца не умеет превращаться в мышонка и ускользать по трубам, других путей отхода мы не нашли. Может, он утек через временну́ю воронку.

Рорк с улыбкой повернулся к ней:

– Ты серьезно?

Ева отмахнулась от него.

– Версия Пибоди. Это в ней хипповое прошлое говорит. Черт, может, он взмахнул волшебной палочкой и сказал: «Фокус-покус»? В чем дело? – спросила Ева, увидев, что Рорк нахмурился.

– Кое-что… в памяти шевельнулось. Дай мне над этим подумать.

– Пока ты еще не углубился в воспоминания… – Ева ловко вырулила на стоянку медицинского центра, куда отвезли Кароли Гроган. – Просто позволь мне сказать, что волшебных палочек не существует. И кролика в цилиндре нет, и альтернативной реальности тоже нет.

– Могу возразить, что в этой реальности большинство людей заметили бы окровавленный труп, выставленный напоказ у них под носом.

– А может, тело не выглядело как окровавленный труп. У них на борту есть пара больших корзин для хозяйственных нужд. Убийца кладет тело в корзину, выкатывает корзину на колесиках, как будто ничего особенного не произошло, обычные дела. Предупреждая следующий вопрос, скажу сразу: нет, обе корзины на месте, и ни в одной из них нет следов крови. Но это по крайней мере самая логичная гипотеза.

– Вполне логичная. – Ева припарковала машину, и Рорк вышел вместе с ней. – Но та же логика подсказывает: не убивай в помещении только с одним выходом, причем в общественном помещении, не уноси тело, не оставляй свидетельницу. В общем, трудно следовать одной логической линии, когда все остальные противоречат здравому смыслу.

– Это только кажется, что они противоречат здравому смыслу, пока не установишь причину и мотив. – Ева извлекла жетон, когда они вошли в оздоровительный центр.

Гроганы теснились в крохотной комнатке. Кароли сидела на кровати, на коленях у нее лежал букет цветов. Вид у нее усталый, заметила Ева. На ее лице отразилась тревога, когда она увидела Еву.

– Лейтенант, меня тут всю искололи, истыкали… И мяли, и в глаза чем-то светили, и просвечивали, и сканировали, и под микроскопом разглядывали. И все из-за этой шишки на голове. Я знаю, что-то случилось, случилось нечто ужасное, но, честное слово, это не имеет никакого отношения ко мне.

– Вы по-прежнему ничего не помните?

– Нет. Очевидно, я стукнулась головой и какое-то время пребывала в отключке. – Она выпростала руку из-под цветов и накрыла ладонью руку мужа. – Клянусь вам, со мной все в порядке. Не хочу, чтобы мальчики проводили каникулы в больничной палате.

– Это всего на несколько часов, – примирительно заметил Стив.

Младший мальчик – Ева вспомнила, что его зовут Питом, – забрался на кровать и пристроился под боком у матери.

– И все-таки. Мне очень жаль, что кто-то пострадал. Должно быть, кто-то пострадал, судя по тому, что говорит Стив. Я была бы рада помочь, честное слово. Но я ничего не знаю.

– Как голова?

– В висках стучит.

– Хочу вам показать одну фотографию. – Ева показала распечатку с удостоверения Даны Бакли. – Вы не узнаете эту женщину? Может, вы видели ее на пароме?

– Я не думаю… – Кароли вскинула руку и нервно затеребила марлевую повязку у себя на лбу. – Нет, не думаю…

– Там было много народу. – Стив придвинулся поближе, чтобы взглянуть на фотографию. – Мы по большей части смотрели за борт. – Он с беспокойством оглянулся на монитор, показавший подскок частоты пульса у его жены. – Не волнуйся, дорогая, спокойнее.

– Я не помню. Мня это пугает. Почему мне так страшно?

– Не смотри больше. – Уилл схватил фотографию. – Не смотри, мама. Не надо ее пугать. – Мальчик сунул фотографию Еве. – Она была на картинке.

– Ты о чем?

– Эта леди. Вот она. – Уилл вытащил из кармана миниатюрную камеру. – Мы делали снимки. Папа мне разрешил немного пощелкать. Она тоже есть на фото. – Он прокрутил кадры назад. – Мы много снимали. Я их просматривал, когда они увели маму на анализы. Вот она, видите? Это та самая леди.

Ева взяла камеру и взглянула на снимок. Плохо центрированный кадр. Толпа. И Дана Бакли сидит на скамейке, что-то тянет через соломинку из стакана с крышкой. На коленях у нее лежит портфель.

– Да, я вижу. Можно я заберу эту штуку на время? Она мне нужна. Я тебе потом верну.

– Берите насовсем, если нужно. Только не пугайте мою маму.

– Я вовсе не хочу пугать твою маму. Я не за тем пришла, – обратилась Ева напрямую к Кароли.

– Я знаю, знаю. Она… Это она пострадала?

– Да. Вам больно смотреть на ее фото, вас это расстраивает, правда?

– Я просто в ужасе. Не понимаю, почему. Там какой-то свет, – добавила Кароли после небольшого колебания.

– Свет?

– Яркая вспышка. Белая вспышка. Как увижу ее фото, мне становится страшно, так страшно! Белая вспышка, и больше я ничего не вижу. На минуту как будто слепну. Я… знаю, это кажется безумием, но, уверяю вас, я не сошла с ума.

– Тихо-тихо. – Пит начал гладить ее по волосам. – Не плачь.

– Я хочу поговорить с доктором. Если Кароли свободна, я собираюсь отвезти ее и мальчиков в гостиницу. Подальше отсюда. Мы закажем обслуживание в номерах. – Стив подмигнул старшему сыну. – Закажем кино на дом.

– О, да! – воскликнула Кароли. – Мне станет лучше, как только я уйду отсюда.

– Давайте поищем доктора, – предложила Ева и бросила многозначительный взгляд на Рорка.

Он кивнул и подошел к изножию кровати, пока Ева вместе со Стивом отправилась на поиски врача.

– Скажите, миссис Гроган, а где вы остановились?

На консультацию и оформление потребовалось еще полчаса, но Рорк не задал Еве ни одного вопроса, пока они не вышли из медицинского центра.

– Так что же случилось с леди? – спросил он Еву.

– Я попросила доктора изложить по-простому, для тупых, а то он с мужем Кароли ударился в науку – муж-то тоже доктор.

– Мне тоже можешь изложить по-простому, для тупых.

– Она в порядке, – сказала Ева, – серьезного или долгосрочного ущерба нет. Есть ушиб, легкое сотрясение, но самое интересное… Для тупых он назвал это «затемнением» зрительных нервов – на обоих глазах. Очень хотел провести еще один анализ, но он уже провел повторный тест и удостоверился, что «затемнение» понемногу исчезает. Но вряд ли Стив на этом успокоится. К тому же томография мозга показала какие-то заморочки в зоне памяти. Тоже что-то типа затемнения, но при повторной проверке и оно ушло. Токсикология чистая, – добавила Ева, когда они сели в машину. – Ни следа чего бы то ни было. Такая жалость! Вся логика вела меня именно туда.

– Логично было бы предположить, что здесь задействован блокатор памяти. Я этот вариант не исключаю. – Ева бросила взгляд на Рорка, а он покачал головой. – Нам придется кое-что проверить, когда до дому доберемся. Ты еще будешь беседовать с Гроганами?

– Да.

– Тогда найдешь их в «Паласе». Они переезжают сегодня вечером.

– В твоем отеле?

– Мне показалось, что им тесновато в больничной палате, и я решил, что им не помешает более высокий статус в награду за все их неприятности. К тому же там охрана лучше. Значительно лучше.

– Я помещу их под наблюдение, – сказала Ева. Она включила телефон, чтобы оповестить свою команду об изменениях. – Поехали домой, посмотрим, что там надо проверить.

6

Соммерсета, дворецкого Рорка и мастера на все руки, не было в холле, когда вошла Ева. Она заметила толстого кота Галахада, сидящего на столбике перил подобно лохматой горгулье. Он дважды мигнул двухцветными глазами, спрыгнул со столбика, приземлился с глухим стуком и подошел фланирующей походкой, чтобы потереться о ее ноги.

– А где мистер Макабр? – спросила Ева, почесывая кота за ушами.

– Перестань. – Рорк понимал, что мелкие стычки и перебранки между его женой и человеком, заменившим ему отца, вряд ли прекратятся в ближайшем будущем. – Соммерсет в моем кабинете, готовит фронт работ. Нам понадобится незарегистрированное оборудование, без него никак, – продолжал он, увидев, что Ева хмурится. – Только попробуй всерьез покопаться в прошлом убитой, сразу насторожатся некоторые «третьи стороны». И это еще не все.

Она взял ее под руку и повел вверх по лестнице.

– Если я не покопаюсь в прошлом убитой по установленным каналам, это будет выглядеть очень подозрительно.

– Ты же на это Пибоди бросила, – напомнил Рорк. – Можешь и сама покопаться для виду. Но по легальным каналам ты не найдешь того, что ищешь. Начни поиск по Бакли, по Гроган, по возможным причинам оптического «затемнения». В общем, делай все то, что ты должна делать, а потом приходи ко мне. Встретимся наверху. – Он взял ее руку и поцеловал пальцы. – И тогда займемся настоящими раскопками. Она шпионка и убийца по найму, Ева. Она работает на того, кто предложит наивысшую цену, или по собственной прихоти. И среди ее нанимателей фигурируют некоторые правительственные организации США, но тебе с ними не тягаться.

– Что еще? – Как же Ева ненавидела все эти игры «плаща и кинжала»! – Ты сказал, «это еще не все». Что еще?

Но Рорк покачал головой.

– Начинай свою проверку. Мы потом обсудим то, что я слышал, о чем знаю или подозреваю.

Не было смысла терять время на препирательства. Ева ушла в свой домашний кабинет и начала множественные проверки и поиски. Она послала по электронной почте письмо доктору Мире, ведущему психологу Департамента полиции и безопасности Нью-Йорка, и запросила подтверждение или опровержение теории массового гипноза. При этом она сама себе казалась дурой, но ей хотелось услышать экспертное мнение человека, которого она уважала.

Ей надо было систематизировать свои заметки и внести в них последние сведения, она созвонилась с Пибоди и прочитала все отчеты лаборатории и «чистильщиков». Никто из плывших на пароме не признал, будто видел нечто необычное, например, человека, транспортирующего труп. Увы, увы, подумала Ева. В графу «увы, увы» пришлось внести и информацию о том, что трубы и отдушины на месте преступления просто слишком малы и не могли быть пригодны для транспортировки тела.

Прочные стены, ни одного окна, одна дверь. А это значит, как ни фантастично это звучит, что убийца и его жертва покинули помещение через дверь.

Он не нырнул во временну́ю воронку, о которой говорила Пибоди, не задействовал телепортацию или инопланетный вневременной луч, не махал волшебной палочкой, он вышел в чертову дверь. И ей просто предстоит понять, как ему это удалось.

Ева подошла к тайному кабинету Рорка, приложила ладонь к сенсорной пластинке и отдала голосовую команду. Дверь открылась. Рорк сидел за подковообразной консолью с разноцветными, горящими, как драгоценные камни, кнопками, мигающими на гладкой черной поверхности. Окна были защищены экранами, пропускающими свет только в одну сторону. Свет заливал комнату светло-золотистым сиянием. На маленьком столике у окна был сервирован ужин: серебряные блюда под купольными крышками, открытая бутылка вина, искрящиеся резьбой хрустальные бокалы.

В представлении Рорка это был деловой ужин за работой.

Он уже перевязал длинные волосы ленточкой – всерьез погрузился в рабочий режим – и творил волшебство, в стремительном темпе задавая команды на клавиатуре, прикасаясь к сенсорным экранам.

– Во что вламываешься? – деловито спросила Ева.

– В разные агентства. Тут у меня ЦРУ, внутренняя безопасность, Интерпол, Ми-5, Глобальная полиция, ЕвроКом и так далее.

– Это все? – Ева прижала кончики пальцев к глазам. – Я собиралась ограничиться кофе, но теперь считаю, мне надо выпить.

– Налей мне тоже. Вот поставлю их на автопоиск и расскажу тебе историю за ужином.

Ева налила два бокала, с удовольствием отметив, что вино красное: это понижало шанс нарваться на что-нибудь полезное для здоровья вроде рыбы с овощами на пару. Она приподняла одну из серебряных крышек и обрадовалась:

– О, лазанья! – Потом присмотрелась получше: – А что это за зеленая фигня из нее торчит?

– Это полезно для здоровья.

– Ну почему полезное для здоровья обязательно зеленое? Почему они не могут придать полезному для здоровья вкус шоколада или хотя бы пиццы?

– Немедленно брошу на разработку этой идеи своих специалистов. Кстати, нам еще придется поговорить о новых идеях. Ну что ж… – Рорк отодвинулся в кресле и кивнул на экран. – Что есть, то и увидим. – Он поднялся и подошел к ней. Взяв свой бокал, чокнулся с Евой и улыбнулся. – Пожалуй, я закушу вот этим, – прошептал он, взял ее за подбородок и поцеловал в губы.

– Не отвлекайся, – одернула его Ева. – Никаких поцелуев на работе. Я хочу с этим разобраться. Вся эта история… она меня нервирует.

– Легко могу себе представить. Ты человек рациональный, а тут… прямо мистика. – Рорк жестом пригласил ее сесть и сам сел напротив. – Твоя жертва, – начал он, – была опасной женщиной. И это в данном случае не комплимент. Ты тоже опасна, но совсем по-другому. Она никогда ничего не защищала, кроме собственной выгоды.

– Ты же говоришь, ты не знал ее?

– Но я знаю о ней. И именно это я о ней знаю. Я не первый раз ее проверяю и отслеживаю, поэтому сегодня мне будет немного легче в этом смысле. Разумеется, информация о ней отрывочна, но, я думаю, она родилась в Албании в результате связи американки с неизвестным мужчиной. Ее мать служила в дипломатическом корпусе США. Девочка много путешествовала с матерью, можно сказать, повидала мир. Судя по всему, она была завербована в очень юном возрасте тайной организацией «Мировая разведывательная сеть».

– МРС?

– Совершенно верно. Их девиз: победа любой ценой. Они пытались получать данные, финансы, завоевывать территории, захватывать политические позиции любыми средствами. Организация просуществовала лет десять. Но за эти десять лет они ее здорово натренировали. Она, похоже, продемонстрировала немалые способности, не отягощенные никакими моральными запретами. Ее использовали в том секторе деятельности, который они сами называли «Черная луна».

– Мокрые дела?

– Да. – Рорк разломил пополам кусок хлеба, передал Еве половину. – Через какое-то время она решила перейти в свободный режим. Это выгоднее, к тому же она видела, что МРС рассыпается на части. Она предпочитает высокооплачиваемую работу – частную или правительственную. Как я уже говорил, мне довелось с ней столкнуться несколько лет назад. Через два года после этого, насколько мне помнится, она убила трех моих людей в попытке завладеть данными исследования по новому синтетическому топливу, которое мы разрабатывали.

– Она пыталась тебя убить? Ты был мишенью?

– Нет. Я всем полезнее живой, чем мертвый, причем даже для конкурентов или, скажем, других заинтересованных сторон. Ведь я финансирую исследования и внедрение, науку, производство, а украсть у меня надеются готовую технологию. Но красть будет нечего, если отрезать мне голову – исследования прекратятся.

– Какое утешение, – фыркнула Ева.

Рорк протянул руку над столом и взял ее за руку.

– Я умею себя защитить, лейтенант. На данный момент на совести, она у этой дамы была, вашей жертвы от пятидесяти до двухсот пятидесяти смертей. Некоторые были связаны с ней делами, другие стояли на пути.

– Ты не смог ее разыскать? – Ева продолжала есть, а сама не сводила с Рорка глаз. – Ты считал, что она убила троих твоих людей, значит, пытался ее найти.

– Верно, я не смог ее разыскать. Она ушла в подполье, в глубокое подполье. Я даже думал, что она мертва, что ее убрали за неисполнение очередного задания. – Рорк пристально посмотрел на вино в своем бокале. – Очевидно, я ошибся.

– Зато теперь мы знаем наверняка. Вряд ли она села на паром, чтобы полюбоваться видами.

– Это маловероятно, – подтвердил Рорк. – Возможно, встреча или мишень, но в любом случае бизнес.

– Ее перехитрили, заманили в ловушку. Но как же она позволила себя заманить? С ее-то опытом? Как она позволила застать себя врасплох, подпустила врага так близко? Может, она его знала? Близко знала? Доверяла, а может, недооценила? Еще один шпион? Еще один наемник? – Ева чувствовала, как ее захлестывает бессильная досада. Словно плотину прорвало. – Почему, черт возьми, в таком многолюдном месте?

– Не имею ни малейшего понятия. Расскажи мне про вспышку света, про этот фейерверк.

Ева шумно вздохнула.

– Я послала письмо Мире, спросила о возможности массового гипноза. Вот говорю об этом и понимаю, какую чушь несу. Не такая, правда, нелепость, как временна́я воронка или плащ-невидимка, но все равно в том же духе. И все же… Мы же имели дело с внушением в прошлом! Помнишь свою приятельницу Рианну Отт? Крохотный ожог в коре головного мозга, обнаруженный только при вскрытии ее тела. Ее сознанием манипулировали, ее фактически заставили спровоцировать самоубийства нескольких человек.

– Как оказалось, она вовсе не была моей приятельницей. – Но Рорк кивнул, давая понять, что они на одной волне. – В той истории манипуляция сознанием осуществлялась через аудио.

– Значит, возможна и оптическая манипуляция сознанием, – продолжила Ева. – Манипуляция, действующая на память. И не только на память. Я почти готова поверить, что люди не помнят, что они видели труп, который кто-то волок, но кое-чего я не понимаю. Вот в тот самый момент, когда труп волокли у них под носом, они же не стояли на месте и просто глазели?! А Кароли? Сознавала ли она сама, что делает или нет, но ее сын не стал бы стоять столбом, когда увидел, как она выходит из туалета, разве не так? Так, может, мы имеем дело с таким устройством, которое манипулирует поведением людей, зрительным восприятием и памятью? Нет, это большая натяжка. По сравнению с этим даже массовый гипноз уже не кажется таким безумием.

– Ходили слухи – в компетентных кругах, – что такое устройство разрабатывается. Что-то вроде парализатора.

– Ну, парализатор у меня есть. – Ева похлопала по кобуре, которую так и не сняла.

– Это не то, что твой обычный парализатор, это устройство выводит людей из строя через оптический сигнал, а не через нервную систему. Оно посылает световой сигнал, отключающий некоторые из основных функций организма. Теоретически это, в сущности, не так уж отличается от массового гипноза: вводит жертву в состояние транса. Такой вот фокус-покус. – Рорк поднял бокал, словно салютуя. – Его иногда так называют, вот я и вспомнил, когда ты сказала.

– Мы же говорим о десятках людей! – воскликнула Ева. – Даже о сотнях!

– Ну, если устройство существует и имеет такой диапазон действия, такая мысль просто… завораживает. И используется как оружие? С ума сойти можно!

Ева вскочила из-за стола и принялась расхаживать из угла в угол.

– Ненавижу все эти штучки. Ну почему это не могут быть просто плохие парни? У тебя есть деньги – я хочу их отнять, я тебя убиваю. Ты трахал мою жену, я в ярости, я тебя прикончил. Но нет, я должна ломать голову над исчезающими трупами и над оружием, вырубающим сознание огромной толпы. Черт!

– Мир постоянно меняется, – глубокомысленно заметил Рорк.

Ева фыркнула.

– Как ты считаешь… ты и твои специалисты – разработчики новых идей, – спросила Ева, – это реально – сконструировать такое устройство?

– Настолько реально, что мы работаем над аналогичным проектом. А также создаем устройство, нейтрализующее действие первого. Правда, работаем пока на теоретической стадии. Я дам тебе данные, – добавил Рорк, указывая на консоль.

Ева села, побарабанила пальцами по столу.

– Ладно, допустим, устройство существует, и сегодня его пустили в ход. Допустим, Бакли потому и оказалась на пароме, что такое устройство существует в реальности. Может, устройство было как раз у нее, или она надеялась его заполучить. Но это не объясняет, почему она была убита столь странным образом и почему ее тело было удалено с места преступления. Выкрасть устройство или каким-то образом завладеть им, даже убить Бакли, чтобы его заполучить, – это бизнес. Но обескровить ее и забрать то, что осталось? Это что-то личное.

– Не стану спорить, но бизнес и личное часто переплетаются.

– Допустим. – Ева подняла руки и провела ими по воздуху, как бы стирая надпись с невидимой доски. – Зачем забирать тело? Может, для предъявы: вот, дело сделано. Это если убийство заказное. А может, он просто больной ублюдок. А может, он хотел выиграть время? Мне эта версия нравится: она безумна, но в ней есть своя логика: таким образом замедляется процесс идентификации личности погибшей. Нам приходится проводить поиск по совпадению ДНК. И мы обнаруживаем вполне безобидную на вид жертву: рожденную в Айове, вскормленную кукурузой женщину-консультанта. Может, со временем мы копнули бы за этим фасадом, у нас появились бы вопросы. Но по крайней мере на первое время нас ставит в тупик другой вопрос. Вопрос «как», а не «кто», раз уж мы установили личность убитой.

– Если таков был замысел, он не сработал, потому что я хотел провести время со своей женой и оказался в нужном месте, когда жертву идентифицировали.

– Вот именно. Мы ее идентифицировали, а ты ее опознал, этого убийца не мог предвидеть.

– Вполне логично, – согласился Рорк. – Но если он хотел выиграть время, то для чего?

– Чтобы сбежать, вручить заказчику устройство или труп или и то и другое. Чтобы уничтожить труп, ну и конечно, чтобы бежать к чертовой матери с места преступления. Вся эта шпионская муть сюда не вписывается. Очень запутанное дело, море серых зон и неочевидных мотиваций. Но если все это убрать, все равно у нас на руках убийца, жертва, мотив. Случайность исключаем сразу: это не был порыв.

– Потому что… – Рорк знал ответ, во всяком случае предполагал, что знает, но он очень любил наблюдать за ходом рассуждений Евы.

– Табличка на двери, бегство с парома. Сама сцена – жуткая кровавая баня. Ни один профессионал не стал бы время тратить: убил бы одним ударом и ушел. Можно горло перерезать, можно в сердце пырнуть, можно найти большую артерию на бедре. Выбирай любой способ, делай дело и уходи. Но кровь не врет, а там все было залито до потолка. Он ее резал, рубил, колол.

Пока они разговаривали, сумерки сгущались. Интересно, подумал Рорк, сколько еще супружеских пар проводят летний вечер за ужином в разговорах о трупах и кровавых следах?

Наверное, таких нет, а если и есть, то единицы.

– Ты уверена, что там не было ни капли крови убийцы?

Ева кивнула. Это был хороший вопрос. Вот почему она так любила обговаривать с Рорком свои дела, хотя и не только по этой причине.

– Только что поступил рапорт. Пробы, взятые со всех зон брызг и в разных точках лужи, подтверждают, что вся кровь принадлежит Бакли.

– Это значит, что ее и впрямь застали врасплох.

– Вот уж это точно. Итак, специально выбранная жертва, специально выбранное место и время, личная и профессиональная мотивация. И еще один крайне важный, на мой взгляд, момент: тот, кто убил Бакли, не стал убивать Кароли Гроган, хотя предположить это было бы естественно. С точки зрения убийцы, это было бы целесообразно.

– И оставить ее тело на месте, – подхватил Рорк. – Это только усугубило бы путаницу. Полиция потратила бы куда больше времени на определение группы крови и идентификацию. Сострадательный убийца?

Ева допила вино.

– Многие сострадательные люди тем не менее убивают.

– Моя циничная женушка, – улыбнулся Рорк.

Ева подняла глаза к потолку.

– Давай-ка посмотрим, что мы имеем на данный момент.

И она пальцем указала на консоль.

Рорк вернулся к командному центру и сел за консоль. Потом, улыбнувшись Еве, похлопал себя по колену.

– Прошу… – С этими словами Рорк взял жену за руку и потянул к себе. – Вот так, смотри, как уютно.

– Хорош уют! Мы занимаемся убийством.

– О да, сегодня и ежедневно. А теперь смотри: мы пробились через несколько уровней защиты Организации Внутренней Безопасности. Впрочем, я в эту дверь уже входил. – Рорк коснулся губами ее щеки. – И по другим программам есть прогресс. Они, конечно, коды поменяли, и не раз, с тех пор как я к ним заглядывал, но, видишь, мы повторяем их путь.

– Я вижу кучу всякой абракадабры, мелькающих чисел и символов.

– Вот именно. Давай попробуем ускорить процесс. – Пальцы Рорка забегали по клавиатуре. – Есть на свете разные трюки, – продолжал он, пока на экране с удвоенной скоростью мелькали коды. – Перегруппировка, брандмауэр, отказоустойчивые предохранители, запасные люки и черный ход. Но мы растем вместе с ними, пускаем в ход последние версии.

– Зачем? – спросила Ева. – Нет, серьезно, зачем тебе нужен доступ ко всем этим закрытым файлам?

– У каждого из нас есть хобби. Знаешь, что мы тут ищем? Секретные документы типа «только для ваших глаз». Личные дела, консультанты черных операций. Надо проверить, искал ли кто-то, кроме нас, подтверждение тому, что устройство действительно существует. Опять-таки «только для ваших глаз», но тут штука в том, чтобы узнать, где это спрятано и, главное, кем. О черт, не вышло. Ладно, а мы вот так попробуем.

Судя по участившимся проклятьям и ускоренному стаккато на клавиатуре, Ева поняла, что он налетел на препятствие, и соскользнула с его колен.

– Я принесу кофе, а потом сама проверю кое-какие данные.

Рорк лишь хмыкнул в ответ, и Ева поняла, время игр кончилось. Настала пора серьезной работы.

7

Воспользовавшись вторым компьютером, Ева начала свой собственный поиск по любым упоминаниям устройства, описанного Рорком. Она нашла несколько статей на медицинских сайтах, рассказывающих о препаратах, блокирующих память, об инструментах, используемых в клинической хирургии, и о других – на грани гипнотерапии – в медицинских исследованиях и в играх.

Она также обнаружила несколько экстремистских блогов, наполненных воплями о правительственном контроле над сознанием масс и никогда не выходящими из моды предсказаниями конца света. Нация людей-роботов, насильственные эксперименты, стирание личности, фермы по выращиванию рабов – таковы были популярнейшие варианты грядущих бедствий. Это привело ее к другим сайтам, где рассказывали о похищении людей инопланетянами, вступившими в сговор с преступными силами в правительстве.

– Просто не представляю, как у нашего правительства хватает времени, ну… управлять всеми делами, когда они только и знают, что контактируют с инопланетянами, во всех тычут разными там щупами и зондами или превращают население Земли в безмозглых секс-роботов.

– Ого, – откликнулся на это Рорк, – надо же какие правительства на свете бывают!

Ева бросила на него взгляд. Его пальцы летали по клавиатуре, взгляд был сосредоточен.

– Ты же на самом деле не веришь во всю эту муть? Вторжение инопланетян, тайные бункеры в Антарктиде для экспериментов над людьми, превращенными в подопытных кроликов.

Рорк вскинул взгляд на Еву.

– Айконы!

– Это было… Ну ладно. – Трудно было спорить, когда они оба едва не погибли, стараясь разрушить подпольную преступную организацию по клонированию человека. – Но все-таки… инопланетяне?!

– Вселенная велика. Тебе бы надо почаще выходить за пределы земной поверхности.

– Спасибо, меня вполне устраивает наша планета.

– Как бы то ни было, твою жертву я нашел. Нет-нет, не вставай. – Рорк взмахом руки велел Еве оставаться на месте. – Я выведу на стену. Данные на первый экран, – скомандовал он. – Это из ОВБ, но они совпадают с тем, что у меня есть из других источников.

– Дана Бакли, – прочитала Ева. – Плюс три самых популярных псевдонима. Возраст тот же, что указан в последнем удостоверении. А личные данные те же, что были у тебя.

– Тут перечислены ее активы. Какими языками она владела, какими электронными навыками, к какому оружию имела доступ. В досье включен вот этот список. – Рорк пролистал вниз. – Имена, страны, должности и воинские звания, если они имеются, даты.

– Список ее жертв, – прошептала Ева. – Они знают или предполагают, что она убила всех этих людей, но ничего не предприняли. Отпустили ее на все четыре стороны.

– Несомненно, она убила кое-кого из этих людей по заказу этих агентств. Ее отпустили, потому что она была нужна и до сих пор нужна.

Ева имела дело с убийствами каждый день, но эти слова оскорбили ее до глубины души и встревожили так, что она даже не могла выразить этого словами.

– Так не должно быть. Нельзя же просто убивать или заказывать чье-то убийство просто потому, что тебе это выгодно! Мы добились полного запрета пыток и смертной казни. Если коп подстрелит кого-то на задании, ему приходится проходить кучу тестов, чтобы убедить начальство, что это был чрезвычайный случай, оправдывающий применение силы. Но до сих пор существуют люди – и они якобы на нашей стороне, – готовые нанять такую, как она, на грязную работу.

– Люди, прибегающие к ее услугам, крайне редко пачкают собственные руки кровью. А может, и вообще никогда.

– Она была психопаткой. Взгляни на ее психологический портрет. Ради всего святого! – Ева взмахом руки указала на экран. – Ее давным-давно надо было упрятать в дурдом. Как и того, кто ее убрал.

Рорк наблюдал за ней, пока она читала данные на экране.

– У тебя все слишком черно-белое. У других есть серые зоны.

– Думаешь, это приемлемо? Господи, да ты почитай список! Тут дети есть! Дети!

– Побочный ущерб. Полагаю, у них это так называется. Нет-нет, – добавил Рорк, когда Ева повернулась к нему, сверкая глазами, – я не считаю приемлемым убивать за деньги, ради острых ощущений или ради целесообразности. Возможно, в моем мире больше серого, чем в твоем, когда речь заходит об убийстве ради правого дела, но в ее случае никакого правого дела и в помине нет. Для нее на первом месте стояла выгода, на втором… пожалуй, развлечение. Я полагаю, если бы это Бакли стояла в туалетной комнате, когда туда вошла Кароли Гроган, эти мальчики сейчас оплакивали бы свою мать, вместо того чтобы смотреть кино в гостиничном номере.

– Не все убийцы рождаются равными? – Немного успокоившись, Ева склонила голову набок и принялась внимательно изучать экран. – Надо будет посмотреть этот список, может, сумеем связать одно из этих имен с кем-то из ее коллег. С кем-то достаточно ловким, чтобы набросить на нее лассо.

– Я начну поиск. А пока есть любопытные данные по устройству. Вот этот меморандум был разослан два дня назад. – Рорк снова вывел данные на экран.

– «Потеря задерживается. Филину начать новую серию тестов в Двенадцатом секторе. Филин требует семьдесят два часа и разрешение на затемнение». – Ева недоуменно сдвинула брови. – Она не Филин. Кто мог дать наемной убийце – молодой и привлекательной женщине – кличку Филин?

– Можем проверить предыдущие записи, но я бы сказал, что Филин – это тот, кто в ответе за разработку устройства.

– «Потеря»… Теряешь время, теряешь себя, теряешь память о том, что случилось, пока ты… в отлучке. Итак, допустим, этот Филин или кто-то под его или ее командованием имел при себе устройство. Может, собирался обменять. Нет-нет, это была подстава. Все было спланировано. Он должен был иметь путь отхода с проклятого парома, он ничего не оставил на волю случая. «Задерживается»? Но раз устройство пустили в ход, значит, оно готово.

– Ну, это был бы не первый случай, когда член команды начинает действовать самостоятельно и решает стать свободным агентом.

– Он имитирует задержку, чтобы продать устройство, но его не продает. Он уходит и уносит с собой то, что было у нее в этом портфеле, а также само устройство. Двойная выгода. Если это последний меморандум в деле, значит, ОВБ еще не знает, что у них проблема.

– Вот тебе еще одна причина, почему он забрал тело, – заметил Рорк. – Он выигрывает время, как ты говорила. Может, он получил более выгодное предложение. Или хочет еще поторговаться из-за гонорара. Из какого-нибудь безопасного места.

– Это не из-за денег, – покачала головой Ева, – не только из-за денег. Выиграть время – да, это похоже на правду. Ее не смогут официально идентифицировать, не смогут сообщить в прессу ее имя до завтрашнего дня.

– Есть еще кое-что. Вот картинки некоторых ее художеств. Фото на экран, методом слайд-шоу.

Еве приходилось видеть смерть так много раз, что она и счет потеряла. И вот она смотрела на смерть сейчас, пока та перемещалась по экрану. Разодранная плоть, вытекшая кровь, обгоревшие до неузнаваемости тела.

– Конечно, некоторые из них были плохими парнями. Других эти плохие парни хотели убрать с дороги. Судя по всему, эта дама была неразборчива. Для нее только деньги имели значение. Кое-кто мог бы сказать, что ее убийца оказал миру большую услугу.

– А чем он лучше ее? – спросила Ева.

Рорк лишь пожал плечами в ответ, прекрасно понимая, что по некоторым вопросам им никогда не сойтись во мнениях.

– Многие с тобой не согласились бы.

– Да, многие, конечно, не согласились бы! Давай-ка найдем этого Филина. – Ева привычно взъерошила свои короткие волосы. – А мне еще надо придумать правдоподобное объяснение тому, откуда это стало мне известно.

– Есть же старый верный анонимный источник.

– Да, в это все поверят. Особенно те, кто нас знает.

Рорк начал серию поисков, а сам взглянул на Еву. Она все еще не могла оторвать глаз от непрерывно движущегося слайд-шоу смерти.

– Всегда труднее работать, когда жертва тебе ненавистна.

Ева покачала головой.

– Не мне решать, стоит ли защищать жертву убийства. Я просто делаю свое дело.

Рорк встал и подошел к ней.

– Но это гораздо труднее, когда у самой жертвы столько жертв. Столько крови на ее руках.

– Да, так тяжелее, – признала Ева. – Выбор редко бывает легким, другого-то все равно нет.

– Для тебя. – Рорк поцеловал ее в лоб, потом обхватил ее лицо руками и прижался губами к ее губам.

Ева вздохнула и подалась к нему, а Рорк стал расстегивать ремень ее кобуры.

– На работе, – пробормотала она, не отрываясь от его губ.

– Я тоже.

Она засмеялась, когда он сдернул кобуру с ее плеч.

– Нет, ну правда, мне работать надо.

– Поиски займут какое-то время. – Рорк крутанул ее, как в вальсе, и сумел дотянуться до консоли с кнопками. Одно нажатие – и из стены выскользнула кровать.

– И ты считаешь, что секс меня подбодрит?

– Надеюсь, он меня подбодрит, а что там будет с тобой, это уже побочное преимущество.

Рорк сделал новый тур вальса и стремительным броском повалил Еву на кровать. Она рухнула с глухим стуком, упруго подскочила и – какого черта? – позволила ему прижать себя к матрацу.

– Быстро и грубо.

Он ухмыльнулся:

– Если хочешь.

Рорк рванул ее рубашку через голову и пустил в полет, а сам прильнул губами – и зубами тоже! – к ее груди.

Она выгнулась, словно прося его поторопиться. Неистовство, наполненное жаром и надеждой, помогло ей прогнать, стереть из памяти страшные образы крови и смерти. И вспомнить, что как бы они с Рорком ни расходились во мнениях по каким-то вопросам, даже самым коренным, их всегда соединяла любовь.

И страсть.

Ева схватила всей пятерней шелковистые черные волосы, другой рукой стащила с него рубашку, под которой играли мощные мускулы. Ева слышала биение собственного сердца в такт с его сердцем, они покатились по постели в битве, в которой выигрывали оба.

Он заставил ее рассмеяться, заставил ее задохнуться. Ее кожа светилась под его волшебными руками, ее кровь пульсировала и билась, отдаваясь гулом в висках. И обвиваясь вокруг него, вновь и вновь находя губами его рот, Ева ощутила прилив любви, страсти, вожделения.

Такой сильный, такой нежный… Ее тело скользило под его тяжестью. Быстрое и гибкое, оно оказывалось то внизу, то наверху, то снова внизу. Гул крови заглушал рабочие шумы, которые должны были отвлечь их, вернуть к работе. Он обнимал ее обеими руками, прижимал к себе, их тела сливались – плавные линии и острые изгибы, литые мускулы и нежная податливая плоть, влажная и теплая.

Она снова выгнулась, взмыла вверх над ним, они оба взмыли и оба ухнули вниз, но он поймал ее, а она открылась для него. Она была готова его принять.

Когда он наполнил ее, они опять закачались вместе, снова и снова, еще и еще… Он дарил ей не только радость и наслаждение, но и покой.

Свернувшись клубочком, прижимаясь к нему, согревшаяся, обнаженная, наполненная любовью, Ева вдруг вспомнила слова Пибоди. А ведь, пожалуй, напарница опять оказалась права. Прижиматься друг к другу после секса – это очень, очень приятно.

– Тебе надо поспать, – тихо проговорил Рорк, поглаживая ее по спине. – Уже поздно, а никакой срочности нет.

– Я не уверена. Разве нет? – О, как чудесно было бы просто закрыть глаза и уплыть, когда ее кругом окружает его запах… – Закрыть дело – это, конечно, не так уж срочно – с формальной точки зрения. Но если убийца и впрямь имел на руках эту штуку, если она до сих пор у него и он готов продать ее бог знает кому, это же бомба! И разве это не часть моей работы – найти его, остановить?

– Закрыть дело, спасти мир?

Ева вскинула голову, и их глаза встретились.

– Ты говоришь, что бросил кого-то из своих людей на разработку этой штуки. Зачем?

– Лучше самому сделать, чем ждать, пока кто-то другой сделает. Инстинкт самосохранения.

– Это я поняла. Так всегда было и всегда будет – у плохого парня палка, ты добываешь нож. У него нож, ты берешь парализатор. Ставки растут, так уж повелось. Вот тут-то и нужны правила и законы. Даже когда границы нечетки, мы должны уметь отличать хороших парней от плохих. Если мне выпадет шанс найти этого парня и остановить, пока он не продал эту штуку, может, нам удастся остановить силы зла.

– Комп даст нам знать, когда будут расширенные данные. Давай поспим. А мир будем спасать на свежую голову.

Это предложение показалось Еве весьма разумным.

Еве показалось, что стоило ей закрыть глаза, как просигналил компьютер, и она, как подброшенная, села в постели – одна.

– Что? Уже утро?

– Почти. – Рорк сидел за консолью командного центра – с голым торсом, в джинсах, низко сидящих на бедрах. – Вытащил твоего Филина.

– Ты его нашел… или ее?

– Его, – сказал Рорк, и Ева выпрыгнула из постели. Он оглянулся на нее и улыбнулся. – Иди сюда, я тебе покажу.

– Да уж, держу пари, – проворчала Ева, хватая рубашку и брюки.

– Вечно ты мне кайф ломаешь. Хоть кофе принеси и для меня тоже.

– Кто он? – потребовала Ева, натягивая одежду.

– Это с какой стороны смотреть. Как и убитая, он запасся парой-тройкой псевдонимов. В этих данных утверждается, что его зовут Иван Драско, возраст – шестьдесят два года, родился на Украине. Другие данные, на первый взгляд не вызывающие сомнения, утверждают, что его зовут Джарвис Дринкл, возраст – шестьдесят лет, родился в Польше. Под фамилией Драско он в период Городских войн, уже под самый конец, работал на подпольную организацию «Республика Свободы», был у них в отделе связи и техразвития. Он ученый.

Ева принесла кофе и сама отпила чуть ли не полкружки, пока читала данные.

– Завербован организацией «Европейская Стража», работал в проектно-конструкторском отделе, – продолжала Ева. – Значит, он у них там главный по разным штучкам.

– Он изобретатель. Да, он создает игрушки.

– Значит, он в теме, – задумчиво проговорила Ева. – Наверняка побывал на полевой работе, хоть немного, но отпахал в основном во время войн. А до и после занимался главным образом наукой.

– Нанотехнология, – начал Рорк. – Наука о гиперпространстве, бионика, психотроника и прочее. Во всех этих областях он работал. Сдается мне, если верить этим данным, своим парализатором ты обязана – помимо всего прочего – ему. И тем не менее я ни разу о нем даже не слышал. Они годами, десятилетиями держали его работу и его имя в тайне.

– Может, он решил, что пора попросить прибавки к жалованью и оформить кредит? – Ева попыталась это прочувствовать. – Допустим, из Европейской Стражи его переманили в нашу ОВБ. И это было двадцать лет назад. Но, хоть убей, мокрых дел я тут не вижу. Он просто повернут на всякой технике.

– И притом он гений. Никаких черных операций, никаких мокрых дел за ним не числится. Но вот взгляни сюда: его жена и дочь жестоко убиты двадцать лет назад.

– Любопытное совпадение по времени, – заметила Ева.

– И не говори! Официальная версия: ограбление со взломом. Неофициальная: экстремистское крыло Европейской Стражи выслеживало Драско ради его знаний и доступа к секретным материалам.

– Они поедают своих. – Когда Рорк переключился на фотографии с места убийства, Ева с шипением втянула в себя воздух. – Господи!

– Изуродованы, изрублены в куски. – Голос Рорка задохнулся от отвращения. – Девочке было всего двенадцать. Жена была агентом низшего звена, не выше секретарши. У тебя доступ выше, чем у нее.

– Там есть надпись на стене. Ты ее перевел?

– Компьютер распознал это как слова «предатель» и «шлюха» по-украински. Ни Европейская Стража, ни другие подобные организации не взяли на себя ответственность за двойное убийство.

– Они были в ее списке. В списке убийств Бакли из секретных файлов Организации Внутренней Безопасности. – Ева приказала компьютеру вывести список на другой экран и проверить. – Они там, в ее списке, но наниматель не указан. Никто не взял ответственность. Никто не приписал себе эту заслугу.

– Если имеются данные на этот счет, то они в другом месте. Если есть еще какие-то сведения об этом заказном убийстве, они были либо стерты, либо скрыты. Даже я не могу достать их отсюда, во всяком случае это будет не скоро. Тут нужно действовать изнутри, чтоб до них добраться.

– Он действовал изнутри, он до них добрался. – «Вот и мотив, – подумала Ева. – Вот почему это дело личное». – Какого черта они не уничтожили файл, если продолжали пользоваться ее услугами, а он по-прежнему числится у них на зарплате?

– Я бы сказал, кто-то облажался по-крупному, но по сути ОВБ – это бюрократическая организация, а все бюрократии придают большое значение всяческим отчетам и документам и цепляются за свои архивы.

– У него есть постоянный адрес?

– Прямо здесь, в Нью-Йорке.

Ева пристально посмотрела на Рорка.

– Не может быть. Это было бы слишком легко и просто.

– Верхний Ист-Сайд, городской особняк, которым он владеет под именем Франка Плютца.

– Плютц? Ты не шутишь?

– Франк Джей Плютц, сотрудник ОВБ, в списках организации он числится как инспектор проектно-конструкторского отдела в США. Так сказано в их официальном файле, что, конечно же, чушь. Несомненно, у него более значительный статус.

Ева изучила идентификационное фото. На этот раз перед ней предстал мужчина средних лет с редеющими, коротко остриженными седыми волосами, округлым лицом, тяжеловатым подбородком и кроткими голубыми глазами, застенчиво улыбавшийся с экрана.

– Черт, он же совершенно безобидный. По крайней мере, на вид.

– Он выжил в Городских войнах, был в подполье, работал по крайней мере на две разведывательные организации, причем ни одна из них особо не смущается, когда речь идет о кровопролитии. Я бы сказал, внешность обманчива.

– Мне надо собрать команду и нанести визит обманчиво безобидному мистеру Плютцу.

– Я тоже хочу в это играть. И я очень хочу познакомиться с этим человеком.

– Ладно, я считаю, ты это заслужил.

Его глаза блеснули.

– Если ты не засадишь его за решетку, я мог бы, пожалуй, предложить ему работу на частном предприятии.

8

Поскольку ловля шпионов не входила в обычный круг ее занятий, Ева решила собрать небольшую сплоченную команду. Она послала двух офицеров в штатском к задней двери аккуратного особняка в Верхнем Ист-Сайде. Макнаб и Рорк отвечали за связь – они сидели в фургоне без опознавательных знаков. Сама Ева вместе с Пибоди решила взять на себя парадный вход.

Ей пришло в голову, что для взятия под стражу одного человека команда, пожалуй, слишком велика, но она понимала: надо учесть тот факт, что за плечами у этого человека сорок лет шпионажа, что он сумел скрыться с парома на глазах у почти четырех тысяч человек с мертвым телом в руках.

В фургоне Ева просмотрела записи с морского вокзала.

– Вот он. Выглядит безобидно. Компьютер, увеличить сектор шесть на тридцать процентов.

Человек, известный на данный момент как Франк Джей Плютц, во много раз увеличенный на экране, проходил через автоматический контроль на морском вокзале. Ничем не примечательный бизнесмен с потертым атташе-кейсом и небольшим саквояжем с одной сменой белья. Немного полноват, немного лысоват, с намеком на двойной подбородок.

– И этот тип порезал в капусту убийцу-профессионалку высшего уровня, а потом вместе с ней слинял с парома? Ну, я торчу… – Макнаб покачал головой. Его светлые волосы были зачесаны назад и стянуты в хвост, в каждом ухе торчало с полдюжины разноцветных заклепок. – Он немного похож на моего дядю Джеко. В нашей семье дядя Джеко славится тем, что выращивает турнепс огромных размеров.

– Это правда! – Пибоди шлепнула любовь всей своей жизни по плечу. – Я с ним познакомилась на прошлый День благодарения, когда мы летали в Шотландию. Он душка.

– О, да, я уверена, что этот тоже душка, не хуже дядюшки Джеко. Вряд ли он выращивает турнепс, зато оставляет за собой огромные лужи крови, а в остальном милейший парень. Мы полагаем, что он пронес оружие через сканеры безо всякой заминки. К сожалению, это не так сложно, как хотелось бы. Но есть и кое-что поважнее. Судя по моим источникам, он принимал участие в проектировании и разработке различных высокотехничных приборов, оружия и коммуникационных устройств. Более того, он возглавлял эту работу.

– Хотел бы я с ним познакомиться, – заявил Макнаб.

– Совершенно согласен, – Рорк наградил его понимающей улыбкой.

– Надеюсь, у вас, психов-электронщиков, вскоре появится шанс душевно поболтать. – Ева перевела взгляд на другой монитор. – Что-то я не вижу там никакого источника тепла.

– А это потому, что его там нет. – Рорк продолжал сканировать дом. – Я трижды провел сканирование на тепло и на движение. Там никого нет.

– Ну, это совсем не весело. Ладно, ордер у нас есть. Пошли, Пибоди. Макнаб, следи за улицей. Если он придет домой, я хочу знать.

– Прикрывайте спину, лейтенант, – посоветовал Макнаб. – Секретных агентов недаром называют призраками.

– Я в призраков не верю.

– Держу пари, они в тебя верят. – Пибоди спрыгнула на землю рядом с Евой.

Оглядывая здание, Ева извлекла универсальный ключ и подошла к дверям.

– Входим так, как если бы внутри был подозреваемый. Проверяем комнату за комнатой.

Пибоди кивнула.

– Если парень умеет исчезать, он запросто может сканер тепла и движения обмануть.

Ева лишь покачала головой и постучала кулаком в дверь.

– Это полиция. – Она пустила в ход универсальный ключ, отперла дверь, отметила, что сигнализация стандартная. Вот красный огонек сменился на зеленый… Замки открылись. – У него тут камеры. Я их не вижу, но они есть. И все же… Вторичной комбинации на замках нет, и сенсорная пластинка для ладони не активирована.

– Выглядит прямо как приглашение.

– А мы примем приглашение. Входим, – скомандовала Ева, чтобы предупредить остальных членов команды.

Она извлекла оружие, кивнула Пибоди. Они ворвались в дверь: Пибоди взяла на прицел верхний уровень, Ева – нижний. Они быстро пересекли небольшую прихожую с металлической стойкой для зонтиков и стоячей вешалкой, пробежали по узкому коридору, застланному потертой синей дорожкой. По жесту Евы они проверили первый этаж, потом второй, потом третий.

– Чисто. – Ева осмотрела блоки коммуникаций и обработки данных, оборудование для слежки, приспособления для дальнего наблюдения в скромной комнате на третьем этаже. – Синяя команда, берите первый этаж. Рорк, Макнаб, вы нам не помешаете на третьем этаже.

– Думаешь, он вернется? – спросила Пибоди.

– Он много чего тут оставил. Держу пари, все это оборудование не зарегистрировано, с ним можно поднырнуть под Службу компьютерной безопасности. Но нет, он отсюда ушел навсегда.

– Его жена и дочка? – Пибоди указала на фотографию в рамке на консоли компьютера.

– Да. – Ева открыла мини-холодильник. – Вода и энергетические напитки. – Она проверила меню автоповара. – Простые блюда быстрого приготовления.

Такие блюда, думала Ева, она сама держала в автоповаре, если не забывала его загрузить, пока не вышла замуж за Рорка.

– Диван с подушкой и одеялом, настенный экран, при комнате есть туалет. Бо́льшую часть времени он проводил здесь. Весь остальной дом практически пуст.

– Тут все так чисто и аккуратно… Вроде как уютно.

Ева хмыкнула в знак согласия и свернула в следующую комнату.

– Виртуальная гимнастика. Отличный тренажер. Ему хотелось оставаться в форме. Скамья с гантелями, робот для спарринга. Робот-женщина, держу пари, как раз того же роста и веса, что и Бакли.

Ева внимательно осмотрела робота. Симпатичная блондинка, в настоящий момент отключена. Задвинута в угол.

– Он здесь практиковался. – Она пересекла комнату, открыла дверцы встроенного шкафа.

– А вот и коробка с игрушками.

– Вот черт! – Пибоди невольно открыла рот, глядя на гнезда с оружием. – Нет, он не похож на дядюшку Джеко.

Ножи, биты, парализаторы, бластеры, дубинки, короткие клинки, пистолеты, метательные диски. Все выложено в идеальном порядке, все начищено до блеска.

– Пары не хватает, – заметила Ева, постукивая по пустым гнездам. – Судя по форме, он взял два ножа и парализатор. Или пронес в саквояже, или спрятал на себе.

– Много же он тут всего бросил, – покачала головой Пибоди.

– Он сделал то, что наметил. Больше ему эти игрушки не нужны. – Ева обернулась, когда вошли Рорк с Макнабом, и заметила огонек, зажегшийся в глазах Рорка, двинувшегося прямиком к шкафу с оружием. – Ничего не трогай.

Чуть заметная морщинка недовольства появилась у него на лбу, но он сунул руки в карманы.

– Симпатичная коллекция.

– Даже не думай, – пробормотала Ева. – Тебе не сюда, загляни в соседнюю дверь. Там ты можешь оказаться полезен.

Она отправилась вперед и услышала, как Рорк и Макнаб блаженно застонали у нее за спиной. Так обычно делают мужчины при виде красивой женщины.

– Электронный рай, – объявила Ева. – Заизолируйтесь и проверьте, что тут можно найти. Пибоди, давай возьмем второй этаж.

– Хочешь, вызову кого-нибудь из конторы отслеживать уличный уровень? – спросил Макнаб.

– Он не вернется. Его здесь не было с тех пор, как он забрал оружие из шкафа. Ему здесь больше нечего делать.

– В шкафу еще осталась одежда, – возразила Пибоди, когда они начали спускаться. – Я видела, когда проверяли спальню.

– Я тебе скажу, чего мы здесь не найдем. Не найдем ни одного из его удостоверений, не найдем запаса денег на всякий случай, кредитных карточек, паспортов.

С этими словами Ева вошла в спальню, где обстановка была строгой и аккуратной, но в то же время домашней и обжитой – пухлые подушки, выцветшая мягкая обивка.

Ева распахнула дверцы шкафа.

– Три костюма – черный, серый, коричневый. Видишь, как они висят, сколько между ними места? Наверно, у него было еще три. То же самое с рубашками и брюками. Он взял только самое необходимое. – Ева присела на корточки, взяла пару крепких черных башмаков, перевернула их подошвами вверх. Каблуки сносились, подошвы истончились. – Не транжира. Жил экономно. Вполне комфортабельно, но без излишеств. Держу пари, соседи скажут, какой милый был человек. Тихий, дружелюбный.

– У него в ящиках разделители лежат. Отделения для носков, трусов, маек. Да, – добавила Пибоди, – похоже, нескольких пар не хватает. Во втором ящике спортивная одежда. Футболки, фуфайки, треники, спортивные носки.

– Продолжай, я осмотрю вторую спальню.

Комната поменьше на другой стороне коридора была превращена в нечто вроде кабинета. Ева открыла еще один шкаф. Она нашла парики, целые подносы профессионального грима, косметический воск, прозрачные коробочки с самой разнообразной лицевой растительностью, накладки для изменения фигуры.

Сама Ева видела свое отражение – и с лица, и со спины – в зеркалах на дверцах.

Она провела систематический поиск по всей комнате, потом осмотрела ванную. Он много чего здесь бросил, думала она. Обычный мужской несессер. Головные щетки, зубная щетка, одежда, книжные и музыкальные диски, пара ухоженных растений в горшках.

Все уже не новое, но в отличном состоянии. Ведь чисто, все упорядочено, но без фанатизма.

Еда в автоповаре, тапочки у кровати. Все выглядит так, будто вещи ждут своего хозяина, который скоро вернется. Только потом замечаешь, что ничего жизненно важного здесь нет. Ничего такого, что нельзя было бы с легкостью заменить.

Если не считать фотографии на письменном столе, мысленно добавила Ева. Но у него наверняка есть копии. Конечно, у него есть копии того, что толкает его на убийство. Ева вернулась к изучению париков и других приспособлений для изменения внешности.

Он все это бросил, бросил оружие, электронику. Оставил все, чем жил, чем был все эти годы? – спросила себя Ева. Он сделал то, что наметил, а все остальное для него больше не имело значения.

Вошла Пибоди.

– Я нашла сейф. Открыт и пуст.

– Здесь тоже такой есть.

– На задних стенках ящиков, за изголовьем кровати остались кусочки клейкой ленты.

Ева кивнула.

– Под умывальником в ванной, за бачком в туалете. Он очень осторожен. Я бы сказала, он держал деньги, оружие, запасные документы в нескольких местах по дому на случай, если бы пришлось удирать в спешке.

– Мы никогда его не найдем, Даллас. Его ветром унесло. Он умеет растворяться в воздухе.

– Умел. Я бы сказала, ему конец пришел, и теперь все зависит от того, что он решил делать дальше. Проверь первый этаж.

Сама Ева поднялась наверх и обнаружила, что Рорк и Макнаб с головой ушли в электронику. На четырех маленьких мониторах она увидела четыре разных места в доме: Пибоди, спускающуюся по лестнице, двоих агентов, обыскивающих кухню, вид на улицу от главного входа в дом. Каждые десять секунд изображение переключалось на другую часть дома.

– Он прикрыл свою задницу со всех сторон, – заметил Макнаб. – Тут все на автоматике, все предусмотрено, ничего не упущено. Движение, тепло, свет – все на детекторах. Жучковые сенсоры всюду понатыканы. Вот, смотри сюда.

Он щелкнул переключателем, и рядом с Евой скользнула в сторону стенная панель. Ева заглянула внутрь и увидела лестницу. На стене над лестницей было развешано оружие.

– Запасный выход.

– Суперкласс. Плюс он мог заблокировать дверь прямо отсюда.

– Дверь прямое попадание выдержит, – добавил Рорк. – У него тут есть кое-какие контакты. Спрятаны глубоко, но мы роем. Должен сказать, все прикрыто не так хорошо, как можно было ожидать, судя по уровню безопасности во всем доме.

Макнаб пожал плечами.

– Может, он решил, что ему не стоит об этом волноваться. Может, думал, что сюда никто не доберется.

– А может, его особо не волнует, что мы о нем узнаем на данный момент, – возразил Рорк.

Ева взглянула на фотографию.

– Возможно. Похоже, он тут все свои дела закончил и – с плащом-невидимкой или без него – исчез. Ему больше нечего делать в Нью-Йорке. Он поразил свою цель. Мы тут копаем в надежде найти какую-то связь с тем местом, куда он направился. Если связи не найдем, придется нам обращаться в ОВБ.

Рорк бросил на Еву пристальный взгляд.

– Не вижу в этом никакого смысла.

– А тут дело не в смысле. Это стандартная процедура. Он – их оперативник. Если он вышел из подчинения или сделал ноги и у него с собой такое опасное устройство, нам понадобятся их ресурсы.

– Будь добр, Йен, оставь нас на минутку.

Макнаб бросил взгляд на Рорка, потом перевел его на Еву. Ему не требовался сенсорный датчик, чтобы зафиксировать сигналы напряженности и тревоги.

– Ясное дело. Я… э-э-э… пойду посмотрю, не нужна ли помощь моей королеве.

– Это моя работа, – начала Ева, когда они остались одни. – Когда я доложу майору Уитни, что́ у нас тут есть, он мне прикажет вступить с ними в контакт и отдать им все, что у меня есть.

– У тебя ничего нет, – невозмутимо возразил ей Рорк, – кроме разве что весьма туманной связи между неким Франком Плютцем с Бакли и ОВБ. И все это со ссылкой на некий анонимный источник.

– У меня задокументировано, как он садится на паром, но с парома не сходит. Именно это, а не анонимный источник, гарантировало мне получение ордера. И у меня есть то, что мы нашли здесь.

– А что ты здесь такого нашла в подтверждение того, что он – оперативник ОВБ или что он выслеживал и убил Бакли?

Ева напряглась.

– Мы знаем, что у него на руках опасное оружие. Возможно, он собирается это оружие продать. В чужих руках…

– А Организация Внутренней Безопасности – это не чужие руки? – спросил Рорк. – Ты тут стоишь и говоришь, глядя мне в глаза, что ОВБ менее бесчестна, менее беспощадна, менее смертоносна, чем любая иностранная организация, какую только ты можешь вспомнить? И это после всего того, что они сделали с тобой? Что они позволили сделать с тобой, когда ты была ребенком? Стояли рядом, слушали… Ради всего святого, они слушали, мониторили, как твой отец тебя избивает и насилует, но не вмешивались в надежде, что он послужит приманкой для поимки крупной рыбы!

– Одно не имеет никакого отношения к другому, – Ева едва могла выговорить эти слова.

– Чушь собачья! Ты уже пыталась работать с ними раньше – совсем недавно, если я ничего не путаю. И когда ты обнаружила кровь и коррупцию, они попытались вывести тебя из игры. Попросту говоря, убить.

– Я знаю, что они сделали. Черт побери, это же не организация виновата, как бы она ни была мне противна, а отдельные люди, в ней работающие. Иван Драско, наверно, сейчас уже за тысячу миль от Нью-Йорка. Я даже представить не могу, кому он может продать эту штуку.

– Я это проверю.

– Рорк…

– Черт побери, Ева, ты не можешь и на этот раз просить меня отойти в сторону. В тот раз я сделал, как ты просила. Я оставил все как есть. Не тронул тех, кто позволял тебя мучить и насиловать, тех, кто знал и не вмешался.

Ее сердце как будто стиснул жестокий кулак напряжения.

– Я знаю, что ты для меня сделал. Я знаю, чего тебе это стоило. Но у меня нет выбора, это вопрос национальной безопасности. Рорк, поверь, я не хочу их привлекать, не хочу иметь с ними ничего общего, меня от них тошнит. Но тут речь не обо мне и не о тебе. И уж тем более не о том, что случилось, когда мне было восемь лет.

– Ты дашь мне двадцать четыре часа. Заметь, я не прошу, – добавил он, прежде чем она смогла сказать хоть слово. – Не в этот раз. Ты дашь мне двадцать четыре часа, чтобы его отследить.

Он был такой красивый, неотразимый, светский, но под этой светскостью скрывалась холодная беспощадность. Она это знала, понимала и принимала.

– Я могу отсрочить на двадцать четыре часа, могу потянуть время. Но через двадцать четыре часа и одну минуту мне придется передать дело.

– Ну, тогда я с тобой свяжусь. – Рорк прошел было мимо, но остановился и посмотрел ей в глаза. – Будет очень жаль, если мы с тобой друг друга не поймем по этому поводу.

– Мне тоже будет жаль.

Он вышел, а она подумала, что иногда ничего не остается, кроме сожалений.

9

У Евы было одно практическое правило: когда след остывал, она возвращалась к началу. Во второй раз она стояла на палубе парома под летним небом.

– Согласно записям с дисков наблюдения, убитая поднялась на борт раньше убийцы. – Ева изучила маршрут из здания вокзала до палубы. – Он отстал от нее на добрую сотню пассажиров. На несколько минут.

– Не похоже, что он за ней следил, – заметила Пибоди. – Судя по записям, даже не пытался.

– Два возможных сценария. Он сумел нацепить на нее маячок или заранее подстроил эту встречу. Поскольку мне в голову не приходит, с какой стати он стал бы рисковать или доверяться случаю, держу пари, он сделал и то, и другое.

– Мы не нашли ни единой улики, указывающей, что она встречалась с третьим лицом на Стейтен-Айленде.

– Ну что ж, – вздохнула Ева, – я бы сказала, мы вообще мало что нашли. Пока. – Она начала подниматься на вторую палубу. – Она пришла сюда. Это мы знаем от детей Гроганов. Они засняли ее на камеру. Поездка занимает меньше получаса, стало быть, если у нее была встреча и она планировала произвести обмен, она не стала бы так долго ждать. Она захотела бы произвести обмен сразу после отплытия. Насколько мы можем судить, Кароли Гроган вошла в туалет где-то в середине поездки, даже раньше. Примерно через десять минут после отплытия.

– Но раз она ничего не помнит, и у нас нет тела, рассчитать время смерти мы не можем, – вставила Пибоди. – Мы не знаем, была ли Бакли уже мертва, когда Кароли вошла в туалет.

– Скорее всего, была. – Ева постояла у поручня, воображая, как покачивается и гудит паром, как толпа любуется видами. – Люди поднимаются на паром – толкучка, возбуждение, верно? То́лпы, оживленные туристы отправляются на экскурсию. Люди занимают места у поручней, покупают закуски, щелкают фотоаппаратами. Если я Бакли, я занимаю свое место, осматриваюсь.

И Ева села на скамейку.

– Сидит тут, и можешь биться об заклад, он сидит тут не в первый раз, иначе она ни за что не согласилась бы на это место или не выбрала бы его сама. Она может оценить толпу, ситуацию, время. Если я Бакли, я назначила бы встречу как можно раньше, сразу после выхода из порта.

Ева встала и направилась к туалетным комнатам.

– Это за десять минут до того, как вошла Гроган. Времени полно, чтобы убить. Если Гроган вошла до нападения, почему бы не дать ей справить нужду и выйти? Если она вошла во время убийства, у нее был шанс закричать или выбежать и поднять тревогу. Она упала на разделительной линии между кабинками и умывальниками. Именно здесь «чистильщики» нашли след ее крови и кожи – она ударилась головой об пол. Она только-только завернула за угол. И нарвалась на трагический спектакль.

– Думаешь, Мира поможет ей вспомнить?

– Думаю, попробовать стоит. А пока… – Ева сделала крюк и прошла к буфету. – Еще до спектакля Кароли и парень…

– Пит.

– Верно. Они направляются к буфету, потом заворачивают к туалетам. – Ева прошла самым оптимальным путем. – Стоят здесь, обсуждают. Подожди меня, и тэ дэ, и тэ пэ. Кароли провожает сына взглядом, потом замечает табличку на двери. Раздумывает, что же ей делать, все-таки решает зайти. С этого момента провал в памяти. Поэтому нам самим придется все реконструировать. Исходя из теории, что встреча была спланирована и назначена заранее, а убийство было предумышленным, Драско должен был войти первым. Это дамская комната, а он мужчина.

– Ну да. Он мог войти внутрь, пока пассажиры любовались видом, повесить табличку «Туалет не работает». С его стороны было бы умнее переодеться служащим. Каким-нибудь сантехником в униформе.

– Переодеться он мог прямо за соседней дверью. – Ева указала на мужскую уборную. – Если уж мы имеем дело с умыслом и намерением транспортировать тело, ему нужно средство. Никто не заподозрит сантехника, входящего и выходящего из неисправного туалета с тележкой на колесиках.

– Но они все на месте, – возразила Пибоди.

– У него был час, чтобы вернуть ее обратно. Он выходит оттуда, – Ева указала на дверь мужской уборной, – и входит сюда. Кто обратит на него внимание? Очевидно, никто не заметил. Входит и внутри ждет Бакли.

Ева толкнула дверь и вошла.

– Вряд ли он тратил время зря, когда появилась Бакли.

– Дверь не запирается изнутри, – сказала Пибоди. – Да он и не мог ее запереть, он же ждал Бакли. А иначе как бы она вошла?

– Да, поэтому он времени не терял. Он должен убедиться, что она принесла деньги, она должна убедиться, что устройство у него с собой. Чистый бизнес.

О том, какого рода этот бизнес, говорила огромная лужа запекшейся крови на полу, размазанная многочисленными заборами проб. Об этом говорил и запах химикалий, и тонкий слой пыли, оставленный «чистильщиками».

А также нож с длинным клинком на полу.

– Включить запись, – скомандовала Ева, а затем, стараясь не наступать на оставшуюся на полу кровь, подошла к ножу.

– Но… как, черт побери, он сюда попал? – потрясенная Пибоди не могла поверить своим глазам. – Мы же весь паром оцепили охраной.

– Чертов плащ-невидимка, – пробормотала Ева, – вот тебе и ответ. Меня интересует другой вопрос: почему здесь? – Она внимательно изучала нож, не прикасаясь к нему. – Похоже на кинжал, лезвие длиной около шести дюймов. Похоже, выточен из кости. Вот почему он без проблем пронес его через сканеры службы безопасности. Натуральный материал проходит, а у Драско, похоже, было потайное гнездо в портфеле или в сумке. Кое-какая защита, экранирование, чтобы сканер не засек форму и вес подозрительного предмета.

Ева покрыла руки изолирующим составом и подняла нож.

– Отличный вес. Удобный захват. – Проверяя нож, она крутанулась на носках, взмахнула рукой, рассекая воздух. – Хорошая длина. Не надо входить в ближний бой. На расстоянии руки плюс еще шесть дюймов – нормально. Лично я предпочла бы вытяжной спуск на запястье. Щелк – и он у тебя в руке. Коли, руби, режь глотку.

Пибоди невольно потерла шею.

– Тебе случайно никогда не хотелось стать наемным убийцей?

– Убивать в интересах дела или ради выгоды – это была ее профессия, а не его. У него личная месть. Долго же он ждал, однако. – Ева еще раз оглядела брызги крови, прикинула глубину лужи, снова взмахнула кинжалом, крутанулась, сделала выпад, рубанула, кольнула… – И он позаботился вручить нам нож, чтобы мы сами видели, что и как.

– Может, из хвастовства?

Ева повернула лезвие, осмотрела мазки крови.

– На хвастовство не похоже. – Она взяла пластиковый мешок для улик, запечатала в него орудие убийства и надписала. Держа в руке мешок, она бросила взгляд на дверь. – Если Кароли Гроган вошла в этот момент, значит, она его увидела, увидела тело, как только направилась от умывальников к кабинкам. Стало быть, между ними – сколько? – футов десять. А от нее до двери примерно вдвое меньше. Что сделает любой нормальный человек, увидев убийство?

– Закричит и побежит, – подсказала Пибоди. – И она бы успела или хотя бы попыталась. Плюс, если бы он погнался за ней, наступил бы в лужу крови. Она могла упасть в обморок, просто отключиться намертво. Стукнулась головой об пол.

– Возможно. Или он мог оглушить ее парализатором. Положить на низкой мощности. Это дает ему время сообразить, что дальше делать. Он должен удалить из туалета труп, но к этому он готовился заранее. Выстелил тележку или корзину, наверняка запасся мешком для тела. Все погрузил вместе с униформой, она же вся в крови, тут без вариантов.

– А потом, когда Гроган пришла в себя, пустил в ход блокатор памяти.

Ева встретила выражение «блокатор памяти» скептически поднятой бровью.

– Пока Кароли в отключке, он ей внушает, что она должна ему помочь. Он выходит первым.

– Загипнотизировал людей в этом секторе палубы. Он мог это сделать по дороге. Уж не знаю, куда он при этом направлялся, но он опять пустил в ход эту штуку. Потрясная игрушка.

– Это не игрушка, эта штука смертельна. Если она работает, если достигает своей цели, значит, она лишает тебя воли. Ты уже не ты, ты никто. – Для Евы потеря личности была страшнее смерти. – Ты всего лишь робот, пока эффект не испарится. – Она еще раз осмотрела нож. – Палки, камни, ножи, ружья, пулеметы, бластеры, бомбы. Кто-то вечно ищет еще что-нибудь помощнее. Вот это, – она опять взвесила в руке пластиковый мешок с ножом, – может отнять у тебя жизнь. А та, другая штука отнимает у тебя разум. Лично я предпочитаю расстаться с жизнью.

Она посмотрела на часы. Двадцать четыре часа, отпущенные ею Рорку, уже сократились до двадцати, и время текло. Как бы то ни было, она не может себе позволить дать ему хоть на минуту больше.

Маленькая кондитерская с залитыми солнцем столиками на двоих и рядами лоснящихся глазурью, словно лакированных булочек и пирожных в витрине могла бы показаться странным местом для встречи с торговцем оружием, но Рорк прекрасно знал, как Джулиан Шамейн любит сладости.

Он также знал, что кондитерская, которой управляла племянница Шамейна, дважды в день проверяется на прослушивающие устройства, а стены и окна защищены от электронных глаз и ушей.

То, что здесь говорилось, здесь и оставалось.

Шамейн, крупный мужчина, чье широкое лицо и обширное брюхо наглядно свидетельствовали о слабости, питаемой им к кулинарному искусству племянницы, тепло пожал руку Рорку и жестом пригласил его занять место по другую сторону стола.

– Давненько не виделись, – заметил Шамейн с легким французским акцентом. – Вот уже годика четыре или пять.

– Верно. Ты прекрасно выглядишь.

Шамейн расхохотался глубоким басовитым смехом и похлопал себя по заходившему ходуном животу.

– Прекрасно кормлен, это точно. А вот моя внучатая племянница Марианна. – Шамейн улыбнулся молодой женщине, пока она расставляла на столе чашки кофе и блюдо с крошечными пирожными. – Это мой старый друг.

– Рада с вами познакомиться. Только два, дядя Джулиан. – Она погрозила Шамейну пальчиком. – Мама так сказала. Приятного аппетита, – добавила она, обращаясь к Рорку, и ушла.

– Попробуй эклер, – посоветовал Шамейн Рорку. – Изысканная простота. Ну что, ты счастлив в браке?

– Очень. А как твоя жена, твои дети?

– Процветают. У меня уже шестеро внуков. Вот награда за старость. Тебе бы тоже пора обзавестись детьми. Дети – вот истинное богатство.

– Со временем. – Прекрасно понимая свою роль, Рорк попробовал эклер. – Ты прав, он превосходен. Приятное тут местечко, Джулиан. Уютно, весело, все прекрасно устроено. Тоже своего рода богатство.

– Меня это радует. Это нечто осязаемое. Каждый день что-нибудь сладкое. – Шамейн сунул в рот крошечное пирожное со взбитыми сливками и закрыл глаза в полном блаженстве. – Любовь хорошей женщины. Я подумываю об уходе на покой, хочу насладиться этим сполна. А ты все такой же деловой, как я слыхал. Но кое из каких предприятий ушел.

– Любовь хорошей женщины, – повторил за ним Рорк.

– Ну, значит, в этом нам обоим повезло. Интересно, почему ты решил встретиться со мной за чашкой кофе с пирожными.

– Мы иногда сотрудничали, порой конкурировали, но всегда достойно. И в любом случае мы честно вели дела друг с другом. Мы всегда обсуждали дела, перспективы и разного рода новации. Но теперь я знаю, что мы попросту теряли время.

Рорк при этом внимательно наблюдал за Шамейном. Вот его брови полезли на лоб. Он медленно поднес ко рту чашку кофе, отхлебнул глоточек.

– Время – ценный товар, – осторожно заметил он. – Если бы его можно было продавать и покупать, ставки были бы очень высоки. Время, а не только кровь и не жертвы, выигрывает войны. Какой человек не хотел бы, чтобы его враг терял время?

– Если бы существовало оружие, способное на такое, на рынке оно стоило бы очень дорого, – согласился Рорк.

– Очень-очень дорого, – подтвердил Шамейн. – Такое оружие и технология его создания стоили бы миллиарды. За него платили бы целые состояния, за него проливали бы кровь, разыгрывались бы опасные игры.

– Вот сколько ты готов был бы заплатить, если бы такая штука существовала?

Шамейн улыбнулся и взял еще одно пирожное.

– Да что я? Я человек старомодный и собираюсь на покой. Будь я помоложе, поискал бы партнеров, сколотил бы альянс и уж тогда пришел бы на торги. Может, человек помоложе, такой, как ты, с твоим положением, с твоими связями, мог бы об этом подумать.

– Нет. Такой товар не соответствует моим текущим интересам. В любом случае я думаю, что торги будут закрыты сегодня.

– Окно закрывается в полночь. Игры, mon ami, опасные игры. – Шамейн испустил долгий вздох. – Хотел бы я стать помоложе, но за некоторыми играми лучше наблюдать со зрительской трибуны, особенно когда на поле кровь.

– Хотел бы я знать: те, кто дом стережет, знают об этой игре? О том, кто ведет в счете в настоящий момент? – поинтересовался Рорк.

– Похоже, те, кто дом стережет, недооценили эту игру, а главное, игроков. Можешь смело назвать их недальновидными, и их ухо не так плотно прижато к земле, как следовало бы. Женщины – беспощадные существа. В делах удержу не знают. Умеют добиваться цели.

Рорк на это ничего не ответил.

– Будь я человеком азартным и будь я на трибуне, – сказал он, – мне было бы важно знать, что ключевой игрок устранился. Он уже ушел с поля. Не принимает участия в игре.

– Вот оно что? – Шамейн задумчиво сжал губы, переваривая информацию, потом кивнул. – Ну что ж, как я уже говорил, это опасная игра. Попробуй теперь «Наполеон».

Не прошло и часа, как Рорк, вооруженный загадочными намеками Шамейна, уже сидел в своем домашнем кабинете. Было совершенно очевидно, что Бакли собиралась купить устройство. Или – что еще вероятнее – убить рассыльного, а товар унести с собой. Ее убил не только и даже не столько нож, сколько жадность и самоуверенность. Может быть, убийца с самого начала действовал в целях самозащиты? Или это была все-таки месть?

Это не его проблема, напомнил себе Рорк, это проблема Евы. Его дело – отследить Ивана Драско и устройство. Она сдержит слово, даст ему двадцать четыре часа. Вот и он сдержал слово, не стал мстить оперативникам, следившим, как ее избивают и насилуют, и ничего не предпринявшим, чтобы ее защитить, позволившим ей уйти и бродить по улицам в шоке, со сломанной рукой, после того как она убила собственного отца, чтобы спасти себя.

Он уничтожил данные по этим людям ради нее, потому что она попросила. Но он их не забыл, их имена остались навеки в его памяти, словно вытравленные кислотой. И он запустил процесс взлома файлов агентства, где эти люди служили. Заодно дошел и до них. На вторичном поиске он начал охоту за Иваном Драско и Потерянным Временем.

Рорк так углубился в поиски, что не сразу среагировал на сигнал телефона. Взглянул на дисплей.

– Да, Йен.

– Как обещал, звоню тебе первому. Молю бога, чтобы Даллас не сняла с меня за это шкуру.

– Я бы на твоем месте так не волновался.

– Это же не твоя шкура, – ответил Макнаб. – Я пробился через защиту и замкнул безотказники. Этот парень – супер, мегасупер, потому что тут можно – правда, с большим трудом – заметить, как он сам снимал кое-какие слои защиты и отключал безотказники, чтобы кто-то с бо́льшим навыком и опытом вроде меня мог пробиться.

– Вот как? – только и сказал Рорк.

– Я бы так и сказал. Конечно, не мне себя хвалить, но навыки у меня серьезные. И все же мне потребовалась бы пара дней, чтоб пробиться, а не пара часов, если бы он не облегчил мне задачу.

– А это лишь означает, что он хотел, чтобы информацию обнаружили. – Рорк перебрал в уме данные, добытые им самим, и соединил информацию с теорией. – Любопытно. Что же ты нашел?

– Он тут накопал мегабайты на эту Дану Бакли. Огромный файл на нее, с электронным наблюдением – глаза и уши. Я полистал, и, если хоть половина из этого правда, она была та еще сука.

– Значит, он следил за ней и все записывал.

– Следил, это точно. Я бы сказал, последние полгода. Дело в том, что данные уходят в прошлое на много лет. Они собраны из многих источников. Но собирать эти данные здесь, на этом компе, он начал только полгода назад. Источники засекреченные, с самого верха. У меня небось и допуска нет хоть одним глазком на них взглянуть, но, черт побери, я всего лишь делаю свою работу! Но и это еще не все. Вот вишенка на торте…

– Он проводит аукцион.

– Вот черт! – Лицо Макнаба забавно вытянулось на экране. – За каким хреном я тогда гробил свою задницу, как каторжный? Материнскую плату в дым сточил. Но ты прав лишь отчасти, это не он, это она проводит аукцион. И это обалденный трюк, ведь она же мертвая!

– Гм, – Рорк откинулся на спинку кресла. Для него все встало на свои места. – Да, это умно.

– Аукцион управляется удаленным доступом из какого-то потайного места. Размазано повсюду, сигнал прыгает, путается. Я бы ни за что не нашел источник, если бы не оказался прямо там, в этой самой точке. И, надо честно сказать, если бы он не оставил хлебные крошки, я бы не нашел. Адрес в Верхнем Ист-Сайде. Роскошное местечко. Я его прокачал и выяснил, что владелица – некая Долорес Грегори. Это одно из имен Бакли.

– Так и есть. Отличные данные, – похвалил Рорк. – А теперь советую оперативно известить лейтенанта.

10

Пустив в ход универсальный ключ, Ева отомкнула замки и отключила систему безопасности в квартире в Верхнем Ист-Сайде.

– Слишком просто получилось, – бросила она Пибоди. – Прямо как в особняке Плютца. Полная боевая готовность.

Она извлекла оружие, ворвалась внутрь и обвела периметр.

Тихо, подумала Ева, отрабатывая правый сектор, пока Пибоди отрабатывала левый. Весьма обширное пространство, заполненное весьма дорогими вещами. Целая стеклянная стена вела на балкон, достаточно высокий, чтобы можно было наслаждаться видом на реку. Полированная мебель настоящего дерева – никакого пластика! – с обивкой из дорогих тканей. Все стены увешаны картинами. То же самое было и в хозяйской спальне, где гардероб был забит нарядами.

– Ай да квартирка! – заметила Пибоди. – Мне кажется, некоторые из этих картин – подлинники. Похоже, у наемных убийц зарплата куда выше, чем у нас.

– Все не так, как у Драско. Все наоборот. Она жила на широкую ногу, он жил скромно, не высовывался. Нетрудно недооценить человека, живущего скромно.

– Когда забираешься высоко, может и голова закружиться, – добавила Пибоди.

– Очень даже может. – Ева жестом указала на сенсорную пластинку на двери второй спальни. Мигал зеленый огонек: открыто.

– Черт, вот это неосторожно с ее стороны.

– Это не она. Это он рассыпал хлебные крошки, он снизил уровень безопасности.

В комнате было холодно, воздух буквально ледяной. Обычный способ сохранить труп в кондиционном состоянии, подумала Ева, изучая Дану Бакли. Он устроил окровавленное тело в кресле, повернул голову так, чтобы мертвые глаза смотрели на фотографию его жены и дочери, на единственную розу, которую он положил рядом с фотографией.

– Ну и ну… – прошептала Пибоди. – Вот она и нашлась.

– Доложи в управление. Да, и сбегай за полевыми наборами.

Ева ждала, внимательно осматривая комнату. Вот оно, ее логово. Ева была уверена, что здесь обнаружится незарегистрированное оборудование, а многие данные добыты незаконным путем. Почти то же самое, что у ее убийцы, решила Ева. Все совпадает вплоть до фотографии.

На стенном экране высвечивались данные текущего состояния аукциона. Дошло до четырех и четырех десятых миллиарда долларов, отметила Ева. До продажи оставалось еще несколько часов.

Он забрал тело не как доказательство и не как трофей. И лишь отчасти – чтобы выиграть время. В конечном счете он привез ее сюда, чтобы – пока ее алчность растет в цене у нее за спиной – ее невидящие глаза смотрели бы на портрет невинных, чью кровь она пролила.

Он забрал тело, думала Ева, чтобы принести жертву в память о своей семье.

– Электронная команда уже едет и «чистильщики» тоже, – доложила Пибоди.

Она открыла полевой набор и передала Еве баллон с силитом.

Ева рассеянно кивнула. Она готова была биться об заклад, что они не найдут здесь ничего существенного. Ничего такого, чего он не хотел бы показать полиции.

– Приказываю скопировать все обнаруженные данные. Нам придется передать их любому агентству, какое назовет командир, поэтому нам нужна запасная копия. – Ева повернулась к своей напарнице. – Мне кажется, мы только что обрушили тонну кирпичей на целую толпу плохих парней. И сами сверху сели. Такие вещи обязательно просачиваются в прессу.

– Уж и не знаю, радоваться мне или ужасаться.

– Будь довольна. А теперь пошли работать, надо с ней разобраться. Включить запись.

Рорк откинулся в кресле, осмысливая только что полученные данные. «Странно, – думал он, – мир – поразительное и до ужаса тесное место. Люди, его населяющие, совершенно непредсказуемы». Он сохранил и скопировал данные, сунул копию в карман, затем подошел к домашнему монитору:

– Где Соммерсет?

Соммерсет в гостиной на основном уровне.

«Ну что ж, прекрасно. Отличное место для разговора».

Спускаясь вниз, Рорк услышал голоса и смех Соммерсета. Соммерсет принимает гостей в доме! Нельзя было назвать этот случай беспрецедентным, но он, безусловно, был редчайшим.

Крайне заинтригованный Рорк вошел в гостиную. И остановился как вкопанный.

– Здравствуй, непредсказуемый. – Он пожал руку Соммерсету.

– Рорк. Хорошо, что ты спустился. Не хотел тебя беспокоить, но я рад представить тебя старому другу Ивану Драско.

Гость встал, а Рорк пересек комнату и пожал руку объекту преследования своей жены.

– Мы с Иваном вместе работали в тяжелые времена. Он тогда был совсем мальчишкой, а вот сумел сделаться незаменимым. Мы много лет не виделись, вот теперь вспоминаем и что раньше было, и что нового случилось.

– Вот как? – Рорк сунул руку в карман, где диск соседствовал с серой пуговицей, которую он всегда носил с собой – на память и на удачу. – И что же нового случилось?

– Ну, до настоящего времени мы еще не успели дойти. – Гость смущенно улыбнулся. – Я решил с этим подождать, пока ваша жена не вернется домой. Мне кажется, ей тоже интересно будет послушать.

– Я принесу кофейные чашки. – Соммерсет хлопнул Драско по плечу, встал и вышел из комнаты.

– Вы вооружены? – спросил Рорк.

– Нет. – Драско поднял руки, словно приглашая себя обыскать. – Я здесь не для того, чтобы кому-либо доставлять неприятности.

– Что ж, в таком случае садитесь. Может, введете нас с Соммерсетом в курс дела?

Гость сел, и тут же, как по команде, Галахад вскочил ему на колени.

– Симпатичный котик.

– Мы его любим.

– Я не держу домашних животных, – продолжал Иван, поглаживая длинное, толстое тело Галахада. – Мне невыносима сама мысль о том, что от меня опять зависит живое существо. А роботы… это совсем не то, вы не находите? Я не хочу причинять неприятности вашему дому и расстраивать старого друга. Если бы следствие вела не ваша жена, а кто угодно другой, думаю, я был бы сейчас за много миль отсюда.

– А при чем тут моя жена?

– Мне хотелось бы рассказать при ней, – ответил Драско.

И тут вернулся Соммерсет.

– Лейтенант вернулась. – Он расставил чашки на столе и начал разливать кофе.

Ева вошла в дом и нахмурилась. Нечасто такое бывало – вошла и не увидела в холле ни Соммерсета, ни кота у его ног. Зато она услышала звяканье посуды в гостиной и замерла у подножия лестницы.

Рорк показался в дверном проеме и окликнул ее.

– Хорошо, что ты здесь. Нам надо поговорить. Ситуация изменилась.

– О, да, ситуация изменилась, – согласился Рорк.

– Можем с таким же успехом объясниться до того, как я…

Ева замолкла на полуслове, подойдя к дверям гостиной и увидев человека, за которым охотилась. Он сидел, уютно устроившись в кресле, а у него на коленях лежал ее кот. Она обнажила оружие.

– Разрази меня гром!

– Вы что, с ума сошли? – взорвался Соммерсет, когда она ринулась через всю комнату.

– Прочь с дороги, а то положу тебя первым.

Он не сдвинулся с места. Вся его тощая фигура излучала негодование.

– Я не позволю угрожать гостю и моему другу в стенах нашего дома.

– Другу? – Ева метнула испепеляющий взгляд на Рорка.

– Не трать свои убийственные взгляды на меня. Я сам только что пришел. – Но он коснулся пальцами ее руки, сжимавшей оружие. – Это тебе не понадобится.

– Мой главный подозреваемый сидит у меня в доме, гладит моего кота, и вы все пьете кофе? – Отойди, – холодно приказала она Соммерсету, – а не то, богом клянусь…

Иван Драско заговорил на языке, которого она не понимала. Соммерсет резко повернулся и уставился на него. Его ответ прозвучал столь же невразумительно, но Ева уловила в интонации изумление и недоверие.

– Прошу прощения за грубость. – Драско нарочито держал обе руки на виду. – Я только что сказал моему другу, что я убил женщину. Он не знал. Надеюсь, у него из-за этого никаких неприятностей не будет. Надеюсь, я все смогу объяснить. Вы позволите мне объяснить? Здесь, в спокойной обстановке, в присутствии друга. Потом я пойду с вами, если вы так решите.

Ева обошла Соммерсета. Она опустила оружие, но не спрятала его в кобуру.

– Что вы здесь делаете?

– Жду вас.

– Меня?

– Я должен вам все объяснить. Вам нужна информация. Я не причиню вам вреда – никому из вас. А этому человеку, – Драско указал на Соммерсета, – я ему жизнью обязан. Все, что ему дорого, священно для меня.

– Я думаю, бренди. – Рорк наполнил и передал Соммерсету коньячную рюмку. – Вместо кофе. – Вторую он протянул Драско.

– Спасибо, вы очень добры. Я убил женщину, называвшую себя Даной Бакли. Впрочем, это вы уже знаете. Думаю, вы уже знаете, хотя бы отчасти, как я ее убил. Я очень много о вас прочитал прошлой ночью, лейтенант. Вы умны, вы хорошо делаете свою работу. Но тут важно «почему», это всегда важно, когда речь идет о жизни и смерти. Вы же понимаете, – добавил он, пытливо вглядываясь в ее лицо. – Мне кажется, вы в это верите.

– Она убила вашу жену и дочь.

Его глаза удивленно округлились.

– Вы быстро работаете. Они были прекрасны и невинны. Я не сумел их защитить. Я любил свою работу… там, у меня на родине. – Он бросил взгляд на Соммерсета. – Любил ее смысл, понимал ее значение. Я верил, что сумею сделать мир лучше.

– Вы были… вы… ученый, – перебила Ева. – Я читала ваше досье.

– Ну, значит, вы просто отлично делаете свою работу. Вы нашли все остальное?

– Да. Совсем недавно, – ответил на это Рорк. – Мне очень жаль. Организация Внутренней Безопасности хотела его завербовать, – повернулся он к Еве. – Возможно, чтобы использовать как крота или просто переманить на нашу сторону.

– Я был счастлив там, где жил. Я верил в то, что делал, – вставил Драско.

– Они рассматривали различные варианты, – продолжал Рорк. – Похитить его, пытать, похитить его ребенка, дискредитировать его. Поскольку время поджимало, решили лишить его связей с родными местами, а потом предложить не только убежище, но и месть.

– Они послали эту женщину убить мою жену, мою дочь и представить дело так, будто мои соотечественники приказали это сделать. Мне показывали документы, приказы об уничтожении меня и моей семьи, называли мне имена исполнителей. Понимаете, я должен был быть дома, но у меня машина сломалась, и это меня задержало. Конечно, они это подстроили, но тогда я им поверил. Уж кому, как не мне, знать, как такие вещи делаются, как их легко подстроить. Но я был в таком горе, и я поверил. Я был без ума от горя. Я предал хороших людей, потому что поверил в ложь. И я охотно забрал свой фунт мяса, я стал одним из них. Все, что я делал эти двадцать лет, все было замешено на крови моей жены и дочери. Они убили их, чтобы использовать меня.

– Почему сейчас? – спросила Ева. – Почему вы казнили ее именно сейчас и разыграли такой спектакль?

– Полгода назад я нашел этот файл. Искал некоторые давние записи и нашел этот файл. Человек, который заказал эти убийства, давно уже мертв. Возможно, файл забыли по неосторожности. А может, кто-то хотел, чтобы я его нашел. Мы живем в лживом мире. – Драско методично поглаживал кота. – Я долго обдумывал, как мне ее убить. Много способов перебрал. – Он вздохнул. – Долгое время я был лабораторной крысой, а тут… начал тренироваться. Единоборства, вооруженная борьба, разные виды оружия. Я тренировался каждый день, как в старые времена. – Он с улыбкой взглянул на Соммерсета. – Опять у меня появилась цель. Я вернул Потерянное Время. Правда, удачное название? Все то время, что я потерял. Все то время, что она у меня украла. Украла мою жену, мою дочку.

– Мне очень жаль, Иван. – Соммерсет утешающим жестом положил руку на плечо друга. – Я знаю, каково это – потерять ребенка.

– Она была такая умненькая, свет… огонечек в моей жизни после всего этого черного ужаса военных лет. А эта женщина погасила ее, как свечку. Ради денег. Если вы читали файлы, значит, знаете, что она собой представляет. – Он помолчал, отпил немного бренди и как будто успокоился, овладел собой. – Я составил план. Я всегда здорово разбирался в стратегии и тактике, ты же помнишь.

– О, да, я помню, – согласился Соммерсет.

– Мне надо было действовать быстро. Устроить специально для нее утечку данных, создать впечатление, что я недоволен своим положением, зарплатой, что я готов торговаться с тем, кто предложит цену выше.

– То есть вы предоставили ей сделать ход, дали ей выбрать время и место, чтобы она поверила, что преимущество на ее стороне.

Вот теперь он улыбнулся Еве.

– Она была не так умна, как вы. Может, была когда-то… Но она слишком жадная и самоуверенная. Она и не собиралась платить мне за устройство и за украденные файлы. Она убила бы меня, забрала бы устройство и всю документацию. Выставила на аукцион, пусть другие конкурируют. Понимаете, для нее не существовало ценности чьей бы то ни было жизни. Для нее ни люди, ни организации, ни борьба за идею или за правое дело ничего не значат. Ей нравилось демонстрировать свою власть, ей нравилось убивать. Это есть в ее психологическом портрете.

Ева кивнула:

– Я его читала.

И опять его глаза округлились. Он бросил взгляд на Рорка.

– А вы, оказывается, можете еще больше, чем о вас говорят. Как бы мне хотелось с вами побеседовать…

– Я тоже – с большим удовольствием.

– В моем бизнесе законов не существует – в отличие от вашего, – обратился Драско к Еве. – Нет полиции, куда я мог бы обратиться, если можно так сказать, и заявить, что эта женщина уничтожила мою семью. Ей за это заплатили. Это бизнес, где нет ни наказания, ни правосудия. Я все спланировал, провел изыскание и получил доступ к ее компьютерам. Я тоже хорошо делаю свою работу. Я знал, что она задумала, еще до того, как она назначила встречу. Забрать устройство и деньги, оглушить или убить меня, а потом… – Иван указал на портфель, стоявший на полу рядом с его креслом. – Вы разрешите?

– Нет. Это ее портфель, она его несла, когда была на пароме, – сказала Ева.

Она встала и взяла портфель.

– Это бомба. Разряженная, – торопливо добавил Иван. – Замаскирована под компьютер. Бомба компактная, но очень мощная. На пароме она причинила бы серьезный вред в месте взрыва. Там ведь было так много людей… дети… Их жизни ничего для нее не значили. Они просто послужили бы для отвлечения внимания.

– Как фейерверк?

– Фейерверк был безобидный. – Иван улыбнулся.

– Дайте-ка мне эту штуку. – Рорк бросил взгляд на Соммерсета и получил в ответ кивок. Тогда он забрал портфель у Евы и открыл его.

– О черт, погоди!

– Бомба разряжена, – заверил Еву Рорк, бросив взгляд внутрь. – Я такую систему уже раньше видел.

– Знаете, я все вспоминаю, как мы договорились о встрече, – продолжал Иван. – Место выбрала она. – Думала, я старый, безобидный… Этакий чудак, создающий устройства, скажем так, а не человек, способный пустить их в ход. Но старые навыки иногда возвращаются.

– У вас было полгода, чтобы их воскресить и отточить, – напомнила Ева, – а также подготовить ловушку.

– Я все спланировал с каким-то холодным безумием. Я был одержим. И даже сейчас я ни о чем не жалею. Я хотел все сделать быстро. Перерезать ей горло, положить ее в тележку и воспользоваться устройством, чтобы скрыться.

– Как? – перебила его Ева. – Как вам удалось сбежать с этого проклятого парома?

– О, у меня была с собой надувная лодка с моторчиком. – Теперь Иван повернулся к Рорку, его лицо оживилось. – Она гораздо меньше, чем все, что используется в военном или в частном секторе. В сложенном виде она размером с несессер, который люди берут с собой в дорогу. А сам мотор…

– Хорошо, – перебила его Ева, – я поняла.

– Ну что ж… – Иван испустил долгий вздох. – Я думал, что управлюсь быстро, сделаю все, что запланировал, а потом исчезну. Но я… я даже не помню толком, что было, когда я заглянул ей в глаза, увидел шок, увидел ее смерть. Я не помню. Может, когда-нибудь… Но это будет очень тяжело.

Слезы заблестели в его глазах, рука слегка задрожала, когда он снова поднес ко рту бренди.

– Но я стоял и смотрел на то, что сделал. Было столько крови… Вот точно в таком же виде я нашел свою жену и дочь. Было море крови. На полу лежал парализатор. Должно быть, она пыталась меня остановить, я не уверен. Я подобрал его. И тут вошла женщина.

– Вы ее не убили, хотя шанс у вас был.

Иван уставился на Еву в немом изумлении.

– Нет. Нет! Конечно, нет. Она же ничего не сделала. Но я не мог просто дать ей уйти… Все произошло так быстро. Я пустил в ход парализатор, и она упала. Помню, я подумал, как все это ужасно, какой ужасный оборот приняло дело. Во время Городских войн приходилось думать на бегу, иначе кто-нибудь подумает за тебя, а это верная смерть.

– Вы пустили в ход устройство. Испытали на ней, когда она очнулась, и взяли ее с собой, – подсказала Ева.

– Да. Я велел ей спрятаться. Когда люди под воздействием, их волей можно управлять. Я велел ей прятаться, пока она не услышит сигнал будильника. Будильник я завел на ее ручных часах. Услышав сигнал, она должна была вернуться туда, откуда пришла. Я приказал ей все забыть. Она так испугалась, когда вошла в туалет и увидела, что я сделал. Я хотел, чтобы она все забыла. Я видел ее с детьми, когда мы садились на паром. Такая чудесная семья! Надеюсь, с ней все в порядке.

– С ней все в порядке. А зачем фейерверк?

– Отлично отвлекает внимание. Вы должны были подумать, что я пустил его в ход, чтобы скрыться. На самом деле к тому времени меня на пароме уже не было. Моя маленькая дочка любила фейерверки. Остальное вам известно. Вы проникли в систему у меня дома и оттуда попали в ее систему. У вас отличная электронная команда.

– Почему вы пришли сюда? – спросила Ева. – Вы могли бы быть уже за тысячу миль отсюда.

– Хотел повидать старого друга. – Иван бросил взгляд на Соммерсета. – И еще потому, что вы имеете отношение к этому делу.

– Какая вам разница, кто ведет следствие?

– Огромная, – ответил Драско. – Решающая. Это был как будто знак, связь, которую я не мог оставить без внимания. – Иван взглянул на Еву с глубоким сочувствием и печалью. – Я знаю, что с вами случилось. Эти люди сделали вид, будто не слышат криков и плача насилуемого ребенка. Они убили мою девочку… Моя дочка, наверно, тоже кричала и плакала, звала меня на помощь. Ей было больно и страшно. И оба раза приказ отдавал один и тот же человек. Убийство моей семьи, а за несколько лет до этого – принесение в жертву тела и души маленького ребенка.

Заметив, что Ева молчит, он продолжил с заметным усилием.

– Я не мог этого забыть. Мне казалось, что это важно. Вы с моей девочкой были тогда одного возраста, ей было бы сейчас столько же, сколько вам, будь она жива. Вы выжили и вы член семьи моего старого друга. Разве я мог об этом забыть?

– Откуда вы взяли всю эту информацию? – бесстрастным голосом спросила Ева.

– Я… получил к ней доступ, когда вы вышли замуж. Это из-за моего друга. Я не мог связаться с тобой, – повернулся он к Соммерсету. – Это могло повредить тебе. Но я хотел знать, что у тебя за семья. Поэтому я начал разузнавать и узнал. Мне очень, очень жаль, что с вами сделали такое. Он мертв – тот, кто приказал прослушивать и ничего не предпринимать, не вмешиваться. Он умер много лет назад, – добавил Иван. – Не знаю, может ли это вас утешить. Это утешает меня, потому что, мне кажется, я бы его убил, убил еще раз, если бы он не был мертв.

– Это не имеет значения. Все уже кончено.

Иван кивнул.

– Да, все уже кончено. У этой организации глубокие карманы, а в них – много грязных секретов. Она – эта женщина – была одной из тех тварей, что ползают по грязи в этих карманах. И все же я отнял у нее жизнь. Я думал, это уравновесит чаши весов, но ничего подобного не случилось, да и не могло случиться. Эти люди необратимо изменили наши жизни, а нас даже не спросили. Нам не дали выбора. Нам не дали ни единого шанса. Они отняли у нас то, что нам было очень дорого. Нечто глубоко личное. И поэтому, когда я узнал, что вы ведете это дело, я понял, что должен прийти. Разрешите?

Он поднял два пальца и указал на свой нагрудный карман. Ева кивнула. Иван осторожно сунул пальцы внутрь и вытащил нечто, напоминавшее телефон завышенного габарита.

– Это всего лишь оболочка, – сказал Иван, когда Ева и Рорк дружно совершили бросок, чтобы завладеть устройством. – Я разобрал и уничтожил начинку. И уничтожил все данные о разработке.

Рорк тяжело вздохнул:

– Вот черт!

Иван рассмеялся.

– Это необходимо было сделать, хотя, должен признать, мне это далось нелегко. Столько труда вложено… – Он опять вздохнул. – Если меня арестуют, они придут за мной. Или придут другие, такие же, как они. У меня есть знания и умение. Ваши законы, ваши правила, даже ваша стойкость и прилежание их не остановят. Я это говорю не для того, чтобы спасти свою шкуру, – добавил. – Я просто знаю, что они найдут способ заставить меня использовать мои знания и навыки им на пользу.

– Он спас жизни невинных людей на этом пароме. Жизни невинных людей, – вступил в разговор Соммерсет. – И он, безусловно, спас другие жизни, бесчисленное множество жизней, уничтожив эту штуку.

– Я не за тем пошел на паром. Я шел убивать. Лейтенант это знает. Все остальное – случайность. Я буду рад оставить решение в ее руках. Я готов предстать перед правосудием.

– Перед правосудием? – прорычал Соммерсет. – Где ж тут правосудие? – Он встал и повернулся к Еве: – Как вы смеете даже думать…

– Отключись. Не надо, – предупредила Ева Рорка, не дав ему открыть рот.

Она прошлась и остановилась у окна, дожидаясь, пока буря внутри утихнет.

– Я видела ее файлы. Вы же хотели, чтобы я их увидела, когда мы обнаружили тело. Она сохранила отчеты и фотографии своих убийств. Для нее это было нечто вроде альбома на память. Она олицетворяет все, против чего я борюсь каждый день. Как и против того, что вы сделали на пароме.

– Да, – тихо согласился Иван. – Я знаю.

– Они придут за вами, и, какие бы препятствия я ни ставила у них на пути, чтобы вы могли предстать перед правосудием, их это не остановит. Это дело вне моей юрисдикции. Не сомневаюсь, что мне так и скажут, когда я позвоню в ОВБ и доложу, что я узнала к тому моменту, как вошла в дом сегодня вечером.

Ева вернулась к мужчинам и заговорила сухо и деловито:

– Это внутреннее дело ОВБ, оно касается одного из их служащих и наемной убийцы, которую они ранее неоднократно использовали. Возможно, это проблема государственной безопасности, и я проявила бы халатность в исполнении своего долга, если бы не доложила, что именно принесло мое расследование. А сейчас я собираюсь пойти к себе в кабинет, связаться с моим командиром, доложить ему о том, что я обнаружила, и дальше следовать его указаниям. Можешь попрощаться со своим другом, – сказала она Соммерсету.

Потом Ева повернулась к Ивану, заглянула в лицо и встретила его смиренный ответный взгляд.

– Исчезните. У вас есть, наверное, час, самое большее – два, чтобы исчезнуть. И никогда больше сюда не возвращайтесь.

– Лейтенант, – начал Иван, но она резко повернулась и вышла из гостиной.

Эпилог

Рорк нашел ее в кабинете. Она металась от стены к стене, как тигрица.

– Ева!

– Не хочу никакого чертова кофе. Хочу выпить!

– Мне тоже нужно выпить. Я принесу. – Рорк коснулся стенной панели, она отъехала в сторону, и он выбрал из потайного шкафчика бутылку вина. – Он сказал правду. Я так глубоко врылся в файлы, что нашел массу данных о нем, о его работе до ОВБ, о решении уничтожить его семью и подбросить улики, ведущие к организации, на которую он работал раньше, до ОВБ.

Рорк извлек диск из кармана.

– Я сделал тебе копию. – Он протянул Еве бокал вина, а диск положил на письменный стол. – И он говорил правду, когда сказал, что они или другие такие же, как они, обязательно за ним придут. Но он скорее наложил бы на себя руки, чем снова стал бы работать на кого-нибудь из них.

– Знаю. Я это своими глазами видела.

– Я знаю, как нелегко далось тебе такое решение, как тебе было больно. Я также знаю, что я стою по другую сторону. Я принял бы точно такое же решение, но мне бы не было больно. Мне очень жаль.

– Было бы лучше, если бы решение принимала не я. Это не моя обязанность, не моя работа. Вот для чего нужна система. И по большей части система работает.

– Тут дело не в системе, Ева. У этих организаций свои законы, своя система и слишком много тайн. Они не дрогнут, слушая вопли истязаемого ребенка, не лишатся сна, отдав приказ убить ребенка, чтобы достичь своей цели.

Ева глотнула вина.

– Я могу это понять. Я могу понять и оправдать то, что сейчас сделала. Я знаю, что поступила правильно. Это не моя система. Ее я оправдать не могу. Я же знаю: если бы вчера Бакли взяла верх, Кароли Гроган была бы мертва, а этот малыш, ждавший свою маму за дверью, был бы разорван на куски вместе с десятками других. Я могу это оправдать, потому что знаю: если б я его арестовала, с таким же успехом могла бы сама его убить. Своими руками.

Ева взяла со стола диск и, вспомнив, что Рорк однажды сделал для нее, разломила его пополам.

– Не разрешай ему снова приходить сюда.

Рорк покачал головой. Потом он обхватил ее лицо ладонями и поцеловал.

– Как мне кажется, не только профессионализм и чувство долга делают копа хорошим копом. Для этого надо уметь отличать добро от зла.

– Жизнь была бы гораздо проще, если бы добро и зло существовали, не пересекаясь, не накладывались друг на друга. Мне надо написать отчет и связаться с командиром. И, ради всего святого, убери из дома бомбу! Плевать мне, что она без запала.

– Я об этом позабочусь.

Оставшись одна, Ева села за стол и принялась приводить в порядок свои записи, составлять связный отчет. Оторвалась от работы, только когда в кабинет прокрался кот. Вслед за ним вошел Соммерсет.

– Я занята, – бросила она кратко и нахмурилась, когда он поставил ей на стол тарелку с огромным пряником, усеянным шоколадной крошкой.

– Что это?

– Пряник, что совершенно очевидно. Он перебьет ваш аппетит перед ужином, но… – Соммерсет пожал плечами и двинулся к выходу, однако остановился на пороге, не поворачиваясь к Еве лицом. – Он был героем в те времена, когда мир отчаянно нуждался в героях. Он был бы мертв еще до полуночи, если бы вы его арестовали. Хочу, чтоб вы это знали. Знайте, что сегодня вы спасли жизнь.

Ева обернулась и замерла, уставившись в пустой дверной проем, когда Соммерсет скрылся. Потом она перелистала записи, взглянула на отчет на экране, на фотографии убитых. Вот они потеряны навсегда, не так ли? Столько жизней отнято! Пожалуй, в каком-то смысле это слегка подвинуло границу между добром и злом в ее понимании. Ведь она защищала интересы потерянных.

Ей хотелось надеяться, что это так.

Отломив кусок пряника, Ева вернулась к работе.

Патриция Гэфни

Собачья жизнь Лори Саммер

До происшествия

Я хочу рассказать одну странную историю.

Беда в том, что рассказать ее некому. И никакой убедительной причины делать это на сегодняшний день тоже не существует. И все же мне просто необходимо выговориться. Все происшедшее уже начинает утрачивать ясность очертаний, постепенно тускнеет в моей памяти. Так происходит со снами, после того как проснешься утром. И если уж вообще рассказывать эту историю, то очень быстро, прямо сейчас.

Сделаю-ка я вот что: расскажу обо всем, что случилось, самой себе.

С чего же лучше начать? С самого детства? Или с того дня, как мы с Сэмом поженились? Может быть, с рождения Бенни? Или с того момента, как я стала работать брокером в «Шэнан энд Льюис»? Но все эти события вполне нормальные и ничем не примечательные. Они укладываются в рамки обыденности, их можно было ожидать.

Начну-ка я с того дня, когда все пошло вкривь и вкось. Так моя история будет более динамичной и более интересной. Что ж, все очень просто: это случилось в тот день, когда я утонула. В первый раз.

Это был чудесный погожий денек. Начало июня, конец дня, первый уикенд, который мы решили полностью провести в домике Сэма на реке. То есть в нашем общем домике. Но я всегда думала о нем как о домике Сэма. Потому что именно мой муж нашел его, именно он загорелся идеей восстановить это полуразвалившееся бунгало, прикидывал, как это лучше сделать, мечтал о нем и строил планы. Так продолжалось до тех пор, пока на тридцать восьмой день рождения Сэма я не преподнесла ему сюрприз, купив для него дом. Вернее, для нас. Дому требовалась очень серьезная реставрация, но в нем можно было жить. Или почти можно. И хотя домик мало соответствовал моим представлениям о рае на земле, вынуждена признать, что он очень мило смотрелся в тот день в лучах заходящего солнца, отбрасывающих на окна оранжевые отблески. Тени деревьев падали на грубые доски и трещины, заделанные грязно-белым раствором. Мы любовались домом, расположившись в алюминиевых шезлонгах, поставленных прямо у берега обмелевшей, но радующей глаз быстрым течением реки Шенандо. Бенни, удобно устроившись у меня на руках, готовился заснуть после долгого дня.

– За тебя! – произнесла я, прежде чем сделать последний глоток вина. – За твой проект на ближайшие десять-двадцать лет.

– За нас, – поднял стакан с пивом Сэм.

Надеюсь, он не рассчитывает, что я стану помогать с капитальным ремонтом бунгало? Мне больше нравилось мечтать о том, как Сэм и Бенни будут приезжать сюда на выходные, делать всякие мужские дела, общаться как мужчина с мужчиной, а мамочка останется в городе, чтобы поработать спокойно. Может быть, так мне удастся добиться настоящего успеха. Да и заработать побольше.

Сэм отлично выглядел накануне вечером в своем фраке фокусника и еще лучше сегодня – в выцветших шортах и дырявой футболке. Загорелая кожа, мягкие белые волосы. Я с удовольствием подумала о том, чем мы займемся, уложив Бенни в кроватку. Первый раз в новом доме…

– Но главное, за тебя, Лори, – продолжал Сэм. – За то, что ты – настоящее сокровище.

– Спасибо, – ответила я с напускной скромностью.

Скромность действительно была притворной. Накануне вечером мне вручили премию «Шэнан энд Льюис» за лучшую сделку года, а сегодня утром Ронни Льюис сообщил о моем повышении. Мне предстояло работать старшим менеджером по инвестициям. Про меня вполне можно было сказать, что я сейчас на гребне успеха и что мне есть чем гордиться. Не стоило только забывать, что гордыня предшествует падению. Все, что произошло дальше, доказало это в самом прямом смысле.

Но тогда я была преисполнена сознанием собственного успеха. Наполнена им по самые уши.

– Похоже, кто-то уже готов лечь в кроватку.

Я подумала, что Сэм имеет в виду меня. То есть читает мои мысли. Читает по-настоящему, а не только притворяется, как во время своих выступлений в качестве иллюзиониста.

Но в этот момент Бенни заворочался у меня на коленях и заявил, что спать ему нисколечко не хочется.

– Мам! – вдруг громко произнес он. – А можно нам завести собаку?

Значила ли что-нибудь эта невинная фраза? А мой отказ?

– Нет, малыш, собаку мы заводить не будем! – не задумываясь, сказала я, потому что это было абсолютно невозможно. Мы никак не могли позволить себе собаку: мы были слишком заняты. К тому же у меня была аллергия.

Но сейчас меня терзают сомнения. Ведь это было последнее, о чем попросил меня сын. Мой маленький, любимый пятилетний сын.

Была еще последняя просьба Сэма – внести в дом стул. Но ни я, ни шезлонг в дом так и не вернулись.

В следующий момент зазвонил мой мобильный телефон.

– Не отвечай! – предложил Сэм.

Я посмотрела на экран.

– Придется ответить. Это Ронни.

Сэм скорчил гримасу, которую мне уже приходилось видеть на его лице раньше (и игнорировать, чтобы не ссориться), и начал вставать, вытягивая над головой свои длинные руки и шлепая босыми ногами по воде.

– Ну что ж, малыш, – отец и сын потянулись друг к другу.

Засунув под мышку складной стул, Сэм подхватил Бенни другой рукой. И, несмотря на то что руки были заняты, исхитрился достать пустую банку из-под пива из-за уха сынишки.

– Эй, парень, да ты уже пьешь пиво?

И Бенни – самый благодарный папин зритель – тихонько захихикал, радостно реагируя на невинный обман.

– Привет, Рон! – произнесла я одновременно с Сэмом, который шутливо напомнил мне, чтобы я не забыла свой стул.

Я улыбнулась, глядя, как Сэм бредет к берегу по воде, доходившей ему до щиколоток. А потом Рон заговорил о проекте «Потомак Эйри», и я перестала смотреть на Сэма. Последние воспоминания о муже и сыне: Сэм ставит Бенни на землю, и мальчик бежит по заросшей тропинке к бунгало. И тут же мой мозг сосредоточился на предварительном совещании по проекту, анализе осуществимости, финансовых аспектах и всем таком.

Еще один момент, который хотелось бы прожить по-другому, если бы можно было вернуться во времени назад.

Рон весьма красноречив, и наш разговор продолжался минут пятнадцать. Чуть больше – чуть меньше… сейчас уже не скажу точно: кое-какие детали начинают стираться из памяти. Я помню, как решила не надевать пляжные тапочки, чтобы пройти двадцать ярдов, отделявших меня от воды. Я помню, как встала и сложила свой стул. Скорее всего, в одной руке у меня были тапочки, пустой бокал из-под вина и сотовый телефон. А в другой стул. И почему я не положила телефон в карман? Именно в тот вечер линия моей жизни сделала крутой поворот, именно в тот момент я стояла на перепутье – не знаю, какие еще подобрать слова, чтобы описать этот момент. Телефон. Бьющееся сердце моей профессиональной жизни. Почему я не положила его в карман?

Но я не положила, и он вдруг выскользнул из пальцев, как живая рыба.

Думаю, я потянулась за телефоном. Точно не помню, но должно было быть именно так. Может быть. Перед этим я выронила все остальное, что держала в руках, – тапочки, бокал, стул. Кто знает? Если бы я несла Бенни, возможно, могла бы бросить и его…

Ну, это уж слишком. Нет! Конечно, нет!

Последнее тактильное ощущение, которое я помню весьма отчетливо: длившееся секунды, но показавшееся долгим, как вечность, скольжение ноги по гладкому, скользкому камню. Дальше наступила темнота. И пустота.

Как это было

Сколько же прошло времени? Я слышала потом, что два месяца, но это не совсем верно. Я провалилась туда, где вообще не было времени. И ничего не было. Совсем. Но позже – через неделю? через три недели? через пять? – по висевшему передо мной матовому черному занавесу начала пробегать рябь. Словно весь мир был закрыт от меня теперь уже не толстыми, а тонкими шторами. Нет, пожалуй, это не совсем так. Первым чувством, которое начало ко мне возвращаться, был слух. Слух, а не зрение. Поэтому лучше сравнить изменившееся ощущение с разницей между звуком в электронных наушниках и полной тишиной, как в специальных фланелевых наушниках Бенни, которые надевали на мальчика, укладывая спать, чтобы заглушить звуки.

Звук вместо полной тишины. Какое это было счастье! Сначала фрагменты слов. Знаете, как это бывает… Закрываешь книжку, гасишь свет и готовишься заснуть, а обрывки фраз и ритм написанного автором продолжают звучать у тебя в голове еще несколько секунд, пока окончательно не проваливаешься в сон. Если же удастся проснуться и сосредоточиться на любой из таких фраз, она окажется полной бессмыслицей. Что-то в этом роде происходило со мной.

Долетали еще обрывки музыки, отдельные аккорды, которые я не могла узнать. Так бывает, когда слишком быстро переключаешь радиоканалы. И голоса. Сначала совсем чужие, потом – слава богу! – голос Сэма. Именно в этот момент я начала выздоравливать. И надеяться. Впрочем, это одно и то же. Я не всегда понимала, что он говорит, особенно вначале. Он мог бы с таким же успехом говорить по-итальянски. Но смысл был неважен. Главное – его голос. Веревка, которую бросили утопающей.

Потом начали возвращаться тактильные ощущения. Какое это было счастье! Прикосновение кожи к коже. Неважно даже чьей. Просто невыразимое облегчение – почувствовать, что ты снова не одна. Медсестрам, санитарам, физиотерапевтам, которые занимались со мной, наверное, казалось, что они массируют труп, я же наслаждалась ощущениями, когда они сгибали и поглаживали мои руки и ноги и проводили другие необходимые манипуляции. Мне даже нравилось, когда мне закапывали в глаза лекарство. А уж когда Сэм втирал лосьон в мои руки – я погружалась в нирвану.

Последним вернулось зрение.

– Она может открывать глаза! – произнес чей-то восторженный голос, и я ощутила нечто, похожее на гордость полуторагодовалого ребенка, которого похвалили за то, что он произнес первую в своей жизни внятную фразу. Правда, видела я только то, что находилось прямо передо мной, все остальное казалось расплывчатым, как будто смотришь через старое неровное стекло.

Проблема состояла в том, что никто не знал обо всем этом, кроме меня. И восстанавливалась я не так чтобы стремительно. Все это вовсе не походило на фильмы, где какому-нибудь парню делают инъекцию препарата, парализующего его тело, а мозг продолжает работать на «отлично». Мой мозг походил на ноздреватую губку, на поверхность луны, всю в дырах и кратерах. Но на самом деле прогресс был налицо. Вот только никто, кроме меня, об этом не знал. А сказать им я не могла. И испытывала от этого настоящее отчаяние! В больнице часто просят оценить степень боли, которую испытываешь, по десятибалльной шкале. Если бы мне сказали тогда оценить свое одиночество, я бы, не задумываясь, назвала сто пятьдесят.

А потом наступил день, когда мне показалось, что я могу прорваться, могу наконец проделать в окружавшем меня плотном занавесе достаточно большую дыру, чтобы просунуть в нее голову и закричать: «Эй! Смотрите! Это я!»

Но этого не произошло. Зато случилось кое-что другое. Кое-что, о чем говорят обычно, что это звучит абсолютно невероятно. Ха-ха! Это еще мягко сказано! Те, кто решился рассказать кому-нибудь подобную историю, обычно попадают рано или поздно на освидетельствование к психиатру.

Еще один убедительный повод не рассказывать ее никому, кроме как самой себе.

* * *

– Пора завозить ее внутрь. Поднялось давление. Боюсь, нагрузка сегодня слишком велика.

Господи, как я ненавидела эти слова! Они означали, что моя семья сейчас оставит меня. Самое ужасное в коме не неспособность говорить, двигаться, есть, выражать свои мысли – вовсе нет. Самое ужасное, когда тебя оставляют одну.

Бенни вертелся в ногах моей каталки – мягкого кресла с откидывающейся спинкой, которое я обожала. На этом кресле меня вывозили в погожие дни на несколько минут на улицу. Все трубочки и провода, обеспечивавшие мою жизнедеятельность, были подключенными к жужжащим и пищащим механизмам, спрятанным внутри каталки. Бенни был вне зоны моей видимости, но иногда какая-нибудь часть его прелестного маленького подвижного тела ударялась о мои прикрытые пледом ноги, и всякий раз его неосторожное прикосновение заставляло меня таять от любви.

– Мамочка похудела, – вот все, что он сказал мне сегодня. – И волосы у нее слишком длинные.

Когда медсестра сказала, что пора возвращаться в палату, Бенни спрыгнул с подножки каталки, словно спортсмен, ожидавший выстрела из стартового пистолета. Я почувствовала его облегчение. А у меня стало тяжело на душе.

– Дайте, я сам повезу ее, – попросил Сэм.

Он потянул каталку, и драгоценное синее небо, закружившись, стало исчезать из виду. Легкий толчок, когда мы переезжали через порог, – и вот я уже снова в палате, в этой ужасной палате. В моей серой тюрьме.

– Кажется, сегодня она получше, – в голосе Сэма звучат бодрые нотки, предназначенные специально для Бенни, которые я так ненавижу. – По-моему, налицо явный прогресс.

Дежурной медсестрой в тот день была Хетти, моя любимица. У Хетти были очень мягкие руки, и она никогда не разговаривала так, словно пациенты, мало того что находились в коме, были еще и слабоумными идиотами. За некоторыми медсестрами такое водилось.

– На контрольной шкале изменений не зарегистрировано, – поспешила разочаровать Сэма Хетти. – Но я понимаю, о чем вы. Сегодня она была какой-то более живой, – быстро добавила сердобольная медсестра. – И иногда следила глазами за движением.

– Она посмотрела мне прямо в глаза.

Это была правда. Мой муж, склонившись над каталкой, вертел головой до тех пор, пока наши взгляды не встретились. Каким же он был усталым и какая печаль застыла в его глазах!

«Не уходи! – мысленно умоляла я. – Останься со мной!»

– Если она способна открывать глаза, то не может быть совсем без сознания, ведь так?

– Есть много степеней сознания, – начала объяснять Хетти. Затем пошло про метаболическую и анатомическую разновидности комы, про то, что каждый случай уникален. А надежду надо сочетать со здравым смыслом. Мне надоело их слушать. Я чувствовала себя мумией, запеленатой в марлю. Если бы только я могла издать хоть один звук, приподнять хоть одну костлявую завернутую руку… но все это было так утомительно. Сил хватало только на то, чтобы смотреть Сэму в глаза.

Он прижался щекой к моей щеке. О! Этот запах! Его запах. Он прошептал, что любит меня. Плакала ли я? Если бы я могла плакать – он бы знал. Я только вглядывалась и вглядывалась в его волосы, щекочущие мое лицо, широко раскрытыми глазами.

Сухими глазами.

– До свидания, малышка, – пробормотал Сэм. – Ничего не бойся. Все будет хорошо. Мы скоро увидимся, любимая.

Я потеряла ощущение времени. Скоро… Это было для меня то же самое, что поздно… Или никогда.

– Бенни! Подойди попрощайся с мамой. Бен, ну иди же сюда, парень! Эй, Бенни!

Если я не смогла заплакать тогда, значит, никогда уже не заплачу. Что толку стараться выздороветь, если твой сын боится тебя? Уж лучше бы я действительно была мертвой. Такой мертвой, какой кажусь Бенни в этом дурацком кресле, с этими дурацкими трубками и проводами, проникающими в мое тело и выходящими из него, удерживающими меня в отвратительной мерцающей серой тюрьме, из которой никак не освободиться, не разрушить ее, не пробиться наружу.

– Ну же, подойди, малыш. Поцелуй мамочку.

Не надо, Сэм, не заставляй его!

Сэм держал Бенни на руках и прижимал ко мне. Бедный малыш! От ужаса лицо его пошло пятнами. Бенни крепко зажмурил глаза.

– Все хорошо, это твоя мама. Ну же, давай, малыш!

Не надо, Сэм! Но мне тоже хотелось этого. О, как мне этого хотелось! Если бы Бенни посмотрел на меня – только посмотрел, – я бы смогла совершить чудо. Посмотри на меня, милый! Это ведь я, твоя мама! Пожалуйста, ну, пожалуйста, малыш, открой глазки! Он должен увидеть меня сейчас, или я действительно стану ничем. Испарюсь. Бенни, ну посмотри же на меня, увидь меня! Открой глаза!

В этот момент все и случилось.

А что же случилось? Сначала наступила полная пустота. Она была такой полной, что, если бы мой мозг работал, я бы решила, что просто исчезла. Впрочем, никакого «я» больше не существовало. Как не существовало на этот раз ни времени, ни пространства, ни даже темноты вокруг. Может быть, только звук, едва различимый рокот? Похожий на успокаивающее жужжание… а может быть, его и не было. Ведь, чтобы знать наверняка, надо было иметь уши, чтобы слышать этот звук. А меня больше не было. Я уже говорила. Лори Саммерс исчезла.

– Папа! Она умерла? Нет, не умирай, пожалуйста! Она умерла, папа, да? Умерла?

Бенни! Его самые красивые на свете темно-карие глаза смотрели прямо в мои.

«Я не умерла», – попыталась произнести я, но смогла издать только какое-то странное повизгивание. Но что это? О боже! Я могу двигать ногами. Они болят, они чудовищно болят, но они двигаются, и они… они…

Они покрыты волосами?

– Осторожно, сынок, не прикасайся. Ей больно, и она может тебя укусить.

Я могу – что? Сэм склонился надо мной. На лице его читалась жалость, и в то же время выражение было каким-то отсутствующим. Совсем не так я представляла себе наше чудесное воссоединение.

– Надо отвезти ее к доктору, папа! Мы должны ее вылечить!

Боже, только не к доктору – хватит с меня докторов. Но что это? Где мы? Уши нестерпимо болели: все вокруг казалось таким громким! И запах был потрясающий. Да что там – миллион запахов, все довольно сильные и такие интересные! Мимо проносились машины – так вот откуда такой шум. Но как же мы оказались на улице? Причем улица выглядела знакомой. Неужели это и вправду Олд-Джорджтаун-роуд? В Бетесде?

– Давай же, Бенни, вернись в машину. Здесь стоять опасно.

Сэм и Бенни встали, а меня оставили лежать на дороге.

Со мной случилось за последнее время много неприятных вещей. Я бы, пожалуй, сказала – много очень плохих вещей. Но это, несомненно, было хуже всего.

Затем Сэм вернулся. Какая радость! Какое счастье! Он нес два источавших сильный запах фланелевых одеяла, которые мы держали на заднем сиденье машины, чтобы подкладывать под какие-нибудь растения, которые приходилось перевозить, или под мокрые купальные костюмы. В общем, подо что-нибудь неаккуратное и не всегда приятно пахнущее. Чтобы не испачкать чехлы.

Сэм завернул меня в одеяло, тихонько крякнув, поднял с земли и переложил на заднее сиденье автомобиля.

Тут до меня начало кое-что доходить. Так бывает, когда видишь краем глаза что-то проливающее свет на происходящее, но причина слишком невероятна, чтобы в нее поверить. Наверное, я могла бы догадаться быстрее – доказательств было предостаточно. Но не стоит забывать, что с мозгами у меня было далеко не все в порядке. Все-таки восемь недель я пролежала в коме, вызванной утоплением. К тому же, поскольку речь шла о переселении в существо иного вида, могло быть и так, что мой острый, как правило, аналитический ум уже начал притупляться, словно его поглощало что-то более мягкое и податливое. Наверное, инстинкты ретривера начинали брать свое.

Сэм завел машину и влился в поток движения. Бенни, пристегнутый ремнями безопасности на переднем сиденье, все время изгибался, стараясь меня разглядеть. Я подумала, что его темные кудряшки давно пора подстричь. Как мне хотелось облизать его покрытое веснушками личико! Итак, мы снова были все вместе. Вся семья.

– Сэм, Бенни, Сэм, Бенни! – произнесла я, пробуя на вкус эти чудесные слова. А получилось у меня что-то вроде: «Аррр! Урра! Арррр! Урра!»

Еще одна подсказка.

Машина пахла просто потрясающе. Сэмом и Бенни, сотней Сэмов и Бенни. И многими другими вещами. Особенно «Макдоналдсом». О, этот волшебный запах жирного гамбургера!

Ехали мы недолго.

Как только Сэм припарковал машину, Бенни расстегнул ремень, распахнул дверцу и выскочил наружу.

– Подожди, сынок, – довольно вяло окликнул его Сэм.

Тяжело вздохнув, он осторожно достал меня с заднего сиденья и понес к низкому кирпичному зданию.

Внутри здания было много разных запахов, но сильнее всего пахло паникой. Бенни уже крутился перед стойкой регистратуры, тихонько поскуливая:

– Мы сбили собаку! Мы сбили собаку!

Собаку!

Я была собакой!

Как я уже говорила, было множество намеков, по которым я могла бы давно догадаться, но только когда Бенни произнес это слово вслух, на меня обрушилась страшная правда. Я начала дрожать.

Осмотр ветеринара на холодном железном столе здорово отрезвляет, должна вам сказать. И я постаралась сократить до минимума долгий и нудный этап осознания произошедшего со всякими мыслями вроде: «Нет, это невозможно! Как это могло произойти? Отказываюсь в это верить! Неужели это не сон?» И так далее, и так далее. Не хочу сказать, что мне хватило получаса, чтобы принять то, что произошло. Но измерение температуры тела ректальным способом способно повернуть тебя лицом к действительности.

У меня взяли анализ крови. Мне сделали рентген. Меня щупали, мяли, тыкали какими-то инструментами, выслушивали, и в конце концов доктор, от которого пахло средством от клещей, произнес то, с чем я могла согласиться лишь отчасти:

– Это просто чудо.

– Так с ней ничего страшного? – переспросил Сэм.

– Ничего серьезного, – подтвердил доктор. – В основном синяки. И ссадины, которые вы видите. Но нет ни переломов, ни внутренних повреждений, и это удивительно, если вы действительно ехали с такой скоростью, о которой сообщили.

– Я ехал с предельно допустимой скоростью.

– При лобовом столкновении и притом, что собаку отбросило так далеко, как вы рассказывали, – это чудо, настоящее чудо.

– Мы можем оставить ее у себя? – спросил просиявший Бенни.

– Должно быть, у собаки есть хозяин, – сказал на это Сэм. – Что это за порода?

– На ней нет ошейника, – сказал ветеринар. – Невозможно установить данные. Хмм… насколько я понимаю, помесь золотистого ретривера… и, наверное, кого-то поменьше: весит всего шесть фунтов. Возраст, на вид, четыре-пять лет.

Это была ценная информация. Ведь я пока видела только свои ноги. Приятно узнать, кто же я теперь. Крупная дворняжка средних лет.

– Так мы можем оставить ее у себя? – не унимался мой сын.

– Но ведь у собаки, должно быть, есть хозяин, – снова попробовал урезонить сынишку Сэм. – Я уверен, что кто-нибудь…

– Нет, папа! Они посадят ее в вольер, а потом усыпят. Они убьют ее!

Это правда. Прошлой весной я сама читала Бенни историю про собаку без ошейника, которую загнали в вольер и почти уже успели усыпить, когда ее спас маленький мальчик. Давай же, сынок. Расскажи им!

– Никто ее не убьет, – возразил Сэм, положив ладонь на макушку Бенни. – Хмм… доктор, расскажите ему, что вы делаете с собаками? Вывешиваете объявления или что там… а потом держите собаку у себя. Пока не объявится хозяин.

– К сожалению, у нас нет для этого помещений. Собаку отправят в приют общества защиты животных, и там ее будут держать, пока смогут.

– А потом собачку убьют! – Бенни вывернулся из-под руки отца и подбежал ко мне. Я все еще лежала на железном столе, и мальчику пришлось встать на цыпочки, чтобы обвить своими маленькими ручонками мою шею. – Пожалуйста, давай возьмем ее себе! Ну, пожалуйста!

– Бенни, ты же знаешь, мама никогда не хотела… – Сэм осекся, и лицо его исказила гримаса боли.

И тут Бенни произнес слова, вертевшиеся у меня на языке:

– Папа, но ведь нашей мамы нет…

Не знаю, почему я вдруг так взволновалась. Сердце отчаянно колотилось о ребра, я дрожала, рот непроизвольно наполнился слюной. «Вольер» был вполне реален, и я знала, что может произойти со мной там. Но больше всего страшило не это. Тоскливее всего становилось при мысли, что меня бросят.

«Ведь это я, Сэм! Я, Лори!»

Все тело болело. Что бы там ни говорил доктор про чудо, но пролететь двадцать футов в воздухе после того, как тебя ударила машина… о, поверьте, мне было очень больно! Но когда Бенни отпустил мою шею, я постаралась подобрать свои четыре расползающиеся лапы и буквально бросилась в сторону Сэма. У которого оказалась очень хорошая реакция, и он, пораженный, быстро отступил в сторону.

Слава богу, реакция ветеринара оказалась еще лучше, и он успел поймать меня, иначе я бы врезалась в стену.

– Ух ты! – сказал он, осторожно опуская меня на пол. – Эта собака, похоже, очень хочет уйти отсюда именно к вам.

У Сэма, собственно, не было возможности отказаться. Я понимаю это сейчас. Но тогда казалось, что мне выпал один шанс из тысячи. Мне хватило ума лежать тихо и больше не прыгать на Сэма. Я позволила Бенни снова обнять себя за шею. Сильное, должно быть, это было зрелище: мы двое, щека к щеке, и две пары карих глаз, умоляюще глядящих на Сэма.

– Пожалуйста, пааапаааа! – сам Вельзевул не устоял бы против такой просьбы. А я вторила Бенни утробным «Арррроооо!».

Ветеринар рассмеялся.

Сэм снова положил ладонь на макушку Бенни.

– Хорошо, хорошо, хорошо! Но придется ее стерилизовать.

Дома!

Мой дом, о, мой милый дом! Я не могла на него наглядеться. Мышцы еще болели, но я обежала все комнаты, тщательно все обнюхала. И сделала лужицу в холле…

Боже мой!

Никто не увидел. Слава богу, они не видели, как я это делала, а на темном фоне восточного ковра пятна почти не было видно. Я ведь совсем чуть-чуть. Буквально капельку. И все это от радостного возбуждения.

«Веди себя прилично», – мысленно произнесла я, позволяя Бенни меня поймать. Мы уже несколько минут возились на полу в гостиной.

– Аккуратнее! – призывал Сэм. Это были минуты настоящего счастья. Все тело болело после аварии, но моя собачья сущность не позволяла слишком долго сосредоточиваться на ощущениях тела. В голове не было ни единой мысли. Всякий раз, когда Бенни смеялся, я виляла хвостом. Вернее, мой хвост вилял сам собой. Реакция была абсолютно непроизвольной. Все равно как заплакать, потому что рядом плачет кто-то другой. Мы катались на спинах и радостно улыбались Сэму, пока его настороженный взгляд не сменился улыбкой.

Сэм захочет убедиться в том, что я неопасна, вдруг дошло до меня. В том, что я не обижу Бенни. Отлично! Постараемся убедить его. Под взглядом Сэма я нежно облизала смеющееся личико сына. «Поиграй же с нами, Сэм!» – пронеслось в моей голове, но муж уже шел в сторону кухни, что-то бормоча про обед.

– Эй, собачка! Ну же, собачка! Тебе здесь нравится, правда?

Бенни похлопал меня по голове, побуждая кивнуть. Я согласно зевнула в ответ.

– А хочешь, собачка, посмотреть мою комнату?

И мы побежали наверх.

«Лучшая комната в мире! – подумала я. А в следующую минуту: – Боже мой! И где же, интересно, домработница?»

Но кругом было столько чудесных вещей, которые надо было внимательно обнюхать и в которых можно было поваляться, – все эти игрушки, одежда… огромный выбор для всех органов чувств.

Кроме зрения. Странное дело, но выглядело все кругом похожим на старую фотографию в сепии, но как если бы коричневый цвет заменили синим. Я совсем не видела оттенков красного, и все кругом было каким-то немного мутным, словно залитым призрачным лунным светом. Только синий и голубой всех оттенков. С редкими вкраплениями желтого. Не могу это объяснить, но мне почему-то нравилось. Это как-то… успокаивало.

Бенни показал мне свой пазл с динозаврами и новый бэтмобиль, у которого зажигались окна и фары. Еще бэтмобиль издавал разные звуки, а из оружия на нем можно было стрелять. Он показал мне все свои самосвальчики и бульдозеры. Рассказал о своем лучшем друге Мо, о своей подружке Дженни, о том, что совсем скоро пойдет в первый класс. И как папа построил ему на заднем дворе самый лучший на свете маленький домик для игр, и он мне его покажет, обязательно покажет. А еще у него новый велосипед, он знает весь алфавит и умеет считать до миллиарда. И два зуба у него уже качаются.

– А мой папа умеет говорить животом.

Каждое слово звучало для моих ушей как чудесная музыка, хотя внимание было рассеянным.

– А мама в больнице, – слова Бенни заставили меня вздрогнуть.

Я высунула нос из старой кроссовки и забралась к Бенни, сидевшему на незастеленной кровати.

– Мама упала в реку, повредила голову и не могла дышать. Она не утонула, но теперь у нее кома. Это как когда спят долго-долго и никак не просыпаются.

Я подсунула свою голову под ладонь Бенни. Так мы сидели с ним довольно долго.

– Папа говорит, что она проснется. Он обещал! Мы молимся за маму по ночам. И ходим ее навестить. Папа притворяется, что мама все слышит, и читает ей всякие штуки, – Бенни перекатился на спину. – Но она не может двигаться, даже пошевелиться не может!

Бенни поднял руку и начал играть со своими пальцами. Милыми, пухлыми, грязными маленькими детскими пальчиками.

– Мамочка много работала. Но все равно мы с ней катались на велосипедах. Бегали, играли в разные игры. Она много разговаривала со мной… Спагетти! – Бенни вдруг подскочил и скатился с кровати.

Я тоже почувствовала запах.

– Папа все время варит спагетти. Но они у него просто отличные.

Настроение Бенни снова изменилось. Теперь он стоял посреди своей разгромленной комнаты, глядя в пространство. Мальчик вырос за эти два месяца. Или это копна неподстриженных кудряшек заставляет его выглядеть выше? Но лицо… один взгляд на его лицо разбивал мне сердце. Бенни осунулся, личико стало не таким круглым, скулы теперь выступали заметнее, чем раньше. И эта его новая манера неожиданно замолкать. Сколько раз мне хотелось заткнуть пробкой этот маленький ротик, чтобы хоть на секунду остановить своего маленького сынишку, считавшего, что абсолютно всем, что ему приходит в голову, необходимо немедленно поделиться с родителями.

– Бенни, – произнесла я. – Бррраф!

– Пойдем кушать! – позвал Бенни, и мы побежали вниз по лестнице в кухню.

– Как насчет Гамбол?

– Хм… Гамбол, – послышался истерический смешок.

– Или… Фалафель?

Бенни выпустил молоко из ноздрей.

– Полегче! – Сэм протянул сынишке салфетку. – О, знаю! Она все время липнет к тебе. Давай назовем ее Велкро.

Снова приступ смеха.

– Или Липучка! – Бенни барабанил пятками по стулу.

А я сидела под столом, испытывая весьма противоречивые чувства. С одной стороны, приятно было быть центром внимания, к тому же время от времени Бенни ронял на пол кусочек хлеба, и это было куда вкуснее сухих собачьих крекеров. Но имена, которые они предлагали… Сэм еще ничего, а Бенни – вообще ужас. Иезавель, Карамба, Маффин, Бэлони. «Эй, посерьезней! – сказала бы я, если бы могла. – Я не хочу идти по жизни, откликаясь на кличку Волосатик».

Бенни отвлекся в какой-то момент и стал рассказывать Сэму, что нужно взять в школу, отправляясь первый раз в первый класс, – какие фломастеры, какие карандаши. Я мечтала еще с весны, как мы пойдем с ним по магазинам, чтобы все это купить. А теперь мне даже не придется отвести сына в школу. Впрочем, разговор очень скоро вернулся к выбору собачьей клички.

– Бландербус, – изощрялся Бенни. – Блиндербус. Бладдабладда. Блиддаблидда. Блиддабладдаблиддабл…

– Эй, есть одна идея, – вдруг серьезно сказал Сэм.

Пора было успокаивать Бенни. Если мальчик сильно перевозбуждался на ночь глядя, он потом долго не мог заснуть. – Что, если мы назовем ее Сонома?

Сонома. Я выползла из-под стола. Что ж, не так уж плохо.

– Сонома? – переспросил Бенни. – А почему?

– Потому что именно это место мы проезжали, когда сбили ее. Сонома-роуд, Джорджтаун.

Они посмотрели на меня. Я посмотрела на них.

– Сонома, – хором произнесли отец и сын.

– Тебе нравится? – поинтересовался Сэм.

– Да, – кивнул Бенни.

– Мне тоже.

Какое счастье, что они не сбили меня на Рузвельт-авеню!

– Еще одну, пожалуйста, папа. Только одну, я обещаю больше не просить!

Бенни просил почитать еще. Это было что-то новенькое. Раньше мой мальчик отлично засыпал. Уложить его ничего не стоило, и часто бывало так, что Бенни начинал мирно посапывать посередине первой главы или рассказа. Но сейчас… Я видела со своего места в ногах кровати, что Бенни утомлен, голос его дрожал от усталости.

Сэм вздохнул.

– Эй, парень, – тихо сказал он сынишке. – Мы ведь уже говорили с тобой об этом. Помнишь, до чего договорились?

– Да…

– И до чего же?

– Я могу заснуть.

– Ты можешь заснуть и… и что дальше?

– И проснуться.

– Точно!

– И не будет так, как с мамой.

О господи!

– Правильно. Ты вполне можешь позволить себе заснуть, а утром проснешься… как дальше?

– Больше, лучше и сильнее.

– Правильно. И начнется новый день, – Сэм нежно поцеловал сынишку в лоб. – Хорошо?

– Хорошо.

– Вот и здорово. Крепких снов, Бенстер. Я тебя люблю!

– Я тебя тоже, пап. А Сономе можно со мной?

– Нет, – Сэм встал и похлопал себя по бедру. Наступила моя очередь уходить. Я перебирала в голове разные варианты, как бы остаться.

Потом спрыгнула с кровати.

– Оставь свет, ладно? – попросил Бенни. – И дверь не закрывай.

– А разве я не всегда так делаю?

Мне был знаком этот ритуал: зажечь свет в коридоре, открыть дверь спальни. Бенни боялся темноты. Но то, что он боялся заснуть, потому что думал, что может не проснуться, было для меня новостью. Убийственной новостью, от которой хотелось плакать. Но плакать я теперь не могла. Вместо этого, когда я спускалась по лестнице вслед за Сэмом, из горла вырывался сдавленный вой на высокой ноте. Сэм подумал, что я хочу в туалет, и вывел меня наружу.

Красный нейлоновый поводок не только раздражал меня – куда, по мнению Сэма, я могла убежать? – но и мешал сделать свои дела наедине с собой. Наверное, это звучит глупо, но мочиться на глазах у собственного мужа я категорически не собиралась. Мне удалось, вертясь, проделать дыру в живой изгороди наших соседей Хортонов и устроиться там. Удобное было местечко – между двумя фонарями, так что там было темно. Во всяком случае, настолько темно, насколько вообще бывает в окрестностях Бетесде.

Как же приятно вернуться домой, даже при таких странных обстоятельствах. Самых странных, какие только можно себе представить. Но еще я чувствовала какое-то странное возбуждение. И дело было не только в том, что я снова дома. Запахи! И видела я сейчас гораздо лучше, что было довольно странно, потому что днем я видела немного хуже, чем обычно. Может быть, это потому, что теперь у меня были такие большие зрачки. Какой бы ни была причина, все чувства были обострены, и особенно нюх. Я, что называется, никак нанюхаться не могла. Животные, мускусные, дымные, пыльные – моего словарного запаса не хватало, чтобы назвать все запахи, достигавшие ноздрей. Было все равно, унюхала ли я белку или бурундука. Все существо мое концентрировалось на пряном и в то же время грязном запахе, главном, что было в белке. Поведя ноздрями и вдохнув поглубже, я чувствовала этот запах сначала на языке, потом на нёбе, затем он проскакивал в горло и проскальзывал внутрь. Ощущения были восхитительны!

Когда мы вернулись домой, звонил телефон.

– Привет, Делия! – произнес Сэм, и я встала как вкопанная, хотя только что собиралась дойти до кухни и полакать воды из миски. Моя сестра! – Да, мы были там сегодня. Ну… без особых изменений. Нет. Хотя иногда я готов поклясться, что Лори меня слышит. – Сэм поднес телефон к дивану в гостиной и сел. – Да, ты права. Я знаю… Да.

Долгие паузы между репликами Сэма сводили меня с ума. Что она говорит? Я подпрыгнула, чтобы устроиться рядом с Сэмом, но он отреагировал так, словно я прыгнула на него, и вскочил на ноги, стряхнув меня вниз одной рукой.

– Да, мы не теряем надежды, – продолжал Сэм. – Но сегодня медсестра сказала, что изменений по шкале нет. Это называется шкала комы Глазго. Позволяет оценить… Да. Действительно, ничего нового… Ничего такого, на что тебе интересно было бы взглянуть. Да, именно так.

Сэм снова молчал и слушал. Вот ведь не везет!

Я положила руки, то есть передние лапы, на подлокотник дивана и стала медленно-медленно подниматься. Сэм переложил трубку к другому уху. Теперь я могла слышать голос Делии, но все еще не могла разобрать слов.

– Да, я ставил ей сегодня этот диск. Ну… – Сэм рассмеялся. – Невооруженным глазом этого видно не было. Но я уверен: где-то глубоко внутри Лори пританцовывала в такт.

Музыкальный сборник Делии. Теперь я вспомнила, что слышала обрывки мелодий, но думала, что это во сне. Наши любимые композиции – еще со школы. Love Shack, Vogue, Losing My Religion. Милая Делия!

Сестра живет в Филадельфии со своей неуклонно разрастающейся семьей. Должно быть, она навещала меня в больнице и в реабилитационном центре, но я не могла этого вспомнить. Слишком много времени прошло в полусне, на серой полосе между бытием и небытием. Я видела себя как будто бы с большой высоты, и связь между двумя Лори – парящей в вышине и лежащей на больничной койке – иногда бывала довольно прочной, но в следующую секунду превращалась в цепочку из бумажных звеньев.

– Да, это было бы здорово, – продолжал разговор Сэм. – Да в любые выходные было бы отлично. Как удобнее тебе и мальчишкам. Переночевать вы всегда можете здесь. Места полно… Мы ведь теперь вдвоем во всем доме… Делай так, как вам удобнее.

Снова речь на другом конце провода, которой мне не слышно. Ну когда же, когда они приедут?

– Со мной все хорошо. Знаешь что… Да, это тоже… Я выставил дом на реке на продажу.

Что? О, нет!

– Да, время сейчас тяжелое, но выбора у нас нет. Счета… ты не поверишь, когда увидишь. Страховка, да. Но ее не хватает. Даже близко не хватает. Спасибо. Спасибо, мы в порядке.

О, Сэм, только не этот дом. И только не сейчас, сразу после того, как мы его купили. Ты потеряешь всю стоимость оформления сделки и заплатишь комиссию за ипотеку – хорошо еще, что у нас договор без штрафа за досрочное погашение. А потом тебе снова придется заплатить комиссию при оформлении продажи. Все это просто ужасно!

– Я уже ищу, – продолжал разговор Сэм. Что это он там ищет? – Да, завтра. У меня… Да. Или что-нибудь подвернется. С ним все более или менее в порядке. Нет, этого я ему не говорил. Нет, пусть лучше… Да, очень надеется. Но чем дольше все это длится, тем призрачней надежда. – Сэм потер ладонью глаза. – Через три недели он идет в школу… Да. Это его отвлечет. О, он наверняка будет в восторге, Делия. А как дела у вас? Как мальчики? Джерри?

Снова эти дурацкие паузы. Я нервно бродила по комнате, пока Сэм не повесил трубку. Тогда я уселась у его ног, как делают идеальные собаки. Прошло несколько минут, прежде чем он вообще вспомнил обо мне.

– Забыл рассказать о тебе Делии.

Да уж, я заметила.

Улыбнувшись, Сэм вдруг нежно взял меня за подбородок. Я повернула голову и прижалась щекой к его ладони. Закрыв глаза, я чувствовала, как его грусть словно перетекает в меня, поселяется внутри, там, где она не может больше причинить ему боль. Так вот что делают для людей собаки? В обмен на грусть я отдавала ему любовь. Просто любовь.

Сэм убрал руку и посмотрел на меня как-то озадаченно.

«Сэм! Сэм! Это я, Лори! – Я поставила лапу ему на колено и не давала отвести взгляд. – Ты видишь меня? Помоги! Спаси меня!»

Клянусь, на какое-то мгновение мой муж все понял!

Но время шло, возвращая к «реальности». Сэм невесело рассмеялся и потянул меня за ухо.

– Пойдем, Сонома. Пора спать.

В кухне? Я просто не могла в это поверить! Сэм хотел, чтоб я легла спать в новенькой, обитой вельветом собачьей кроватке, которую он купил по пути от ветеринара и от которой все еще пахло пластиковой упаковкой. Вот еще новости! Небрежно погладив меня пару раз по голове, Сэм встал. Я тоже встала. Так мы проделали несколько раз.

– Ложись же! – настаивал на своем Сэм. – Ложись! Вот… хорошая девочка. – И так продолжалось, пока я не сдалась. А потом… потом он погасил свет и закрыл дверь. Даже радио для меня не оставил!

Я подождала примерно полчаса, слыша, как Сэм поднимается в спальню. Затем прислушивалась к поскрипываниям и потрескиваниям старого дома. Потом мне было слышно, как сосед выкуривает на крыльце сигарету на ночь. Потом как поехала по шоссе припоздавшая машины. И даже как Сэм выключил ночник рядом с кроватью. Я знала, что муж засыпает быстро и спит крепко, но все-таки выждала еще минут десять. Затем открыла носом дверь и выбежала из кухни.

Я старалась тихо ступать по ковровому покрытию и еще тише по доскам пола, чтобы не стучать когтями. Во мне просыпались новые инстинкты. Сейчас я чувствовала себя охотницей.

Влажный запах маленького мальчика в комнате Бенни казался сильным, как никогда, как будто в темноте его тело выделяло больше ферментов. Наверное, согласно режиму Сэма, купаться Бенни положено утром. Я подошла к источнику запаха и забралась в низкую кроватку своего сынишки с такой грацией и точностью движений, что малыш даже не шелохнулся. Бенни, как всегда, успел сбросить с себя одеяло. Он лежал на животе, раскинув руки в стороны, словно летал во сне. Мое сердце стучало в такт тихим звукам его дыхания. Мне хотелось пробовать его на вкус, лизать его кожу и торчащие из пижамных штанишек косточки на щиколотках, но я ограничилась обнюхиванием. Особенно вкусно пах затылок. Затем я легла рядом, вытянувшись вдоль ноги Бенни и постаравшись прижаться к сынишке всем телом, и начала его охранять.

Шло время. Я не знала, сколько часов или минут прошло – цифры на часах Бенни в форме Спайдермена казались мне полной бессмыслицей. Наверное, я разучилась их различать. Глубокой ночью я последний раз нежно обнюхала Бенни и тихо выползла из комнаты.

Теперь к Сэму. Здесь запахи были не такими сильными, но не менее интригующими. В своем роде. Наша кровать была выше кроватки Бенни. Я аккуратно поставила на матрац в ногах кровати передние лапы и тихо приподнялась, чтобы увидеть Сэма. Сначала я просто долго смотрела, как он спит на спине, закрыв глаза рукой. Простыня закрывала лишь до половины его голую грудь; я знала, что под простыней на нем спортивные шорты, которые летом служат Сэму пижамой. В свете уличного фонаря, стоявшего рядом с окном, кожа его выглядела голубовато-бледной и напоминала мрамор. Господи, как же я по нему соскучилась! Как мне не хватает его прямо сейчас! Тихо, как ниндзя, я взобралась на кровать всеми четырьмя лапами и свернулась на ее пустой стороне в самый маленький комочек, в который только было возможно. И погрузилась в сон, самый глубокий в моей жизни, не считая комы.

Я придавлена толщей холодной воды и стараюсь не дышать. Если я вдохну, то умру. Надо мной сгущается тьма. Я вижу перед собой сужающийся тоннель. Барахтаюсь изо всех сил, зная, что это неумно и бесполезно. Но страх сильнее меня. Помогите! (Это было на самом деле? В реальности?) Не в силах больше терпеть, я открываю рот, и в него льется вода. Паника наполняет меня. Я кричу, но звука нет, потому что в легких нет воздуха. Последняя четкая мысль мелькает в моей голове: «Как все это глупо!» Последняя эмоция – гнев, ярость – я пихаюсь, брыкаюсь, толкаюсь…

– Какого черта!

… и просыпаюсь от крика Сэма.

Меня снова препровождают на кухню. Я не протестую. Я – плохая собака, меня поймали на месте преступления. Сэм выглядит сонным. Не могу сказать точно, разозлило его или позабавило проснуться от пинков собственной собаки. Кроме «Какого черта!», Сэм не произнес ни слова. Но четко продемонстрировал, что настроен серьезно, когда, закрыв за мной дверь кухни, на этот раз приставил к ней со своей стороны стул из столовой.

Теперь я ясно понимаю, что тогда какая-то часть меня все-таки надеялась, что все происходящее – галлюцинация. Надежда умерла, когда Сэм поставил стул перед дверью кухни. «Все это перестает быть забавным, – подумала я. – Пора покончить со всем этим». Тот факт, что я не знала, что такое «это», нимало меня не смущал. Я прожила свой первый и последний день в собачьей шкуре. На завтра запланируем освобождение.

Я догадалась, куда мы направляемся, когда, дойдя до конца Йорк-лэйн, мы повернули направо на Кастер-роуд. Дом Моники Карр. Бенни и ее близнецы были одногодками и любили играть друг с другом. Когда я работала (то есть большую часть времени), а у Сэма было какое-нибудь срочное дело (то есть не слишком часто), Моника была так любезна, что забирала Бенни, даже если мы не предупреждали ее заблаговременно. Моника была неизменно любезна и отлично справлялась с любой ситуацией. Неприятно думать об этом, но, возможно, именно по этой причине я ее недолюбливала.

– Доброе утро! – крикнула Моника со второго этажа двухэтажного кирпичного коттеджа, который ей удалось оттяпать при разводе. И появилась в окне, вытирая руки о кухонное полотенце.

– Боже мой, кто это? – речь, кажется, шла обо мне. Бенни, отпустив руку Сэма, уже мчался к ней, объясняя на ходу, откуда взялась собака.

– Итан, Джастин! Бенни приехал! – крикнула Моника в глубь дома. Затем, наклонившись так, что шорты в облипку, напоминавшие скорее бикини, плотнее обтянули ее зад, обняла и поцеловала Бенни, который перестал болтать ровно настолько, чтобы обнять ее в ответ.

А это еще что такое?

Итан и Джастин были очаровательны – два белокурых ангелочка со своеобразным чувством юмора и лучезарными улыбками. Увидев собаку, ребята сразу бесстрашно кинулись со мной играть, визжа от восторга. Какая это все-таки чудесная вещь – дети! Настоящие живые игрушки! Бенни начал снова рассказывать им историю появления у него Сономы. Итан и Джастин всегда заставляли меня быть мягче в отношении Моники. Наверное, что-то эта женщина все-таки делала правильно, думала я, как правило, после куда менее лестной оценки. Хотя правда была в том, что Моника все делала правильно, а я просто не была достаточно доброжелательной, чтобы находить это милым.

– Привет!

– Привет!

То, как обменялись приветствиями Сэм и Моника, заставило меня вздрогнуть. Я даже перестала возиться с детьми и подошла к ним настолько близко, насколько позволял мой поводок.

– Ну как ты, Сэм? – она вложила в свой голос столько сочувствия и нежности, что он звучал почти как признание в любви. Да еще взяла его при этом за руку. – Как тебе удается справиться со всем этим?

Моника тряхнула головой, откидывая назад блестящие темные пряди. От нее едва уловимо пахло потом, но запах не был неприятным, так как смешивался с ароматами корицы, дрожжей и чего-то фруктового… Пончики с изюмом – вот что это значило. Конечно, все сама, а не из готовых ингредиентов, наверное, из муки с высоким содержанием клетчатки. И тесто Моника наверняка поставила сразу после ежедневного утреннего забега на пять миль. А сколько времени сейчас? Восемь?

– У тебя есть минутка, чтобы зайти? Сейчас достану из духовки кекс к кофе.

Значит, кекс. Впрочем, особой разницы нет. Сэм сказал, что зашел бы с удовольствием, но торопится, так как боится опоздать на назначенную встречу. Моника согласилась с тем, что, конечно же, на такую встречу опаздывать нельзя. О чем это они? Что за встреча? Но никто ничего мне не сказал.

Моника предложила забрать вместе с Бенни и меня, но Сэм сказал, что нет, спасибо, это очень мило с ее стороны, но хватит и одного Бенни. Все три мальчика разочарованно замычали, у меня тоже упало настроение. Я мечтала о минутах наедине с Сэмом, но если он все равно уедет, я бы предпочла остаться у Моники вместе с Бенни. Но никого не волновало, чего я хочу.

«Собачья жизнь…» Слыша эти слова, никогда не была уверена, считают ли люди жизнь собак очень трудной или, наоборот, очень легкой. Теперь я знаю – не то и не другое. Эти слова означают, что ты – раб, у которого нет никаких прав и привилегий. Но почему же собаки не поднимут восстание? Вместо этого они любят нас, обожают своих хозяев. Великая собачья тайна.

Я была просто в шоке, когда Сэм запер передо мной дверь ванной, отправляясь в душ. Ведь мне так хотелось увидеть его обнаженным, хотя я даже не понимала этого, пока меня не лишили такой возможности. Что ж, по крайней мере, из ванной он вышел в одних шортах, с чистой кожей и мокрыми волосами, пахнущий мылом, кремом для бритья, дезодорантом, зубной пастой. И мне удалось понаблюдать, как он одевается. Десять лет назад, когда мы только поженились, у Сэма было множество костюмов, которые он менял каждый день, отправляясь на работу в крупную страховую компанию. Теперь же у него был всего один костюм и несколько спортивных пиджаков, да и те он носил редко. Зачем костюмы и пиджаки человеку, чья основная обязанность – присматривать за Бенни, а для другой его работы требуется фрак?

Сэм натянул футболку, потом надел брюки от своего темно-синего костюма и застегнул «молнию». Затем пришла очередь голубой рубашки (я помнила, что рубашка голубая, хотя теперь она выглядела для меня серой). Потом Сэм надел галстук «в огурцах». Свой лучший черный ремень. Так что же это за загадочная встреча, на которую он так тщательно собирается? Сэм сделал пробор в своих густых белокурых волосах, и я поняла, что, куда бы ни собирался мой муж, это не имело ничего общего с его творчеством. Мило Марвелле носил волосы зачесанными назад со лба, подчеркивая тем самым выразительные, правильные черты своего лица. Сэм Саммер был очень красивым мужчиной, но Мило Марвелле – настоящим магистром магии.

Время от времени Сэм нервно поглядывал на часы. Когда мой муж нервничал, он имел привычку поджимать губы и надувать щеки, а затем с шумом выпускать воздух. Сэм рассовал по разным карманам портмоне, мелочь, расческу, носовой платок, затем хмуро посмотрел на себя в зеркало над бюро.

«На миллион баксов!» – хотелось сказать мне. Именно так мы всегда хвалили друг друга, одеваясь для какого-нибудь важного события. «Ты выглядишь на миллион баксов, дорогой!»

Глубоко вздохнув, Сэм удостоил зеркало всего одним словом:

– О’кей!

И вышел.

А меня опять запер в кухне. «Так будем делать до тех пор, пока не убедимся, что она привыкла к дому», – объяснил он это вчера Бенни. Так неужели я еще не доказала свою благонадежность? Что же мне надо сделать для этого? Разорваться пополам?

Я облизала руку Сэма.

Удачи, милый! Осторожнее за рулем!

Мне удалось отодвинуть дурацкий стул, подпиравший дверь кухни, и открыть дверь еще до того, как я услышала звук отъезжающей машины.

Никогда не замечала этого раньше, но в моей гостиной не оказалось ни одного удобного кресла. Когда мы купили дом, я как раз увлекалась модерном. И мне нравилась мебель современных форм из кожи, стекла и стали. Модерн казался мне изысканным, модерн был для профессионалов, прокладывающих путь наверх. Может, оно и так, но где, скажите, можно теперь развалиться как следует? Не удивительно, что Сэму и Бенни больше нравилось их мужское логово (или «дальняя комната», как говорят в сфере недвижимости). Когда приходили гости, я держала дверь в эту комнату закрытой, словно прятала за ней сумасшедшего родственника. Но сейчас, перепробовав все скользкие кожаные диваны и ужасающее имзовское кресло в гостиной, я отправилась именно туда. В этой комнате даже пахло лучше. Здесь пахло людьми.

За углом гудел тихонько мой компьютер. В спящем режиме. Но он был включен! Какая удача. Ведь кнопка включения находилась сзади, на одном уровне с монитором, и я бы вряд ли смогла дотянуться туда, чтобы нажать на нее носом. Теперь же достаточно было нажать на клавишу пробела – и пожалуйста! Экран замерцал синим цветом.

А что дальше? Как написать сообщение Сэму? Прежде всего необходимо устроиться на кресле так, чтобы лапами дотягиваться до клавиш. Это заняло больше времени, чем я предполагала, так как кресло на роликах все время крутилось и отъезжало от стола. Я немного напоминала себе тюленя, балансирующего на надувном мячике. Но все это было ничто по сравнению с попытками включить текстовый редактор. Я падала и падала на пол несчетное количество раз и ничего не добилась в результате, так как не смогла подвинуть мышку к значку Word и удержать ее там, одновременно нажимая подбородком на левую кнопку.

Но даже если бы мне удалось включить редактор, как бы я стала печатать буквы? Мои лапы были слишком большими. А язык – я уже успела это заметить – был неловким и совершенно бесполезным. Его нельзя было теперь повернуть в сторону, заострить или расплющить, можно было только высовывать вперед и засовывать обратно.

Разочарованная, я перепрыгнула с кресла на диван. Диван Сэма, который я никогда не любила. Потому что не знала раньше, как славно будет чесать щеки о его буклированную обивку. Щеки, кончик носа, между глазами – во всех местах, куда я не могла дотянуться как следует лапами. Затем я свернулась в лучах солнечного света, падавших на диван через окно, а подбородок положила на подлокотник. Чтобы лучше думалось.

Меня разбудил телефон. Чарли, отец Сэма, оставил на автоответчике сообщение, что приедет в субботу в восемь тридцать. Хорошее время. Как раз успеет сказать Бенни «спокойной ночи» и поцеловать его на ночь.

А может быть, попробовать написать Сэму обычное письмо? Конечно! Стащить со стола альбом с линованной бумагой было проще простого. Просто подтолкнула его носом. Так же как стаканчик с ручками и карандашами. Плохо только, что на верхней странице блокнота уже было что-то записано. Я не могла разобрать, что именно, так как глаза отказывались фокусироваться на надписи. Что бы там ни было, мне надо было сообщить кое-что поважнее. Куда важнее! С помощью языка, зубов и нижней губы я вырвала из блокнота верхнюю страницу и разодрала ее на мелкие клочки.

Не могу сосчитать, сколько раз я пыталась нажать на шариковую ручку, чтобы провести линию, но успехом мои усилия так и не увенчались. Потом я принялась за карандаши. Их было три, но первые два сломались у меня во рту. Последний удалось зажать в зубах, что было совсем не просто, потому что зубов у меня теперь было гораздо меньше. Но что же написать? Слова исключались. Это я поняла еще полтора карандаша назад. Какой-нибудь знак. Сердечко?

Ерунда, ерунда, ерунда! Я не могла контролировать нажим. Я проделала карандашом дыру в бумаге и получила в результате нечто, приблизительно напоминающее ромб, на который успела накапать слюной.

Требовалось что-то побольше для выражения своих мыслей. Думать, думать! Если бы я была из тех женщин, у которых в доме множество декоративных подушечек – как у Моники Карр, – могла бы выложить послание из них. Но ведь я была совсем другой.

Наверху, среди беспорядка, царящего в комнате Бенни, я нашла наконец пачку фломастеров. Но писать в его комнате было совершенно бесполезно. Здесь можно было написать на стене красками для пальцев Геттисбергскую речь Линкольна, и никто не заметит несколько дней. Вернусь-ка я в дальнюю комнату.

Пальцы собаки, как и язык, могут только вытягиваться и убираться. Вот так вот. Я оставила попытки написать что-то с помощью фломастеров Бенни и сконцентрировалась на выкладывании из них какой-нибудь значимой фигуры. Мои инициалы! Если я смогу выложить на полу «ЛС», поймет ли Сэм что-нибудь?

Пришлось отъесть часть коробки, чтобы фломастеры вывалились наружу. Но игра стоила свеч. Да и у картона был приятный древесный вкус. Честно говоря, я и всю коробку съела бы с удовольствием. Но сколько фломастеров в коробке? Восемь? Десять? Я, кажется, утратила способность точно считать. С помощью носа я сложила из двух фломастеров «Л», но получившийся «домик» выглядел маловразумительно. Лучше сделаю покрупнее – два фломастера с каждой стороны. Хорошо. Теперь «С». Трудно изобразить дугу из прямых предметов. Все норовило получиться что-то вроде свастики. (Я так и слышала голос Сэма, спрашивающий: «Ты кто? Гитлер в новом воплощении? Нет, пожалуй, Ева Браун…») Я старалась изо всех сил, пока меня не отвлек чудовищный голод. Картонная коробка оказалась отличной закуской, пробудившей аппетит. Я побежала в кухню.

Вчера Сэм кормил меня смесью собачьих консервов и сухого корма. Было очень вкусно. Но сегодня в миске оказались только гранулы. Что ж, скучновато, но не так плохо. И хрустит приятно. Я съела всю миску.

Я сидела в прихожей, пытаясь почесать себя под ошейником, когда на крыльце послышались шаги. Я насторожилась и тихонько тявкнула. Но лай звучал не угрожающе, а как что-то заученное. Как что-то, что я должна была делать в таких случаях. Затем послышался скрип открываемой наружной двери. Гав! Звучало уже лучше. Через щель в двери посыпались конверты и журналы. Гав-гав-гав! Гав!

Когда-то мне был вполне симпатичен наш почтальон Брайан, а сейчас я просто ненавидела его. Но как здорово было лаять от души! Какой замечательный способ полного самовыражения! Все равно как петь во весь голос. Я лаяла и лаяла, пока Брайан не стал лишь смутным воспоминанием, затем снова пошла в дальнюю комнату и немного вздремнула.

Разбудил меня скрежет ключа в замочной скважине. Сэм! С отчаянно бьющимся сердцем я подбежала к двери. Сэм дома! Какая радость! Какой восторг! Я высоко подпрыгнула, пытаясь лизнуть его в лицо, отчаянно виляя хвостом, громко лая и едва контролируя свой мочевой пузырь, который хотел радоваться вместе со мной…

– Сидеть!

Но где же он был? Я слышала запах пластика, выхлопных газов, людей и… чего-то химического… так пахнет иногда новый ковер.

– Сидеть! Черт побери, собака… – он был не так рад меня видеть, как я его. Сэм выглядел усталым и напряженным одновременно. «Бедный мой мальчик», – подумала я, быстро приходя в себя, И последовала за ним в кухню. Сэм увидел стул, дверь.

– Черт возьми… как ты смогла… – Сэм вдруг как-то сгорбился. Я тоже поникла. Достав из холодильника пива, мой муж направился в дальнюю комнату.

Пиво? Сколько же сейчас времени? Время по часам я, похоже, больше не понимала. Но все равно было явно слишком рано для пива. Солнце стояло высоко. С каких это пор Сэм стал выпивать днем?

– О боже! Что ты тут натворила?

Стой! Нет, только не…

Но было уже поздно. Сэм даже не прочитал. Только наклонился, чтобы поднять с пола так тщательно выложенные мною фломастеры заодно с поломанными ручками и карандашами.

Черт побери, Сэм! Ты знаешь, сколько мне пришлось работать над всем этим?

– Плохая собака! Сонома плохая! – Сэм подсунул доказательства мне под нос. – Фу, как стыдно! Плохая собака…

Хорошо, хорошо, я все поняла. Я улеглась и закрыла лапами уши: всегда не любила критику.

Но я все равно слышала ранящие сердце, полные безнадежности звуки. Вот Сэм улегся на кушетку. Тяжело вздохнул. Хлебнул пива. Когда я посмотрела на него, Сэм снова укоризненно покачал головой. Но при этом едва заметно улыбнулся.

Мне хотелось быть как можно незаметнее, но сердце запрыгало от радости в груди, и я бросилась к Сэму, вместо того чтобы подойти тихонько. Я не стала прыгать на Сэма – на это моей выдержки хватило. Просто села у его ног. А через несколько минут Сэм положил руку мне на голову и оставил ее там. Это был жест отчаяния и одновременно доверия. Так мы и сидели до тех пор, пока не настало время ехать за Бенни.

К выходным я изучила уже почти весь дом. Сэм пришел к выводу, что неприятный инцидент с карандашами и фломастерами был досадным недоразумением, вызванным стрессом от разлуки с хозяевами. Потому что с тех пор я вела себя как идеальная собака. На третью ночь Сэм даже перетащил мою кровать в холл наверху. И больше никаких закрытых дверей кухни. Но особых перемен не произошло: как только Сэм и Бенни засыпали, я прокрадывалась сначала в комнату к сыну, затем – к мужу. Спала я очень чутко, поэтому больше ни разу не попалась.

Суббота была днем уборки. Вернее, когда-то это был вторник – день прихода домработницы. Но, видимо, прошли те времена. Теперь убирался сам Сэм с «помощью» маленького Бенни. Вернее, пытался привести квартиру в порядок после недели полного невмешательства ни во что. И это еще мягко сказано! В комнате Бенни, например, были практически бесполезны веник и совок. Здесь явно был бы уместнее экскаватор. И как может один пятилетний мальчик устроить такой беспорядок всего за семь дней?

Не то чтобы я была вовсе ни при чем и не имела никакого отношения к беспорядку. Наверное, мне должно было бы быть стыдно. Но я больше не умела чувствовать себя виноватой. Этого просто не было во мне. Если задуматься, раньше я была такой привередливой особой. Сэм так и называл меня – привереда. Это отражалось и на пищевых пристрастиях. И вообще я была очень придирчива во всем, что касалось фактуры, запахов, вкуса. Ха! Зато теперь я ем все. Буквально все. А если очень хочу пить, так и водой из унитаза не погнушаюсь. А когда чешется шкура, я просто трусь об ковер. Собачья шерсть кругом? Ерунда! Жизнь слишком коротка, чтобы тратить ее на мысли о таких пустяках.

Когда Сэм начал пылесосить, мы с Бенни вышли на улицу. Ну что за дьявольская машина! И сам по себе звук был ужасен, а еще эти движения, которые он делает. Взад-вперед, словно хищник, охотящийся на дичь. Хотелось спрятаться от этого монстра куда-нибудь подальше, а еще лучше – разорвать его на куски.

Прошлой весной Сэм начал строить для Бенни во дворе крепость. Когда я видела ее в последний раз, крепость состояла из трех листов фанеры, пристроенных к дубу, растущему в углу двора. За прошедшие два месяца Сэм доделал четвертую стену, вставил дверь и окошко и выкрасил все сооружение серо-синей краской с белой окантовкой. Получился волшебный домик для игр, о котором мечтает каждый ребенок. Конечно же, он стал любимым местом Бенни. И я ничуть не удивилась, когда мы отправились прямо туда, после того как Сэм сказал сынишке: «Спасибо, малыш, ты очень помог мне!» и освободил его от дальнейших мучений с уборкой.

– Смотри, Сонома, – Бенни с гордостью показывал мне свои владения. – Смотри, здесь живут мои игрушки.

Крепость представляла собой куб с ребром около пяти футов, пахнущий деревом и землей. Бенни открыл пластиковый ящик в углу и начал демонстрировать мне свои сокровища.

– Вот пазл из костей бронтозавра. Смотри же! Я могу собрать его очень быстро!

И действительно: чтобы собрать чудовище, Бенни потребовалось около минуты.

– А теперь можно снова засунуть его в яйцо, смотри! – Бенни разобрал головоломку и сложил ее обратно в пластиковый футляр. – Наверху у меня есть богомол. Но он складывается в коробку, а не в яйцо. Посмотри, что еще у меня есть.

Бенни продемонстрировал мне пластмассовый бульдозер, колоду волшебных карт, мраморные шарики, маску льва.

– Ну хорошо, а теперь… – произнес Бенни таинственным голосом, доставая из ящика с игрушками жестянку из-под печенья.

Я подобралась поближе.

– Смотри, Сонома, – прошептал Бенни, протягивая мне предмет, который я сначала не узнала. – Это мамино. Это мой секрет. Я взял у нее из машины. Сюда наливают кофе и пьют, когда едут за рулем на работу. И кофе не проливается.

Бенни продемонстрировал, как надо пить из моей старенькой кофейной чашки.

– Тут написано название маминой работы. – Я увидела надпись «Шэнан энд Льюис Риэлторс». – Мама ходила туда каждый день. Эта фирма продает людям дома. Мамочке вручали награды, потому что она работала хорошо. Она была самая лучшая!

Я действительно работала весьма успешно, но даже не догадывалась, что Бенни известно об этом. Я испытывала гордость, но в то же время чувствовала себя так, словно меня застали за чем-то не вполне приличным. Или как будто я хвасталась.

– А это мамин коврик для «мышки», – прошептал Бенни и забавно наморщил носик и скривил губы – мой малыш всегда делал так, когда о чем-то крепко задумывался. И я точно знала, о чем он думает. Он думал, как объяснить собаке, что же такое коврик для «мышки». В конце концов малыш решил обойтись без объяснений. – На нем наша фотография. Это папа снял нас с мамочкой, а потом картинку напечатали на коврике. Мы катались на санках по Нью-Йорк-лэйн. Я тогда был совсем маленьким и не мог сам пойти покататься. Вот это мама, а это я.

Я очень любила эту фотографию. Трехлетний Бенни, сидящий передо мной на санках. Оба мы раскраснелись от быстрой езды и безудержного смеха. На Бенни серебристый комбинезон, который мы надели на него впервые в то Рождество, чтобы посадить на колени к Санта-Клаусу. Сейчас Бенни давно уже из него вырос.

Бенни подсунул мне под нос фото на коврике.

– Похоже, как будто волосы у нас с мамой одного цвета. Но это не так.

Зато когда-то было именно так. Ты просто забыл, малыш. За последние два года твои волосы сильно потемнели. А мои остались прежнего цвета.

Коврик вернулся обратно в коробку, откуда тут же было извлечено нечто, завернутое в тряпицу. Бенни держал это с таким трепетом, что становилось ясно: внутри что-то особенное.

– Смотри! – прошептал мальчик, демонстрируя мне последнее из имеющихся у него сокровищ.

Сережки. Простые металлические сердечки, на каждом из которых было выгравировано «Маме». Сэм и Бенни купили мне их ко Дню матери в киоске в торговом центре.

– Мамочка их очень любила. Говорила, что они красивые. Когда она проснется, я снова подарю ей. Как только она проснется… – Я прижалась покрепче к Бенни, и он обнял меня за шею. – Я говорил папе, а он сказал, что мама может не помнить, как я подарил их в прошлый раз. Но я думаю, она вспомнит. А ты как думаешь?

Бенни не плакал, но я утешительно лизнула его в щеку. Я точно знала, что непременно вспомню.

Я всегда с симпатией относилась к отцу Сэма, хотя они с сыном совершенно не похожи друг на друга. Если Сэм спокойный, непритязательный и добрый, часто замкнутый с посторонними, то Чарли из тех, для кого придумали прозвище «душа компании». Чего я не знала, так это насколько здорово с Чарли теперь, когда я стала собакой.

Мне нравилось шутливо рычать на старика, от этого в горле сладко щекотало, как при долгом полоскании. Чарли сражался со мной за обладание игрушечным фазаном почти столько, сколько мне хотелось. Мы играли в кухне, пока Чарли не вытянул меня на улицу и не свалился на крыльце. Я позволила ему открыть свой рот, чтобы он мог взять игрушку и зашвырнуть ее подальше в темноту сада. Что он и сделал. Потом еще раз. Потом снова и снова. Все равно недостаточно. Мне хотелось еще. Но Чарли уже выдохся. Как быстро они все выдыхаются! А я могла бы носиться туда-сюда за фазаном хоть всю ночь.

Сэм вышел из дома с двумя бутылками пива и протянул одну отцу.

– Жарко, – заметил он. – Если не возражаешь, давай посидим в доме. С кондиционером сейчас лучше.

– Только не для меня. Мне нравится во дворе. Отличные дни для собаки. Бенни заснул?

– Наконец-то.

– По-моему, он держится молодцом.

– Ты хорошо действуешь на него, пап. Мне кажется, он слишком тихий.

– Ты был таким же. – Чарли глотнул пива, и в животе у него тихонько заурчало. У него по-прежнему была густая русая шевелюра. Но с годами он стал круглее и мягче в тех местах, где у Сэма были сплошные острые углы. – Очень тихим мальчиком. Наверное, поэтому и решил стать фокусником.

– Но Бенни любит поговорить.

– Это уж точно. Не умолкая ни на секунду. Но с ним все будет хорошо, Сэм. Честное слово!

– Конечно, я знаю…

– Отличная идея – взять эту собаку.

– Ну…

Что это еще за «ну»?

– Она без поводка. Не боишься, что убежит?

– Это невозможно. Собака ходит за нами, как тень.

– А когда вас с Бенни не будет целыми днями? Он в школе, ты на работе…

Я замерла и даже прекратила обнюхивать газон, а потом подбежала поближе. Какая еще работа? У Сэма – работа?

– Собака приучена к дому. Лужи не делает.

– Да, но быть запертой целыми днями – для такой большой собаки это очень плохо.

Я чувствовала себя медиумом. Кажется, мне удалось внушить Чарли мысли на расстоянии.

– Я взял бы ее к себе, но у нас там ограничение на вес питомцев.

Чарли жил в интернате для престарелых в Сильвер-Спринг. Какое великодушное предложение! Я благодарно ткнулась носом в его руку.

– Меня больше беспокоит не Сонома, а Бенни. – Сэм поставил пиво на ступеньку и достал колоду карт, которую всегда носил в кармане. – Очень плохо, что меня не будет дома, когда он станет приходить из школы.

– И что же ты будешь делать?

– Наша соседка предложила брать его к себе. У нее двое мальчишек возраста Бенни, так что может получиться неплохо.

Моника?

– Ммррр!

– Не сейчас, Сонома! – Сэм решил, что я хочу играть.

– Что ж, звучит неплохо. Должно сработать. Дети быстро привыкают, – философски заметил Чарли. – Когда они такие маленькие, то могут привыкнуть практически ко всему.

И так далее, и так далее. Я перестала слушать. Моника Карр будет каждый день забирать моего мальчика из школы? Почему? А где будет в это время Сэм?

– Дама пик!

– А теперь расскажи мне о своей работе! – сказал Чарли, выбирая произвольную карту из колоды, протянутой ему Сэмом.

– Дама пик, – подтвердил он, не удивившись, и вернул карту сыну.

– Не совсем то, чего я хотел. Надеялся устроиться на неполный день, но это оказалось нереально. С тех пор как я ушел с рынка, прошло много сокращений и слияний. Пришлось брать, что дают. Двойка треф.

Чарли снова выбрал карту и кивнул:

– Двойка треф. Но ты ведь ненавидишь эту работу.

– Нет, пап, не говори так, – невесело усмехнувшись, Сэм сосредоточился на колоде у себя в руке. – В любом случае это неважно. Я должен зарабатывать.

– Мне очень жаль, что приходится продавать дом на реке.

Сэм кивнул и пожал плечами.

– Я знаю, ты связывал с ним большие надежды, – тихо продолжил Чарли. – Хотел проводить больше времени с Лори и все такое…

Неужели это правда? Я попыталась разглядеть в полумраке выражение лица Сэма. Неужели он так хотел купить и отделать этот дом, чтобы проводить там больше времени со мной?

Чарли похлопал сына по колену, а когда я подошла ближе, стал трепать меня за уши и дуть мне на нос. Я отчаянно виляла хвостом, изображая готовность к игре.

– Ирония судьбы, – вдруг сказал Чарли.

– Ты о чем, пап?

– Лори всегда хотела, чтобы ты вернулся к работе.

Я обиделась и отошла от Чарли. И вовсе это было не так! А если и так, то Чарли не мог об этом знать. И Сэм не мог. Потому что я ни разу не произнесла этого вслух. Я смотрела на мужа, ожидая, что он скажет отцу, что тот не прав.

– Лори… – начал Сэм и осекся.

Ну же, говори!

– Лори считала, что выходит замуж за актуария. И не ее вина, что она оказалась в результате женою фокусника с непостоянной занятостью.

– Ах вот как? – Чарли вдруг резко выпрямился. – Что ж, насколько я помню, ты ведь тоже не думал, что женишься на…

Эй, папа, не надо!

– … на амбициозном трудоголике, на женщине, которую…

Папа!

– … волновали в этой жизни только показатели продаж и прибавка к зарплате. Хорошо, хорошо, извини, сынок. Но ты заговорил о том, что Лори разочаровалась в тебе, и я продемонстрировал, что это может работать в обе стороны.

Чарли! А я думала, что ты любишь меня!

Как это было несправедливо! Я отбежала дальше во двор, туда, куда не падал свет с крыльца. Если бы я могла исчезнуть, испариться! Я нашла пахнущий пылью плющ и постаралась зарыться в него поглубже.

Что плохого в том, чтобы любить свою работу? И вовсе я не была трудоголиком. Чарли прав в одном: когда я встретила Сэма, он работал в одной из крупнейших страховых компаний, успешно делал карьеру актуария, взбираясь все выше по служебной лестнице, с убийственной легкостью сдавал сложные экзамены. И казался иногда занудой с головой, забитой цифрами.

Потом оказалось, что Сэм ненавидит математику. Но это не имело для меня никакого значения. Мы оба были рады поменяться ролями, тем более что в период бума на рынке недвижимости моя зарплата сначала в три, а потом и в четыре раза превысила заработки Сэма. А когда в страховании дела пошли лучше… что ж… возможно, я как-то и сказала Сэму что-то такое… Но я не ругала его, просто констатировала очевидное. Тактично и с любовью. Стремясь его поддержать.

А потом мне попался шикарный особняк в Джорджтауне, и я продала его китайскому бизнесмену, который заплатил всю сумму наличными. Получила огромные комиссионные и премию «Мегасделка года» вместе с повышением по службе – и купила Сэму домик на реке. И все это во время чудовищного спада на рынке недвижимости. Я была непобедима!

А потом я утонула.

И теперь Сэм вынужден вернуться на работу, которую он ненавидел. Бенни пойдет в первый класс без мамы, а после занятий будет проводить время в доме Моники Карр. И Сэму придется продать чудесный домик на реке, чтобы оплатить страховку. Все катилось в тартарары, и виновата в этом я.

Впору лечь посреди улицы, чтобы меня сбила еще одна машина.

Возможно, я бы так и сделала, но тут Сэм произнес:

– Завтра приезжает Делия, и мы поедем все вместе в Хоуп-Спрингз навестить Лори. Можешь поехать с нами, пап. Но ты не обязан. Я понимаю, как это тяжело…

– Ну что ты, я обязательно поеду, – перебил Сэма отец. – Спасибо, сынок, что позвал меня. А то мне неловко, что я так редко навещаю Лори.

Если честно, я не могла припомнить, чтобы Чарли навещал меня хоть раз. Но все равно это было здорово! «Все» – это ведь вся семья. Сэм наверняка и меня возьмет с собой. В местах вроде Хоуп-Спрингз поощряют посещение больных вместе с животными – мы считаемся одним из видов терапии.

Господи, вот оно! Вот и ответ на загадку! Завтра может все изменить. Не знаю как – но знаю, что непременно! Еще недавно я мечтала только об одном – получить обратно свою семью. И я добилась этого, хотя и весьма причудливым способом. Теперь пора было вернуть самое себя.

Меня не взяли с собой!

И я поняла это только в последнюю секунду, когда Сэм остановил меня, упираясь ногой в грудь, и сказал:

– Нет, Сонома, ты остаешься дома. Ну же, девочка, мы скоро вернемся. Охраняй! – и дверь захлопнулась прямо у меня перед носом.

Я просто не могла в это поверить. В одну секунду разбились все мои надежды.

Никогда еще не была для меня такой очевидной своенравная тирания человека по отношению к животным. Если б я не знала, что от этого будет только хуже, то, наверное, бросалась бы всем своим шестифунтовым телом на эту дурацкую закрытую дверь, пока не сломала бы ее. Ведь теперь я не увижу свою сестру!

Но, что еще хуже, гораздо хуже, я не увижу себя. А я почему-то была уверена, что это единственный выход из сложившейся ситуации. Я понятия не имела, что именно могло произойти в реабилитационном центре. Да и откуда мне было это знать, ведь я понятия не имела, как и почему началась вся эта ерунда. Я просто была уверена, что должна попытаться. Должна потребовать себя назад.

А это значит, что надо попытаться убежать.

Стратфорд-роуд, улица длиной всего в один квартал в тихой пригородной Бетесде, была такой безопасной, что иногда мы с соседями даже двери не запирали. Мы с Сэмом часто говорили о том, что надо что-то сделать с подвальными окнами – маленькими старомодными, затянутыми паутиной створчатыми квадратами высоко на стене, петли большинства которых проржавели так, что их невозможно было открыть, не сломав. Но как-то все руки не доходили. Я знала, какое из окон наиболее уязвимо: то, что в котельной, над баком для топлива. Прошлой весной два мастера из нефтяной компании пришли осмотреть котельную, и в процессе работы они передавали друг другу через окно какие-то инструменты. Вряд ли после этого удалось закрыть его плотно.

Тяжелее всего было забраться на топливный бак из скользкого, дурно пахнущего ржавого металла высотой около четырех футов. Но тот, кто хочет чего-то по-настоящему, всегда найдет способ добиться своего. Какое счастье, что окно открывалось наружу. Мне надо было только потянуть зубами за шпингалет, а потом толкнуть стекло головой.

Я чуть не сломала зуб, а получившееся в результате всех моих усилий отверстие было совсем узким. Я с трудом протиснулась через него, царапая спину. Но все же мне удалось выбраться. Я стояла на нагретой солнцем дорожке, преисполненная триумфа, и мысленно пожимала себе руку.

Зовите меня Макгайвер!

Реабилитационный центр Хоуп-Спрингз находился в Онли, еще одном пригороде Вашингтона, очень отдаленном – не меньше двадцати миль по Джорджия-авеню от границы города. Я планировала попасть с Джорджтаун-роуд на шоссе И-270, затем двигаться по Белтвэй в сторону Джорджии, затем к северу. На машине дорога занимала примерно полчаса. А на своих четырех…

Ну ладно, нечего тут долго раздумывать. Просто ставь одну лапу впереди другой. Собаки могут преодолевать огромные расстояния – об этом все время говорят – им просто надо положиться на свое чутье. А у меня было не только чутье, но еще и отличное знание географии округа Монтгомери, приобретенное за много лет поездок с клиентами, желавшими осмотреть предлагаемую недвижимость. Итак, на старт! Я тронулась в путь, сразу перейдя на уверенный галоп.

Но на углу Йорк и Кастер пришлось притормозить: послышался гудок машины, спускающейся с холма. Я резко сдала вправо и оказалась во дворе Гивензов. Что-то заставило меня задержаться там, вместо того чтобы бежать влево – навстречу своему спасению. Какая-то тревожащая мысль в глубине сознания, которую я никак не могла уловить. Пока не повернула направо, не пробежала по небольшому переулку и не оказалась – и как это могло случиться? – прямо перед домом Моники Карр.

А стоит только помянуть дьявола… Дальше сами знаете. В воскресенье бывший муж Моники Гилберт забирал близнецов. И что бы, вы думали, делала Моника в этот единственный полноценный выходной, когда рядом не крутились двое сорванцов? В единственный день, когда можно было делать все, что угодно? Пошла по магазинам, поехала кататься на машине, отправилась в музей, в кино, в гости к друзьям, на свидание, в конце концов? Нет, она осталась дома, чтоб довести до полного совершенства свой и без того совершенный до безобразия сад. Кругом цветы, никакой травы – для травы отводился задний двор, который она покрывала изумрудно-зеленым ковром. Сад был прекрасен. Хотелось бы мне сказать, что сад Моники чересчур претенциозен, слишком прямолинейно спланирован, напоминает пародию на сельский пейзаж или является слишком явным выражением эгоизма и самодовольства. Но ничего этого не было и в помине. Одиннадцать месяцев в году он был прекрасен, как картинка в журнале, а в тот единственный месяц, когда находился не в лучшей форме, тоже был «по-зимнему очарователен».

Моника как раз была в саду – ощипывала верхушки у рудбекий, облачившись в шорты цвета хаки и майку без рукавов, отлично демонстрировавшую ее загар и стройное, поджарое тело. Я сидела на тротуаре и смотрела на нее сквозь окружавший сад кованый забор, когда вдруг с удивлением обнаружила, что непроизвольно издаю рычание. Неужели я могу быть злой собакой? Как интересно! Я решила поэкспериментировать и оскалила зубы. Упс! Я тут же отметила, как внутри нарастает агрессия.

Я почувствовала, что в доме зазвонил телефон, еще до того, как это услышала Моника. Бросив на землю садовые ножницы, она поспешила внутрь, и именно в этот момент я решила, что не стоит упускать шанс. Шанс на что? Мускулистое и стремительное собачье тело, внутри которого помещался теперь мой мозг, не умело планировать далеко вперед.

Надо просто попасть в сад – благо ворота открыты. Внутри не было никого с интересным запахом. Видимо, белки и бурундуки, увидев все это леденящее душу великолепие, быстро убирались восвояси. У Моники в саду было все. Цветы, какие только можно представить себе в августе, – гайлардия, маргаритки, астры, шалфей, космея и еще десятки видов, названия которых я не знала. Все это было аккуратно рассажено с учетом правил колористики, все было живым и пышным. Меня особенно привлекло идеальное сосуществование низенькой вербены и напоминавшего перышки кореопсиса – удивительное сочетание фиолетового с желтым. Так просто и так красиво. Надо было немедленно все это уничтожить.

Почва без единого сорняка была, как и следовало ожидать, тучной, мягкой и упругой благодаря примесям глины – то есть просто идеальной для копания. Я пробыла собакой уже почти неделю и теперь не могла понять, как это от меня укрылось и осталось до сих пор неизведанным это ни с чем не сравнимое удовольствие – копаться в земле. Ощущение было захватывающим, ведь можно было использовать не только четыре лапы, но и каждый мускул своего нового тела. Восторг, настоящий восторг! Но приятнее всего было видеть, как становятся все выше кучки земли, из которых торчали корни, стебли и цветы. Как летят комья на дорожку сзади меня, нарушая изысканный геометрический рисунок. И зачем, собственно, останавливаться на союзе вербены и кореопсиса? Прямо рядом с ними росли папоротник и хоста, предлагая глазу отдохнуть от многоцветья клумб, созерцая их пышную зелень, а чуть дальше поднимались высокие стебли пеннисетума – вот это будет достойная победа. Радостное возбуждение переполняло меня. Первый кустик хосты удалось вырвать так легко, что я совершила ошибку: позволила себе радостно залаять. Смотрите, лежит себе совсем мертвый! И это – моих лап дело! Я принялась за его соседа – какое-то пестрое растение из тех, что я все равно никогда не любила. Но оно не поддавалось! Что это? А ну же, давай! Умирай, как положено, глупое никчемное растение!

– Эй!

И откуда она только появилась? В руках у Моники была телефонная трубка, в которую она быстро произнесла:

– Перезвоню позже. У меня в саду какая-то собака… – прищурившись, она разглядела, кто перед ней. – Сонома?

Черт побери!

Моника побежала ко мне, но я сумела отпрыгнуть. Она снова попыталась дотянуться, но я опять увернулась. Забавная вышла игра. Она смотрелась очень глупо, а я была сама грация на четырех лапах. Мне все время удавалось увернуться в последний момент. «Моника оказалась лузером», – подумала я, очередной раз уворачиваясь от руки, пытающейся схватить меня за ошейник. Тогда Моника сменила тактику. Она решила попытаться меня уговорить и протянула вперед руку:

– Ну же, собачка, все в порядке. Пойдем со мной! Сонома. Ко мне!

Черт бы ее побрал!

Так мы и кружили друг вокруг друга вдоль зарослей кустов, пока я не заметила – слишком поздно, – что Моника оказалась между мной и воротами, отрезая мне путь к отступлению. Секунду спустя она дотянулась до щеколды и заперла калитку.

Я была в ловушке.

Черта с два поймаешь! Я и через забор могу перепрыгнуть! Смотри!

Но забор был высотой фута четыре и с наконечниками в виде острых пик на каждом чугунном столбике. Я представила себя повисшей на заборе, нанизанной на эти самые пики.

«Ну ладно, ты меня поймала», – мысленно сказала я Монике и легла на горячие кирпичи дорожки. – И что же ты станешь делать теперь?»

Моника отвела меня в ванную. Не знаю, почему я ей это позволила. Отчасти виной тому была усталость, отчасти моя неуверенность в том, что я и вправду являюсь агрессивной собакой. Что-то подсказывало, что я вряд ли рискну зайти дальше зловещего рычания. Полаять, порыться как следует в земле – это было по мне. Я даже посмотрела внимательно на лодыжку Моники, когда она вела меня в дом, и представила, как мои зубы впиваются в эту загорелую кожу, как Моника вскрикивает от боли, представила вкус крови на зубах. И тут же поняла, что не могу этого сделать. Я вам все-таки не вампир, а ретривер.

– Сэм? Это Моника, – Моника была на кухне, но я отлично слышала ее голос через запертую дверь ванной. – Я пыталась дозвониться тебе домой, но ты, наверное… О, о, извини… не хочу тебя задерживать. Только хотела сказать, что Сонома у меня. Сонома. Нет, это она здесь… Значит, ей удалось выбраться, – легкий смешок.

Я ждала, когда же упадет топор.

– Понятия не имею. Может быть, ты оставил… О, с ней все в порядке. Чувствует себя как ни в чем не бывало. Не знаю. Не знаю, это так… Никаких проблем. Я дома весь день, ты можешь заехать за ней в любое время… Ну конечно, удобно. О’кей, Сэм, мы… Всегда рада тебя видеть, до встречи. О, даже не думай об этом. Пока!

Она принесла мне миску с водой. Она дала мне половинку тоста с арахисовым маслом. А через час она даже выпустила меня.

О, какие откровенные манипуляции! Но меня ей ни на секунду не удалось сбить с толку. Я немного побегала по дому, чтобы все обнюхать, потом легла на кушетку в гостиной, с удовольствием вытянув грязные лапы. Ну, Моника, что ты на это скажешь? Уперев руки в бока, Моника сокрушенно покачала головой, изображая отчаяние. Не впечатлившись, я свернулась калачиком и задремала.

Проснувшись, я увидела благоухающую духами Монику в чистой одежде и с макияжем, сметающую метелкой из перьев пыль с мебели. Метелка из перьев! Я оглядела комнату. На стенах было множество фотографий, в основном улыбающихся близнецов. Она еще и фотограф? Моника посмотрела на часы, и в эту самую секунду раздался звонок в дверь. Я спрыгнула с кушетки.

Бенни! Сэм! Бенни! Сэм! Радостно повизгивая, я крутилась вокруг своих любимых мужчин. От них пахло Хоуп-Спрингз. И еще Делией. И пиццей. Я села, когда Сэм скомандовал: «Сидеть!», и даже не ткнулась носом ему ниже пояса, и не стала лизать лицо Бенни. В общем, вела себя паинькой. Возможно, было уже поздно, но хорошее поведение оставалось единственной линией защиты. Я все просчитала, еще сидя в ванной. Моника не рассказала Сэму о моих подвигах в саду по телефону, потому что не хотела расстраивать его в тот момент, когда он навещал лежащую в коме жену. А теперь наверняка расскажет.

Но первым нарушил молчание Сэм.

– Бенни, – сказал он, – возьми Соному и иди с ней к машине. Нам с Моникой надо кое-что обсудить.

– Хорошо! – воскликнул Бенни и похлопал себя ладонью по бедру, призывая меня за собой, как это делал его отец. – Сонома. Пойдем!

Мне не хотелось уходить. Инстинкт подсказывал, что лучше быть поблизости, когда Моника обрушит на Сэма сокрушительные новости. Но с другой стороны, покорность и послушание – все, что мне оставалось. И я покорно потрусила во двор рядом с Бенни.

На месте растерзанных цветов и хосты лежал аккуратный прямоугольник специального покрытия для почвы, кирпичная дорожка была так чисто вымыта, что напоминала рабочую поверхность в кухне Моники. Как это мило с ее стороны – убрать место преступления. Уж не помешалась ли она на порядке?

Мне хотелось узнать побольше о визите в Хоуп-Спрингз. Как я там? Каков прогноз моего состояния? Плакал ли Бенни? Был ли грустным? Сейчас мальчик казался вполне спокойным. Он сидел на заднем сиденье автомобиля, открыв дверь, чтобы ветерок обдувал салон. Хотя было очень жарко, мой сынишка не возражал, когда я устроилась поближе и положила голову ему на грудь. «Тук-тук», – стучало его маленькое сердечко, и это был лучший звук на свете. Любовь переполняла все мое существо. Как это прекрасно – снова быть со своей семьей!

Но о чем это так долго разговаривают Моника с Сэмом? Мне совсем не нравилось смотреть, как они стоят в дверном проеме – слишком близко друг к другу – и разговаривают серьезными голосами. Слишком тихо, чтобы можно было расслышать хоть слово. Правда, один раз Моника хлопнула в ладоши в ответ на какую-то реплику Сэма и довольно громко произнесла:

– Это было бы здорово!

Что там у них было бы здорово? Усыпить меня?

Наконец Сэм повернулся и направился к машине. Момент истины… Я вглядывалась в его лицо, ожидая увидеть гнев и негодование, но Сэм улыбался – явно какой-то остроте Моники, которая в этот момент, решив сказать ему еще что-то, тоже затрусила к машине.

– Сэм, не забудь… – она вдруг осеклась. Сэм, закончив пристегивать защитным ремнем Бенни, вынул голову из машины. – Ну, ты знаешь, – она сделала рукой какой-то жест, но в этот момент Сэм заслонил ее от меня, и расшифровать жест не удалось.

– Не забуду.

– А что там надо не забыть? – спросил Бенни через открытое окно.

– Не забудь… рассказать мне, как Сонома выбралась из дома, – Моника явно импровизировала. – У тебя очень умная собака.

– Да, Сонома действительно умная, – согласился Бенни.

Моника посмотрела на меня и подняла одну бровь. Она ничего не пыталась этим сказать – вряд ли кому-то пришло бы в голову обмениваться ироничными комментариями с собакой. Но для меня эта поднятая сверху бровь была все равно как… если бы Моника мне подмигнула.

Так она не сердилась на меня.

Что ж, прекрасно. И что мне полагалось теперь делать? Поблагодарить ее? На секунду мое собачье существо действительно преисполнилось благодарности. Я потянулась к ней, я улыбнулась, облизала губы.

Но тут же одернула себя. Какая наивность! Как можно было купиться на такой подлый трюк? Я не из тех собак, которых можно заставить все забыть, дав им после порки сахарную косточку. Простить и забыть – так поступают собаки. Но ведь я все еще была Лори. Если хочу сохранить свою семью, не следует забывать: Моника Карр мне не друг.

– Интересно, почему она прибежала именно к твоему дому? – задумчиво спросил Сэм. – Хотя я рад, что так получилось Она бы не смогла пересечь Уилсон-лейн.

– Может, у нее течка? – предположила Моника. – Ты не думал о том, чтобы стерилизовать ее?

– Да, я собираюсь это сделать. Но я очень занят последнее время. Сегодня же позвоню и запишу ее к ветеринару.

– Ууууу! – отчаянно завыла я. О, нет! Только не это!

Моника подумала, что я решила устроить бунт.

– Ха-ха-ха! Сонома как будто слышит тебя, – с противным смешком сказала она Сэму.

Дома кто-то успел бросить в щель для почты большой белый конверт. Я уловила знакомый запах и, прежде чем Сэм успел поднять конверт с пола, узнала логотип в обратном адресе: S&L. Ну конечно – знакомый запах был запахом Рона – моего шефа из «Шэнан энд Льюис». Странно, но до этого я вообще не подозревала, что у Рона есть запах.

Обычно, вернувшись домой, мы с Бенни сразу поднимались в его комнату. Но сегодня в Сэме было что-то такое… какая-то совершенно новая угнетенность и подавленность, которую я чувствовала, хотя он не сказал ни слова и даже не вздохнул. Мне захотелось остаться рядом с ним. Сэм отправился в дальнюю комнату, и я потрусила туда же.

Сэм достал из конверта несколько листов со скрепкой и в этот момент заметил, что на телефоне мигает лампочка автоответчика. Бросив бумаги на диван, он нажал на кнопку прослушивания сообщения.

– Привет, Сэм, это Ронни, – послышалось из динамика. – Жаль, что не застал тебя. Надо было позвонить, понимаю, но я как раз ехал мимо… У меня приятная новость: есть покупатель на дом. В конверте предложение. Не совсем та цена, которую мы выставили, но близко к ней. Разница не оскорбительная. Подумай и дай мне знать. Мы, со своей стороны, сэкономим тебе процентов десять-пятнадцать. Парень занимается лоббированием. Живет в Вашингтоне. Ему нужен охотничий домик, чтобы наезжать в выходные с клиентами. Он говорит, что наймет кого-нибудь сделать ремонт, сам не будет. Не то, что ты хотел, но… Выглядит надежным. Финансовые обязательства и все такое… В конверте предложение и чек с задатком. Подумай и сообщи мне о своем решении. Надеюсь, вы с Бенни справляетесь… Мы все думаем о вас. Все в офисе. Нам так не хватает Лори… Ну ладно, до скорого.

Хороший он парень, Ронни! Под конец голос его немного дрожал, и я тоже почувствовала комок в горле.

Сэм между тем опустился на стул возле стола и закрыл лицо руками. Я не видела его лица, но в этом не было необходимости, чтобы понять, что сегодня в Хоуп-Спрингз произошло что-то неприятное. А письмо и сообщение от Рона только ухудшили настроение Сэма. Теперь дом на реке, о котором он так мечтал, достанется какому-то богатому придурку, который использует его, чтобы стрелять со своими гостями в наших оленей и наших птиц.

Я положила голову ему на колени. Сэм! Я потрогала его носом за локоть, так чтобы ему пришлось открыть лицо и взглянуть на меня. О, Сэм, мне так жаль! Сэм кривовато улыбнулся. Сначала взгляд его был рассеянным, потом сфокусировался на мне.

– А ты, – начал он, и мое сердце замерло. Он узнал меня? Он все понял? Но Сэм приблизил ко мне свое лицо и заговорил строже: – Как, черт побери, тебе удалось выбраться?

Не зря говорят, что не ценишь то, что имеешь, пока не потеряешь. В этот момент я пожалела об утраченной способности плакать.

Сэм потрепал меня по голове и медленно встал. Плечи его были по-прежнему уныло опущены.

– Ты голодная? – спросил он, направляясь в кухню, чтобы готовить обед.

А я последовала за ним через несколько минут. Уже не такая голодная, как была раньше.

– Пап, а что значит «стерилизовать»?

Мы находились в моем любимом месте в самое любимое мною время дня. То есть все втроем сидели на диване после обеда. Сэм читал газету, а Бенни разрешалось полчаса посмотреть телевизор, если шло что-нибудь подходящее. Сегодня воскресенье, так что малыш смотрит «Симпсонов». Не то чтобы это что-то очень уж подходящее для ребенка его возраста, но ведь права голоса у меня больше не было… Так что я старалась никого не осуждать. Просто радоваться моменту.

Странно было вспоминать, что, когда я еще была собой, я использовала этот небольшой интервал между ужином и укладыванием Бенни, чтобы сделать какую-нибудь работу, обзвонить клиентов, назначить встречи. Посидеть немного с бумагами. Я всегда считала, что это время Бенни должен проводить с Сэмом. Хотя теперь я понимала, что это было достаточно бессмысленно: ведь Сэм и Бенни и так проводили вместе весь день, пока я была на работе.

Вообще-то на диван меня не пускали. Но я в совершенстве овладела искусством незаметного заползания, постепенного, болезненно медленного проникновения, главным условием которого было железное терпение. Это всегда срабатывало. Иногда, когда Сэм видел мои уловки, они даже вызывали у него смех. Сегодня мне особенно повезло: удалось расположиться между Сэмом и Бенни, а не примоститься, свернувшись в комочек у Бенни под боком, притворяясь невидимой. О! Вот это жизнь! Мы все трое касались друг друга. С одной стороны – крутящийся беспрестанно Бенни, с другой – теплый и спокойный Сэм.

Сэм не спешил отвечать на вопрос Бенни. Что-то в газете вдруг показалось ему безумно увлекательным. Надеялся, что Бенни забудет? Не тут-то было!

– Пап, ну что такое «стерилизовать»?

Сэму пришлось опустить газету.

– Это когда собаке делают такую операцию, чтобы у нее не могло быть детей. То есть щенков.

– Почему?

– Что – почему?

– Почему у нее не может быть щенков?

– Потому что доктор делает так, чтобы их не могло быть. Что-то им там перевязывают в животике. И щенки уже не могут вылезти оттуда. Скажи-ка, малыш, сколько дней осталось до твоего дня рождения?

– А это больно?

– Нет.

– Но у Сономы могли бы быть хорошие щенки. Просто отличные щенки! А как она выбралась тогда из дома? – спросил Бенни, вдруг охладев к вопросу о щенках. – Как ей удалось?

– Думаю, она выбежала, когда мы уезжали с утра. Ничего другого в голову не приходит. Выскользнула за дверь, а мы не заметили. Надо нам быть осторожнее.

Сэм уже проверил каждое окно и каждую дверь в доме. Я сопровождала его. Он нашел открытое окно в подвале, но Сэму даже не пришло в голову, что это и был тот путь, которым я ускользнула из дома. Сэм был уверен, что ни одна собака не может быть такой умной и ловкой. Я испытывала заслуженную гордость!

Между тем Бенни снова решил вернуться к теме щенков.

– А что, если у Сономы в животе скопится слишком много щенков, они не смогут вылезти наружу и Сонома взорвется? Она ведь может взорваться? Она может – бух!

– Нет, такого не может быть, – заверил его Сэм. – Ты уже мечтаешь о своем празднике, Бенни? В следующее воскресенье тебе исполнится шесть.

Но Сэму не удалось перевести разговор на другую тему.

– А почему нет? – продолжал расспрашивать мой маленький сынишка.

– Потому что не может. Доктор сделает так, что у нее вообще не смогут появиться щенки.

Так, тут мы вступаем на опасную территорию. Я навострила уши.

Но Бенни на этот раз пропустил опасную «взрослую» фразу и продолжал выяснять свое:

– А почему?

– Потому что… Лучше иметь одну собаку, чем шесть или семь.

– Почему? Нет, не лучше!

– Потому что о шести или семи собаках будет очень трудно заботиться.

– Я буду о них заботиться!

– Поэтому надо сделать Сономе операцию, чтобы она была нашей единственной собакой. Нашей главной собакой. – Очень хорошее объяснение! Но дальше Сэм зашел слишком далеко. – Как единственный ребенок.

– Как я?

– Правильно!

– Но я не хочу быть единственным ребенком!

Сэма бросило в краску при этих словах, но я не могла сказать с уверенностью, кого они ранили больше – его или меня.

– У собак все по-другому, – начал он. – Сонома будет счастлива с нами. И жизнь у нее будет гораздо лучше, если она останется нашей единственной собакой.

– А до скольких лет она проживет?

– Не знаю. Но будем надеяться, что она проживет долго.

– Она умрет?

– Когда-нибудь да. Но будем надеяться, что очень не скоро.

Бенни положил мне на шею свою мягкую теплую ручку. Сэм ласково потрепал по спине. Что ж, по крайней мере, разговоры о моей неизбежной кончине отвлекли их от темы щенков. Представляю, какое облегчение испытал Сэм.

Моя голова лежала у него на коленях. А я вспоминала, что мы говорили когда-то о втором ребенке. И оба хотели его, но потом… даже не знаю, что вдруг случилось потом. Сэм время от времени возвращался к этой теме, а я все время упиралась: «Не могу отказаться сейчас от работы, слишком благоприятная ситуация на рынке…» Или: «Слишком сложное положение на рынке, – говорила я. – Неужели тебя не устраивает все так, как есть? Мне только тридцать два…» Или тридцать три… тридцать четыре. Что ж, теперь мне тридцать пять (пять собачьих лет). Что я ответила бы Сэму, если бы он снова вернулся к вопросу о втором ребенке? Мои доводы всегда были разумными. Но не были ли они одновременно эгоистичными? Я знала, что Сэм разочарован, но я никогда не позволяла себе почувствовать его разочарование. А теперь все было намного яснее и понятнее – я словно могла видеть сквозь кожу Сэма. Я как будто вышла из рамы и теперь могла наблюдать Сэма со стороны. Объективно. Все прежние мотивы, амбиции, самолюбие больше не стояли у меня на пути.

Наверное, такими собаки все время видят людей.

И о чем я думала раньше? Конечно, я хотела еще детей! Я обожала детей. Словно короткая вспышка озарила мое сознание, и я представила себе на несколько секунд, как лежу на боку и кормлю своих малышей – шестерых или семерых. Картина была не такой тревожной, какой могла показаться на первый взгляд. Зато теперь в голове у меня прояснилось.

Теперь было важно, как никогда, снова стать собой, получить себя обратно. Как можно скорее, пока Сэм не договорился с ветеринаром об операции.

Уложив Бенни, Сэм вернулся в кабинет и позвонил Ронни Льюису.

– Я просмотрел предложение, Рон, и думаю, нам стоит его принять.

Так я и знала! Сэм всегда был наивен во всем, что касалось денег. Он был мечтателем, а не практиком. Что ж, мне нравилось в нем это. Но Сэм, ради всего святого, не стоит хвататься за первое же предложение.

То же самое сказал ему Рон.

– Я знаю, Ронни, но я не хочу всей той кутерьмы… мне не до того сейчас. Давай примем предложение и покончим с этим. Я много думал и считаю, что лучше поступить именно так.

Рон что-то еще говорил на другом конце провода.

– Звучит заманчиво. Еще один вопрос, Рон. Ты говорил, что к предложению прилагался чек. Это задаток? – Сэм потряс конверт, и бумаги, лежавшие в нем, рассыпались по столу. – Хм, нет. Я посмотрел еще раз – чека в конверте нет. – Голос Рона на другом конце провода стал громче. Я почти слышала его слова, хотя в этом и не было необходимости Я могла легко представить себе, что говорит Рон.

– Нет, я точно смотрел, – снова сказал Сэм. – Ну, я думаю… я не знаю… может быть, он… может быть, вы… Нет, чека нет. Да, думаю, тебе лучше позвонить ему и уточнить… ОК, я здесь, буду сидеть тихо.

Сэм повесил трубку. Я почувствовала на себе его взгляд и притворилась спящей.

Ну, скажу я вам, улизнуть из дома через подвальное окно было детской игрой по сравнению с кражей чека из бумажного конверта, где лежал трехстраничный документ – да еще так, чтобы не повредить бумаги и не оставить на них ни капельки слюны. А сжевать и съесть чек было еще труднее, так как от него почему-то пахло бензином. Но собака знает, что велит ей долг.

Мне было неловко перед Роном. Потеря чека с задатком на десять тысяч долларов не могла пройти без последствий для сделки, даже если клиент проявит благоразумие. А клиент Рона, похоже, был не из числа тех, кто склонен его проявлять. Откуда я это знала? Инстинкт и опыт. По счастью, Рон был боссом, так что никто, по крайней мере, не мог его уволить.

Рон перезвонил гораздо быстрее, чем я думала. На этот раз они с Сэмом разговаривали совсем тихо, и мне не удалось разобрать слов. Сэм продолжал извиняться, пытался приободрить Рона.

– Не понимаю, как такое могло произойти, – говорил он. – То есть, даже если он аннулирует чек, все равно… Честное слово, его здесь нет. Я несколько раз все обыскал. Не волнуйся, в этом нет твоей вины… Мы начнем все снова. Забудь об этом, Рон, искренне тебе советую. Это одна из тайн, которые остаются тайнами.

Может быть, все было дело в моей нечистой совести, но мне показалось, что, положив трубку, Сэм посмотрел на меня как-то странно. С подозрением. Я поджала хвост и дружелюбно оскалилась. Несколько секунд мы смотрели друг другу прямо в глаза. Испытующий прищуренный взгляд Сэма и полусонный, почти невинный – мой. В конце концов я победила: Сэм первым отвел глаза.

– Пойдем-ка гулять, – сказал он, поднимаясь. – Хочешь гулять?

Снаружи я заметила, что походка Сэма стала намного веселее и увереннее. Да и за поводок он дергал теперь не так сильно. Что ж, конечно, это не продлится вечно: Рон Льюис слишком хороший продавец. Но, по крайней мере, на сегодняшний день у Сэма было на одну причину меньше для грусти. И все благодаря мне.

Хорошая собака!

На следующей неделе нечего было и думать о побеге. Напротив, я была сама вежливость и степенность. Я садилась, ложилась и прыгала по команде, я приходила, когда меня звали, я останавливалась перед открытой дверью, вежливо ожидая приглашения войти. В общем, подлизывалась, как могла. К воскресенью доверие Сэма ко мне восстановилось настолько, что он разрешил мне то, о чем я так мечтала: присутствовать на дне рождения Бенни. Свободной, не на поводке. Я могла разгуливать где хочу, совсем как остальные гости. От меня требовалось взамен только хорошее поведение.

День выдался погожим, и праздновали во дворе. Отлично, потому что восемь одуревших от сладостей шестилеток, набившихся в нашу довольно тесную гостиную, – это была бы настоящая катастрофа. Мы уже проходили это в прошлом году, когда Бенни исполнилось пять.

Темой вечеринки были смешные шляпы. Каждый должен был надеть на голову что-то забавное. На виновнике торжества был умопомрачительный цилиндр в красно-белую полоску от Dr. Seuss. Он был таким смешным! Бенни вообще был – я абсолютно объективна и нисколько не преувеличиваю – самым смышленым и самым восхитительным малышом на этой вечеринке. Но странная вещь – мне, конечно, нравились раньше чужие дети, но я никогда не сходила по ним с ума. Сегодня же я просто обожала их всех. Никогда в жизни не веселилась я так, как в тот вечер, бегая, прыгая, катаясь по земле, играя с Бенни и его друзьями. Мне нравилось, когда меня держали за хвост, щекотали и даже когда на мне катались верхом. Словно всем нам было по шесть лет. Никогда не испытывала я такого полного единства… живых существ, независимо от вида, сосредоточенных на том, чтобы получить максимум удовольствия.

Еда на столике для пикника была вкусной и полезной, но пришлось замаскировать ее под всякую ерунду, которую любят дети. Игры, в которые потом играл с ними Сэм, были одновременно веселыми, творческими и очень тщательно продуманными. Как раз такими, о которых обычно читаешь в журналах для родителей, но никак не соберешься организовать их своему ребенку на самом деле. Сэм, разумеется, заслуживал похвалы, но нетрудно было догадаться, кто на самом деле стоит за всем этим. Впрочем, не было необходимости проявлять чудеса сообразительности. Моника прибыла на час раньше гостей с пакетами, полными всяких вкусностей, и домашним – каким же еще? – тортом с шоколадным ганашем и именем «Бенни», выложенным шоколадной стружкой. Сэм накрывал на стол, мама Брайана Киммела предложила остаться и помочь распечатывать подарки, но все равно было совершенно очевидно, что шестой день рождения моего сына устраивала вместе с его отцом Моника Карр. Она же выступала в роли официального фотографа.

– Мальчики и девочки! Прошу вашего внимания! Эй, народ, призываю к порядку! – Но это не помогло, и тогда Моника дунула в свисток, висевший у нее на шее. – А теперь мы все должны снова занять свои места за столом, чтобы можно было начинать представление.

Представление? Так вот для чего был этот занавес. А я было подумала, что для очередных образовательных игр. Речь шла о небольшом сооружении размером с душевую кабинку, закрытом цветастым занавесом, сделанным из простыни. Внутри наверняка Сэм? Я не чувствовала его запаха, но ведь сегодня мои органы чувств были перегружены до предела. Несколько минут назад Сэм скрылся в доме, так что можно было догадаться…

Хм. Но было ли это хорошей идеей? Ведь Бенни уже не пять. Что, если теперь вместо восторга папа, показывающий фокусы, вызовет у него смущение? И Сэм всегда говорил, что успешная работа иллюзиониста – это на десять процентов техника и на девяносто процентов умение себя подать. Но как ему удастся стать для восьми любопытных шестилеток кем-то, кроме их соседа, которого они знают всю жизнь? Как заставить воспринимать себя как мага и волшебника, а не как папу мальчика Бенни?

Моника была ведущей. После того как ей удалось всех успокоить – что было чудом само по себе, – она выступила с коротким вступлением, чтобы подогреть детское любопытство:

– Теперь… я представляю вам… потрясающего… невероятного… великого Самбини!

Она с лучезарной улыбкой отдернула занавес, за которым… не оказалось никого. Моника вздохнула, изобразила на лице ужас и решила попробовать снова:

– Великий… Самбини!

Снова ничего. Последовал третий раз, и я вынуждена была признать, что Монике удалось привести ребятишек в правильное настроение: они были немного взволнованы, но не напуганы.

– Великий… Самбини!

На этот раз в клубах дыма из-за второго, незаметного окружающим занавеса появился Сэм. Все произошло слишком быстро, и никто не заметил, в чем хитрость. Он вышел к зрителям, кашляя и разгоняя дым руками. Сэм был не похож на себя. Он намазал голову гелем и накрутил на ней нечто невообразимое: волосы торчали в разные стороны острыми пиками. Выглядел он весьма эксцентрично и только совсем немного напоминал сумасшедшего. Сэм надел брюки в бирюзовую и золотую полоску, высокие кроссовки и галстук в горошек. Одна пола рубашки торчала из-под жилета, а с носа постоянно норовили упасть очки в толстой оправе. Что ж, он попытался создать образ волшебника-растяпы… но все равно оставался Сэмом Саммерсом. Пока не заговорил.

– Мммм. Добрый день, леди и джентльмены, – произнес Сэм в нос и снова закашлялся, издавая в промежутках между приступами всякие смешные звуки – Блум! Хо! Барк! Аллергия, знаете ли, – пояснил он зрителям, доставая из кармана желтый платок и пытаясь разогнать им дым. – Хммм… насколько я понял… сегодня у кого-то день рождения? И кто бы это мог быть? Чей сегодня праздник? – поинтересовался Сэм протяжным тенором, которым никогда не разговаривал раньше.

– Мой! – Бенни поднял руку, улыбаясь во весь рот и смущенно вспыхивая.

– Мой? О, нет… мой в апреле! Я почти уверен…

– Нет! – Бенни радостно засмеялся вместе с остальными. – Это мой день рождения!

– Ах, твой? Ну, я знал это… Я ведь… хм… Великий Самбини! А теперь… нет, не говори мне… Тебя зовут…

– Бенни! – подсказали из «зала».

– Нет, нет, начинается на К. То есть, я хотел сказать, на Х… Хоакин?

– Нет, Бенни!

– Нет, неправильно… не подсказывайте мне… Великий Самбини знает все! Итак, твое имя… – Сэм прижал кулак ко лбу. – Монтегю!

– Нееет! – громко кричали дети. – Его зовут Бенни!

Все хихикали, но в то же время смотрели на «Великого Самбини» как завороженные. Как и я, они отлично знали, что перед ними Сэм, но он был как бы и не совсем Сэмом. Произнося свои малосвязанные речи, он все время пытался избавиться от шарфа, но тот словно бы приклеивался то к одной его руке, то к другой.

– Бенни? Правда? Ну, если вы все так говорите… С днем рождения, Бенни! Скажи мне, каково это, когда тебе исполняется тридцать девять?

– Шесть.

– Шесть! – Великий Самбини подошел поближе, с интересом разглядывая маленького именинника сквозь очки в роговой оправе. – Держи-ка вот это!

Сэм дал Бенни кончик шарфа, а когда он отступил на пару шагов назад, откуда-то появились еще несколько шарфов, тянущихся друг за другом, словно желтые сосиски в связке.

– Эй! – воскликнул Сэм. – Как ты это делаешь?

– Это ты делаешь! – дружно откликнулись детишки.

– Я делаю? Очень сомневаюсь в этом. Ну что ж… я… заберу все это. – Он закатал шарфики обратно и спрятал в кулаке, чтобы затем разжать его и продемонстрировать, что в ладони ничего нет.

– Ах ты, маленький похититель шарфиков! – с возмущением произнес Сэм. – Но, к счастью, Великий Самбини знает, где ты их спрятал! Ага! – Маленький Джастин Карр запрыгал от восторга, когда маг вытащил цепочку шарфиков у него из-за уха. – Воришки и карманники! И чему вас только нынче учат? – Сэм продолжал запихивать шарфики в карман, но связка становилась все длиннее.

– Прекрати это! – потребовал Великий Самбини от Джастина. – Перестань, я сказал!

Его притворное раздражение действовало на малышей подобно щекотке. Они заливались смехом. Им нравилось быть участниками шутки, нравилась притворная неуклюжесть Сэма.

Сэм снова и снова заставлял все новые шарфики исчезать и появляться, делиться пополам и размножаться, он превращал синий с белым шарфик в шарфик в синюю и белую полоску, снова и снова, и всякий раз представляя дело так, словно все это творят дети, сговорившись против него. Все это делали противные дети, а не Великий Самбини, который злился все сильнее и сильнее. Но вдруг его нахмуренное лицо просияло.

– Не удивительно! Ну конечно! – Сэм треснул себя по лбу. – Я же забыл свою волшебную шляпу. Вот ничего и не получается без нее.

Он вытащил из внутреннего кармана плоский красный диск. Затем глубоко вдохнул.

– Волшебный воздух! – заявил он писклявым голосом и дунул на диск, который, надувшись, превратился в красную фетровую шляпу. Шляпа скатилась с лохматой головы, как только Сэм водрузил ее на макушку. Дальше появилась еще одна смешная шляпа в духе Чарли Чаплина, потом Сэм показал фокусы с волшебной палочкой, которые я никогда не видела. Если честно, вся сегодняшняя программа была для меня новой. Обычно Сэм выступал на всяких рекламных мероприятиях, вечеринках для взрослых, однажды – на круизном теплоходе. Он выходил на сцену под разными именами. Сэм Саммер, маг. Мило Марвелле, магистр магии. Продиджиус Престо, принц престидижитации («Зовите меня просто «ваше высочество»). Я видела отрывки и кусочки из всех этих представлений и только иногда – все выступление перед аудиторией. И я никогда не понимала, что люди находят во всем этом. Ведь магия – полная глупость, не правда ли? Потому что ничего такого не существует. Не то чтобы Сэм плохо делал свое дело. Просперо, принц магии, был лощеным, изысканным, сексуальным, уверенным в себе. Все, что ожидаешь от мага. Если ты хочешь иметь дело с магом. Я не хотела.

Но на этот раз я прониклась идеей Сэма. Он выбрал для детей не образ шута или идиота. Его герой скорее напоминал раздражительного Питера Пэна, забывшего повзрослеть мальчишку, который был так же увлечен происходящим, как и его маленькие зрители. По мере того как продолжалось представление, менялось даже лицо Сэма. С него исчезали следы прожитых лет и перенесенных волнений. Тело его, казалось, стало более гибким и живым. В результате восемь непослушных шестилеток превратились в покорных зрителей, которые не баловались и не орали – буквально ни один из них. Только смех и восторг царили во дворе, где проходило представление мага.

Я не могла смеяться, зато могла вилять хвостом, когда Сэм заставлял монетку исчезнуть и особенно когда на глазах пропадало яйцо. Дети смеялись до хрипоты. Но когда Сэм вдруг достал из кармана два кусочка веревки длиной около ярда каждый и объявил, что ему необходимы добровольцы для заключительного трюка с волшебными наручниками, вилять хвостом я перестала.

Он выбрал Аллена Хансена и Итана Карра, близнеца Джастина.

– Смотрите внимательно. Не моргайте! – проинструктировал добровольцев Сэм, завязывая узлы на веревке, обернутой вокруг четырех маленьких запястий, перекрещивая их в процессе так, что, когда Сэм закончил, веревка Аллена висела свободной петлей вокруг веревки Итана.

– Вы крепко связаны? Попытайтесь избавиться друг от друга. Нет, не получается: они связаны. Но… Мммм. Если бы они владели магией, они бы освободились. Дадим им одну минуту. У вас одна минута, чтобы освободиться. Делать можно все, только не развязывать узлы. Готовы? Минута пошла! Итак, начали!

Мальчики аккуратно исследовали веревку вокруг запястий, затем стали делать осторожные движения – перемещать руки то вперед, то назад. Но раздражение от того, что что-то не получается, смех сидящих в зале и обратный счет, который вел Сэм: «Еще тридцать. Двадцать пять. Двадцать четыре!» – вскоре привели к тому, что мальчишки свалились беспорядочной кучей на землю, возясь и пища, как котята. Аллен даже потерял один ботинок. Все решили, что они дерутся. Кроме меня. Я знала, что они решают общую проблему.

– Время!

Мальчики, утомленные, лежали на траве, тяжело дыша и по-прежнему хихикая, а Сэм развязывал узлы вокруг их запястий.

– Плохо, хотя вы и старались. Но теперь я, Великий Самбини, продемонстрирую вашим заинтересованным взглядам тайну Волшебных наручников. Для этой цели мне нужен… ммм… партнер. Волшебный партнер… ну, да это понятно само собой. Так кто же? – Поднялся лес рук, Сэм закрыл глаза, а затем, к моему удивлению, указал на Монику. – Моника Великолепная!

– Я?

Какая невероятная скромность! Дети даже не выглядели разочарованными тем, что не выбрали никого из них. Они любили миссис Карр. И чувствовали, что для этого последнего трюка требуется ассистент, который знает то, что неизвестно им.

Так все и получилось. Сэм никогда не говорил об этом прямо, но как-то раз, пару лет назад, намекнул, что ему бы очень понравилось, если бы я выступила в роли его ассистентки. Конечно, я сказала нет. Даже не задумываясь. Это казалось мне абсурдным. Смешным и невозможным. Все равно как если бы я попросила Сэма заключить за меня сделку с недвижимостью. Но иногда, забавы ради, он все-таки привлекал меня к участию в трюках, для которых требовались два человека. Трюков, которые он не мог выполнять на сцене, потому что не было ассистентки, но которые ему нравились и которые он хотел попробовать. Вроде Волшебных наручников.

Так что я знала, как это делается. Даешь людям из публики завязать узлы – в любом количестве и самые сложные, какие только придут им в голову, но только не слишком плотно. Для этого надо все время повторять: «Не перетягивайте мне вены!» (если ты ассистент), потому что очень важно, чтобы одна веревка немного болталась. Совсем немного. Чтобы маг мог продеть в нее свою веревку, а потом перекинуть через твою руку. Та-та-та, вы свободны!

Все остальное – актерство. Сплошное актерство: вы оба должны пыхтеть, ворчать, бороться, а «волшебную» часть трюка надо исполнить, уже свалившись на землю, и желательно под собой. В общем, это что-то типа твистера, но предполагает куда более близкий контакт.

Один или два раза Сэм уговорил меня попробовать вместе с ним этот трюк. Нам обоим очень понравилось. Очень.

Совершенно недопустимо, чтобы Сэм проделывал этот трюк в паре с Моникой!

Может быть, если бы на ней было больше одежды… Но на Монике был легкий сарафанчик на бретельках и плетеные босоножки. Может быть, если бы она не выглядела так хорошо, не пахла так приятно… Если бы она была хоть немного не такой совершенной! Или если бы она гостила в этой стране и через день у нее истекала виза… Тогда я бы, возможно, сдержалась.

Рвущиеся в бой добровольцы связали Монике запястья, прежде чем я успела что-то сделать. Я все еще пыталась быть хорошей. Но мои лучшие намерения разбивались о стоящую перед глазами картину: Сэм и Моника, сплетенные в неприличном объятии. И тут мне вдруг пришло в голову – о боже! – что они уже репетировали вместе этот трюк. Остатки здравого смысла покинули меня.

– Рррр!

Но выдержка, слава богу, изменила мне не до конца: я умудрилась никого не покусать. Однако я была во власти самого яростного гнева, какой мне доводилось когда-либо испытывать. И Моника была не единственной, на кого он был направлен. Сэм тоже взбесил меня. Очень хотелось покусать обоих, и я не сделала этого только потому, что рядом было много детей. Одно неловкое движение пасти – даже думать о последствиях было невыносимо. Я встала между Сэмом и Моникой и принялась угрожающе рычать и мотать головой. Монику мне удалось свалить на землю, толкнув ее в спину всей своей тяжестью.

Сэм не мог поверить своим глазам.

– Сонома! – кричал он, протягивая руку и пытаясь схватить меня за ошейник. – Что за черт! Нет, Сонома, нет!

Он по-прежнему держал в одной руке веревку. Я подпустила его поближе, схватила конец веревки зубами, вырвала у Сэма из рук и бросилась наутек.

А что же дальше? Еще один огороженный забором двор – проклятье моей жизни. Побегав по периметру от двоих взрослых и восьми детей, в тот момент, когда они практически загнали меня в угол, я кинулась в домик для игр. В голове все время вертелось, что надо спрятать веревку. Но где же? Может, в коробке, где Бенни хранит свои секреты?

Слишком поздно, у меня не было времени. Спастись от преследователей не удалось. Я была в ловушке. Но трюк, по крайней мере, был сорван. После всей этой кутерьмы Великий Самбини вряд ли сможет продолжать. Магия рассеялась. Я добилась своего.

– Великолепный праздник, Сэм!

– Отличный! Само собой, он бы не удался так хорошо, если бы не ты.

– Ну что ты, наверняка бы удался. Шоу было великолепным.

– Пока все не пошло наперекосяк… – Сэм и Моника посмотрели на меня через дверь кухни, и лица обоих исказила гримаса отвращения. Бенни и близнецы играли наверху в подаренную машину, которая создавала эффект радуги. Сэм и Моника заканчивали уборку. А я сидела тише воды и ниже травы в самом безопасном месте – под диваном в гостиной.

– Как ты думаешь, что так разозлило Соному? – Сэм взял из рук Моники помытые бокалы и стал расставлять их на верхней полке – там, куда Моника достать не смогла бы.

– Понятия не имею.

Расслышал ли Сэм в голосе Моники те же странные нотки, которые послышались мне? Или все дело было в том взгляде, которым она меня одарила? Да нет, смешно даже думать об этом. Ведь Моника ничего не знает. Не может знать. Кроме того, что я ее не люблю. Это было на сегодняшний день слишком хорошо понятно.

– Я понятия не имела, что ты делаешь это так великолепно, – сказала Моника Сэму. – Жаль, что не знала об этом раньше. О том, что ты занимаешься фокусами профессионально.

– Занимался…

– Но я этого не понимала. Ты никогда не говорил, а со слов Лори…

– Что?

– Ничего… Я просто… предположила, что это что-то вроде твоего хобби. Но ты делаешь это великолепно, Сэм.

Заткнется она наконец? Моника вовсе не льстила Сэму, она думала то, что говорила. А Сэм так и сиял от удовольствия. Какая несправедливость! Это я, я хотела сказать ему все это! Я должна была заставить его смущенно улыбаться, краснеть, выглядеть польщенным.

Ну почему я никогда не говорила Сэму, как хорошо он делает свое дело?

Сэм и Моника закончили убирать кухню и прошли мимо меня – я видела их ноги – в прихожую.

– Истин и Джатан, пора домой, – это была семейная шутка Карров.

Сэм снова принялся благодарить Монику. Но она прервала его и задала вопрос:

– Как ты тут справляешься, Сэм? Со всеми этими приготовлениями у нас не было времени толком поговорить. Вот уже несколько дней.

Подумаешь, несколько дней!

– С нами все в порядке, – ответил Сэм. – Мы справляемся. Не успеваешь оглянуться, еще один день прошел.

– Но как ты, Сэм? Как себя чувствуешь ты?

Сэм не успел причесаться и по-прежнему щеголял с прической Великого Самбини. Свет, падавший из открытой двери, делал его похожим на ангела и одновременно на панка.

– Скоро начнется новая работа. И это хорошо. Отвлечет от печальных мыслей.

– Про Лори никаких новостей? – мягко поинтересовалась Моника. Словно бы невзначай.

– Ничего принципиально нового. Мы поедем навестить ее завтра вечером. Обычно я вожу туда Бенни по воскресеньям, но сейчас…

В связи с днем рождения Сэм решил освободить Бенни от этой тяжкой обязанности.

Я почувствовала, что мне хочется исчезнуть. Перестать существовать. Насколько легче сразу стало бы всем.

Я подняла глаза и увидела, как Моника накрыла ладонью руку Сэма и стала тихонько поглаживать ее. В глазах ее светилось сочувствие. Я тут же вскочила и с грозным рыком кинулась вперед, низко прижимаясь к земле, точно изготовившийся к нападению волк. Трудно сказать, что могло бы случиться, если бы в этот момент сверху не спустились Бенни и близнецы, ссорясь и бурно жестикулируя, перевозбужденные до предела. Общее внимание переключилось на них, я не была исключением. И это очень хорошо, потому что в этот момент обтянутый сарафаном безупречный зад Моники выглядел как никогда привлекательным для моих зубов.

Когда все направились к стоящей за воротами машине, я тоже получила возможность выйти. Вместо того чтобы прийти пешком, Моника приехала за рулем. Чтобы запихать в машину близнецов и всякие штуки для дня рождения, привезенные Моникой, которые теперь надо было забрать с собой, потребовалось некоторое время.

Когда все было закончено, Моника взяла Бенни за голову и поцеловала в лоб.

– С днем рождения, мистер!

Бенни обвил ручонками ее талию – Моника стояла прямо перед ним.

– Бенни, скажи Монике… – начал было Сэм, но мальчику не надо было напоминать.

– Спасибо, Моника! – воскликнул он.

– Ты всегда, всегда можешь на меня рассчитывать, – произнесла Моника, заключая моего сына в объятия.

Шерсть встала на мне дыбом, а рот непроизвольно наполнился слюной.

Моника попыталась отстраниться, но Бенни не отпускал ее. Он прижимался к ней все крепче и крепче, я видела его крепко зажмуренные глаза и слегка скривившиеся губы. У него было грустное и одновременно довольное выражение лица.

Я готова была покусать всю семью. Да что там – сейчас я могла бы заглотить живьем детскую площадку, полную малышей. Боже мой! Мне вдруг захотелось, чтобы что-то билось и трепетало в моих зубах, пока не затихнет, помилованное смертью. Но я не могла даже поднять лапу, чтобы лишить своего сына нескольких минут счастья, пусть даже в объятиях моего злейшего врага. Я отошла в сторону, и от волнения меня вырвало.

В конце концов все пошло своим чередом.

Через день после праздника Бенни пошел в школу, а Сэм – на новую работу.

Он завозил сынишку в школу по пути на работу, а днем Бенни ждал у Моники, пока отец заберет его на обратном пути. Я никогда не видела учительницу Бенни. Не была в его классе. Сэм как-то уронил меню на первую неделю из школьной столовой, и, прежде чем он успел его поднять, я прочла, что детей собирались кормить «кусочками говядины в соусе терияки» и «кафе-бургером с печеными бобами». По вечерам я слышала лепет Бенни, рассказывающего отцу про своего нового друга, сложное домашнее задание и о том, что случилось за день. Но самое интересное он успевал рассказать Сэму, пока они ехали в машине. А мне доставались объедки.

Что же касается работы Сэма, то он ни разу не упомянул о ней.

День был подобен году. Теперь я поняла, почему собаки так много спят – им больше нечего делать. Какой-то просвет в моей унылой жизни наступил, когда сосед мистер Хортон стал приходить в полдень и выпускать меня на десять минут на задний двор. Сэм попросил его менять мне воду и подкладывать свежий корм, но мистер Хортон, которому было под девяносто, чаще всего забывал это делать.

Единственным способом узнать что-нибудь серьезное, «взрослое» было подслушивание телефонных разговоров Сэма, особенно с моей сестрой Делией. Теперь, когда Сэм целый день работал в офисе, это удавалось мне все реже и реже. Но однажды вечером позвонил Ронни Льюис, и я услышала плохие новости: он нашел другого покупателя бунгало Сэма.

Рон считал, что денег покупатель предлагает слишком мало, и советовал Сэму поторговаться. Я следила за их спором, затаив дыхание. Сэм считал, что предложение надо немедленно принять. Рон пытался его отговорить. «Ты с ума сошел!» – хотелось сказать мне. Я не знала, о каких конкретно цифрах шла речь, но в этом и не было необходимости. Даже при таком неудачном рынке, как сейчас, только полный дурак мог согласиться на первое же предложение. Но дело было не только в этом. «Сэм, остановись! Не продавай наш домик!» Когда же все это кончится? С какими еще мечтами придется Сэму расстаться ради меня?

А в следующее воскресенье вдруг случилось чудо. Это произошло так быстро… еще минуту назад я лежала в брюзгливом настроении под фортепиано, готовясь снова остаться одной на время визита Сэма и Бенни в Хоуп-Спрингз, а в следующую минуту Сэм уже пристегивал поводок к моему ошейнику со словами:

– Пойдем, девочка, поехали кататься. Хочешь покататься на машине?

Меня берут с собой!

Какой хороший, самый замечательный на свете день!

Последний день августа, в отличие от предыдущих, выдался не пасмурным, а ясным и светлым, с голубым небом и запахом осени в воздухе.

Все это наполняло меня новой надеждой – чувством, которое я почти успела забыть. Зато теперь я испытывала что-то вроде эйфории. Сэм все время призывал меня успокоиться, но было просто невозможно перестать метаться на заднем сиденье от одного открытого окна к другому, жадно вдыхая воздух и глядя на мир, проносящийся за окном машины.

Однако, чем ближе мы подъезжали к Хоуп-Спрингз, тем спокойнее я становилась. Даже скорее не спокойнее, а задумчивее. У меня по-прежнему не было плана, не было понимания, что я стану делать, когда увижу саму себя. И как я собираюсь воссоединиться с телом, которое покинула моя душа. Мне казалось, что в плане нет необходимости. Во мне почему-то жила уверенность, что все произойдет само собой. Та неведомая сила, или мутация, или перекос реальности, из-за которых я превратилась из Лори в Соному, снова превратит меня в Лори. Поскольку наша Вселенная – это все-таки место, где царит порядок. По крайней мере, я всегда в это верила. Место, где все стремится к равновесию. И всякие аномалии постепенно исправляются. Инь и ян. Сегодня был день, когда мне предстояло внести в это свой вклад.

Бедный Бенни! Он сжался в уголке сиденья и сидел понурый, словно везли его к детскому врачу, а не навещать маму. К тому же Сэм заставил его взять с собой один из учебников, чтобы продемонстрировать мне, лежащей на больничной койке, как хорошо он научился читать. «Все будет хорошо», – мысленно говорила я Бенни, тычась носом в его теплый, вкусно пахнущий затылок. Кроме собачьей лапы (разумеется, моей), ничто на свете не пахло лучше, чем волосы Бенни. Я лизнула его в ухо, малыш засмеялся в ответ. Не волнуйся, сынок! Мама возвращается домой. Бенни погладил меня и поцеловал в нос.

Итак, мы подъезжали к Хоуп-Спрингз. Что ж, снаружи здание выглядело не хуже, чем внутри. Длинная вьющаяся дорога через лес вела к комплексу невысоких старых, новых и не очень новых зданий. На одной вывеске было написано: «Центр ухода и реабилитации Хоуп-Спрингз», на другой – «Жизнь при поддержке Хоуп-Спрингз». Многопрофильное учреждение. Здесь пытаются помочь каждому. Каждому, с кем не все в порядке. Выглядел комплекс вполне симпатично. Здесь было чисто, спокойно, все вокруг ухоженно. Персонал стремился исполнить любую вашу просьбу. Содержание здесь жены, находящейся в коме, должно быть, стоило Сэму целого состояния.

Сэм припарковал машину в тени деревьев на одной из огромных стоянок.

– Нам ведь необязательно быть там долго, – пробормотал Бенни, теребя ремень безопасности. – Я хочу есть…

– Ты только что поел.

– У меня болит живот. Мне плохо. Я, наверное, заболел.

– Бен!

– Я правда заболел, пап! Мне плохо.

Сэм нахмурился. Потом вздохнул. И потрепал Бенни по волосам.

– Хорошо, сынок, мы пробудем там недолго.

Подожди, ты еще передумаешь!

– Ты можешь рассказать мамочке, как прошел твой день рождения. Как тебе такая идея? Сегодня ее, скорее всего, вывезут на улицу. Ты сможешь поиграть рядом около пруда с лилиями.

– Хорошо!

– После того как поговоришь с мамой и скажешь, что ты ее любишь.

– Хорошо.

У Бенни снова испортилось настроение.

«Подожди немного, совсем немного, малыш!» – мысленно сказала я ему, когда он выбирался из машины. Выйдя, Бенни захлопнул дверь. То же самое сделал Сэм. Я ждала, пока откроется дверь с моей стороны, виляя хвостом и дрожа от нетерпения.

– Веди себя хорошо, – сказал Сэм в небольшую щель в окне. – Мы скоро вернемся. Будь хорошей девочкой.

Что? Что это значит?! Не может быть! Я смотрела вслед Сэму и Бенни, идущим по обсаженной тисами аллее к низкому кирпичному зданию со стеклянными дверями. Вот они уже исчезли внутри.

Нет! Нет! Я рычала и выла, но никто меня не слышал. Потом заболело горло, но никому не было до меня дела. И с чего я взяла, что наша Вселенная – место, где царит порядок? Чудовищная несправедливость спокойно существует в ней, и ничья мудрая рука не исправит положение. Не восстановит нарушенное равновесие. Я чувствовала себя совершенно потерянной.

Никогда бы не подумала, что может быть еще хуже.

– Здравствуйте, мы хотим записать свою собаку на операцию по стерилизации.

Я чуть не подавилась куском пустой коробки из-под сыра, которую мне удалось вытащить из мусорного бака.

– Вторник? А раньше никак? Ну да, праздники… выходные… Ладно, тогда в следующий вторник. В восемь утра. О’кей!

Обежав вокруг стула, я положила лапы на колени Сэму. Нет! Я так энергично трясла головой, что попала собственным ухом в собственный глаз. Сэм продолжал говорить, а я начала лаять. Нет! Нет!

Сэм же в ответ рассмеялся.

– Да, да, это Сонома, – сказал он в трубку. – Ведет себя так, как будто слышит нас и все понимает.

Последовало несколько очень странных дней. Ночью я лежала на верхней ступеньке лестницы, охраняя дом и пытаясь обдумать ситуацию.

Прошел еще один день – а я так и не убежала. Хотя могла бы: окно в подвале по-прежнему оставалось незапертым, я весь день находилась дома одна, так что остановить меня было бы некому. Убежать и попробовать как-то воссоединиться со своим человеческим телом – это был мой единственный шанс. Но я медлила.

Почему? Во-первых, потому, что шанс, что мне это удастся, был совсем невелик. В тот раз, когда Сэм брал меня с собой в Хоуп-Спрингз, у меня открылись глаза на действительность. Мне придется преодолеть огромное расстояние, дороги полны опасностей, машины мчатся со скоростью шестьдесят пять миль в час.

На то, чтобы добраться, могут уйти не дни, а недели. Я немного боялась.

Но была и другая причина. Даже не могу описать сейчас, какой соблазнительной казалась возможность остаться собакой. Забыть, кем я была когда-то. Возможность сдаться, соединиться полностью со своим новым естеством, которое переполняла любовь. Дарить любовь и быть любимой – к этому сводились теперь мои потребности. И я ощущала это с каждым днем все сильнее. Дружба, доброта, веселые игры, товарищеские чувства – кроме злодейки Моники, к этому сводилось все, о чем я теперь мечтала. Такие вещи, как чувство справедливости, стремление к выгоде, постепенно покидали меня, грозя в любой момент оставить совсем. А вместе с ними умение злиться, разочаровываться, гордость, обидчивость, себялюбие, эгоизм. Готовность осудить ближнего. Ревность – она-то оставалась со мной. Я хотела получать от тех, кого любила, всю их любовь, безраздельно. Это был мой недостаток, и я знала, что никогда не сумею с ним справиться. Это получалось само собой.

Но как же все-таки приятно быть собакой! Погружаться в легкую полудрему несколько раз за час. Плыть, качаясь, на легких волнах… просыпаться… снова погружаться в дрему… видеть сны… просыпаться окончательно. Постепенно сон и бодрствование начинают чередоваться таким образом, что все время находишься в полусонном (или полупроснувшемся?) состоянии, и это так… чудесно.

Или еще одна приятная мелочь – игра в носок. Надо было бы сказать «перетягивание», но именно так называют эту игру Бенни и Сэм. «Хочешь поиграть в носок, Сонома?» Все время пытаюсь напомнить себе, что когда-то моей любимой игрой был теннис. Теннис, Лори, ты отлично играла в теннис, помнишь? Теннис – лучшая игра. Но ничего не выходит. Надо смотреть правде в глаза: сегодня я получаю от игры в носок куда большее удовольствие, чем получала когда-то от игры в теннис.

В общем, я никак не могла убежать. Дни тянулись один за другим в полусонной дымке, долгие периоды блаженного ничегонеделания перемежались яркими, полными восторга моментами – они дома! – и чувством полного довольства собой и происходящим. Иногда я волновалась, иногда видела дурные сны, но время шло, и становилось ясно, что собачья сторона моей натуры побеждает.

В четверг директор школы, где учился Бенни, оставила на автоответчике сообщение, что мой сын участвовал в драке и родителям следует прочесть записку, которую она пришлет с ним. Еще директриса хотела как можно скорее переговорить с Сэмом.

Бенни подрался? Невероятно! Что это была за драка? Он не пострадал? Наверное, нет, или директриса сказала бы. Уж, по крайней мере, в ее голосе звучало бы еще что-то, кроме сухого, спокойного профессионализма. Вместо того чтобы дремать, я нервно бегала остаток дня из угла в угол.

Дважды приходил мистер Хортон, чтобы выпустить меня, во второй раз часов в пять или шесть. Удивительно, как много людей разговаривает вслух с собаками. А что они говорят при этом – вы даже представить себе не можете, что они говорят при этом, – но мистер Хортон не был одним из таких людей.

«Где Сэм? Где Бенни? Почему их нет так поздно?» – спрашивала я соседа самым умоляющим взглядом, на какой только была способна, но слышала в ответ только: «Давай, собака, займись делом!»

Уже темнело, когда к дому подъехала машина. Конечно, мотор издавал те же звуки, что обычно, и двери хлопали так же, но еще до того, как я услышала медленные, неверные шаги Сэма и Бенни, я поняла: что-то не так. Это подсказывало мне мое шестое чувство. А как только я услышала их запах, тут же поняла, что именно было не в порядке. Что-то случилось со мной. От мужа и сына пахло Хоуп-Спрингз.

На кухне Сэм разрешил Бенни выпить молока. Я думала, что они поговорят. Но оба молчали. Так что же там такое случилось? Наверное, мне стало хуже? Или все по-прежнему – ничего хорошего. Видимо, это уныние, висящее в воздухе, словно дым от горящего на сковородке жира, вызвано просто тем, что эти двое увидели меня. Вот и все. Никаких изменений. Еще один выматывающий душу визит к Лори.

Бенни тянул время над стаканом молока, но не стал возражать, когда Сэм велел ему подниматься и ложиться. Обычно я поднималась с Бенни наверх, чтобы мы могли побыть вдвоем. Никогда я не ощущала так остро, что это мой любимый маленький мальчик, как в те моменты, когда Бенни переодевался в свою пижаму, источающую божественный запах, справлял нужду в туалете (часто попадая на пол) или вставал на цыпочки перед раковиной, чтобы почистить зубы.

Но сегодня я осталась с Сэмом и прошла вслед за ним в дальнюю комнату. Мне хотелось видеть его реакцию на сообщение директрисы.

Сэм прослушал его дважды. Лица его я не видела, но остальные части тела вполне выражали ответ на мой вопрос: он слышал обо всем этом впервые.

Шаги Сэма на лестнице звучали зловеще даже для меня. Могу себе представить, каково было Бенни. Мне хотелось перехватить Сэма, задержать его у двери, сделать что-нибудь, чтобы его защитить, но желание отругать его как следует было не меньше. Сэм и я зашли в комнату нашего сына бок о бок.

Малыш сидел на кровати и складывал пазл. Он не поднял головы, даже когда Сэм опустился рядом.

– Бен!

Никакой реакции. Полная сосредоточенность на пазле.

– Ты ничего не хочешь мне сказать?

Бенни покачал головой.

– Бенни!

Тишина.

– А показать ты мне тоже ничего не хочешь?

После долгой паузы Бенни слез с кровати, нашел на полу свой рюкзак с книгами и, постаравшись покопаться в нем как можно дольше, извлек на свет божий запечатанный конверт, который молча передал Сэму и вернулся в постель.

Прежде чем распечатать конверт, Сэм несколько минут внимательно его изучал. Не для того, чтобы подольше помучить Бенни, а просто чтобы отдалить неприятный момент хотя бы на несколько секунд. Я очень сочувствовала обоим.

Затем я попыталась прочесть письмо через плечо Сэма, но не смогла: шрифт был слишком мелким. Письмо было не очень длинным – один или два абзаца, но написано было от руки. Сэм с тяжелым вздохом сложил его и положил обратно в конверт.

– Ну хорошо, Бенни, – сказал он. – А теперь расскажи мне об этом.

Нахохленный Бенни, не произнося ни слова, продолжал складывать деревянные кусочки пазла.

– Мы ведь никогда раньше не говорили с тобой о драках, сынок. Ты, наверное, очень сильно разозлился на этого мальчика – Дуга? В том, что ты иногда злишься, нет ничего странного, ты ведь знаешь. Таким образом ты…

– Он – безмозглый идиот! Дурак! Он… – Теперь, оставив в покое пазл, Бенни смотрел прямо в глаза Сэму. – Настоящий сукин сын, вот кто он!

– Послушай, Бенни…

– Именно такой он и есть!

– Но почему ты так решил?

Бенни не отвечал.

– Что он такого сделал, этот Дуг? Он ударил тебя первым? Это…

– Нет!

– Ну хорошо…

– Первым ударил я!

– Хорошо. Но почему? Он что-то сказал?

– Он сказал… сказал… – Глаза Бенни быстро наполнились слезами, которые тут же потекли по щекам. – Он сказал…

– Так что же он сказал? – Сэм мягко обнял Бенни. Я подошла поближе и прижалась боком к ним обоим.

– Он сказал, что моя мама…

– Что?

– Моя мама…

– Так что же?

– Овощ!

Я издала сдавленный звук, похожий на всхлип, но муж и сын меня не услышали. Бенни горько рыдал, а Сэм бормотал слова утешения. Они состояли из сплетенных рук и прислоненных друг к другу голов, и мне оставалось только прижиматься носом к кусочкам кожи, которые удалось нащупать.

– Ну хорошо, а теперь послушай меня, – сказал Сэм. – Этот мальчик был не прав. – Сэм взял Бенни за подбородок. Поднял его голову и заглянул сынишке в лицо. – А ты прав: он действительно сукин сын.

– Я знаю, – Бенни вытер простыней слезы со щек. – Я ведь сразу тебе сказал…

– Но ведь говорить такие слова нельзя, ты же знаешь? Ну, разве что когда мы с тобой вдвоем – ты и я. Но больше никому. Понимаешь?

– Хорошо, пап! – Бенни улыбнулся сквозь слезы. Как это было приятно – иметь с папой общее грязное ругательство. Не могу сказать, чтобы я целиком это одобряла.

– И не надо бить людей только за то, что они говорят глупые вещи. Потому что они имеют на это право, законом это не запрещено. Люди имеют право быть глупыми. А мы должны просто не обращать на это внимания. Можно сказать: «Ты не прав» или, может быть: «Ты идиот» – и все. Мы не имеем права их бить – просто не обращаем на них внимания. Ты меня понял?

– Хорошо! – но тут личико Бенни снова исказила гримаса отчаяния. – А она… – тихо начал он, опустив глаза и теребя пуговицу на рубашке Сэма. – А наша мама правда?..

– Нет, Бен, вовсе нет.

– Но ведь она лежит там…

– Она спит.

– Но что, если мама никогда не встанет?

– Обязательно встанет!

– А если нет? Если она останется такой навсегда? А я так хочу, чтобы мама вернулась домой! Ну почему она не может проснуться? Почему?!

– Я думаю, она обязательно проснется, – Сэм снова обнял Бенни за плечи, не давая опять расплакаться. – Я правда уверен, что мама встанет, просто на это требуется время.

– Сколько еще?

– Я не знаю. Но вся наша семья – ты и я…

– И тетя Делия.

– И тетя Делия. Единственное, что мы можем сделать, это продолжать думать о маме, молиться за нее, ездить ее навещать, говорить ей, как мы любим ее. Потому что мама ведь ничего не может сделать. Она бы обязательно к нам вернулась, если бы могла. Ты ведь понимаешь это?

– Да.

– Она старается, но это очень тяжело. Мамочка хочет быть с нами так же сильно, как мы хотим, чтобы она вернулась. Мы должны ждать и не терять надежды. А пока что – у тебя есть я, а у меня есть ты.

– Я знаю.

– И я знаю, – Сэм крепче обнял сынишку. – С нами все будет в порядке, – снова и снова повторял он до тех пор, пока тело Бенни не начало слабеть, поддаваясь сну. – Ты и я, парень! С нами все будет хорошо.

Теперь я точно знала, что мне делать. И не завтра, а прямо сегодня. Нечего больше медлить! Я чувствовала себя так, словно проснулась после долгого крепкого сна. И почему я ждала так долго? Лень, неуверенность, трусость – хороша же собака, тоже мне ретривер! Но теперь хватит! Прямо сегодня я начинаю путь назад к себе. Если даже мне не удастся его завершить – а все препятствия на пути к Хоуп-Спрингз выглядели сейчас зловещими, как никогда, – то я, по крайней мере, буду знать, что использовала свой шанс. Что хотя бы попыталась вернуть свою семью.

Я оставалась с Бенни еще какое-то время после того, как малыш уснул. Лежала рядом, вытянувшись и положив голову ему на плечо. Звук его бьющегося сердца, ритм дыхания эхом отзывались внутри, сливались с биением моего сердца и дыханием. Как же трудно было оставить его сейчас, ничто на свете еще не давалось мне так тяжело! Мне не хотелось будить Бенни, поэтому я не поцеловала его на прощание. Просто ткнулась носом в ложбинку у него на шее и вдохнула поглубже его сладкий запах.

Внизу стояла мертвая тишина. Я нашла Сэма по запаху. Он лежал на диване в дальней комнате и смотрел на что-то, зажатое у него в руке. Очень не хотелось, но настало время попрощаться и с ним.

Когда я запрыгнула на диван и устроилась рядом, он едва заметил это. Его команда слезть была такой неубедительной, что мы оба проигнорировали ее.

Моя фотография – вот на что он смотрел!

О, Сэм! Не грусти, не надо!

И тут я увидела то, чего никогда не видела раньше: мой муж плакал.

Это было ужаснее всего. Я лизнула Сэма в щеку и, когда он отвернулся, жалобно завыла. Совсем тихо – больше похоже на плач. Звук был таким печальным. Это привлекло внимание Сэма, и он сделал вдруг то, чего никогда не делал до этого: обвил мою шею руками и уткнулся носом в густую шерсть.

А я поднялась на задние лапы и тоже обняла его. Это было… божественно. Мы никогда еще не были так близки с тех пор, как я изменилась. Я готова была простоять так всю ночь, но Сэм довольно быстро пришел в себя и оттолкнул меня.

Снова почувствовав себя одинокой и обделенной, я смотрела, как он достает из кармана бумажный платок и вытирает мокрое от слез лицо. Его улыбка была такой печальной! Сэм редко разговаривал со мной. Но сейчас сказал:

– Ты – забавная собака. Забавная пушистая старушка! И что это на тебя нашло?

Я столько раз пыталась ответить себе на этот вопрос. Но сейчас только покачала головой. Когда Сэм погладил меня, я закрыла глаза от удовольствия, хотя сердце мое разрывалось. Пока, Сэм. Не волнуйся и не расстраивайся больше! Я постараюсь все исправить. Я очень тебя люблю!

И тут зазвонил телефон.

– Да, алло, – ответил Сэм, взяв трубку. – Привет, Моника.

А я ведь уже почти ушла. Интересно, что бы случилось дальше, если бы тогда я успела уйти?

– Мы вернулись час или полтора назад, – сообщил в трубку Сэм. – Хорошо. То есть, я хотел сказать, без изменений. Все то же самое.

Бла-бла-бла. Мне не хотелось это слышать.

– Послушай… Бенни ничего не говорил тебе про драку? В школе? Когда он был со мной днем в Хоуп-Спрингз, он не… Не думаю… Я бы сам не узнал, если бы… Нет, с ним все в порядке… Какой-то мальчишка по имени Дуг… Очевидно, он сказал что-то о…

Не говори ей! Не смей ей говорить!

– Детские склоки, ничего серьезного… Да, я знаю. Да, мне тоже кажется, что он копит в себе гнев и отчаяние… Правильно. Правильно.

Правильно, правильно! Заткнись, Моника. Никому не интересно слышать твой бред на тему детской психологии.

Наконец Моника перешла к делу.

– Пикник? – переспросил Сэм, немного посветлев лицом. – Звучит заманчиво. Мы свободны все выходные. Когда тебе удобнее? Тогда давай в воскресенье: народу будет меньше, чем в День труда. Хорошо. Соному тоже возьмем? Она будет рада.

Спасибо, что подумал обо мне!

– Хорошо, это возьмешь ты. А я могу… Хорошо, напитки и легкие закуски…

И опять пошла болтовня про переносной гриль, про то, у кого кулер больше, надо ли взять лимонад, или газировку, или и то, и другое. Я заставила себя прогнать из воображения образ Бенни и близнецов Моники, резвящихся в траве на тенистой лужайке, рядом с вкусно пахнущими белками и бурундуками. Может быть, даже на озере или возле ручья. Отлично вам повеселиться, ребята! Но без меня. Жалость к себе, хоть это и чувство со знаком «минус», может отлично замотивировать к действию. Всем пока! Я направилась к двери.

– Патуксен-Хиллз-Парк? – переспросил Бенни. – Нет, мы никогда там не были.

Патуксен-Хиллз-Парк… Патуксен-Хиллз-Парк… Я как-то продавала дом в его окрестностях. Это в Бруквилле, немного к югу от шоссе девяносто семь. Всего в одной миле от Хоуп-Спрингз! Птичьего полета. Собачьего бега – может быть, две. Две мили! Через леса. По сельским улочкам, мимо сонных современных коттеджных поселков. По тротуарам!

О, слава богу, слава богу, слава богу! Я рухнула к ногам Сэма, не в силах больше стоять: чувство благодарности превратило мои кости в настоящее желе. Я перекатилась на спину и подставила Сэму живот.

Все, что от меня требовалось, это подождать воскресенья. Дня великого воссоединения с собой!

СОБАК РАЗРЕШАЕТСЯ ВЫГУЛИВАТЬ ТОЛЬКО НА ПОВОДКЕ.

Ну почему в жизни все так непросто?

Я могу понять запрет употреблять спиртное, мусорить, включать громко музыку, но собак-то зачем держать на поводке? Вот и думай теперь, как решить эту проблему! Еще одной проблемой – но уже не для меня – была грязь. Сегодня из-за облаков выглядывало солнышко, но до этого лило целую неделю до самого четверга, и в парке было очень сыро, даже вокруг столов для пикника в специальных деревянных беседках. Логичнее было бы перенести пикник на завтра, и я очень боялась, что это они и сделают. Но дети так готовились к пикнику, что не простили бы взрослым решения его отменить. В конце концов Сэм сказал, что маленький дождик еще никому не навредил, и мы тронулись в путь.

После того как мы выбрали один из множества свободных столов и разложили на нем все необходимое для пикника, первым пунктом повестки дня была прогулка. Это было бы неплохим шансом удрать, но… за поводок меня держал Сэм. Как жаль, что не Бенни или кто-то из близнецов. А еще лучше, если это была бы Моника: тогда чувство вины было бы минимальным. Ее я с удовольствием обвела бы вокруг пальца с особой жестокостью! Совсем другое дело Сэм. Во-первых, он был сильным. А во-вторых… это сложно объяснить… он был лидером стаи, и мне трудно ему не подчиниться. Хотите верьте, хотите нет, я всегда считала нас равноправными партнерами. Если кто-то и стоял чуть выше другого, то это, в моем понимании, скорее была я. Совсем по-другому в отношениях между человеком и собакой. Теперь Сэм был для меня самым главным.

Река в этом месте была узкой и больше напоминала ручей, хотя от ливших постоянно дождей вышла немного из берегов. Небольшой парк расположился в излучине реки, как раз в том самом месте, где она поворачивала на запад и текла дальше, разделяя два соседних округа.

Вдоль реки, повторяя ее изгибы, шли две дорожки – основная, пошире, уходила влево, вправо вела узкая и колдобистая. Мы выбрали левую, которая была не такой болотистой, но, несмотря на это, иногда приходилось углубляться в лес, обходя огромные лужи или островки грязи. Мне хотелось бежать впереди, резвясь вместе с малышами. Но я вынуждена была шествовать рядом с Сэмом и Моникой. Мы тащились и тащились, пока Моника не предлагала остановиться, чтобы посмотреть на то или это, потом снова тащились, потом Моника орала на детей, чтобы они прекратили лезть в грязь. Абсолютно никакого удовольствия. Один раз мы наткнулись на двух парней, идущих навстречу, и мне пришлось сесть, чтобы избегнуть назойливого внимания сопровождавшего их кобеля ши-тсу. Вообще-то бывали дни, когда я была не против такого рода внимания, но не сегодня, только не сегодня.

И вот настал момент, когда мне показалось, что у меня есть шанс.

– Смотрите! – воскликнула Моника, останавливаясь и показывая куда-то вверх. – Видите? Там дятел! В красной шапочке!

– Где? Где?

– Да вон же! Три, четыре… на пятом суку. Слева, вон на том клене.

Сэм неплохо разбирался в птицах. Он увлекся их изучением, когда мы купили дом на реке.

– Я думаю, это красногрудый дятел, – сказал он.

– Но у него макушка красная.

– У него красная «корона». А у красноголового дятла красная вся макушка.

– Но где же его красная грудка?

– Ее трудно разглядеть. Для этого надо подойти ближе.

Во время этого разговора рука Сэма, державшая поводок, ослабла. Он сосредоточил все свое внимание на птице в ветвях клена. Я притаилась ненадолго, чтобы поводок совсем провис, затем подобралась и прыгнула.

И чуть не вывихнула Сэму руку.

– Эй!

Себя я тоже чуть не удушила, но мне хватило ума зайтись в лае, чтобы все подумали, что я увидела что-то необычное, что привело меня в такое возбуждение, – кролика, оленя, слона, черт побери! Когда Сэм велел мне успокоиться, я непроизвольно подчинилась.

– Хорошая девочка, – похвалил меня хозяин.

– Да, она тебя слушается, – удивленно заметила Моника.

– Кажется, начинает поддаваться дрессировке.

Я хотела попытаться убежать во время обеда, но у меня ничего не получилось. Сэм продел поводок через ножку стола для пикника. Оставалось только лечь рядом и быть хорошей собакой, да еще лакомиться кусочками, которые бросали мне время от времени Бенни и близнецы.

Сэм спросил Монику, может ли Бенни остаться у нее до вечера в четверг. И я узнала кое-что новое для себя.

– Мы уже почти завершили сделку по продаже дома на реке, – сказал Сэм. – Покупатель решил платить наличными, так что нет больше причин откладывать.

– О! – откликнулась Моника. – Ну что ж…

А потом, убедившись, что дети играют и никто, кроме Сэма (и меня), не может ее слышать, добавила:

– Мне очень жаль.

– Да нет, все очень хорошо, правда! Деньги сейчас придутся весьма кстати.

Ну почему надо связывать одно с другим? Еще одна причина действовать быстрее – как будто остальных было недостаточно. Что еще может разладиться в любой момент в мире людей?

После обеда Сэм показал детям свой любимый трюк с исчезающей солонкой Я всегда знала, что солонка окажется у него в руках, но так и не догадалась, как он это делает. Но новый угол зрения меняет многое.

– Ты выступаешь сейчас с сеансами магии? – поинтересовалась Моника, отрезая каждому по куску пирога. Естественно, собственного приготовления. Какой идеальной семьей, должно быть, казались мы всем, кто гулял в парке! Мама, папа, трое детей и их верная собака.

– Нет, нет! – произнес Сэм с напускным безразличием. – С этим покончено. Я этим больше не занимаюсь. Нет времени.

– О, – тихо вздохнула Моника. – Очень жаль. Но с этой новой работой у тебя наверняка…

– Да, конечно…

– А ты все еще… – «ненавидишь эту работу», – хотела сказать Моника, но осеклась и произнесла вместо этого: – Ты потихоньку привыкаешь?

Моника старалась говорить тише, хотя Бенни и не мог слышать ее: они с Итаном как раз сравнивали качающиеся молочные зубы.

– Работа есть работа. Я не имею права жаловаться.

– А ты и не жалуешься.

– Просто там… ну, ты знаешь…

– Все так, как оно есть.

Вот и поговорили.

Но в следующую секунду мне показалось, что Бенни все-таки обратил внимание на этот диалог. По крайней мере, на тон своего отца – твердый и полный отчаяния, скрывавшегося за напускным спокойствием. Бенни вдруг потянул отца за рукав и, прервав вещавшую что-то Монику, стал рассказывать о троодонах.

– Представляешь, их папа сам высиживает яйца. Он у них вместо мамы. Мама ходит на охоту, а папа сидит в гнезде, охраняет его и согревает детишек своим теплом.

– Вот так? – спросил Сэм, крепко прижимая к себе сынишку.

О, Бенни, свет моей жизни!

Моника объявила, что трава уже достаточно сухая и можно на ней играть. Сэм стал возиться с мальчишками, а мне оставалось только лежать и наблюдать, как Моника моет посуду.

Отчаяние постепенно овладевало моим существом. Неужели никак не получится убежать отсюда? Быть так близко к Хоуп-Спрингз и не добраться туда! Мысль об этом была невыносима. А что, если…

– Что, Сонома? Тебе надо отойти? Надо сделать свои дела?

Получилось! Отчасти Моника отреагировала на мое тихое поскуливание, отчасти – на умоляющий взгляд собачьих глаз. Этот способ никогда меня не подводил.

– Пойду прогуляю Соному, – крикнула Моника Сэму, который помахал ей рукой и вернулся к детям, игравшим в статуи.

Для прогулки со мной Моника выбрала не главную дорожку, а ту, что была поуже и вела на запад, под небольшой бетонный мостик, а затем терялась за поворотом. Подальше от любопытных глаз. Что ж, отлично! Здесь никого не было. Дорожка в этот день была слишком узкой и грязной для любителей пеших прогулок, к тому же она проходила очень близко от бурлящей реки. Звуки реки и запах земли пьянили меня, наполняли восторгом. Солнечный свет отражался в каплях воды на мокрых листьях, превращая их в синие кристаллы. Все кругом было так красиво – и все было не для меня. Может быть, я буду помнить это потом, а может, нет.

Моника двигалась убийственно медленно и останавливалась время от времени полюбоваться красотами природы. У нее был с собой фотоаппарат, выглядевший дорогим до неприличия. Вот она остановилась, чтобы снять причудливое отражение света в воде. Пора? Сейчас? У меня ведь только один шанс. Если провалю попытку, Моника будет настороже. Лучше было бы обойтись спокойным бегством. Но если потребуется – я готова сражаться.

«Не заставляй меня делать тебе больно», – мысленно попросила я.

Моника обмотала поводок вокруг запястья. Лучше всего было подождать, когда он ослабнет. Тогда останется только подхватить его и убежать.

– Давай же, Сонома, – сказала вдруг Моника. – Неужели ты не хочешь пописать? А я вот, представь себе, хочу.

Она рассмеялась. Я надеялась, что Моника тут же займется тем, о чем говорила. Здесь и сейчас. Но она же была настоящей леди! И мы потрусили дальше.

Мы дошли до толстой вековой сосны, которая обломилась у основания и почти свалилась в воду. Судя по ее виду, много лет назад.

– Как красиво! – воскликнула Моника, снова хватаясь за фотоаппарат.

Дерево действительно выглядело весьма живописно: мокрые черные ветви над бурлящей водой. Моника сделала несколько снимков, затем вдруг обратилась ко мне:

– Смотри же, Сонома. Паутина!

И я увидела эту самую паутину на одной из мертвых ветвей дерева, прямо там, где оно касалось воды. Сплетенная пауком сеть была бы невидимой, если бы не блестевшие на ней после дождя капельки воды.

Да, очень красиво. И очень интересно. Давай же, Моника, сфотографируй это! Подойди поближе и сфотографируй.

Именно это она и сделала.

Ну не идиотка ли? «Ты с ума сошла, Моника?» – подумала я, прежде чем сумела взять себя в руки. Как можно быть такой безответственной: идти над бурлящей водой с фотоаппаратом в одной руке и собачьим поводком в другой. Даже следом за тобой идти страшно.

Но Моника была такой спортивной и уверенной в себе, что ни разу даже не пошатнулась. К тому же она все же не была такой дурой, чтобы идти до конца – только до середины. А я все это время бежала за ней на поводке, на расстоянии одного прыжка от берега. У ее дорогого фотоаппарата был телескопический объектив. Я слышала, как он сработал, смотрела, как Моника снимает свою паутину, держа фотоаппарат одной рукой и глядя на дисплей. Меня вдруг стала бить дрожь в предвкушении того, что должно было произойти. И тут я вдруг поняла, что чудовищно боюсь. Бояться следовало бы Монике, но вместо нее это делала я. Рокот реки, запах воды и влажный воздух – это были последние приятные воспоминания о моем человеческом естестве. Все, что случилось потом, было сплошным кошмаром. Я ненавидела реки.

По-прежнему орудуя одной рукой, Моника еще несколько раз щелкнула фотоаппаратом, затем развернула его на девяносто градусов, чтобы сделать вертикальный снимок. Сейчас или никогда! Я впилась когтями в кору, дернула головой, затем всем телом в сторону. Так сильно, как только могла.

Моника вскрикнула и выпустила поводок из рук. Одного прыжка оказалось достаточно, чтобы оказаться на берегу.

Но вдруг я услышала за собой громкий всплеск. Я оглянулась. О нет, господи, только не это!

Моника лежала в воде, цепляясь одной рукой за сук дерева, а другой высоко поднимая свой фотоаппарат, чтобы не замочить его. «Да отпусти же его!» – мысленно закричала я, но тут же увидела себя у берега другой реки и свою руку, тянущуюся за скользким мобильным телефоном, и поняла, что Моника не отпустит.

Течение было достаточно сильным, и ноги Моники болтались позади тела. Я не понимала, что лаю, пока мне не пришлось остановиться, чтобы расслышать, что кричит Моника.

– Спасите! Я не умею плавать! – кричала она.

С гневным вскриком она отбросила наконец фотоаппарат и схватилась второй рукой за сук. Раздался сухой треск. Сук обломился, и Моника оказалась в воде.

Все должно было быть совсем по-другому, но в этот момент у меня пронеслась перед глазами вся моя жизнь. Вся, в мельчайших деталях, с яркими красками, как в цветном кино на хорошей пленке. Все взлеты и падения Лори Саммер. Окинув ее взглядом всю целиком, я вдруг поняла, что эта самая Лори Саммер не понимала простых и важных вещей, которые отлично понимала собака по имени Сонома. Лори не отдавала себе отчета в том, что такое любить и быть любимой. А ведь это единственное на свете, что по-настоящему имеет значение. Я вдруг поняла это раз и навсегда. Точка.

Не было смысла прыгать обратно в воду. Я доберусь до Моники быстрее, если пробегу вдоль берега. Грязь летела у меня из-под ног вместе с камнями, деревья и кусты так и мелькали по сторонам. Моника плыла по течению, подобно байдарке. Ее темноволосая голова то скрывалась под водой, то показывалась над поверхностью. Я догнала ее, когда Моника зацепилась за островок из веток деревьев и мусора, образовавшийся на середине реки. Она снова попыталась схватиться за какую-то ветку, но та выскользнула у нее из рук. Разбежавшись, я прыгнула с берега в самую гущу потока, снова уносившего за собой Монику.

Камни! Один царапнул мне бок, другой ударил прямо по лбу. Я скорее узнала эту боль, чем почувствовала ее. Меня перевернуло течением, и я нахлебалась воды. Сквозь грохот я вдруг услышала кричащий что-то мужской голос. Сэм? Он услышал, как я лаяла? Тут Моника увидела меня и потянулась в мою сторону – спасая то ли себя, а то ли меня. Теперь уже трудно было сказать. Но мы проплыли рядом достаточно долго, чтобы я успела схватиться зубами за ткань ее блузки. Теперь было просто необходимо доплыть до чего-нибудь твердого и неподвижного. И вот нас прибило к еще одному упавшему дереву. «Давай же, хватайся за него», – мысленно приказывала я Монике. Но она уже плохо соображала. Просто висела, почти неподвижно, между деревом и мной.

Снова крики. Да, это был Сэм. Я узнала его голос, выкрикивающий имя Моники.

Меня держала на плаву только сила мчащейся воды, прижимавшей мое тело к безвольному телу Моники.

«Давай же, давай! Схватись за что-нибудь!» – умоляла я Монику, не выпуская из пасти кусок мокрой хлопчатобумажной ткани. Мне уже было тяжело дышать. Я еще раз как следует тряхнула Монику. Глаза ее оставались закрытыми, но она протянула руку и схватилась за сук.

Теперь можно было выпустить из зубов ее блузку и немного отдышаться.

Сэм был примерно в сорока футах – бежал в нашу сторону по скользкому берегу.

– Держитесь! – кричал он.

Вот только держаться мне было нечем, поскольку теперь у меня не было рук.

Моника начала кашлять и плеваться, возвращаясь к жизни. Одна из моих лап, которой я умудрилась зацепиться за дерево, почувствовала, как оно вибрирует. Сэм пытался идти по нему, держа равновесие руками, подобно канатоходцу. Он поскользнулся, упал на колени, но продолжал двигаться ползком.

Затем вытянулся во весь свой рост и схватил Монику за руку. Теперь она была в безопасности.

А я уже больше не могла ни за что держаться. Я проскользнула под бревно и выплыла с другой стороны. Течение было похоже на сильные руки, тянущие и тянущие меня вниз. Я боролась с искушением перестать барахтаться так долго, как только могла.

«Прощайте! Прощайте!» – пронеслось у меня в голове. Это было не столько грустно, сколько неизбежно. Когда я последний раз взглянула на Сэма, он поддерживал одной рукой Монику, а вторую протягивал ко мне.

«Как это глупо!» – была моя последняя мысль, когда я тонула в первый раз.

«Как я вас всех люблю!» – подумала я сейчас.

Небо то же, но деревья совсем другие. Где же это я? Когда я смотрела вверх, место казалось знакомым, но стоило повернуть голову в сторону, я ничего не узнавала. Редкие скамейки среди деревьев. Аккуратные дорожки и живые изгороди. Кирпичное здание. Казенная чистота.

Погодите минуту…

– Что она сказала? – произнес рядом напряженный женский голос.

– Мне кажется, – откликнулся другой голос. – По-моему, она сказала «Я вас всех люблю».

Этот голос я узнала сразу.

– Хетти? – хрипло спросила я.

Медсестра склонилась надо мной, сияя и глядя на меня во все глаза.

– Лори?

Я кивнула.

– Вас я тоже люблю, – как бы скорее прочистить горло? – Но вообще-то я думала о Сэме. Вы позвоните ему? На мобильный. Его нет дома.

Другая девушка, должно быть, была санитаркой. На бейджике на ее груди было написано «Виктория». Они с Хетти взялись за руки и вдруг заплакали. Конечно, я не могла к ним не присоединиться.

Первой сумела совладать с собой Хетти.

– Да, надо позвонить, – сказала девушка, обращаясь к Виктории. – Срочно позвоните ее мужу. И пришлите сюда доктора Лейзенби. И доктора Пая. Да поторопитесь же!

После этого думать уже было некогда. Не так часто в реабилитационных центрах больные вдруг приходят в себя после комы. Поэтому весь Хоуп-Спрингз буквально сошел с ума. Меня окружили доктора и медсестры, затем санитары и младший медперсонал, социальные работники, сиделки и даже другие пациенты. Наверное, для таких случаев, какими бы редкими они ни были, должен существовать какой-то особый протокол. Но никто и не вспомнил о нем. Все выглядели такими счастливыми. Доктор Лейзенби сам отвез меня в палату, и толпе пришлось рассеяться.

– Продолжайте говорить, – велел доктор, двигая папкой или чем-то похожим на нее, вверх-вниз вдоль моих ступней. – Как вы себя чувствуете? Как ваше полное имя?

– Лаура Клер Мари О’Дунн. В замужестве Саммер. Но где же Сэм? Где Бенни? Вы им позвонили?

– Они в пути, – доктор разглядывал мой правый глаз, направив в него луч света. – Сосчитайте назад от двадцати, пожалуйста…

Зараженная всеобщим возбуждением, я тоже всплакнула немного.

– Это вполне естественно, – приободрила меня Хетти. – За сильными эмоциями часто следует период полубессознательного или бессознательного состояния. Человек чувствует облегчение, но одновременно смущение и стресс – или вообще ничего не чувствует.

Какая она милая, эта Хетти! Я действительно любила ее. Но рыдала я не от облегчения, смущения или стресса. Я оплакивала Соному.

Ведь она пожертвовала ради меня жизнью. Именно так я это ощущала, хотя с тем же успехом можно было сказать, что это я сама пожертвовала жизнью ради себя же. Ради лучшей части себя. А Моника почти не имела значения, она была лишь средством проявить свои лучшие качества. И все же, именно спасая ее, я смогла вернуться к себе. Разве не так?

Как это все сложно. Хетти права: чувствуешь себя растерянной и смущенной. А слезы – результат стресса.

Нет, все-таки это был плач по Сономе. Когда она утонула, я потеряла свою лучшую половину. Но я всю жизнь буду стараться обрести ее вновь. Внутри себя.

Сэм увидел меня раньше, чем я заметила его. Хетти подняла изголовье кровати и как раз взбивала подушку, когда я услышала позади ее какой-то звук. Сэм стоял в дверном проеме, протянув в стороны руки и слегка согнув ноги в коленях. На лице его нежность смешивалась с изумлением, и выглядел он так, словно собирался взлететь.

– Хей! – сказала Хетти, и лицо ее расплылось в улыбке. – Я, пожалуй, закончу позже.

Не сомневаюсь, что из всех местных медсестер Сэм тоже больше всего любил Хетти.

– Врачи готовятся взять миллион анализов и провести миллион исследований. Так что свидание пока будет недолгим. Зато потом у вас будет куча времени. Куча!

Проходя к двери, Хетти легонько приобняла Сэма, но не уверена, что он это заметил. Сэм стоял, не в силах пошевелиться. И даже когда я протянула к нему руку, он сделал всего один робкий шаг вперед. Чтобы заставить его двигаться, понадобился мой голос.

– Это я, Сэм! Я вернулась. Я вернулась к тебе.

И в следующую минуту я уже обнимала его, крепко прижимая к груди – такого живого, теплого. Моего Сэма. Мы оба смеялись, плакали и говорили одновременно. «Не знаю, как благодарить бога!», и «Я очень тебя люблю», и «Мне так тебя не хватало», и еще много всякого, понятного только нам двоим. Мы вдруг то начинали целоваться, словно радуясь встрече с каждой частью друг друга, то передыхали, просто обнявшись и прислушиваясь к дыханию друг друга. А потом начинали целоваться снова.

– Бенни? – я вопросительно посмотрела на Сэма.

– Он здесь!

Он действительно был здесь, мой сладкий малыш. Стоял в дверях, держа за руку Хетти и скромно потупясь. Но, в отличие от своего отца, Бенни подошел ко мне сам.

– Привет, мам! – вполне обыденным голосом начал он, и у меня возникло ощущение, что сейчас мой сын попытается пожать мне руку. Но затем что-то – может, полившиеся из моих глаз слезы и возглас дрожащим голосом: «О, Бенни!» – сломало тонкую скорлупу, и в следующую секунду Бенни уже барахтался рядом со мной. Руки, голова, острые плечики. Где-то на заднем плане охватившей меня радости и желания прижать к себе Бенни как можно крепче и не отпускать уже никогда вдруг мелькнула мысль о том, что я больше не слышу его запаха. Даже зарывшись носом в его волосы, я больше не ощущала в полной мере сладковатого аромата с привкусом дыма, который так мне нравился. Но главное – у меня был Бенни.

– Ты проснулась, мамочка! – все время повторял он. – Я знал, что ты проснешься! Папа все время говорил мне это. Сначала я думал, что ты можешь и не проснуться, но потом поверил и стал ждать.

– Ты поступил очень разумно…

– А что ты делала во сне, мамочка? О чем ты думала?

– Ммм…

– Где ты была? Ты знала, когда я к тебе приходил? Я ведь часто приходил.

– Да, сынок, знала. По крайней мере иногда.

– Но ты не могла проснуться до сегодняшнего дня?

– Не могла.

– Потому что это было тяжело.

– Очень, очень тяжело.

– И у тебя болела голова?

– С самого начала – да. Но потом перестала. Потом я просто спала.

– А ты слышала, как мы с тобой разговариваем? Мы часто с тобой разговаривали. Папа… Больше всех разговаривал папа. А я… – Бенни уткнулся носом мне в шею. – Я иногда… А так я просто играл…

– Все хорошо, сынок, – приободрила его я. – Я всегда знала, что ты здесь. И я хотела, чтобы ты просто играл рядом со мной.

Правильно, что я это сказала. Бенни глубоко вздохнул и положил голову мне на грудь. Я почувствовала его облегчение.

А Сэм тем временем целовал мою руку – каждый палец по очереди.

– Ты все еще мокрый, – я заметила пятно у него на рукаве. Приподнятые брови Сэма ясно давали понять, что это заявление показалось ему весьма странным. «Я хочу рассказать одну странную историю», – именно тогда мне впервые пришла в голову эта мысль. Но время для рассказа было явно неподходящим.

– У нас было сегодня приключение, – начал объяснять Сэм. – Мы…

– Мы поехали на пикник. И Моника чуть не утонула. Но папа спас ее, и она сейчас внизу вместе с Джастином и Итаном. Они поехали с нами, но им придется возвращаться и собирать все, что там осталось. Потому что мы ка-ак побежали!!! Папа так гнал машину!

Мы с Сэмом улыбнулись друг другу, и я почувствовала, что мир немного изменился прямо у меня на глазах. Добро пожаловать в реальность. Теперь я точно чувствовала, что вернулась.

Я гладила Бенни по спине, стараясь успокоить. Конечно, для него огромное счастье снова обрести свою мамочку. Но какое, должно быть, горе – потерять собаку.

«Мы купим другую, сынок», – чуть не сорвалось у меня с языка, но в этот момент Бенни вдруг выпрямился и произнес:

– Мам, мы завели собаку!

– О, Бенни, мне так…

– Она – девочка. Ее зовут Сонома. Она такая хорошая, умная, она подает лапу, открывает двери и еще много всего умеет. Мы сбили ее машиной! Но потом спасли, и теперь она наша. Она понравится тебе, мам! Она правда очень хорошая!

Я с тревогой посмотрела на Сэма. Так Бенни еще не знает?

Сэм виновато поморщился.

– Не знаю, насколько она хорошая, но Сонома уж точно наша собака. Она ждет нас в машине. Может, врачи позволят тебе взглянуть на нее… завтра, например, или…

– Сонома в машине? Сонома… здесь?

– Да, – Сэм как-то странно посмотрел на меня. – Сейчас она не в лучшей форме, поскольку побывала в реке. У нее ссадины и синяки…

– Моника говорит, что это Сонома спасла ее! Сонома прыгнула в реку и схватила ее за кофту. А потом Сонома сама чуть не утонула, но сумела выбраться на камень. И сейчас с ней все в порядке. Только на лбу шишка. Моника говорит, что сама отвезет Соному к ветеринару.

– Только не надо ее стерилизовать! – сказала я. На тот случай, если ко вторнику еще не окажусь дома.

Теперь на меня странно посмотрели оба.

– Ну, я хотела сказать, если вы думали об этом, то пока не надо. Пока мы не поговорим об этом. О’кей?

– Ну конечно… – Сэм выглядел растерянным. – Никаких проблем!

– Так мы можем оставить ее? – тихо спросил Бенни. Голос его звучал еще тише, так как два пальца были в этот момент во рту. Он словно бы вообще не хотел, чтобы я его услышала. Как будто отсутствие ответа означало бы согласие.

И тот факт, что он волнуется и сомневается в моем ответе, показался мне просто убийственным.

– Эй, ты шутишь, что ли? Конечно, мы можем ее оставить. Ведь это наша собака!

А что еще я могла им сказать?

Не говорить же сейчас о том, с каким нетерпением я буду ждать встречи с этой самой собакой.

И после…

– Черт! – Сэм попытался схватить выпавшего из колоды туза пик, но река оказалась быстрее, и карта уплыла, прежде чем мой муж успел до нее дотянуться.

– Я знала, что это вот-вот произойдет, – с улыбкой сказала я.

Сэм перекидывал колоду из руки в руку уже минут пять. Что-то такое непременно должно было случиться.

– Ты сказал «черт», пап!

– У меня была причина!

– Черт, черт, черт!

– Прекрати, Бенни!

Захихикав, мой сын возвращается к прерванному занятию – кидает мячик Сономе, носящейся по мелководью. Кидает так, чтобы она могла поймать его. Игра в реке чуть усложняет задачу, но оба столько тренировались, что быстро приспосабливаются.

Итак, мы снова там, откуда все началось. Если ничего не знать, глядя на нас со стороны, вы вполне можете подумать, что мы – то же семейство Саммер. Только на год старше и с собакой. И вы были бы правы во всем. Кроме того, в чем вы были бы не правы.

– А во сколько они завтра приедут? – спросил Сэм.

– Около двух. То есть точно в два, – сказала я, сладко зевая. Пора было вздремнуть. Мне теперь нравилось вздремнуть время от времени.

Это было так не похоже на прежнюю Лори. Ей никогда не приходило в голову заснуть ни с того ни с сего средь бела дня. Бессмысленная трата драгоценного времени! Она бы уже заподозрила какие-то чудовищные проблемы со здоровьем.

Еще одна новость – моя дружба с мисс Пунктуальность, Моникой Карр. Завтра она с близнецами приедет погостить в наш дом на реке. Сэм пойдет с мальчиками на прогулку или на рыбалку, а мы усядемся в шезлонги на прибрежной отмели и будем болтать, болтать и болтать. А потом все вместе пойдем есть отличную, здоровую и вкусную еду, которую Моника наверняка приготовит заранее и привезет с собой. И я не буду испытывать ни капли раздражения. Я буду старательно подмечать, как именно Монике удается быть лучшей матерью, другом и человеком, чем я, но вместо цинизма и легкого чувства превосходства я испытываю теперь благодарность. За то, что я нравлюсь ей, так же как она нравится мне.

Возможно, Моника приедет с новым фотоаппаратом и наделает кучу снимков. С прежней Лори она никогда не говорила о своей заветной мечте – стать фотографом-пейзажистом. Да и зачем она стала бы об этом говорить? Мне все равно было бы неинтересно. Моника боялась сделать первый шаг навстречу мечте. А вдруг у нее не получится? Вдруг это отнимет слишком много времени, которое можно потратить на Джастина и Итана? Что, если все это непрактично и – о, ужас! – эгоистично?

Мне приятно думать, что я помогла Монике решиться. Если тем, что тебе нравится больше всего, можно зарабатывать на жизнь, добро пожаловать в элитную группу самых счастливых на свете людей. Я тоже в этой группе – с января я возобновила работу на полный день в «Шэнан энд Льюис». И Сэм в этой группе – он оставил ненавистную работу актуария и с февраля выступает с сеансами магии почти каждые выходные. Так почему бы и Монике не присоединиться? Я очень рада, что она воспользовалась моим советом и записалась на вечерние курсы фотографии в институте Мэриленда. А близнецов мы берем по вечерам к себе.

Я часто думаю о фотографии паутины, которую сделала Моника в тот памятный день. У нее наверняка получился отличный снимок. Жаль, что он лежит на дне реки Патуксен.

Воды Шенандо сегодня ярко-синего цвета: в них отражается ясное летнее небо.

– Эй, парень! – кричит Сэм Бенни. – А не зайти ли нам в этот сарай на берегу раздобыть еды для нашей старушки?

Кто же откажется от такого предложения? Бенни шлепает по воде в сторону наших шезлонгов. С тех пор как закончился школьный год, он подрос уже почти на дюйм. Через два месяца нашему сыну исполнится семь лет. Мне хотелось бы замедлить бег времени, сделать так, чтобы это лето длилось вечно. Уж очень не хочется терять шестилетнего Бенни!

– Как насчет телячьего бока, бобов и шматка вяленой говядины? – я тоже решила внести свою лепту. Бенни увлекался этим летом всем, что имело отношение к ковбоям. Такой у него был период после увлечения астронавтами и перед увлечением футболом на все времена, если я правильно помню.

Бенни быстро обнял меня, замочив блузку. Обнял просто так, на бегу. Потому что ему было весело. А в прошлом году Бенни довольно долго обнимал меня так, как будто боялся потерять, и не желал разжимать объятия. Ему хотелось все время прикасаться ко мне. Я просыпалась ночью от ощущения, что за мною наблюдают, и встречалась взглядом с глазами Бенни.

– Привет! – говорил он, ждал, когда я отвечу: «Привет!», и возвращался к себе в постель.

Мы решили оставить все как есть и не водить его к психиатру. Я просто позволила ему оставаться с мамой столько, сколько Бенни хотелось, уделяла ему каждую секунду, дарила все свое внимание и всю свою любовь. Иногда мне казалось, что я сойду с ума. Но постепенно Бенни успокоился и перестал преследовать меня, как тень. А теперь мне даже не хватало этого иногда.

– А может, просто поджарим сапоги? – вспомнив старую ковбойскую шутку, Сэм наклонился и поцеловал меня. – У тебя есть старые сапоги, старушка?

– Из старого у меня только ты, старичок!

– Ты, наверное, не захочешь поехать с нами на ранчо и помочь готовить? Мы с Беном так соскучились по твоей овсянке.

– И почему это звучит…

– А можно, мы просто приготовим сэндвичи? – спросил Бенни с совершенно взрослым нетерпением. Мы с Сэмом переглянулись и вздохнули, чувствуя себя немного виноватыми. Как только мы принимали увлечение Бенни, мальчик почти сразу же к нему охладевал.

– Так с тобой все в порядке? – спросил Сэм, гладя меня по волосам.

Слава богу, вопрос был риторическим. Но все мы очень долго шли к тому. После пробуждения от комы у меня были чудовищные приступы головокружения, которые сейчас уже прошли. А еще был период «смешения». Я вдруг начинала говорить что-то странное. Например, что-то такое, что могло быть известно лишь Сономе. А потом не знала, как это объяснить.

Как, например, в тот вечер, когда я сказала Бенни, собравшемуся скормить собаке свой десерт:

– Не давай ей это. Она плохо переносит жирную пищу.

– Хорошо переносит, – заупрямился Бенни.

– Нет, плохо. Вспомни тот раз, когда Соному вырвало в столовой после… – Упс! – Хотя нет, это было с другой собакой.

– С какой собакой? – спросил заинтригованный Сэм. – Соному действительно вырвало…

– Нет, нет, речь идет о другой собаке. О собаке Хетти. Она рассказывала мне как-то. У нее есть большая…

– Не-ет! У Хетти кошки.

– Значит, не Хетти. Я что – сказала «Хетти»? Нет, это у Карлы, у другой медсестры. У нее есть большая собака, которую как-то вырвало…

– А когда Карла рассказала тебе об этом?

– Ну уж, конечно, не тогда. Когда я спала… ха-ха…

– Значит…

– Думаю, потом. Когда же еще? Или… или это была не Карла? Ах да, это была миссис Спиксмен. Она живет напротив Моники. У миссис Спиксмен немецкая овчарка Труди. Вот ее-то и стошнило в гостиной, после того как она съела… пирог. Да, она съела пирог, стоявший на подоконнике, как в том рассказе, и… А кто хочет кофе? Сэм? То есть я хотела сказать… Сэм, ты будешь кофе?

Мне очень хотелось рассказать им правду. Я даже начинала несколько раз разговор на эту тему. По крайней мере с Сэмом. Но тут же прокручивала в мозгах первую фразу и понимала, что продолжать не стоит.

«Никогда не поверишь, где я была на самом деле, когда все думали, что я в коме». Или: «Я знаю, что вы сбили Соному на Джорджтаун-роуд, а теперь представьте, ребята, что на самом-то деле вы сбили меня».

Надо смотреть правде в глаза: мне не поверил бы даже Бенни. Даже если бы я рассказала Сэму в мельчайших подробностях такие вещи, которые могли знать только он и собака, мой муж наверняка нашел бы этому рациональное объяснение. И я на его месте нашла бы. Да и кто поступил бы иначе? «Ты просто вспоминаешь о вещах, которые я рассказывал тебе, сидя рядом, пока ты была в коме», – сказал бы Сэм. Он нашел бы мне оправдание, как все мы находим оправдание людям, видевшим призраков, НЛО или чудо господне. Что бы они ни говорили, мы все равно найдем этому какое-нибудь рациональное объяснение.

Ведь даже я сама иногда думаю о том, что всего этого не могло быть. Что мне просто приснились эти несколько недель жизни в теле собаки по имени Сонома. Люди не возвращаются к своим близким в собачьем теле. Я даже не могу больше ничего доказать, потому что Бенни вернул мне после возвращения все сокровища из жестяной коробки, спрятанной во дворе в домике для игр. Все, о чем не знал никто, кроме Бенни и Сономы. Это был мой единственный шанс, но я не успела им воспользоваться. В первый же день после приезда из Хоуп-Спрингз Бенни положил передо мной на кровать мою старую кофейную кружку, коврик для мыши и сережки.

– Смотри, мам, я сохранил это для тебя, – гордо сказал он.

Я поплакала немного, а потом мы долго сидели, крепко прижавшись друг к другу.

– Приходи скорей, – вывел меня из задумчивости голос Сэма.

– Через пять минут буду с вами, – обещаю я.

Собрав свои вещи, мой муж и сын направляются в сторону дома. Когда-то Сонома повсюду следовала за Бенни или за Сэмом – я даже знаю почему, но теперь она не отходит ни на секунду от меня. Это моя собака. Чувства Бенни не пострадали: он воспринял это как должное. Сэм тоже. Единственным человеком, у кого возникли проблемы в связи с этой неожиданной демонстрацией собачьей преданности, была я.

Сонома все это время плескалась рядом, а теперь подошла и села в воду, положив морду на ручку моего шезлонга.

– Привет, малышка, – говорю я, тихонько сжав теплое и упругое ухо. Сонома оказалась меньше, чем я думала. Точнее, меньше, чем я себя чувствовала. Она едва достает мне до колена, и ее очень удобно гладить, когда Сонома вертится рядом. У нее влажные светло-карие глаза, заглядывающие прямо в душу. Она любит скрещивать перед собой передние лапы, когда ложится. Настоящая женщина! У нас волосы одного цвета – рыжевато-русые, но у Сономы они прямее. И еще меня восхищает ее тонкая талия. Когда я хожу с ней в лес на футбольное поле и там спускаю Соному с поводка (разумеется, нелегально), Сонома гоняется за низколетящими ласточками, пока не устанет так, что возвращается ко мне, высунув язык. А я могу наблюдать за ее играми часами.

Сонома протягивает лапу, чтобы я пожала ее. И я с удовольствием это делаю. Сонома меняет лапы – и я пожимаю вторую. Но она снова меняет лапы. Это почти как тик.

– Что ты хочешь, малышка?

Она не может мне ответить. Но я, кажется, знаю. Она хочет меня обнять. Хочет, чтобы мы снова стали ближе.

Сначала Сонома немного пугала меня. Разумеется, я была в восторге, узнав, что она не утонула. Но когда меня привезли домой, первое, что сделала Сонома, это запрыгнула на постель и приблизила морду к моему лицу, стараясь заглянуть в глаза. И тут я почувствовала себя как-то странно.

– Кто ты? – прошептала я, как только мы остались одни. – Ты – это я? Кивни, если так.

Ничего.

Я еще много раз пробовала установить с ней контакт («Мигни глазами», «Подними одну лапу», «Повиляй хвостом», «Пролай дважды»), но ничего не получалось. Либо я просто еще не сумела подобрать к ней ключик, что маловероятно, либо Сонома – просто собака (именно «просто собака», а не «только собака»). Замечательная, красивая, умная, преданная собака, и ничего больше. И никто не заключен в ловушку внутри ее тела и не пытается выбраться наружу. Это совершенно очевидно.

Я не знаю, что случилось со мной. Иногда я представляю себе, что абсолютно все собаки в какие-то моменты своей жизни бывают людьми, что существует всемирный заговор людей, переживших то же, что пережила я, которые молчат, чтобы не оказаться в сумасшедшем доме. И еще я думаю: а почему только собаки? Почему не кошки? Или птицы? Белки, киты, ежики? Что, если происходит постоянный обмен телами между разными видами живых существ, но нигде не говорят и не пишут об этом, кроме как в детских книжках и научной фантастике?

А бывают дни, когда я абсолютно уверена, что просто видела все случившееся во сне.

Одно точно: жизнь в собачьем теле очень изменила меня. Я превратилась из одиночки в стайное животное. Семья теперь для меня все. Сэм и Бенни не просто дополняют мое «я», в каком-то глубинном смысле мы с ними составляем единое целое. И не только с ними. Концепция семьи куда шире. Она простирается до самых дальних планет Солнечной системы. А может быть, и еще дальше. Моя семья – это все мои друзья, и Делия с мужем и детьми, и Чарли, и Моника с близнецами, и Ронни Льюис, и соседи, и жители нашего пригорода – все, кого я люблю, и даже мистер Хортон, – все мы одна стая. Когда я провожу время с ближайшими членами стаи – Сэмом и Бенни, меня по-прежнему иногда охватывает безотчетное желание поваляться по полу, что же касается друзей и соседей, с ними я просто хочу жить в мире и согласии. И это, как ни сложно поверить, отлично помогает в работе агента по недвижимости. Ронни утверждает, что я стала работать еще лучше, чем раньше, и при всей моей скромности не могу не признать: это о чем-то говорит. Оказалось, что честность, надежность, открытость и доброта подходят не только ретриверу. Все эти качества помогают стать хорошим продавцом недвижимости. Это стало для меня новостью. Я всегда думала, что в моей профессии надо стараться укусить первой, пока не укусили тебя.

– Пойдем домой? – спрашиваю я.

Но Сонома, виляя хвостом, пятится в воду. Она любит перемены, любит, когда происходит что-то новое. Такой же была когда-то и я. Я складываю шезлонг, кладу в карман телефон, беру под мышку договор, который только что читала. Надеваю босоножки. Какой отличный день! Может быть, отправимся сегодня на прогулку? Национальный парк Шенандо начинается прямо за нашим домом.

– Готова? – Мы с Сономой идем к берегу по отмели, полной камней. Разумеется, я очень осторожна. Всякий раз, ставя ногу на камень, я боюсь поскользнуться. Но на этот раз мы добираемся до берега без приключений.

Иногда я пытаюсь застать Соному врасплох.

– Кто спас Монику, Сонома? – спрашиваю я. – Хм. Кто спас Монику – ты или я?

Уши ее едва заметно дергаются, когда она слышит собственное имя. Затем Сонома смотрит на меня счастливыми глазами, в которых – полное неведение.

Сейчас, когда мы поднимаемся по тропинке к дому, я вдруг придумываю новый трюк.

– Эй, Сонома! Как тебе понравится, если мы тебя стерилизуем? Хочешь, чтобы тебя стерилизовали?

Не могу поверить своим глазам! Ее хвост грустно повисает, уши становятся плоскими.

– Нет? – На секунду мое сердце болезненно сжимается. – Не хочешь, чтобы тебя стерилизовали?

Сонома так энергично трясет головой, что уши ее становятся похожими на карты в тот момент, когда тасуют колоду.

– Хорошо, – говорю я дрожащим голосом. – Хорошо, можешь не волноваться: мы этого не сделаем.

И что же это было? Что сейчас произошло?

– Тот же выбор предстоит сделать мне, – пожаловалась я Сономе, двигаясь дальше по тропинке. – Если не хочешь проходить стерилизацию, рано или поздно забеременеешь. Мы с Сэмом говорили об этом. Он «за», но старается выглядеть безразличным. Что ты думаешь по этому поводу?

Но контакт собаки с человеком уже нарушен. Она нашла что-то интересно пахнущее в живой изгороди из папоротника. Закончив обнюхивать, Сонома радостно справила нужду на понравившемся ей месте.

Итак, мне снова остается лишь догадываться о том, что думает моя собака. Не так приятно, как знать наверняка, но поскольку она – лучшее, что есть во мне, я не могу ошибиться слишком уж сильно. Когда бы то ни было: решая этические дилеммы, ища ответы на житейские вопросы, пытаясь разобраться в запутанных ситуациях. Мне достаточно просто спросить себя: «А что бы сделала Сонома?»

Мэри Блейни

Пропавший в раю

1

Лето 2009 г.

Исла Пердида[1],

Малые Антильские острова

– Нам не следовало даже пытаться попасть туда. Это проклятие никогда не утратит свою силу. – Отец Жубэ осенил себя крестным знамением.

– Проклятие? Какое проклятие? – «Почему он вдруг об этом заговорил?» – с удивлением подумала Изабель. День выдался великолепный. Катер с пыхтением двигался по спокойной, прозрачной воде, в которой плавали рыбы и колыхались водоросли.

Небо над головой было ослепительно-синим – таким ярким, каким только может быть небо; видневшийся впереди остров, целиком покрытый буйной растительностью, выглядел именно так, как, по всеобщему мнению, и должен выглядеть остров в Карибском море. В воздухе было разлито тепло. Нависавший над заливом старый форт был тем немногим, что отличало представшую перед путниками картину от той, которую обычно изображают на стандартной почтовой открытке с надписью «С приветом из тропического рая!». Полноправным хозяином острова был Себастьян Дюшейн – властный, привыкший к роскоши красавец, о котором на материке никто ничего не знал.

Когда Изабель повернулась, чтобы спросить отца Жубэ, что тот имел в виду, то увидела, что он, словно завороженный, не отрывает взгляда от чего-то, находящегося сзади.

Посмотрев на корму, Изабель потрясенно ахнула. Небо на горизонте стремительно темнело. Быстро формирующиеся облака прямо на глазах затмевали дневной свет.

– Разве может шторм прийти сюда с запада? – Изабель сложила перед собой руки. – Это, должно быть, всего лишь шквал.

Катер внезапно заходил ходуном. Двигатель по-прежнему работал ровно, но усиливавшиеся волны создавали все большую тряску.

– Шквалы быстро проходят. Помоги, Господи! – Изабель шептала слова молитвы, а волны вокруг вздымались все выше и выше.

– Мы его опередим! – обернувшись, крикнул капитан.

Маленький катер заметно прибавил ход. Штормовые облака озарила вспышка молнии, протянувшая к судну с десяток своих зубцов.

– Мы не сможем это опередить, – сказал отец Жубэ, и Изабель с ним мысленно согласилась. Конечно, они не были синоптиками, но в любом случае оставались реалистами.

Изабель отвернулась и, схватившись за стойку, которая поддерживала навес над машинным отделением, посмотрела на берег.

Волны сильно увеличились в размерах. Было не только трудно стоять – волны стали настолько высокими, что Изабель уже не видела ни береговой линии, ни деревьев – лишь возвышающийся над гаванью форт. Несмотря на мерцавшие в темноте огни, вид его скорее внушал страх, чем ободрял и успокаивал.

Начался дождь, под давлением ветра его струи жалили путников, словно иглы. Изабель и отец Жубэ переместились под ненадежную защиту лишенной окон кабины и прижались к деревянным стенам, все же дававшим некоторое укрытие.

«Есть ли здесь спасательные жилеты?» – подумала Изабель.

– Спасательные жилеты в ящике с крышкой! – крикнул им капитан.

Изабель нашла только два. Оранжевый – с набивкой из капока[2] – был, вероятно, старше ее самой и кишел насекомыми, но все же это было лучше, чем ничего. – Возьмите их. Вы и капитан. Я-то умею плавать.

– Нет! – крикнул Жубэ и оттолкнул от себя жилет с таким видом, словно тот был сделан из раскаленного металла. – На сей раз я сделаю правильный выбор. – Второй жилет отец Жубэ бросил капитану, но тот не обратил на это никакого внимания.

Сильная волна окатила их водой и отбросила на другую сторону убежища. Отец Жубэ упал на палубу, и Изабель, соскользнув вниз, уселась рядом с ним.

– Вы не ранены?

– Нет-нет, Изабель! – Он потянулся за своей шляпой, но вода унесла ее прочь. – Да поможет тебе Бог, дитя. Что касается меня, я готов принять смерть, но от всей души молюсь за то, чтобы ты выжила, даже если этот остров в самом деле проклят.

– О чем вы говорите? – снова спросила она. – Отец, вы же знаете, что подобных вещей не существует.

– Дорогая, неужели ты думаешь, что только Бог может творить чудеса? На это способен и дьявол – отсюда и проклятие. Чудо, сотворенное нечистой силой.

Изабель не видела страха в его глазах, хотя дождь и ветер становились все сильнее, а белые барашки на гребнях волн вздымались уже выше самого катера.

– Скажите же, что вы имеете в виду! – настаивала она, изо всех сил пытаясь преодолеть страх. Она должна верить в мудрость Господа и свою собственную находчивость.

– Рано или поздно ты об этом узнаешь, Изабель. А сейчас у нас нет времени.

Она встала, чтобы оценить, сможет ли катер добраться до берега, прежде чем развалится на части, но не смогла ничего разглядеть. Волны и дождь – вот все, что сейчас осталось в их мире.

Катер внезапно взлетел вверх, и, прежде чем он опять рухнул в воду, Изабель увидела впереди огни. Они стали гораздо ближе, но все-таки недостаточно для того, чтобы катер успел достичь берега, прежде чем сильнейший шторм их погубит.

Деревянный траулер то вздымался вверх, то падал вниз, содрогаясь и грохоча, меж разошедшихся досок просачивалась вода. Изабель с трудом поднялась на ноги и помогла встать отцу Жубэ, плескавшаяся вокруг вода доходила уже почти до колен.

Катер снова содрогнулся, крыша кабины отлетела прочь. Когда шторм разломит судно на части, они смогут зацепиться за какой-нибудь крупный обломок. Вода достаточно теплая, чтобы можно было продержаться несколько часов.

– Послушай, Изабель! – крикнул отец Жубэ. Схватив за руку, он притянул ее вниз, под защиту рулевой рубки – так, чтобы Изабель могла его слышать. – Себастьян Дюшейн ведь разрешил нам в течение года оказывать на своем острове медицинскую и миссионерскую помощь?

– Ну да. – «Скорее, – подумала она. – У нас мало времени».

– Есть два момента, о которых ты должна знать, Изабель. Один из них довольно странный.

– Странный? – эхом отозвалась она, беспокоясь, что он не успеет закончить до того, как волны поглотят катер.

– Во-первых, живущая на острове знахарка, скорее всего, не захочет сотрудничать с тобой, а во-вторых, Дюшейн настаивал на том, что я должен привезти врача, который умеет петь.

– Петь? Врача, который умеет петь? Но это же абсурд! А кроме того… Я не умею петь, к тому же я медсестра, а не врач.

– Ты не хуже врача, Изабель, и у тебя приятный голос.

– Но я пою только в церкви. Я ничего не знаю, кроме псалмов.

Он ожесточенно замотал головой, словно волны уже контролировали его движения.

– Себастьян любит музыку, особенно музыку, которая сопровождается пением! – крикнул он. – Мне показалось неуместным задавать лишние вопросы. К тому же я был уверен, что если суждено, то человек, отвечающий его требованиям, обязательно появится. Так и случилось – я встретил тебя. Впрочем, не думаю, что сейчас это имеет значение. Преклоним колени.

Отец Жубэ положил руку на голову Изабель и начал молиться о ее спасении.

– Да сохранит тебя Бог, Изабель! Докажи Ему, что твоя любовь истинная, чистая и бескорыстная.

Мысли Изабель отчаянно путались: «Докажи Ему, что твоя любовь истинная». Отец Жубэ действительно так сказал? Один Бог знает, что у него на сердце.

Катер вновь погрузился в волны, но вместо того, чтобы затем вскарабкаться на водяную гору, увяз в котловине.

Вой ветра уже не давал им возможности разговаривать. Губы отца Жубэ шевелились, но Изабель не слышала слов. Скорее всего, он молился. Они обнялись, и, когда катер захлестнула гигантская волна, Изабель прошептала:

– Благослови вас Бог, отец!

Шторм был таким мощным, что Себастьян Дюшейн едва смог удержаться на ногах. Стоя у открытого окна, он смотрел на гавань. Дождь хлестал ему в лицо, но Себастьян лишь немного прищурил глаза, не желая уступать стихии.

Внутри у него все содрогалось от гнева, по силе не уступавшего бушующему вокруг шторму. То, что катер утонет, Себастьян понял, едва только на солнце стали набегать тучи, а слуги принялись зажигать свечи.

Проклятие не позволит находящимся на борту траулера добраться до берега. Жубэ и врач умрут вместе с идиотом, за большие деньги позволившим убедить себя в том, что его судно сможет преодолеть проклятие.

Шторм принес с собой ранние сумерки, но Себастьян все же мог видеть, как катер отчаянно борется с волнами.

В отличие от Жубэ, Себастьян и не думал молиться, прекрасно осознавая тщетность подобных попыток. Здесь нет места Богу – это владения дьявола. Свидетельством тому служили веселые крики, доносившиеся из соседней комнаты. Слуги Господа здесь не приветствуются, да они и остаются таковыми лишь до тех пор, пока не соблазнятся мирскими удовольствиями.

Судно исчезло из вида, и в памяти Себастьяна вдруг всплыли слова проклятия – так ясно, словно это было вчера: «Жубэ, поскольку ты любишь этот остров, я изгоняю тебя. Если же ты посмеешь вернуться, то примешь смерть».

Даже если Жубэ возвращался сюда, зная, как одолеть проклятие, эта тайна умрет вместе с ним. «Как же можно было хотя бы на секунду поверить в то, что я смогу вырваться с этого острова, из этой своей тюрьмы?» – думал Себастьян. Он по-прежнему смотрел на помутневшую гавань. Внезапно его окружила тишина – словно стена молчания встала между его реальностью и внешним миром.

Из воды поднялись два эфемерных силуэта, окутанных пеленой дождя и вздымавшихся все выше и выше под звуки песни, которую исполнял приятный голос – что-то среднее между контральто и сопрано: «Я всегда буду с тобой, в свете и любви. Мой свет льется на тебя сверху». Песня закончилась, и ветер задул с новой силой.

Черт побери! Себастьян закрыл ставни, налегая на них со всей силой, пытаясь противостоять хлеставшему в окно восточному ветру.

После этого он вернулся в большую гостиную, где тем временем продолжалось празднество, все участники которого не подозревали о том, что кто-то умирает едва ли не у них на глазах. Ни к чему им об этом знать, подумал он. Это всего лишь туристы, приехавшие сюда в поисках развлечений, желающие почувствовать атмосферу другой эпохи – словно в 1810 году у людей была более радостная, полная событиями жизнь.

Если бы он рассказал этой группе, что здесь происходит, все были бы шокированы, и от их нынешнего радостного настроения не осталось бы и следа.

Себастьян уже столько раз видел, как умирают люди, что почти успел к этому привыкнуть. Сейчас ему достаточно было уложить к себе в постель какую-нибудь женщину, чтобы отвлечься от увиденного.

Самая хорошенькая из веселящейся группы – Себастьян был совершенно уверен, что ее зовут Жанетта, – потянулась к последнему пирожному с кремом и с пьяной жадностью допила последнее шампанское.

Никто не высказал недовольства. Туристам уже наскучила созданная для их развлечения иллюзия жизни в девятнадцатом веке, им хотелось обыкновенных плотских удовольствий.

Жанетта соблазнительно улыбнулась, и Себастьян кивнул ей в ответ. Пожалуй, она подойдет. Золотистые волосы, хорошенькая фигурка, стройные ноги. Тем не менее Себастьян уже заранее знал, каким будет секс с ней.

Она не доставит ему особого удовольствия. Нет, она совсем не порочная, но пустая и самовлюбленная. И не очень изобретательная.

Пообещав принести еще шампанского, Себастьян покинул гостиную и прошел в открытый внутренний дворик, некогда являвшийся частью крепости.

К тому времени буря уже полностью миновала, а дождь больше походил на легкий туман.

Открыв калитку в огромных железных воротах, преграждавших путь к морю, Себастьян увидел плавающие обломки кораблекрушения – какие-то куски дерева, корабельный штурвал – и среди них фигуру в черном с раскинутыми в стороны руками.

Себастьян Дюшейн уже давно жил под властью проклятия, в котором сам же и был повинен. Он не сомневался, что оно будет длиться вечно, но все, что он мог сделать, – это послать в деревню распоряжение подготовить достойные похороны.

2

Когда Изабель очнулась, ей показалось, что она находится на небесах и лежит на облаке. «Да нет, что за чепуха! Небеса – это не только идеальная постель», – подумала она.

Кроме того, Изабель знала, что жива: ее грудь поднималась и опускалась, с каждым вздохом девушка ощущала, как боль отзывается во всех клеточках ее тела.

Где же отец Жубэ и капитан траулера? Изабель надеялась, что, открыв глаза, она обнаружит их лежащими рядом, но увидела лишь большую кровать с пологом и приглушенный свет свечей, стоящих на соседнем столике.

Изабель повернула голову к свету, и приятные иллюзии тут же рассеялись. Окутанный тьмой, возле кровати стоял какой-то мужчина. Почему он в тени, когда в комнате горит столько свечей? Сердце учащенно забилось, внутри шевельнулось беспокойство.

Мужчина был невысок, но могучего телосложения – впрочем, больше она ничего не могла разглядеть. «Вот бы он сказал хоть что-нибудь», – подумала Изабель. Но поняла, что в словах нет необходимости – его тело буквально излучало гнев.

«Может, это мне нужно что-нибудь сказать?» — предположила Изабель, но тут же осознала, что слишком устала, чтобы говорить. Все, что на что она способна, – это с надеждой смотреть на мужчину и ждать утешения.

– Пока поспите. Вы едва не умерли, но теперь будете жить.

Изабель слабо кивнула и закрыла глаза. Проваливаясь в забытье, она поняла, что этого человека зовут Себастьян Дюшейн.

Во сне девушка вновь переживала все ужасы кораблекрушения. Волны нещадно швыряли ее, то удерживая под водой до тех пор, пока легкие не начинали лопаться, то отпуская для того, чтобы дать возможность сделать еще один вдох.

Она отчаянно сопротивлялась, пытаясь добраться до берега, но в конце концов, выбившись из сил, сдалась и лишь держалась на поверхности воды до тех пор, пока ее, словно щепку, не выбросило на камни.

Она почувствовала, как кто-то положил руку ей на голову, и услышала шепот: «Вы будете жить. Вы в безопасности. Вам удалось спастись».

Очевидно, он и произнес эти слова. Она совершенно точно их слышала, но окончательно убедило ее в этом прикосновение руки, гладившей ее волосы. Если бы она выпила воды, то смогла бы спросить, выжили остальные или нет.

Затем она почувствовала, как он отводит с ее лица волосы, подсовывает руку под шею и осторожно приподнимает, словно понимая, какую боль может причинить даже такое слабое движение.

Его руки были прохладными, но от их прикосновения по телу прошла теплая волна, которая заставила забыть об ушибах и ссадинах. Это ощущение было настолько приятным, что Изабель уткнулась лицом в его плечо.

– Попейте немного. – Себастьян Дюшейн поднес стакан к ее губам. Изабель начала пить, глядя ему в глаза, хотя Себастьян смотрел только на стакан с водой.

Это был красивый неулыбчивый мужчина, с прямым носом, изящным ртом и вмятиной на подбородке. «Должно быть, когда он улыбается, у него на щеках появляются ямочки, – предположила Изабель. – Если он вообще когда-нибудь улыбается».

Оперев ее спиной о подушки, он налил еще воды.

– Через несколько минут можете выпить еще немного.

«Видимо, Себастьян Дюшейн знает, как лечить подобные травмы», – подумала она. Иногда в таких случаях желудок не может выдержать даже небольшое количество воды.

Передвинув кресло, Себастьян сел. Его пристальный взгляд, устремленный на Изабель, не показался ей дружелюбным. Ни тепла, ни утешения, которые ощущались в его прикосновении. Себастьян, немного помолчав, произнес:

– Жубэ погиб. Погиб и катер вместе с его владельцем.

К глазам Изабеллы подступили слезы. Она понимала, что это правда, хотя ее сердце продолжало молить об их спасении.

Он подал ей носовой платок и встал с кресла.

– Вы врач?

– Медсестра, – хриплым голосом ответила она.

– Это не имеет особого значения. Вы ведь женщина. Жубэ прекрасно знает, что я не позволю женщине здесь жить. А теперь уже никто не может его спросить, о чем он думал.

– Мне нужен телефон. Нужно позаботиться об их похоронах.

– Сначала вам нужно восстановить силы. Вот тогда и поговорим, что вы можете делать, а что нет.

«И куда только делась его доброта?» – думала она.

– Мне нужно кое-что узнать. – Перед этим она откашлялась и теперь надеялась, что ее голос прозвучит решительно.

– Сегодня вы ничего не узнаете. – По его виду можно было понять, что он собирается уйти, не сказав ни единого слова.

– Отец Жубэ говорил о каком-то проклятии. Что он имел в виду?

– Жубэ жил как дурак и умер по-дурацки. – Себастьян Дюшейн решительно направился к двери, но возле порога остановился и спросил: – Вы умеете петь?

Если бы отец Жубэ ее не предупредил, она решила бы, что Себастьян сошел с ума.

– Я пою только церковные гимны. – Судя по ощущениям в горле, сейчас она вряд ли спела бы даже «Плыви, плыви, лодочка»![3]

Он цинично засмеялся.

– Разумеется, вы поете гимны! Скажите еще, что вы девственница с сердцем чистым, как снег.

Изабель хотела спросить, чем она заслужила это унижение, но Себастьян не дал ей заговорить.

– Мне все равно, что вы поете. Уже много лет я не слышал новых голосов, новых песен. А может, ваши псалмы обратят меня в веру!

И прежде чем Изабель успела согласиться, возразить или попросить еще воды, он вышел из комнаты.

Изабель тут же провалилась в сон.

Когда она открыла глаза, Дюшейн снова был рядом, поэтому она решила не терять времени даром. Изабель с усилием села, но, обнаружив, что совершенно обнажена, подтянула простыню повыше, чтобы прикрыть грудь. Дюшейн не отвернулся, но смотрел на нее безо всякого интереса, и Изабель поняла, что смутилась только она.

Она потянулась за водой и тут же застонала, когда боль от раненых мышц пробежала от пальцев к шее. Сделав пару глотков, она возблагодарила Бога за то, что струя воды прочистила горло и дала возможность говорить.

– Вы Себастьян Дюшейн?

– Да, а вы кто?

– Изабель Рейно.

Он поклонился со старомодной вежливостью.

– Здравствуйте, миссис Рейно.

– Я не замужем.

– Да, я знаю, но мы называем «миссис» всех взрослых женщин.

– Где я?

– В Кастильо де Геррерос на Исла Пердида.

– В Замке воинов на Затерянном острове?

Дюшейн кивнул, и Изабель задумалась о том, как бы получить от него более подробные ответы.

– Деревенская целительница прислала бальзам, чтобы успокоить ваши ушибы и боль в мышцах. Садитесь, я нанесу его вам на спину, на те места, до которых вы не сможете дотянуться.

Изабель хотела отказаться, но поняла, что это может быть превратно истолковано Себастьяном, целительницей и даже слугами. Кто-то из них уже подсматривал из-за двери.

– Пусть этим займется служанка.

– Боитесь, что я вас соблазню? – Такой прямолинейный вопрос заставил ее покраснеть. – Поверьте, миссис Рейно, меня ни в малейшей степени не интересует женщина, у которой тело представляет собой один сплошной синяк, а волосы полны песка и водорослей.

Девушка машинально потянулась к своей голове. Руку тут же пронзила сильная боль, но Изабель успела понять, что сейчас ее волосы похожи на пальмовые волокна. Кто знает, что там находится, кроме песка?

– Мне нужно их вымыть. Ненавижу песок! Мне нужно их вымыть прямо сейчас!

– Хорошо, я пришлю свою домоправительницу вам помочь. Но сначала бальзам. После него вам будет гораздо легче двигаться. – И, словно некий пароль, добавил «пожалуйста!», после чего Изабель слегка кивнула и отвела взгляд от его улыбки. На его щеках действительно появлялись ямочки, когда он улыбался.

Она наклонилась вперед – даже это вызывало боль. Подавив стон, Изабель прижала к груди простыню. Воздух казался горячим – каким же горячим будет прикосновение его руки!

Изабель не видела его лица, но могла наблюдать за тем, как Себастьян зачерпывает с каменного блюда порцию бальзама и растирает ее по рукам. Руки у него были сильные, красиво очерченные, загорелые, с длинными пальцами и коротко остриженными ногтями, с ярко выраженными белыми кутикулами. На одном пальце виднелся шрам, ярко-белый на фоне загорелой кожи и, похоже, не очень старый.

Он поднес руки к ее спине, и Изабель принялась смотреть в окно, где вода в заливе выглядела такой же спокойной, как в детской ванночке.

Себастьян Дюшейн рассредоточил нагретый его же руками бальзам по всей спине Изабеллы и начал втирать его весьма чувственными движениями – не слишком нажимая, чтобы не сделать больно, и вместе с тем достаточно твердо, чтобы она могла ощущать эти прикосновения. Может, он и не собирался ее соблазнять, но это не означало, что она могла не обращать внимания на его действия.

Дюшейн медленно провел пальцами по внешним сторонам ее рук, затем, еще медленнее, – по внутренним сторонам так, что кончики пальцев коснулись ее грудей.

Она инстинктивно выпрямилась, но ничего не сказала, думая о том, что, возможно, чересчур остро реагирует на происходящее. Когда он на миг отодвинулся, чтобы взять еще мази, она окончательно решила, что так оно и есть.

Дюшейн обеими руками втирал мазь в поясницу. Это так расслабляло, что Изабель уронила голову на постель, длинные волосы разметались вокруг лица, на простыню посыпались кристаллы соли.

Проведя руками по ее бедрам, он обхватил ягодицы. «В чем же заключается магический эффект – в бальзаме или в движениях его рук?» – думала Изабель.

– Этого вполне достаточно! – как можно тверже сказала она. Во всяком случае, она надеялась, что это прозвучало решительно.

Дюшейн тут же остановился. В следующую секунду она почувствовала его дыхание возле своего уха.

– Нет, – прошептал он. – Не лгите. Этого совсем недостаточно, и мы оба это знаем.

Изабель говорила правду. Удовольствия было недостаточно, но вот искушения вполне хватало. Она повернулась, чтобы сказать ему об этом, но увидела, как за ним закрывается дверь.

И как только она могла подумать о чем-то столь плотском в то время, как все ее тело изнывает от боли, а душа скорбит о погибшем друге. Кроме того, она совсем недавно познакомилась с Себастьяном Дюшейном и еще совсем на знает его.

Сейчас она хочет только спать. Запах мази так успокаивает…

Натянув простыню до самой шеи, Изабель вознесла молитву о том, чтобы Господь придал ей силы, и попыталась вспомнить все вопросы, на которые еще не получила ответы.

Себастьян тихо прикрыл за собой дверь.

– Садись, – сказал он служанке, указав на стоящее возле двери кресло. – Позови меня на помощь, если понадобится. – Служанка кивнула, и Себастьян направился на берег. Ему, как никогда, хотелось забыться в женских объятиях, но теперь он желал только одну женщину – Изабель Рейно. Но, похоже, холодная вода сейчас единственное, чем он может остудить свой пыл. Девушка пока недоступна для него, но только пока.

Изабель Рейно – весьма милое создание. Миниатюрная, но не столь невысокая, сколь изящная и прекрасно сложенная – то, что в эпоху Регентства[4] назвали бы «карманной Венерой». Волосы у нее такие темные и такие длинные, что Себастьян удивлялся тому, как ее шея выдерживает такую тяжесть. Он не мог дождаться того момента, когда сможет потрогать ее чисто вымытые волосы, когда сможет попробовать Изабель на вкус, стать частью ее.

Конечно, какое-то время женщине нужно погоревать – он понимал это, хотя у него самого чужая смерть больше не вызывала особого сочувствия.

Ожидание сделает ее капитуляцию еще более сладкой. Он готов потратить не одну неделю, обучая ее тонкостям эротических наслаждений.

Какой приятный сюрприз преподнес ему Жубэ! Видимо, это был утешительный приз на тот случай, если не удастся избавиться от проклятия.

Черт, черт, черт! О чем это он? Старый священник теперь свободен. Хуже того, без него решение не найти – на это нет никакой надежды. Тут и десяток женщин не смогут дать никакого утешения.

Сбросив с себя одежду, Себастьян вошел в воду, нырнул в небольшую волну и поплыл в более глубокую часть гавани, где было прохладнее.

3

Изабель закрыла глаза и принялась молиться за отца Жубэ, за хозяина судна, за себя и за Себастьяна Дюшейна. Она не знала, кто из них больше нуждается в такого рода молитве.

Ее думы были наполнены скорбью. Перед глазами стояли плавающие мертвые, раздувшиеся тела отца Жубэ и капитана, а также Себастьян Дюшейн, которого не волновало, станут ли они пищей для птиц. Думы эти граничили с кошмаром. Восстав из воды, отец Жубэ вышел на берег – он был очень похож на свою смертную ипостась.

– Не печалься! Мы похоронены, и наши души отошли к Богу.

Она еще глубже погрузилась в сон, уверенная в том, что ощущает утешающую руку отца Жубэ.

– Ты помнишь тот момент в Новом Орлеане? – спросил он. – Когда я отложил в сторону заранее заготовленную проповедь и стал говорить о том, как сильно нуждается в помощи этот маленький Карибский остров?

– Конечно, помню. О том, что там никому не делали даже самых элементарных прививок и жители остро нуждаются в элементарной медицинской помощи.

Изабель вспомнила, как их взгляды встретились, когда священник объявил, что ищет человека с медицинской подготовкой, который сможет поехать с ним, чтобы в течение года работать на острове добровольцем. Изабель улыбнулась, отец Жубэ улыбнулся ей в ответ – вот так и было заключено их соглашение.

– Дражайшая Изабель! – поспешно сказал отец Жубэ – его тело постепенно становилось все более призрачным. – Не забывай о своем долге. Не печалься, а еще лучше – пусть твоя скорбь питает добрые дела. Здесь столько нужды, и твоя роль – важнейшая.

Все верно, решила Изабель, когда священник исчез. Пусть скорбь питает добрые дела. Она останется здесь на год, как и обещала. Она будет петь псалмы, как хочет Себастьян Дюшейн. Она будет помогать жителям островка бороться с недугами и сделает все от нее зависящее, чтобы их жизнь стала комфортнее. Именно об этом просил ее отец Жубэ. Ради этого она сюда и приехала.

По собственному опыту Изабель знала, что, если Бог захочет, чтобы что-то произошло, так и случится.

В конце концов Изабель задремала, и сон ее был таким же чистым, как и ее сердце.

Когда Изабель в третий раз проснулась, она не имела представления, сколько сейчас времени и не наступил ли уже новый день. Почувствовав себя намного лучше, чем до этого, она решила, что стоит поинтересоваться, из каких ингредиентов состоит изготовленный целительницей бальзам.

Солнце сияло, поэтому она встала с постели, завернулась в простыню, чтобы прикрыть свою наготу, и подошла к окну.

Из него открывался вид на деревню, которая находилась в нескольких сотнях метров от замка – или это был форт? На главной и единственной улице было тихо, никого из людей не было видно. Было похоже, что сейчас полдень, время сиесты. Если бы Изабель смогла найти какую-нибудь одежду, то попросила бы кого-нибудь показать ей хижину, которая станет ее клиникой и ее домом.

В дверь робко постучали. Девушка отвернулась от окна как раз в тот момент, когда в комнату вошла незнакомая женщина со стопкой аккуратно сложенной одежды.

– Добрый день, миссис доктор. Как удивительно, что вы уже встали! Вы и вправду чувствуете себя намного лучше?

– Да, спасибо, гораздо лучше. Что это за мазь, которой лечил меня мистер Дюшейн?

– Мазь? – Женщина на миг заколебалась. – Ах да, это лечебный крем, который делает целительница. Большинству из нас больше ничего не нужно.

В ее последней фразе звучал вызов, и Изабель вспомнила слова отца Жубэ: «Они не хотят, чтобы ты здесь находилась». Ну, она уже сталкивалась с подобным раньше, так что этим ее не удивишь.

– Я понимаю, почему вы считаете этот крем столь уникальным. Он действительно помогает. Я с нетерпением жду встречи с уважаемой целительницей.

Женщина засмеялась.

– Она не более уважаемая, чем любая другая знахарка. Она слишком много пьет, требует себе лучшие куски рыбы и больше всего заботится о тех, кто приносит ей что-нибудь блестящее. – Женщина подняла указательный палец. – Но она умеет излечивать почти все, из-за чего мы готовы терпеть ее недостатки.

– Спасибо за разъяснение. – Изабель вежливо поклонилась женщине, которая, скорее всего, была экономкой; она будет решать сама, как ей относиться к целительнице, но всякая информация полезна, это вовсе не сплетни, сказала она себе. – Меня зовут Изабель Рейно. Я не имею полной квалификации врача, я фельдшер.

Женщина лишь пожала плечами, как будто для нее это не имело значения.

– Меня зовут Вермиль. Миссис Домоправительница этого кастильо[5]. Можете называть меня миссис Вермиль. Я отведу вас в ванную комнату и отдам вот эту одежду. – Она показала на принесенную ею стопку. – Все ваши вещи потеряны или испорчены во время шторма, но эти вам вполне подойдут. Хозяин послал за ними в гостиницу, а он очень точно определяет размер женских вещей на глаз.

– Спасибо, миссис Домоправительница, – сказала Изабель, несмотря на раздражение, которое она испытала при слове «хозяин». Мир Себастьяна Дюшейна был невелик, но он полностью его контролировал.

– Мне бы очень хотелось вымыть волосы. После того как я приму ванну и оденусь, вы не сможете выделить кого-то, кто смог бы проводить меня в хижину, где я буду принимать пациентов?

– Да, – коротко ответила она. – Пойдемте со мной. – И госпожа Вермиль тут же вышла из комнаты. Изабель последовала за ней. Из-за того что вместо халата приходится заворачиваться в полотенце, девушка чувствовала себя неловко, но в коридоре никого не было, так что, по хорошему счету, это не имело никакого значения.

– Когда оденетесь, идите по коридору и каждый раз сворачивайте вправо.

С этими словами миссис Вермиль оставила ее у дверей помещения, которое она назвала «ванной комнатой».

Традиционному определению ванная явно не соответствовала. Туалет представлял собой дырку в скале, душа или раковины нигде не было видно, а ванна больше походила на плавательный бассейн, достаточно большой и просторный. На стене виднелись крючки и висело большое зеркало, рядом стоял удобный на вид шезлонг.

В комнате имелось три окна с закрытыми ставнями, темноту рассеивали зажженные свечи. Изабель никогда не относилась к числу сибаритов, да и не могла бы себе позволить подобный образ жизни, но теперь считала, что с легкостью привыкла бы к нему, если бы представился случай.

Вода в ванне была теплая, приятная, но не такая горячая, как ей хотелось бы. Изабель показалось, что она погрузилась в восхитительный жидкий шелк, и девушка наслаждалась нахлынувшим на нее удовольствием, предвкушая тот момент, когда сможет снова стать чистой.

Рядом с ванной висели пять изящных каменных контейнеров с мылом – каждый со своим запахом. Она выбрала аромат жасмина. Вымыть волосы – это было сейчас для нее настоящим блаженством.

Все было бы просто идеально, если бы на двери был замок: Изабель все время боялась, что в комнату может кто-то войти, например хозяин дома, Себастьян Дюшейн. Ванна вполне могла вместить двоих, и Изабель подозревала, что он не замедлит разделить ее с ней.

Поскольку честность была одной из важнейших черт ее характера, Изабель призналась себе, что, возможно, не стала бы возражать против совместного купания. Девушка дала волю воображению и вскоре представила Себастьяна совершенно обнаженным. Широкие плечи, сильные руки, мощные ноги. Изабель поспешила выбраться из ванны, пока воображение не нарисовало ей все остальные части его тела с подробностями.

Банные полотенца отличались от тех, к которым она привыкла. Она не смогла определить, из какого материала они сделаны, но это был явно не хлопок.

Замотав волосы в одно из полотенец, Изабель как можно скорей оделась. До сих пор она никогда не носила трусики «танга» и, к своему удивлению, обнаружила, что чувствует себя в них вполне комфортно. Лифчик, который ей принесли, оказался белой кружевной полоской – очень сексуальной, но не слишком удобной. Раньше она никак не могла решить, хорошо или плохо то, что у нее маленькая грудь, но в данном случае это было явным плюсом.

Добавив ко всему этому хлопчатобумажную рубашку-безрукавку и бело-голубые брюки «капри», Изабель решила, что теперь она превосходно одета для жаркой погоды. Вот туфли были не того типа, что ей хотелось бы, – из синтетического материала, нечто вроде кроссовок, похожих на те старые потертые туфли фирмы «Дизель», которые она носила в клинике в Новом Орлеане.

Было очень странно ощущать, что, кроме одежды, которую ей подарили, у нее больше ничего нет. Изабель утешала себя наставлением Иисуса своим ученикам о том, что не следует иметь ничего, кроме одежды, которую носишь на себе. Кажется, он высказывался именно так. Если удастся где-нибудь найти Библию, нужно будет посмотреть.

Развернув полотенце, она взяла расческу и привела в порядок волосы. Возле входа, в корзине, лежали куски ленты. Изабель взяла один из них и повязала им волосы.

Глубоко вздохнув и помолившись о том, чтобы Господь придал ей мудрости, Изабель открыла дверь и двинулась по коридору, каждый раз сворачивая направо.

Замок был огромным и все еще казался ей необитаемым. Спустившись вниз по винтовой лестнице, Изабель вышла в квадратный внутренний дворик, со всех сторон окруженный крытой галереей, которую поддерживали элегантные арки. Единственный разрыв в стене обозначали плотно закрытые большие железные ворота, прямо напротив которых находилась жалкая деревушка.

С другой стороны галереи виднелись окна и дверь, выложенные в арках помельче. Скамьи, сделанные из какой-то темной, потертой древесины, наводили на мысль о том, что когда-то здесь устраивали многолюдные приемы.

Подойдя к гигантской двери (по меньшей мере шесть метров в высоту и почти столько же в ширину), Изабель увидела, как рядом в стене снаружи открылась еще одна маленькая дверь.

Во двор вошел мальчик лет десяти – само воплощение уверенности и дружелюбия.

– Добрый день, миссис. Миссис Вермиль говорит, что я должен отвести вас к целительнице, миссис Эсме.

– Спасибо, но сначала я бы хотела осмотреть помещение, в котором буду работать.

– Нет-нет, я извиняюсь, но сначала вы должны встретиться с целительницей. У вас нет выбора.

Подобное обращение скорее возмутило, чем озадачило Изабель. Очевидно, борьба за власть идет и на маленьких островах Карибского моря. Изабель не могла представить себе какую-либо другую причину, по которой целительница стала бы настаивать на встрече с ней еще до того, как Изабель успела побывать в своей хижине.

Она последовала за мальчиком, который сообщил, что его зовут Кортес. По дороге он показывал ей местные достопримечательности – строения, которые, на взгляд Изабель, практически не отличались друг от друга.

Побеленные домики, крытые пальмовыми листьями, ухоженные и такие маленькие, что было трудно понять, как в одном из них умещаются парикмахерская и салон красоты, в другом – галантерейная лавка, в третьем – продуктовый магазин. Почувствовав запах бананов, Изабель поняла, что с момента прибытия сюда еще ничего не ела.

– Кортес, давай здесь остановимся, чтобы я могла купить себе банан.

– Нет-нет, вы этого не сделаете.

Прежде чем Изабель успела дать волю своему гневу, мальчик показал ей монету.

– Я сам куплю вам лучший и самый большой банан из всех, что здесь имеются. – Он исчез в магазине и через минуту появился вновь с большим желтым бананом, достаточно крупным даже для двоих. Изабель и вправду отломила ему четверть, и они двинулись дальше по улице, храня доброжелательное молчание.

Кортес забрал у нее кожуру, и Изабель вытерла руки о штаны как раз в тот момент, когда они подошли к дому, находившемуся чуть в стороне от улицы. По размерам больше остальных, он располагал настоящей дверью и двумя окнами.

Не стоило и говорить о том, что это был дом целительницы, миссис Эсме. Когда Кортес позвонил в колокольчик, к двери подошла какая-то женщина. Она смерила Изабель долгим взглядом, от которого той сразу стало неуютно.

– Я Эсме, целительница, а вы, конечно, медсестра.

– Изабель Рейно, – ответила Изабель, хотя в устах Эсме слово «медсестра» прозвучало так, словно это была какая-то низшая форма жизни.

– Я же говорила вам, хозяин, что она нам совсем не подходит, – обернувшись, сказала Эсме. – В нашей деревне нет места для медсестры. Что она может делать такого, чего не могу я?

Пройдя мимо женщины, Изабель вошла в переднюю. С подобными предубеждениями она сталкивалась и раньше и теперь была полна решимости доказать свою значимость. Она резко остановилась, когда увидела, что Себастьян Дюшейн лежит на кровати без рубашки, а его руки привязаны к спинке.

4

Увидев смущение, отразившееся на лице Изабель Рейно, Себастьян Дюшейн расхохотался. Эта женщина, должно быть, пришла из какого-нибудь монастыря, если ее так шокирует вид голого по пояс мужчины. Он хотел соблазнить ее, погрузив в мир чувственных удовольствий, но, возможно, на это потребуется гораздо больше времени, чем он предполагал. Трудно иметь дело с подобной наивностью.

Оттолкнувшись от столбиков кровати, он сел прямо.

– Ради бога, заканчивай с этим, Целительница, а то я весь день буду чувствовать себя ужасно.

– Вам не надо было сегодня плавать. Вы же знаете, что после шторма в воде часто встречаются огненные черви[6].

– Да-да, а теперь подойди и вытащи наконец все щетинки.

– Как вы его лечите? – спросила Изабель, с серьезным выражением лица подойдя поближе.

«Сейчас она не видит во мне мужчину, – подумал Себастьян, – сейчас я только пациент».

– Я удаляю щетинки пинцетом и затем втираю в эту область мякоть папайи, чтобы уменьшить неприятные ощущения. При укусах морских обитателей лучше всего некоторое время сохранять неподвижность, чтобы болезнь не проникла в другие части тела. От самых сильных укусов бывало что и умирали. Конечно, Себастьяну незачем об этом беспокоиться, хотя я и говорю ему, что он может потерять руку. Обычно я нахожу способ удержать его в постели.

Эсме лишь пыталась шокировать девушку. С Себастьяном они были скорее врагами, чем любовниками, и любой курс лечения всех его болезней включал в себя столько боли, сколько она могла ему причинить.

– Кажется, это превосходное лечение, Целительница.

Себастьян внимательно следил за поведением Изабель, которая держалась так, словно она здесь на стажировке. Он мог бы поклясться, что подобное послушание давалось ей нелегко. Где-то она научилась выдержке и терпению.

Жжение с правой стороны груди заставило его выругаться.

– Дай мне скорее папайю, раз уж вы собрались болтать тут весь день.

На то, чтобы закончить лечение, ушло меньше пяти минут. Натянув через голову рубашку, Себастьян оставил пуговицы незастегнутыми. По каменному выражению лица целительницы он мог понять, что она собирается выгнать Изабель сразу после того, как он уйдет.

– Я знаю, о чем ты думаешь, Эсме, и говорю, что тебе придется с ней работать.

Но прежде чем он успел выйти за дверь, Изабель сказала:

– Мистер Дюшейн, Целительница будет со мной работать только тогда, когда сможет мне доверять, и ни секундой раньше. У нее здесь отличная репутация, а я всего лишь новичок. Почему она должна полагать, что мои методы лучше, чем ее? Собственно, это не всегда так.

Себастьян покачал головой.

– Как пожелаете. Но такое поведение будет расцениваться как слабость. Кстати, не забывайте, что вы здесь должны еще и петь. Перед ужином приходите во внутренний двор кастильо. – На сей раз он вышел прежде, чем кто-либо из присутствующих успел возразить.

Изабель со злостью посмотрела ему в спину и, закрыв глаза, помолилась Господу о том, чтобы он дал ей терпения и самообладания. Раздражительность – один из самых больших ее недостатков. Один из многих.

Теперь ей нужно решить, что важнее: убедить женщину по имени Эсме, что ее не интересует Себастьян Дюшейн, или убедить знахарку Эсме, что она не собирается с ней конкурировать.

– Хозяин вас хочет.

Изабель уже почти привыкла к тому, что ее начальника так называют, но Эсме вновь напомнила ей об этом.

– Может, и так, но я его не хочу.

– Вы лжете.

– Нет, – сказала она, догадавшись, в чем заключалось недоразумение. – Я понимаю, как это звучит, но… Да, он очень обаятельный. Такой, перед которым трудно устоять любой женщине. И у него вид человека, очень уставшего от жизни, из-за чего женщина начинает думать, что она ему нужна. Конечно, я его хочу.

– Тогда почему вы говорите «нет»?

– Потому, миссис Целительница, что я не хочу его на его условиях. Я хочу любви. Я хочу получать столько же, сколько и отдавать. Мне нужно, чтобы все было поровну. А он явно не понимает значения этого слова.

– Думаю, вы хотите слишком многого.

– Мне уже об этом говорили. – Приняв безразличный вид, Изабель пожала плечами.

– Называй меня Эсме или просто Целительница. А я буду звать тебя Изабель. Ты будешь лечить следующего, кто войдет в эту дверь, и я решу, останешься ты здесь или нет.

Не успела она произнести эти слова, как в дверь, прихрамывая, вошел какой-то мальчик, изо всех сил старавшийся не заплакать.

Изабель повернулась к Эсме за разрешением. Женщина с улыбкой кивнула. Изабель надеялась, что это реакция на проявленное ею раболепие, однако опасалась, что таким образом знахарка демонстрирует свое удовлетворение по поводу предстоящего провала Изабель.

«Спокойствие! – сказала она себе. – Представь, что Эсме – здешняя версия старшей монахини».

Испытующе посмотрев на целительницу и дождавшись второго кивка, мальчик плюхнулся на стул и положил ногу на табуретку.

– Я вижу, у тебя заноза, – сказала Изабель, тщательно осмотрев его ногу, но не дотрагиваясь до нее. Подошвы были не только грязными, но и на вид весьма твердыми. Неужели здесь все дети ходят без обуви?

– Да. Заноза, – кивнул мальчик.

– Расскажи нам, как это случилось. – Мальчик объяснил, и, как всегда попросив Господа ее наставить, Изабель приступила к лечению. Она ни разу не обратилась к Эсме за помощью, но все время учитывала ее присутствие, поясняя вслух, что именно она сейчас делает. Удаление занозы не заняло много времени. Мальчик кусал губу, но старался всем своим видом показать, что ему не больно.

Когда заноза вышла, палец ноги начал кровоточить.

– Останови кровотечение! – велела Эсме.

– Думаю, в данном случае это лишнее, миссис Целительница. – Изабель посчитала, что заработала несколько баллов за свое образцовое поведение. – Кровь очищает рану и выталкивает наружу все, что может вызвать инфекцию. Мы оставим мальчика ненадолго здесь, до тех пор пока кровотечение не прекратится само. Думаю, это произойдет уже скоро.

Не успела она это сказать, как кровотечение действительно остановилось и на ранке начала формироваться корочка.

Все разом уставились на больное место.

– Как правило, – сказала Изабель, – я предпочитаю оставлять свободный доступ воздуха, но так как в данном случае рана находится на ноге, а мальчик не носит обуви, думаю, что поврежденное место надо забинтовать.

– Согласна. – Эсме подала ей большой бинт, и Изабель завершила свою работу. Мальчик тут же убежал с улыбкой на лице и конфетой, которую дала ему Эсме, чтобы он «не плакал как маленький».

Заложив руки за спину, Эсме обошла комнату – этим она еще раз испытывала терпение Изабель.

– Прекрасно. Можешь остаться до конца дня, и тогда я приму решение.

– Нет, миссис Целительница, – с уважением, но твердо сказала Изабель, поблагодарив Бога за тот опыт, который он ей дал. – Вы должны решить прямо сейчас. Я знаю, что хорошо делаю эту работу. У вас есть преимущество – вы многие годы имели дело со здешними болезнями, но я могу дать островитянам защиту от тех, о которых вы ничего не знаете. Мы стоим друг друга и могли бы друг друга дополнять. Я готова, дело за вами.

– Ладно. – Знахарка равнодушно пожала плечами, заставив Изабель почувствовать, что ее слова не произвели на нее никакого впечатления и что целительница по-прежнему остается хозяйкой положения. Ты здесь ради здоровья островитян – Изабель постаралась выбросить из головы тщеславные мысли.

Несмотря на то что Эсме слишком много пила, была самовлюбленной и алчной, она умела держать слово. К концу дня они обработали еще одну несложную рану и поговорили с двумя беременными девушками, фактически подростками.

К тому времени когда Эсме проводила Изабель до ее жилища, чтобы девушка смогла хотя бы пару часов отдохнуть перед предстоящим вечером, у них установились теплые деловые отношения. Правда, Изабель сомневалась, что они с целительницей когда-либо подружатся.

Этот день немногим отличался от ее прежних рабочих будней. Несмотря на то что Изабель была приглашена на остров оказывать помощь местным жителям, ей показалось, что они совершенно не нуждаются в ее познаниях. Они получают прекрасное лечение от миссис Целительницы, которая, помимо всего прочего, прекрасно проявила себя и в роли повивальной бабки.

Изабель надеялась, что почувствует себя более полезной, когда начнет делать прививки, хотя шансы на то, что дети могут заболеть здесь корью или свинкой, были исчезающе малы. По словам Эсме, остров можно покинуть, но те, кто это сделал, уже не возвращаются. Туристы общаются в основном с хозяином и несколькими слугами, которые живут в кастильо, поэтому шансы подхватить от них заразу ничтожно малы. Но, если вспомнить босые ноги мальчика, прививки от столбняка явно не помешают.

Хижина, в которой предстояло жить Изабель, по виду не сильно отличалась от остальных. Она была с дверью и крышей, сплетенной из пальмовых листьев. Внутри Изабель обнаружила одно большое помещение с весьма примитивной ванной комнатой и без каких-либо намеков на кухню. Комната была заставлена коробками, в которых она обнаружила то, что отправила из Нового Орлеана.

Выпиравший наружу небольшой альков был с трех сторон огражден стенами. Под самым потолком комнату опоясывали небольшие отверстия – удачное решение для того, чтобы впускать вовнутрь свежий воздух и свет.

Как обычно, работа весь день наполняла Изабель энергией, но, завидев постель, она сразу же почувствовала изнеможение.

Она свалилась бы на постель полностью одетая, но Эсме настояла на том, чтобы она разделась и надела ночную рубашку, висевшую на крючке возле кровати. Изабель подчинилась, слишком уставшая, чтобы смущаться своего нелепого лифчика и трусиков «танга».

Она видела, как Эсме вешает ее одежду на крючки, но заснула еще до того, как знахарка покинула ее жилище. Ее не мучили кошмары, однако сон, который ей приснился – Дюшейн, наблюдающий за тем, как она принимает ванну, – вызвал у нее беспокойство, и она не могла понять почему.

– Миссис Медсестра, хозяин хочет вас видеть.

Она слышала эти слова, но не могла вырваться из объятий сна и хозяина замка. Подняв ее из воды, он уложил девушку на шезлонг и начал нежно вытирать полотенцем. Его прикосновения к ее груди, животу и промежности приводили Изабель в отчаяние и в то же время будили в ней безудержное желание…

– Миссис Медсестра! – Голос приблизился и стал более настойчивым. – Вам пора петь.

Открыв глаза, Изабель увидела обеспокоенное лицо Кортеса.

– Вы стонали во сне. Вы не заболели?

– Нет-нет. Я просто очень устала. – Изабель закрыла глаза. Это была правда. Она не больна, и она действительно устала.

– Да, миссис. Уже поздно. Я подожду снаружи, пока вы оденетесь.

Изабель поспешно натянула на себя одежду, полная решимости никогда не называть Себастьяна Дюшейна «хозяином». Это пошлый, деморализующий титул. Он напоминает о пренебрежении к слугам и об ужасном отношении к женщинам, превосходстве над ними на том лишь основании, что он мужчина. Эта концепция считается отжившей свое и устаревшей во всем мире, кроме того уголка мира, который принадлежит Себастьяну Дюшейну.

Распахнув пальмовую дверь, она вышла к ожидавшему снаружи Кортесу. Для нее не имеет значения, что Себастьян Дюшейн ее зовет, но она обещала отцу Жубэ, что будет для него петь.

Когда они достигли главной улицы, требования Себастьяна Дюшейна ее уже не раздражали. К тому времени, когда они подошли к дверям кастильо, ноги ее тряслись от волнения. Входя во внутренний двор замка, она молилась о том, чтобы Господь ниспослал ей поддержку и вдохновение.

Об этом же она просила Бога и в песне, которую начала петь. Стены усиливали звуки, слова гимна летели ввысь, и Изабель успокоилась настолько, что стала получать удовольствие от пения. «Не бойся, я всегда перед тобой. Следуй за мной, и я дарую тебе жизнь».

Когда ей надоело петь для выходивших во внутренний двор пустых дверей и окон, она устремила взгляд к небесам. На западе виднелся тонкий ломтик молодого месяца, звезды мерцали холодным загадочным светом и манили к себе.

Изабель любила смотреть на ночное небо и, заканчивая псалом, улыбнулась. Именно в этот момент она увидела Себастьяна Дюшейна, стоявшего возле одного из верхних окон. Свет падал на него сзади, и Изабель не могла видеть выражение его лица. Она медленно опустила голову, ожидая каких-то комментариев, но Дюшейн молчал. При этом он выглядел так, словно испытывал сильную боль, словно не мог выдержать самого присутствия Изабель.

Ее сердце забилось вдвое чаще, когда она вдруг постигла истину.

«Я здесь из-за Себастьяна Дюшейна».

Понимание этого пришло к ней так внезапно и с такой ясностью, что Изабель не сомневалась – дело тут не в ее самомнении.

Она нужна этому человеку, а не жителям деревни. Его таинственная внешность обладала таким же мощным воздействием, как и шторм, изменивший ее жизнь.

Проклятие. Окутывавшая Себастьяна тень напомнила Изабель о том, что она совершенно забыла спросить о нем. А кого, собственно, спрашивать? Мальчика или знахарку, которой она не нравится? Или самого Себастьяна Дюшейна?

Как только она мысленно произнесла его имя, Дюшейн отошел от окна и исчез в темноте.

Конечно, он будет хранить тайну относительно проклятия, что бы это ни было.

Неизвестно, сколько бы Изабель простояла под окном, если бы ее не отвлекли.

– Ужин готов. Миссис Эсме говорит, что вам надо поесть.

Изабель почувствовала урчание в желудке и поняла, что Эсме права. Подняв взгляд к пустому окну, она низко поклонилась и ушла, размышляя о том, почему отец Жубэ выбрал именно ее.

Отступив назад в комнату, Себастьян прислонился к стене. Если бы он в полной мере мог испытывать человеческие страдания, боль в сердце могла бы вызвать опасения насчет апоплексического удара. Он закрыл глаза, и в сознании всплыл целый калейдоскоп видений – словно его память впервые за двести лет была разблокирована.

Себастьян видел свою жену, вспоминал ее гнев, ее упрямство, свою настойчивость и шторм, который унес ее жизнь, когда она изо всех сил пыталась подчиниться ему и вернуться домой.

В этих видениях не было ничего нового, но пришедшее с ними страдание было очень мучительным. Ярость, чувство вины, душевная боль заставили его опуститься на колени, когда он вспомнил, как сильно любил Анжелику, как сильно страдал от разлуки с нею, как сильно желал, чтобы каждую ночь она спала рядом с ним.

Почему на него так подействовали пустые слова церковного гимна? Меньше, чем Бога или жизни – что бы это ни было, – он боялся этой тощей женщины, поющей во внутреннем дворе с таким видом, словно от этого зависела ее жизнь.

Себастьян решил, что было бы любопытно послушать какого-нибудь другого певца. Что год – это слишком много, Изабель за это время успеет надоесть. Ему уже скучно. Он пошлет за певицей из отеля, хотя голос у нее слабый, а репертуар для него слишком современный. А затем он скажет этой дилетантке, что не хочет больше ее видеть.

5

Изабель ничуть не удивилась, когда Эсме безо всяких объяснений пропустила три следующих дня. Было ли отсутствие знахарки очередной проверкой или же она слишком много выпила, особого значения не имело.

Что удивило Изабель, так это известие, которое принес ей Кортес, – о том, что больше она петь не будет. Вечером второго дня, когда Изабель чистила зубы, она решила, что ее голос, видимо, разочаровал Дюшейна и поэтому он не хочет больше ее слышать.

Третий день оказался самым напряженным. Изабель еще подумала о том, как странно, что сегодня у такого количества людей по непонятной причине болит голова и расстроен желудок.

Уже почти стемнело, когда к ней прибежал Кортес.

– Вам нужно идти, вам нужно идти! Один из слуг хозяина ранен, ему нужно помочь. Его зовут Рионо, он истекает кровью. Необходимо срочно идти, миссис Медсестра!

Изабель схватила свой саквояж и побежала в замок.

Рионо лежал на полу в кухне, на его руке, в которой все еще был зажат кухонный нож, виднелась кровавая рана. Лучевая артерия, решила Изабель. Вытащив из саквояжа шнур, она наложила жгут.

– Он будет жить?

Все еще стоя на коленях, она выпрямилась и посмотрела на толпившуюся рядом группу людей, стараясь понять, кто именно задал вопрос. Среди присутствующих был и Себастьян Дюшейн, слуги расступились, чтобы дать ему место.

Он смотрел на нее невозмутимым взглядом, что напомнило Изабель о враче, который руководил ее клинической практикой. Изабель ненавидела его до тех пор, пока не поняла, что после долгих лет, в течение которых студенты приходили и уходили, внешнее безразличие было для него единственным способом защитить свои эмоции. Было очень трудно снова и снова говорить «прощай». Слуги Себастьяна Дюшейна приходили и уходили столь же регулярно.

– Со временем у Рионо все будет в порядке. – Кивнув Дюшейну, она обратилась ко всем собравшимся: – Мне нужно обработать и зашить рану. Целительница сегодня плохо себя чувствует, а тут нельзя терять ни минуты.

– Плохо себя чувствует? – сложив на груди руки, язвительно заметил Себастьян. – Что-то это часто повторяется.

Не ответив Дюшейну, Изабель попросила помочь ей переместить больного. В конечном счете они устроили Рионо на столе, сдвинутом к раковине.

Девушка объяснила предстоящую процедуру пациенту и Дюшейну, который настаивал на своем присутствии, несмотря на то что Изабель попросила всех выйти.

– Мне нужно промывать рану по меньшей мере двадцать минут. Будет больно, но это необходимо для того, чтобы удалить всю грязь, которая была на лезвии ножа. После этого я использую обезболивающее, но вы все равно будете ощущать, как швы проходят через кожу.

Глаза Рионо были широко раскрыты от шока, но он согласно кивнул.

– Недавно вечером я слышал, как вы поете, и все не могу забыть – так это было красиво. Вы не можете спеть, пока будете промывать мне руку, миссис Медсестра? Это поможет мне отвлечься.

– Да, если хотите, – сказала Изабель, не обращаясь к Дюшейну за одобрением. Если он не захочет ее слушать, то сможет уйти.

Изабель запустила насос, вода начала промывать рану. Рионо ахнул, и Дюшейн взял его за руку.

– Подумай о своей жене, которая сейчас рожает.

На лице Рионо появилась гримаса – видимо, он пытался улыбнуться.

Изабель не подняла глаз, но противоречия в поведении Дюшейна ее просто поразили. Наблюдая за тем, как идет промывка, она углубилась в размышления.

В этом человеке раздражительность соседствовала с искренней добротой, и это сбивало ее с толку. Она не знала, что делать – то ли позволить себе его любить, то ли держать его на расстоянии. И тут она поняла, что он как раз и добивается этой неопределенности.

Когда рана была очищена, Изабель брызнула на нее лидокаином и, сделав первый стежок, запела: «Я живу, чтобы служить, я живу, чтобы любить, я живу, чтобы заботиться, как когда-то учил Христос».

Когда игла вонзилась в руку Рионо, Себастьян поморщился, но пациент лежал неподвижно, не вздрагивая и даже, кажется, не обращая внимания ни на что, кроме безыскусных слов песни.

«Позволь мне разделить твою боль. Позволь мне разделить твою радость. Позволь нам разделять солнце и дождь, до тех пор, пока наши жизни не завершатся и мы снова не придем к Богу».

Допевая последнюю фразу, Изабель подняла взгляд на Себастьяна, искренность ощущалась в каждом ее слове. Ее добродетель Себастьян просто не мог выдержать – она разрубала его надвое, словно обоюдоострый меч. Оставалось разве что умолять ее о прощении, а ведь он даже ничем ее не обидел.

Настало время продемонстрировать ей, что целомудрие не так уж дорого стоит. Как только она перестанет излучать добродетель, его боль утихнет.

– Завтра, когда стемнеет, приходите в кастильо, Изабель. Оденьтесь соответственно – я провожу вечеринку для туристов. Думаю, она вам понравится.

– Спасибо. – Она не улыбнулась, но, кажется, была довольна.

«О, ты еще поблагодаришь меня», – подумал он. Завтра вечером мы узнаем, насколько тверда ты в своей добродетели.

Разумеется, на крючке в ее спальне висело великолепное платье – тонкое ситцевое в цветочек, с прозрачными рукавами и кружевной юбкой. Изабель чувствовала себя в нем как принцесса. Этот человек явно знал, как выбирать платья, которые могут понравиться женщинам.

А вот туфли оказались не столь удачными. Она никоим образом не смогла бы дойти до замка на десятисантиметровых каблуках.

Изабель уже почти решилась отправиться туда босиком, когда кто-то позвонил в дверь.

На пороге стояла Эсме, держа в руках пару сандалий, которые были гораздо лучше тех «шпилек», которые принесли Изабель. Натянув на нее сандалии, знахарка встала, уперев руки в бока.

– Говорю тебе, девушка, что обязательно узнаю, если твою душу развратит Себастьян Дюшейн или кто-либо из его гостей. Когда это случится, тебе здесь будет делать нечего.

– Оказывается, ты и так умеешь говорить. Как интригующе! И ты думаешь, что мое развращение неизбежно?

– Да! – твердо сказала Эсме.

Изабель подумала о том, чтобы начать полемику, но решила, что это нецелесообразно.

– Спасибо за туфли. Они просто идеальные.

– Ну конечно! – Не вдаваясь в дальнейшие пояснения, Эсме вышла из дома.

Изабель медленно направилась к замку. Она совершенно не представляла, чего ей ожидать. Кортес говорил, что хозяин собирает компанию по меньшей мере раз в неделю и что некоторые гости задерживаются дольше. Группы всегда разные, никто не остается больше чем на одну неделю. По словам Кортеса, эта шумная вечеринка с бесконечным пьянством и танцами длится до тех пор, пока гости не начинают играть друг с другом в игры или не расходятся по спальням.

Изабель пришла, когда вечер был в самом разгаре. Большинство присутствующих были одеты по моде двадцать первого века, но в окружающей обстановке чувствовался дух старины. Музыку исполнял небольшой оркестр, состоящий из трех человек.

Подаваемая пища не входила в классическое меню островитян и больше напоминала европейскую кухню. Здесь были столики для карт и других азартных игр, но в данный момент почти все собрались вокруг женщины в костюме цыганки, которая занималась гаданием, сопровождавшимся смехом и грубыми комментариями.

– Люди во все времена любили слушать истории о себе.

Она почувствовала его присутствие раньше, чем он заговорил. Увидев Дюшейна, Изабель заулыбалась, очарованная его изумительным костюмом начала девятнадцатого века. Он напоминал ей самоуверенного Дарси[7] – не внешне, а стилем поведения, в особенности тем, что одновременно демонстрировал гордость и предубеждение.

– Как забавно! Словно попадаешь в прошлое. Хотела бы я иметь платье под стать тому, что вы сейчас носите. Что-нибудь с высокой талией и вышивкой по краям.

– В следующий раз, – с довольной улыбкой сказал он, отчего на его щеках появились ямочки. – В следующий раз все будет намного лучше, Изабель.

– Обещаете? – Это был не флирт, просто ей очень хотелось получше узнать этого человека, понять его, заставить его улыбаться.

– Ну конечно! – Дюшейн поднес к губам ее руку и поцеловал, после чего взял Изабель за локоть. – Давайте узнаем, что скажет о вас гадалка.

– А свою судьбу вы попросите ее предсказать? Или «хозяин», – она особо выделила это слово, – выше подобных вещей?

– Никогда бы не подумал, что вы можете быть такой желчной. Соблазнительной – да, но не желчной.

– А я бы никогда не подумала, что вам не понравится небольшой флирт. – Изабель старалась не смущаться от его дерзкого тона, почти уверенная в том, что так он пытается заставить ее выйти из равновесия, чтобы добиться превосходства. Или, думала она, может быть, это он лишился равновесия?

Оба молча двинулись вперед. Изабель думала о том, почему ее присутствие он воспринимает как некую пусть маленькую, но угрозу. Ведь это он разрешил ей приехать вместе с отцом Жубэ. Стало быть, его расстраивает не ее присутствие как медицинского работника – его что-то раздражает в самой Изабель Рейно.

Может, это то же самое, что раздражает ее, – его влечение к женщине, о которой он даже не может сказать, нравится ли она ему?

Гости, столпившиеся вокруг гадалки, расступились, пропустив хозяина дома, и с любопытством посмотрели на Изабель. Гадалка сидела за круглым столом. Место напротив нее было свободно, и она жестом указала на него Изабель.

– Дай мне, пожалуйста, руки, – сказала гадалка.

Женщина была сильно накрашена и одета в традиционное цыганское облачение, однако голос выдавал в ней одну из островитянок.

Улыбнувшись, Изабель положила руки на стол. Женщина взяла их в свои, после чего резко вскинула голову и заглянула ей в глаза. Между тем моментом, когда их руки соединились, и тем, когда встретились их взгляды, контакт был настолько сильным, что Изабель с трудом заставила себя сохранить на лице улыбку.

Усмехнувшись, женщина отпустила ее руки.

– Ты проживешь долгую и счастливую жизнь, так как наделена оптимизмом и страстью к неизведанному. Ты найдешь любовь, познаешь ее глубочайший смысл, но узнаешь также боль и утрату.

Гадалка сжала губы, словно хотела сказать что-то еще, но затем передумала.

– Будь осторожна, – наклонившись вперед, прошептала она. – Ты рискуешь не только своим сердцем.

Изабель закрыла глаза. Да, она это знала. Знала с того самого момента, когда впервые пела для Себастьяна Дюшейна. Изабель пожала женщине руку.

– Спасибо. Я все понимаю.

Когда она встала, ее место тут же заняла другая.

– Расскажи мне что-нибудь полезное.

Гадалка засмеялась.

– Если будешь неосторожна, то в этом путешествии потеряешь не только деньги.

– Что это значит? – спросила женщина.

Изабель отошла в сторону до того, как гадалка успела ответить. Она так и не поняла, что имелось в виду, но была уверена в том, что женщине не хотелось вдаваться в детали. Себастьяна нигде не было видно, потому она взяла у слуги бокал шампанского и принялась обходить помещение.

Следующий час прошел как в тумане – хоровод имен и ничего не значащая болтовня. Несколько мужчин и одна женщина изо всех сил пытались завлечь ее не только на беседу. Изабель не раз ходила на свидания и работала в некоторых не слишком приятным местах, так что подобный флирт нисколько не смущал ее.

Себастьян Дюшейн обнаружил ее в углу, беседующей с мужчиной, который не понимал слова «нет». Изабель только что пролила бокал шампанского ему на рубашку, когда Себастьян пришел к ней на выручку и потащил на танцпол.

– Это рил. Популярный танец времен Регентства. Следите за людьми в костюмах – научиться совсем нетрудно.

Это было весело. Танец напоминал кадриль, но в более элегантном исполнении. К тому времени, когда танцоры в последний раз поклонились друг другу, все запыхались и весело смеялись.

Следующая мелодия полностью изменила настроение.

– Это вальс, – сказал Себастьян, – но вальс эпохи Регентства. Он гораздо благопристойнее венского вальса, хотя в начале девятнадцатого века казался чем-то весьма сомнительным.

Держа Изабель на расстоянии вытянутой руки, Себастьян положил ей одну руку на плечо, а другую на талию. Они начали кружиться в танце, и через минуту Изабель уже казалось, что вокруг никого нет, что во всем мире они остались вдвоем, держа друг друга в объятиях.

Прижавшись к Себастьяну, Изабель на языке тела говорила ему, что не хочет никуда уходить, что хочет быть именно здесь. В глазах Себастьяна она видела радостное удивление, но он по-прежнему держал ее так, словно боялся, что она сбежит.

В конце концов он успокоился и вздохнул – этот слабый вздох Изабель расценила как проявление сладчайшего из наслаждений. Закрыв глаза, она мысленно представила, как они вдвоем танцуют на облаках, раскинувшихся на темном бархатном небе, а вокруг них бриллиантами сверкают звезды. Так выглядит рай, решила она, или нечто к нему близкое. Да, она согласна, чтобы это продолжалось вечно.

– Вечно? – переспросил Себастьян, и Изабель поняла, что произнесла это вслух. – Нет, не вечно, а лишь до тех пор, пока это будет вызывать дрожь. Я вам покажу.

Изабель открыла глаза как раз в тот момент, когда Себастьян ее поцеловал. О, это настоящий рай! Быть столь тесно связанной с тем, кого ты любишь… или можешь полюбить.

А затем все мысли исчезли в потоке эмоций и ощущений, связавших ее с ним более тесно, нежели прикосновение его губ. Ее душа раскрылась перед ним, ее сердце отдавало ему себя так же безоговорочно, как и все те части ее тела, которые к нему прикасались. Это был подарок, бескорыстный дар.

Но Себастьян не собирался так легко уступать. Изабель поняла это, когда поцелуй закончился. Себастьян выпрямился, потрясение в его взгляде уступило место страху – или это была боль? Он сразу же толкнул ее в объятия одного из мужчин.

– Возьми ее, Лео. Она более чем готова к тому, чтобы наскоро перепихнуться. Тебе даже не нужно будет снимать одежду.

Лео обхватил ее сзади, его руки схватили ее за грудь, возбужденная плоть прижималась к ее ягодицам. Когда он ткнулся носом в ее ухо, Изабель ощутила запах виски. Высвободив руки, она локтями ткнула ему в живот и была более чем довольна, когда он с проклятиями отшатнулся.

– Наскоро перепихнуться? Вы так сказали? – Изабель дала волю своим эмоциям. – Вы жалкая пародия на джентльмена!

– А вы несчастье для кавалеров.

– Вы меня не напугаете! – Она тут же доказала это, подойдя к нему поближе. Девушка чувствовала в нем гнев, желание, даже страх. Чего же он боится?

Он схватил ее за плечи и слегка встряхнул.

– Я вас запугаю!

– Нет, – мягко сказала Изабель, ее гнев угас, когда она поняла, что его тревожит. – Нисколько.

– Если я тебя возьму, ты никогда не будешь прежней. – Казалось, он ее умолял – в его голосе не было гордости. – Ты станешь просто шлюхой, потому что никогда не получишь такого удовлетворения с кем-то еще.

– Но и ты тоже уже не будешь прежним. Если ты боишься… – она подчеркнула это слово, – если ты боишься отдаться не только телом, но и душой, мы никогда не будем вместе.

На это Себастьяну Дюшейну было нечего сказать. Изабель чувствовала, как исчезает его страх, исчезает гнев и почти исчезает страсть.

– Время покажет, моя маленькая монашка.

– Почему ты так меня называешь? – Это обращение задело ее больше, чем все, что он говорил ранее. Именно поэтому, решила она, он и называет ее так.

– А кто еще, кроме монашки, знает одни псалмы и носится со своей добродетелью так, будто это ее самая главная ценность?

– Вот незадача! С таким потенциалом высококлассной проститутки – и монашка!

Эти слова, произнесенные стоявшим рядом мужчиной, напомнили Изабель, что они не одни.

– Нет, она уже не монашка, – сказал Себастьян, глядя ей в глаза, словно мог прочитать ее душу. – Думаю, они выгнали ее из-за флирта со священником.

Изабель почувствовала, как кровь отхлынула от ее лица.

– А ты полон презрения потому, что боишься, что если ты полюбишь другую женщину, она оставит тебя точно так же, как это сделала первая.

Если бы словами действительно можно было ранить, то они бы нанесли друг другу почти смертельные удары.

Изабель не могла в точности сказать, что ощутил Себастьян после того, как ей удалось раскрыть столь тщательно охраняемую им тайну, но гримаса боли и отчаяния, исказившая его лицо, заставила девушку почувствовать себя Иудой, предавшим Христа.

– Прошу прощения, – пробормотала она и выбежала из комнаты, не дожидаясь, пока они нанесут друг другу еще более чувствительные раны.

6

Выбравшись из кастильо, Изабель замедлила шаги и постаралась успокоиться. Слезы текли по ее щекам. Она сожалела о том, что не смогла сдержаться, что его оскорбления заставили ее нанести ответный удар. С ее стороны это было низко, это была самая худшая из ее неудач, и извинения тут ничего не изменят.

Улицы были пусты, свет горел лишь в доме знахарки. Сквозь открытую дверь было видно, что в комнате находятся какие-то люди. Решив, что произошел несчастный случай, Изабель отодвинула на второй план свои страдания, пробежала по короткой дорожке и вошла внутрь.

Собравшиеся там люди не были пациентами. Они играли во что-то типа домино, и хотя для этого, вероятно, не требовался алкоголь, каждый из пяти игроков после очередного хода неизменно делал глоток какого-то напитка.

– Ага! – сказала Эсме. – Ее-то мы и ждали. Подойди поближе.

Изабель поступила так, как ее просили, уверенная, что Эсме пьяна и завтра ни о чем не вспомнит. Однако Эсме ее удивила. От ее кружки шел явственный запах чая «Эрл Грей», в который, кажется, не было добавлено ничего, кроме сахара.

– Ну и молока, если бы оно было, – согласилась Эсме, как будто Изабель произнесла это вслух. – Но на острове до завтра не будет молока, поэтому я могу положить туда меда. – Она жестом указала на стул и сцепила ладони.

– Друзья, вы достаточно выпили моего спиртного, я благодарю вас за то, что вы провели со мной вечер, и приходите завтра, если понадобится лекарство от головной боли.

Никто не возражал. Допив налитое, гости нетвердой походкой покинули дом, хором выразив «наилучшие пожелания хозяйке».

Эсме почти минуту пристально смотрела на Изабель.

– Ты вернулась ко мне с чистой душой. Если бы я пила с друзьями, то не была бы настолько в этом уверена, но я удержалась, чтобы не дать себе обмануться. Теперь вижу – я зря старалась.

– Не могу сказать, что мне жаль тебя разочаровывать, – ответила Изабель, – но я рада, что ты настолько проницательная. И честная.

– Немногие понимают, как дорого может обойтись честность.

– Я ценю твою работу, Целительница, и никогда не сделаю ничего, что подорвало бы твою репутацию, если только это не будет угрожать чьей-то жизни. – Изабель замолчала, дожидаясь, пока Эсме недовольно кивнет. – Да, я знаю, как дорого может обойтись честность.

Встав, Эсме долила себе чаю и налила кружку Изабель. Плеснув обеим спиртного из глиняного кувшина, она поставила кружки на стол.

– Он разбил тебе сердце, – констатировала Эсме.

– Почему он такой черствый? Почему он одинок? В нем есть безмерная доброта, я это видела, чувствовала. Почему же, если у него доброе сердце, он считает, что похоть, пьянство и наркотики дают ответ на все вопросы? Почему он остается здесь, где он явно несчастен?

– Выпей чаю и завернись в платок. Это длинная история, которая испытает твою веру в мою честность.

Изабель взяла платок, который подала ей Эсме, и, хотя вечер был не слишком прохладным, накинула на плечи легкую шелковую ткань.

– Себастьян Дюшейн был прислан сюда на службу, когда в кастильо все еще находились военные – уже английские, а не испанские, которые и построили замок. Капитан Дюшейн влюбился в местную девушку, мать которой была целительницей. Нет, это была не я, – поспешно добавила Эсме. – Несмотря на опасения, мать, которая оказалась гораздо проницательнее большинства окружающих, все же разрешила своей дочери Анжелике выйти замуж за Себастьяна.

Эсме сделала глоток чая и добавила еще спиртного.

– Себастьян Дюшейн желал Анжелику. Он говорил, что любит ее, но на самом деле хотел заполучить ее красоту, ее сладость, ее чистое сердце. И это была прекрасная пара. Ее добродетель смягчала его плотские желания, а его властная наружность побуждала Анжелику ценить достоинства сильной личности.

Желая хоть как-то себя успокоить, Изабель откинулась на подушки софы. Эта история не могла хорошо закончиться.

– После того как окрестности опустошил сильнейший шторм, Анжелика сказала мужу, что должна помочь своей сестре, которая жила на другом острове. Себастьян разрешил, но настоял на том, чтобы она побыстрее вернулась, боясь, что разлука будет слишком серьезным испытанием для его супружеской клятвы. Как видишь, любовь была у него смешана с чересчур сильным желанием властвовать.

Изабель видела это и сейчас – по тому, что и как он говорил людям, по его поведению и манерам.

– В конце концов, когда она задержалась слишком долго, Себастьян Дюшейн настоял на ее возвращении. Несмотря на то что в этом месяце года штормило сильнее всего, Анжелика ему подчинилась и утонула в море. Из сорока человек выжили только три женщины и один священник.

– Священник? – приподнялась Изабель.

– Да, – кивнула Эсме. – Отец Жубэ занял место в спасательной шлюпке. Если бы он уступил его Анжелике, она осталась бы жива.

– Боже мой! – Изабель поднесла руку к губам.

– За смерть своей любимой дочери целительница прокляла Жубэ и Себастьяна Дюшейна и обрекла их на вечные страдания. Жубэ было запрещено появляться на острове – в том единственном месте, где ему больше всего хотелось жить, – до тех пор, пока он не искупит свою вину. Себастьяну Дюшейну был отдан в полное владение этот остров – но только остров, и ничего больше. Он обречен на то, чтобы жить только здесь, и не сможет покинуть остров, пока не добьется любви другой женщины, чье сердце будет таким же чистым, как сердце Анжелики.

– Это правда? Ты клянешься?

– Да, Изабель, клянусь всем самым дорогим, что у меня есть. Однако я еще не закончила. В оставшуюся часть моего рассказа поверить будет труднее. – Эсме отодвинула чай в сторону и на миг прикрыла глаза. – Это произошло осенью 1810 года. Себастьян живет здесь, оставаясь в том возрасте и в том времени, когда случилась эта трагедия. Уже двести лет.

Опрокинув свою кружку, Изабель вскочила.

– Этого не может быть!

– Нет, это так – клянусь могилой Анжелики. Себастьян может пользоваться современными версиями тех предметов, которые уже были изобретены к 1810 году. Он может читать любую книгу по своему выбору и носить одежду любого стиля, какой только предпочитает, но он не может пользоваться электричеством, телефоном или другими современными удобствами.

– А что случится, если он попробует?

– Оно или не будет работать, или вспыхнет в его руках, или рассыплется в прах.

Изабель на миг позволила себе в это поверить. Кастильо освещается с помощью свечей. Она нигде не видела компьютеров или телефонов. Там нет радиоприемников на батарейках или хотя бы старомодных радиопроигрывателей, что очень странно для человека, который так любит пение.

– Но хуже всего, Изабель, что Себастьян Дюшейн не может уплыть отсюда. За прошедшие годы полоса, которая связывает форт с основной частью острова, была разрушена штормами, и теперь даже жители острова могут покинуть его только в отлив.

– Но сюда могут приезжать люди из большой гостиницы на основном острове?

– Да. Себастьян устраивает свою версию суаре[8], которые были приняты в девятнадцатом веке, что привлекает в кастильо туристов. У него широкие взгляды на секс, и он очень любит экспериментировать.

– Стоп! – сказала Изабель. – Я не хочу больше этого слышать. Я тебе не верю. Ты или сумасшедшая, или пытаешься мной манипулировать.

– Думай что хочешь, девственница, – пожав плечами, сказала Эсме. – Но ты не сможешь быть чиста сердцем рядом с тем, в кого он превратился, а ведь это условие его спасения. Прямо настоящая головоломка, не так ли?

Встав, Эсме взяла за руку Изабель, не обращая внимания на разлитый чай.

– Подумай об этом, милая девушка; спи и молись своему Богу. Жубэ нашел для себя ответ – в тебе. Кто знает, может, я и ошибаюсь. Если это так и я не права, мы станем врагами. Как потомок той целительницы, я обязана проследить, чтобы Себастьян Дюшейн был наказан вечными муками.

Изабель была потрясена, что, наверно, отразилось у нее на лице.

– Ты меня убьешь?

– Убью? – искренне поразилась Эсме. – Ни в коем случае! Есть и другие способы сделать тебя нежеланной гостьей. Прошу тебя – не доводи дело до этого. Избегай его. Он заслужил свои страдания. – Провожая Изабель до двери, знахарка похлопала ее по руке. – Двести лет. Все это продолжается двести лет. Ты не первая девственница и не последняя. – Мягко вытолкнув ее наружу, Эсме захлопнула дверь.

Ее дом находился через пять строений, и хотя Изабель шла очень медленно, прогулка была недостаточно долгой, чтобы как следует поразмышлять над рассказом знахарки.

Повесив платье на крючок, девушка машинально почистила зубы и залезла в постель. Заснуть было невозможно, но в своей спрятанной в альков уютной постели Изабель чувствовала себя в полной безопасности.

После многочисленных стирок простыни были мягкими и такими же ослепительно-белыми, как островное солнце.

Немного успокоившись, Изабель начала молиться. Если даже она и не уснула в полном смысле этого слова, у нее начались видения. Она увидела себя вместе с отцом Жубэ на борту какого-то судна, несущегося по волнам бушующего океана.

– Мы в безопасности, – заверил ее отец Жубэ. – Это ему грозит опасность.

В своем сне Изабель могла видеть плывущего мужчину, который отчаянно боролся с волнами, но вместо того, чтобы приближаться к судну, все больше удалялся от него.

– На самом деле нетрудно поверить, что дьявольское проклятие может держать в плену этого человека и эту полоску земли. – Священник снял со стены деревянный крест и поднес его к сердцу. – Изабель, веришь ли ты в чудеса, о которых говорится в Библии?

Изабель кивнула, и отец Жубэ продолжил:

– Ты уже сталкивалась с чудесами в своей работе. Почему же так трудно поверить в проклятие?

– Оно ужасно.

– Да. Как те самолеты, которые разрушили Центр международной торговли. Как рабство в Америке, как стрельба по невинным детям в средней школе «Колумбайн»[9]. Это были ужасные события, последствия которых испытали на себе миллионы людей.

– Но есть много других проклятий вроде того, которое вынужден терпеть Себастьян, проклятия, которые не затрагивают весь мир. – Он покачал головой. – Мы могли бы избавиться от всех этих событий, крупных и мелких, если бы лишь один человек поступил так, как надо.

– Что значит «так, как надо»?

– Один Господь знает, кто или что привело бы к другому окончанию подобных трагедий, но всегда есть кто-то, кто мог бы изменить ход событий.

– Но ведь никто не остановил взрыв в Оклахома-Сити[10] или холокост?

– Это так. Но ведь кто-то изменил намерения человека, который собирался уничтожить мост через залив Сан-Франциско, или тех людей, которые собирались уничтожить токийский водопровод. Прекрасный рассвет убедил твою мать не делать аборт, чтобы избавиться от тебя.

– Да. Я знаю эту историю, но не знаю остальных.

– Никто о них не знает, поскольку этого никогда не происходило и никогда не произойдет. Добродетель изменила их намерения, и ненависть покинула их. А ты, Изабель, именно та, кто может изменить жизнь Себастьяна Дюшейна.

– Вы просите от меня слишком многого.

Отец Жубэ замолчал, и Изабель понимала, чего он ждет.

– Я вела очень замкнутый образ жизни – по крайней мере до того, как стала медсестрой. И даже после этого у меня никогда не было серьезного романа. Как я смогу помочь мужчине, столь погрязшему в легкомысленных развлечениях? – сложив руки на груди, спросила Изабель.

– Несмотря на его образ жизни, ты видишь в нем добро. Ты освободила меня от проклятия. Твое сердце полно любви. Когда в тот день в церкви наши глаза встретились, я ощутил величайшую надежду – словно ты все поняла.

– Это абсурд, и вообще вы мне всего лишь снитесь. – Она отобрала у него крест и повесила его обратно на стену. – Так мое сознание пытается во всем разобраться.

– Изабель, не позволяй своей рациональной стороне отвергать то, во что верует истинно религиозный человек. Оглянись вокруг себя, и ты увидишь, что знахарка говорит тебе правду. – Хотя он мягко похлопал ее по руке, в голосе отца Жубэ звучала настойчивость.

Прокричал петух, и Изабель очнулась. Образ священника исчез вместе с бурей и бушующим морем.

Сегодня небо было свинцовым, словно надвигался дождь. Вырвав страничку из блокнота, Изабель написала записку, что берет сегодня выходной, и подсунула ее под дверь. После этого она направилась к кастильо, твердо намереваясь разобраться во всем до конца.

Сначала она зашла на кухню – массивный подвал, в котором было прохладно, так как помещение в основном располагалось под землей. Под потолком было несколько окон, через которые поступал свет.

Вся домашняя работа выполнялась вручную, и даже утром здесь находились пять человек, проворно готовивших обед. Персонал вел себя приветливо, хотя шеф-повар и не скрывал своего раздражения по поводу того, что его отвлекают от дела. Вообще на кухне наблюдалась странная смесь девятнадцатого и двадцать первого века.

Здесь были современные часы, но не было таймеров. Ложки всех видов, кроме пластмассовых, но никаких проволочных венчиков или сбивалок для яиц. Сушильная печь, но никаких признаков микроволновки или обычной камбузной плиты. Большие фарфоровые раковины выглядели вполне современно – в отличие от ручного насоса.

Побродив по кастильо, Изабель смогла представить себе, как выглядел этот замок до того, как стал тюрьмой с единственным узником. Когда-то он вмещал сотни солдат и по тем временам являлся внушительным сооружением.

Кастильо де Геррерос был построен не одну сотню лет назад, но особых признаков упадка нигде не наблюдалось.

Изабель нашла комнату, в которой очнулась после кораблекрушения. Теперь ей стало понятно, почему здесь стоят свечи и кровать под балдахином.

Выходившее в сторону гавани окно было открыто, с пляжа доносились веселые крики.

Группа мужчин и мальчиков постарше играла в какую-то игру. Ее внимание, однако, привлек Себастьян. Раздетый до нижнего белья, представлявшего собой что-то среднее между шортами и боксерскими трусами, он разительно отличался от остальных островитян, смуглых и низкорослых.

Игра включала в себя пробежки и удары по мячу – некая смесь футбола и кикбола[11], явно местного происхождения. Периодически игра останавливалась, все что-то пили из различных кувшинов, смеялись и шутили.

Себастьян был в таком хорошем настроении, что Изабель с трудом узнавала в нем человека, который вчера вечером так ужасно с ней обошелся. Ей нравилось смотреть, как он управляет своим телом, как проворно обходит соперников, пытающихся остановить его продвижение, как нагибается, уперев руки в колени и пытаясь восстановить дыхание, нравилось смотреть на его рельефные мышцы и изгибы ягодиц.

Неожиданно игра стала более напряженной, один из игроков выскочил вперед и ударил юношу из команды соперников.

Игра остановилась, и Себастьян из простого участника превратился в тренера. Обняв мальчика за плечи, он отвел его в тень и начал разговор. Собственно, говорил в основном мальчик, Себастьян больше слушал.

Не обращая внимания на эту дискуссию, остальные игроки либо утоляли жажду, либо уходили в тень, чтобы немного охладиться. Очень скоро Себастьян с парнишкой вернулись к команде, мальчик что-то сказал тому, кого ударил, и игра возобновилась, вся недоброжелательность полностью исчезла.

Состязание закончилось через несколько минут под одобрительные возгласы и взаимное похлопывание по спине. После этого мужчины сбросили с себя одежду и побежали к воде. Зайдя в нее по пояс, Себастьян обернулся и помахал рукой Изабель.

Она приветственно подняла руку, но отпрянула от окна, когда другие попытались выяснить, кому он машет.

В течение этих нескольких минут девушка узнала о Себастьяне больше, чем за все их совместные разговоры. Он прирожденный лидер, пользующийся уважением островитян, способный играть в команде, а при необходимости выполнять роль миротворца. Физическая сторона жизни – причем не только секс – доставляет ему удовольствие. Ах да, еще у него прекрасное тело.

Как жаль, что его таланты так долго были ограничены этим крошечным мирком. О, если бы был хоть малейший шанс, она смогла бы, она постаралась бы его освободить. Подумав об этом, Изабель осознала, что и в самом деле поверила, будто Себастьян Дюшейн и отец Жубэ были прокляты. Двести лет назад.

Этому не было никаких доказательств – лишь человек и остров, и аура, которая их окружала. Несмотря на молодость, отличное здоровье и то, что все называли его «хозяин», создавалось ощущение, что Себастьян Дюшейн не принадлежит к этому миру.

Однако желание помочь и реальные действия, не связанные с унижением, – вещи совершенно разные. Изабель не имела понятия, как это можно сделать, и от всего сердца молилась о том, чтобы найти решение.

Оно есть. Эти два слова прозвучали тихо-тихо – словно шум дождя за стеной.

Она снова начала молиться – теперь уже о том, чтобы Себастьян в это поверил. На сей раз она не услышала тихих слов, уверявших ее в том, что так и будет.

7

Дни шли один за другим, складываясь в недели, и Изабель стала задумываться о том, не ошиблась ли она с целью своего пребывания на Исла Пердида. Не ввело ли ее в заблуждение обаяние Себастьяна Дюшейна? Его ужасный мир, его раненое сердце, его неотразимая сексуальность – все это преследовало ее, но вот уже почти три недели она нигде его не видела.

Ее работа с Эсме и с островитянами приносила свои плоды. Знахарка не возражала против того, чтобы Изабель провела вакцинацию и детей, и взрослых против наиболее распространенных заболеваний.

Она начала выполнение макетной программы, используемой большинством имеющихся в мире организаций здравоохранения. Частью этого процесса было ведение учета как обычного лечения, так и неотложной помощи.

Вести документацию было само по себе довольно нудным занятием, но нужно было еще и убедить жителей деревни, что прививки предотвратят болезни, а не вызовут их. Помогать ей с бумажной работой островитяне отказывались под самыми разными предлогами.

Эсме была превосходной повивальной бабкой, так что женщины в деревне неплохо переносили роды. Как правило, девушки вступали в брак в шестнадцать лет и через год становились матерями.

Деревня представляла собой классическую коммуну, жизнь которой не испытывала особого вмешательства извне. Островитяне питались в общей столовой, и те немногие, кто не работал на Себастьяна Дюшейна, ловили рыбу и собирали фрукты и овощи для всей деревни.

Никто из жителей не работал в гостинице. Те, кто уходил туда по заливаемой в прилив полоске земли, обратно уже не возвращались. В этом не было ничего мистического – жизнь двадцать первого века являлась для них слишком большим соблазном.

В то время как работа с островитянами была достаточно плодотворной, у Изабель отсутствовали всякие контакты с замком. Каждый вечер она отправлялась туда петь, и каждый вечер один из слуг на пороге сообщал ей, что Себастьян принимает гостей и не желает ее слушать.

На четвертой неделе ее работы Себастьян пришел в деревню сразу после завтрака, когда Изабель уже возвращалась в свою хижину.

Хозяин появился в столовой, когда там никого не было, кроме детей, уныло склонившихся над фруктами и овсянкой.

Возбуждению их не было предела. Мальчики и девочки сразу же обступили Себастьяна, присевшего на скамейку, которая стояла рядом со столовой. Изабель наблюдала, как он выслушивает их рассказы, любуется игрушками и предлагает встретиться на пляже.

– Да! Да! – хором закричали дети. – Пойдемте прямо сейчас!

– После школы! – возразил он.

– Оооо! – застонали они.

– Если вы сегодня будете прилежно учиться, миссис Учительница разрешит вам уйти пораньше. Я буду ждать, и неважно, где окажется солнце, когда вы освободитесь.

Поднявшись все как один, дети – Изабель насчитала пятнадцать человек – стремглав побежали в классную комнату, где их ждала миссис Учительница. Помахав рукой Себастьяну, она покачала головой и последовала за ними в класс.

Улица была пуста.

– Думаю, сегодня ей будет трудно привлечь их внимание. – Изабель подошла к Себастьяну и, к его удивлению, коснулась его плеча.

– Прошу прощения, я… – начала Изабель и осеклась, увидев на его лице гнев. – Что такое?

– Мы же договорились, миссис Медсестра. Вы должны каждый вечер приходить в замок и петь. А вы уже три недели там не появляетесь. Вы хотите наказать меня за то, что я не желаю получать удовольствие от вашего тела?

– Ваши слова звучат так, словно мое тело существует для того, чтобы вы его использовали. – Она старалась говорить спокойно, хотя внутри у нее все кипело. – В наше время мужчины не такие сексисты[12], и к интимной близости я отношусь иначе, чем вы. Для меня это способ выразить свою привязанность, физически разделить свою любовь с другим человеком. В этом участвуют не только тела, но и разум, и сердце.

– Изабель, мы все друг друга «используем», как ты сказала. Сейчас я тебе это продемонстрирую. – Он затащил ее в столовую, прижал к стене и начал целовать. Его губы прижались к ее шее чуть пониже уха. Изабель подняла руки, чтобы оттолкнуть Себастьяна, но поцелуй обворожил ее, и вместо этого она обняла мужчину за шею.

Это больше чем страсть, больше чем желание – это чувство было гораздо сильнее. Изабель пыталась убедить его в этом, когда их губы встретились и она раскрылась перед ним. Раскрылись губы, раскрылось тело, раскрылось ее сознание, ее сердце.

Он внезапно прервал поцелуй. Изабель ощущала его напряжение, и это возбуждало ее.

– Разум и сердце здесь ни при чем, простодушная девственница. Это одна лишь страсть во всей своей силе. Если ты считаешь, что это и есть полное слияние, то ты поразительно безграмотна. Это только начало, хотя я и сомневаюсь, что ты когда-нибудь освободишь скрывающуюся в тебе распутницу.

Щеки Изабель вспыхнули, ведь она не только знала, на что способна, но и не раз воображала, как они вместе исполнят ее самые дерзкие мечты.

– Ты играешь словами, Себастьян. Неужели в 1810 году все мужчины вели себя так оскорбительно? Или ты так привык к тому, что тебя называют «хозяин», что считаешь себя выше остальных?

– Ты меня раздражаешь.

«Все говорит само за себя», – подумала Изабель. Он похож на провинившегося школьника, который делает вид, будто он не влюблен в девочку, однако, напомнила себе Изабель, он явно не школьник, и слово «влюбленность» здесь совершенно неуместно.

– Твои разговоры о любви и участии – чистая фантазия. – Он стоял, уперев руки в бока, и уже не злился на нее, а был очень, очень расстроен. Они оба испытывали это чувство.

– Нет, любовь – это не фантазия, – настаивала Изабель. – Я знаю, что буду твоей, так же ясно, как знаю, какой сейчас день, но и ты будешь моим, Себастьян Дюшейн, и в этом вся разница.

Изабель разгладила брюки и рубашку и сделала шаг назад.

– С тех пор как я последний раз тебя видела, я каждый вечер приходила в кастильо и каждый вечер мне говорили, что ты «принимаешь гостей» и не желаешь слушать мое пение.

В ответ Себастьян лишь прищурился, поэтому Изабель вышла из столовой и быстро направилась к своей хижине, чтобы приготовиться к приему пациентов.

– Подожди!

– Я уже опаздываю, – не снижая темпа, сказала она.

Заулыбавшись, Себастьян прибавил шагу и пошел с нею рядом.

– В последнее время ты очень занята. Кортес говорит, что началась программа иммунизации.

– Да, меня очень обрадовало, что миссис Эсме так хорошо отнеслась к этой идее.

– Я в этом не сомневался.

Услышав его презрительный тон, Изабель замедлила шаг и посмотрела на него:

– Почему ты говоришь об этом таким тоном?

– Изабель, милая, я никогда не говорил, чтобы тебя не пускали в кастильо.

Теперь она остановилась.

– Не говорил? Но тогда почему мне велели уходить? – У нее было неприятное ощущение, что она уже знает ответ.

– Ты знаешь почему. Потому что Эсме не хочет, чтобы мы были вместе. Догадываюсь, что Эсме велела привратнику отослать тебя обратно. Она загружает тебя работой, а меня отвлекает.

– То есть ты принимаешь гостей? – Изабель не хотела выглядеть чересчур застенчивой, но только так можно было осторожно выяснить, занимался ли он сексом с кем-нибудь еще.

– Каждый вечер, – уныло кивнув, сказал он. – Эсме давно и тесно связана с теми, кто в отеле занимается обслуживанием постояльцев. Женщина за стойкой – ее двоюродная сестра, а мужчина – ее внук. Они постоянно ищут гостей, которые отвечают моим вкусам.

Изабель постаралась не показать своего отвращения.

Он засмеялся.

– Твое стремление к святости столь же забавно, сколь и очевидно. Решай, Изабель. Ты можешь быть или святой, или женщиной. Или – или.

– Тогда ты не понимаешь, что такое вера в Бога.

– О, было бы просто счастьем, если бы ты меня просветила.

– Да, это так. – Изабель ни разу не слышала от него слово «счастье». Это был очень маленький, крошечный шаг в правильном направлении.

– Приходи сегодня вечером, Изабель.

– Хорошо, я приду.

Себастьян проводил ее взглядом. Переполнявшая ее радость бытия вызывала чувство нежности, ее честность удивляла и забавляла. Возможно, будет правильнее не спешить затащить ее в постель. Давнишний танец с ней был гораздо менее предсказуемым, чем то, что произойдет в постели.

К этому времени он посетил всех жителей деревни. Полуденный колокол позвал на обед, когда он заходил в ворота замка. Хотя Себастьян не нуждался в пище, он любил послеполуденный отдых, являвшийся частью островной жизни. Он немного поспит и затем отправится на пляж, чтобы провести время с детьми.

Когда он задремал, к нему во сне пришел Жубэ и присел рядом на громадную скалу, отбрасывавшую густую тень на обращенный к западу пляж. Мужчины не глядели друг на друга, а смотрели на приближающийся парусник. Оба были встревожены, но старательно делали вид, что это не так.

– Значит, Эсме опять взялась за старое, – начал священник.

Себастьян двести лет не слышал его голоса, но сразу узнал знакомую скрипучую нотку – результат слишком большого пристрастия к курению.

– Она изо всех сил старается держать Изабель Рейно от меня подальше. – Себастьян бросил камешек в воду, тихо плескавшуюся у их ног. – Что, знахарка действительно думает, будто девушка сможет помочь мне преодолеть проклятие?

– Да, думаю, что так.

– Никакая женщина не может быть столь чиста сердцем, благородна и покладиста, какой была Анжелика. – Он почувствовал, как ветерок усилился. – Моя любовь к ней стала причиной ее смерти, и я вполне заслужил каждый проклятый год, проведенный на этом острове. Кстати, все было не так уж и плохо.

– Чепуха! Меня вы не обманете. Секс – это бесконечные поиски утраченного. Вы не хуже меня знаете, что он ничего не изменит к лучшему.

– Не надо читать мне проповедь. Все эти двести лет вы тоже не сохраняли обет целомудрия.

– Я сохранял его дольше, чем вы думаете. Разница между нами в том, что я знал, что это не решение проблемы. – Жубэ поднял голову. Ветер стал еще сильнее, с запада наплывали первые облака. – А еще я верил, что смогу найти спасение. Я его нашел и теперь наконец обрел покой. Нужно ли напоминать вам о том, что Изабель сыграла в этом ключевую роль.

– Я не собираюсь наблюдать за этим снова, Жубэ.

Небо стремительно темнело. Себастьян чувствовал, как в воздухе собирается дождь.

– Тогда проснитесь и перестаньте себя мучить. – Священник вынужден был кричать, так как ветер заглушал слова. – Себастьян, дайте женщине то, что она вам дает, и увидите, как все изменится. Это не причинит вам больше страданий, чем вы ощущаете сейчас.

Себастьян проснулся от звука разбившейся посуды и последовавшего за этим приглушенного ругательства слуги. Поднявшись, он стряхнул с себя остатки сна и подготовился к встрече с единственными на острове действительно непорочными душами.

8

Присутствие детей всегда укрепляло Себастьяна духом и придавало ему сил. Их учительница была действительно одаренной женщиной, она с самого начала старалась привить своим подопечным чувство ответственности и желание заботиться о ближних. Всегда находились желающие проводить до дома маленькую слепую девочку или прочитать ей задание по арифметике.

К тому времени, когда на кастильо опустился вечер, Себастьян уже смыл с себя соль и песок и переоделся, готовый принять следующего гостя. Сидя в кресле у камина, в котором горел слабый огонь, совершенно ненужный с точки зрения тепла, но создающий уют, Себастьян размышлял о том, что говорил ему во сне Жубэ. Прежде чем он успел что-то решить, Себастьян услышал голос Изабель и вышел на галерею.

– Я приду к тебе, когда ты будешь во мне нуждаться. Я освобожу тебя от всех твоих страхов. Ты должен лишь принять меня и поверить, что я всегда буду рядом.

Себастьян провел рукой по лицу и почувствовал, что его ладонь стала влажной. Когда Изабель закончила петь, тронувшие его слова все еще эхом звучали в его голове:

– Я освобожу тебя от всех твоих страхов. Ты должен лишь принять меня.

Раньше никто не называл то, что он чувствовал, страхами. Себастьян понял, что даже не задумывался ни о чем подобном, пока не услышал от Изабель эти слова.

Страхи. Он действительно боялся, боялся десятков самых разных вещей.

Боялся того, что если снова полюбит, то умрет. Боялся того, что не знает, как любить. Чувства столь же несовершенны, как и человек, к которому их испытываешь. Его страсть стоила жизни Анжелике. Может, страх потерять любимую все эти двести лет и удерживал его от поисков любви? Он так и не смог понять, было ли это частью проклятия или его собственным недостатком.

Но больше всего он боялся, что Изабель умрет, если он хотя бы попытается полюбить ее. Он положил голову на руки и дал волю слезам. Страх настолько обессилил его, что он плакал как ребенок.

Изабель покинула кастильо, недовольная тем, что Себастьян не появился, когда она закончила песню. Он нашел время, чтобы подбодрить всех, кроме нее.

Разыскав место, которое она называла своим, – маленькая рощица из очень старых пальм, дарующая ей ощущение некоего убежища, – она уселась на пенек с желанием с кем-нибудь поговорить.

Под дуновением легкого вечернего бриза пальмы шелестели листвой. Изабель не думала, что это какое-то божественное послание – как и шуршание песка и другие ночные звуки. Тем не менее это вдохновило ее, сидя в тишине, возвысить свое сердце в молитве. Она была частью природы, так же как природа была частью ее. Изабель старалась убедить себя, что она неодинока.

Небо озарила очень яркая падающая звезда, и Изабель радостно засмеялась.

– Да, я понимаю, что должна говорить сердцем, и меня обязательно услышат. Я знаю один псалом, который учит этой истине. Но сейчас мне хотелось бы с кем-то поговорить.

– Можешь поговорить со мной, Изабель. – Вынырнув из тени, Себастьян сел напротив нее на ствол пальмы, много лет назад поваленной штормом.

– Где ты был сегодня вечером? – резко спросила она.

– Ты же пела «не бойся и знай, что я здесь». К тебе самой это не относится?

– Нет, – сказала она, демонстрируя, что умеет проповедовать, но у нее плохо получается жить согласно своей же проповеди. – Одно дело говорить, а другое – жить и следовать сказанному.

– Мне понадобилось время, чтобы справиться со своими страхами.

– Какими страхами?

– Их список получается слишком длинным. Но больше всего я боюсь потерять то, что больше всего люблю.

– Это неизбежно, Себастьян. Мы все сталкиваемся с подобным страхом.

– Да, но не все навлекают смерть, как это сделал я.

– Ты ведь считаешь себя «хозяином», не так ли? Это могло случиться по сотне причин, и одна из них заключается в том, чтобы свести нас вместе. Как еще можно соединить предназначенные друг другу души, которые разделяет двести лет?

– Ну, это фантазия.

Она засмеялась.

– Не больше, чем на двести лет затеряться в раю.

– Значит, ты думаешь, что нас свело вместе божественное провидение?

– Ни в коем случае. Думаю, мы могли не встретиться по десяткам разных причин. Но каким-то чудом я оказалась здесь, рядом с тобой. – Ее глаза наполнились слезами, которые потекли по щекам. Изабель плакала не от печали, ее переполняла такая глубокая вера, что она не могла сдержаться.

– Отец Жубэ назвал твое проклятие чудом дьявольского происхождения. Я думаю, он ошибается.

– Неужели?

– Возможно, душевная боль – это скрытый дар. Возможно, тьма отбрасывает тень на все добрые события.

Она подошла к нему и заглянула ему в лицо, совершенно очарованная его внешностью. Слезы у нее уже высохли.

– Себастьян, возможно, в мире нет чистого добра и зла, а есть лишь приглашение жить полной жизнью.

Он улыбнулся и поцеловал ее так, словно не мог дать другого ответа. Этот поцелуй, наполненный сладостью, которую она никогда раньше не испытывала, вселил в нее надежду.

– Для меня здесь слишком много теологии. Я пришел пригласить тебя вместе понаблюдать за восходом луны.

– Отлично. Думаю, ты знаешь отличное место.

– Знаю. – Слегка поклонившись, он предложил ей свою руку.

Себастьян вздрогнул, когда девушка дотронулась до него, и Изабель подумала, что для них обоих сегодня вечер открытий.

– Это далеко?

– На вершине форта.

– Давай поспешим. Я не хочу пропустить этот момент.

Когда они поспешно взбирались вверх по пандусу (по словам Себастьяна, по нему вкатывали пушки), Изабель крепко держалась за его руку. Они пробежали по внешней стене, на которой стояли пустые орудийные лафеты, и по трем лестничным маршам поднялись наверх. На самом верху кастильо находились караульные помещения, сосредоточенные в основном в той части крепости, которая выходила в сторону гавани.

Все это время они держались за руки. У Себастьяна это получалось неуклюже, и за это он нравился ей еще больше.

Отпустив его руку, Изабель поднялась на стену и посмотрела на гавань.

Она его любит.

Конечно, любит. Глупая девчонка, обругала она себя. Да разве может быть иначе? У нее больше не осталось сомнений.

Повернувшись, Изабель прислонилась к скале и тут же почувствовала, как та покачнулась. Падая, девушка вскрикнула, ударилась ногой о сломанный край стены и полетела в темноту.

– Нет! – заревел Себастьян. Успев схватить ее за руку, он притянул Изабель к себе. Оба упали на колени. Изабель держалась за него так, словно он был ее единственным спасением. Уткнувшись лицом ему в грудь, она слушала, как с какого-то другого бастиона отваливаются куски стены.

– Я собиралась сказать тебе, какое там отличное место, – прошептала Изабель. – Но оно не сравнится с твоими объятиями.

Отстранившись, Себастьян обхватил руками ее лицо.

– Не умирай, слышишь? Я не хочу иметь на своей совести еще одну жизнь.

– Со мной все в порядке.

Себастьян поцеловал ее, как будто прикосновение его губ могло обеспечить ей безопасность. Она снова ощутила сладость, а также желание. Это было все, что она хотела. Обняв Изабель, мужчина принялся ее укачивать, это возбуждало и одновременно успокаивало.

– Мы пропустим восход луны, или ты считаешь, что луна будет нас дожидаться? – коснувшись губами его уха, прошептала она.

Поднявшись, Себастьян взял ее за руку.

– Иди сюда. И не подходи к стене слишком близко.

– Хорошо, – сказала она и последовала за ним. Посмотрев на небо, Изабель увидела множество звезд, таких прекрасных и таких близких, что, казалось, до них можно достать рукой. – Это одно из самых потрясающих мест на земле.

Прижав ее пальцы к своим губам, Себастьян развернул ее лицом к востоку, где над горизонтом только что показалась луна. Обнявшись, они смотрели, как луна совершает свое плавное восхождение.

Два человека из самых разных времен и мест, которые нашли друг друга. Которые вместе положат конец проклятию чудом любви, которую Господь подарил человечеству.

Себастьян повел ее к скамье, похожей на ту, которые стояли вдоль стен во внутреннем дворе замка. Эта была более обшарпанной, но все же достаточно удобной, если сидеть очень близко друг к другу.

– Твои волосы настолько густые, что я не могу понять, как тебе удается держать голову прямо, – проведя рукой по ее волосам, сказал Себастьян. – Но когда я прикасаюсь к ним, кажется, что они из тончайшего шелка.

Они поцеловались, а затем еще раз.

– Расскажи мне про монастырь, Изабель.

Ее глаза наполнились слезами. Изабель зажмурилась, но кивнула, и Себастьян отстранился и сложил на груди руки, терпеливо дожидаясь ее рассказа.

Так зарождается доверие. Изабель понимала, что первый шаг должна сделать именно она. Дело было не только в мужской сущности – просто этот конкретный мужчина давно уже забыл, что такое доверие.

Закрыв глаза, Изабель мысленно представила себе монастырь, слишком огромный для нынешней небольшой общины, с его гулкими залами и постоянно раздающимся пением псалмов. Память услужливо всколыхнула ту часть ее сознания, которая стремилась стать ближе к Богу.

– Я пришла в монастырь сразу после школы. Я родом из Небраски. – Она посмотрела на Себастьяна. – Ты знаешь, где находится Небраска?

– Где-то в средней части Америки, – без особой уверенности предположил он.

– Ну да, на Среднем Западе. Мои родители владели фермой, находившейся в пятидесяти милях от ближайшего населенного пункта. Поэтому они направили меня в пансион для девочек, которым управлял очень прогрессивный женский монашеский орден. Когда я была на втором году обучения, мои родители умерли, и оставшиеся два года я проводила каникулы у родственников, которых это не особо радовало.

– Я очень сочувствую, хотя мне трудно представить кого-то, кто бы был тебе не рад. – Он поцеловал ее макушку. – Здесь бы такого никогда не случилось.

– Да, Кортес рассказал мне, как у вас здесь заботятся о детях, – сказала Изабель, сделав вид, будто не понимает подтекст его слов. – Ваша община производит сильное впечатление, Себастьян, но это работает лишь в небольших масштабах с просвещенным руководителем во главе.

– Да. Думаю, тут больше подошло бы слово «деспот».

Кулаком правой руки она мягко ткнула его в бок.

– Ты изо всех сил стараешься выглядеть распущенным и… – Выпрямившись, она подняла указательный палец с тем, чтобы он знал, что она говорит серьезно. – Должна сказать тебе, Себастьян, что человек, которого я стараюсь получше узнать, – это тот, которого я сегодня видела на пляже с детьми. Тот, который посадил себе на спину слепую девочку и сделал ее лидером группы. Тот, который позволил закопать себя в песок. – Сложив руки на коленях, она явно ждала его ответа.

– Да, миссис Медсестра, я знаю, что ты стараешься хорошо обо мне думать, и весьма сожалею, что вынужден объяснить столь благородной персоне: я играю с детьми только затем, чтобы, когда они вырастут, они были мне преданы; они останутся и будут служить мне, как служили их родители.

– Чепуха! Ты играешь с ними потому, что они напоминают тебе о том, о чем ты больше всего скучаешь.

Он засмеялся:

– Тебя трудно обескуражить.

– Да, это так. В своей жизни я не раз встречалась с разочарованиями.

– И одним из них была жизнь в монастыре?

– Да. – Вздохнув, она взяла его за руку. – Мне очень повезло, что мать настоятельница меня понимала. Когда меня несколько раз обвиняли в недостойном поведении, она отводила меня в сторону и успокаивала.

Изабель прислонилась головой к стене, думая о том, что сейчас сказала бы о ней мать настоятельница.

– В конце концов она помогла мне понять, что я не столько хочу быть монахиней, сколько жажду находиться в таком месте, где я могла бы испытать чувство общности, где я бы считала себя своей, чувствовала, что нужна другим, как была нужна своим родителям.

О, об этом все еще больно говорить, больно вспоминать тот день, когда она взяла единственный маленький чемодан и покинула свой второй дом. На руку ей капнула слеза, и Себастьян вытер ее пальцем.

– Мы все хотим чувствовать себя нужными.

– Думаю, да, но я искала не в том месте. В этом смысле у нас есть нечто общее, Себастьян.

Он не клюнул на эту приманку.

– И сколько ты пробыла в монастыре?

– Три года. Орден помог мне найти стипендию для обучения в медицинском колледже, к чему я давно проявляла склонность. Окончив его, я нашла благотворительную организацию, которая согласилась подготовить меня в качестве помощника врача, если я два года у них отработаю. Я закончила у них работать после того, как Новый Орлеан, в котором находилась клиника, был разрушен ураганом «Катрина». Две недели спустя я была в церкви, когда отец Жубэ вызвал добровольцев поехать сюда на год, и вот я здесь, сижу рядом с тобой в эту прекрасную ночь и хочу говорить обо всем, кроме своего прошлого.

– Какое у тебя насыщенное прошлое!

– Не знаю, шутишь ты или нет, но с тех пор, как я покинула Небраску, у меня следовало одно приключение за другим! – Выпрямившись, Изабель поняла, что сумела привлечь его внимание.

Да еще как!

Себастьян смотрел на нее, как ребенок смотрит на лакомство, или как акула, которая выжидает момент, когда сможет наброситься. Изабель отвернулась, пока список сравнений не стал еще более устрашающим.

– Я работала с проститутками в Мехико и с бездомными в Таиланде после цунами. Я лечила детей и солдат в Африке и видела замученного святого. Я видела людей, умиравших из-за отсутствия элементарных вещей, и была свидетелем удивительных исцелений. Бог все время находится среди нас и помогает нам. Я знаю это так же хорошо, как знаю слова гимнов, которые пою.

Изабель замолчала, испугавшись, что Себастьян заснул.

– Извини, но ведь ты сам спросил.

– И пройдя через все это, ты до сих пор девственница?

– Да, и если это единственное, что тебя интересует, то я извиняюсь, что рассказала тебе обо всем. – Его вопрос сильно обидел ее. – Думаю, у тебя что-то вроде сексуальной зависимости. Знаешь, сейчас это считается болезнью.

– О, то, что я испытываю, – это гораздо хуже. – Он сгреб ее в охапку и поставил на ноги. – Не представляю, как любой мужчина, находясь в здравом уме, может тебя не добиваться.

– Они и добивались. Но я решила, что буду ждать до тех пор, пока это будет иметь для меня значение. – Она немного подумала. – Себастьян, в наше время женщина имеет право сказать «нет». И все должны уважать это решение.

Они молча смотрели друг на друга.

– Но ведь ты не говоришь мне «нет», – наконец сказал Себастьян. – Ты не рассказала бы мне свою историю, если бы не захотела стать ко мне ближе, не так ли? А я не спросил бы, если бы не хотел стать ближе к тебе.

«Именно так», – подумала она.

– Становится холодно, Изабель. Пойдем выпьем чаю или вина. – И он направился к лестнице.

– Себастьян, здесь совсем не холодно.

Обернувшись через плечо, он заговорщически улыбнулся.

– А ты притворись, что это так.

Когда они подошли к его гостиной, Себастьян замешкался перед дверью.

– Да, – с нежностью глядя на него, сказала Изабель. – Лучше чаю.

Его улыбка исчезла, и он поклонился ей так, словно она только что сделала ему величайший подарок.

9

Себастьян чувствовал себя так, словно Изабель только что преподнесла ему в дар самое дорогое – не свою девственность, а свое сердце. Игнорируя тот страх, который вызывало у него слово «любовь», Себастьян поклонился и последовал за Изабель в свою спальню.

Не обращая внимания на длинную кушетку, Изабель прошла прямо к кровати.

– Чай будет позже, – не то спрашивая, не то утверждая, сказала она, и Себастьян подумал, что Изабель умеет читать мысли.

Он смотрел, как она снимает туфли, песок сыпался с ее ног. Ее ступни были так же очаровательны, как и все остальное, и Себастьян вдруг осознал, что она ничего не понимает в искусстве обольщения.

– Изабель, я должен помочь тебе раздеться.

Она уже была обнаженной ниже пояса.

– Да неужели? – сказала она таким тоном, что Себастьян понял: она знает, что делает. – Давай сначала я помогу тебе раздеться.

Она взобралась на кровать, открыв Себастьяну захватывающий вид сзади, от талии и ниже, затем повернулась к нему. Она стояла на коленях, так что их лица находились на одном уровне.

– Я надеялась, что на тебе будет этот костюм времен Регентства. Распутывать этот галстук будет очень забавно, а потом мы могли бы его использовать для многих интересных вещей.

Она начала расстегивать его рубашку. Разрез заканчивался посередине, поэтому она стянула с него рубашку через голову. Когда они снова оказались лицом к лицу, она прижалась губами к его губам.

Этот поцелуй Себастьян уже не мог выдержать. Он повалил ее на кровать, и она со смехом принялась расстегивать ширинку у него на брюках. Раздеваясь, они возились на кровати словно щенки, помогая и одновременно мешая друг другу. Они слились воедино так, будто всю жизнь только и мечтали укрыться телом партнера.

«Нельзя торопиться, – напомнил себе Себастьян. – Она ведь неподготовленная, нетронутая».

Но когда он стал целовать ее шею и ласкать грудь, Изабель вздохнула, и в этом вздохе было столько ожидания, что Себастьян понял: она хочет, чтобы он действовал быстрее. Такого Себастьян еще никогда не испытывал: он без слов понимал, чего она желает, когда, где и как. Первый оргазм настиг Изабель, когда он коснулся ее промежности, обхватил и принялся ласкать эту шелковистую поверхность.

Раскинув руки и обняв ими Себастьяна, она притянула его к себе так, что своим мужским достоинством он почувствовал ее тепло.

– Не останавливайся!

Подчиняясь ее желанию, Себастьян вошел в нее вовсе не так мягко, как мог бы это сделать, и она, словно подчиняясь его порыву, послушно выгнулась под ним дугой. Они двигались вместе, и когда в нее пролилось его семя, она крепко прижалась к нему, словно стремилась не упустить ни капли.

Они играли, и спали, и занимались любовью. Луна плыла за окном, ночь близилась к завершению. Когда солнце осветило небеса, постель представляла собой ворох белья, подушки давно валялись где-то на полу. Пока Изабель спала, Себастьян задернул занавески вокруг постели, чтобы обеспечить некоторое уединение, когда слуги принесут горячую воду.

Наблюдая рассвет, Себастьян размышлял о том, что такое любовь.

Изабель дотронулась до его спины, затем он почувствовал прикосновение ее губ.

– Мне кажется, что мы в нашем собственном Эдеме. Иди ко мне, мой Адам, – она протянула руки, предлагая ему себя, – помоги своей Еве встретить наступающий день.

Физическая любовь придала ей румянец, из-за которого она казалась более женственной, чем двенадцать часов назад, но в целом Изабель Рейно выглядела, как всегда, свежей и милой.

Его мир также не изменился. Стоявшие на ночном столике часы на батарейках все еще показывали полночь, как это было в течение последних пятидесяти лет. Если он и питал слабую надежду на то, что интимная близость с такой благородной и нетронутой женщиной может изменить его жизнь, то теперь он был разочарован. Он не смел надеяться на то, что Изабель останется с ним навсегда. Слишком многое не позволит ему испытать такое счастье, «жить полной жизнью», как говорит Изабель.

Наклонившись, чтобы ее поцеловать, Себастьян подумал о том, не собирается ли его Ева поиграть со змием-искусителем?

Когда Себастьян пригласил ее позавтракать вместе, Изабель согласилась, надеясь и моля Бога о том, что это лишь начало совместной жизни, которая будет длиться многие дни и ночи. Но сначала нужно сказать правду.

– Себастьян, я знаю насчет проклятия. Несколько недель назад Эсме рассказала мне подробности.

Наливая ей кофе, он лишь слабо кивнул. Изабель не могла понять, что он чувствует после того, как она ему это сообщила.

Попробовав кофе, она решила, что напиток слишком крепкий. После того как она добавила молока, чтобы смягчить аромат, кофе стал скорее белым, чем коричневым.

– Анжелика пила точно такой же. – Взгляд Себастьяна прожигал ее насквозь. – Но это единственное, в чем вы схожи.

– Это хорошо, – сказала Изабель, – потому что я не верю в реинкарнацию.

– Анжелика была высокой и, как сейчас сказали бы, упитанной, но в 1810 году это означало, что она здоровая и крепкая. Ее кожа была светло-коричневой, и она была красива той красотой, которая иногда отличает детей-мулатов. Еще у нее были потрясающие голубые глаза, а зубы такие белые, что казались ненастоящими. Она была прекрасна.

– У тебя нет ее портрета? – Напомнив себе о том, что Анжелика умерла двести лет назад, Изабель постаралась подавить укол ревности.

– Нет. Портрета у меня нет. – Его голос был полон сожаления. – Здешние художники были не слишком умелыми. Я не хотел тратить деньги на второсортное изображение, когда рядом со мной все время была реальная женщина.

Они выпили еще кофе, а Изабель съела немного хлеба лишь для того, чтобы показать, что с ней все в порядке.

– Какую версию этой истории рассказала тебе Эсме?

Изабель пересказала разговор с такой точностью, с какой смогла его припомнить.

– Надо отдать ей должное – Эсме тебя не обманула. Это правда или настолько близко к правде, что разницы особой нет. – Он пожал плечами, не очень успешно скрывая ту боль, которую причинил ему ее рассказ. – До сегодняшнего дня я вижу во сне, как Анжелика тонет, тяжелый плащ и юбки тянут ее ко дну, она отчаянно пытается остаться на поверхности, остаться в живых.

– Стоп! Остановись, Себастьян! Нет никакого смысла заново переживать нечто такое, что ты не мог изменить. – Что же это была за любовь, если через двести лет он все еще испытывает такую боль?

– Думаешь, я не сумел бы все предотвратить? Я мог велеть ей подождать, пока не закончится сезон штормов. Я мог сдержать свое нетерпение. Я мог с пониманием отнестись к тому, что она хочет задержаться.

– Ты скучал по ней. – Изабель нервно сглотнула. – Ты любил ее. Это очень даже понятно.

– Не знаю, так ли это. Я скучал не столько по ней, сколько по тому комфорту, который ощущал рядом с ней, скучал по ее телу, по тому удовольствию, которое она мне дарила, по ее преклонению передо мной, по ее восхищению всем тем, что я делал. Для тебя это означает любовь?

Изабель не ответила.

– Нет, Изабель. В этом не больше любви, чем в том чувстве, которое ты испытываешь ко мне.

– И как бы ты это определил?

– Как любопытство. Ты нормальная, здоровая женщина и уже слишком взрослая, чтобы оставаться девственницей. Ты благородная и искренне считаешь, что если ты в достаточной мере разделишь себя со мной, то все мои проблемы будут решены. Но ты ошибаешься.

– Нет, – медленно сказала она, – я думаю, что если ты будешь меня в достаточной мере любить, то все твои проблемы будут решены.

– Я двести лет пытался и подозреваю, что любовь – это не по мне.

– Только потому, что путаешь вожделение с любовью. – Трясущейся рукой она поставила чашку на стол.

– Не надо играть словами, – сказал он, впервые с начала спора проявляя свой гнев. – Любовь и вожделение – не одно и то же, я знаю разницу.

– Но они и не исключают друг друга, – с жаром сказала она. – Я думаю, вожделение выражает стремление тела к любви. Вожделение и любовь вместе – это максимальная близость, которая только может быть между мужчиной и женщиной.

Взмахом руки Себастьян предложил ей замолчать и встал. Он отводил взгляд, выражение его лица было скорее расстроенным, чем раздраженным.

Изабель тоже встала. Этот спор слишком сильно подорвал доверие, возникшее между ними совсем недавно. Обняв Себастьяна, она прижалась щекой к его спине.

– Мне нужно работать. Вечером я приду петь.

Она почувствовала, как в нем спало напряжение. Из-за того, что она перестала его спрашивать? Из-за того, что она сказала, что придет? Из-за того, что она оставила за ним выбор относительно их будущего? Из-за того, что она не сказала «я тебя люблю»? А может, из-за всего сразу?

– Я провожу тебя до ворот. – На этот раз он взял ее руку и обвил вокруг своей руки. – Держаться за руки – это для детей. Так гораздо интимнее. – Это была чистая правда, особенно когда его рука касалась ее груди.

Полдороги они прошли в полном молчании. Изабель дышала утренним воздухом и наслаждалась нынешним моментом, зная, что за ним придет следующий.

– Хорошо, что не нужно никуда спешить. В Штатах не жизнь, а сплошная беготня. Здесь гораздо лучше.

– Двести лет такой вот тишины – это более чем достаточно.

– Ты хотел бы получить возможность умереть? – Вопрос вырвался раньше, чем Изабель вспомнила, что не собиралась докучать ему с расспросами.

– Изабель, если бы я знал ответ, то не уверен, что сказал бы его тебе. – Он немного помолчал. – Думаю, что я не могу умереть. После того как я был проклят, я несколько раз пытался утопиться, но кто-то обязательно меня спасал. Я заплатил за то, чтобы меня проткнули саблей, но тот человек упал и вместо этого убил самого себя. Я спасал ребенка из горящего дома в надежде, что я умру. Тогда я сильно обжег себе руки, и на то, чтобы полностью излечиться, потребовалось два года.

– Наверно, после этого ты сдался.

– Да. Отвечу на твой следующий вопрос – последний раз я пытался покинуть остров примерно двадцать лет назад. И не смог. Невозможно объяснить, какая сила меня здесь удерживает, но она не человеческого происхождения. Ну и кроме того, здесь есть целая деревня, жителям которой я даю средства к существованию.

Он более великодушен, чем готов себе в этом признаться.

– Женщина, перестань смотреть на меня так, будто я принадлежу к числу твоих святых мучеников. А теперь иди. Увидимся сегодня вечером.

Она поцеловала его, и этот короткий поцелуй был полон обещания. Если бы она знала, что их ожидает, то превратила бы этот поцелуй в прощальное объятие, которое он никогда не забудет.

Изабель любила свою работу. До сих пор в ее жизни работа всегда была на первом месте, но прошедшая ночь все изменила. Она не могла дождаться, когда снова увидит Себастьяна и сделает все, что он захочет, включая занятия любовью до самого утра.

Она не была уверена, что Себастьян ее любит, что те чувства, которые он к ней испытывает, – это нечто большее, чем привязанность и страсть, но вот она его точно любила. Их будущее было в лучшем случае неопределенным, но настоящее было исполнено надежды.

Изабель переоделась и умылась так быстро, как только могла, после чего поспешила в дом знахарки. Эсме выглядела ужасно, словно всю ночь пила и курила все, что только можно было вообразить. Почему она на работе, если так плохо себя чувствует?

– Ты сука! – завопила знахарка и попыталась дать ей пощечину. Но Изабель умела себя защитить, и меньше чем через минуту Эсме уже лежала на полу, а Изабель сидела у нее на спине.

– Почему ты меня оскорбляешь?

– Ты переспала с ним. – Когда Эсме это сказала, ее гнев куда-то испарился – как будто из воздушного шарика выпустили воздух. Изабель слезла с ее спины и села на пол.

– Да, я осталась у него на ночь. Почему это тебя огорчает?

– Ты все еще так же чиста, как и вчера. Он тебя любит?

– Не знаю! – со злостью сказала Изабель и тут же сделала глубокий вдох, стараясь успокоиться. – Он не говорил мне об этом, но я его люблю и думаю, что только это имеет значение.

– Как ты можешь любить того, кого едва знаешь?

– Я никогда не считала, что тут важно время, важно, какие у тебя отношения с мужчиной. Ты знаешь, о чем я говорю, так как у нас с тобой все по-другому.

– Ты меня ненавидишь.

У Эсме явно начинался навеянный похмельем острый приступ жалости к себе. Изабель встала и пошла за чайником.

– Ты мне нравишься, и я очень уважаю твою работу, Эсме. Но чего-то все же недостает. Или, возможно, существует что-то чрезвычайно для тебя важное, которое не дает нам сблизиться. Если дружба для тебя важна, то ты скажешь мне, в чем тут дело.

– Нет. – Эсме с трудом поднялась на ноги. – Но должна предупредить тебя, что больше не могу с тобой работать. Покинь этот дом и найди для себя какой-нибудь другой способ развлечься. – Вырвав у нее из рук чайную чашку, она подтолкнула Изабель к двери. – И не будь дурой. Разумеется, любит он тебя или нет – это важно. Если нет, он отошлет тебя прочь, как только устанет от тебя или когда ты станешь слишком многого требовать. В конце концов, он всего лишь мужчина.

10

Прежде чем Изабель успела ответить, возразить или просто уйти, мужчина и женщина внесли в дом мальчика, чьи ноги были прикрыты окровавленной тканью. Изабель не могла вспомнить, как их зовут, но помнила, что они пришли делать прививки одними из первых.

– Он играл со своим братом, – сказала мать и начала плакать.

Отец мальчика обнял ее за плечи и продолжил рассказ:

– Они должны были собирать кокосовые орехи, но быстро устали и принялись играть с мачете. Эррео порезал ногу и, я думаю, отрубил себе пальцы.

Мальчик был в шоке. Когда Эсме развернула ткань и обнажила рану, все с облегчением увидели, что пальцы у мальчика остались, хотя и сильно повреждены. Какое счастье, что одна из прививок, на которые согласились его родители, была против столбняка!

Знахарка начала очищать рану, Изабель осталась стоять в углу комнаты. Закусив губу, она хранила молчание, но когда менее чем через пять минут Эсме перестала лить воду на рану, Изабель вынуждена была заговорить.

– Целительница, я соберу еще воды, чтобы ты могла промывать рану по меньшей мере сорок минут.

– Чепуха! Пресная вода здесь слишком большая ценность. Рана чиста.

– Но, Эсме… – начала Изабель.

Знахарка бросила на нее взгляд, полный ненависти.

– Я промываю раны дольше, чем ты живешь на белом свете. А теперь уходи. Тебе здесь нечего делать.

Спорить не имело смысла, так как сейчас это всех только расстроило бы, поэтому Изабель поступила так, как ей было велено, решив навестить эту семью попозже, чтобы убедить родителей доверить ей дальнейшее лечение мальчика.

Дома Изабель ждала скучная бумажная работа. Финансирование зависело от заполнения нужных бланков, и Изабель принялась за проект, хотя ей было трудно сосредоточиться из-за того, что она волновалась за мальчика. Кроме того, она время от времени ловила себя на том, что, глупо улыбаясь, смотрит вдаль. И эта улыбка не имела ничего общего с ее беспокойством за Эррео.

Мать настоятельница всегда утверждала, что Божья воля заключается в том, чтобы все мужчины и женщины были счастливы и довольны. Ну если это правда, то Изабель находится на верном пути, что бы там ни говорила Эсме. Цель еще не достигнута, но, даже обложившись нагоняющими тоску бланками, она была уверена, что движется в нужном направлении.

Просидев над бумагами большую часть дня, Изабель отодвинула их в сторону, освежилась и пошла на край деревни проведать мальчика. Родители встретили ее с радушием.

Эррео лежал на своей койке с чашкой сока в руке, выданный знахаркой крем стоял неподалеку. Изабель приподняла простыню, чтобы взглянуть на рану, и ей стало физически плохо: Эсме зашила рану наглухо, чего нельзя делать при «грязных» порезах.

– Так что вы думаете, миссис Медсестра? – спросила мать ребенка.

– Надо снять швы. Рану нужно прочистить. Пожалуйста, миссис Мать.

Мать Эррео посмотрела на своего мужа.

– Если вы не разрешите это сделать, – тихо сказала Изабель, чтобы не услышал Эррео, – рана воспалится. Даже сейчас его лучше отправить в больницу, чтобы его там нормально полечили.

– Если он отправится на основной остров, то не вернется обратно, – сказала его мать.

– Думаю, вернется. Он еще мал, и мать с отцом ему дороже тамошних удовольствий. – Изабель посмотрела на отца. – Вы что предпочитаете: чтобы он умер здесь или чтобы жил там?

– Он может уехать, если хозяин даст разрешение, – объявила появившаяся в дверях Эсме. – Иди и спроси его.

– Ты что, следила за мной? – не скрывая возмущения, спросила Изабель.

– Не льсти себе. Я пришла сказать тебе, что хозяин хочет с тобой поговорить, и увидела, как ты идешь сюда.

– Ладно. – Она немного успокоилась. – Я пойду его спрошу, но сначала позволь мне снять швы.

– Нет. Иди к хозяину.

Спорить в присутствии родителей пациента было бы грубейшим нарушением медицинской этики, поэтому Изабель поспешила в замок, удивляясь тому, что Себастьян передал свое сообщение через Эсме, хотя в качестве курьера он обычно использовал Кортеса.

Слуга в кастильо был весьма любезен, но, когда она спросила Себастьяна, он покачал головой.

– Сейчас он занят, миссис. Вы можете петь, но он сейчас занят.

– Я должна его видеть. Прямо сейчас. Возникли чрезвычайные обстоятельства.

– Чрезвычайные обстоятельства? – переспросил слуга с таким видом, будто не понимал, что это означает.

– Если я немедленно с ним не переговорю, кое-кто может умереть. – Это была ложь. До того момента, когда рана начнет угрожать жизни Эррео, может пройти не один день. Потом нужно будет попросить прощения за свой обман.

Явно забеспокоившись, слуга впустил ее внутрь, и, пренебрегая его предложением «привести хозяина вниз», Изабель поднялась в покои Себастьяна.

Постучавшись в дверь его кабинета, он подождала. Никто не ответил.

– Себастьян, где ты? – открыв дверь, позвала она. – Это очень важно.

В этот момент он вышел из спальни в таком виде, словно собирался раздеваться, – босой, рубашка распахнута, брюки расстегнуты.

– Неужели это настолько срочно, что тебе понадобилось меня прерывать?

Он не смог бы сильнее ее оскорбить, даже если бы дал пощечину. В тот самый момент, когда он задал свой вопрос, из его спальни вышла какая-то женщина. Она была полностью одета, но вела себя как хозяйка.

– Что там такое, Себастьян? – взяв его за руку, спросила она.

Изабель захотелось завопить, завизжать и чем-нибудь в нее швырнуть. Однако величайшим усилием воли она взяла себя в руки, мысленно попросила Господа придать ей мудрости и постаралась сосредоточиться на том, зачем сюда пришла. С остальным она разберется позже.

– Эррео тяжело ранен, ему нужно в больницу. Эсме сказала, что, если ты дашь разрешение, я могу доставить его.

Сначала он никак не отреагировал на ее слова, затем утвердительно кивнул.

– У тебя есть мое разрешение. Уезжай, Изабель, и больше сюда не возвращайся.

Эти слова ударили ее в самое сердце. Себастьян говорил так уверенно, что она поняла – он не шутит. Ну, если ей не суждено вернуться, то пусть напоследок услышит то, что она думает.

– Знаешь, Себастьян, ты можешь заниматься сексом с десятком женщин, но ни одна из них не будет такой, как я.

– И слава богу! – огрызнулся он. – Мне не нужно твое сердце, а ты не получишь мое. Я предпочитаю разнообразие – надеюсь, я ясно выразился.

Ошеломленная, Изабель вышла из комнаты, не в силах придумать достойный ответ. Важнее всего для нее сейчас было здоровье маленького мальчика, но, когда она вышла во внутренний двор, в голову пришла песня, выражавшая те чувства, которые она испытывала. Поддавшись внезапному порыву, Изабель Рейно в последний раз спела Себастьяну Дюшейну.

Всем сердцем возвратись ко мне. Не позволяй страху нас разлучить. Я так хочу, чтобы ты вернулся домой, вернулся ко мне и мы счастливо прожили бы вместе новую жизнь.

Песнь Оссии[13] всегда была одной из ее самых любимых. Содержащаяся в ней истина справедлива на самых разных уровнях: Бог и его заблудшие дети, муж и жена, ставшие вдруг чужими, семья и блудный сын. И Себастьян Дюшейн. Она хотела, чтобы он был счастлив и доволен, но, отбросив самолюбие и гордость, Изабель поняла, что не в состоянии повлиять на его выбор.

Отец Жубэ говорил, что один человек может изменить судьбы мира. Тогда Изабель поняла это так, что лишь доброта сделает возможными эти изменения. Но дело было не только в этом. Тот, кто страдает, должен это принять, должен принять любовь и основываться на этом. Она отдала все, что могла, но Себастьян это отверг.

Покидая замок, Изабель хотела бы снова увидеть Себастьяна, прежде чем она уедет в больницу, – пусть даже в последний раз.

Одарив женщину горстью монет, Себастьян отодвинулся от нее как можно дальше.

– Возьми и передай Эсме ее долю. – Он чувствовал, как в нем нарастает гнев, но ничуть не беспокоился о том, что эта женщина потом о нем расскажет. – Я знаю, она послала тебя сюда, чтобы опорочить меня в глазах Изабель. А я допустил это из своих собственных соображений.

Охвативший женщину страх проявился в той поспешности, с которой она оставила комнату, и Себастьян вдруг осознал, что ни разу не видел страха на лице Изабель. Несмотря на то что он обходился с ней грубо, она никогда его не боялась и почти всегда ухитрялась скрывать свою боль. Он не знал, слабость это или достоинство.

Запретив ей возвращаться, он совершил самый бескорыстный поступок в своей жизни. Из-за любви к нему ее жизнь стала хрупкой, как орхидея. Если она вернется, то наверняка умрет, уйдя от него навсегда, как когда-то ушла Анжелика. Лучше отослать ее прочь, чем рисковать.

Усталость подорвала его силы, он плюхнулся на софу и принялся размышлять о том, прислушается ли к нему Бог, которому молится Изабель. «Защити ее, – молил он, чувствуя себя неловко и глупо. – Пожалуйста».

– Я умоляю! – громко крикнул он и затем прошептал: – Я люблю ее.

Пение Изабель он услышал в тот момент, когда чей-то голос прошептал:

– Скажи ей.

Всем сердцем возвратись ко мне. Не позволяй страху нас разлучить. Я так хочу, чтобы ты вернулся домой, вернулся ко мне и мы счастливо прожили бы вместе новую жизнь.

Себастьян поспешно натянул ботинки и выбежал из кастильо. Он нашел Эсме в ее собственном доме, с бутылкой в руке.

– Она направилась к дому Эррео. Она сказала, что уезжает, и заявила мне, что вся моя жизнь крутится вокруг мести и что мы с вами должны сделать правильный выбор, чтобы покончить с проклятием. Изабель уверена, что я пострадала от него не меньше, чем вы.

Эсме заглянула в бутылку со спиртным.

– Она права. Я целительница, и когда я изо всех сил стараюсь причинить вам боль, это меня разрушает.

И она вылила спиртное в песок.

– Если я скажу ей, что люблю, она благополучно возвратится?

– Хозяин всерьез меня об этом спрашивает?

– Какая ты отвратительная женщина! Да, всерьез. Перестань меня дразнить и отвечай на вопрос.

– Вы глупец! Вы можете покончить с проклятием. Догоните ее. Ваша любовь к ней и ее к вам разрушит проклятие.

Он догнал Изабель на полоске земли, соединявшей кастильо с основным островом. Отец Эррео нес сына на руках, мать семенила рядом, стараясь не отставать.

– Изабель! – позвал он.

Она обернулась, что-то сказала родителям Эррео и побежала ему навстречу.

Изабель бросилась в его объятия, он закружил ее, крича:

– Я люблю тебя!

– И я тебя люблю. – Соскользнув на землю, она встала как можно ближе к нему. – Что может быть лучше? Я обещаю вернуться, как только они устроятся в больнице.

– Никто не доставит тебя обратно, Изабель. После того, что случилось, никто не возьмет на себя такой риск. Я пойду с вами. Эсме сказала, что наша любовь спасет нас.

– Знахарка? Она сказала мне, что ее миссия – проследить, чтобы ты был обречен на вечные проклятия. Как можно верить тому, что она говорит?

Себастьян покачал головой и направился к большому острову.

– Глупая женщина! Ведь именно ты научила меня, что нужно доверять людям.

Эпилог

Через несколько лет.

Исла Пердида,

Малые Антильские острова

– Готов поклясться, что этот остров совсем не меняется. – Себастьян стоял у входа в кастильо, прислонившись спиной к двери, и смотрел, как после чрезвычайно теплой встречи жители деревни возвращаются к работе.

– Он не меняется, потому что ты этого хочешь.

Себастьян слегка кивнул.

– Должно же существовать на земле какое-то место, где я по-прежнему хозяин.

– Единственное место, – напомнила ему Изабель.

– Согласись, дорогая жена, что ты не больше меня хочешь, чтобы в каждой хижине стоял компьютер, а генераторы загрязняли здесь воздух.

– Нет, не хочу. Получается, что так мы убегаем от реальности.

– Или возвращаемся к ней.

Войдя в кастильо, они обнаружили, что во внутреннем дворе вовсю кипит работа. На вечер была запланирована церемония по случаю их возвращения домой, и все пространство было заполнено столами и стульями.

Все прервали работу, чтобы приветствовать их, поинтересоваться, как дела у детей, и пообещать, что нынешнее торжество будет «еще лучше прежнего».

– Так где же наши мальчики? – спросил Себастьян.

– Хотела бы я это знать, – ответила Изабель и повернула обратно к входу.

– Мама! Папа! Можно пойти на пляж?

– Хорошо, но возьмите с собой кого-нибудь из взрослых, – взглянув на Себастьяна, ответила Изабель.

За спиной у Изабель вырос один из их любимцев, Эррео. На лице его сияла робкая улыбка, которая им всегда нравилась.

– Как, я достаточно взрослый, миссис?

Высокий и стройный, он был одним из их лучших друзей.

– Да, спасибо, Эррео. Мы увидим вечером твоих родителей?

– Конечно. Миссис Целительница тоже придет. С ней будет новая медсестра.

Иногда Эсме игнорировала их приглашение, иногда не могла удержаться от визита. Изабель была рада, что сегодня они смогут ее увидеть.

– Ну давай же, Эррео! – закричали мальчики. – Мы хотим на пляж!

Схватив Эррео за руку, они исчезли за боковой дверью прежде, чем кто-либо успел с ними попрощаться.

Себастьян повернулся к жене. С возрастом ямочки на его щеках стали глубже, волосы слегка поседели, морщины возле глаз стали более заметными. Он часто говорил ей, что для двухсотлетнего мужчины чувствует себя прекрасно, и она тоже заверяла его, что он отлично выглядит.

– Я тоже кое-чего хочу, – сказала она, словно маленькая девочка потянув его за руку.

– Пойти на пляж? – поддразнивая ее, спросил он.

– Нет! – со смехом сказала она. – Если вы пойдете со мной, хозяин, то я напомню вам, почему это место можно считать нашим собственным райским уголком.

Примечание автора

Сначала я хотела добиться того, чтобы пение играло в этой истории ключевую роль, включив в текст слова церковных гимнов, которые я регулярно пою в храме. Я думала, это даст возможность показать, что содержащееся в них послание любви имеет не только божественный контекст.

Когда стало ясно, что большинство из отобранных мною текстов нельзя будет использовать, я изложила их собственными словами. Исключение составляют одна строфа из гимна «Не бойся», используемая здесь с разрешения «Орегон кэфлик пресс»[14], и слова из гимна Оссии, которые взяты из Библии, и соответственно на них не распространяется авторское право.

Если вы уделите время на то, чтобы внимательно ознакомиться с церковными гимнами, вы вместе со мной увидите, что многие из них посвящены любви. В то время как их автор явно имел в виду духовное начало, значение гимнов можно распространить и на ту любовь, которую мы испытываем к своим близким, к друзьям и даже к посторонним людям.

В основе моей повести лежит моя вера в то, что мы находимся здесь именно благодаря любви и что любовь может спасти даже самые зачерствевшие сердца. Изабель убеждает Себастьяна принять ее любовь и освобождает его от проклятия. Надеюсь, и для вас это будет убедительно.

Рут Лэнган

Наследство

1

– Мисс О’Мара? – с сильным ирландским акцентом произнес молодой человек.

– Да, это я.

Молодой человек снял фуражку.

– Машина ждет. Вон там. Я возьму ваш багаж.

Подхватив ее дорожную сумку с такой легкостью, словно это была игрушка, он стал протискиваться сквозь толпу в дублинском аэропорту, слегка замедляя шаг, когда она от него отставала.

– Вот мы и пришли.

Прежде чем помочь ей разместиться на заднем сиденье машины размером с прогулочный катер, он положил в багажник ее дорожную сумку.

Сев за руль, он оглянулся на нее через плечо.

– Там есть бутылка воды, если пить захотите. Путь у нас не близкий.

– Благодарю вас.

Эйдан наблюдала за потоком движения, с любопытством вглядываясь в мелькавшие за окном окрестности. Она впервые оказалась за границей в совершенно незнакомой обстановке. Неужели всего неделю назад она похоронила мать и ее мир рухнул? И вот она здесь, и целый океан отделяет ее от всего родного и привычного, в старомодном «Роллс-Ройсе» с рыжим веснушчатым шофером в лихо надвинутой фуражке, словно сошедшим с рекламы турфирмы, едет на встречу с незнакомцем, каким-то загадочным образом связанным с прошлым ее семьи.

Она была совершенно измучена, так много всего случилось с ней за последние несколько дней, слишком много, чтобы осознать в полной мере случившееся. Непрерывный поток транспорта, человеческая река, струившаяся по улицам Дублина, слились для нее в одно целое.

– Я скорблю о вашей потере, Эйдан.

Прежде чем отойти от могилы, отец Дэвис вручил ей деревянный крестик, взятый им с крышки гроба ее матери. Он помолчал немного.

– Вы можете питаться в нашей трапезной, пока не придете в себя. Если вам что-нибудь нужно…

– Спасибо, святой отец. Я справлюсь.

Она чувствовала на себе взгляды стоявших рядом людей, слышала их перешептывания о долгой болезни ее матери и плачевном состоянии ее финансов.

Держась из последних сил, она поблагодарила друзей и соседей, пришедших выразить ей свои соболезнования.

Оставшись наконец одна, Эйдан испытала странное чувство облегчения. Опустившись на колени и глядя на надгробия членов семьи рядом со свежей могилой ее матери, она испустила протяжный глубокий вздох. Хорошо, что ее родители много лет назад купили этот участок и теперь будут покоиться рядом с их родителями. Если этого места сейчас не было бы, она, обремененная похоронными расходами, не смогла бы его купить.

Последние месяцы были такими тяжелыми! Сначала Эйдан еще как-то совмещала работу в банке с уходом за матерью. Но когда состояние больной ухудшилось и положение осложнилось, соседка порекомендовала Эйдан поместить мать в частную клинику. Эйдан навела справки, увы, цены в клинике были ей не по карману. Она поговорила со своим шефом, надеясь получить отпуск, но ей было отказано. Вынужденная в конце концов выбирать – уйти с работы или поместить мать в городскую больницу, Эйдан оставила работу и ухаживала за матерью дома до конца.

Она надеялась, что спустя несколько месяцев ее место в банке будет еще свободно. Ее скудные сбережения к этому времени совсем истощились.

Поскольку свою машину она продала, ей пришлось пройти шесть кварталов пешком до маленького чистенького домика, где она жила с матерью, расставшись с собственной квартирой. Войдя в дом, Эйдан взяла почту и прошла на кухню. За чашкой чая она аккуратно вскрывала конверты, пополняя кипу неоплаченных счетов. Долги за лечение были тоже немалыми, но долги по налогам означали, что родительский дом может быть в ближайшее время продан с аукциона.

– Ох, мама, мама! – Эйдан закрыла лицо руками, тщетно пытаясь не расплакаться.

Как же так случилось, что ее жизнь приняла такой оборот? Она выросла в благополучной семье, получила хорошее образование, добросовестно трудилась. Правда, в свое время ее дед потерял много денег, спекулируя на операциях с недвижимостью. Но мать и бабушка Эйдан сумели выплатить его долги. Ее отец скопил достаточные средства, чтобы достойно жить на пенсии, во всяком случае, до тех пор, пока их не съела его долгая болезнь. За время болезни матери, последовавшей за смертью отца, все запасы Эйдан быстро иссякли.

Нажимая кнопки калькулятора, Эйдан подводила итоги. Состояние ее банковского счета повергло Эйдан в панику. По роду своей работы ей приходилось давать советы людям, которым грозила опасность потерять работу. Но в отличие от них, у нее работы уже не было. Она была практически разорена.

Эйдан взглянула на часы. Звонить шефу было уже поздно. Завтра первым делом она позвонит мистеру Сондерсу. Он должен, просто должен взять ее на работу.

Когда раздался звонок, она не хотела открывать дверь. Уж слишком она устала, чтобы общаться с соседями. Но воспитание не позволило ей уступить чувству. Она открыла дверь и принужденно улыбнулась.

– Эйдан О’Мара?

На пороге стоял молодой мужчина в безупречном костюме и галстуке с «дипломатом» в руке. Он протянул ей свою визитную карточку: «Филип Барлоу, представитель фирмы «Патнем, Шоу и Форест».

– Да, это я. – Эйдан напряглась, пытаясь скрыть охвативший ее страх. Вручение судебного иска в эту минуту означало бы окончательное унижение.

– Мисс О’Мара, прошу прощения за неуместность моего визита в такой день. Но меня привело к вам именно сообщение в газете о смерти вашей матери. Вы упомянуты там как ее ближайшая родственница.

Эйдан кивнула.

– Ее единственная родственница.

– А может быть, и нет!

При этих словах Эйдан резко вздернула голову.

– В нашу фирму обратилась юридическая фирма из Ирландии. Мистер Каллен Глин из города Глинкилли в графстве Керри годами разыскивал свою дочь. У нас есть основания полагать, что ваша мать и была его дочерью.

Эйдан вздохнула с облегчением. Значит, визит незнакомца никак не связан с ее долгами. Но, осознав сказанное, Эйдан покачала головой.

– Простите, но я думаю, вы ошибаетесь. Родители моей матери всю жизнь прожили в этом городе. Мне это отлично известно.

– Несомненно. Но мистер Глин под присягой показал нечто противоположное. Имеются некоторые обстоятельства, опровергающие то, что вы всю жизнь считали неопровержимым фактом.

– Но я…

– Аргументы мистера Глина очень убедительны. – Молодой человек окинул взглядом маленькую переднюю, отметив про себя и вытоптанный ковер, и выцветшие шторы. – Мне позвонил его поверенный и поручил мне передать вам просьбу мистера Глина прибыть в Ирландию, чтобы лично встретиться с ним. Если после этой встречи ни вы, ни он не убедитесь в наличии между вами родства, вы немедленно возвращаетесь домой. – Видя, что она намерена отказаться, молодой человек добавил: – Само собой, все ваши расходы будут оплачены, и вам будет предложено солидное вознаграждение за причиненные неудобства.

Эйдан была настолько удивлена, что некоторое время не могла выговорить ни слова. Наконец ей удалось собраться с мыслями.

– Это все, конечно, очень соблазнительно, но я знаю, даже и не встречаясь с вашим мистером Глином, что никакого родства между нами быть не может.

Мужчина улыбнулся.

– Тогда вообразите, что это предложение просто подарок вам. Возможность отвлечься и приятно провести несколько дней в Ирландии.

– Извините, но… – Эйдан протянула было руку к двери.

– Прежде чем отказываться, вам, быть может, следует прочитать это. – Он извлек из «дипломата» и протянул ей пачку бумаг. – У вас есть моя визитная карточка. Обдумайте все и позвоните мне, если придете к какому-либо решению. – Молодой человек поклонился и направился к своей машине.

Закрыв дверь, Эйдан направилась на кухню и начала читать врученные ей листки.

В документах содержались подробные сведения о семье Фитцгиббон, эмигрировавшей из Ирландии пятьдесят лет назад, в тот самый год, когда родилась ее мать. Там была и карта города Глинкилли, где родились Хью и Кэйтлин Фитцгиббон, даты их бракосочетания и рождения их дочери Мойры, а также название парохода, доставившего их в США, и портового города, где они высадились на берег. Их жизнь была детально прослежена, но, насколько Эйдан могла понять, ни один из этих фактов не свидетельствовал о связи этих людей с ее матерью и с ней или о связи ее с этим человеком, Калленом Глином.

Эйдан вспомнила свою бабушку, мать своей матери, Морин Гиббонс, милую, спокойную, немного печальную женщину, бывшую женой сурового Эдварда Мартина более сорока лет. Она неохотно и редко говорила о себе, предпочитая говорить о своей красавице-дочери Клер, которую она обожала.

Клер, мать Эйдан, была единственным ребенком Морин и Эдварда. Других детей у них не было, ни живых, ни мертворожденных, кто был бы упомянут в семейной библии. Каллен Глин не мог быть их родственником. Как бы ни были соблазнительны бесплатное путешествие в Ирландию и крупная сумма, обещанная за беспокойство, совесть Эйдан не позволяла ей принять его. Она не имела права внушать бедному старику ложные надежды в его отчаянных поисках потерянного ребенка. Он с большей пользой потратил бы время, разыскивая своих настоящих наследников.

Завтра утром она позвонит мистеру Барлоу, но сначала она поговорит со своим начальством насчет работы.

Но звонок в банк изменил ее планы.

– Ну что ж, Эйдан, – Уолтер Сондерс, ее бывший начальник, говорил с ней тем же учтивым тоном, каким он всегда объяснялся с клиентами, – рад вас слышать. Я был очень огорчен, узнав о смерти вашей матери. Все сотрудники передают вам свои соболезнования.

– Благодарю вас, мистер Сондерс.

Эйдан хорошо знала своего шефа и знала этот мягкий тон и отсутствующий взгляд, лишенный какого-либо выражения. Она перевела дыхание.

– Теперь я могу приступить к работе. Надеюсь, мое место еще свободно?

Последовала короткая пауза.

– Вы были отличным работником, Эйдан. Лучшим.

Она ждала. Так как он не продолжал, она сама поспешила заполнить паузу.

– Я готова начать с урезанной зарплаты. Я понимаю, что не могу получать столько же, сколько я получала до увольнения, или рассчитывать на бонусы. – Она торопилась и говорила сбивчиво, но не могла остановиться. – Я не прошу полный оклад, только медицинскую страховку. Вы не можете себе представить, насколько сложно мое положение сейчас.

Молчание.

Эйдан закрыла глаза. Только бы Сондерс не услышал отчаяния в ее голосе, в ее просительном тоне. Выпрашивать было невыносимо.

– Мне действительно необходима эта работа, мистер Сондерс.

– Понимаю, но… – его тон стал более резким. – Боюсь, что вакансий сейчас нет, Эйдан, нам же пришлось в срочном порядке искать вам замену.

– Я предупредила об уходе за две недели. Я полагала, что этого времени будет достаточно, чтобы подготовить себе замену.

– И вы ее подготовили. Очень хорошо подготовили, должен заметить. Она стала ценным сотрудником. – Он откашлялся. – У меня есть ваше досье. Если откроются какие-то возможности, я обязательно дам вам знать.

– А сейчас у вас ничего нет?

– Ничего. Как вам хорошо известно, сейчас для банковского дела времена тяжелые.

Он положил трубку, а Эйдан все еще продолжала бормотать:

– Благодарю вас, мистер Сондерс. Удачного вам дня.

И тут она разрыдалась. Ведь она возлагала на этот звонок все свои надежды. Когда она дала себе волю, слезы, которые она не всегда успешно сдерживала много дней, текли не переставая, орошая ее блузку.

До этой минуты Эйдан даже не отдавала себе отчета в том, насколько ей была необходима эта работа. Теперь, когда ей отказали, она не могла больше ни о чем думать. Что же ей делать? Что она может сделать?

Если она не найдет денег, она потеряет родной дом и окажется на улице.

Бросив взгляд на оставленные юристом бумаги, она взяла его карточку и решительно набрала номер.

– Мистер Барлоу? Говорит Эйдан О’Мара. Когда вы можете заказать мне билет в Ирландию?

– Вздремнули немного?

Эйдан заметила, что молодой человек наблюдает за ней в зеркало заднего вида.

– Мы проезжаем Глинкилли. – В его голосе прозвучала нотка гордости. – Наш городок построен неподалеку от старинного аббатства двенадцатого века.

– Какой красивый город!

Городок действительно был хорош, с его опрятными домиками и чистыми улицами. Витрины магазинов пестрели товарами, а люди на улицах казались приветливыми и доброжелательными.

– Скоро вы увидите Глин Лодж.

Они покинули пределы города и ехали теперь по узкой проселочной дороге, где двум машинам было не разъехаться. По обеим сторонам дороги были живые изгороди, такие густые, что Эйдан ничего не могла сквозь них разглядеть.

Вскоре живую изгородь сменила каменная стена, в которой то тут, то там мелькали двери, ярко-красные, небесно-голубые или солнечно-желтые. Эйдан было интересно узнать, куда они вели, но через высокую стену невозможно было ничего разглядеть.

Дорога шла все вверх и вверх. Когда они наконец достигли вершины холма и выехали снова на широкую дорогу, перед Эйдан открылся удивительный вид. Ветви старых цветущих деревьев склонялись до земли. Среди кустов роз били фонтаны. Каменные садовые скамейки словно приглашали присесть и полюбоваться цветами. Овцы, пасущиеся на склоне отдаленного холма, придавали пейзажу пасторальный вид.

За поворотом Эйдан раскрыла рот от изумления, увидев великолепный особняк со сверкавшими в лучах предзакатного солнца окнами.

– Это и есть Глин Лодж, мисс.

– Мистер Глин живет здесь?

– Да.

Поймав изумленный взгляд Эйдан в зеркале, водитель улыбнулся.

Слово «Лодж» создавало в воображении Эйдан совсем другой образ. Она ожидала увидеть деревенский дом, окруженный хозяйственными постройками. Она не могла и подумать, что Каллен Глин живет в такой роскоши. Лодж на самом деле был настоящим дворцом. Подобные дома она видела только в книгах и журналах.

Они проехали мимо пруда, где плавала пара черных лебедей, нисколько не колебля его зеркальную гладь.

Когда по главной аллее они подъехали к парадному входу, им навстречу вылетели с оглушительным лаем две огромные собаки.

Шофер вышел и открыл заднюю дверцу. Заметив, что Эйдан не решается выйти, он широко улыбнулся.

– Они большие и шумные, но не кусаются.

Он помог ей выйти. Он еще не успел отогнать собак, как к ним на лошади подъехал мужчина.

– Миф, Мэйо! – низким звучным голосом позвал он собак, спрыгнув на землю.

Собаки сели, высунув языки и виляя хвостами. Эйдан готова была поклясться, что они оскалили зубы в ухмылке.

Она повернулась, с интересом глядя на мужчину.

На нем была темная куртка и заправленные в высокие сапоги брюки из грубой ткани. Ветер взбил его темные волосы, а его пронзительные синие глаза дерзко ее рассматривали. Хотя его нельзя было назвать красавцем в классическом смысле, правильные черты его лица и небрежная элегантность придавали ему повелительный вид. Он походил на героя из любого классического романа, какой Эйдан когда-либо читала.

Мужчина обратился к шоферу.

– Шон, внеси багаж гостьи в дом. Миссис Мерфи скажет тебе, куда его отнести.

Когда парень удалился, незнакомец повернулся к Эйдан.

– Значит, вы и есть мисс О’Мара?

– Эйдан О’Мара. А вы?

– Росс Делани, поверенный мистера Глина. – Он оглядел ее оценивающим взглядом. – Ваши фотографии не отдают вам должного.

– Фотографии?

– Как вы можете догадаться, мистеру Глину было любопытно увидеть вас хотя бы на фото. Он не будет разочарован.

Он поднял голову к окнам верхнего этажа.

– Я уверен, он услышал весь этот шум и ему не терпится с вами познакомиться. Следуйте за мной.

Взяв Эйдан под руку, он повел ее по лестнице.

Эйдан почувствовала прилив тепла там, где руки их соприкоснулись. Она бросила на него украдкой взгляд и увидела только строгий красивый профиль, казалось, высеченный из мрамора.

Двойные двери распахнула пожилая женщина в белоснежном переднике поверх длинного, до щиколотки, черного платья. Ее седые волосы были стянуты на затылке в строгий пучок, но ее полные щеки обрамляли вырвавшиеся на свободу завитки волос. Женщина была, казалось, взволнована и шумно дышала, как будто пробежала длинную дистанцию. Но когда она улыбнулась, все лицо ее засветилось.

– Бриджет, это мисс О’Мара… гостья мистера Глина.

Эйдан кинула на него быстрый взгляд. Показалось ли ей или он действительно запнулся, не находя слов, как ее представить.

Но долго ей об этом думать не пришлось, так как он продолжил:

– Бриджет Мерфи – экономка и волшебница в Глин Лодж. Если вам что-нибудь понадобится, обращайтесь к ней.

– Ой, да ну вас, скажете тоже. – Миссис Мерфи просто расплылась от удовольствия, услышав похвалу.

И ее можно было понять. Несомненно, Росс Делани обладал неотразимым обаянием. И оно, похоже, действовало на женщин всех возрастов.

Эйдан улыбнулась.

– Рада с вами познакомиться, Бриджет.

– Вы представить себе не можете, как мы все рады приветствовать вас, мисс. – Женщина перевела дух, прежде чем продолжить. – Позвольте мне показать вам ваши комнаты.

Росс Делани остался в дверях, наблюдая за ней с несомненным интересом.

Следуя за Бриджет по лестнице, Эйдан почувствовала на себе холодный взгляд его глаз. Она поймала себя на странном ощущении. Как эти собаки, Миф и Мэйо, она, казалось, внутренне завиляла хвостом от радости, но тут же сурово осудила себя за такую глупость.

2

Поднявшись на третий этаж, Бриджет распахнула двойные двери и отступила в сторону:

– Вот ваши комнаты, мисс О’Мара.

У Эйдан дух захватило от представшей ее глазам роскоши. Она стояла в гостиной, превосходившей размерами весь родительский дом. Ковер в белых, золотистых и светло-зеленых тонах покрывал бо́льшую часть белого же с золотистыми прожилками мраморного пола. В углу стоял рояль. В камине, отделанном мрамором, горел огонь. Возле камина – два золоченых кресла и белоснежная софа. На двух скамеечках для ног были наброшены коврики с вышитыми на них орлами и монограммами К и М.

Эйдан прошла в спальню, столь же элегантную, как и гостиная. На белом покрывале широкой кровати были вышиты те же монограммы и геральдические гербы.

Девушка лет шестнадцати в линялых джинсах и футболке развешивала в гардеробе одежду Эйдан. Она обернулась к вошедшим.

– Мисс О’Мара, если вам что-то понадобится, скажите Чарити О’Мелли. – Экономка многозначительно посмотрела на девушку. – Поторапливайся, как только здесь закончишь, поможешь Кэйтлин на кухне.

– Ну конечно. – Чарити, казалось, нисколько не смутила попытка экономки проявить строгость.

– Чай, – экономка кивнула в сторону серебряного подноса с чайным прибором на письменном столе. – После долгого путешествия вам захочется немного вздремнуть перед ужином. Сам хотел было ворваться к вам немедленно, но я сказала ему, что после путешествия нужен отдых.

– Сам?

– Каллен Глин. Ваш… – экономка запнулась, а затем выпалила: – Носится по своей комнате, как тигр в клетке. Я сказала, что ему придется подождать, пока вы отдохнете. Он еще успеет с вами познакомиться. Отдыхайте пока. Чарити разбудит вас к ужину.

– Благодарю вас, миссис Мерфи.

– Бриджет, милочка. Здесь все зовут меня Бриджет.

– Спасибо, Бриджет.

Эйдан оставила попытки вникнуть в слова экономки. Та говорила без умолку, и у Эйдан закружилась голова. Но одно ей удалось уяснить. Все, кто жил и работал в доме, знали, почему она здесь. И уже составили о ней свое мнение.

Вид кровати с кипенно-белым бельем и горой подушек смущал ее: как можно нарушить такое великолепие? Она увидела кушетку у окна и решила прилечь на нее хотя бы ненадолго.

Когда экономка вышла, Эйдан налила себе чашку чая и взяла из-под льняной салфетки печенье. Воздушное тесто таяло во рту.

– Вы живете здесь, Чарити?

Девушка закрыла шкаф и повернулась к Эйдан.

– О нет, мисс. Я живу в Глинкилли.

– Шон показал мне ваш город по дороге сюда. Очень красивый город.

– И правда. Мы очень гордимся Глинкилли. Шон и я вместе учились.

– Давно вы здесь работаете?

– Второй год. Я надеюсь за два года накопить на обучение в университете.

– А что вы хотите изучать?

– Медицину. Две мои сестры, Фейс и Хоуп, уже учатся на врачей.

Фейс, Хоуп и Чарити – вера, надежда, милосердие. Эйдан невольно улыбнулась.

– Замечательно. Это достойная цель. Ваш отец врач?

– Он фермер. Он говорит, что устал от капризов природы и хочет для своих детей будущего понадежнее.

Эйдан рассмеялась.

– Мудрое решение. Я вижу, вы последовали его совету.

– Пока да. Он еще хочет, чтобы все мы вышли замуж за богачей, но мама говорит, что любовь за деньги не купишь.

Эйдан отпила чаю. Было время, когда она бы согласилась с матерью Чарити. Сейчас она не была в этом уверена. Может быть, в критической ситуации она бы отказалась от любви ради спасения от долгов.

– По правде сказать, я бы, может быть, и соблазнилась бы, будь богач похож на Росса Делани.

Эти слова Чарити заставили Эйдан встрепенуться.

Чарити прижала руку к сердцу.

– Вот мужчина, от одного взгляда которого у всякой девушки сердце забьется.

– Я уверена, – сухо заметила Эйдан, – он умеет пользоваться своим обаянием.

– Пусть бы на мне попробовал. – Чарити прикрыла рот рукой, чтобы подавить приступ смеха. – Сестры говорили мне, что́ они только не делали, чтобы привлечь его внимание, разве что голыми перед ним не плясали. А он и не взглянул на них ни разу. – Чарити наморщила нос. – Не родилась еще такая женщина, что была бы ему под стать. Похоже, он никогда не женится. Только и думает, как угодить старику. Скажи ему Каллен Глин броситься под поезд, он и это бы сделал.

– Какая преданность! Ему, наверно, хорошо платят за его услуги.

– Не думаю, что это он за деньги. Те, кто его знает, а таких немного найдется, говорят, что он по-настоящему любит старика. Но кто его знает на самом деле? Здесь есть какая-то тайна. – Чарити понизила голос. – Что-то между ними произошло еще давно. Много всего рассказывают, но точно никто не знает. Но что бы там ни было, старик относится к нему как к сыну, а не как к адвокату.

– Кстати о сыновьях, а дети у Каллена Глина есть?

Чарити наконец закрыла чемодан и убрала его в шкаф.

– Он никогда не был женат. Один живет в этом доме, который мой отец называет мавзолеем. Мне бы его деньги и такие хоромы, я бы не страдала от одиночества. Или купила бы себе какую-нибудь фирму.

– А разве Росс Делани не живет здесь с ним?

– Он столько времени проводит здесь за работой, что все равно что живет. Но своим домом он называет коттедж здесь же в усадьбе. По словам Бриджет, он сказал старику, что ему нужно личное пространство. – Девушка хмыкнула. – Личное пространство! Можете себе представить? Полгорода могло бы разместиться в этом доме свободно.

Она заметила, что Эйдан подавила зевок.

– Я тут разболталась о всяких глупостях, а вы, наверно, на ногах еле держитесь.

Сняв с кровати покрывало, девушка достала из шкафа халат.

– Вы поспите немного, а я вас разбужу, чтобы вы успели одеться к ужину.

Чарити вышла, закрыв за собой дверь, и Эйдан тут же услышала, как захлопнулась и дверь гостиной.

Сняв свитер и джинсы, Эйдан взяла халат. Он был мягкий и легкий как пух. На ярлыке значилось «кашемир». Накинув халат, Эйдан, босая, подошла к окну. Внизу расстилался зеленеющий газон, на котором тут и там пестрели цветочные клумбы, розовые кусты и возвышались мраморные статуи. Райский сад. Слишком хорошо, слишком красиво. На самом деле так не бывает. Ведь и в райском саду есть змеи.

Эйдан забралась в постель, надеясь отключиться и ненадолго заснуть. Но мысли о только что услышанном не покидали ее. Богатый старик, живший здесь в полном одиночестве и считающий ее мать своей давно потерянной дочерью. Тогда, значит, она, Эйдан, его внучка?

Но это просто невозможно. Но что, если?.. И еще Росс Делани, этот таинственный незнакомец. Когда они знакомились, он изучал ее слишком внимательно. Если бы какой-то другой мужчина так на нее смотрел, она бы оскорбилась. Но нельзя отрицать, что ею владели совсем иные чувства под его пристальным взглядом.

«Еще не родилась женщина ему под стать. Похоже, он никогда не женится. Старик относится к нему как к сыну».

Быть может, это было простое любопытство с его стороны и желание защитить свои интересы. Впрочем, это не имеет значения. Как только она поговорит с Калленом Глином, она тут же отправится домой, с солидной суммой, которая, надо надеяться, покроет ее долги.

Эта мысль успокоила Эйдан, и она погрузилась в сон.

– Мисс О’Мара!

Наконец голос проник в сознание Эйдан. Она открыла глаза и увидела стоявшую у кровати Чарити. Эйдан села в постели. Она была словно одурманена, вялая и заторможенная.

– Как долго я спала?

– Около часа. Бриджет прислала меня. Сейчас шесть часов. Ужин в семь.

– Спасибо, Чарити.

– Вам помочь? Приготовить вам ванну?

– Нет, спасибо. Я приму душ. А как я найду столовую?

– Не беспокойтесь. – Чарити многозначительно понизила голос. – Сам Росс Делани придет за вами.

– Сюда? – Эйдан оглянулась. – В спальню?!

– Нет, не сюда, в гостиную.

Они обе рассмеялись.

– Тогда мне лучше поторопиться, чтобы не заставлять его ждать.

Как только Чарити вышла, Эйдан поспешила под душ. Через полчаса, со свежевымытыми и высушенными волосами, падавшими длинными темными прядями ей на плечи, и свежей косметикой, она стояла перед раскрытым гардеробом, размышляя, что бы ей надеть. Для одних суток, которые она рассчитывала здесь провести, она взяла с собой слишком много, но она не знала, чего от нее ждут. И при этом надо было еще иметь в виду переменчивую ирландскую погоду. После долгих размышлений она взяла с собой один из своих деловых костюмов, одно платье как на теплую, так и на прохладную погоду, а также джинсы и свитер, в которых она и путешествовала.

Поскольку они будут ужинать дома, о погоде думать не приходится. Она надела свое единственное платье из аквамаринового шелка, с прямой юбкой, небольшим вырезом и длинными рукавами. К нему она добавила бабушкины жемчужные серьги и босоножки на каблуках.

Взглянув еще раз в напольное зеркало, она вышла в гостиную и остановилась на пороге с невольным возгласом удивления, увидев стоящего у камина Росса.

– Я не знала, что вы уже здесь.

– Извините. – Он, казалось, с трудом оторвался от каких-то явно мрачных мыслей. – Я постучал, прежде чем войти. Услышав шум воды в ванной, я решил устроиться с удобствами. – Он взял бокал из граненого хрусталя. – Шампанского?

– Да, благодарю.

Хотя ей было неприятно, что он оказался здесь без ее ведома, она постаралась подавить раздражение. В конце концов, он имеет больше прав считать себя здесь дома, чем она. И все же ее задело, что он был за дверью ее спальни все время, пока она одевалась.

Росс подал ей бокал.

Она заметила, что сам он пил воду из хрустального стакана.

– Вы не любите шампанское?

– Нет. Каковы ваши первые впечатления об Ирландии?

Он определенно умел менять тему разговора, когда ему это было нужно.

– Откуда вы знаете, что я здесь в первый раз? – Она вскинула на него удивленный взгляд.

Легкая улыбка коснулась его губ.

– Это была моя обязанность – узнать о вас возможно больше.

– И вы успешно справляетесь с вашими обязанностями?

– Да. Успешно.

Его ирландский акцент был не так заметен, как у других, но в этих двух словах он прозвучал отчетливо.

– Тогда вам должно быть известно, что мой визит завершится так же быстро, как и начался.

– Таков ваш план?

Эйдан склонилась над бокалом, чтобы не встретиться с ним взглядом.

– Я приехала сюда, чтобы удовлетворить любопытство мистера Глина на мой счет. И, честно говоря, чтобы удовлетворить собственное любопытство на его счет. И не только ради этого. Я приехала потому, что мне пообещали заплатить за беспокойство. Как только я увижусь с Глином и узнаю, что он имеет мне сказать, я на следующее же утро покину этот дом.

– Я не был бы так уверен на вашем месте.

Она взглянула на Росса. Он не улыбался. В его тоне не было и намека на шутку. И все же… Ее собственный тон стал более резким.

– Если вы, как говорите, изучили все обо мне, вы должны знать, что я не та, кем он меня считает.

– Я только знаю, что он много лет искал свою дочь.

– Мне жаль его. Я буду рада с ним познакомиться и получить обещанный чек. Но я не стану притворяться той, кого он хочет во мне видеть.

– Он бы сам этого не хотел. – Тон Росса был обманчиво бесстрастным. – Если вы допили шампанское, я провожу вас к нему, и вы сможете сказать ему то, что вы только что сказали мне.

Эйдан протянула ему бокал, и он поставил его на буфет.

Когда они вышли и стали спускаться по лестнице, Росс сказал, понизив голос:

– Я надеюсь, вы будете вежливы с Калленом и по крайней мере поблагодарите его за эту возможность. И еще. Я был бы признателен, если бы вы его не утомили. Для него это очень сложный эмоциональный момент.

– Для него? – Эйдан почувствовала, как в ней закипает гнев. – А как насчет моих эмоций? Если вы знаете, как вы говорите, все обо мне, вам должно быть известно, что я только что похоронила мать, что я пересекла полмира, а мне читают наставления, как вести себя с с незнакомым мне человеком, желающим видеть во мне кого-то, кем я не являюсь.

Остановившись, Росс коснулся ее руки.

– Я только пытаюсь помочь вам избежать неловкость первой встречи.

Она отдернула руку, как будто обжегшись.

– Я буду вести себя как считаю нужным, мистер Делани. И после этой встречи я с огромным удовольствием оставлю вас со стариком, которого вы так стараетесь защитить от злой и невоспитанной американки.

На какое-то мгновение он молча смотрел на нее, а потом вдруг рассмеялся.

Это было поистине изумительное преображение. Его лицо, которое только что казалось высеченным из камня, оживилось. Его тон, такой суровый и жесткий, смягчился.

– Я вижу, вы вспыльчивы, мисс О’Мара. Это хороший признак.

Прежде чем взяться за резную ручку двери, наклонившись к Эйдан, он добавил:

– Прошу вас держать вашу вспыльчивость в узде до конца вечера, иначе вы можете обрести в Каллене Глине достойного противника.

Она не успела ответить, как он уже раскрыл дверь и произнес громко и отчетливо:

– Сэр, я имею удовольствие представить вам Эйдан О’Мара. Эйдан, это ваш… хозяин, Каллен Глин.

3

Эйдин забыла о своих эмоциях, глядя с изумлением на стоявшего перед ней человека. Она ожидала увидеть дряхлого старца, возможно, в кресле-коляске, с прикрытыми пледом ногами. Таким остался у нее в памяти дед за годы перед смертью.

Человек, который твердыми шагами приблизился к ней и крепко пожал ей руку, никакой слабости не проявлял. С гривой седых волос, типично ирландской яркой внешностью и властной манерой, он напоминал стареющего льва. В свое время, подумала Эйдан, он легко мог бы соперничать с Россом Делани как самый привлекательный мужчина в любом окружении.

– Эйдан! Рад приветствовать вас у себя. Простите, что я так на вас уставился. – За минуту он уже полностью овладел собой. – Надеюсь, вы извините мои дурные манеры. Я отвлекся. Вы намного очаровательнее, чем на фотографиях.

– Благодарю вас. – Эйдан начинала чувствовать себя свободнее в его присутствии. – Ваш дом великолепен. Он просто ошеломил меня с первого взгляда.

– Хорошо сказано. – Он с улыбкой взглянул на Росса. – Ну, разве она не прелесть? – Не дожидаясь ответа, он с той же обаятельной улыбкой обратился к ней: – Как вам ваши комнаты, милочка?

– Они замечательны. А какой вид на сады! Я могла бы любоваться им часами.

– Этим летом они выглядят особенно красиво. Я надеюсь, вам удалось отдохнуть после долгого перелета?

– Не помню, когда я спала так крепко.

– Хорошо, хорошо! – Взяв ее под руку, он подвел ее к дивану и креслам у горевшего камина.

Как и ее комнаты, столовая была огромна. За столом могли бы усесться по меньшей мере человек тридцать, хрустальная люстра над ним переливалась тысячами огней. Красного дерева паркет, отполированный до блеска, покрывал огромный ковер в изумрудных, рубиновых и золотистых тонах.

Несмотря на размеры, комната была удобной и уютной. Как и хозяин дома, подумала Эйдин, который казался таким же огромным.

Вошла Бриджет с серебряным подносом, на котором стоял хрустальный графин, два бокала и стакан. Каллен предложил один бокал Эйдан, другой взял себе, а Россу передал стакан с водой.

– Прежде чем мы сядем за стол, я хочу предложить тост, милочка. За вас, за то, что вы согласились уважить старика. – Он чокнулся с ней, а затем с Россом. – И как всегда, за тех, кого мы любили и потеряли.

Эйдан поразила боль, явственно прозвучавшая в его словах и промелькнувшая в его взгляде.

Ее собственная потеря была еще слишком свежа, слишком мучительна. Она подумала о матери и о том, как бы ей все это понравилось.

Чтобы скрыть свои эмоции, она сделала глоток и отвернулась. Когда Эйдан снова взглянула на старика, она увидела, что он пристально за ней наблюдает.

– Я был потрясен, узнав, что вы только что похоронили мать и были единственная, кто о ней заботился во время ее болезни.

Эйдан кивнула. Комок в горле не дал ей возможности произнести ни слова.

– Слава богу, что у нее были вы. В тяжелое время никто не может помочь нам так, как семья. – Он взглянул на Росса, изучающего Эйдан слегка прищуренными глазами. – Те, кого Господь не одарил близкими, сами строят себе семью. Вот, например, Росс, он дорог мне как сын.

– Значит, вам повезло, что он есть у вас. – Не в силах отвернуться от холодных глаз Росса, Эйдан бросила на него вызывающий взгляд.

На губах Росса мелькнуло подобие улыбки, еще более ее раздражившее.

– Присядьте у камина и выпейте в свое удовольствие.

Каллен указал ей на удобное кресло и, когда она села, сам опустился в кресло рядом с ней.

– Этот камин просто изумителен, мистер Глин.

– Пожалуйста, называйте меня Каллен.

Эйдан отпила шампанского.

– Наверно, не одно поколение вашей семьи жило в этом доме?

Каллен и Росс рассмеялись.

Увидев ее недоуменно поднятые брови, старик объяснил:

– В молодости меня считали чужаком, несмотря на мою фамилию, потому что я вырос в беднейшем районе города. Глинов в Глинкилли сотни. В то время Глин Лодж лежал в развалинах, как и почти весь город и древнее аббатство. Если вы посмотрите в окно вашей спальни, вы увидите развалины этого аббатства. Если я проживу подольше, я надеюсь его восстановить, как я восстановил Глин Лодж.

– Вы сделали все это сами?

Он улыбнулся.

– Хотел бы я считать это своей личной заслугой, но сотням людей понадобились сотни часов, чтобы привести дом в состояние, в каком вы его сейчас видите. Все, что я сделал, это нашел хороших мастеров.

– Не говоря о затраченном состоянии, – заметил Росс.

– Затраты вполне оправданные. Я был рад вложить средства в городскую экономику, так как считаю за правило нанимать местных рабочих насколько возможно. Теперь люди в Глинкилли не только могут иметь заработок, но и гордиться делом своих рук.

– Что вас на это подвигло?

Опустив голову, он отпил шампанское и немного помолчал. Когда он вновь взглянул на Эйдан, на губах его снова играла улыбка.

– Росс убедил меня в необходимости не только восстановить мои владения, но и мое доброе имя. Я в свое время утратил и то и другое, и мне стало стыдно.

Вошла Бриджет. Шедшая за ней Чарити катила столик с блюдами.

Каллен подвел Эйдан не к большому столу, стоявшему в центре, а к маленькому круглому столу в углу комнаты, сервированному хрусталем и серебром на белоснежной скатерти.

Старик подвинул ей стул.

– Я думаю, здесь будет уютнее.

– Прекрасно.

Эйдан улыбнулась Чарити, обносившей их блюдом с нежнейшим ростбифом и разнообразными овощами. Эйдан наполнила свою тарелку и выжидала, пока Каллен и Росс сделают то же самое.

В центре стола Бриджет поставила серебряную корзинку с хлебом и доску с множеством разных сыров.

– Надеюсь, вы попробуете эти сыры. – Каллен положил себе в тарелку несколько кусочков. – Их делают фермеры в Глинкилли.

Эйдан попробовала один, затем другой.

– Чудесно. Они, должно быть, очень гордятся своей продукцией.

– И вполне заслуженно. С тех пор как мы распространили эти сыры по всей стране, они стали очень популярны.

– И в этом тоже есть ваше участие?

– Это Росс оценил их маркетинговые возможности. Он предложил сначала продавать их небольшими упаковками, чтобы отследить спрос. Как только потребители начали закупать наши сыры в больших количествах, мы поняли, что выиграли. Остальное было делом самих фермеров.

– Вы возглавляете компанию производителей?

Он отрицательно покачал головой.

– Я предложил фермерам создать кооператив. Я только предоставил небольшой начальный капитал, а затем они взяли все в свои руки. Они выращивают коров, выделывают сыры, продают их под собственной торговой маркой, и вся прибыль делится между членами кооператива.

– Неудивительно, что город выглядит процветающим.

Он улыбнулся.

– Это поистине высокая похвала. Несколько лет назад вы сочли бы Глинкилли беднейшим городком во всей Ирландии.

– А теперь благодаря вам он процветает.

Каллен Глин тихо проговорил:

– И да продолжится его процветание на все времена.

Он снова оживился.

– Ну как вам ужин?

– То, что я попробовала, превосходно. Боюсь только, что я была слишком увлечена вашим рассказом, чтобы отдать должное всему, – засмеялась Эйдан.

– Вы лучше съешьте еще, а то Кэйтлин, которая заправляет нашей кухней, решит, что вам что-то не понравилось, и снимет головы с Бриджет и Чарити заодно.

– Этого никак нельзя допустить. – Эйдан откусила еще кусочек мяса, который буквально таял у нее во рту.

Когда они заканчивали ужин, в столовой снова появились Бриджет и Чарити, на этот раз с кофе и вишневыми и черничными пирожными.

Каллен взял пару пирожных и со вздохом откинулся в кресле.

– Превосходное завершение превосходного ужина. Не забудьте передать мою благодарность Кэйтлин, Бриджет.

Та с улыбкой кивнула, настойчиво тесня Чарити перед собой из комнаты.

Росс отказался от десерта и только потягивал кофе. Эйдан отметила про себя, что за все время ужина он не произнес ни единого слова. Быть может, он был слишком занят наблюдением за тем, чтобы она никак не обидела Каллена? Или, вдруг пришло ей в голову, он находил ее общество слишком неинтересным, чтобы утруждать себя беседой.

И все же, несмотря на его молчание, она остро ощущала, как внимательно он слушает, наблюдает за ней, рассматривает ее как объект изучения. Это мешало Эйдан чувствовать себя естественно. Если Каллен Глин оказался мягче, чем она ожидала, его поверенный вел себя как охранник, следивший за наемным убийцей.

Напрасно он опасается, что она станет стараться всеми правдами и неправдами проникнуть в мир этого богача. Эйдан была твердо намерена сообщить Каллену Глину, что он пригласил ее по ошибке. Но только не сегодня, внезапно решила она. Увидев страстную одержимость в глазах старика, услышав его голос, она решила дать ему подольше сохранить этот пылкий самообман.

Она пила свой кофе маленькими глотками, размягченная отличной едой, теплом горящего в камине огня и просто удовольствием общения с этим обаятельным человеком.

На один сегодняшний вечер она притворится гостьей в этом чудесном доме, насладится всеми удовольствиями, которые ей здесь дано испытать.

Скоро наступит завтра, когда ей придется столкнуться с неприятной действительностью. Завтра она без всяких сомнений и колебаний скажет Каллену Глину, что она та, кем она себя всегда и считала, – дочь Джона и Клер О’Мара и внучка Морин и Эдварда Мартин.

Каллену Глину придется поискать свою давно потерянную родственницу где-нибудь еще.

– А теперь пойдем, – сказал старик, вдруг поднимаясь с места. – Теперь, когда мы подкрепились угощениями Кэйтлин, пора вам осмотреть мою скромную обитель.

– Здесь раньше была библиотека, а сейчас это мой кабинет.

Первая комната, куда они вошли, была выдержана в строгом стиле, ее бесспорным украшением были предметы старины, а современная удобная обстановка создана местным дизайнером.

Эта комната в совершенстве подходила ее хозяину. Полки от пола до потолка были заполнены книгами в кожаных переплетах. Высокий камин обогревал и антресоли, тянувшиеся вдоль двух стен, где также размещались книжные полки. Перед доходящими до пола окнами, выходившими в вымощенный кирпичом дворик и простиравшийся за ним сад, стоял массивный письменный стол.

– Боюсь, что бо́льшую часть времени Росс и я проводим именно здесь. – Взяв Эйдан под руку, Каллен провел ее по комнате.

– Какая чудесная комната!

У маленького столика Росс наполнил две рюмки кофейным ликером. Когда он подал ей рюмку, Эйдан кивнула в сторону дворика:

– Я бы предпочла работать там, под щебетанье птиц, вдыхая запах роз.

– Такая обстановка к работе не располагает, – улыбнулся Каллен. – Сомневаюсь, чтобы мы там много чего сделали.

Эйдан прошлась по комнате. Она провела пальцем по гладкой поверхности стола и остановилась перед рисунком в рамке, сделанным пером.

Взгляд ее задержался на подписи художника.

– Это ваша работа, Каллен?

Он кивнул.

– Это замечательно.

Он не мог скрыть своего удовольствия.

– В моей беспутной юности я носился с мыслью стать художником. Но потом меня убедили оставить пустые мечтания и заняться зарабатыванием денег.

– А чем вы занимаетесь, когда вы не работаете?

– Такой вопрос мне еще никто не задавал. – Он взглянул на Росса. – Все эти годы, что ты меня знаешь, занимался ли я чем-нибудь кроме работы?

Росс покачал головой.

– Насколько мне известно, нет.

– А какая у вас работа?

– Я анализирую ценообразование, разницу между курсами, сводки прибылей и убытков. Я продаю и покупаю компании, консультирую инвесторов, заседаю в правлениях нескольких корпораций.

Эйдан не сводила с него глаз.

– Это звучит очень… сложно. Вам нравится ваша работа?

Он отпил ликер.

– В моей беспутной юности, о которой я упоминал, я был рабочим, о чем свидетельствуют натруженные мускулы. Прошло некоторое время, пока я открыл у себя другой талант, но я возместил потерянное время с лихвой. Так что ответ на ваш вопрос утвердительный, да, я люблю свою работу.

– Я уверена, что в Глинкилли все довольны, ведь они этим пользуются.

– Это верно. Мне доставляет удовольствие улучшать жизнь людей, особенно когда я вижу, как старательно они трудятся ради своего процветания. Когда меня не станет, их дети и внуки будут сохранять и приумножать это наследство.

– А наследство имеет для вас значение?

Он встретился с ней глазами.

– Да, имеет.

Он заметил, что она с трудом сдерживает зевоту, и тут же стал извиняться.

– Я с таким удовольствием показал вам свой дом. Я забыл, как могут быть утомительны путешествия. Пожалуйста, милочка, идите спать, завтра мы увидимся снова.

Эйдан поставила рюмку.

– Вы правы. Мне и впрямь пора. Перелет и разница во времени дают себя знать.

Он взял ее руку в обе свои.

– Надеюсь, вы будете спать долго и сладко. В любом случае мы встретимся за завтраком.

– Благодарю вас, Каллен.

Она бросила взгляд на Росса, молча наблюдающего за ней.

– Спокойной ночи, Росс.

– Росс проводит вас в ваши комнаты.

– В этом нет необходимости.

Каллен проигнорировал ее возражение.

– Я настаиваю.

Простившись с ним, Росс и Эйдан вышли и стали подниматься по лестнице.

Эйдан шла первой, Росс отставал от нее на шаг, и она не могла видеть его лицо. Но его пристальный взгляд она ощущала спиной.

На площадке второго этажа Росс опередил Эйдан и открыл дверь в ее комнаты.

Она устало ему улыбнулась.

– Спокойной ночи, Росс.

– Я бы хотел поговорить с вами. – Видя, что она намерена протестовать, он вошел в комнату и закрыл за собой дверь. – Одну минуту, не более.

Эйдан вздохнула.

– В чем дело? Разве я не следовала вашим инструкциям? Я слишком много говорила? Помешала бедному старому Каллену лечь вовремя? Или вы решили, что я была недостаточно благодарна за возможность приобщиться к сладкой жизни?

Легкая улыбка мелькнула на его губах Он прислонился спиной к закрытой двери и, скрестив руки на груди, пристально смотрел на нее.

– Ага, мы снова проявляем наш ирландский характер.

– Я устала. У меня был тяжелый день и тяжелая неделя. Говорите, что вы хотели сказать, и позвольте мне лечь.

– Я хотел вас поблагодарить.

– За что?

– Я его годами не видел таким оживленным.

– Вы думаете, что я притворялась по вашему совету?

– А разве нет?

– Мне не нужно было притворяться. Я просто реагировала на его доброту и тепло.

– Он вам понравился?

Она кивнула.

– Как он мог не понравиться? – ответила она с чувством.

– Что еще важнее, вы ему понравились. Можно сказать, что в вас он нашел все, что надеялся найти.

– Боюсь, что не все. – Эйдан вздернула подбородок. – Он надеется обрести родное существо, внучку, а я не могу ею стать.

– Вы не знаете…

Она остановила его движением руки.

– Уже поздно, я устала, и этот разговор ни к чему не приведет.

Эйдан хотела уйти в спальню, но Росс задержал ее, положив руку ей на плечо и заставив повернуться к нему лицом.

На ее лице отразилось изумление, тут же сменившееся гневным выражением.

– Уберите руку. Никогда не смейте прикасаться ко мне без разрешения.

Он поднял руки вверх в знак подчинения.

– Извините. Это просто рефлекс.

– Как и пощечина, которую получите, если осмелитесь сделать это еще раз.

Она отступила на шаг.

– Спокойной ночи, Росс.

Опасная улыбка, игравшая на его губах и в уголках глаз, раздражила ее еще сильнее.

Она не успела и слова сказать, как, быстро протянув вперед руку, он коснулся пальцем ее щеки. Это было всего лишь легкое прикосновение, но она почувствовала, как вся загорелась, с головы до кончиков пальцев на ногах.

– У вас очень нежная кожа, Эйдан О’Мара.

Она хотела ответить какой-то резкостью, но он откинул ее голову назад и приник губами к ее губам.

Эйдан намеревалась украсить пощечиной его высокомерную физиономию. Но все ее благие намерения разлетелись в дым, как только губы их встретились. Это ощущение заворожило ее. Жадность его поцелуя, его уверенные сильные руки возбудили такую же жадность в ней. Жар во всем ее теле разгорался все сильнее, пока не превратился в поток огненной лавы, струившийся по ее жилам.

Когда он наконец поднял голову, Эйдан застыла на месте, стараясь прийти в себя. Голова у нее кружилась, пол, казалось, уходил у нее из-под ног.

Росс выглядел настолько же пораженным и крепко сжимал ее плечи, словно пытаясь найти точку опоры в бушевавшем внутри его урагане. Через несколько секунд он отступил на шаг.

Она услышала его низкий, бархатного тембра голос с легким акцентом:

– Спокойной ночи, Эйдан.

Она молча наблюдала, как Росс вышел и закрыл за собой дверь.

Какое-то время Эйдан прислушивалась к его удалявшимся шагам. Только когда эти звуки замерли, она прошла в спальню. Ноги у нее дрожали.

Она разделась, потушила свет и подошла к окну. Сидя на кушетке, она смотрела в сад, словно светящийся в лунном свете.

Обхватив руками колени, Эйдан задумалась. Куда она попала? Все здесь было чужое и в то же время казалось ей знакомым.

Она должна была бы чувствовать себя потерянной и одинокой, а на самом деле испытывала ощущение покоя, как будто она вернулась домой.

Дом… Вот это забавно!

Роскошь одурманила ее, вот в этом-то все и дело, сурово сказала она себе. Легко было бы привыкнуть к такой беспечной жизни и забыть о проблемах, оставленных ею дома. Но когда она вернется, долги никуда не денутся. Как и налоги, и страховка, и счета врачей. Целая жизнь уйдет на их оплату.

Услышав шорохи в саду, она увидела, как из темноты выскочили два огромных ирландских волкодава и понеслись по аллее. За ними медленно следовала высокая фигура.

Даже в тени деревьев она сразу его узнала. Росс остановился у каменной скамьи и взглянул на ее окна. Хотя она знала, что он не может увидеть ее в темноте, она пригнулась на кушетке, низко наклонив голову. Сразу же, чувствуя всю нелепость ситуации, Эйдан поднялась и выглянула в окно. Но Росса на аллее уже не было.

Эйдан улеглась в постель, решив не думать о нем. Но как она ни старалась, Росс так и стоял у нее перед глазами с его насмешливой улыбкой и пронзительным взглядом синих глаз. Прикосновение его руки к ее плечу вызвало у нее бурю гнева. Но этот поцелуй, от которого сердце у нее зашлось, сразил ее наповал.

Был ли это спонтанный жест? Или он был рассчитан на то, чтобы вызвать в ней те эмоции, которые она испытывала сейчас?

У нее было такое чувство, что ничего спонтанного от Росса нельзя было ожидать. В своей нарочитой отстраненности, в том, как он изучающе рассматривал ее, он проявил себя как человек искушенный. Он, несомненно, воспринимал эту роскошную жизнь как нечто само собой разумеющееся и считал, что он ее вполне заслуживает. Такого человека не могла не позабавить ее наивная провинциальная реакция на стиль жизни Каллена Глина. Не говоря уже о ее реакции на его поцелуй.

Но, каков бы он ни был, он не имел права вмешиваться в ее личную жизнь и даже нарушать ее сон. Пропади он пропадом, этот Росс Делани, думала она сердито. Он явно делал все, что мог, чтобы осложнить ее положение.

В своем воображении Эйдан представляла себе краткий визит в Ирландию, ночь в деревенском домике, дряхлого старика, извиняющегося перед ней за причиненное беспокойство и вручающего ей чек на сумму, достаточную для того, чтобы пробить хоть какую-то брешь в глухой стене долгов.

А оказалось, что ей придется иметь дело с преуспевающим бизнесменом, искренне к ней расположенным, хотя и заблуждающимся насчет ее происхождения.

Не говоря уже об очень привлекательном его друге или компаньоне, добровольно принявшем на себя роль защитника, который вел себя с ней так, как будто она приехала специально, чтобы разбить старику сердце.

Она поднесла палец к губам, она все еще ощущала вкус его поцелуя. Она все еще ощущала на себе и кольцо его рук, когда она словно перенеслась из реального мира в иную вселенную.

Было ли и у него такое же чувство? Если да, то до ее отъезда их ожидал взрыв космических масштабов.

4

Эйдан спала плохо. Лишний повод, подумала она, возмущаться Россом Делани. Не то чтобы это была целиком его вина, но его прикосновения лишали ее покоя. А к тому же ей снились странные сны. Ей приснилось, что ее мать и бабушка, обе молоденькие девушки, танцуют в аллее с собаками, Мифом и Мэйо. Они были совсем рядом и как будто о чем-то шептались друг с другом, но, когда она попыталась прислушаться, они, верхом на собаках, исчезли где-то высоко в ветвях деревьев. Но они были как живые, и Эйдан проснулась в слезах, так она о них тосковала.

Слишком много было пролито слез за последнее время. Пора взять себя в руки и жить дальше.

Утром, приняв душ, она вновь утвердилась в своем намерении быть абсолютно честной и откровенной с Калленом Глином. Это был ее долг по отношению к нему, ведь он был так добр к ней. Эйдан понимала, что это будет нелегко. Старик понравился ей, и мысль причинить ему боль была ей невыносима.

Боль. Эйдан видела ее в его глазах, слышала в его голосе, когда он говорил о своем одиночестве. Но не она причинила ему эту боль. Ей хватало своей.

Никакого притворства сегодня. Она будет откровенна и признается, что приехала из любопытства и из-за обещанных денег, чтобы расплатиться с долгами, которые образовались за время болезни матери. Незачем и пытаться подсластить горькую правду.

Чтобы придать себе деловой вид, она надела темный костюм с простой белой блузкой. Прическа и макияж заняли у нее порядочно времени. Она заметила, что рука у нее была не так тверда, как бы ей хотелось. Ничего. Настает момент истины.

Она спустилась по лестнице и на звуки голосов вошла в освещенную солнцем комнату, окна которой выходили в сад. От запаха кофе, бекона и свежеиспеченного хлеба у нее потекли слюнки.

Чарити говорила с Бриджет о своем отце.

– Доброе утро! – Девушка поставила в центр стола вазу с цветами. – Мистер Делани велел нам вести себя тихонько, как мышки. Он думал, вы проспите до полудня. Мы вас разбудили?

– Нет. Я просто почувствовала, что уже выспалась. Простите, Чарити, но я случайно услышала ваш разговор. Если я правильно поняла, у вашего отца проблемы с балансом?

– Да. – Девушка покраснела. – Его обязанность как члена кооператива вести баланс. Но он, бедняжка, плохо справляется с цифрами. Он говорит, что ему легче конюшни чистить, чем вести счета.

– Жаль, что я здесь так ненадолго и не успею ему помочь.

– А вы в цифрах разбираетесь?

– Я работала в банке. Я люблю это дело.

– Надо же! Если бы вы могли остаться здесь подольше и помочь отцу, он бы благословлял ваше имя во веки веков.

Чарити испуганно зажала себе рот ладонью.

– Я заболталась и забыла о своих обязанностях.

Она удалилась легкой танцующей походкой и тут же вернулась в сопровождении Каллена и Росса.

– Доброе утро, голубушка, – с улыбкой приветствовал ее Каллен. – Я поручил Чарити дать мне знать, как только вы спуститесь.

– Я не хочу отвлекать вас от работы.

– Я могу работать в любое время. Росс и я позавтракаем с вами. Ветчина и бекон уже готовы. Яйца Кэйтлин вам приготовит в любом виде, а лепешки у нее тоже готовы.

– Я начну с кофе. Налить вам?

– По утрам я предпочитаю чай. А Росс наверно выпьет еще чашку кофе. Росс?

Молодой человек кивнул.

Эйдан налила две чашки и передала одну Россу.

Каллен подвинул ей стул и занял свое место во главе стола, Росс сел по правую его руку, Эйдан – по левую.

К столу подошла Чарити.

– Что вам угодно, мистер Глин?

– Бекон и несколько лепешек.

– Мисс О’Мара?

– Пожалуй, то же самое.

– Мистер Делани?

– Ничего, спасибо. Я выпью кофе.

Эйдан и Каллен вступили в оживленный разговор. Росс, как и накануне, молча слушал и наблюдал.

Когда наконец Эйдан откинулась на стуле с чашкой кофе в руке, Каллен сложил салфетку.

– Вчера я не хотел вас торопить. Я знал, что вам нужен отдых после перелета, но надеюсь, теперь, когда вы отдохнули, вы расскажете мне откровенно о своей матери и бабушке.

– С удовольствием. Что бы вы хотели о них знать?

– Как жилось вашей бабушке в Америке?

– Насколько я помню, она вела обычную жизнь в Лэндсдауне, это маленький городок в штате Нью-Йорк.

– Я знаю, – заметил Каллен.

– Разумеется. Вы же все это расследовали, как видно из документов, что вы мне дали.

– Все было тщательно изучено не только Россом и американской фирмой, но и лично мной.

– Тогда вы поймете мое нежелание подать вам какую-то надежду, что мы можем быть в родстве. А разные фамилии…

Каллен остановил ее движением руки.

– Мы к этому еще подойдем. Пожалуйста, расскажите мне о жизни вашей бабушки в Америке.

Эйдан перевела дух.

– Она вышла замуж за моего деда, Эдварда Мартина, более сорока лет назад и прожила с ним до самой его смерти от инсульта после долгой болезни. Я помню его уже в инвалидном кресле.

– Он был богат?

Эйдан тщательно подбирала слова.

– Он был из состоятельной семьи и унаследовал большое состояние, источником которого было семейное дело. Но он не был деловым человеком и потерял почти все, неразумно вкладывая деньги. Если бы не усилия бабушки, семья бы осталась ни с чем.

– Ваша бабушка сама вела дела? – удивился Каллен.

– По необходимости. Она возглавила фирму, заплатила долги и потом заработала столько, что им бы хватило на обеспеченную старость. Но дед не дожил до преклонного возраста.

– А что она делала после его смерти?

– Она все время говорила о поездке в Ирландию. Мне кажется, она только и жила этой мечтой.

Каллен выпрямился в кресле, не сводя глаз с Эйдан.

Она ответила на его безмолвный вопрос.

– Когда она заболела, о поездке не могло быть и речи. Через год она умерла.

Довольно долго Каллен сидел, опустив голову и рассматривая свои руки. Наконец он поднял взгляд.

– А ваша мать? Как она жила?

Эйдан улыбнулась.

– Она вышла замуж за моего отца, Джона О’Мара, когда ей было двадцать девять лет.

Каллен приподнял брови.

– Так поздно?

Эйдин усмехнулась:

– Наверно, да, хотя мне двадцать пять, и старой девой я пока себя еще не считаю.

– Я не это имел в виду… Ваша бабушка вышла замуж в семнадцать.

– Я не упоминала ее возраст. Это было в документах, которые вы мне прислали?

Он пожал плечами.

– Это не имеет значения. Расскажите мне о вашей матери.

– Они с отцом были женаты двадцать лет, когда он умер. Его болезнь поглотила все ее сбережения, но мы как-то справлялись, пока она сама не заболела.

– Как я понимаю, вы оставили работу, чтобы за ней ухаживать.

Эйдан поставила чашку на стол. Встретившись с Калленом глазами, она посмотрела на него в упор.

– Я потратила все наши сбережения. Я продала машину и свою квартиру и поселилась с матерью. Я не горжусь тем, что у меня долги, но и не стыжусь этого. Так сложилось, но я скоро соображу, что мне делать дальше. Но я знаю одно: вы страстно желаете найти свою дочь, и мне жаль, что моя мать не может ею быть. Как я вам говорила, ее родители Морин и Эдвард Мартин. У меня есть копия их свидетельства о браке и копия свидетельства о рождении моей матери. Я полагаю, это должно положить конец вашим утверждениям, что между нами есть какое-то родство. Вы явно не можете быть отцом моей матери, так как эта честь принадлежит Эдварду Мартину.

Он хотел было что-то сказать, но она покачала головой.

– Подождите! Дайте мне закончить. Мне нелегко это сказать, но я должна. – Каллен никак не отреагировал на ее слова. Росс напряженно нахмурился, словно под дулом пистолета. – Честно говоря, я приехала сюда по двум причинам. Удовлетворить свое любопытство в отношении человека, готового пригласить в Ирландию совершенно постороннюю женщину, и получить деньги, которые были мне обещаны за доставленное беспокойство. Этим мне гордиться не приходится, но я по уши в долгах и увидела в этом способ решения хотя бы некоторых моих проблем.

Эйдан вконец разволновалась, она ждала взрыва возмущения, который должен был последовать за ее словами.

Но вместо ожидаемого гнева и бурного разочарования Каллен просто наклонился и положил свою руку на ее.

– Мне больно слышать о ваших долгах, хотя вы и не могли поступить иначе. Вы свое сказали. А теперь позвольте мне рассказать мою историю.

Она кивнула, отняла у него свою руку и откинулась на спинку стула. Ей хотелось избежать всякого контакта с ним во время его рассказа. Ей хотелось, чтобы это неприятное объяснение поскорее закончилось.

Лицо Каллена оживилось.

– Мне было семнадцать лет, когда я встретил свою любовь, любовь всей моей жизни. Ее звали Мойра Фитцгиббон, и она жила в Глинкилли. Это была самая красивая девушка, какую я когда-либо видел, с белоснежной кожей, сверкающими зелеными глазами и темными как ночь волосами. – Он улыбнулся Эйдан. – Вы на нее очень похожи.

– Этого не может быть, потому что…

Не успела она закончить, как Каллен перебил ее:

– Отец Мойры считал, что я ее недостоин, так как я был простой рабочий, а он – крупный землевладелец, сдававший землю в аренду фермерам. Мойра и я были молоды, глупы и отчаянно влюблены. И случилось то, что испокон века случается с влюбленными. – Он помолчал немного. – Когда Мойра сказала мне, что ждет ребенка, я пошел к ее отцу и попросил ее руки.

Эйдан взглянула на Росса, кому все это было наверняка давно известно. Но он наблюдал за стариком с таким напряженным вниманием, что она снова обратилась к Каллену и его рассказу.

– Хью Фитцгиббон сказал, что я опозорил его дочь и что он скорее в гробу ее увидит, чем замужем за кем-то вроде меня.

Хотя Эйдан дала себе слово не перебивать старика, она не могла удержаться от восклицания:

– Какой ужас! И что же вы сделали?

– Я пошел к нашему приходскому священнику и умолял его вступиться за меня перед Хью Фитцгиббоном. Я сказал, что пойду на все, стану работать на трех работах всю жизнь, чтобы содержать Мойру и ребенка. Священник согласился поговорить с Хью Фитцгиббоном после воскресной обедни. Три следующих дня были самыми долгими в моей жизни. Тогда я не знал, – проговорил он словно про себя, – что оставшаяся жизнь покажется мне еще длиннее.

– И что же, он отказал священнику?

– Хуже. В воскресенье вечером отец Райан пришел и рассказал мне, что дом Фитцгиббонов опустел. Хью с женой ночью увезли дочь в Дублин, а оттуда в Америку, поклявшись, что мне больше никогда не увидеть Мойру.

– Вы не пытались поехать вслед?

– А как бы я мог? У меня гроша не было за душой. Хью был прав. Я был рабочий. Но не простой. Всю свою жизнь я собирал состояние, чтобы отыскать мою Мойру и нашего ребенка и вернуть их себе. Но Хью меня всегда опережал. Когда они высадились в Америке, Хью сменил фамилию на Гиббонс и взял свое второе имя, Фрэнсис. Я искал Хью Фитцгиббона и нашел их дюжину, но это все были не те. А Мойра стала Морин Гиббонс и вышла замуж, как только сошла с парохода в Нью-Йорке. Не кажется ли вам это странным?

– Вовсе нет. Вы говорите, ваша Мойра была красавица. Если даже предположить, что моя бабушка и была ваша Мойра, то разве странно, что Эдвард Мартин был тоже поражен ее красотой? Что же тут странного, что они встретились, полюбили друг друга и сразу поженились?

– И меньше чем через семь месяцев родилась ваша мать.

Эйдан нахмурилась.

– Не пытайтесь истолковать это по-другому. На самом деле я слышала, что моя мать родилась недоношенной и очень слабой.

Он усмехнулся.

– Множество детей приходят в этот мир раньше положенных девяти месяцев. И не все из них слабы от рождения. Говорят, что половина населения земли появляется на свет незапланированно. Многие из нас дети случая. А ваш дед производил впечатление человека импульсивного, готового жениться на девушке, которую только что встретил?

Эйдан рассмеялась:

– Совсем наоборот. Он был очень сдержанный, дисциплинированный человек. Но я не знала его молодым. Быть может, в зрелом возрасте он избавился от юношеской импульсивности.

– Или его убедили жениться на опозоренной молодой женщине, которой был нужен муж, чтобы прикрыть ее грех. Я знал Фитцгиббона. С него бы сталось предложить большое приданое, чтобы сбыть с рук своевольную опозоренную дочь, избавив себя с женой от внука-безотцовщины.

Эйдан покачала головой.

– Я не могу принять такую версию. Я знаю то, что я знаю: Эдвард Мартин был мой дед, а его жена Морин – моя бабушка. Их дочь была моя мать, которую я любила больше жизни. Я просто не могу допустить, что вся их жизнь была сплошная ложь.

– Не ложь, Эйдан. Результат сложившихся обстоятельств. Мы делаем все, чтобы выжить. Ваша бабушка не была исключением.

– Но чтобы никогда ничего не сказать маме… – Эйдан развела руками. – Они были так близки. У нее было много времени рассказать правду маме, она бы ей сказала правду о ее происхождении.

– Возможно, она так и сделала, а ваша мать сочла за благо вам об этом не рассказывать. И еще одно о вашей матери. Вы не сказали мне, как ее звали.

– Клер.

– Говорил я вам, как звали мою мать? – Каллен выдержал драматическую паузу. – Клер.

Эйдан вздрогнула.

– Совпадение.

– Может быть.

– Или вы все это придумали.

– Я мог бы. Но имеются документы, подтверждающие мои слова. Моя мать, Клер, любила Мойру как родную дочь и горевала со мной, когда мою любимую увезли в Америку. Представьте себе только, как моя дорогая мама жаждала увидеть единственную внучку. Но этого ей не было дано. И хотя Мойра была вынуждена сменить имя, лгать и выйти за другого, она все же пожелала дать своей дочери имя Клер в память о моей матери, которую ей не суждено было больше увидеть.

Эйдан прижала пальцы к вискам. У нее разболелась голова.

– Простите, но для меня это слишком много, чтобы все осознать и во всем разобраться.

– Я понимаю ваши чувства, я сам многое испытал. – Его тон смягчился. – Годами гнев сменялся во мне печалью, решимость растерянностью, надежда безнадежностью. Бывало, я приходил в отчаяние. После долгих поисков я узнал фамилию человека, за которого вышла Мойра. Как же я был рад, как полон надежд! Но меня ждал новый удар: я узнал, что Мойра и наше дитя умерли.

Его взгляд словно потух. После паузы, собравшись с силами, он продолжил:

– Но ты жива, Эйдан. Дочь моей дочери. Мои поиски все же были не напрасны.

Эйдан вскочила на ноги, чуть не опрокинув стул.

– Я не могу принять все это без доказательств. Вы рассказали мне грустную историю. Есть некоторые совпадения, но мне нужно больше.

– Очень хорошо, – старик взглянул на Росса. – Мы так и думали, что тебя будет трудно убедить. Нам и для суда тоже больше потребуется. Ведь так, Росс?

– С вашего позволения, – тут же продолжил Росс, – Каллен желал бы провести генетический анализ. Это просто. Лаборант из местной больницы будет здесь в течение часа. Он возьмет мазок изо рта у вас обоих, и через двое суток будет точно установлено, являетесь ли вы кровными родственниками.

– Двое суток, – повторила Эйдин. – Я надеялась успеть на самолет сегодня вечером.

– Само собой разумеется, – добавил Росс, – в случае отрицательного результата Каллен сдержит свое обещание отправить вас домой первым классом и щедро рассчитаться с вами за испытанные неудобства.

Эйдан обдумала предложение. Она могла бы уехать немедленно и потом всю жизнь сомневаться, была ли ее бабушка возлюбленной Калена, или отложить свой отъезд на два дня и узнать все доподлинно.

Еще два дня в этой волшебной обстановке и солидное вознаграждение за потраченное время.

Она перевела взгляд с Каллена на Росса.

– Я думаю, это отличная идея. И как вы сказали, она устранит все сомнения. Вы прямо сейчас позвоните в больницу?

Росс кивнул.

– Тогда с вашего разрешения я пока пойду к себе.

Каллен встал.

– Росс тебя проводит.

– Нет, – возразила она. Слишком уж много эмоций рвалось наружу. Она была не в силах добавить к ним еще и те, которые вызывала у нее близость Росса.

– Я привыкла сама заботиться о себе. Дайте мне только знать, когда придет лаборант.

Прежде чем Каллен или Росс успели что-то сказать, она быстро вышла и поспешила наверх, чтобы обдумать услышанное.

5

Эйдан ходила взад-вперед по комнате в полном смятении. Дело было не столько в том, что ее рассудок отказывался принять рассказанную Калленом историю, сколько в том, что он посеял в ее душе семена сомнения.

А что, если его Мойра и была ее бабушка Морин? Что, если ее ребенок был не от Эдварда Мартина, а от Каллена?

Эйдан цеплялась памятью за образ своей милой, стойкой бабушки, погрузившейся в деловые проблемы мужа и сумевшей предотвратить банкротство.

Все, кто знал Морин Гиббонс, были поражены ее твердостью. На протяжении всей своей супружеской жизни она всегда во всем уступала мужу. Именно он выбирал мебель, новую машину, даже ее туалеты. Хотя нельзя было назвать его тираном, несомненно, он играл в семье доминирующую роль.

Что, если не она, а ее отец выбрал ей мужа? Что, если это был брак по расчету, с целью скрыть позор, который она навлекла на себя и на родителей? Это во многом могло бы объяснить отчужденность между супругами. Эйдин пыталась вспомнить, случалось ли ей видеть проявления нежности в их отношениях.

Раздался стук в дверь.

– Это вы, Чарити?

Стук повторился, а затем дверь открылась.

Эйдан зашла в ванную и сполоснула лицо холодной водой, перед тем как выйти в гостиную.

– Извините. – Заметив встревоженное выражение ее лица, Росс остановился в дверях. – Я предлагал дать вам больше времени, чтобы успокоиться, но Каллен не хотел ждать ни минуты. Он прислал меня извиниться перед вами за то, что расстроил вас. Он настоятельно просит вас взглянуть на некоторые сохраненные им вещи.

– Я не могу. Я не готова…

Он остановил ее жестом.

– За все годы, что я его знаю, он никогда никого ни о чем не просил. Сейчас это для него важнее всего на свете. Вы, – подчеркнул он, – и ваше мнение о нем важнее всего на свете для него.

– Я снова скажу, что не та, кем он хочет меня видеть.

– Да, вы уже говорили это. Но вы же слышали его рассказ.

– А он слышал мой. Просто потому, что он хочет, чтобы моя бабушка оказалась той самой единственной его любовью, это еще не значит, что так оно и было.

– У него есть документы…

– И у меня тоже. Свидетельство о рождении, о браке…

– Где можно было проставить любое имя, особенно когда речь шла об иммигрантах, отчаянно пытавшихся скрыть свою подлинную личность. Вы же знаете, что тогда было так.

– Мои родители и их родители жили обычной жизнью.

– Как и живут тысячи людей, стремящихся слиться с новой средой.

– Постойте, – Эйдан потерла виски. – По вашим словам выходит, что мои предки были преступники.

– Они были добропорядочные люди, считавшие, что внебрачный ребенок – это позор для семьи. Они старались защитить не только собственную репутацию, но и репутацию своей дочери. Вы же слышали Каллена. Они считали его недостойным своей единственной дочери, поэтому они начали новую жизнь в чужой стране и убедили Мойру сделать то же самое. Может быть, она тоже хотела начать все сначала. Может быть, она не так сильно любила Каллена, как он ее. Может быть, ее преданность родителям была сильнее, чем увлечение пылким юношей. Какова бы ни была причина, уговорили они ее или принудили, что сделано, то сделано. Прошлого не изменить. Но вы хотя бы дождитесь результатов анализа ДНК, прочтите письма, которые Каллен годами писал своей Мойре. Ни одно из них до нее не дошло. Но он берег их, надеясь, что когда-нибудь вручит ей как доказательство своей любви. Он горячо желает, чтобы вы прочли его письма и просмотрели кипы документов, которые он собирал долгие годы в поисках своей единственной любви. А потом прислушайтесь к голосу своего сердца.

Эйдан посмотрела на стопку бумаг, оставленных им на кофейном столике.

– А зачем все это лично вам, Росс?

Он выпрямился.

– Я люблю и уважаю Каллена, и я счастлив, что у него наконец есть шанс осуществить свою мечту.

По тому, ка́к он это сказал, она поняла, что эти слова шли у него от самого сердца.

Когда он направился к двери, Эйдан тихо проговорила:

– Хорошо, я прочитаю его письма и документы. Но я ничего не могу обещать.

Росс ушел, а Эйдан устроилась на кушетке у окна и погрузилась в признания юного Каллена Глина, адресованные женщине, которую он любил и потерял.

Когда Эйдан дочитала последнее письмо, глаза ее увлажнились. Каково это было – любить кого-то так сильно и потом всю оставшуюся жизнь прожить с ощущением утраты?

Каллен изливал свои чувства на страницах писем, пока не опустошил свое сердце. Но все же он по-прежнему не отказывался от поисков своей Мойры. Среди документов было множество запросов, касающихся иммигрантов из Ирландии по фамилии Фитцгиббон. В толстой папке, содержащей сведения, собранные частным сыскным агентством в Нью-Йорке, хранились сведения о всех Фитцгиббонах, попавших в страну легально и нелегально. Наконец в последней папке она нашла местную газету с некрологом ее матери.

Поиски, длившиеся всю жизнь, закончились смертью.

Эйдан встала, расправляя затекшие мышцы. В это время в дверь постучали.

За порогом стояла Чарити, уже поднявшая руку, чтобы постучать снова.

– Я думала, вы задремали, – улыбнулась она. – Меня прислала за вами Бриджет. Лаборант дожидается в библиотеке, чтобы провести тест.

– Спасибо, Чарити. – Эйдан спустилась вслед за ней по лестнице, снова отметив про себя, что все в этом доме знали о происходящем. Здесь не было никаких секретов.

Она остановилась на пороге. Каллен сидел за письменным столом. Росс и, видимо, лаборант беседовали у окна.

Все они взглянули на нее.

Каллен встал из-за стола и встал с ней рядом. Ей показалось, что он будто хотел защитить ее от чего-то.

– Простейший анализ, какой мне когда-либо делали, – усмехнулся он. – Поскребли мне щеку трижды – на всякий случай – и конец делу.

Он повернулся к молодому человеку в резиновых перчатках.

– Патрик, это Эйдан О’Мара. Эйдан, Патрик – лаборант из больницы Святого Брендана. Он проведет тест.

– Мисс О’Мара! – Молодой человек протянул ей длинную пластиковую палочку с чем-то напоминающим крошечную расческу на кончике. – Пожалуйста, поскребите ею во рту с минуту, а потом опустите ее в эту пробирку.

– Поскрести? Я думала, ее нужно просто приложить.

– Это одно и то же.

Эйдан выполнила его указания и увидела, что крошечная щеточка легко отделилась от пластикового держателя, когда она опустила его в пробирку.

– А теперь еще раз, – сказал он, подавая ей вторую пластиковую палочку.

Эйдин провела крошечной щеточкой по другой стороне рта и опустила ее в новую пробирку.

Лаборант проделал с пробиркой ту же процедуру и вручил ей третью палочку.

Когда тест был закончен, молодой человек обратился к Каллену:

– Вы получите результаты с курьером в течение двух дней, мистер Глин, может быть, раньше. Как вы и просили, мы проводим этот тест в первоочередном порядке.

– Благодарю вас, Патрик.

Когда он ушел, Эйдан прижала руку к груди, изумляясь бушевавшим в ней чувствам. Казалось бы, она должна была испытывать облегчение. Решение теперь было в умелых, профессионально действующих руках. Так или иначе и она, и Каллен скоро узнают правду.

Старик коснулся рукой ее плеча. «Кого он хочет успокоить, меня или себя?» – подумала Эйдан.

– Ну что, все было не так уж сложно?

Эйдан улыбнулась:

– Проще не бывает.

– В самом деле. Я попросил Шона отвезти меня в Глинкилли. Хочешь проехаться со мной?

Она была готова отказаться, как вдруг ей в голову пришла мысль.

– С удовольствием. Я сказала Чарити, что помогу ее отцу со счетами фермерского кооператива, если я здесь задержусь. Похоже, он этому обрадовался. А поскольку у меня два дня свободных, это самое меньшее, что я могу для нее сделать.

Каллен приподнял бровь.

– Ты умеешь сводить баланс?

– Я этим занималась, когда работала в банке. Надеюсь, вы не будете против?

– Нисколько. А ты с нами не хочешь? – обернулся он к Россу.

– Мне очень жаль, но у меня здесь дела. – Росс направился к двери.

– Я только возьму сумку и спущусь к машине, – сказала Эйдан.

– Вот это новое крыло школы, – Каллен с гордостью указал на здание училища, носившего его имя, где мастера умело подобрали новый камень к старому, так что новое крыло было невозможно отличить от оригинальной постройки.

– А вот здесь встречаются члены кооператива фермеров.

Каллен бросил взгляд на Чарити, вызвавшуюся сопровождать их и представить Эйдан своему отцу.

Машина остановилась, и Шон поспешно вышел, чтобы открыть заднюю дверь.

– Сколько у меня в распоряжении времени? – обратилась Эйдан к Каллену.

– Час, если нужно, и два. Этого достаточно?

Эйдан рассмеялась.

– Я не знаю, в каком состоянии у них дела, но я буду готова, как только вы скажете.

– Мисс О’Мара, машина ждет.

Прошло почти три часа, пока старинный «Роллс-Ройс» не остановился у подъезда фермерского кооператива. Эйдан и Чарити вышли на солнышко в сопровождении четырех улыбающихся мужчин.

У открытой дверцы машины каждый из них пожал Эйдан руку, поблагодарив за оказанную помощь.

– Если у вас будет случай посетить нас снова, мы будем иметь честь пригласить вас на ужин, – сказал отец Чарити.

– Благодарю вас. Если я еще когда-нибудь вернусь в ваш чудесный город, я сочту за честь воспользоваться вашим приглашением.

Один из мужчин, приподняв шляпу, обратился к Каллену:

– Прекрасная молодая леди, не правда ли, сэр?

Остальные кивнули.

– Все у нее так просто получается. Она волшебница с цифрами. Все у нас теперь сходится, и мы не забудем, чему она нас научила сегодня.

Эйдан обняла Чарити, решившую не возвращаться в Глин Лодж, а вернуться домой с отцом.

Машина тронулась, а мужчины долго еще махали вслед.

Каллен повернулся к Эйдан:

– Ты, похоже, произвела на них сильное впечатление.

– На самом деле все было очень просто. Я показала им несколько способов, как выйти из положения, когда доходы не сходятся с расходами.

– Это было очень любезно с твоей стороны.

Эйдан покачала головой.

– Если ты не возражаешь, голубушка, у меня есть кое-какие дела.

– Конечно.

Ее походка приобрела пружинящую легкость. Она была не до конца откровенна с Калленом. Ей не просто понравилось работать с фермерами; она была счастлива вернуться к работе.

* * *

Эйдан сидела в саду на каменной скамье, наблюдая за плескающимися в фонтане птицами. Плеск воды и аромат роз принесли ей ощущение покоя. Она была рада своему уединению. Здесь, в одиночестве и тишине, ей удалось усмирить свое смятение.

Столько сомнений. Многое из того, что она всю жизнь считала само собой разумеющимся, теперь оказалось призрачным, недостоверным.

С одной стороны, она хотела забыть обо всем услышанном сегодня утром. Было больно представлять себе образ испуганной молодой женщины, насильно оторванной от всего, что было ей знакомо и близко, и оказавшейся в чужой непривычной среде. С другой стороны, это объясняло отсутствие нежности между ее бабушкой и дедом и жадную, неистовую привязанность бабушки к дочери – ее единственному ребенку.

Была ли ее мать плодом любви Мойры и Каллена? Как бы Эйдан ни желала отвергнуть эту мысль, она была не в состоянии окончательно от нее отказаться. Она сравнивала улыбку своей матери и улыбку Каллена, пухлую нижнюю губу, намек на ямочку на подбородке, изгиб бровей. Хотя у деда и бабушки волосы были темные с едва заметными серебряными нитями, ее мать рано поседела. Теперь, увидев Каллена, она поняла, что седина ее матери походила на его серебряную гриву.

Менее чем через двое суток она узнает правду.

Она не могла дольше оставаться на месте. Поднявшись со скамейки, она пошла по извилистой тропинке, ведущей из розария в заросли, и вскоре оказалась перед деревянным коттеджем.

Изнутри послышался громкий лай. Дверь распахнулась, и Росс с улыбкой ее приветствовал.

– Я вижу, вы решили здесь осмотреться. Не хотите ли зайти?

– Спасибо.

Он придержал дверь, и Эйдан вошла в очаровательный коттедж.

Ее, с интересом принюхиваясь, окружили собаки.

Повинуясь негромкой команде Росса, они отступили.

Сквозь широкие окна лился солнечный свет, образуя на деревянном полу узоры из света и тени.

– О, как красиво! – Эйдан с интересом оглянулась по сторонам.

Деревянные балки на потолке придавали комнате деревенский вид. Светлая штукатурка стен словно наполняла комнату светом. Удобная, но строгая обстановка говорила о том, что дом этот принадлежит мужчине. Стена сплошь из книжных полок была уставлена томами в кожаных переплетах.

– Ваша юридическая библиотека?

Росс кивнул:

– Часть. У меня есть офис и в Дублине.

Росс провел ее в маленькую кухню, где сквозь целиком стеклянную стену был виден вымощенный кирпичом дворик.

– Я как раз собирался выпить холодного чая. – Он указал на стоявший на столе кувшин. – Хотите?

– Да, спасибо.

Пока он наполнял два стакана, Эйдан осмотрела кухню. Небольшое помещение было прекрасно оборудовано: выложенный испанской плиткой пол, мраморная доска длинного кухонного стола, стулья и круглый обеденный стол со стеклянной поверхностью, идеально вписавшиеся в просторный фонарь-эркер.

Росс подал ей стакан из матового стекла.

– Давайте посидим во дворе и погреемся на солнце, пока оно не зашло.

Эйдан открыла стеклянную дверь и вышла. Росс последовал за ней. Выскочили и собаки и тут же умчались куда-то.

Удобные мягкие кресла располагали к беседе. Голубая обивка была подобрана в тон голубых керамических горшков, в которых росли красные розы и плющ.

– Я вижу, вы любите все красивое.

Он пристально на нее посмотрел.

– Да, люблю. Поэтому и не могу отвести от вас глаз.

Она слегка покраснела и отвернулась, делая вид, что разглядывает растения.

– Понятно, почему вы предпочитаете этот дом Глин Лодж.

– Многие считают меня глупцом за то, что я пренебрегаю роскошью ради простоты.

– Но этот дом не простой, он очарователен.

Слегка улыбнувшись, он отпил чай.

– Вы прочли письма и документы Каллена?

Эйдан кивнула.

– Нашли в них ответы на ваши вопросы?

Эйдан усмехнулась:

– Скорее они вызвали у меня еще больше вопросов. Я пыталась выбросить из головы все эти новые подробности, но перестать о них думать просто невозможно. Каждый вопрос влечет за собой другой.

– Какой, например?

– Например, почему бабушка так изменилась, когда умер дед.

– В каком смысле изменилась?

Эйдан пожала плечами:

– Она казалась… освобожденной. Все эти разговоры о поездке в Ирландию. Она походила на девушку, собиравшуюся на первый бал. И потом моя мать. Почему она не была похожа на своих родителей? Ни лицом, ни фигурой. А еще ее ранняя седина. Когда умерли ее родители, у них была только легкая проседь. Мама поседела сразу после сорока, и на момент смерти у нее была густая серебристая копна волос.

– Как у Каллена, – кивнул Росс.

– Вам это кажется забавным?

Он покачал головой.

– Я думаю, это семейная черта, и хотя вы пытаетесь все отрицать, вы начинаете верить.

– Может быть. – Она поставила стакан на стол. – Но необходимо нечто большее, чем седина или несколько любовных писем, чтобы убедить меня, что все, во что я верила всю жизнь, – ложь.

– Такое случается намного чаще, чем вы думаете. Взрослым детям сообщают после смерти родителей, что они приемыши, или они узнают, что та, кого они называли матерью, была на самом деле их бабушкой, покрывшей ошибку слишком юной дочери. Как бы мы того ни хотели, жизнь не укладывается в строгие рамки.

– Даже когда знаешь, что такое случается с другими, трудно с этим смириться. Отнеслись бы вы так философски, случись такое с вами? Что, если бы вам пришлось уличить во лжи мать?

Улыбка оставалась на его лице, но какое-то странное выражение мелькнуло в его глазах.

– Чтобы уличить во лжи мою мать, мне нужно было бы знать ее. А поскольку она исчезла из моей жизни еще до того, как я научился говорить, это было невозможно.

Эйдан ощутила приступ сожаления и раскаяния.

– Простите. Я не имела права…

Он оглянулся и с заметным чувством облегчения поднялся с места.

– Каллен, Эйдан и я пьем холодный чай. Хотите к нам присоединиться?

– Спасибо, с удовольствием.

Каллен удобно устроился в кресле рядом с Эйдан и потрепал бросившихся к нему навстречу собак.

Росс принес ему стакан с чаем.

– Понравился тебе сад, милочка?

– О да! Почти так же, как и дом Росса.

Каллен улыбнулся.

– Много вечеров провели мы здесь в горячих спорах. Хотя должен признаться, что в моем случае горячность объяснялась бутылкой хорошего вина.

– Оттуда же и головная боль по утрам, на которую вы мне часто жаловались, – рассмеялся Росс.

Эйдан легко могла себе представить Росса и Каллена, обсуждавших здесь дела, политику или ситуацию в мире. Она взглянула на Росса.

– И кто же одерживал верх в спорах?

– Победителей не было, – твердо заявил Каллен. – Ирландцы понимают, что все удовольствие от спора не в собственной победе или в поражении противника, но в самом процессе.

– Так вот это откуда у меня. Отец часто обвинял меня в пристрастии к спорам. Теперь я понимаю, что это говорила во мне ирландская кровь.

Каллен улыбался, но взгляд его сделался острее, и она отчетливо ощущала, что он ищет в ее лице свои черты. А разве сама она не делала то же самое, когда думала, что он этого не замечает?

Росс молча наблюдал за ними обоими.

– А что тебе еще нравится? – Каллен прихлебывал свой чай, продолжая изучать ее.

– Хорошая литература.

– Художественная или историческая?

– Историческая. Я обожаю биографии, – не задумываясь, ответила она.

Каллен и Росс взглянули друг на друга.

– А в музыке какие у тебя вкусы?

– Я вообще люблю музыку, но особенно классическую. Оперную больше всего.

Каллен приподнял бровь.

– А любимая опера у тебя есть?

– Я люблю все, что я слышала. Но всегда плачу на «Чио-Чио-сан».

Он улыбнулся.

– А сама ты играешь на чем-либо?

– Я никогда не училась, поэтому играю плохо. Но я играю на пианино для собственного удовольствия. А иногда и на скрипке могу сыграть мелодию-другую.

– А другие увлечения? – улыбнулся он. – Мне следует пояснить. Есть что-то, о чем ты могла бы рассказать?

Эйдан рассмеялась. Ей нравилось это поддразнивание.

– Любимого мужчины у меня нет, если вас это интересует. Я люблю работать в саду. Это у нас было общее с мамой.

– Твою мать удачно назвали. Ее тезка, моя мать, развела сад, которым восхищались все в нашем графстве. Воткни она в землю сухой прут, и он бы у нее расцвел.

Каллен заметил, что улыбка на лице Эйдан погасла.

– Прости меня, голубушка. Я не хотел у тебя ничего выпытывать. Это просто… – он развел руками. – Когда я тебя слушаю, мне кажется, я знал тебя всю жизнь. Я забываю, что для тебя все это ново и непривычно.

Эйдан взяла его за руку, сама удивившись этому своему жесту.

– Вы хороший человек, Каллен Глин, и я не хочу причинить вам лишнюю боль после всего, что вы уже вынесли. Я признаю, что я озадачена сходством между членами моей семьи и той, которую вы так долго искали. Но я не могу отречься от своих близких из-за нескольких совпадений.

Не выпуская ее руку, он допил свой стакан и встал.

– Ты права, разумеется. Прости старику его нетерпение. Мы скоро получим ответы. Не вернуться ли нам в Глин Лодж и посмотреть, что нам Кэйтлин приготовила на ужин?

Он обернулся к Россу.

– А ты пойдешь с нами?

Росс отрицательно покачал головой.

– Не сегодня. У меня тут есть кое-какая работа.

– Ты можешь заняться ею позже. Давай, пошли с нами.

– Я полагаю, вам с Эйдан есть о чем поговорить. Быть может, я зайду попозже на чашку кофе.

– Что же, тем хуже для тебя. – Каллен взял Эйдан под руку. – По дороге я покажу тебе мои любимые розы. Мы с Мойрой когда-то собирались засадить ими весь наш сад.

Росс долго смотрел им вслед, а потом снова опустился в кресло и почесывал Мэйо за ушами, пока Миф ее не оттеснил.

– Ревнуешь? – Он еще раз взглянул на старика и молодую женщину, идущих по тропинке рука об руку. – Что ж, мне это чувство тоже знакомо.

6

– Бриджет, – Каллен откинулся на стуле, в то время как она убирала его тарелку, – не забудьте сказать Кэйтлин, что это была самая лучшая семга, какую я когда-либо пробовал. А ты что скажешь, милочка?

– Я согласна, – ответила Эйдан. – А эти крошечные картошечки и морковочки прямо с грядки! За такую свежесть с вас бы в ресторане взяли немало.

Встав из-за большого стола, они разместились за маленьким круглым столиком у окон, выходящих в сад. Весь последний час они говорили о книгах и о музыке, обнаружили, что любят одних и тех же композиторов и исполнителей.

Если Каллен наслаждался каждым новым таким открытием, Эйдан испытывала странное чувство от такой близости к постороннему, в сущности, совершенно чужому человеку. Хотя чем больше времени она с ним проводила, тем менее он казался ей чужим.

– Может быть, десерт и кофе нам принесут в библиотеку?

– Только кофе. После этого великолепного ужина у меня для десерта не осталось места.

Каллен с улыбкой обратился к Бриджет:

– Только кофе, Бриджет. Мы пойдем в библиотеку.

В библиотеке он заметил, что она рассматривает фотографии, лежащие на столе.

– Это ваша мать? – она указала на полную женщину, обнимающую юного Каллена.

– Да. – Он подошел и остановился рядом с ней. – Ты бы ее полюбила.

В его голосе звучала нежность.

– А это Росс? – Она взяла в руки фотографию в рамке, чтобы получше ее рассмотреть.

– Да. В то время он у меня только что поселился.

– Такой молодой? – спросила она с удивлением. – Я хочу сказать, я думала, что он ваш поверенный.

– Так и есть. Считается одним из лучших юристов в Ирландии. Окончил здесь университет, потом учился в Оксфорде и у вас в Америке, в Гарварде.

Эйдан присмотрелась к фотографии.

– Но здесь ему…

– Шестнадцать, – усмехнулся Каллен. – Трудно узнать в этом юнце блестящего адвоката, умеющего расположить в пользу своего клиента судей и присяжных по всей Ирландии.

Бриджет принесла на подносе серебряный кофейник, молочник и сахарницу и разлила по чашкам кофе.

Эйдан и Каллен уселись в креслах у камина.

– Что ты думаешь о Россе? – спросил Каллен, размешивая в чашке сахар.

Эйдан пожала плечами. Она предпочла бы не отвечать на этот вопрос.

– Он обаятелен и умен. И, несомненно, предан вам.

– Не более, чем я ему.

– Но ведь вы не родственники.

– По закону нет. Но без Росса Делани я бы сейчас здесь не сидел.

– Что вы имеете в виду?

– Много лет назад Росс спас мне жизнь. Я был по делам в Дублине и встретил в пабе старого приятеля. Мы порядком выпили и когда я вышел, то пошел не в ту сторону и оказался в незнакомых местах. В моем состоянии я был находкой для грабителей, и парочка таких на меня напала. Я слабаком не был, но с этими двумя мне было не справиться. Они меня чуть было не прикончили, как вдруг один из них свалился, другой завопил, и тут же оба скрылись в темноте.

– Это Росс пришел вам на помощь?

Каллен кивнул.

– Он появился откуда ни возьмись и схватился с ними. Я был весь в крови с головы до ног, и этот худощавый паренек, который с виду и мешка с картошкой не в силах был поднять, дотащил меня до гостиницы, принес в мой номер и вымыл, прежде чем уложить в постель и позвать врача. – Каллен нахмурился при воспоминании. – Утром я проснулся один. Я ходил по улице, где мы встретились, и описывал его всем встречным. Никто не знал, кто он такой. Но наконец уличная девица сказала мне имя этого парня – Росс Делани. Она показала мне, где он обычно ночевал, там я его и нашел. Он спал у входа на заброшенную фабрику, и на его одежде все еще была моя кровь.

– Он спал на улице?

– Да.

Эйдан вспомнила, что сказал ей Росс. Мать оставила его, когда он еще не умел говорить.

– А где же была его семья? Кто его вырастил?

– Насколько мне известно, он сам себя вырастил. До восьми лет он жил с отцом. А когда тот в пьяном виде жестоко его избил, Росс сбежал из дома.

Эйдан вспомнила, что она ни разу не видела, чтобы Росс выпил хоть каплю спиртного. Теперь она поняла почему.

– Он просто сбежал? В восемь лет? Куда мог сбежать ребенок в таком возрасте? Как он мог выжить?

– Он прятался на улицах. Узнал от других парней, где можно было найти объедки получше и где безопаснее спать.

– А как же учеба?

– Когда я его впервые встретил, он нигде не учился. Я предложил ему деньги за то, что он спас мне жизнь. Он отказался, хотя я видел, что он отчаянно нуждался. – Каллен повертел в руке свою чашку. – В нем было какое-то внутреннее благородство, и я расположился к нему. К тому времени я разбогател, но мне не с кем было разделить мое богатство. Поиски Мойры были безрезультатными, и мне нужно было что-то или кто-то, на ком бы я мог сосредоточиться. Моей миссией стало извлечь этого парня из нищеты.

– Как вам удалось убедить его довериться вам?

Каллен улыбнулся.

– На это потребовалось много времени, но я могу быть очень убедительным, стоит мне захотеть. Я привез его сюда и нанял ему учителей, чтобы посмотреть, на что он способен. К их удивлению и к моему собственному, мы обнаружили у него пытливый острый ум, и так как он долго был предоставлен самому себе, он во многом превосходил своих ровесников. Вскоре он так преуспел в учебе, что я понял – он может достичь всего, что захочет.

– А его семья? Он не пытался их найти?

Каллен отрицательно покачал головой.

– Они плохо с ним обращались и бросили его раньше, чем он их. Зачем ему было оглядываться назад?

И в самом деле, зачем? Эйдан перебирала в памяти все, что она услышала о Россе Делани.

– Вот так волей причудливой судьбы уличная драка дала мне сына, которого у меня никогда не было. И, как настоящий сын, он живет теперь одной жизнью со мной.

– Это очень великодушно с вашей стороны.

– Ничуть. Он на самом деле спас утопающего. Я тонул в жалости к себе. Хотя я нажил состояние, я сильно пил и в моей жизни не было цели. Сначала я думал, что оказываю этому парню благодеяние. Но в конечном счете это Росс помог мне, научил меня. Услышав о выходках его отца, я бросил пить. Сейчас, в редких случаях, когда я даю себе волю, стоит мне только вспомнить, сколько некоторым людям пришлось вынести из-за пьянства близких, как меня это мгновенно отрезвляет. Это Росс привлек мое внимание к бедности горожан и показал мне, как можно использовать мое состояние, чтобы изменить ситуацию. Я был слишком эгоистичен, чтобы думать о чем-то кроме своей боли, пока Росс не указал мне выход. Так что, видишь ли, милочка, его любовь и преданность вознаградили меня многократно. И это Росс, отказавшийся прекратить мои поиски, нашел в конце концов твою мать, а ее смерть привела меня к тебе.

– Как удивительно сложились обстоятельства…

В этот момент вошел Росс, сопровождаемый Мэйо и Мифом.

– Бриджет сказала мне, что вы здесь.

Каллен указал ему на кресло рядом с Эйдан:

– Садись, погрейся у огня.

Показалось ли это ей или на самом деле старый хитрец при каждой возможности подталкивал их друг к другу?

– Мы отлично побеседовали. Уверен, ты не удивишься, что мы обнаружили много общего.

Включая чувство по отношению к некоему загадочному человеку!

Эта мысль поразила Эйдан. Она переводила взгляд с одного на другого.

Несомненно, ее влекло к Россу Делани. И она была убеждена, что и его влекло к ней, насколько такой человек, как он, мог это чувствовать.

Но это не означало, что они подчинятся своему чувству. Через двое суток она улетит в Америку. Почему при этой мысли она вдруг вся похолодела?

– …правда, милочка?

Эйдан вздрогнула.

– Простите, я задумалась.

Она заметила, что Росс наблюдает за ней слишком уж пристально, и краска бросилась ей в лицо.

– Нет нужды извиняться. День был насыщенный для нас обоих. – Каллен ласково ей улыбнулся. – Нам обоим нужно хорошенько выспаться.

– Тогда спокойной ночи.

– Спокойной ночи, голубушка. Я с нетерпением жду завтрашнего утра. Росс, ты не проводишь Эйдан в ее комнаты?

– Нет. – Эйдан обернулась к Россу: – Вы оставайтесь с Калленом. Спокойной ночи.

Она отвернулась, чтобы не видеть опасный, влекущий призыв в его глазах, отозвавшийся в ее собственном сердце.

Эйдан стояла у окна, устремив взгляд в залитый лунным светом сад. Легкий ветерок доносил до нее аромат роз, разворошивший еще больше ее чувства.

Она должна была бы чувствовать усталость. А она, наоборот, была полна энергии. Она пыталась объяснить свое состояние подъемом, испытанным ею за работой в фермерском кооперативе. Но это было бы ложью. Правда, она скучала по работе. Ей не хватало приятного волнения, которое она испытывала, складывая колонки цифр, и того удовлетворения, с которым она сводила баланс. Но сейчас причиной ее беспокойства была не работа, а мужчина.

Росс.

Она ощущала его отсутствие за ужином в большей степени, чем она готова была себе в этом признаться. Это ощущение мучило ее, как сердечная боль, которую ничем нельзя было утишить или унять. А когда он вошел в библиотеку, она сбежала, как жалкая трусиха.

Ей хотелось остаться. Слышать этот звучный, бархатный голос, блаженно замирать под огнем его страстного взгляда.

Она желала его. Желала ощутить прикосновение его рук, его губ. Она ощутила этот призыв, как только увидела его. И когда он имел дерзость коснуться ее, поцеловать ее, у нее в груди поднялся океан страсти, в котором ей угрожала опасность утонуть.

Эйдан вздрогнула. В ее жизни были мужчины: коллеги, друзья, любовники. Но ни один не возбуждал ее так, как этот человек. Никому из них не удавалось так захватить ее в плен.

Не задумываясь о последствиях, она сняла пижаму и надела аквамаринового цвета шелковое платье. Набросив на плечи лежавшую на кресле шаль, она спустилась вниз.

На освещенной луной тропинке, вдыхая холодный свежий воздух, она надеялась охладить голову, но эта свежесть только усилила в ней потребность спешить дальше.

Она шла быстро, сердце ее колотилось. Она отказывалась думать о том, на что она идет. Быть может, это было слишком смело, но у нее оставалось так мало времени. А Росс был ей так нужен, так необходим.

У коттеджа из темноты появились две собаки с приветственным лаем, который так же внезапно стих.

Эйдан оглянулась. Хотя она не слышала голос Росса, но она знала, что это он отозвал собак.

И тут она его увидела. Росс стоял в тени, он так и не переоделся.

– Я боялась, что ты уже спишь, – выговорила она, задыхаясь.

– Я ждал тебя. – Он подошел ближе и за руку привлек ее к себе.

– Ты знал, что я приду?

– Я молил об этом небо.

– А если бы я не пришла?

– Я бы сам пришел к тебе. – Не сводя с нее глаз, он провел рукой по ее волосам. – Ты не оставила мне выбора, я должен был быть с тобой.

– Росс, я…

– Ш-ш-ш-ш. – Он прижал палец к ее губам и увлек за собой в коттедж.

Его руки погрузились в ее волосы, губы слились с ее губами. Его поцелуй был так жаден и горяч, что, казалось, обжигал ее. Он прижимал ее к себе так крепко, что она ощущала его близость всем своим существом. Она чувствовала, как с каждым тяжелым дыханием вздымалась и опускалась его грудь. Их сердца бешено стучали в унисон.

Шаль с ее плеч упала ей под ноги. Его руки взялись за «молнию» на спине ее платья, и оно легко соскользнуло на пол.

Его поцелуи прокладывали горячий влажный след по ее шее к ключицам. Освободив ее от лифчика, он нашел губами твердый сосок – и она задохнулась под потоком хлынувших на нее ощущений.

Жар. Ей было так жарко, что она едва могла дышать. Свет. Под закрытыми веками ее ослепил калейдоскоп цветных лучей.

Желание. Пылкое страстное желание овладело ею, и она поняла, что хочет его прямо сейчас, хочет до дрожи. Каждое прикосновение его губ, языка, его ловких, умелых пальцев разжигало ее все сильнее, пока этот огонь полностью не поглотил ее.

Ноги у нее подкосились, и она вцепилась в его плечи, чтобы устоять.

Когда он поднял голову, чтобы перевести дух, она начала срывать с него рубашку. Пуговицы с треском рассыпались по полу. Она отбросила рубашку в сторону и взялась за ремень.

С его помощью вся ее одежда тоже оказалась на полу.

Теперь ничто не мешало им насладиться друг другом.

Эйдан провела пальцами, а потом и губами по его плечам и груди и с затаенной радостью услышала его стон удовлетворения.

– В постель, – едва вымолвила она.

– Слишком далеко.

Они рухнули на софу.

Свободные наконец от всех ограничений, они соединились в урагане желания, потрясшего их обоих.

Голова ее шла кругом от его прикосновений. Всякая мысль о чем-либо немедленно улетучилась.

– Я знал, – прошептал он ей на ухо. – Впервые тебя увидев, я знал, что ты будешь здесь у меня, со мной.

– Откуда ты… – Она не договорила. Его пальцы довели ее до крайней степени возбуждения.

Она ухватилась за него, глаза ее расширились и потом медленно закрылись. Он не давал ей времени опомниться, перевести дыхание. Сильными, уверенными пальцами он терзал ее.

Никто никогда ее так не возбуждал. Опасность, исходившая от этого человека, все усиливала сжигавший ее жар, который вот-вот должен был спалить ее. А он все еще удерживался от окончательного обладания, не принося ей освобождения, которого она так жаждала.

В отчаянном порыве она обвила руками его шею, притянула к себе его голову и прильнула к его губам бесконечным одурманивающим поцелуем.

– Я хочу тебя, Росс. Сейчас, немедленно.

– И я тебя хочу. – Он поднял голову. – Посмотри на меня, Эйдан.

Хотя страсть затмила ей зрение, она постаралась всмотреться в него. С горящими страстью глазами, безотрывно на нее глядя, он наконец проник в нее.

Подчиняясь заданному им ритму, она поднималась вместе с ним на гребне чувственной волны. Жар в них возрастал, увлажняя их тела и волосы, опаляя их в стремлении к вершине.

Какой-то один драгоценный миг они словно парили над пропастью и тут же сделали последний шаг в бесконечность.

– Росс. – Его имя сорвалось с ее губ. Она поднималась все выше и выше, прежде чем раствориться в нем.

– Эйдан.

Медленно опускаясь на землю, она услышала, как он, как будто в молитве, произнес ее имя.

7

Все еще в тесном переплетении рук и ног, они лежали на узком неудобном диванчике.

Росс поцеловал ее в лоб.

– Что такое только что произошло?

– Я думаю, мы угодили в бурю.

– Скорее в торнадо.

– Наверно. Голова у меня все еще кружится. А как ты?

– Не уверен. Надо проверить.

Он приподнялся и коснулся ее губ легким поцелуем.

– Вроде бы все в порядке. – Он провел рукой по бедру, коснулся груди. – О да, все отлично. – И он еще раз поцеловал ее, на этот раз медленно.

Не отрываясь от ее губ, он прошептал:

– Прости, что все произошло так бурно и стремительно. Но быть может, пережив эту бурю, мы можем поговорить.

Она не сдержала улыбки.

– А ты хочешь поговорить?

– На самом деле нет. Но я хочу показать тебе, что я могу быть вполне цивилизованным.

– Понимаю. Но мне кажется, что для демонстрации этого ты опоздал.

Росс расхохотался.

– Пожалуй, ты права. Ладно. Тогда как насчет постели?

– Она шире этой софы?

– Немного.

– Отлично.

Когда она поднялась, он подхватил ее на руки и, войдя в спальню, опустил ее на широкую кровать.

– Вот так лучше. Так о чем ты хотел поговорить?

Он устроился с ней рядом.

– Оставим это на потом. Я хотел показать тебе, что не всегда так спешу.

– Так у тебя разные скорости?

– Да. Вот увидишь.

Опрокинув ее на подушки, он начал неторопливо исследовать языком ее тело.

– Ты что это? – Росс схватил и стиснул ее руку, когда она попыталась подняться.

Они провели ночь, разговаривая, смеясь, занимаясь любовью, пока не насытились. Сейчас, когда бледные полосы рассвета начали разрисовывать небо, Эйдан наклонилась поцеловать Росса в губы и погладить его колючую щеку.

– Мне нужно вернуться, прежде чем появится прислуга. Мне бы не хотелось объяснять Бриджет, где я провела ночь.

– Чтобы не испытывать неловкость перед экономкой, ты готова меня покинуть? Теперь я понимаю, какие у тебя приоритеты!

При взгляде на его лицо сердце у нее бешено забилось. Он выглядел таким соблазнительным со спутанными волосами и веками, отяжелевшими после ночи любви.

С наигранным вызовом она сказала:

– Обожаю разбивать мужские сердца. А теперь, как Золушка с наступлением полуночи, я должна исчезнуть, пока меня не застали босой и в лохмотьях.

– Ты и в лохмотьях будешь мне желанна, Эйдан.

Сердце у нее дрогнуло, она провела рукой по его щеке:

– Легко тебе говорить. Тебе не придется выносить негодование Бриджет.

Росс снова привлек ее к себе.

– Ты не можешь оставить меня без поцелуя.

Она слегка коснулась его губ, но он притянул ее к себе ближе и так впился в ее губы, что сердце у нее зашлось.

– Останься, Эйдан, и я покажу тебе все сокровища мира.

– Я думала, ты уже это сделал.

– Но есть и еще много чего.

Она попыталась отстраниться.

– Это звучит невероятно соблазнительно.

На этот раз ей удалось оторваться от него и отойти. Надев платье и туфли, она накинула шаль.

– Увижу тебя за завтраком. Постарайся не слишком по мне скучать.

– Я уже скучаю, – проворчал он.

Его слова сделали ее настолько счастливой, что всю обратную дорогу до Глин Лодж она не могла сдержать улыбку.

Эйдан долго стояла под душем. Под горячей водой кожа ее порозовела. Бросив измятое платье, она натянула джинсы и свитер, прежде чем распустить и расчесать длинные волосы.

Хотя не прошло и двух часов с тех пор, как она рассталась с Россом, она не могла дождаться новой встречи. За прошедшую ночь она нашла в нем больше, чем ожидала. Какой он обворожительный, забавный и сентиментальный, и невероятно сексуальный.

Любовь с первого взгляда. Это понятие она презирала. Но именно это с ней и случилось. Она трепетала, как девушка на первом свидании. Невероятно счастливая и глубоко, страстно, безумно влюбленная.

Глупо это все, конечно. Ведь для Росса это был всего лишь эпизод. «Не родилась еще такая женщина, чтобы была ему под пару», – вспомнила Эйдан слова Чарити.

Она утешала себя тем, что это не имело никакого значения. Ее чувства к Россу хватало на двоих.

Эйдан вошла в освещенную солнцем столовую, заметив, как Бриджет и Каллен, о чем-то говорившие между собой, отступили друг от друга при ее появлении.

– Доброе утро, милочка. – Каллен поцеловал ее в щеку. – Вид у тебя отдохнувший.

– Спасибо. А как вы спали?

– Как младенец.

В этот момент в дверях показался Росс.

– Доброе утро, Росс.

– Доброе.

Эйдан чувствовала, что не может отвести от него глаз. На Россе были выцветшие джинсы и черный свитер. В волосах его блестели капельки воды после душа. Он был похож на сытого и довольного леопарда.

Росс тоже не мог оторвать от нее взгляд.

Оба они счастливо улыбались, словно, кроме них, в комнате никого не было.

Каллен откашлялся.

– Боюсь, я должен тебя огорчить, милая.

Эйдан и Росс прервали молчаливое общение и взглянули на него.

– Сегодня ежегодное собрание фермерского кооператива. Со всеми этими волнениями я чуть не забыл. Мне нельзя его пропустить.

Росс опомнился первым:

– Конечно, нельзя. А в чем проблема?

Каллен пожал плечами:

– Я собирался показать Эйдан усадьбу. Но не знаю, когда я освобожусь. – Он чуть помедлил и добавил: – Ты бы не взялся меня заменить?

– С удовольствием.

Каллен взял Эйдан за руки.

– Я надеюсь, ты не против, милочка. Уверяю тебя, Росс будет не худшим гидом, чем я.

– Ну конечно. Все будет прекрасно, Каллен.

– Тогда так и сделаем. Я просил Шона приготовить машину. Меня, скорее всего, не будет весь день.

Он подмигнул Бриджет, бросив через плечо молодым людям:

– Надеюсь, вы вдвоем проведете время наилучшим образом.

– Мы сделаем все, что можем, чтобы день удался, – сказал Росс.

Когда Каллен вышел, Бриджет, как обычно, суетливо вытерла передником руки.

– Вы не будете против, что Кэйтлин решила приготовить вам омлет с деревенской ветчиной, чтобы вас не задерживать и дать вам больше времени на осмотр усадьбы? Если хотите, она будет только рада приготовить вам что-нибудь еще.

Эйдан разлила кофе в чашки.

– Это звучит чудесно, Бриджет. Кэйтлин как будто прочитала мои мысли.

Эйдан села, и Росс разместился рядом. Под столом он взял и стиснул ее руку. Оба они улыбнулись.

– А ты, Росс? – Бриджет остановилась около него. – Ты не хотел бы еще чего-нибудь?

– Ничего, спасибо, Бриджет.

– А где Чарити? – спросила Эйдан.

– У нее выходной.

Мурлыкая себе под нос какую-то песенку, экономка вышла и быстро вернулась, принеся завтрак. Больше она не появлялась, пока Эйдан и Росс не закончили завтракать и не встали из-за стола.

Убирая со стола, Бриджет выглянула в окно.

– Если ты собираешься показать ей усадьбу, лучше сделать это с утра. Говорят, что после полудня пойдет дождь.

– Правда? А на небе ни облачка. Не хотите проехаться верхом? – обратился Росс к Эйдан.

– А можно? – Эйдан не могла скрыть своей радости. – Я с детства верхом не ездила.

Молодые люди вышли. Бриджет долго смотрела им вслед с мечтательной улыбкой, прежде чем вернуться к своим делам.

– Какая красота, Росс! – Эйдан остановила лошадь на вершине холма, любуясь открывшейся панорамой.

Дом напоминал замок со сверкавшими на солнце башенками. Вокруг раскинулись рощи, на лугах паслись коровы и овцы, виднелась вдалеке, на склоне, пасека.

– Я не представляю, как ты можешь отсюда отлучаться хоть на один день.

– Красота, да? – Росс подъехал к ней. – Я однажды назвал Каллена волшебником. Когда он начал здесь все восстанавливать, Глен Лодж лежал в руинах, река была заражена нечистотами со старой фабрики, поля давно не паханы. Городишко Гленкилли выглядел таким бедным, что казалось, не было никаких шансов возродить в нем жизнь. А теперь он сверкает как бриллиант.

Росс взглянул на сгущавшиеся тучи.

– Похоже, что надвигается гроза. Нам, пожалуй, лучше вернуться.

– Давай наперегонки! – крикнула Эйдан, пуская лошадь в галоп.

Росс рассмеялся и пустился вслед за ней.

Когда они завели лошадей в стойла и вышли из конюшни, закапали первые капли дождя.

Едва они успели войти, как загремел гром, а минуту спустя небеса разверзлись и началась настоящая гроза.

С минуту они постояли у окна, наблюдая, как гнутся под порывами ветра деревья, а потом, без единого слова, упали в объятия друг другу, не в силах противостоять буре, бушевавшей в них самих.

Наступил вечер, буря утихла, омытый дождем сад поблескивал водяными каплями. Эйдан и Росс рука об руку вошли в дом, но перед тем, как войти в библиотеку, отстранились друг от друга.

Каллен и Бриджет мирно беседовали у пылающего камина.

Старик улыбнулся, протягивая Эйдан бокал шампанского.

– Надеюсь, вы тут нашли чем заняться, пока меня не было.

Эйдан взяла бокал.

– Мы проехались по усадьбе верхом.

– Превосходно! – Он протянул Россу стакан с водой. – Спасибо, что заменил меня, дружок.

– Очень рад быть полезным. – Росс подошел к камину. – А вы угодили в грозу?

– Грозу? – Какое-то мгновение старик, казалось, недоумевал, о чем это Росс спрашивает. – Ах да, гроза. Она была не такая уж сильная. Вы ужинали?

Эйдан кивнула.

– А вы?

– Я… я – да. Мы после собрания пошли в паб. Садись, – он указал на кресло рядом с собой. – Погрейся.

Эйдан села, Росс продолжал стоять.

– Фермеры поразились точности твоих подсчетов. Говорят, если бы не ты, им пришлось бы нанять фирму из Дублина, что им влетело бы в приличную сумму. Благодаря тебе выяснилось, что прибыль у них в этом году как никогда.

– Я рада. – Эйдан взглянула на Росса. Он не сводил с нее глаз, словно никак не мог на нее насмотреться.

– Кооператив хочет заплатить тебе за услуги.

Эйдан покраснела.

– Пожалуйста, поблагодарите их от моего имени и объясните, почему я отказываюсь от их предложения. Мне самой было приятно заняться своим делом и помочь им. Для меня это достаточное вознаграждение.

Ее ответ, казалось, доставил Каллену большое удовольствие.

– У тебя щедрая душа, голубушка.

Так они проговорили около часа.

– Боюсь, нынешний день утомил меня. Прости старику его слабость. – Каллен подавил зевок и встал. – А вы еще посидите у камина.

Росс отрицательно покачал головой.

– Я хотел бы показать Эйдан сад при лунном свете. Вы к нам присоединитесь?

– Не сегодня. Я иду спать. – Каллен поцеловал Эйдан в щеку. – Полагаю, курьер прибудет сразу после завтрака.

– Так скоро?

У Эйдан сжалось сердце. Росс нахмурился.

– Это покончит с неопределенностью для тебя. Для нас обоих, – добавил он. – Спокойной ночи, милочка.

Подойдя к Россу, он положил руку ему на плечо.

– Спокойной ночи, сынок.

– Спокойной ночи, Каллен.

Эйдан была тронута этим обоюдным проявлением привязанности. Она согревала ее больше, чем тепло камина.

Росс распахнул двери, ведущие в сад. Собираясь за ним последовать, Эйдан заметила, что Каллен и Бриджет снова о чем-то шепчутся.

– Вот чего я хотел. – Целуя ее висок, подбородок, Росс постепенно подобрался к ее губам. – Только этого одного.

Он повел ее по тропинке, ведущей к коттеджу.

– Я думала, ты собирался показать мне сад при лунном свете, – улыбнулась Эйдан.

– И покажу, – усмехнулся Росс. – Смотри, и побыстрее. Как только мы придем ко мне, я до утра не выпущу тебя из объятий.

Их смех прозвучал в ночном воздухе как музыка.

8

Эйдан на цыпочках прокралась в Глин Лодж и поднялась по лестнице. У себя в комнате она разделась и отправилась в душ. После душа, завернувшись в махровую простыню, она села у туалетного столика и начала сушить волосы феном.

Никогда еще она не чувствовала себя такой счастливой. Такой любимой.

И все это благодаря Россу Делани. Ей казалось, что она ждала этого человека всю свою жизнь. Остроумный, тонкий и в то же время такой естественный. Как мягко он умел поддразнивать ее и рассмешить даже среди серьезной беседы.

Родственные души.

Возможно, он сам этого не знает. Пока не знает. Но настанет день, когда он поймет, что не может жить без нее. При этой мысли Эйдан улыбнулась.

Раздался стук в дверь, и на пороге появилась Бриджет с серебряным подносом.

– Доброе утро, мисс. Я услышала шум воды и подумала, что вы захотите выпить чашечку чая перед тем, как спуститься к завтраку.

– Благодарю вас, Бриджет. Найдется у вас время выпить чаю со мной?

Экономка удивилась такому неожиданному предложению.

– К сожалению, нет. У меня с утра дел полно. – Она пристально посмотрела на Эйдан. – И я жду курьера.

У Эйдан закололо сердце, так что она даже прижала руку к груди.

Бриджет налила ей чай.

– Каллен Глин – лучший из людей, кого я знаю. Я так рада, что он счастлив надеждой, что у него есть внучка. Подумайте только, с этого дня все здесь будет ваше. Конечно, это значит, что ему придется переписать завещание.

– Завещание? – Эйдан резко вскинула голову.

– Когда он составлял свое прежнее завещание, он хотел оставить все молодому человеку, спасшему ему жизнь. Теперь, когда у него есть кровная родственница, это меняет дело.

Заметив изумление на лице Эйдан, она зажала себе рот рукой.

– Ну вот, опять я разболталась о том, что меня не касается. Забудьте, что я сказала, мисс, и пейте свой чай.

И она поспешно вышла из комнаты.

Когда за Бриджет закрылась дверь, Эйдан долго сидела, глядя перед собой в пространство. Сквозь раскрытые окна до нее доносился плеск фонтанов и аромат роз.

Она называла это место раем.

Все здесь могло бы принадлежать ей. Если она действительно внучка Каллена, как он надеялся, жизнь ее изменится. Долгов у нее не будет, ее родной дом можно было бы сохранить или продать, как она пожелает. Будущее ее обеспечено навсегда.

Чего еще может желать любой человек? Почему же ей на сердце словно камень лег?

Росс.

По праву все это должно принадлежать ему. Его усадьба, его состояние, его наследство. Не будь его, Росса, Каллен бы умер в ту ночь на дублинских улицах. Без Росса он не нашел бы свою потерянную любовь, свою дочь, которую он так и не увидел. Если бы не Росс, она бы не была здесь сейчас, наслаждаясь жизнью, какую прежде она даже вообразить себе не могла.

Наследство должно было стать наградой Россу за годы любви и преданности. Если анализ ДНК подтвердит, что она – внучка Каллена, Росс утратит на него право.

Эйдан встала, расплескав свой чай. Но она так торопилась, что этого даже не заметила.

В глубине души она знала, что́ ей следует делать. И действовать нужно быстро, прежде чем проснется Каллен и прибудет курьер с информацией, которая может изменить навсегда их жизнь.

Миф и Мэйо залаяли, когда в дверь коттеджа постучали. На пороге стояла Бриджет. Она с трудом переводила дыхание, волосы выбивались из пучка, глаза смотрели встревоженно.

– В чем дело, Бриджет?

– Мисс О’Мара сказала передать вам это, – она вручила ему сложенную записку. – После того как она уедет.

– Куда уедет?

Экономка пожала плечами.

– Она просила Шона подать машину.

– Машину? Это еще зачем?

Экономка теребила край своего передника.

– Я думаю, она отправится в аэропорт. Я видела, как она укладывала чемодан.

– Уезжает? Это еще что такое?

– Когда увидите ее, не забудьте отдать ей это. – Бриджет достала из кармана толстый конверт. – Курьер его только что привез.

Хлопнув конвертом по ладони, Росс поспешно вышел.

Экономка смотрела ему вслед. Ее тревожный взгляд сменила легкая улыбка.

Почесывая уши собак, она со вздохом сказала:

– Вы тоже можете пойти посмотреть этот спектакль. Чем бы он ни закончился, будет интересно.

Без стука войдя в гостиную, Росс прошел прямо в спальню. На кровати лежал закрытый чемодан. Эйдан стояла у окна в ожидании машины.

Росс подошел к ней и бросил ее развернутую записку на кушетку.

– Какого черта ты все это устроила?

Эйдан закрыла глаза, проклиная в душе его несвоевременное появление. Еще несколько минут – и этой сцены можно было бы избежать.

– В моей записке все сказано. Я уезжаю.

– Я умею читать. Ты не потрудилась объяснить почему.

– Последние два дня я жила во сне. У меня нет на это права, Росс, я здесь чужая.

– Тебе следовало бы обсудить это с Калленом.

– Он ослеплен потерей своей любимой Мойры. Он так жаждет поверить в свою мечту, что утратил всякое представление о реальности.

– Тебе нужна реальность? – Он протянул ей конверт. – Прочти это.

– Я надеялась… – Эйдан испуганно взглянула на конверт. – Ты не читал?

– Не мне это читать, а тебе и Каллену.

Он был потрясен, когда, вместо того чтобы вскрыть конверт, она порвала его на мелкие куски.

Росс не успел ее остановить.

– Ты с ума сошла?

Она отпрянула.

– Да, на несколько дней я и вправду потеряла рассудок.

– Ты ведешь себя глупо.

Она бросила клочки в мусорную корзину. Она жаждала прикоснуться к Россу, но не решалась из страха потерять остатки мужества.

– Послушай, Росс. Вы с Калленом близкие люди. Ты ему настоящий сын.

– А он мне больше чем родной отец.

– Без тебя он не стал бы тем, кто он сейчас.

Росс покачал головой.

– Ты заблуждаешься. Без Каллена я стал бы бродягой. Возможно, сидел бы в тюрьме. Быть может, мне стоит рассказать тебе, как я жил, пока Каллен не подобрал меня.

– Не надо. Каллен мне все рассказал.

– Но ты не…

Она приложила палец к его губам. Это прикосновение вызвало у нее дрожь.

– Я знаю, что благодаря ему ты стал лучше. И он тоже, благодаря тебе. Ты дал смысл его жизни. Так бывает в семье. Родня я ему или нет, я не смогу любить Каллена так, как любишь его ты. Я не могу влиять на него так, как ты.

– И поэтому ты уезжаешь?

– Нет. Как я могу претендовать на его собственность? Имеет ли это смысл из-за ошибки, сделанной два поколения назад? Разве ты не понимаешь? Ты должен меня отпустить.

– Здесь дело еще в чем-то, не только в этом, – сказал Росс, отчеканивая каждое слово. – То, что ты намерена сделать, эгоистично и жестоко, а поскольку я тебя теперь знаю, на такое ты не способна.

Эйдан отвернулась. Она не могла придумать, как объяснить ему свое решение.

– Было бы еще большим эгоизмом претендовать на что-то мне не принадлежащее. Я не могу быть той, кем он хочет меня видеть. Я не могу здесь оставаться. Я не могу предъявлять права на то, что по праву принадлежит тебе. Если я уеду, все останется, как было между тобой и Калленом.

Смысл ее слов наконец дошел до него. Она отказывалась от всего из-за него.

Такая безграничная любовь расцвела в его сердце, что у него перехватило дыхание.

Она его любит! Она делает это потому, что любит его. Возможно ли поверить в такую любовь?

Он попытался заговорить, но комок в горле душил его.

– Эйдан, здесь все принадлежит Каллену. Он всем распоряжается, как ему заблагорассудится.

– Но он все завещал тебе. Сыну, которого он всегда желал. – Глаза у нее защипало от слез, и она замигала, чтобы не дать им пролиться. – А тут появляюсь я – и все меняется. Это несправедливо, так не должно быть.

– Не должно быть? – Глаза его загорелись. – А наша любовь, а прошлая ночь тоже не должны быть?

Эйдан молчала. Россу хотелось встряхнуть ее и трясти до тех пор, пока она не опомнится.

Он хотел обнять ее, только обнять. Но не сейчас. Сначала нужно все высказать в открытую и покончить с этим.

– Это все… – она взмахнула рукой, – Ирландия. Это чудесная усадьба. Сказочный город, где живут добрые трудолюбивые люди… Это прекрасный сон, но для меня только сон. Мечта. Настал момент пробуждения.

– Да, пробуждения. – Он старался говорить спокойно. – Ты думаешь, тебе это удастся?

Она ничего не ответила, и он продолжал:

– Я хочу, чтобы ты осталась, Эйдан. Не ради Каллена, а для меня.

– Я не могу. Я тебе сказала… я…

– Я знаю. Намерена совершить благородный поступок и отступиться, чтобы все досталось мне. – Вихрь эмоций захлестывал его. Он мог поклясться, что слышит музыку. Звуки оркестра лились из его сердца. Сердца, ожесточенного недоверием и гневом, лишенного нежности всю его сознательную жизнь. – Истина в том, что ты меня любишь. Ты готова отступиться, потому что думаешь, что так будет лучше для меня.

Эйдан избегала смотреть на Росса.

– Я хочу услышать твои слова. Скажи, что ты меня любишь.

Она помолчала, опустив глаза, боясь, что голос у нее задрожит.

– Может быть.

Наконец он улыбнулся.

– Не так уж это было трудно?

Она по-прежнему отводила глаза.

– Но я должна уехать.

– Ты должна остаться.

– Почему?

– Потому что я тоже тебя люблю, дурочка.

«Люблю». От одного этого слова у нее закружилась голова.

– Но состояние Каллена…

– В руках самого Каллена. Разве это имеет значение, кто из нас наследует ему? Разве ты не согласилась бы стать моей женой, будь я даже нищим?

– Женой? Я думала… – Она растерялась и смущенно продолжила: – Мне говорили, что Росс Делани никогда не женится.

– А я и не собирался. До настоящего момента.

– А сейчас? Что заставило тебя изменить свои намерения?

– Ты. И твое благородное сердечко. Против этого я беззащитен.

Сердце было готово выпрыгнуть из ее груди.

– А как же Каллен?

– А он пусть найдет свою женщину.

Оба они рассмеялись.

Наконец он мог коснуться ее, обнять, держать в своих объятиях.

Прижимаясь губами к ее виску, он прошептал:

– Эйдан, я хочу все делить с тобой. Всегда. На меньшее я не согласен. Прямо с этой минуты, сегодня, сейчас же.

Реальность его слов постепенно доходила до нее. Глаза ее наполнились слезами, и, к своему стыду, она почувствовала, что слезы струятся по ее щекам.

– Росс, ты меня любишь?

– Да.

– И я тебя люблю, истинно люблю.

Он прижал ее к себе, прислушиваясь к биению ее сердца.

– Слава богу! Наконец мы можем сказать правду. И вот тебе моя правда, Эйдан. Когда я впервые тебя увидел, я словно потерял голову. Я не узнавал себя. Я не знал, что мне делать. Я знал только, что должен видеть тебя, касаться тебя, овладеть тобой. Я не заметил, как и когда вожделение превратилось в любовь. Я так тебя люблю, что не могу ни спать, ни есть, ни связно говорить. Я понял наконец, что́ пережил Каллен. Если бы ты оставила меня, я бы провел остаток жизни в поисках тебя. Ты понимаешь? Мы должны быть вместе. Я не могу потерять тебя.

Эйдан чувствовала, что сердце ее вот-вот вырвется из груди.

– Я не жалею, что порвала результаты теста. Но как это отразится на поисках Каллена?

– Не знаю. Это ваше дело, его и твое.

– А его состояние?

– Он сам им распорядится. Нас с тобой это не касается.

– Но ты думаешь…

– Не думай. – Он зажал ей рот поцелуем. – А сейчас позволь мне только держать тебя в объятиях, любовь моя.

Любовь. Она никогда не слышала более сладкого, прекрасного слова. Счастье переполняло ее.

Каллен и Бриджет стояли у открытой двери гостиной и слышали каждое слово. Когда молодые люди обнялись, они обменялись довольными улыбками.

Качая головой, Бриджет прошептала:

– Никогда бы не поверила, если бы сама все не увидела и не услышала.

– Что может быть лучше молодости и любви? – Каллен приложил руку к сердцу. – Я никогда этого не забывал.

Вслед за экономкой он вышел из гостиной, и они спустились в библиотеку. На ковре перед камином лежали собаки.

Каллен подошел к письменному столу и долго смотрел на доставленный курьером конверт. Он был в точности такой же, какой Бриджет вручила Эйдан.

Бриджет сжала руки.

– Наконец-то вы получите достоверное доказательство того, родня она вам или нет.

Каллен кивнул, но конверт распечатывать не стал.

Бриджет в растерянности опустила руки.

После долгой паузы Каллен взял конверт и, подойдя к камину, бросил его в огонь.

Бриджет ахнула:

– Нет! Что же вы наделали!

Каллен улыбнулся.

– Мне не нужны научные подтверждения того, что знает мое сердце. Согласитесь, я поступил мудро. Я знаю, что девочка не эгоистка, раз она всем пожертвовала, чтобы ухаживать за матерью. Я знаю, что она добра и участлива, раз она согласилась на этот тест ради меня. А когда вы «случайно» ей обмолвились, что Росс из-за нее лишится наследства, она отреагировала так, как я и предвидел.

Бриджет разрумянилась от гордости.

– Я в молодости была неплохой актрисой.

– Да и теперь талант не утратили.

– Но вы сами сказали, что результаты теста нужны для суда.

Каллен покачал головой.

– Мне суд не нужен. Мое сердце знает правду. А теперь я получил больше, чем мог надеяться. Сын, которого я всегда желал, без памяти влюблен в мою родную внучку. – В глазах у него мелькнула усмешка. – Я сделал правильный выбор. Она – единственная, кто ему подходит. Единственная, кому он может довериться своим нежным исстрадавшимся сердцем. А Росс – дал ей шанс проявить всю доброту и благородство, которые, я знал, таятся в ее сердце. Каждый из них заслужил право быть любимым.

Экономка смахнула слезу.

– Отличная из них вышла парочка.

Каллен усмехнулся:

– Что верно, то верно. И они создадут чудесную семью, которая продолжит мое дело. Моя усадьба, мой город, весь мой мир останутся в хороших руках, когда я его покину.

Когда они выходили из комнаты, конверт с его драгоценным содержимым вспыхнул, рассыпался сверкающими искрами, отпугнувшими собак.

Каллен улыбнулся. Вместо того чтобы обратиться в пепел, края бумаги свернулись, образовав форму сердца. Несколько мгновений оно пылало и билось как живое, перед тем как улететь в каминную трубу.

Старик все еще улыбался. Ну не волшебник ли он? Да нет, пожалуй. Он просто человек, всю жизнь искавший идеальную любовь. И разве не чудо, что после стольких лет он обрел ее здесь, в этом самом месте, в своем доме!

Он будет с нетерпением ждать, когда старый дом наполнится любовью, радостью, смехом. И детьми. Вот это план так план!

При этой мысли он рассмеялся, потирая руки в предвкушении всего, что должно было принести ему будущее.

Примечания

1

Исла Пердида (исп.) – затерянный, отдаленный или же пропащий, беспутный остров. (Здесь и далее примечания переводчика.)

2

Волокно плодов хлопкового дерева, которое используется для набивки спасательных поясов, кругов, мягкой мебели, а также как звуко– и теплоизоляционный материал.

3

Детская песенка.

4

1811–1820 гг. – период правления в Великобритании принца-регента.

5

Кастильо – замок (исп.).

6

Небольшой (7–10 см в длину) ярко окрашенный червь. Щетинки полые, заполнены ядом, при прикосновении легко проникают в плоть и обламываются.

7

Персонаж романа английской писательницы Джейн Остин «Гордость и предубеждение», написанного в 1797–1798 годах.

8

Званый вечер.

9

Произошла 20 апреля 1999 г. в средней «Колумбайн» (округ Джефферсон, штат Колорадо на западе США). Было убито 13 и ранено 24 человека.

10

Первый масштабный террористический акт в истории США. Произошел 19 апреля 1995 г., когда мощное взрывное устройство, заложенное в припаркованном грузовике, уничтожило здание, в котором располагались отделения многих федеральных ведомств. Погибли 168 человек. В преступлении были обвинены правые экстремисты.

11

Игра, напоминающая бейсбол; изобретена в США в первой половине XX века.

12

Дискриминация по признаку пола.

13

Еврейский малый пророк VIII века до н. э.

14

Североамериканское католическое издательство.

Content

Затерянные в смерти (сборник)

Нора Робертс Затерянные в смерти

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

Эпилог

Патриция Гэфни Собачья жизнь Лори Саммер

До происшествия

Как это было

И после…

Мэри Блейни Пропавший в раю

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

Эпилог

Примечание автора

Рут Лэнган Наследство

1

2

3

4

5

6

7

8

Примечания