Александр Володин

Осенний марафон. Пьесы, сценарии, проза

Пьесы

Фабричная девчонка

Действующие лица

ЖЕНЬКА

ЛЕЛЯ

НАДЮША

ИРИНА

БИБИЧЕВ

ФЕДЯ

АННА ПЕТРОВНА

ПРЕДСТАВИТЕЛЬ

НИНА

ВЕРА

МУЖЧИНА

УБОРЩИЦА

КИНООПЕРАТОР и другие

Куда бежишь, тропинка милая,

Куда зовешь, куда ведешь?

Кого ждала, кого любила я,

Уж не воротишь, не вернешь…

Комната в фабричном общежитии.

Софиты на треногах.

По радио, заглушив песню, грянул текст предпраздничной передачи: «Город Ленина вместе со всей страной готовится к встрече тридцать девятой годовщины Великого Октября. В день всенародного праздника советские люди еще раз продемонстрируют свою верность делу партии, преданность идеям ленинизма…»

КИНООПЕРАТОР, бормоча и напевая, проверяет съемочный аппарат. БИБИЧЕВ наблюдает, как идет подготовка к съемке. В двери теснятся девушки из других комнат.

БИБИЧЕВ. Закройте дверь! Мешаете же, мешаете!.. Дмитрий Семенович, вы готовы? Мы готовы.

ЖЕНЬКА. Товарищ оператор, можно я желтую кофточку надену?

БИБИЧЕВ. Нечего, нечего.

КИНООПЕРАТОР. Надевайте.

Женька приоткрыла дверцу шкафа, за ней переоделась.

КИНООПЕРАТОР. Хорошо бы книжек на этажерку. Есть книги?

БИБИЧЕВ (к тем, кто в двери). Кто-нибудь, принесите книги. Вот ты давай, Оля.

ЛЕЛЯ. А где я их возьму?

БИБИЧЕВ. В красном уголке.

ЛЕЛЯ. А мне не дадут.

БИБИЧЕВ. Дадут. Скажи, Бибичев велел. Под мою ответственность.

КИНООПЕРАТОР. Эта кровать мешает.

БИБИЧЕВ. Эта? Девочки, кровать!

Девочки, тяжело грохнув, переставили кровать.

Принесли книги.

БИБИЧЕВ. Куда их?

КИНООПЕРАТОР. На этажерку.

Надюша, пошептавшись с Бибичевым, тоже скрылась за дверцей шкафа.

ЛЕЛЯ. Не возись, Надюша.

КИНООПЕРАТОР. Так. Свет дали, ребята. Девочки, за стол. Сели.

Загорелись софиты.

БИБИЧЕВ. Девочки, сели, сели.

КИНООПЕРАТОР. Столик на полметра сюда.

Передвинули.

Хорошо. Так, чтоб я вас никого не перепутал… (Бибичеву.) Отойдите, мешаете, вы в кадре. Так, комсорг кто у вас?

ЛЕЛЯ (встала). Я.

КИНООПЕРАТОР. Вы комсорг. Садитесь. Я вас перепишу. Так, это комсорг, клетчатое платье. Дальше кто у нас?

НАДЮША. Надежда Лапина. Пришла на фабрику после десятилетки.

БИБИЧЕВ. Вообще-то Анну Петровну надо как-то…

КИНООПЕРАТОР. Не надо Анну Петровну. Дальше.

ЖЕНЬКА. Шульженко, Евгения. Прядильщица. Желтая кофточка, с клипсами.

КИНООПЕРАТОР. Клипсы снимите, пожалуйста. Дальше.

ЖЕНЬКА. Ирина Волкова, тоже прядильщица. Шатенка двадцати лет.

БИБИЧЕВ. Шульженко! У нее свой язык есть!

КИНООПЕРАТОР. Клипсы снимите! Я же просил!

ЖЕНЬКА (сняла). Это – Бибичев. Освобожденный секретарь.

КИНООПЕРАТОР записал, проверил свет экспонометром.

НАДЮША. Скажите, а разговаривать можно?

БИБИЧЕВ. Лапина, не болтай.

КИНООПЕРАТОР. Можно.

НАДЮША. А с вами?

КИНООПЕРАТОР. Пожалуйста. (Помощнику.) Камеру. (Подали ручную камеру.) Сколько там?

ПОМОЩНИК. Может не хватить.

НАДЮША. Вы с нами познакомились, а мы с вами нет. Даже не знаем, как вас звать.

КИНООПЕРАТОР. Дмитрий Семенович.

БИБИЧЕВ. Закройте дверь, сколько нужно говорить! (Занял место перед камерой среди девушек.)

КИНООПЕРАТОР. Товарищ, вы же в кадре!

БИБИЧЕВ отошел.

Так, начинаем со слоника, потом пойдут книжки…

НАДЮША. Дмитрий Семенович, а интересно кинооператором работать?

КИНООПЕРАТОР (проверяя панораму). Очень. Дальше кровать.

ЖЕНЬКА. Что-то стала интересоваться. Федору напишу.

НАДЮША. Федю я ни на кого не променяю.

Кинооператор. Панорама, отъезд от койки, ясно. Никто не мешает. Так, девочки, все внимание сюда. Комсорг Леля, тетрадку раскройте, готовитесь к экзамену. Вы…

ЖЕНЬКА. Евгения…

КИНООПЕРАТОР. Лист бумаги. Есть лист бумаги? Пишете письмо родным.

ЖЕНЬКА. Нет родных, я детдомовская.

КИНООПЕРАТОР. Извините, тогда знакомым. (Ирине.) Волкова. Входите с чашками, разливайте чай. Я скажу, когда входить. (Надюше.) Берете книжечку с этажерки…

НАДЮША. Любую?

КИНООПЕРАТОР. Любую. Присели на кровать, читаете.

АССИСТЕНТ. Может не хватить.

БИБИЧЕВ. Сервизик бы надо.

КИНООПЕРАТОР. Не надо сервизик. Собрались, девочки. Быстро сделаем, и все свободны. Внимание! Готовы? Дали свет. (Комната озарена.) Волкова, за дверь, я скажу. Все готовы? Каждая занимается своим делом! Мотор! Поехали. (Стрекочет камера.) Слоник… Книжечки… Теперь Надя.

Надюша задумчиво посмотрела в объектив.

КИНООПЕРАТОР (выключил камеру). Надя! Надюша, милая! В чем дело? Девочки, в камеру не смотрит никто! Я же просил!

НАДЮША. Ой, я испортила!

КИНООПЕРАТОР. Ну конечно, испортила. Напоминаю. Вы (Леле) занимаетесь экзаменами. Вы (Надюше) читаете книжку. В камеру никто не смотрит. Понимаете? Еще раз! Свет! Внимание! Собрались! Тихо. Еще раз. Мотор! Слоник пошел… Книжки… Надежда, сейчас вы молодец… Комсорг, повыше голову… еще повыше. Задумалась… Теперь Волкова пошла. Пошла, пошла, давно пошла! Разливает чай, разливает… Хорошо. Не торопитесь… Села на свое место. Молодцы! Стоп! Спасибо, девочки. А сейчас все – в сторонку, в угол. А вы, комсорг, сидите. Свет на комсорга. (Леле.) Занимайтесь чем занимались, когда я скажу – посмотрите в камеру.

ЛЕЛЯ. Вы сказали не смотреть.

КИНООПЕРАТОР. Вам можно. Коля, перевези прибор.

Осветитель перевез софит, осветил Лелю с затылка.

Наезжаем. (Приближается к Леле.) Наезжаем, наезжаем…

ЖЕНЬКА. Леля, улыбнись! Ну улыбнись, Леля! Улыбнувши лучше!

Леля улыбнулась.

КИНООПЕРАТОР. Стоп! (Выключил камеру.) Не надо улыбаться! Улыбаться не надо!.. Еще раз. Мотор! Начали! (Леле.) Сосредоточилась – глаза в камеру, в камеру! Стоп! Отлично! Съемка окончена, всем спасибо.

Софиты погасли.

НАДЮША (подходит). Дмитрий Семенович! А вы еще придете к нам?

КИНООПЕРАТОР. Внимание! Девочки! У нас с вами еще съемка в парке и подшефном детском саду.

ЛЕЛЯ. Как в саду? Мы же туда уже два месяца не ходили…

БИБИЧЕВ. Ходили, ходили. Надо только предупредить, позвонить.

КИНООПЕРАТОР. В среду после работы могли бы?

БИБИЧЕВ. Понадобится – освободим от работы. (Девушкам.) Книжки – в красный уголок!

КИНООПЕРАТОР. Очень хорошо, до среды. (Жмет Бибичеву руку.) До свиданья.

Осветители уложили аппаратуру в ящики, вынесли.

АССИСТЕНТ. Камеру менять пора.

КИНООПЕРАТОР. Это в дирекцию, это в местком, я пас, всё пора менять. До свиданья, девушки, до среды.

НАДЮША. До свиданья, заходите.

ЖЕНЬКА. Всем спасибо, всем пожалуйста, вот что такое интеллектуал.

ЛЕЛЯ. Книжки в красный уголок.

ЖЕНЬКА. А Надюша, видели? Ну оторва!

НАДЮША. А что такое, разъясни.

ЖЕНЬКА. Скажите, кинооператором интересно работать?

НАДЮША. На себя лучше обрати внимание.

ЖЕНЬКА. Если у него что-нибудь получится – представляете? Приходишь в кино с молодым человеком, и вдруг он видит тебя на экране. Скромное обаяние, простая, на первый взгляд, девушка.

НАДЮША. А кровати кто обратно поставит?

ЛЕЛЯ. Бибичев обещал ребят прислать.

ЖЕНЬКА. Как им нужно – пожалуйста, а как нам – никого. Ир, помоги!

ИРИНА (она разговаривает медленно. Мысли ее не здесь). А эти киножурналы только у нас показывают?

ЖЕНЬКА. Может, и в заграницу пошлют. Ты напиши своему. Супругу.

ИРИНА. Сегодня выхожу из проходной, думаю: там ничего этого не будет. Ничего. Все чужое. И на всю жизнь…

ЖЕНЬКА. Кого посылаем?.. Вот я бы поехала! И сготовлю, и спляшу, и варежки свяжу.

ЛЕЛЯ. Тебя там не хватало! Стыда не оберешься на всю Европу.

ИРИНА. Леля, скажи, ты бы поехала?

ЛЕЛЯ. Я бы не поехала. А ты поедешь.

ИРИНА. Почему?

ЛЕЛЯ. Потому что ты ненормальная.

НАДЮША. Где мои «Крокодилы»? Восемь штук было…

ИРИНА. Если бы я была уверена. А я знаю, что он меня все равно разлюбит.

ЖЕНЬКА. Псих! Ты поможешь или нет?

ИРИНА. Встречались мы с ним в нашем клубе. Гуляли в нашем саду. Он иностранный студент. Я русская девушка. Я ему казалась чем-то таким… А там буду совсем другая.

ЛЕЛЯ. Если ты ему не веришь, как же ты можешь ехать?

ИРИНА. Вот я и говорю…

ЛЕЛЯ. Книжки – в красный уголок. Давайте.

ЖЕНЬКА. Можно подумать – здесь умные люди живут. Полбиблиотеки собрали.

Девушки стали выносить книги. Вошел Бибичев.

БИБИЧЕВ. Комелькова, задержись.

Леля осталась.

БИБИЧЕВ. Чего же бледная такая… Погуляла бы немного. Кислород необходим.

ЛЕЛЯ. Ладно, Юра. Если по делу – говори.

БИБИЧЕВ. По делу, по делу… В общем, так. Звонили из «Комсомольской правды». Просили, чтобы кто-нибудь написал в газету статью под названием: «Нам стыдно за подругу». О девушке, которая относится легкомысленно, в общем, о моральном облике.

ЛЕЛЯ. А я тут при чем?

БИБИЧЕВ. Ты лучший комсогрупорг. Кому же писать, как не тебе.

ЛЕЛЯ. Нашел фельетониста. Я и писать-то не умею.

БИБИЧЕВ. Кандидатуру нужно подобрать. Чего греха таить, что, нету у нас таких, что ли? Лель! Навалом! Эта вот. (Показывает на Надюшину койку.) Подарок… Да? Нет? Эта вот… замуж в заграницу собралась… Здесь никого себе не нашла.

ЛЕЛЯ. А почему обязательно из нашей группы?

БИБИЧЕВ. Давай из другой. Из какой? Тогда почему не из вашей? Потому что для киножурнала снялись? Наоборот, хорошо. Не боимся критиковать авторитеты.

ЛЕЛЯ. Я писать не буду.

БИБИЧЕВ. Леля! Там просили. Там очень просили. Чтобы в результате статьи каждый оглянулся на себя… Спросил бы себя честно, по-комсомольски: а правильно ли он живет сам?.. А нет ли подобных среди подруг, друзей?.. Кто-нибудь все равно напишет. Какой-нибудь корреспондент. Лучше уж мы сами.

Леля молчала.

А насчет кандидатуры подумай, Леля. Серьезно подумай. Хорошенько приглядись.

Вошли Надюша, Женька, Ирина.

НАДЮША. А кровати кто обратно поставит?

ЖЕНЬКА. А Бибичев ребят обещал прислать – молодых, стройных, высоких…

БИБИЧЕВ. А ну! (Помогает поставить кровати. Лихо, весело.) Ну, я пошел.

ЛЕЛЯ. Подожди, подожди.

БИБИЧЕВ. Леля! Леля, ты что?

ЛЕЛЯ. А с детским садом как быть?

БИБИЧЕВ. Я же говорил – позвоните.

ЛЕЛЯ. Я звонить не буду.

БИБИЧЕВ (вздохнул). Так надо, Леля. Понимаешь? Надо! У меня все. (Уходит.)

ЖЕНЬКА. Подруга! По правде не проживешь. Учись у Надюшки.

НАДЮША. Что это – у меня?

ЖЕНЬКА. Иди-иди, расскажи Феденькиной матери, как ты к оператору подъезжала.

ИРИНА. Сказали бы по-честному: в садик не ходим, сниматься не будем.

ЛЕЛЯ. Только что на бюро отчитывалась.

ЖЕНЬКА. Вот, не надо врать вам, комсоргам.

Взяла зеркало, принялась наводить красоту.

ЛЕЛЯ. Шла бы ты… мазаться в умывальную.

ЖЕНЬКА (раскинув руки). Повторяем танец. Па-де-зефир. Движение ветерка. (Напевая мелодию, танцует.)

ЛЕЛЯ. Почему вчера на комсомольском собрании не была? Стали проверять – тебя нет.

ЖЕНЬКА. Я была. Прения начались, я ушла.

ЛЕЛЯ. Почему?

ЖЕНЬКА. Скучно стало, подруга.

ЛЕЛЯ. А от кого это зависит? От нас же самих.

ЖЕНЬКА. Что от нас зависит? Позовут – мы проголосуем.

НАДЮША. Чья бы корова… Только и делаешь – всех критикуешь.

ЖЕНЬКА. А если у меня критическое направление ума?

НАДЮША. Критиковать легче, чем делать.

ЖЕНЬКА. Хватит! Надоело. Счастливо оставаться!

ЛЕЛЯ. Куда?

ЖЕНЬКА. В клуб «Первое мая».

ЛЕЛЯ. Смотри, Женя, смотри.

ЖЕНЬКА. Чего это мне смотреть?

ЛЕЛЯ. Каждый раз попадаешь в какую-нибудь историю.

ЖЕНЬКА. А я виновата, что ко мне пристают?

ЛЕЛЯ. Ко мне что-то никто не пристает.

ЖЕНЬКА. Нашла чем хвалиться.

ЛЕЛЯ. Потому что я знаю им цену.

ЖЕНЬКА. Я тоже знаю, не волнуйся.

ИРИНА. Девки! Да что вы такое говорите! Слушать страшно. Люди всем жертвовали ради любви, сколько таких примеров! Я даже предание такое читала: в мире разбросаны половинки. И эти половинки всю жизнь ищут друг друга. И только когда они встретятся…

ЖЕНЬКА. Дочиталась. Салют, девы! (Ушла.)

В клубных небесах заливался эстрадный оркестрик тех лет. Скрещивались, вспыхивали лучи клубных прожекторов.

А в общежитии уже полутемно. Светится переплет стеклянного окошка, выходящего в коридор. Девушки спят. Только Женькина койка пуста.

ИРИНА (поднимается на постели). Девочки!.. (Ей не отвечают.) Девочки!

ЛЕЛЯ (не сразу). Что?

ИРИНА. Я еду.

НАДЮША. Черт, только заснула…

ИРИНА. Надюша! Я решила. Еду!

НАДЮША. Счастливая…

ИРИНА. Не знаю.

НАДЮША. Господи! Мне бы уехать куда-нибудь… Закатиться. Другой дом, другие люди. А какие – неизвестно. Хуже нет, когда заранее все известно. (Поднялась в сорочке, пошла к шкафу.) Целая банка варенья была. Все съели. (Присела за стол, доскребает.) Вот – Федя. Он меня любит. И я его люблю. И мама его, Анна Петровна, меня тоже любит. И я знаю, как мы будем жить. Вот так – шкаф, так – тумбочка… А могло быть по-другому! Открывается дверь, и заходит какой-то человек…

ЛЕЛЯ. Мужчина.

НАДЮША. И говорит: «Надежда! Идем». Не стану спрашивать, куда. Пойду.

ЛЕЛЯ. Иждивенческие настроения. Кто-то придет, кто-то позовет. А сама ты что, уж не человек?

ИРИНА. Смотри, Надька. Что имеем – не храним, потерявши – плачем.

НАДЮША. Феденька – мой!

ИРИНА. Как ты странно говоришь – «мой». Если по-настоящему любишь – всегда, наверно, кажется, что ты недостойна его.

НАДЮША. Глупо.

ИРИНА. Ведь если ты его любишь, то считаешь самым лучшим человеком. Так?

НАДЮША. Ну?

ИРИНА. А он почему-то вдруг любит тебя!

НАДЮША. Значит, он тоже считает тебя самым лучшим человеком. Только не разубеждай его в этом.

ИРИНА. По-моему, есть два вида любви. Одни думают только о том, что они могут получить от любимого, а другие – что они могут дать любимому человеку.

НАДЮША. Сколько людей – столько родов любви.

ЛЕЛЯ. Мы будем спать?

Замолкли.

ИРИНА. Леля…

ЛЕЛЯ. Что?

НАДЮША. Ну, начинается. На всю ночь. Скорей бы уж уехала.

ИРИНА. Я хочу тебя спросить… Можно?

ЛЕЛЯ (не сразу). Можно.

ИРИНА. Ты любила кого-нибудь? Ты понимаешь, в каком смысле я спрашиваю? В буквальном.

Леля молчала.

Если не хочешь – не отвечай.

Леля молчала.

Ты скрытная…

Хлопнув дверью, входит Женька. Зажгла свет, швырнула сумочку на кровать, села за стол.

ЖЕНЬКА. Гады!

ЛЕЛЯ. Кто?

ЖЕНЬКА. Все. Какой-то чижик пристал, а меня из клуба.

ЛЕЛЯ. Так! Сколько раз предупреждала, – горох об стенку! Достукалась?

НАДЮША. Теперь начнется веселая жизнь. Пятно на всю группу.

ЖЕНЬКА. А эта только за себя дрожит!

НАДЮША. Не за себя, а за группу.

ИРИНА. Действительно, Женя. Лучшая группа.

ЖЕНЬКА. Хватит! Лучшая, лучшая – надоело! Переведите меня в худшую!

ЛЕЛЯ. Тебе не стыдно?

ЖЕНЬКА. К черту! До двадцати пяти лет молодость, а потом можно и воспоминания писать!

ЛЕЛЯ. А сейчас ты не живешь?

ЖЕНЬКА. Прозябаю!

ЛЕЛЯ. Ясно. Ну так вот, дорогая. Мне поручили написать статью в «Комсомольскую правду» о моральном облике. И если ты до того докатилась, что тебя из клуба выгнали, да еще эти твои рассуждения… Как хочешь, Женя, я напишу о тебе!

ЖЕНЬКА. Вот везуха! В газету попасть! Давай, Леля, строчи!

ИРИНА. Бессовестная ты, Женька. Пиши, Леля, я тебе помогу!

ЛЕЛЯ. И напишем! От всей комсогруппы напишем!

НАДЮША. Да вы что, девки, с ума сошли? Сор из избы выносить…

ЛЕЛЯ. А ты хочешь со всеми хорошей быть?

НАДЮША. Если у тебя плохое настроение, не срывай его на других!

ЛЕЛЯ. Со всеми хорошей быть нельзя. Как конфетку оближут!

НАДЮША. Кидаться на всех тоже не буду!

ЛЕЛЯ. Я кидаюсь, да? Кидаюсь? Кидаюсь?

ЖЕНЬКА. Вот сейчас бы вас для кино снять!

ЛЕЛЯ. Пошла ты!..

ЖЕНЬКА. Да еще со всем лексиконом!

Кинооператор сидел перед просмотровым экраном. В зале Надюша. На экране – кадры из киножурнала.

ГОЛОС ДИКТОРА. «Наш корреспондент побывал в общежитии, где живут девушки лучшей комсомольской группы фабрики. Это – Надежда Лапина, Евгения Шульженко, Ирина Волкова, а это – комсорг Елена Комелькова».

На экране Женька, Леля, Надюша. Крупно – Леля. Она оторвалась от конспектов, улыбнулась.

КИНООПЕРАТОР. Стоп! Я же просил не печатать этот кадр! В чем дело? (На экране замелькали треугольники и зигзаги. В зале загорелся свет.) Коля, перемотай и отнеси в монтажную. (Надюше.) Ну как?

НАДЮША. Все очень хорошо получились. Я одна плохо. Хуже всех.

КИНООПЕРАТОР. Секундочку. Подождите.

НАДЮША. Вы мне?

КИНООПЕРАТОР. Да, сейчас…

НАДЮША. Скажите, а вы удивились, что я вам позвонила?

КИНООПЕРАТОР. Нет, почему? Нормально.

НАДЮША. Вам, наверное, показалось, что я развязная? А я не хочу, чтобы у вас было такое впечатление. Просто так мало случается видеть в жизни интересных людей, поэтому хочется казаться чуть лучше.

КИНООПЕРАТОР. Я и не думал. Идите, встаньте сюда!

НАДЮША. Не надо на меня смотреть.

КИНООПЕРАТОР. Сумочку можно? (Взял у нее сумку. Затем снял с нее плащ. Размотал шарфик.)

Надюша смутилась, не знала, как это понять. Может быть, у них так положено?..

Кинооператор посмотрел на нее в объектив фотоаппарата. С одной стороны. С другой стороны. Снова подошел, развязал ленту, распустил ей волосы. Она оттолкнула его. Но тут же почувствовала себя виноватой.

НАДЮША. Простите. Ой, как глупо… Я знаю, я дура, всего боишься.

Кинооператор щелкнул затвором. Еще раз – с другой точки. Снимал и снимал ее. Чуть сверху, немного снизу, крупней. Она была сейчас красива.

КИНООПЕРАТОР. Спасибо.

НАДЮША. Я понимаю, я для вас обыкновенная, каких тысячи. А вы… Все у вас тут необыкновенное… это ваш мир. А у нас все серо, обычно. Вон про Женьку статью написали в «Комсомольскую правду» – «Нам стыдно за подругу». Отклики пришли, все возмущаются. А если честно, то я ей даже завидую, у нее хоть что-то произошло… Я не то говорю. Все не то… Мне трудно жилось, всю жизнь разочарования… Когда мама умерла, мне шесть лет было. От меня это скрывали, а я все понимала. Только того боялась, что мне скажут – и надо будет переживать. А я ничего не переживала, глупа была! Потом отец женился второй раз, уехал, а меня соседка взяла, тетя Вероника. Никогда не забуду: сидела у нее за столом и только об одном думала, как бы лишнего не съесть. У нее настроение испортится, на ком сорвать? На мне. «Надежда, возьми чемодан, поезжай к папе и скажи: «Папа, я буду жить у тебя». Как будто у меня был чемодан! Накинешь пальтишко – и на улицу. Ходишь, ходишь, пока у нее злость не пройдет. Потом в школе с мальчиком подружилась, меня его мама полюбила, Анна Петровна. Она меня и на фабрику устроила. Вот с тех пор работаю, простая прядильщица. Но все ищу чего-то. Сама не знаю чего… Можно, я еще раз приду?

КИНООПЕРАТОР. Приходите…

Усмехнулась, понимая, что – незачем.

РАДИОРЕПОРТАЖ. Минувшей зимой вместе с молодыми патриотами Ленинграда, поехавшими на освоение целинных земель, был слесарь одного из заводов города Алексей Крючков. Свое горячее желание принести пользу Родине он выразил в стихотворении «Я еду».

В степи палаток белых ряд,

Тут же воздвигаемые здания.

Молодых строителей отряд

Растревожил сонное молчание.

Суслики пугливые из нор

Выглянут и поскорей обратно,

А вокруг распаханный простор,

Океан богатства необъятный.

И хлебам, и стройкам здесь расти,

Так расти, как это людям надо.

Приезжайте жить, а не гостить

В степи к нам, друзья из Ленинграда.

ИРИНА. Вот, еще прислали отклики. Бибичев передал, все чтоб прочли.

ЛЕЛЯ. Надюшу не видела?

ИРИНА. Нет. А что?

ЛЕЛЯ. Федор приехал.

ИРИНА. Заходил?

ЛЕЛЯ. Заходил.

ИРИНА. А Надюшка где?

ЛЕЛЯ. Неизвестно.

Женька посмеялась. Леля выключила репродуктор.

ЛЕЛЯ. Вот послушай отклики, что тут о тебе пишут. «Привет из Полоцка. Знай, Женя, что ты сама портишь себе жизнь… После вспомнишь, но будет поздно. И так уж над тобой смеются везде – и в Ленинграде, и у нас в Полоцке. А если гуляешь с каким-нибудь парнем, то он тоже погуляет с тобой, посмотрит на тебя, поматросит и бросит и тоже посмеется…»

ЖЕНЬКА. Какой ужас!

ЛЕЛЯ (разворачивает еще одно письмо). «Привет с Кавказа. Здравствуйте, незнакомая девушка Леля. Пишет вам незнакомый Гиви. Прошу извинения за беспокойство. Примите привет и море пожеланий в вашей молодой и цветущей жизни… Я прочитал в газете вашу статью. Дело в том, что я одинок, не имею настоящего друга. Напишите мне свою автобиографию и вышлите фото…» Ну, это не то.

ЖЕНЬКА. Подружки, не теряйтесь! Ловите женихов!

ИРИНА. А что здесь смешного? Ну хочет человек переписываться. Мало ли что.

ЛЕЛЯ (нервно просматривает почту, ищет нужное). Вот! «Вашу статью обсудили всем кубриком…»

ЖЕНЬКА. О! Морячки пишут.

ЛЕЛЯ. «…и пришли к выводу, что вы жестоко наказали ее…»

ЖЕНЬКА (выхватила у Лели письмо). Это я сама прочту. «Вы в своей статье пишете, что она неисправима. Но В. И. Ленин – Ленин! – говорил, что девяносто девять процентов поддаются агитации или внушению. Не могла же она оказаться сотой! Почему же вы сами не повлияли, а стали просить помощи у газеты?» Критика в ваш адрес. (Бросила письмо, легла на кровать.) А вообще-то, девочки, об вас о каждой можно такую статью написать… С идеальной точки зрения.

ЛЕЛЯ. Идеальных людей нет.

ИРИНА. Извини, Женя, я не о себе, но почему-то именно нашу группу все хвалят.

ЖЕНЬКА. Врем о себе много, вот и хвалят. Господи, сколько народу всполошили.

ЛЕЛЯ. Неужели ты никаких выводов для себя не сделала?

ЖЕНЬКА. Да что тебе от меня вообще надо? Что ты ко мне пристала? На весь Союз ославила, мало? За собой сначала смотри, прежде чем других учить!

ЛЕЛЯ. Меня из клуба не выгоняли!

ЖЕНЬКА. И не выгонят никогда, у тебя все будет шито-крыто!

ИРИНА. Перестань, слушать совестно!

ЖЕНЬКА. А ты уезжала бы поскорее!

ИРИНА (со слезами). Уеду, потерпи!

ЛЕЛЯ (Женьке). Что ты орешь на всех?

ЖЕНЬКА. Хочу и буду орать!

ЛЕЛЯ. Пока из комнаты не вылетела!

ЖЕНЬКА. Испугала!

В дверях Надюша.

НАДЮША. Все кричите… (Входит в комнату, садится на стул, молчит.) А я на студии была. Смотрела наш киноматериал… Ты, Леля, хорошо получилась. Я хуже.

ЖЕНЬКА. Оператора видела?

НАДЮША. Ну видела. А что?

ЖЕНЬКА. Смотри, Надюшка, он тебе напоет…

НАДЮША. Ты знаешь его – так говорить?

ЖЕНЬКА. Я тебя знаю.

ЛЕЛЯ. Федор приехал.

НАДЮША. Врешь!

ЛЕЛЯ. Иди, он тебя ищет.

НАДЮША. А где он?

ЛЕЛЯ. А я-то откуда знаю. Наверно, у матери сидит.

ЖЕНЬКА. Что ж ты не идешь?

НАДЮША. А… (Махнула рукой.) Найдет. Я еще за ним набегаюсь, когда замуж выйду.

Постучали в дверь.

ЛЕЛЯ. Войдите.

НАДЮША. Федька! Приехал!..

РАДИОРЕПОРТАЖ. Работники завода «Красная заря» провожали своих китайских друзей, работников строящегося в Китае телефонного завода. На платформе возле вагона образовался круг и начались выступления. Нет, это был не митинг. Просто по очереди китайские и советские товарищи обращались друг к другу с сердечными словами и выражением дружеских чувств. До свидания, китайские друзья!

В общежитии сидел Федя, один. Затем вошла Ирина, принялась гладить. Появилась Леля. Взяла у Ирины утюг.

ЛЕЛЯ. Все плечики измяла. Вот как надо. Поняла? Иди уж, я доглажу.

Ирина пошла переодеваться за дверцу шкафа.

Имей в виду: и мелочи могут испортить семейную жизнь. И вообще, поменьше надо лежать. Ты как-то все лежа делаешь: читаешь лежа, вышиваешь лежа, сидишь нога на ногу, горбишься. Будь женщиной, а то там будут думать, что у нас все женщины такие.

ИРИНА. Главное в женщине – это чистые ногти и хорошая обувь. Руки-ноги, остальное неважно.

ЛЕЛЯ. Кто это тебе сказал?

ИРИНА. Надюшка. Она в курсе.

Вошла Женька. Она в пальто.

ЖЕНЬКА. Привет. (Смотрит на Федю.) Все сидишь?

Федя молчал.

ЛЕЛЯ. Женя!

ЖЕНЬКА. А что – Женя? Ты все за правду воюешь, вот пускай знает правду.

ИРИНА (выглянула из-за дверцы шкафа). Молчи, Женька.

ЖЕНЬКА. Что это я должна молчать!

ИРИНА. Мы ему тоже не чужие.

ЖЕНЬКА. А… родственники. Тогда молчу. (Снимает пальто, ложится на кровать.)

ЛЕЛЯ (взглянула на часы). Девочки, быстро в красный уголок! На беседу. (Собрала конспекты.) Ирина!

ИРИНА. Там Анна Петровна ждет!

ЛЕЛЯ. Женя! Поднимись.

ЖЕНЬКА. Я в нерабочее время не подчиняюсь.

Вошла Анна Петровна.

АННА ПЕТРОВНА (Феде). Ты здесь?

ЛЕЛЯ (Ирине). Идем. (Уходят.)

ЖЕНЬКА. Здравствуйте, Анна Петровна.

АННА ПЕТРОВНА. Давно не виделись. (Феде.) А Надюшка где?

ЖЕНЬКА. Скоро придет.

АННА ПЕТРОВНА (Феде). Не знаешь, где она? Я сижу, жду, у меня все готово, стол накрыт. Вы что, не договорились?

ФЕДЯ. Может, хватит? Давайте переменим тему.

АННА ПЕТРОВНА. Не груби.

ЖЕНЬКА. Он со мной договорился. Да, Федя?

АННА ПЕТРОВНА. А ты бы помолчала, Шульженко. Федя, выйдем-ка со мной.

ФЕДЯ. Да. Я вот с ней договорился… (Женьке.) Ну, чего лежишь? Собирайся.

АННА ПЕТРОВНА (сухо). Что-то новое.

ЖЕНЬКА. А что? С морячком потанцевать! Девчонки рухнут.

АННА ПЕТРОВНА. Кажется, натанцевалась.

ФЕДЯ. Где сегодня?

ЖЕНЬКА. Не знаю, в Парке культуры можно… Тогда я сейчас. Кофточку надену.

ФЕДЯ. Так узнают.

Анна Петровна глянула на сына, с отвращением – на нее, ушла.

ЖЕНЬКА (танцуя с партнершей-кофточкой).

Танцуй танго.

Мне так легко.

ФЕДЯ. Ну? Прошу.

ЖЕНЬКА. Нет, дорогой, пока. Дела у меня накопились, дела.

ФЕДЯ. Постой, подруга, эти игры не проходят.

Стал у двери, не пускает.

ЖЕНЬКА (взяла яркий журнал, легла на койку, стала читать – так, для себя). «В этом возрасте ваши козыри: мягкий взгляд, уменье с интересом слушать собеседника и учитывать особенности вашей фигуры». (Феде.) Французский парикмахер пишет.

ФЕДЯ. Знаешь, давай сразу договоримся: без причуд.

ЖЕНЬКА. Не рано ли условия ставишь?

ФЕДЯ. Научен опытом.

ЖЕНЬКА. Придется переучивать.

Встала, хотела уйти – Федя удержал ее за руку.

Больно.

ФЕДЯ. Куда?

ЖЕНЬКА. В красный уголок на беседу. (У двери оглянулась.) Не боишься – пошли. Рядом посидишь.

ФЕДЯ. Мне бояться нечего.

ЖЕНЬКА. Со мной теперь кто рядом посидит – пятно на всю жизнь.

ФЕДЯ. Лекций не люблю.

ЖЕНЬКА. А зря, тема как раз для тебя: «Любовь, брак, семья…» Все-таки испугался, морячок? Сдрейфил.

ФЕДЯ. Стоп. (Не в ответ на ее слова, но что-то решил.) Пошли.

Красный уголок. Обстановка делового заседания. В сторонке за пюпитрами сидели прервавшие репетицию музыканты. За столом Леля. Бибичев следил за ходом беседы. Вошли Федя и Женька. На них оглядываются. Они садятся на свободный диванчик неподалеку от двери. Бибичев посмотрел насмешливо, сделал выводы.

ЛЕЛЯ (тоже взглянула внимательно). В капиталистическом обществе вся любовь…

ЖЕНЬКА. Простите.

ЛЕЛЯ. В капиталистическом обществе вся любовь сводится к влечению одного пола к другому. В нашем советском обществе интересы мужа и жены не противоречат друг другу. У нас юноша и девушка прежде всего стараются узнать культурные потребности и интересы друг друга и только после этого соединяют свои судьбы. Потому что дружба может быть без любви, а любовь не может быть без дружбы. Отмечая недостатки, имеющиеся в семейной жизни, поэт Щипачев писал (прочитала из конспекта):

Любовью дорожить умейте,

С годами дорожить вдвойне.

Любовь не вздохи на скамейке

И не прогулки при луне.

С правильных позиций решают вопрос семейной жизни авторы Лев Ошанин и Елена Успенская в пьесе «Твое личное дело». Сейчас наше общество подходит к завершению строительства новой, советской семьи. И решение этого вопроса зависит от каждого из нас, от молодежи!

БИБИЧЕВ (Леле). У тебя все?

ЛЕЛЯ. Да. (Садится.)

БИБИЧЕВ. Так, товарищи, у кого будут вопросы? Предложения, размышления. Обдумайте и в бой.

Молчание.

Так… Уж и тема интересная, есть о чем поговорить. Тема всем нам близкая… Ну что ж, посидим, помолчим? Между прочим, сами себя задерживаем. (Положил перед собой часы. В зале пошумливали.) Тихо! По делу!

УБОРЩИЦА. Давайте! Ну давайте!

БИБИЧЕВ. Не надо, Клара Павловна. Не надо! (Стукнул по столу. Проверил, не остановились ли часы.)

ИРИНА. Можно мне?

ЛЕЛЯ (Бибичеву). Волкова…

БИБИЧЕВ. Пожалуйста, Ирочка.

ИРИНА (встала). Что такое любовь? Все говорят по-разному. (Села.)

ЛЕЛЯ (встала). Я уже давала определение любви, надо было слушать. Любовь – это физическое влечение при единстве культурных и общественных интересов.

ИРИНА (встала). А еще?

ЛЕЛЯ. Что еще?

БИБИЧЕВ. Может, хватит? Может, хватит концерт из собрания устраивать?

ИРИНА. Еще как можно сказать?

ЛЕЛЯ. А как ты сама думаешь?

ИРИНА. Кто как говорит… Одни говорят – любовь это привычка. Другие – отношения. Третьи – что это само собой…

ЖЕНЬКА (Феде). Смех, аплодисменты.

ИРИНА смутилась, обиделась, ушла.

БИБИЧЕВ (вслед ей). Волкова! Волкова! Кто разрешил уходить!

ЖЕНЬКА (Леле). Леля! У меня вопрос! Лель!

ЛЕЛЯ. Я тебя слушаю, Женя.

ЖЕНЬКА. Ты, помнится, говорила, что настоящей любви в жизни нет, что настоящая любовь только в кино бывает. Это как понять?

ЛЕЛЯ. Это мое личное мнение.

ЖЕНЬКА. А у нас личное с общественным не расходится.

БИБИЧЕВ. Давайте не препираться. Кто хочет выступить – просите слово и вот сюда. (Женька идет к столу.) Ну что, обдумала?

ЖЕНЬКА. Юра! Расскажи всем, как ты любил? Где? Когда? Кого? Сколько? Поделись, Юра, впечатлениями.

БИБИЧЕВ. Шульженко, давай без партизанщины.

ЖЕНЬКА. Все ясно.

БИБИЧЕВ. Так что, будем продолжать беседу? Тогда опять я скажу два слова. Партия нас учит – что? (Уставил палец в одну из девушек и сам за нее ответил.) Партия нас учит вскрывать имеющиеся недостатки. Вот мы говорим – культурные интересы, моральный облик. А правильно ли мы живем сами, товарищи? Товарищи! Иванов, заснул! Подними голову! Нет ли среди нас таких, кто унижает звание комсомольца? (Голос из зала: «Есть».) А мы молчим!

ЖЕНЬКА. Ну, ты-то не молчишь.

БИБИЧЕВ (не слушая). Вот эта безынициативность с вашей стороны – явление, лежащее в нас самих, но оно и является обратной стороной недостатков в работе нашей комсомольской организации.

ЖЕНЬКА. Сейчас про меня скажет.

БИБИЧЕВ. Умница, Шульженко, о тебе я и хочу сказать. Ни для кого не секрет, что нашу комсомолку Женю Шульженко с позором вывели из клуба…

ЖЕНЬКА. Оживление в зале.

БИБИЧЕВ. Также ни для кого не секрет, что этот факт попал на страницы… получил, так сказать…

ЖЕНЬКА. Международное звучание.

БИБИЧЕВ. И вот в связи с этим вопросом о любви и дружбе, который мы сегодня затронули здесь, хочется прочитать одну цитату из одного письма в адрес… (Указал на Женю.)

Вынул из стопки одно письмо, прочитал:

«И так уж над тобой смеются везде – и в Ленинграде, и у нас в Полоцке. А если ты гуляешь с каким-нибудь парнем, то он тоже погуляет с тобой, посмотрит на тебя, поматросит и бросит и тоже посмеется».

ЖЕНЬКА. Пока еще никто не бросал. Могу, наоборот, уступить.

БИБИЧЕВ. Шульженко, прекрати балаган!

ЖЕНЬКА. Другой бы на твоем месте спасибо сказал. Если б не я, о ком бы ты на всех собраниях разглагольствовал?

БИБИЧЕВ. И вот, товарищи, пока у нас будут существовать такие явления, как Шульженко, до тех пор мы и будем, товарищи, не разглагольствовать, как ты выразилась, а говорить! (И – с пафосом, исступленно.) Только говорить честно! Принципиально! По-комсомольски! Ясно? (Деловито – Леле.) У нас все в повестке?

ЛЕЛЯ. Все.

БИБИЧЕВ. Какие будут предложения?

УБОРЩИЦА. Лекция хорошая, побольше бы таких. (Взяла со стола графин, ушла.)

БИБИЧЕВ (вслед, возмущенно). Клара Павловна! Клара Павловна!

Музыканты снова приступили к репетиции, марш тех времен.

БИБИЧЕВ (наклонился к Леле с каким-то вопросом, но та, не ответив, ушла). Тогда все.

УБОРЩИЦА. Расходитесь, молодежь, спать пора. (Стали расходиться.)

Бибичев со значением, для Феди, положил на стол газету со статьей о Шульженко, тоже ушел.

ЖЕНЬКА (Феде). Нет твоей симпатии. Не вернулась…

ФЕДЯ. Ты-то что волнуешься?

ЖЕНЬКА. Беспокоюсь за строительство новой семьи.

ФЕДЯ. Не твоя забота.

ЖЕНЬКА. Гордый какой, сил нет! Ладно, морячок, посидели. Тебе к маме пора. Иди, не упади.

УБОРЩИЦА (возвращается). Сколько говорить?! Красный уголок для мероприятий, а не для разврата.

ФЕДЯ. Пока, приятных снов. (Уходит.)

УБОРЩИЦА. За курсанта принялась. Ох, Шульженко, доиграешься, смотри… Всё. Гашу. (Выключила свет.)

РАДИОРЕПОРТАЖ. Горняки обсуждают план шестой пятилетки. В Узбекистане началась уборка хлопка. Кукуруза трехметровой высоты. Вертолет над садами. Комсомольская путевка. Бескамерные шины для автомобилей. Новый сезон в Московском театре эстрады.

НАДЮША. Сюда…

Ввела за руку Федю. Темно, Женька не видна. Обняла его, целует.

Бедненький мой, ждал? Ну прости… Тоска напала, бродила по улицам, промокла вся. Потрогай, волосы мокрые. А знаешь, где я была? В нашем садике была, около тети Вероники. Села на скамейку, сижу, а дождик трап-трап по кустам, осенью пахнет, мокрой листвой… Песню нашу вспомнила. Помнишь нашу песню? (Пропела.) Куда бежишь, тропинка милая… (Федя молчал.) Что-то старое стала вспоминать. Маму, тетю Веронику.

ФЕДЯ. Болеет второй месяц. Правая сторона отнялась.

НАДЮША. Ты был у нее?

ФЕДЯ. Заглянул. О тебе вспоминала.

НАДЮША. Жаловалась?

ФЕДЯ. Зачем? По-хорошему вспоминала. Рассказывала, как тебя в корыте мыла. Тощенькая, говорит, лопаточки торчат, одно плечо выше другого…

НАДЮША. А как между лопаток била: сиди ровно, не говорила?

ФЕДЯ. Теперь, говорит, она у меня как стрелочка.

НАДЮША. У меня… Это еще неизвестно, кто кому нужнее был? Она мне или я ей?

ФЕДЯ. Ты всем нужна.

НАДЮША. Да вот тебе, Федя, не нужна. Думаешь, я не знаю, кто нас разводит? Подружки мои дорогие! Что они тебе сказали, ну?

ФЕДЯ. Что они могут такого сказать, чего бы я сам не знал?

НАДЮША. Разлюбил? А может, и не любил никогда?

ФЕДЯ. А ты не знаешь?

НАДЮША. Я теперь ничего не знаю.

ФЕДЯ (обнимая). Сначала жалел тебя. Потом… влюбился. Думал, что мы с тобой как один человек. Ты стихи любишь, я стихи люблю, ты оперу не любишь, я оперу не люблю. В общем, единство культурных и общественных интересов. И ты успокоилась. А что, «Феденька – мой…». А продешевить – боязно, вдруг кто-нибудь получше найдется?

НАДЮША (оттолкнула его). Неужели ты думаешь, если бы я искала, то получше бы не нашла?

ФЕДЯ. А вдруг не найдешь? Тогда и Феденька сгодится?

НАДЮША. Чего ты хочешь? Чего? Взялся душу точить!

ФЕДЯ. Больше точить не буду. Последний раз. Все.

НАДЮША. Стой!.. Ну, хочешь, стукни на прощанье. Может, легче станет. Не хочешь? Ну тогда поцелуй. Сам ведь сказал, в последний раз. (Смотрит в глаза.) Ну?

Федя не устоял. Долгий поцелуй.

НАДЮША (оторвалась). Самому потом стыдно станет. Я-то тебе все прощу.

ФЕДЯ. И сейчас врешь! (Ушел.)

НАДЮША (устало). Господи, надоели вы мне все… (Пропела самой себе.)

Куда бежишь, тропинка милая,

Куда зовешь, куда ведешь…

(Заплакала.)

ЖЕНЬКА. Детдом вспомнила… Помню, в пионеры принимали. Выстроили всех на линейку, а я запаздывала. Бегу по коридору, темно, холодно, и вдруг слышу по радио – «Интернационал». Я остановилась, подняла руку в салюте и так стою и что-то чувствую…

Общежитие. Леля лежит на кровати, уткнувшись в подушку. Встала, принялась стирать. Вошел Бибичев.

БИБИЧЕВ. Одна?

ЛЕЛЯ. Одна. А что?

БИБИЧЕВ. Что бледная такая, Леля? На улицу надо, там кислород.

Помолчали.

ЛЕЛЯ. Еще что?..

БИБИЧЕВ. Поручение есть небольшое.

ЛЕЛЯ. Слушай, Юра. Хочешь поговорить – говори. А то каждый раз какие-то дела, поручения придумываешь. Прямо напасть какая-то.

БИБИЧЕВ (некоторое время стоял неподвижно, молчал, потом присел рядом). Ну, что в группе?

ЛЕЛЯ. Ничего, работаем…

БИБИЧЕВ. Как Шульженко?

ЛЕЛЯ. Господи, опять! Будто сам не знаешь.

БИБИЧЕВ. Знаю, знаю. Уже вся фабрика знает. А морячок тоже хорош. Не успел в отпуск приехать. Придется опять на общем собрании ставить вопрос.

ЛЕЛЯ. А если он ей серьезно понравился?

БИБИЧЕВ. Леля! Леля! А если мне серьезно чужая жена понравится?

ЛЕЛЯ. Ты, Юра, другой человек.

БИБИЧЕВ. Нравится, не нравится. Не в том дело. Распущенность, расхлябанность, безответственность, вот что это такое. Воспитываем, воздействуем, призываем – и хоть бы что! Ведь для них же, ради них же все это! Ничего не хотят понять. Для себя минуты свободной нет. Год уже, наверно, как в кино не был. Стыдно сказать, книжку некогда прочитать… (Взял с койки книгу, посмотрел заглавие.) Достоевский. Небось «Братья Карамазовы». А вот не читал. Кстати, интересно?

ЛЕЛЯ. Ничего.

БИБИЧЕВ. Прочитаешь, дашь прочесть?

ЛЕЛЯ. Хорошо.

БИБИЧЕВ. Хотя все равно времени нет. То одно, то другое.

ЛЕЛЯ. Да, Юра, нелегко тебе на свете жить.

БИБИЧЕВ. Ничего, проживу.

ЛЕЛЯ. Проживу! Говоришь, как будто комсомольское поручение выполняешь.

БИБИЧЕВ. Не всем же для собственного удовольствия жить.

ЛЕЛЯ. Хотя для собственного удовольствия тоже кому-то надо. Ладно, Юра, давай снимем этот вопрос с повестки. Не найти нам тут общего языка. Разные мы с тобой.

БИБИЧЕВ. Мы с тобой пока по одной дороге идем. Почему же разные? (С некоторой торжественностью.) Леля! (Леля молчала.) Если у тебя есть трудности на жизненном пути, то имей в виду – рука об руку их легче преодолеть.

ЛЕЛЯ (ласково усмехнулась). С кем, Юрочка, с тобой?

БИБИЧЕВ. Я знаю, у тебя нет ко мне сильного чувства, но, помнишь, ты сама говорила: «Любовью дорожить умейте! С годами дорожить вдвойне». Любовь, Лель, ведь не на скамейке при луне…

ЛЕЛЯ (удивилась, усмехнулась). Ты что, замуж меня хочешь взять?

БИБИЧЕВ (сипло). Я все сказал… Решай. (В смущении помогает ей развешивать белье.)

ЛЕЛЯ (и смешно это ей, и неожиданно). Ну, Юра… да. Ты, Юра, порядочный человек. На тебя можно положиться… А что, я бы пошла за тебя.

Бибичев постоял, ошеломленный, потом подошел вдруг и обхватил ее, да попросту так – не совладал с собой.

Леля оторопела, едва вырвалась. Рассмеялась такому его напору.

Юрка, ты что? Так, сразу…

Он молчал в замешательстве, виноватый.

Леля посмотрела внимательно и сказала уже серьезно:

Да вот ты меня не возьмешь.

БИБИЧЕВ. Возьму.

ЛЕЛЯ. Нет, Юра, не возьмешь… Приданое у меня есть.

БИБИЧЕВ (возбужденно, весело). Какое приданое?

ЛЕЛЯ (достала фотографию, положила на стол). Вот.

БИБИЧЕВ (взял карточку). Кто это?

ЛЕЛЯ. Дочка у меня, Юра, Аллочка.

БИБИЧЕВ (не сразу понял). Врешь!

Разглядывал карточку, склонясь над столом. Посмотрел на Лелю. Начинает верить.

Где она?..

ЛЕЛЯ. У матери. На разъезде.

БИБИЧЕВ. А кто… отец?

ЛЕЛЯ. Нету.

БИБИЧЕВ. Как нету?

ЛЕЛЯ. А так.

БИБИЧЕВ (потрясен). И ты могла?

ЛЕЛЯ. Он не хуже других.

БИБИЧЕВ. Почему же вы не поженились? Если он советский человек. (Вспомнилась Ирина.) Кстати, он советский человек?

ЛЕЛЯ. Советский, советский, Юрочка! Только женатый.

БИБИЧЕВ. Значит, он тебя обманывал?

ЛЕЛЯ. Нет, я знала.

БИБИЧЕВ. Ты знала? Знала, что он женат?

ЛЕЛЯ. Это для меня не имело значения.

БИБИЧЕВ. Чушь. Бред какой-то!.. (Стукнул кулаками, лбом в дверцу шкафа.) Или ты, Леля, надо мной издеваешься…

ЛЕЛЯ. Или… Юра?..

Тот молчал. Она хотела взять фотографию, но Бибичев убрал ее со стола.

БИБИЧЕВ. Значит, ты могла проводить беседы о советской семье, о моральном облике! Оборотень какой-то! Хамелеон!..

ЛЕЛЯ. Видишь, я же говорила.

БИБИЧЕВ. Ну вот что, Леля. Ты пока об этом молчи. Никому об этом. Ни слова. Поняла?

ЛЕЛЯ. Четыре года молчу. Хватит, намолчалась.

БИБИЧЕВ. А я говорю – молчи! Не позорь себя, успеешь! О комсомольской организации ты подумала? Что о нас скажут, подумала? Тебя подняли, создали авторитет! Ты комсогрупорг!

ЛЕЛЯ. Я не просила.

БИБИЧЕВ (пометался по комнате, остановился). Что же касается наших личных с тобой планов – пока могу сказать одно. (Молчал, думал, как точней сказать.) Очень ты меня огорчила. И как мы сумеем решить этот вопрос – не знаю… Не знаю, Леля.

Положил фотографию в карман, пошел к двери, Леля стала перед ним.

ЛЕЛЯ. Отдай.

Бибичев хотел пройти – она закричала:

Отдай!

БИБИЧЕВ. Пропусти.

Леля кричала, ненавидя, давясь слезами:

ЛЕЛЯ. Отдай! Слышишь!

БИБИЧЕВ. Пропустите, Комелькова.

ЛЕЛЯ. Отдай!

Изо всех сил уперлась ему в грудь, толкнула. Бибичев от неожиданности сел на койку. Леля сорвала с веревки полотенце, стала хлестать его по лицу.

Ты-то тут при чем! Мое дело! Я сама так решила! Так решила сама!

Бросила полотенце, упала на свою кровать, рыдала.

Бибичев встал, положил фотографию на стол, медленно вышел.

Леля схватила со стола фотографию, поцеловала ее. Из коридора снова послышался голос Бибичева. Он ворвался в комнату.

БИБИЧЕВ. Ты решила? Ты решила! А я?.. А мне что теперь делать? Что делать! Я два года!.. Три!.. (Сел на стул, уронил голову. Несчастен сейчас.)

ЛЕЛЯ. Мне тебя жалко, Юра. Правда жалко…

Радиомарши тех времен, радиопесни тех лет. Ирину провожали в Болгарию. Леля, Женька, Надюша и Нина, новенькая.

ЛЕЛЯ. Ну что, сядем? (Девушки сели.) Давай, Ирка, чего уж тянуть. Болгария ждет.

ИРИНА (новенькой). Иди сюда. (Подвела к своей койке.) Ну, вот… Спать ты будешь здесь. На моем месте… Не стесняйся. Девушки у нас хорошие, лучшая комсогруппа… (Замолкла.)

НИНА. Я знаю.

ИРИНА. Девушки неплохие… (Замолкла.)

ЛЕЛЯ. Ну вот, начинаются сопельки.

ЖЕНЬКА. Да что вы, ей-богу! Дружественная страна, в конце концов!

ЛЕЛЯ. И бегом, бегом, опаздываем.

ЖЕНЬКА (сняла клипсы, нацепила ей). Пригодится, Ир. Там наше будет все равно что импортное.

ИРИНА. Вы идите, я сейчас, догоню…

Подруги вышли. Ирина постояла, пошла.

В комнате осталась новенькая, Нина.

Радиопесни тех лет, радиомарши тех времен.

Громыхали прядильные машины. Бибичев раздавал девушкам новые фартуки.

БИБИЧЕВ. Быстро, быстро! Не возитесь, надевайте!

Девушки надевают фартуки.

НИНА. Мне велик.

БИБИЧЕВ. Ничего, не страшно. (Ушел.)

НАДЮША. Кто-нибудь приехал?

ЛЕЛЯ. Приехал.

ЖЕНЬКА. Кто?

ЛЕЛЯ. Из главка кто-то.

БИБИЧЕВ (вернулся). Сюда. Быстро! (Леле.) Вот газета. Вот статья. Комелькова, читай!

ЛЕЛЯ. Что за статья?

БИБИЧЕВ. Прочтете – узнаете. (Все слушают читку газеты.) (Убежал.)

ЛЕЛЯ (читает в голос – стучат машины). «Пустозвон». Фельетон…

НИНА. А когда представитель уедет – фартуки обратно заберут или в пользование оставят?

НАДЮША. Ты можешь помолчать? Давай, Леля!

ЛЕЛЯ. Фельетон. «Пустозвон». «Зимним вечером к директору МТС вошел незнакомый человек в каракулевой шапке…»

БИБИЧЕВ (кричит). Где книга комсомольских постов?

ЛЕЛЯ (кричит). В столе!

БИБИЧЕВ. Что она там делает?

ЛЕЛЯ. Лежит!

БИБИЧЕВ. Повесить надо было, на гвоздик!

НАДЮША. Давай, Леля, читай!

ЛЕЛЯ. «Пустозвон». Фельетон. «Зимним вечером к директору МТС вошел незнакомый человек в каракулевой шапке…»

НИНА. Девки! Они там сумки, туфли из шкафчиков вытаскивают. Все – в мешок!

ЛЕЛЯ. Тебе что – больше всех нужно?

НИНА. У меня там сардельки!

НАДЮША. Не пропадут твои сардельки.

НИНА. Идут.

НАДЮША. Все. (Леле.) Читай.

ЛЕЛЯ (читает). «Пустозвон». Фельетон. «Зимним вечером к директору МТС вошел незнакомый человек в каракулевой шапке…»

Входят Бибичев, Анна Петровна и представитель главка Макаров.

МАКАРОВ. Здравствуйте, красавицы!

ВСЕ. Здравствуйте.

БИБИЧЕВ (Макарову). Это наша лучшая комсомольская группа. (Представляет, тоже в голос, под стук машин.) Можете познакомиться! Комелькова – комсогрупорг! Представитель главка!

МАКАРОВ. Макаров. (Пожал руку Леле.)

ЛЕЛЯ. Комелькова!

БИБИЧЕВ. Можете поговорить!

МАКАРОВ. Ах, и поговорить можно?

БИБИЧЕВ. Вы чем занимаетесь?!

ЛЕЛЯ. Мы читаем!

БИБИЧЕВ. Тут у нас политминутка, товарищ Макаров. Без отрыва!

МАКАРОВ. Интересная статья?

ЛЕЛЯ. Про директора МТС.

МАКАРОВ. Что же приключилось с этим директором?

НАДЮША. Пока что ничего. Пришел человек в каракулевой шапке.

ЖЕНЬКА. Поздним вечером.

МАКАРОВ. Интригующее начало. Ну, как вам живется, как работается?

НАДЮША (бодро). Хорошо!

МАКАРОВ. Никто вас не обижает?

НИНА. Никто.

АННА ПЕТРОВНА. Они сами кого хочешь обидят.

МАКАРОВ. Есть ко мне вопросы?

Девушки молчали.

Нет вопросов. Ну что ж, читайте, отдыхайте. До свидания!

ЖЕНЬКА. У меня вопросик. Можно?

МАКАРОВ. Конечно.

ЖЕНЬКА. Вам понравилось у нас?

МАКАРОВ. Пока особых претензий нет, а там посмотрим.

ЖЕНЬКА. А там тоже не будет. Зря, что ли, мы целую неделю машины чистили, вас дожидались!

МАКАРОВ. Молодцы!

ЖЕНЬКА. Так чистили, что нормы перестали давать. А уедете – совсем чистить не будем. План-то надо нагонять!

БИБИЧЕВ (Макарову). Шульженко. О ней в «Комсомольской правде» писали. Не читали случайно?

МАКАРОВ. К сожалению, не успел. Хорошая производственница?

ЖЕНЬКА. Сто двадцать процентов!

АННА ПЕТРОВНА. Только писали, к сожалению, про другое.

БИБИЧЕВ. Про безобразия писали. Из клуба выгнали. С позором.

ЖЕНЬКА. Опять повернули!

АННА ПЕТРОВНА (Женьке). Ты гостей дома ждешь – принаряжаешься?

ЖЕНЬКА. То гости, а то представитель.

МАКАРОВ (тихо). Анна Петровна…

АННА ПЕТРОВНА. Мне шестой десяток пошел, характер менять не собираюсь. Ну, все высказались? Может, еще кто-то хочет сказать? Ну, говорите! (Молчали.) Что же вы, такой случай подвернулся!.. Товарищ Макаров, проследуем в цех.

МАКАРОВ. Да уж, простите, красавицы, рад бы побеседовать, время поджимает! Да и годы уж не те!

Проследовали в цех.

ЛЕЛЯ. Работать, красавицы.

БИБИЧЕВ. Ну что, докритиковалась? Думаешь, теперь тебя тронуть побоятся? За критику, мол, страдаешь? Дорогая моя, эта демагогия нам известна! У нас на нее другая демагогия есть!

РАДИОРЕПОРТАЖ. Комсомольская путевка! Сотни молодых энтузиастов поведет она в Казахстан и Сибирь, на Алтай и в Поволжье, туда, где советские люди в упорной борьбе поднимают целинные земли. Большие дела ждут молодых патриотов! В добрый путь, дорогие друзья!..

ЖЕНЬКА. Уезжаешь?

ФЕДЯ. Уезжаю.

ЖЕНЬКА. Письма будешь писать?

ФЕДЯ. Нет.

ЖЕНЬКА (без обиды). Ну почему же, Феденька?

ФЕДЯ. А что с вами переписываться? Одному открытку шлете, а с другим гуляете.

ЖЕНЬКА. И то верно… Скажи, пожалуйста, а в училище, наверно, трудно, я в смысле дисциплины? Я бы дня не выдержала, меня сразу бы на эту, на гаубицу посадили.

ФЕДЯ. На гауптвахту.

ЖЕНЬКА. Чудно. Ты раньше был не такой – ты был тихий, скромный, маменькин сынок. В библиотеку бегал. Федя Козлов. Помнишь? Как это ты вдруг стал моряком, даже странно…

ФЕДЯ. Захотел и стал. Человек тем и отличается от животного, что может себя преодолеть.

ЖЕНЬКА. Ну, тогда я животное. Непреодолимое.

ФЕДЯ. Сколько времени тебя знал – не обращал внимания.

ЖЕНЬКА. Вот вы хороших-то и не замечаете.

ФЕДЯ. И на внешность ты ничего, подкупающая…

ЖЕНЬКА. Уже плюс.

ФЕДЯ. А какой-то винт у тебя не в ту сторону вращается.

ЖЕНЬКА. Это верно. Одиозная я.

ФЕДЯ. И ведь считаешь, что это хорошо. Тут, прости, не могу понять. С матерью погрызлась, с подругами поцапалась. Что хочешь доказать? Какая я исключительная? Так ведь никто не хуже тебя, пойми, Женя! И выпады твои – подожди – это ведь все для эффекту, лишь бы сказануть. Любишь быть в центре внимания, а?

ЖЕНЬКА. Убедил, Федь. И правда, чего шуметь-то, мастер перед рабочими никогда не будет виноват. Смирная буду, Федь! Как восточная женщина!

Появилась Анна Петровна.

АННА ПЕТРОВНА. Ты как, замуж за него собралась или так, погулять?

ЖЕНЬКА. А не знаю, как получится. Может, так погуляю, а может, женится.

АННА ПЕТРОВНА. Честная, да? Всем предъявляешь свою честность. Да? Никого не щадишь. Ты думаешь, представитель этот не знал, что мы машины чистим? Да он за неделю звонил, чтобы мы подготовились. Душу отвела? Всем назло? Теперь за Федьку взялась? Стоишь тут у всех на виду, не постеснялась. В последний день! Надюша два года его ждала. Ему напели, он уши-то и развесил. Как ей теперь быть перед всеми? Перед людьми?

ФЕДЯ. Мам, не надо.

АННА ПЕТРОВНА. Молчи! Не успел приехать, связался. И на кого, спрашивается, сменил? (Женьке.) Ручки-то, оказывается, хваткие у тебя. Лишь бы заграбастать! (Феде.) Федя! Я пошла. Если она на вокзал придет провожать – я уйду. Так и знай. (Ушла.)

Федя стоит, не знает, как быть.

ЖЕНЬКА. Федя, ты иди. Догони ее. Мать есть мать.

ФЕДЯ. Ну так что. Счастливо оставаться, Женя.

ЖЕНЬКА. Кто же так прощается, Федь? (Обхватила его за шею. Долгий поцелуй.)

Нина лежала на койке, слушала радио: «Мелодии прошлых лет. Слушать их всегда приятно, как будто встречаешь старого доброго приятеля. И встреча эта пробуждает дорогие воспоминания, а иногда и улыбку. И наверно, многие из вас послушают сейчас старую запись…» Звучит песня и по тем временам старая. Из-за нее-то Нина забыла о сковородке. Спохватилась, побежала на кухню, вернулась с обуглившейся картошкой. Стала выбирать – оказалось, нечего. Снова легла на койку, утешилась песней.

ЛЕЛЯ (вошла). Не приходила?

НИНА. Да нет…

ЛЕЛЯ. На Васильевском была. Там старуха глухая. Спрашиваю: «Валентина здесь живет?» Смотрит, глазами хлопает. «Женька, говорю, к ней не приходила, подруга ее, не приходила?» Захрипела что-то в ответ, дверью хлопнула… В Саблино надо съездить, она там угол снимала.

НИНА. Подумаешь, три часа на трамвае. Вот дослушаю и съезжу.

Зазвонил будильник.

ЛЕЛЯ. Господи! Опять.

Нина побежала к тумбочке, перевела часы.

Жили до тебя без будильника. Никто никуда не опаздывал.

Вошла Надюша. Она заметно изменилась. Достоинство и томность.

НАДЮША. Душно как у вас… (Смотрит на Нину.) Опять сожгла. (Подходит к столу, садится, смотрит на Лелю.) Причесалась бы. (Хотела попить.) Вода теплая, чашки не помыты… (Подошла к своей кровати, вытащила чемодан, открыла.) Кстати, билет придется менять?

ЛЕЛЯ. Какой билет?

НАДЮША. Комсомольский. Мне ведь теперь все документы менять на новую фамилию придется.

ЛЕЛЯ. Ты что, замуж выходишь?

НАДЮША (удивленно). А я разве не говорила? Мне казалось, что уже все знают.

ЛЕЛЯ. За кого?

НАДЮША. За Леонида Михайловича Окунева. Старший лейтенант.

ЛЕЛЯ. Мы думали, ты с кинооператором встречаешься.

НАДЮША. Вспомнила. Я ему как-то позвонила… Странный он какой-то, все молчит, молчит… А с Ленечкой мы уже давно встречаемся. Ленечка – мой!

ЛЕЛЯ. Слава богу! А мы-то, дуры, переживали, что Федя тебя покинул.

НАДЮША. Меня? Я сама кого хочешь покину. (Вернулась к своему чемодану.) Леля, не хочешь, тебе платье оставлю? Оно старенькое, но еще хорошее.

ЛЕЛЯ. Спасибо. У меня есть.

НАДЮША (Нине). На-ка, примерь.

Нина прикинула платье, ей нравится. Но, взглянув на Лелю, сказала:

НИНА. Очень надо! (Бросила платье на Надюшину кровать.)

НАДЮША. Была бы честь предложена. А где же эта наша пропащая душа? Не появлялась?

ЛЕЛЯ. Нет еще.

НАДЮША. Шуточки – три дня прогул.

Постучали в дверь.

ЛЕЛЯ. Войдите!

В комнату вошли пожилой мужчина и тихая девочка со связкой книг.

МУЖЧИНА. Здравствуйте.

ЛЕЛЯ. Здравствуйте. Вам кого?

МУЖЧИНА. Мне никого. Вера, ну что стоишь в дверях? Проходи, закрой дверь. Поздоровайся. Познакомься с девушками. Вот, дочку вам привел. (Девушки переглянулись.)

ВЕРА. Здравствуйте. (Кивнула головой. Девушки кивнули в ответ.)

НАДЮША. Нам только дочек не хватало.

МУЖЧИНА. А у нас направление. Вот.

НАДЮША. Какое направление?

Мужчина протянул бумажку. Надежда взглянула, передала Леле.

ЛЕЛЯ (прочитав). Напутала комендантша. Нет у нас свободных мест.

МУЖЧИНА (растерялся). Как же это? Сказали, что есть – у вас кто-то уволился. Фамилию называли, на букву Ж.

ВЕРА (тихо). Шульженко.

МУЖЧИНА. Шульженко у вас уволилась. Место свободно.

Пришла уборщица с комплектом постельного белья. Вручила мужчине.

УБОРЩИЦА. Держите комплект. И распишитесь.

МУЖЧИНА (хотел расписаться, но в руках у него белье). Распишись, Вера.

Вера расписалась.

НАДЮША. Вот это номер!

ЛЕЛЯ. Что за чепуха! Нина, сбегай-ка, найди Бибичева. (Нина убежала. Уборщица идет к койке Женьки, сдергивает одеяло.)

ЛЕЛЯ. Погодите убирать!

УБОРЩИЦА. Велено – убираю.

ЛЕЛЯ. Я сама принесу. Под свою ответственность.

МУЖЧИНА. Что же, люди пришли, так и будут стоять?

ЛЕЛЯ (мужчине). Вы пока садитесь. (Уборщице.) И вы садитесь. Сейчас Бибичев придет, разберется.

Уборщица стоит, опершись на щетку, как на ружье.

МУЖЧИНА. Садись, Верочка.

Вера и ее отец сели на стулья у Женькиной кровати.

УБОРЩИЦА. Некогда мне! Что мне ваш Бибичев. У меня свое начальство, пусть оно и разбирается. (Мужчине.) Не уходите никуда, я сейчас. (Ушла.)

МУЖЧИНА. Из Починка мы Смоленской области. Дочка кончила десять классов, поехала в Ленинград, в институт сдавать… Не сдала. Подумали-подумали – чего время терять! Пусть поработает у вас тут, а на будущий год в вечерний институт поступит.

Вернулась Нина.

НИНА. Идет! Не хотел!

Пришел Бибичев.

МУЖЧИНА. Нас направили сюда.

ЛЕЛЯ. Говорят, Женьку уволили.

МУЖЧИНА. Говорят, мест нет, а у нас направление.

ЛЕЛЯ. Говорят, Женьку уволили.

БИБИЧЕВ. Уволили. И правильно сделали.

НИНА. Уволили?!

БИБИЧЕВ. А что вы так удивляетесь? Кто не хочет работать – насильно не заставишь.

ЛЕЛЯ. Спокойно, Нина.

НИНА. Спокойно.

БИБИЧЕВ (подошел к Вере, смотрит внимательно). Сколько лет?

МУЖЧИНА. Семнадцать.

ЛЕЛЯ. Какая формулировка в приказе?

БИБИЧЕВ. За прогул.

ЛЕЛЯ. Понятно. Позаботились, чтобы ее и на другое производство не взяли?

БИБИЧЕВ. Да при чем тут я? Как будто я приказы подписываю.

ЛЕЛЯ. Думаю, без тебя не обошлось. Куда же она теперь? С этой формулировкой?

БИБИЧЕВ. Она не посчиталась с фабрикой, фабрика не посчиталась с ней. (Уборщице.) Убирайте!

НИНА. Поторопились-то как! Не успели человека уволить – уже койку занимают!

ЛЕЛЯ. Спокойно, Нина.

НИНА. Спокойно.

Уборщица принялась убирать постель.

ЛЕЛЯ (не дала). Я сказала – сама снесу, если нужно будет.

УБОРЩИЦА. Уносить, что ли, белье или как?

Нина села на Женькину кровать.

А разбирайтесь тут… Все начальники, все начальники, Бибичев начальник, кого слушать, не знаю… (Ушла.)

БИБИЧЕВ. Дорогие мои! Раньше надо было думать! Я предупреждал. Причем неоднократно. Нечего теперь шум поднимать.

НАДЮША. Раньше – это правильно. Я еще тогда Леле говорила – не нужно было в газету писать.

БИБИЧЕВ. Писать нужно было! Леля в другом виновата…

НАДЮША. Слишком много на себя берет. Ни с кем не считается. А газета тоже хороша! Сидят там.

БИБИЧЕВ. Забываешься, Лапина!

НАДЮША. Я не Лапина, Окунева я! Кстати, Бибичев, комсомольский билет нужно менять на новую фамилию или как?

БИБИЧЕВ. Дорогая моя, тебе не менять его надо, а положить на стол!

НАДЮША. А что такое? Может, уже замуж запрещено выходить?

БИБИЧЕВ. Кончай, Лапина…

НАДЮША. Я не Лапина, я Окунева.

БИБИЧЕВ (мужчине). Видите, что у нас творится? А была лучшая комсомольская группа.

НИНА. Была. И сейчас на доске висим.

ЛЕЛЯ. Спокойно, Нина.

НИНА. Спокойно, спокойно.

БИБИЧЕВ. Дело не только в показателях, Скворцова! Теряем мы людей… Людей теряем…

Пауза.

МУЖЧИНА. Виноват. А как с нами?

БИБИЧЕВ. С вами все нормально. Вам койку дали? Живите.

МУЖЧИНА. Дали.

БИБИЧЕВ. Ну вот и устраивайтесь.

МУЖЧИНА. Спасибо. Простите… Вас можно на минуту? Вы, как я понимаю, здесь за старшего. Вы уж тогда последите за моей. Вот девочки пусть тоже последят.

ВЕРА. Папа!

МУЖЧИНА. Что – папа! Не вмешивайся, когда старшие разговаривают. Я знаю, что говорю. Не встревай! (Бибичеву.) Там пойти куда…

БИБИЧЕВ. Куда?

МУЖЧИНА. Ну – в столовую… или еще куда. В ту… В ту…

БИБИЧЕВ. Понятно.

МУЖЧИНА. Девочки пускай захватят с собой. Пускай покажут где, что, как. Несамостоятельная еще.

ВЕРА. Папа!

МУЖЧИНА. Ну что – папа! Ты ведь хуже маленького ребенка! Первого не ешь, все всухомятку, все всухомятку!..

БИБИЧЕВ. Проследим, проследим. (Снова подошел, глядит на новенькую пристально. Достал из кармана сушку, дал ей. Ушел.)

МУЖЧИНА (Вере). Ну вот видишь, как все хорошо. Будем располагаться. (Тихо.) У тебя деньги где?

ВЕРА. В сумке. Ты спрашивал.

МУЖЧИНА (негромко). Ну и хорошо, носи в сумке, здесь не оставляй. В тумбочку переложишь пирожки и курицу.

ВЕРА. Папа, я не буду есть.

МУЖЧИНА. Будешь, будешь. Надо выяснить у девочек, где тут место похолоднее, – надо вынести туда сало, чтобы не испортилось. Тебе никуда сходить не надо?.. (Вера смущалась, мучилась.) Вот как все хорошо образовалось…

Мужчина стал перекладывать на стул Женькину постель. Вера помогала.

НАДЮША (мужчине). Скажите! А вы тоже будете с нами жить?

МУЖЧИНА. Я?.. Нет, почему же, я уеду. (Понял шутку, засмеялся.) Веселые у тебя будут подружки, Верочка.

ВЕРА. Папа, тебе пора.

МУЖЧИНА. А?.. Да, да. Ну…

Обнял дочь, стал целовать ее в щеки, в одну, в другую – она уклонялась, ей было стыдно перед девушками. У отца затряслось лицо.

Ты смотри у меня тут, чертенок! Если я что узнаю!..

ВЕРА. Папа, не надо!

МУЖЧИНА (отпустил ее). Ну, всего доброго, девочки. Вы уж тут… (Понял, что хорошего от них ждать нечего, вышел. Вера за ним.)

НАДЮША. Супу не едят…

ВЕРА (вернулась). Извините…

РАДИОРЕПОРТАЖ. Флаги! Красные, зеленые, голубые… Флаги пятнадцати республик. Праздник юности, силы, красоты. На поле двинулись участники физкультурного парада. Тысячи молодых рабочих и работниц вышли на стадион. Когда они поднимают бронзовые от загара руки, кажется, золотая нива начинает колыхаться на ветру…

Комната пуста. Вошла Женька с фингалом на скуле. Серая, мятая. Оглядела комнату. Подошла к своей койке, присела. Но тут же встала, оправила постель, пересела на стул. Вошла Вера с утюгом.

ЖЕНЬКА. Ты кто?

ВЕРА. Я живу здесь. А вы кто?

ЖЕНЬКА. Вот здесь было зеленое одеяло. Куда дели?

ВЕРА (поняла, с кем говорит). Его хотела нянечка забрать, а ей Леля не дала. Она сказала, что сама отнесет.

ЖЕНЬКА (отогнула одеяло на Лелиной постели). Ну конечно, два одеяла.

ВЕРА. Подождите, они скоро придут.

ЖЕНЬКА. Некогда мне. Надо сдать постель и за расчетом идти.

ВЕРА. Сегодня выходной, никого нет.

ЖЕНЬКА (выдернула одеяло). Не бойся, чужого не возьму.

ВЕРА (ухватилась за одеяло, не отдает). Без них ничего не дам!

ЖЕНЬКА. Нянечку приведу – поверишь?

ВЕРА. Не поверю.

ЖЕНЬКА. Ты что, псих?

ВЕРА. А я виновата, что меня на ваше место поселили? Мне надоело! Женька, Женька! Только и слышишь везде! Я вас не выживала, вы сами ушли!

Женька постояла, прошлась по комнате, стала собирать чемодан, остановилась перед фотографией на Лелиной стене.

ЖЕНЬКА. Это кто?

ВЕРА. Лелина дочка.

ЖЕНЬКА. Дочка?

ВЕРА. Аллочка. А вы разве не знали?

ЖЕНЬКА. Нет… Она про сестренку рассказывала. Ай да Леля!

Подошла к койке Веры. На стене фотография.

ВЕРА. Это Ирина.

ЖЕНЬКА. Какая… Стриженая, в брюках.

ВЕРА. Мода такая у них.

Пришли Нина и Леля. Они, видимо, с парада: в спортивных костюмах, с флажками на длинных шестах. Увидели Женьку.

НИНА. Женька!.. Ого! Что с тобой!

ЖЕНЬКА (отстраненно). Ирина-то какая стала. Не узнать!

ЛЕЛЯ (как бы не замечая ее вида). Письмо прислала и посылочку. Три кофточки: Надюше, мне и тебе. (Выдвинула чемодан.) Вот…

НИНА. Надюшка замуж вышла, за военного. Такая важная стала, не доплюнешь!

ЛЕЛЯ (протянула кофточку). Твоя.

ЖЕНЬКА (повертела кофточку, повесила на спинку стула). Спасибо. Что пишет?

ЛЕЛЯ. Как он ее любит, как она его любит… Знаешь, Ирина в своем репертуаре. О работе ничего. Может, и не работает, занимается домашним хозяйством. Книжек накупила на русском. Там даже легче достать, чем у нас… Ну, а ты-то? Как?

ЖЕНЬКА. Живу… Отдыхаю.

ЛЕЛЯ. А деньги?

ЖЕНЬКА. На винегрет хватает…

ЛЕЛЯ. А с работой как?

ЖЕНЬКА. Пока никак. Ничего, устроюсь.

ЛЕЛЯ. Куда?

ЖЕНЬКА. Куда-нибудь устроюсь. А нет – уеду.

ЛЕЛЯ. С увольнением-то? Без характеристики?

ЖЕНЬКА. Ладно, не наша печаль. Леля, дочка у тебя?

ЛЕЛЯ. Дочка, Женя. Четыре годика уже. Во какая большая.

НИНА. Женя! Написала бы заявление, признай там что нужно, и пускай восстанавливают.

ЖЕНЬКА. Им? Заявление? Перед этими? Унижаться? Ждите!

НИНА. Жень, не надо быть такой гордой. Никогда не надо быть гордой! Надюшка к мужу уходит, она теперь Окунева. Вера на ее место, а ты на своем, как раньше. Леля ребенка заберет, тут кроватку поставим, коврик на стену, если комната согласна, комендантша не будет возражать, закроет глаза. В кино будем ходить, в культпоход, вязание на спицах, кофточки свяжем. На танцы, все вместе, вся комната. Не реви, Женька…

ЖЕНЬКА (ее трясет). А я не реву, я смеюсь…

ЛЕЛЯ (в слезах). И я смеюсь…

ВЕРА. И я тоже хочу! На танцы!

ЖЕНЬКА. Вальс-финал!

НИНА. Какой вальс! Сейчас надо модно! Современно! (Стала показывать.)

Из праздничных радиомаршей возникают ритмы рок-н-ролла. Нина танцует. Вера робко присоединилась – оказывается, умеет.

Здесь главное – индивидуальность! Белый танец! Танцуют все!

Танцуют двое, молоденькие, – почти так уже, как сейчас.

Кинооператор просматривал отснятый материал. Кадры старого киножурнала под печальную мелодию песенки.

А я и не влюблялся,

А я и не любил.

Я просто посмеялся,

Шутя поговорил!

Экран погас. Кинооператор сидел на стуле молча. Послышался голос ассистента: «Дмитрий Семенович! Что-нибудь не так?»

КИНООПЕРАТОР (что-то заботило его). Нормально… Все нормально. Так оставим…

1956

Пять вечеров

Действующие лица

ТАМАРА

ИЛЬИН

СЛАВА

КАТЯ

ЗОЯ

ТИМОФЕЕВ

Эта история произошла в Ленинграде, на одной из улиц, в одном из домов. Началась она задолго до этих пяти вечеров и кончится еще не скоро.

Зима, по вечерам валит снег. Он волнует сердце воспоминаниями о школьных каникулах, о встречах в парадном, о прошлых зимах…

Первый вечер

На просцениуме освещена маленькая тахта. На ней сидят Зоя и Ильин. Между ними – раскрытый патефон, вертится пластинка. Вот мелодия кончилась. Зоя сняла мембрану.

ЗОЯ. Нет, это безумие, что я так себя веду. Только прошу, не истолкуй мое поведение как вообще легкую доступность ко мне.

ИЛЬИН. Ладно.

ЗОЯ. Что – ладно?

ИЛЬИН. Не истолкую.

ЗОЯ. Вредный ты – это другое дело. (Пауза.) А правда, как у нас все быстро произошло. Всего неделю назад мы еще друг друга не знали. И – вдруг. Прямо не верится. Правда, я какая-то безумная. Ты меня, наверно, презираешь.

ИЛЬИН. Что ты, наоборот.

ЗОЯ (показывает Ильину журнал мод). Скажи, а такая женщина тебе нравится?

ИЛЬИН. Ничего.

ЗОЯ. Эту манекенщицу больше всех снимают. Вот здесь она хорошая. А здесь плохая. А эту в последних журналах совсем перестали показывать, наверно, поругалась. А может быть, замуж вышла за обеспеченного. Одной-то вообще жить лучше. Мужчине надо то носки покупать, то мясо, то четвертинку. Вот скажи, что такое любовь?

ИЛЬИН. Неизвестно.

ЗОЯ. Любовь… это электрический ток.

ИЛЬИН. Очень может быть.

ЗОЯ. Не может быть, а точно. У тебя когда отпуск кончается?

ИЛЬИН. Скоро – ту-ту!.. Сколько я здесь не был, лет семнадцать? И вот интересно: какая-то вывеска, или афишная тумба, или аптека на углу – все точно такое же, как и прежде. Над этой аптекой моя первая любовь жила. Я у них до войны комнату снимал.

ЗОЯ. Правда? Ой, как интересно! Расскажи про свою первую любовь. Я люблю, когда рассказывают про свою первую любовь…

ИЛЬИН. Она красавица была, теперь таких нет. Звезда. Ее подруги так и звали: «Звезда».

ЗОЯ. Ну, я тоже не в последних ходила. Вообще я молоденькая – прелестная была. За мной такой человек ухаживал! Только он был пожилой. Мать меня взяла и отговорила. Тогда я сама за него мою подругу сосватала. Недавно ее встретила. Одета!.. А ведь это могла быть я.

ИЛЬИН. А я бы, пожалуй, сейчас зашел.

ЗОЯ. Куда?

ИЛЬИН. А к ней.

ЗОЯ. А я ее на дуэль вызову.

ИЛЬИН. Всю войну с ней переписывались. Издать – целый том.

ЗОЯ. Что же вы тогда расстались, если она такая звезда?

ИЛЬИН. Не удовлетворил высоким идеалам.

ЗОЯ. Значит, отставку получил?

ИЛЬИН. Нет, по собственному желанию. Причем все заочно, в письменном виде.

Зоя. Жалко, я разговаривать не умею, со мной скучно.

ИЛЬИН. Как же не умеешь, вон сколько наговорила.

ЗОЯ. С тобой – другое дело. Вот ответь мне на такой вопрос. Девушка встретила человека. Он в нее влюбился до беспамятства. Она хочет пройти с ним рядом всю жизнь. А он вдруг – раз! – бросил ее. Тогда она другого встретила. Уже не совсем то, но все-таки привыкла к нему и тоже хочет с ним вместе пройти жизнь. А он – хлоп! – опять то же самое, ушел. А ей семью хочется, ведь женщина! И она уже не так верит в себя. «В чем дело, чего у меня не хватает?» И с третьим она уже теряет гордость, почти навязывается. А про нее говорят: «Какая распущенная…» Ничего не слышишь, что я говорю. В одно ухо влетает, в другое вылетает.

ИЛЬИН. Почему же, я слышу. Просто я думаю о том, что ты сказала.

ЗОЯ. Что же надумал?

ИЛЬИН. Это все верно, Зоенька, это бывает. Печальная история.

ЗОЯ. Конечно, печальная.

ИЛЬИН (глядя в окно). Вот это был наш собственный переулок. Наш персональный кинотеатр. И наше личное небо. Какое небо, а? Зима, ночь, а оно синее, хоть ты разорвись! Нет, опасно возвращаться на те места, где ты был счастлив в девятнадцать лет! «Где я страдал, где я любил, где сердце я похоронил».

ЗОЯ. Интересно, какая она теперь – звезда?

ИЛЬИН. А знаешь, сейчас еще не поздно: что, если взять да и правда сходить! Может, она еще здесь живет?

ЗОЯ. Ну, Саша, ты слишком злоупотребляешь моим отношением к тебе.

ИЛЬИН (потрепал ее по волосам). Что ты, Зоенька.

Ильин сидит задумавшись. Потом встает, надевает пальто.

ЗОЯ. Вон что! Все ясно.

ИЛЬИН. Я скоро вернусь. Схожу и приду. (Уходит.)

ЗОЯ. Я тебе вернусь! Так с лестницы шугану… Я тебе вернусь!..

Свет гаснет.

Комнаты Тамары: одна побольше, другая поменьше. Впоследствии действие происходит то в одной, то в другой, то в обеих комнатах одновременно.

Тамара одна, сидит за столом и накручивает волосы на бигуди. Позвонили в дверь. Тамара продолжает заниматься своим делом, потому что никого не ждет. Позвонили еще раз. Слышно, как открыли наружную дверь. Кто-то постучал в комнату.

ТАМАРА (встревожилась, подошла к двери). Кто там?

ГОЛОС Ильина. Тамара Васильевна?

ТАМАРА. В чем дело?

ГОЛОС Ильина (дурашливо измененный). У вас комната сдается?

ТАМАРА. Какая комната – двенадцать часов!

ГОЛОС Ильина (подражая телефонному диктору). Двадцать два часа тридцать три минуты!

ТАМАРА. Выйдите отсюда и хорошенько захлопните за собой дверь.

В прихожей тихо.

Что вы там делаете?

ГОЛОС Ильина. Я возле вешалки прилягу. Только утром вы дверь сразу не открывайте, потихоньку. (В прихожей что-то упало.)

ТАМАРА. Что это?

ГОЛОС Ильина. Корыто.

ТАМАРА. Повесьте его обратно.

ГОЛОС Ильина. Повесил.

ТАМАРА. Послушайте, что вам надо? Кто вы такой?

В дверную щель просовывается паспорт.

Не нужен мне ваш паспорт.

Все же взяла, раскрыла. И – вспомнила. Присела на стул тут же, у двери. Потом, забыв вытащить бигуди, молча открыла дверь. Смотрит на Ильина так недоверчиво и жалобно, что Ильин рассмеялся. Да и ГУЛАГ был, но это отдельный разговор. Шагнул к ней и, несмотря на некоторое сопротивление, поцеловал в щеку.

ИЛЬИН (по-хозяйски огляделся, повесил на крючок пальто и прошел в комнату). Ну, что ты стоишь? Проходи.

Тамара прошла.

Садись.

Тамара села к столу. Ильин – рядом.

ТАМАРА. Нет, вы там садитесь.

ИЛЬИН (пересел на другой стул). Ну?

ТАМАРА. Что?

ИЛЬИН. Как жизнь, настроение, трудовые успехи?

ТАМАРА (с достоинством). Я лично неплохо живу, не жалуюсь. Работаю мастером на «Красном треугольнике». Работа интересная, ответственная…

ИЛЬИН (тихонько, со значением запел).

Миленький ты мой,

Возьми меня с собой…

ТАМАРА. Я и слова уж забыла.

ИЛЬИН (поет).

Там, в краю далеком,

Назовешь меня женой.

ТАМАРА. Ничего не помню. Ничего не помню. Сколько времени прошло, кто упомнит… Вы-то как живете? Добились, чего хотели?

ИЛЬИН. Добился, не добился… Как смотреть.

ТАМАРА. А сами как смотрите?

ИЛЬИН. А… (Махнул рукой.)

Жизнь моя – железная дорога,

Вечное стремление вперед!

ТАМАРА. Значит, добились. Где работаете?

ИЛЬИН. Ну, если интересно, – работаю инженером. Если интересует табель о рангах – главным инженером.

ТАМАРА (уважительно). Завод большой?

ИЛЬИН. Всего-навсего – химический комбинат в Подгорске. Если интересует мощность – довольно крупный. Один из крупнейших в Союзе.

ТАМАРА (вежливо улыбнулась). Большому кораблю большое плавание. Я тоже неплохо живу. Работаю. Работаю мастером все на том же «Треугольнике».

ИЛЬИН. Смотри, большой человек.

ТАМАРА (махнула рукой). За все отвечать приходится: и за дисциплину, и за график, и за общественную работу. Я и агитатор по всем вопросам. Когда работают одни девушки, они становятся такие боевые, даже распускаются. Другой раз сидит такая хорошенькая, а лохматая. «Причешись! С твоим личиком – и так за собой не следишь». Ну конечно, я член партии. Коммунисту можно потребовать от партбюро. Словом, живу полной жизнью, не жалуюсь.

ИЛЬИН. Одна живешь?

ТАМАРА (гордо). Почему – одна? Я с племянником живу. Люси нет, она в блокаду умерла. А Славик остался. Очень способный мальчик – все так говорят. Учится в технологическом, пошел по вашим стопам. Активный мальчик, не ограничивается одними занятиями, у него и общественное лицо есть. Так что он тоже живет полной жизнью… А вы что, в командировку приехали?

ИЛЬИН. Ненадолго, дня на три.

ТАМАРА. На три дня.

ИЛЬИН. Или на четыре.

ТАМАРА. Или на четыре. Что ж, хотите – поживите у нас. Слава ляжет на раскладушке. В общем-то, он не станет вам мешать. Только у меня условие: сюда никого не водить, мальчик занимается, я прихожу усталая. Так что для нас главное – тишина.

Ильин достал папиросы, закурил.

Вы курите?

ИЛЬИН (усмехнулся). Все еще курю.

ТАМАРА. Уже позабыла. Тогда курите, только форточку открывайте. (Вышла в прихожую, за раскладушкой.)

Ильин убрал папиросы в карман, поднялся. Зашел в комнату, которую когда-то снимал. Постоял там. Вернулся к вешалке, снял пальто. Из прихожей вернулась Тамара.

ИЛЬИН. Ладно, спите спокойно.

ТАМАРА. Куда вы?

ИЛЬИН. Не буду вам мешать. Ложитесь, поздно… Будем считать, что встреча состоялась.

ТАМАРА (торопливо, но все же сохраняя официальный тон). Чем же вы будете мешать? Вы мне нисколько не помешаете. Вам здесь будет удобно, вот посмотрите. (Открыла дверь в соседнюю комнату, зажгла свет.) Постель чистая, только сегодня постелила. Не знаю, решайте сами, как вам лучше, я вас уговаривать не собираюсь…

ИЛЬИН (поколебался, вернулся). Спасибо. (Подошел к ней.)

ТАМАРА (все так же торопливо, но достоинство уже возвращается к ней). Можете ложиться сейчас, время позднее, так что спокойной ночи.

ИЛЬИН. Спокойной ночи. (Ушел в маленькую комнату.)

Тамара закрыла за ним дверь, прикрыла плотнее. Села на скамеечку у своей кровати, привычно вскинула руки к волосам, тронула торчащие бигуди, посмотрела в зеркало и охнула от стыда. Одну за другой вытащила бигуди, швырнула их в стенку. Ильин, обеспокоенный, приоткрыл дверь.

ТАМАРА (обернулась, крикнула). Прошу стучать, если открываете дверь ночью, понятно?

ИЛЬИН. В общих чертах – да. (Снова закрыл дверь.)

Тамара величественно прошла к выключателю, погасила свет, вернулась, плашмя бросилась на кровать и, уткнувшись лицом в подушку, затихла. Некоторое время в комнате темно, только окна слабо светятся отблеском ночных фонарей. Но вот негромко хлопнула наружная дверь, щелкнул замок внутренней, загорелся свет. Это вошли Слава и Катя. Они в пальто, с поднятыми воротниками. Прислушались. За ширмой, где лежит Тамара, тихо.

КАТЯ. Неудобно, лучше я домой пойду.

СЛАВА (испытывает неловкость). Неудобно знаешь что? (Заглянул в буфет.) Так. Пища. (Положил на стол батон и круг колбасы. Снял с Кати пальто. Приподнял газеты над чертежной доской.) Видишь, работка?

Катя наклонилась.

Осторожно. (Снова закрыл.)

Сели за стол. Ломают батон, по очереди откусывают колбасу.

Первобытный коммунизм.

КАТЯ. Интересно, а первобытный комсомол был? (Взглянула на Тамарину полку.) У вас книжек сколько! Ты читал такую книжку – «Скорпион»? Там на обложке женщина нарисована с рюмкой и так… полуобнаженная.

СЛАВА. Не читал.

КАТЯ. Боже, какая серость!.. Мне эту книжку один футболист давал. У меня вообще в спортивном мире есть связи. На любую игру могу достать пропуск.

СЛАВА. Я вижу, ты не теряешься.

КАТЯ. А что, у меня много знакомых. Я привыкла дружить. Я после школы два года с одним дружила. Один раз даже с сыном генерала познакомилась. Честное слово. Он так сразу и сказал: я сын генерала.

СЛАВА. Врешь ты все.

КАТЯ (без обиды). Правда. Я даже иностранцам нравлюсь. Шведам. Помнишь, шведы приезжали? Я с одним моряком познакомилась.

СЛАВА. Его отпустили на берег на два часа, он и бросился на первую попавшуюся.

КАТЯ. Ну да, он мне ручку поцеловал. Разрешения попросил и поцеловал.

СЛАВА. А ты и рада. (Оглянулся на ширму, придвинул стул к Катиному и с некоторой неловкостью, но весьма решительно обнял ее.)

КАТЯ (на минуту запнулась и – быстро). Тетка сшила оранжевое платье, так на нее на улице оглядывались – она старая. Тогда она мне отдала.

СЛАВА. Хочешь, чтобы на тебя тоже оглядывались?

КАТЯ. А на меня оглянутся – только скажут: «Хорошо!» (Натянуто улыбнулась Славе, сняла его руку с плеча, ласково, но настойчиво положила ему на колено.)

СЛАВА. Ты что?

КАТЯ. Вчера шла садиком – воробьиха воробья за крыло таскает, наверно, он ей изменил…

Слава поднялся, достал Тамарины папиросы, закурил. Вернулся к Кате, остановился за ее спиной.

(Поправила волосы.) А я решила покраситься, а то ни разу брюнеткой не была. (Встала, повернулась к нему лицом, беспокойно засмеялась.)

СЛАВА. Смотрю я на тебя и думаю: дура ты или умная?

КАТЯ. Я не дура, я не умная – я веселая. Меня специально в компанию приглашают, чтобы я их веселила.

СЛАВА (облокотился на стул, обнял ее). Ну и как, многих развеселила?

КАТЯ (поначалу улыбаясь, а затем – зло, с усилием разняла его руки). Не можешь руки при себе держать!

СЛАВА (ощетинился). А что я тебе сделал?

КАТЯ. Ничего. Всякий будет рукам волю давать…

СЛАВА. Я что – всякий?

КАТЯ. А ты думал, тебе особая привилегия? Иди в Мраморный зал на танцы, там есть такие страшненькие, специально для тебя.

СЛАВА. Зачем же тогда со мной в кино пошла? В первый раз видишь человека…

КАТЯ. А чего теряться? Убудет меня – в кино сходить?

СЛАВА (с мучительной развязностью). А убудет тебя?.. (Обнял ее.)

КАТЯ (вырвалась). Сколько стоит билет?

СЛАВА (простодушно). Четыре пятьдесят.

КАТЯ (положила деньги на стол). Пятьдесят копеек на чай. (Направляется к двери.)

ТАМАРА (отодвинув ширму, поднялась на кровати). Двенадцать часов, тебе завтра в восемь вставать.

КАТЯ (Тамаре). Простите, пожалуйста. (Славе.) А во-вторых, я тебя не в первый раз вижу. Я с твоей Лидочкой в одной квартире живу, вот ты какой наблюдательный.

ТАМАРА. А вы, девушка! Пришли ночью к молодому человеку домой. Такая молоденькая и вот как начинаете себя вести. И Славу хотите отвлечь от занятий.

КАТЯ. А я его не отвлекаю. Он не из-за меня двойки получает.

ТАМАРА. Какие двойки?

КАТЯ. Спросите у его Лидочки.

ТАМАРА. Какая Лидочка? (Славе.) В чем дело?

СЛАВА. А я знаю?

КАТЯ. У нас ее вся квартира не любит. Самописку твою.

ТАМАРА. Какую самописку?

КАТЯ. Она лекции конспектирует очень скоро. Прямо слово в слово, как попугай. Только вот несчастье – поссорился с ней Слава, она ему конспекты не дает. Зато когда ей что-нибудь нужно, он на все готов, даже себе в ущерб. У нас ее в квартире никто не любит. Только и знает тетрадки перелистывать – двери не отворит, хоть ты раззвонись! Я ее так и зову: самописка, вечное перо.

ТАМАРА. Ну и что же, значит, старательная девушка, серьезная. А вам не мешает с нее пример взять.

КАТЯ. А зачем мне брать? Я и так пользуюсь успехом.

ТАМАРА. Видите, как вы отвечаете? Вы – девушка, для вас честь дороже всего. Я в ваши годы уже Славика растила!

СЛАВА. Повело.

ТАМАРА. Что?

СЛАВА. Спать, говорю, пора.

ТАМАРА. А ты! Как ты мог! Пришли. Двенадцать часов ночи!

КАТЯ. Мы замерзли в парадном, погреться пришли.

ТАМАРА (не слушая). Стыдись! Привести кого-то. Ко мне.

КАТЯ. А к кому он должен меня привести, к товарищу?

ТАМАРА. Уходите, я спать хочу.

КАТЯ. Спокойной ночи.

ТАМАРА. Погремите болтом, дворник откроет.

СЛАВА (угрюмо). Провожу.

КАТЯ. Сама дойду. (Уходит.)

ТАМАРА. Святослав, что случилось?

СЛАВА. Видишь ли, какая петрушка. Мы с Лидой договорились идти вместе, а шпаргалки были у меня.

ТАМАРА. Какие шпаргалки?

СЛАВА. Ну какая разница. Нумерованные, по тридцать штук в каждом кармане. Она берет билет – тридцать первый. (Увлекаясь.) Начинаю перелистывать в правом кармане, дошел до тридцатой, соображаю: тридцать первая-то в левом. Нашел наконец ей шпаргалку, начинаю искать для себя. Вынул: вместо девятой – одиннадцатая…

ТАМАРА. А зачем тебе понадобились шпаргалки?

СЛАВА. Ты что, никогда не училась?

ТАМАРА. Я училась без шпаргалок.

СЛАВА. Карась-идеалист.

ТАМАРА. Может быть. Теперь объясни, что это за девица?

СЛАВА. Ну, с междугородной станции, телефонистка.

ТАМАРА. И она в первый же день согласилась прийти к тебе домой? Ночью?!

СЛАВА. А может, она надеялась, что я порядочный человек?

ТАМАРА. Это ее меньше всего беспокоит. Ты знаешь, какие бывают женщины? Неужели тебе самому не противно, скажи честно?

СЛАВА. Нет.

ТАМАРА. Боже мой, какой ты! Никаких принципов!

СЛАВА. Зато у тебя слишком много принципов. Ты из принципа замуж не вышла.

ТАМАРА (встала с кровати, очень взволнована). Да, я из принципа. Я из принципа. А ты? Вот ты грубишь. Ничего нет для тебя святого. И ты считаешь, что это подвиг. Смотрите, как я ничего не боюсь! (Достает с полки книжку, раскрывает ее.) Вот, хочу, чтоб ты прочитал.

СЛАВА. Ладно, положи.

ТАМАРА. Нет, сейчас, при мне.

СЛАВА. Я начитан до мозга костей, я насыщен теорией по горло.

ТАМАРА (смотрит на него молча и вдруг с силой бьет по щеке). Это письма Маркса!

Входит Ильин. Полускрытая ширмочкой, Тамара грустно листала странички писем Карла Маркса.

СЛАВА. Кто это?

ИЛЬИН. Ильин, Александр Петрович.

СЛАВА. Какой Ильин?

ИЛЬИН. Остановился у вас временно.

СЛАВА. Очень приятно.

ТАМАРА. Почему ты от меня скрыл, что получил двойку? Какой-то незнакомой девице рассказал, а от меня скрыл?

СЛАВА. Я никому ничего не рассказывал. Вообще не люблю посвящать в свои дела посторонних.

ТАМАРА. Он не посторонний. Он тебя знал, когда тебе два года было. Пускай послушает.

Ильин прислонился к косяку: слушает.

СЛАВА. Трагедия из жизни советского студента – «Начало пути». Внимание, занавес!

ТАМАРА. Я ему всю молодость отдала, ничего не осталось!

ИЛЬИН. Ну ладно, старик, тебе спать пора.

Слава берет раскладушку, уходит в свою комнату.

ТАМАРА (Ильину). И вы уходите, вы мне оба надоели.

Ильин тоже направляется к себе.

Только заприте сначала дверь.

Ильин запирает входную дверь.

И погасите свет.

Ильин гасит свет.

И дайте мне хоть немного поспать сегодня!

Ильин ушел к себе, сел на диван. Слава гремит раскладушкой, всячески притесняя гостя.

ИЛЬИН. Ну, как там наш технологический? Фомичев существует?

СЛАВА. Свирепствует. А вы что, тоже жертва науки?

ИЛЬИН. Вот именно – жертва. Меня вышибли с третьего курса.

СЛАВА. За что пострадали?

ИЛЬИН. За откровенность. Как-то на досуге изложил Фомичеву все, что о нем думаю. Тогда он повел против меня холодную войну, которую завершил блестящей победой в конце семестра.

СЛАВА. Бывает.

ИЛЬИН. Я вижу – вы с тетей плохо ладите.

СЛАВА. По третьему закону Ньютона – действие равно противодействию. Она меня воспитывает – я сопротивляюсь.

ИЛЬИН. А что, ваша тетя все время одна живет, замуж не выходила?

СЛАВА. Не родился еще тот несчастный… Впрочем, был у нее кто-то на заре туманной юности. По неофициальным данным.

ИЛЬИН. Тише. (Мотнул головой на дверь.) А ведь, наверно, это я и был. Мы с ней до войны познакомились, я у вас комнату снимал. Папа твой служил на Морфлоте, мама и Тома только еще начинали клейщицами на «Треугольнике». Она красавица была, твоя тетя, теперь таких нет. Звезда! Ее в цеху так и звали – Звезда. Прибежит с завода – стук-стук по ступенькам…

СЛАВА. А вы романтик.

ИЛЬИН. Мы с ней всю войну переписывались. Потом по причине некоторых обстоятельств я перестал писать, а письма ее все с собой таскал. Потом и письма куда-то пропали.

СЛАВА. А знаете, я бы на вашем месте описал все это в поэме. Что-нибудь такое:

Милый взгляд твоих дивных глазенок

Пробудил впечатленье во мне,

Ты одна мне милей из девчонок,

Моему сердцу пришлась по душе…

ИЛЬИН (засмеялся). Ничего. Только рифма хромает.

СЛАВА. Рифма – это не важно. Было бы чувство в груди. Ну, рад, что познакомился. (Протянул Ильину руку. Ильин медленно сжал ее так, что Слава охнул.)

ИЛЬИН. Тсс… (Сжал еще сильнее.)

Слава приподнялся.

Тсс. (Со зловещим спокойствием.) Так вот. Если ты при мне обидишь эту женщину, то я семь шкур с тебя спущу и голым в Африку пущу. Рифма устраивает?

СЛАВА (простонал). Устраивает.

ИЛЬИН. Тсс… (Отпустил.) Какое мы имеем сегодня число?

СЛАВА. Пятнадцатое.

ИЛЬИН. Так вот, в течение этих дней, что я провожу в вашем доме, я намерен обеспечить этой женщине счастливую жизнь. Усвоил?

СЛАВА. Усвоил. (Взял полотенце, ушел на кухню.)

Ильин погасил свет. В полумраке мы видим Тамару и Ильина.

Они лежат в своих комнатах с открытыми глазами.

ИЛЬИН. Тома…

Тамара не отвечает.

Тома.

Тамара молчит.

Тома!..

Пауза.

ТАМАРА. Что?

ИЛЬИН. Не спишь? (Пауза.) А я тебя вспоминал. А ты?

ТАМАРА. Первое время вспоминала.

ИЛЬИН. А ты мало изменилась.

ТАМАРА. Не болтай.

Ильин засвистел мотив песенки.

Довольно уж, мне на работу рано.

ИЛЬИН. Спокойной ночи.

ТАМАРА. Спокойной ночи.

Лежит с открытыми глазами. На сцене меркнет свет. Так закончился первый вечер.

Второй вечер

Мы сразу перейдем к нему, потому что за день ничего существенного не произошло.

Ильин и Слава в комнате Тамары. Ильин сидит верхом на стуле, наблюдая за Славой. В продолжение последующего разговора Слава постелит на стол белую скатерть, распределит по комнате три букета мимозы в стеклянных банках, оботрет пыль с комода.

ИЛЬИН. Видишь, как хорошо. Когда на столе белая скатерть и цветы – неловко быть мелочным, грубым, злым. Скатерть должна быть со складками от утюга: они пробуждают воспоминания детства.

СЛАВА. Возвышенно.

ИЛЬИН. Жить надо мудро, без суеты. Учти, в книге жизни много лишних подробностей. Но тут существует секрет: эти страницы можно пропускать.

СЛАВА. Ну так вот, эту самую страницу мне читать неохота. Придет тетя Тома, пускай убирается. В конце концов, существует разделение труда?

ИЛЬИН (учтиво). Не серди меня, работай.

Слава, не ответив, сел на другой стул точно в такой же позе, как Ильин.

И будешь проделывать эту операцию каждую субботу.

СЛАВА. Ха-ха.

ИЛЬИН. А ну, встань.

Слава не двигается.

ИЛЬИН. Неудобно же мне бить сидячего.

Слава встал, Ильин тоже.

Опусти подбородок на грудь, развернись боком к противнику, левая рука выставлена вперед, правая защищает подбородок. В боевой стойке ты неуязвим для удара.

Слава встал в стойку.

Наиболее эффективны удары, нанесенные по концу подбородка. В боксе нет замахов. Поступательное движение кулака происходит по прямой, ибо прямая – кратчайшее расстояние между двумя точками. Усвоил?

СЛАВА. Усвоил.

ИЛЬИН. Бей.

Слава бьет. Ильин подставил ладонь, шаг назад.

Вперед левой, протягивай правую. Удар.

То же самое.

Пальцами вниз, коротко, неожиданно, бей!..

Отходя к двери.

Бей!..

За его спиной открывается дверь. Это Катя, в оранжевом платье. Мгновение она смотрит на происходящее молча и вдруг с пронзительным визгом бросилась на Ильина, вцепилась ему в руку.

КАТЯ. Ты что делаешь, гад ползучий! Ты что делаешь!

СЛАВА. Обалдела? Пусти, это запрещенный прием.

Катя оставила Ильина.

Тренируемся, понятно? Техника бокса.

КАТЯ (Ильину). За такую тренировку знаете что бывает? Пятнадцать суток.

ИЛЬИН. Демоническая женщина. Маникюр у тебя, что ли?

КАТЯ (Славе). Зачем на переговорный приходил?

СЛАВА. Так, мимо шел – зашел.

КАТЯ. А я думала – по делу. Больше так не приходи. (Направляется к двери.)

СЛАВА. Посидела бы.

КАТЯ. Еще чего!

СЛАВА. Куда спешить-то…

КАТЯ. Детишки плачут.

СЛАВА. Александр Петрович, правда, она на Земфиру похожа из «Цыган»?

КАТЯ (польщена, хотя это нисколько не соответствует действительности). Неправда. Вот, говорят, я на артистку Ларионову похожа, – это может быть.

СЛАВА (Ильину). А что, сходство есть.

КАТЯ. Не знаю. А другие говорят, что я похожа на сестер Федоровых. Только худею что-то. Прошлый год в талии было семьдесят, а сейчас шестьдесят семь. Совсем дистрофик стала.

СЛАВА. С чего бы это?

КАТЯ. Влюбилась сильно.

СЛАВА. В кого, не секрет?

КАТЯ. В монтера нашего, Ваню.

СЛАВА. А я смотрю – вырядилась. (Ильину.) Нет, девушки не должны одеваться ярко. Пускай хотя бы делают вид, что они неземные существа. Ладно, раз пришла, давай включайся, а то мы тут зашились.

КАТЯ. Что это у вас за приготовления?

ИЛЬИН. Праздник такой. День рождения.

КАТЯ (кивнула на Славу). У этого, что ли?

ИЛЬИН. Нет, не у этого… у тети его.

КАТЯ. Сколько же ей стукнуло?

СЛАВА. Вообще день рождения, абстрактно.

КАТЯ. Понятно. Между прочим, у нас на лестнице одна женщина – тридцать восемь лет – вышла замуж.

СЛАВА. За семидесятилетнего.

КАТЯ. В тридцать восемь лет можно выйти за что угодно.

ИЛЬИН. Ну, ближе к делу. Оботри окошко, полочку, в общем, вас теперь двое – действуйте. Я скоро вернусь. (Ушел.)

КАТЯ (сняла пальто, подвязалась фартучком). Сперва скатерть постелили, потом пыль вытирают. Уборщики!

СЛАВА. Ладно, больше дела – меньше слов. (Сел на место Ильина, наблюдает за работой.)

КАТЯ (после паузы). Сейчас иду по улице, смотрю, птицы сидят над карнизом. Он спит, а она его клюет – ей скучно.

Слава молчит.

(Глядя в окно.) Вон девочка пошла в ботиночках, они триста рублей стоят. Хорошо бы они сто пятьдесят стоили, я бы обязательно купила.

СЛАВА. У тети Томы есть календарь женщины – там точно подсчитано: если средняя продолжительность жизни семьдесят лет, то на сон уходит двадцать пять лет, на еду – шесть, на умывание – полтора года. А если подсчитать, сколько уходит на бессмысленные разговоры…

КАТЯ. Можешь не разговаривать. (Убирается молча. Обтирает книжную полку, достала книжку, раскрыла.) Жюль Ренар.

СЛАВА. Это тебе неинтересно.

КАТЯ. Почему неинтересно!.. (Отложила книжку на тумбочку, продолжает работать молча.) Я еще тоже студентка буду, в техникум связи пойду. Это почти что институт, там четыре года учатся.

СЛАВА. Давай старайся.

КАТЯ. А что, наш монтер говорит, у меня есть технические способности. Это редкость у женщины. У меня в школе были очень хорошие характеристики, что я ангел. Только с переговорного уходить неохота. За все время ни одного замечания, одни благодарности. Потому что меня все знают, что я четко работаю. У меня на дежурстве даже голос становится другой, правда? (Пауза.) Слава, хочешь в «Зарю» на восемь тридцать? У меня там билетерша знакомая. Я один раз двоих провела. Сижу между ними, один говорит: «Ты со мной пришла, повернись ко мне». Поворачиваюсь, тогда другой с претензией.

СЛАВА. А я третий буду сидеть? Совсем извертишься. (Указал.) В той комнате убери.

Катя уходит в комнату Славы. Входит ТАМАРА. Некоторое время молча смотрит на происходящее.

ТАМАРА. Что здесь происходит? Кто тебе разрешил стелить эту скатерть? Зачем ты взял банки, их надо сдать в магазин, я специально приготовила. Слезь со стола и объясни мне, в чем дело…

СЛАВА. А я знаю… Жилец твой распорядился.

ТАМАРА (после паузы). При чем тут мой жилец?! Пускай скажет спасибо, что его пустили ночевать. Новое дело, со своим уставом в чужой монастырь. Освободи банки.

Слава складывает на окно мимозу. Тамара убирает скатерть. Постепенно комната приобретает прежний вид. В дверях появляется Катя.

(Испуганно.) Кто это?

КАТЯ. Это я, Катя.

ТАМАРА. Какими судьбами?

КАТЯ. А я… пришла.

ТАМАРА. Сама?

Катя опустила голову, неопределенно пожала плечами.

А что вы там делали?

КАТЯ. Чемодан обтерла.

ТАМАРА (Славе). Задвинь его обратно.

СЛАВА. Может, и мусор обратно принести?

Входит Ильин и останавливается у двери. В руках у него разнообразные свертки и бутылка вина.

ИЛЬИН (Славе). В чем дело? А ну, поставь обратно цветы.

Славе нравятся эти разногласия. Вразвалочку пошел за цветами, снова ставит их в банки.

ТАМАРА (следит за ним молча). Освободи банки, мне нужно сдать их в магазин.

Слава радостно хмыкнул, ожидает дальнейших распоряжений.

ИЛЬИН (Тамаре). А мы тут обмыть решили.

ТАМАРА. Что обмыть?

ИЛЬИН. Нашу встречу.

ТАМАРА. Во-первых, я не вижу надобности отмечать нашу встречу салютом. А во-вторых, мне надо переодеться.

ИЛЬИН. Тогда прошу прощения. (Славе.) Освободи банки, продукты – на холод, цветы – на помойку. (Ушел в другую комнату.)

Тамара стоит задумавшись.

СЛАВА. Тетя Тома, ты уж слишком.

ТАМАРА. Думаешь, он обиделся?

СЛАВА. А то нет! Человек хлопочет…

ТАМАРА. Не знаю. Ну позови его… если хочешь.

СЛАВА. Ты прогнала, ты и зови.

ТАМАРА (после паузы). А может, правда он обиделся. (Тихо, Славе.) Как ее зовут?

СЛАВА. Екатерина.

ТАМАРА. Катя, хочешь – позови.

КАТЯ. Мне как-то нетактично. Сама в гостях – и сама зову.

Тамара постояла в нерешительности, открыла дверь в соседнюю комнату.

ТАМАРА. Александр Петрович! Вы что, обиделись? Ну, если хотите, давайте выпьем, дело какое!.. (Вышла на кухню.)

КАТЯ. Какая странная!

СЛАВА. На свете, друг мой, много непонятного. (Поставил на стол цветы, сел.) Свистать всех к столу!

Катя тоже села – непроницаемая, бесстрастная, с книжкой Ренара, которую она во время предыдущей сцены листала.

(Открыл бутылку, налил себе.) А то потом не дадут.

КАТЯ (прикрыла свою стопку ладошкой). Мне нельзя, меня от нее мутит.

СЛАВА. Непьющих не держим. Поехали. (Глотнул, поперхнулся, отставил, но духом не упал.) Живем!

КАТЯ (безразлично). Маслом закуси.

Возвращается Тамара, увидела начатую бутылку.

ТАМАРА. Уже успели.

СЛАВА. А мы эпикурейцы. Знаешь, что у них на двери было написано? «Прохожий, зайди, здесь тебя ждут наслаждения».

КАТЯ. Вот так пошлость сказал.

ТАМАРА. Только они понимали не плотские наслаждения, а духовные.

СЛАВА. Тогда отказываюсь. Лучше буду стоик.

ТАМАРА. Не пора ли тебе марксистом стать?

СЛАВА. Маркс тоже не родился марксистом, марксистом он стал потом.

ТАМАРА. Тогда сходи на кухню, покроши салат.

СЛАВА. Ну знаешь… (Но пошел.)

ТАМАРА. Может, стол к дивану придвинуть, потанцуем? Лет уж сто не танцевала, разучилась. Теперь ведь как-то по-стильному надо?

КАТЯ. Кто как. Необязательно.

Разговаривают, накрывая на стол.

ТАМАРА. Вы тут со Славой поместитесь?

КАТЯ. Поместимся, только я с ним не сяду.

ТАМАРА. Почему?

КАТЯ. Правду говорят, переученный хуже недоученного. Целый вечер с ним гуляли и ни о чем толком не поговорили.

ТАМАРА. Может быть, ему скучно с тобой?

КАТЯ. Если бы я захотела, ему бы сразу стало весело. У него были попытки, только неудачные.

ТАМАРА. Сама виновата – значит, он мало тебя уважает.

КАТЯ. Подумаешь, сверхличность! Я больше его читаю. Хотите, тетрадку принесу, я туда отдельные мысли записываю.

ТАМАРА. Милая моя, он студент, тебе догонять его и догонять.

КАТЯ. Ну и что же. Вот «Мартин Иден» читали? Он за несколько месяцев все изучил, даже политические труды. А я знаете как читаю? Я шестьдесят страниц могу в час прочитать. А если стихи – семьдесят пять.

ТАМАРА. А толку что? Лучше ты прочитай страничку и подумай. А то сегодня прочитала – завтра забыла.

КАТЯ. Ну да, у меня память знаете какая? Я два раза только прочитаю, уже наизусть помню. Я уже Александра Твардовского изучила, Александра Блока, Алексея Суркова…

СЛАВА (входит с миской салата). Веру Панову, Веру Кетлинскую, Веру Инбер…

Входит Ильин.

КАТЯ (громко). Александр Петрович, скажите ему.

ТАМАРА. А правда, злой ты, Славка.

КАТЯ. Люди видели бы вокруг себя много прекрасного, если бы не были так злы.

СЛАВА. Где-то читал.

КАТЯ. Жюль Ренар.

ТАМАРА. То, что не надо, читаешь, а заниматься – времени нет. Еще двойку схватишь!

СЛАВА. У меня по теплотехнике конспектов нет. Завтра возьму у кого-нибудь – засяду.

КАТЯ (Тамаре). Ну как можно заниматься по чужим конспектам!

ТАМАРА. Александр Петрович, скажите ему…

ИЛЬИН. А что, конспектировать – это, брат, не механический процесс. Ты же одновременно осваиваешь материал.

СЛАВА. Второй фронт открылся.

ИЛЬИН. Что-то торжественная часть затягивается. Выпьем?

СЛАВА (выпил). Сила…

КАТЯ. Ой, давайте закусывать!

СЛАВА. Покормите ее.

КАТЯ. Я не о себе беспокоюсь. Если хотите знать, я сегодня уже была в гостях.

СЛАВА (берет у нее тарелку). Ах, она уже была в гостях…

ТАМАРА. Слава!

КАТЯ. Я на него не обижаюсь. Я вообще не верю мальчишкам. Я с одним два года дружила. А потом он меня избил и бросил. Да, сейчас уже не может быть, как в каком-то веке: девушка, жизнь за нее отдать… Сейчас перегиб в другую сторону. Им неинтересно с такой, которая будет какие-нибудь идеи толкать. У них одна цель – считают, что нужно обязательно чего-нибудь добиться. Уйдет без поцелуя домой – значит, вечер зря пропал.

ТАМАРА. От девушки тоже зависит, надо быть гордой.

Слава поставил пластинку. Пригласил Катю. Танцуют. Тамара взглянула на Ильина, подняла рюмку, они выпили.

СЛАВА. Что за групповщина! Я осуждаю вас, и все вас осудят за то, что вы пьете индивидуально. Катя, выпьем на брудершафт!

ТАМАРА. Уймись, развеселился.

СЛАВА. А что, мне весело, я не стыжусь. Между прочим, мне не так уж весело, как вам кажется. Тетя Тома! (Целует ее в щеку.) Я один тебя понимаю. Ты держись за меня!

ИЛЬИН (отставил его стопку). Ты перебрал, поди отдохни.

СЛАВА. Не знаю, что мне делать: демонстративно уйти или демонстративно остаться.

КАТЯ (вежливо, Ильину). А зачем вы распоряжаетесь? Вы кто здесь, жилец? Жилец. Значит, ведите себя тактично. И на Славу плохо влияете. Вот он выпил три рюмки, зачем это?

Ей не ответили. Слава почуял неладное. Повел глазами, чтобы Катя обратила внимание: рука Ильина лежит на руке Тамары. Слава кивнул головой на дверь. Катя встала, неслышно отошла, надела пальто. Слава дал понять, что она должна выйти, он ее догонит.

Катя ушла. Тогда он тоже встал и тихо пошел к двери. Только тут на него посмотрела Тамара.

ТАМАРА. А Катя где?

СЛАВА. Домой ушла.

ТАМАРА. А ты куда?

СЛАВА. Пойти пройтись.

ТАМАРА. На ночь-то глядя. Сиди.

Слава сел на стул. Посидел, усыпляя бдительность. Встал, взял пальто.

ИЛЬИН. Сказано – сиди.

СЛАВА (сел, вздохнул). Можно ехать.

Его никто не слышит. Надел пальто, вышел.

ТАМАРА (взяла гитару, поет).

– Миленький ты мой, возьми меня с собой.

Там, в краю далеком, назовешь меня женой.

– Милая моя, взял бы я тебя —

Там, в краю далеком, ждет меня жена.

– Миленький ты мой, возьми меня с собой,

Там, в краю далеком, назовешь меня сестрой.

– Милая моя, взял бы я тебя —

Там, в краю далеком, ждет меня сестра.

– Миленький ты мой, возьми меня с собой,

Там, в краю далеком, назовешь меня чужой.

– Милая моя, взял бы я тебя —

Там, в краю далеком, чужая ты мне не нужна.

(Вдруг, очень просто.) Какой был бы ужас, если бы я за кого-нибудь вышла замуж! (Играет.)

ИЛЬИН. Что?..

Тамара играет все громче, все быстрей.

Что ты сказала?..

Свет гаснет. Теперь музыка звучит в оркестре. Это стремительная, страстная, почти экзотическая мелодия.

Третий вечер

Смеркается. Вечерняя смена уже заступила. Снег все идет. Дворники засыпают песком ледяные дорожки, но дети и женщины снова их раскатывают. А в Михайловском саду тихо, как в лесу. И Петропавловская крепость стоит, кажется, не на берегу Невы, а на самом краю снежного поля.

Просцениум. Барьерчик, за ним у коммутатора – Катя. На скамье сидит Слава. На втором занавесе нарисованы две кабины с номерами 5 и 4… Остальные за кулисами. Это переговорный пункт междугородной телефонной станции. Абонентов мы не видим, телефонные разговоры слышны из-за кулис.

КАТЯ (с характерными интонациями телефонистки). Алло! Дежурненькая? Три семь. Сережу, пятнадцать минут. Минск!

Минск, третья кабина! (В паузах последующей сцены Катя, продолжая работу, может произносить в микрофон:

Последняя минута, заканчивайте.

Звенигород, там Кубинка, это местечко.

Пятьдесят три, кто подойдет.

Муром, четвертая кабина, Муром, четвертая.

Закончили, разъединяю, все, все…

Из закулисной кабины: «Папа, передай трубку маме. Мама? Все в порядке, уже пять зубов. Два сверху, три снизу».)

СЛАВА. И один посередине.

КАТЯ. Посмеяться можно на улице. Выборг, третья кабина, идите, девушка.

ГОЛОС ДЕВУШКИ. Сережа? Ты получил мое письмо?.. Нет, ты говори, получил мое письмо?

СЛАВА. Врет, получил.

ГОЛОС ДЕВУШКИ. А почему ты мне не ответил? Ты говори, говори, у меня пятнадцать минут заказано, я стипендию получила.

КАТЯ. Ты же говорил, что больше не придешь?

СЛАВА. Позвонить зашел.

КАТЯ. Звони.

СЛАВА. Разменяй.

КАТЯ. Что я тебе – разменный пункт? (Бросила монету.)

СЛАВА (набрал номер). Лидочка?.. Слава говорит, привет. Какие у тебя планы на вечер?.. А то махнули бы в «Зарю» на восемь тридцать?.. Брось прибедняться. Только сегодня сдала, завтра позанимаешься…

КАТЯ. Я говорила – тебе студентка нужна, чтоб понимала А плюс Б.

Слава положил трубку.

Только ты студентке не нужен. (По своему телефону.) Алло? Ваня?.. Хорошо, что позвонил, я уже соскучилась… Сегодня?.. Не знаю, вообще-то я не думала… Я?.. Когда?.. Ну, напомните мне где, что и когда?.. А я и не собираюсь доказывать… Ну ладно, приду. Только вы не пессимист? А то я тут с одним познакомилась, чуть с тоски не померла, он мне свои чертежи показывал, чтоб я их ценила…

СЛАВА.

Он был монтером Ваней,

Но в духе парижан,

Себе присвоил званье

Электротехник Жан.

КАТЯ. А тебе какое дело? Петрозаводск, третья кабина.

КОМАНДИРОВАННЫЙ (за кулисами, очень быстро). Пестриков. Я дюралевые листы отправил, квитанция семь-четыре.

КАТЯ. Слышишь, люди делом занимаются, а ты все сидишь. Иди учись.

С улицы слышен женский смех. Входят Ильин и Тамара. Она смеется, стряхивая снег.

ТАМАРА (Ильину). Вот видишь, так и есть, опять здесь торчит. (Славе.) Она на работе! И тебе позаниматься не мешало бы.

КАТЯ. Не беспокойтесь, больше не будет приходить. Если он прохиндей, так и я буду веселиться.

ТАМАРА (Славе). Проси прощения.

СЛАВА. С какой стати?

ИЛЬИН. Перед девушками извиняться не стыдно, им всегда хуже, чем нам.

ТАМАРА. Хорошо, что ты так думаешь. Хотя это и неправда. Вот мне сейчас лучше, чем вам. Я зарницу в небе видела. Это к счастью.

СЛАВА. Зимой зарниц не бывает.

ТАМАРА. А если я видела? Если я своими глазами видела, тогда что?

ИЛЬИН. Тогда бывает.

ТАМАРА. Понял?

СЛАВА. Чего уж не понять.

ТАМАРА. Вот, учись. Пошли, есть хочется жутко.

ИЛЬИН. Я догоню, мне позвонить надо.

ТАМАРА. Только быстрей, ждать не будем.

Тамара и Слава уходят.

ИЛЬИН (подсел к городскому автомату). Справочная? Телефон «Гастронома», угол Литейного и Пестеля. Да. Спасибо. (Набрал номер.) Зою из бакалеи можно попросить?.. Зоя? Приветствую, Саша. Я обещал к вам зайти. Простите, не могу… Нет, и завтра не смогу. И потом.

Свет гаснет.

Комната Тамары. На этот раз она празднично убрана. Светлая скатерть, цветы. Слава, хмурый, за письменным столом тонет в учебниках и конспектах. Тамара, в нарядном платье, бочком сидит на своем подоконнике, возбужденно смотрит на Ильина. Ильин стоит посреди комнаты.

ИЛЬИН (делая пассы). Оклахома, синерама, пневмоторакс, квадарама! (Вынимает у Славы из-за воротника апельсин, преподносит Тамаре.)

Тамара очень довольна, ест.

Але-оп!.. (Вытягивает у Славы из уха прозрачную косынку, накидывает на Тамару.)

СЛАВА. Ну вас к Аллаху, сколько можно. Мне заниматься надо. (Вынул у себя из кармана флакон духов, плитку шоколада.)

ИЛЬИН (раскатывая рукава). Пижон.

ТАМАРА. Александр Петрович уезжает, надо веселиться.

СЛАВА. Без меня. (Собрал со стола книги, ушел в соседнюю комнату.)

Сразу стало тихо и пусто. Долгая пауза. Ильин, сунув руки в карман, покружил по комнате, подошел к Тамаре.

ИЛЬИН. У тебя руки красивые.

ТАМАРА. Руки у всех баб красивые.

ИЛЬИН. Помнишь парадное?

ТАМАРА. А то нет?

ИЛЬИН. Немало мы там отдежурили.

ТАМАРА. Как ненормальные. А помнишь, как ты в первый раз меня поцеловал? Прямо на лестнице. У-у!.. Я и сумочку со страху выронила.

Ильин шагнул к ней. Она встала, прислонилась к стенке, опустив веки. Поцелуй. Книжка из-под ее руки упала на пол.

А почему все в парадном целуются? Как приговоренные. Ну почему, скажи?

ИЛЬИН. Не знаю.

ТАМАРА. Потому что там тепло.

Поцелуй. Стук в дверь из соседней комнаты.

Что ты стучишь?

Слава вошел, взял что-то с письменного стола и, не подымая глаз, удалился.

ИЛЬИН. У тебя глаза красивые.

ТАМАРА. Просто большие глаза, большой величины.

ИЛЬИН. И цвет лица хороший.

ТАМАРА. Что ты! Вот раньше у меня был цвет лица, это правда. Сегодня вхожу в трамвай, слышу: «Садитесь, мамаша». Оглянулась – ко мне обращаются.

ИЛЬИН. Да, время летит. И чем дальше, тем быстрей. (Обхватил голову руками.) Жизнь моя, иль ты приснилась мне! Все-таки молодость – окаянная штука. Обещает и обманывает. А мы все верим.

ТАМАРА. А меня нисколько не обманула. Я всегда знала, что буду счастливая. И вот – счастливая!

ИЛЬИН. Ничего, меня с земного шара не спихнешь, он большой.

ТАМАРА. Я знала, я всегда знала, что ты многого добьешься. Главный инженер. Это же руководитель производства. У меня участок – восемьдесят клейщиц. А тут комбинат. Целый город! Тебя рабочие любят?

ИЛЬИН. Не знаю, не спрашивал.

ТАМАРА. Чтобы все любили – этого не бывает. Но в основном, конечно, любят. В этом я уверена.

ИЛЬИН (решился). Тома, я должен сказать тебе одну вещь. Но это между нами.

ТАМАРА. Между нами. Только между нами. Между тобой и мной.

ИЛЬИН. Тома, я хочу уйти со своей работы.

ТАМАРА. Как уйти, зачем?

ИЛЬИН. Надоело.

ТАМАРА. Не пойму, ты серьезно говоришь?

ИЛЬИН. Абсолютно.

ТАМАРА. Почему у тебя такие странные мысли? Может быть, ты устал? Такая работа, а живешь безалаберно. И вообще, когда человек один – ему все представляется в мрачном свете. Теперь будет иначе, уж поверь! Тут же приехать пустяк – часов пять езды.

ИЛЬИН. Не понимаешь. Ну надоело мне!.. С судьбой надо играть по крупной: ты ее или она тебя.

ТАМАРА (встревожилась). У тебя что-нибудь случилось? Неприятность?

ИЛЬИН. Странный все-таки народ. Неужели обязательно должно что-нибудь случиться? А!.. (Махнул рукой.) Послушай, Тома! Давай-ка оторвемся, поплывем куда-нибудь на Север. Я же шофер первого класса. Вот права! (Вынул из кармана права, помахал.) Я шофер, я и механик. А? Стал бы я для тебя хуже или нет?

Тамара молчит, собираясь с мыслями.

ТАМАРА. Не знаю…

ИЛЬИН. А, не знаешь!

ТАМАРА. Для меня ты не стал бы хуже!.. Только, понимаешь, человек должен делать все-таки самое большое, на что он способен.

ИЛЬИН. А кто на что способен, разберись!.. Едем?..

ТАМАРА. Куда?

ИЛЬИН. Со мной.

ТАМАРА (смеется). Так вдруг? Ни с того ни с сего? Подумай!

ИЛЬИН. А если не думая?..

ТАМАРА (смеется). Ну хорошо, поедем… Только что я там буду делать, мне же работать надо.

ИЛЬИН. Дело всюду есть.

ТАМАРА. А как же Слава? Он же пропадет здесь, закрутится.

ИЛЬИН. Ничего, закрутится и раскрутится.

ТАМАРА. Зачем ты меня дразнишь? А что, если я возьму да и соглашусь? Ты ведь меня не знаешь! (Раскинув руки, закружилась. Но тут же присела на стул.)

ИЛЬИН. Ну?.. Так как же, Тома?

ТАМАРА. Ты что, серьезно?.. Что с тобой? Ты какой-то неспокойный. Почему? Это раньше можно было беспокоиться. А теперь? Теперь мы все решим спокойно, теперь ведь торопиться некуда.

ИЛЬИН. Так. Понятно.

ТАМАРА. Нет, непонятно. Я хочу знать, что у тебя произошло.

ИЛЬИН. Я сказал.

ТАМАРА. А я тебе не верю. Ты не можешь так рассуждать. Кто угодно – только не ты.

ИЛЬИН. Увы, это все же я. Пора бы тебе с этим примириться.

Тамара. Нет! Ты лучше, чем сам себя считаешь. Ты всегда боялся трудностей, всегда в себя не верил – это правда. Но ведь ты же все-таки добился, чего хотел, и я тебя за это уважаю. И вот – на тебе, опять то же самое! Бросить любимое дело. Пожертвовать своим призванием. И ради чего! Если же все это была шутка, то извини меня, я ее не поняла. Может быть, у меня не хватает на это юмора.

ИЛЬИН. А если я просто хотел проверить твое отношение ко мне? Можешь ты поехать за мной на край света или нет. Тогда что?

ТАМАРА. Тогда знай. Если бы ты был действительно недобросовестный человек или пустой – то поезжай куда хочешь, но один. Я за тобой, как собачонка, не побегу. Понял?

ИЛЬИН. Вполне.

ТАМАРА. Обиделся.

ИЛЬИН (встал). Ладно, собираться пора. Купила бы мне чего-нибудь на дорогу перекусить. До выяснения моего морального облика я не снимаюсь с довольствия?

ТАМАРА. Саша, что с тобой?

ИЛЬИН. Со мной? Ничего.

ТАМАРА. Скажи, Сашок, я пойму.

ИЛЬИН. Беги, беги… (Ушел в маленькую комнату.)

Тамара постояла у двери, вздохнула, вышла. Когда Ильин вернулся со своим чемоданчиком, комната была пуста. Он проверяет содержимое чемодана, укладывается.

Слава!

Вошел Слава.

У меня к тебе разговор. Томку не обижай. Водку не пей. Притупляется память. Ну, будь здоров.

СЛАВА. Вы что, уже едете? Сейчас?

ИЛЬИН (быстро). Дела, дела, друг. Трудиться надо.

СЛАВА. Все-таки жалко. Притерпелся я к вам, что ли. Александр Петрович, завтра у меня стипендия. Повременили бы денек, а?

ИЛЬИН. В другой раз. Да, все забываю спросить: почему ты именно в химию ударился?

СЛАВА. Тетя Тома настояла, у нее идея фикс.

ИЛЬИН. Считай, что тебе повезло. Химия, братец ты мой, это самая абстрактная, самая логичная и в то же время самая практическая из наук. Но для человека равнодушного химия – погибель. Ты должен любить запах аммиака, запах сероводорода, черт возьми! Настоящий химик является в лабораторию в своем лучшем костюме. Щелочи в его руках не брызгают, кислоты не прожигают материю… А ну-ка, покажи руку. Разве это рука химика? Химик берет без тряпки любую колбу с любого огня. Усвоил?

СЛАВА. Усвоил.

ИЛЬИН. Какой же ты сделал вывод на будущее?

СЛАВА. Так точно. Буду двигать науку взад и вперед. А все-таки жалко, что вы уезжаете сегодня. Сходили бы вечерком в институт поглядеть на старые стены. Завтра диспут: «Можно ли считать неуспевающего студента честным человеком?» Потом обозрение, есть неплохие хохмы.

ИЛЬИН. Не могу, старик.

СЛАВА. Честно говоря, я обещал ребятам, что познакомлю их с вами. И вам было бы небезынтересно, есть оригинальные типы. Например, Игорь – это личность. Прежде всего умен. Хотя некоторые считают, что это кажется, потому что он в очках. Между прочим, пишет любопытные стихи. Я его уговорил вам почитать. Интересно, что вы скажете. Александр Петрович, а теперь откровенно. Сейчас вы подумали: развязен и болтлив.

ИЛЬИН. Не занимайся самоанализом. Я тебя люблю.

СЛАВА (очень взволнован). Нет, я сам ненавижу навязчивых людей. Хотя, с другой стороны, мы достаточно взрослые люди, чтобы говорить начистоту. Да, вы мне тоже симпатичны. Ну вот. Какой-то детский разговор у нас пошел. Смешно. Скажите, а что вы собираетесь предпринимать в отпуск? Не рвануть ли на пару недель в шлюпочный поход по Волге? Как вы относитесь к этой авантюре?

ИЛЬИН. Я отношусь положительно.

СЛАВА. Может, спишемся? Только адрес оставьте.

ИЛЬИН. Ладно, успеется. Теперь по части теории. Худо, брат, когда ты ошибешься в женщине и она до конца дней будет портить тебе существование. Но во сто раз хуже, если ты по дурости пройдешь мимо стоящего человека. Я Катю имею в виду. Дошло? Молчи. Сколько там давление?

СЛАВА (посмотрел на часы). Девять.

ИЛЬИН. Пора. (Снял со стены Тамарин шарфик, сунул в карман.)

СЛАВА. Это тети Томы.

ИЛЬИН. Не важно. (Оглядывается.)

СЛАВА (что-то поняв). Тетю Тому не подождете?

ИЛЬИН. Она внизу уже, в парадном. Ну, будь. Прощай, старик.

СЛАВА. Она же будет психовать, если вы так, не прощаясь, уедете. Вы же знаете ее.

ИЛЬИН. Не будем препираться. Я спешу.

СЛАВА (встал перед дверью). Александр Петрович, вы неправду говорите. В чем дело? Откройтесь, я – могила.

ИЛЬИН. Слушай, не чуди, у меня поезд. (То ли шутливая, то ли серьезная борьба у двери.) Ты что, свихнулся?

СЛАВА. Неужели вы Томку испугались? Боитесь, что она вас не отпустит? Не бойтесь, слова не скажет, голову даю! А подождать ее вам придется.

ИЛЬИН. Ультиматум?

Короткая схватка. Ильин отшвырнул Славу в сторону. Слава тут же вскочил, снова вцепился в Ильина.

СЛАВА. У нее, кроме вас, никого никогда не было! В таких случаях надо хотя бы попрощаться!..

Ильин вынес Славу на себе в прихожую. Вскоре Слава влетел в комнату, растянулся на полу. Потом встал, пожал плечами, криво усмехнулся. Сел на письменный стол, задумчиво засвистел. Входит Тамара.

ТАМАРА. У нас дверь открыта.

СЛАВА. Закрой.

ТАМАРА. А где Александр Петрович?

СЛАВА. Он сказал, что ты ждешь его внизу. Ты разве не проводила его?

ТАМАРА (молчит, с сумкой в руке. Подошла к столу, машинально выложила покупки). Проводила. (Пошла к двери.)

СЛАВА. Тетя Тома!

Тамара остановилась.

Не унижайся, не бегай за ним.

Тамара начала медленно, методично прибирать комнату. Достала с полки папиросы, закурила. Включила рефлектор, села на скамеечку и, не сняв пальто, принялась накручивать волосы на бигуди.

Свет гаснет. Занавес.

Женщина.

Преклонение и жалость…

Четвертый вечер

Вешалка, сундучок (из тех, что стоят в прихожей). Звонит телефон. В накинутом на плечи пиджаке выходит Ильин, снял трубку.

ИЛЬИН. Да… Ленинград… Тимофеева?.. Сейчас. Миха, тебя. Эй, телефон!

Из комнаты выходит Тимофеев, всклокоченный, хмурый человек в пижаме. Хочет взять трубку, но в это время позвонили в дверь.

ТИМОФЕЕВ. Кто там?

ГОЛОС Тамары. Извиняюсь. Тимофеев Михаил здесь живет?

ТИМОФЕЕВ. Здесь.

Ильин панически замотал головой и замахал руками, опустил трубку на рычаг и пошел в комнату, от двери шепнув: «Меня здесь нет». Тимофеев открыл дверь. Вошла Тамара.

ТАМАРА. Простите, не знаю вашего отчества. Я так поздно… Но бывает – приходится… Я хотела у вас справиться насчет Ильина, Александра Петровича.

ТИМОФЕЕВ (неопределенно). Александра Петровича?

ТАМАРА (очень вежливо). Вы с ним в институте учились.

ТИМОФЕЕВ. Ах, Сашка! Да, учился. Он что, сейчас вам нужен? Немедленно?

ТАМАРА. Нет, зачем же! Я только хотела спросить. Извините, что так поздно.

ТИМОФЕЕВ (посмотрел на часы, поднес к уху, потряс). Вчера починил, сегодня стоят.

ТАМАРА. У нас часто так бывает, починят…

ТИМОФЕЕВ. Что?

ТАМАРА. Говорю: починят, а как часы идут – это их не интересует.

ТИМОФЕЕВ (передернулся). Не топят, черти. Посидите, накину что-нибудь.

Тимофеев исчез. Тамара присела на сундучок. Некоторое время сидит одна, чопорная от неловкости. Тихо, по-ночному, из репродуктора звучит музыка.

Тимофеев, утепленный, вошел снова.

ТИМОФЕЕВ (сухо). Ну, что вам?

ТАМАРА. Я хотела спросить насчет Ильина. Не знаете, где он сейчас?

ТИМОФЕЕВ (быстро). Ну был он у меня, заходил.

ТАМАРА. Когда?

ТИМОФЕЕВ. Число не записал, дней, может, десять…

ТАМАРА. А он не обещал к вам прийти?

ТИМОФЕЕВ. Не обещал.

ТАМАРА. И адрес не оставил?

ТИМОФЕЕВ. И адрес не оставил.

ТАМАРА. Хм. Называется, друзья. Как же вы встретились и ничего не спросили… (Направляется к выходу. Но у двери повернулась.)

ТИМОФЕЕВ. Ну, я его спрашивал, как, что, он меня спрашивал, что, как…

ТАМАРА (вернулась). Ну, и как же у вас, что?

ТИМОФЕЕВ. Вот, приехал в командировку, остановился у родичей. Так что вы меня случайно застали. (Телефонный звонок.) Да!.. Тимофеев слушает… Подгорск? Алло! Где же ваш Подгорск?.. Да никто не вешает трубку!.. Жду, жду…

ТАМАРА. Значит, вы тоже на Подгорском комбинате работаете?

ТИМОФЕЕВ (с трубкой). Я тоже. А кто еще?

ТАМАРА. Ну как же, Ильин!

ТИМОФЕЕВ. Ах, Ильин! Что ж, возможно.

ТАМАРА. Что значит возможно, неужели вы не знаете? Вы кем работаете?

ТИМОФЕЕВ. Я? Главным инженером.

ТАМАРА (подозрительно). Странно. Очень странно. А Ильин?

ТИМОФЕЕВ. Что – Ильин?

ТАМАРА. Он тоже в Подгорске?

ТИМОФЕЕВ. Нет, Ильин – он не знаю где.

ТАМАРА (что-то поняла). Так.

ТИМОФЕЕВ (в трубку). Да, Тимофеев… Ладно, я тебя слышу хорошо, говори… Так… Порядок… Уже договорились… Уже!.. Глухая тетеря… Буду двадцатого, вышли машину… Все, бывай. (Повесил трубку.) А вы, собственно, кто ему будете, жена?

ТАМАРА. Я? Нет, просто знакомая.

ТИМОФЕЕВ. Сочувствую.

ТАМАРА. Чему же вы сочувствуете?

ТИМОФЕЕВ. Ладно, сейчас не время, как-нибудь на досуге.

ТАМАРА. А все-таки. Меня это интересует. Раз уж начали – договаривайте.

ТИМОФЕЕВ. Ничего я не начинал, не люблю вмешиваться в чужие дела.

ТАМАРА. Может быть, вы намекаете, что он безалаберно живет?

ТИМОФЕЕВ. Странная вы женщина, ни на что я не намекаю.

ТАМАРА. Или вы намекаете, что он неуравновешенный человек, вспыльчивый, что его даже из института исключили, так он не виноват. Этого декана, которому Саша тогда нагрубил, его и сейчас все студенты не любят… Ну хорошо, если даже тогда Саша совершил ошибку… Но он правильно говорил: «Заслуга не в том, чтобы не делать ошибок, а в том, чтобы вовремя их исправлять».

ТИМОФЕЕВ. Что же не исправил?

ТАМАРА. А вы ему завидуете?

ТИМОФЕЕВ. Чему же завидовать, любопытно.

ТАМАРА. А зато… А зато он талантливый! Его даже в школе называли «химик-гуммиарабик» – такие у него были способности! И в институте не вы ему помогали, а он вам!

ТИМОФЕЕВ (усмехнулся). Помнит.

ТАМАРА. Он не хвалился, просто к слову пришлось… Теперь я понимаю, почему он от меня ушел. Ничего не объяснил. Все-таки обидно. Обо мне совсем не подумал. И вот я за ним бегаю. Вы скажете, что я унижаюсь. Может быть. Но ведь я не о себе думаю, а о нем! Хотя так, наверно, всем кажется.

ТИМОФЕЕВ. Ну успокойтесь, успокойтесь, будет вам…

ТАМАРА. Я ведь, в сущности, живу одна. В будни ничего – работа у меня интересная, ответственная, все время чувствуешь себя нужной людям. А в праздник плохо. Никуда идти не хочется. Все парами, парами, только ты одна. Один раз еду в трамвае и думаю: «Вот бы ехать, ехать, никуда не приезжать». Представляете? А дома так вдруг худо сделается, что вот пол натерт, и все на месте… Расшвыриваешь вещи по комнате, а потом от этого еще хуже, опять порядок наводишь. (Застегнула пальто.)

ТИМОФЕЕВ. Шея-то открыта, надует.

ТАМАРА. Ничего. Шарфик куда-то делся.

(Тимофеев снял с вешалки шарф, накинул ей на шею.)

Что вы? Зачем?

ТИМОФЕЕВ. На память.

ТАМАРА (возвращает). Не надо.

ТИМОФЕЕВ. Подождите, я вас провожу.

ТАМАРА. Не надо.

ТИМОФЕЕВ. Хоть адресок оставьте, что-нибудь узнаю – зайду скажу.

ТАМАРА. Адрес простой: Восстания, двадцать два, квартира два. Запомните? До свидания.

Тамара ушла. Тимофеев, хмурый, сидит на сундуке, закурил. Из комнаты вышел Ильин. Смотрит на Тимофеева молча.

ИЛЬИН. Да, забавная ситуация…

ТИМОФЕЕВ. Куда забавней.

ИЛЬИН. Помню, ранило меня – трясусь в медсанбатской машине, прижался к борту. Осколок попал в легкое, чувствую: чуть наклонишься – и кровь хлынет горлом. Так, думаю, долго не проживешь, гроб. И только одна мысль была в голове: если бы мне разрешили прожить еще один год. Огромный год. Миллион вот таких бесконечных минут. Что бы я успел сделать за этот год! Я бы работал по шестнадцать, по двадцать часов в сутки. Черт его знает, может быть, я сумел бы сделать что-нибудь стоящее!.. (Сморщился, замотал головой.) А ты красноречиво описал. Сволочь все-таки.

Тимофеев не отвечает.

И зачем ты, объясни ради всего святого, рассказал ей свою биографию? Какое ей дело до того, главный ты инженер или не главный? Да еще в Подгорске? К чему ей твой адрес? Почему ты не рассказал заодно, какая у тебя зарплата и сколько у тебя было знакомых женщин? Я тебя что просил: скажи – никого здесь нету, ничего не знаю. Простая вещь. Нет, надо же тррр… тррр… Трепло!

ТИМОФЕЕВ. Я в жизни никому не врал. Не умею, и больше ты меня не заставишь!

ИЛЬИН. Не ори, стариков разбудишь.

ТИМОФЕЕВ. Вот мой совет: беги за ней, валяйся в ногах.

ИЛЬИН. Исключено.

ТИМОФЕЕВ. Почему?

ИЛЬИН. Видишь ли, есть женщины с ямочками на щеках, есть без ямочек. Тамара – единственная женщина в мире с ямочкой на одной щеке.

ТИМОФЕЕВ. Не балагань.

ИЛЬИН. Понимаешь, я ей наврал. Брякнул, что я главный инженер. Ну, знаешь, я ведь раньше в ее глазах был этакий Менделеев. Не стоит, думаю, разочаровывать. Потом смотрю – дело-то серьезней, чем я предполагал. Рано или поздно карты придется раскрыть. Что делать? Сознаться. А позор? Пускай лучше думает, что я этакий отчаянный, безрассудный, ну непрактичный – это женщины прощают. Надоело, говорю, все это, махнем куда-нибудь к дьяволу на Север… Вот, если бы она согласилась, я бы и взял ее к себе, а потом бы как-нибудь обошлось. Так нет, сначала ей надо выяснить, рассудить, вникнуть во все обстоятельства моей жизни. А я не хочу, чтобы она вникала! Я имею право жить, как мне нравится, и ни перед кем не отчитываться. В том числе и перед тобой. Обличитель! Из высших соображений плюнул женщине в душу. Гордись! И вообще ты мне надоел, я от тебя ухожу.

ТИМОФЕЕВ. Куда же ты сейчас пойдешь – ночь!

ИЛЬИН. Не погибну. (Надел пальто, ушел.)

Пятый вечер

Вы замечали, сколько солнечного света может вместить ледяная сосулька? Одна за другой с нее падают капли, а она все сверкает! Нет, еще не весна, до нее далеко. Еще и сессия не кончилась.

Комната Тамары. Слава занимается, Катя в сторонке играет на гитаре.

СЛАВА. На Луне есть притяжение, только в шесть раз меньше.

КАТЯ. Да? А мне говорили…

СЛАВА. Весомость исчезает в той точке, где притяжение Земли и Луны уравновешивается.

КАТЯ. В атмосфере?

СЛАВА. Там уже нет атмосферы – безвоздушное пространство.

КАТЯ. Да? А мне говорили… Слава!

СЛАВА. Что?

КАТЯ. Не возвращался?

СЛАВА. Гарун бежал сильнее лани, быстрей, чем заяц от орла.

КАТЯ. Куда бежал?

СЛАВА. В неизвестном направлении. Можно о чем-нибудь другом?

КАТЯ. Пожалуйста. Ты читал, сегодня в газете про вас пишут.

СЛАВА. Про кого, про нас?

КАТЯ. Про химическую промышленность. Громадные перспективы.

СЛАВА. Перспективы – будь спокойна. Химия – наука будущего. Самая абстрактная и в то же время самая практическая из наук.

КАТЯ. Когда теплотехнику сдаешь?

СЛАВА (сморщился). Обязательно надо какую-нибудь гадость сказать! Еще конспекты надо переписывать. А время?

КАТЯ. У Лидочки попроси.

СЛАВА. Просил.

КАТЯ. Испортилась самописка?

Пауза. Слава встряхнулся, разгоняя дурные предчувствия, подошел к Кате.

(Отстранилась.) Руки!

СЛАВА. Пошла ты к черту!

КАТЯ. Ты думал, со мной проще, чем с твоими студентками? Нет, со мной не проще, придется тебе разочароваться.

Слава вернулся к столу.

Слава, а вот ты, наверно, думаешь, что у меня нетрудная работа. Неправильно! Зависит от того, как ее выполнять. Меня знаешь как абоненты любят. А главное – очень перспективная работа. Я могу вырасти до диспетчера. Не знаю, мне жалко, что ты недооцениваешь мою специ– альность.

Входит Тамара.

ТАМАРА. Ко мне никто не приходил?

СЛАВА. Никто не приходил и не придет.

ТАМАРА. Видишь ли, Александр Петрович еще не уехал, а мне очень нужно видеть его по делу.

СЛАВА. По какому делу? Зачем тебе его нужно? Да я тебя запру в комнате, как помешанную.

ТАМАРА (печально). Что он тебе сделал, что ты так на него злишься?

СЛАВА. Все-таки жизнь – зловещая штука. Одного поломала, другую согнула.

Тамара скрылась за ширмой, легла на кровать.

КАТЯ (подошла к ширме). Между прочим, я знаю один адрес, там о нем можно справиться.

СЛАВА. Твое дело сторона.

Тамара поднялась на кровати.

КАТЯ. Он по телефону говорил, с переговорного, я слышала.

СЛАВА. Учти – существует тайна телефонных переговоров.

КАТЯ. Да я не хочу слышать, а слышу. Даже самой неприятно. Он в «Гастроном» звонил, на угол Литейного и Пестеля. Ты скажи ей, может, она сходит.

СЛАВА. Из себя небесное создание строишь, а другие пускай бегают, унижаются.

КАТЯ. И пускай спросит Зою из бакалеи. Уж у нее что-нибудь узнает, либо хорошее, либо плохое.

Слава снова принимается за занятия.

ТАМАРА. Может, чаю выпьете?

КАТЯ (села к столу). С удовольствием.

СЛАВА. Кате пора домой.

Катя посмотрела на Славу. Сорвалась, схватила пальто и, не надев его, выбежала.

ТАМАРА. Зачем ты так?

СЛАВА. Болтает лишнее. (Ушел к себе.)

Тамара тихо встает, одевается и уходит в «Гастроном» на угол Литейного. Свет гаснет. Конторка «Гастронома». За столом сидит Зоя в белом халате поверх пальто. В руках у нее стопка листочков с экзаменационными билетами. Она тасует их, как колоду карт. Открыла верхний листочек, прочитала.

ЗОЯ. «Вафли. Характеристика, качество, сортность». (Задумалась.) Вафли – мелкопористые пластинки с ячеистой поверхностью. У них должен быть свойственный им запах. (Сбросила на счетах костяшку. Недовольна собой, покачала головой. Снова перетасовала билеты, открыла верхний.) «Десертные крепкие вина». Из десертных крепких вин наиболее характерное – это являются портвейны «Массандра» и «Ливадия». (Еще костяшка.)

ЖЕНСКИЙ ГОЛОС. Зойка!

ЗОЯ. Чего тебе?

ГОЛОС. Там к тебе пришли. Здесь ты, нет – как сказать?

ЗОЯ. Кто?

ГОЛОС. Говорят – знакомые.

ЗОЯ. Пропусти.

Входит Ильин. Воротник поднят – на улице холодно. Поставил чемодан. Взвесился на товарных весах, покачал головой.

Вот не ожидала. Ну, как знакомая приняла, не обидела?

Ильин сел на стул.

Что это у вас меланхолия? В наше время вы должны быть оптимистом. Берите от жизни все!

ИЛЬИН. Все взял, ничего не осталось.

ЗОЯ. Прогнала вас мадама?

ИЛЬИН. Прогнала.

ЗОЯ. Ну, расскажите про ваше расставанье. Я люблю, когда рассказывают про расставанье.

Ильин молчит, присвистывает.

Мужчина в расцвете лет. Стыдно. У вас еще все впереди.

ИЛЬИН. У меня все впереди. И в семнадцать лет было все впереди, и сейчас все впереди.

ЗОЯ. Вам ли жаловаться. Сколько вы насмотрелись в жизни. Не хуже Максима Горького.

ИЛЬИН. Максим Горький тридцать томов написал.

ЗОЯ. Ну и что, не у всех способности. У меня тоже не лучше. Учу-учу, а что толку? Другому поставят вопрос, он и пошел, и пошел, а я сразу все выложила и молчу. Говорят – мало.

ИЛЬИН. Ты не знаешь, каким я был прежде, чего только мне не пророчили. И вот такой камуфлет.

ЗОЯ. Она хоть интересная?

ИЛЬИН. Кто?

ЗОЯ. Ваша мадама. Имейте в виду, неинтересная женщина – все равно что глупый мужчина.

ИЛЬИН. Совсем я тут с вами развинтился. Пора домой. Домой, за работу.

ЗОЯ. Желаю успеха. Труд создал человека.

ИЛЬИН. Пора, пора. Уже нам в лица дует воспоминаний слабый ветерок…

ЗОЯ. А у меня идея. Давай поцелуемся?

ИЛЬИН. В следующий раз.

ЗОЯ. Испугался, я пошутила. Знаешь, почему я такая легкомысленная? Оказывается, мой родной прадедушка был француз. Вот честно скажу: не терплю я эти симфонии – я ее уважаю, я ее обожаю, я ее ублажаю…

ИЛЬИН. Помолчала бы.

ЗОЯ. Чего мне молчать, я у себя.

ИЛЬИН (встал). Э-эх!

ЗОЯ. Куда собрался?

ИЛЬИН. Пойду.

ЗОЯ. Совсем?

ИЛЬИН. Совсем.

ЗОЯ. Зачем же приходил?

ИЛЬИН. Попрощаться. (Помахал железнодорожным билетом.)

ЗОЯ. Прощайся…

Прощаются за руку. Ильин уходит.

(Кричит ему вслед.) Ну и шут с тобой, шагай – не оглядывайся. Эх ты! Куда бежишь, чего ищешь?.. (Прислушалась. Ильин не отвечает. Села за столик, перетасовала экзаменационные билеты.) Так. Виноград. Ну, стандартный виноград, он должен соответствовать своему стандарту. Большинство винограда упаковывается в решета. (Щелкнула на счетах.) Так. Витамины. В одна тысяча восемьсот восьмидесятом году ученый Лукин доказал, что есть витамины. Витамин Е предохраняет от нервной системы. (Еще костяшка.)

Входит Тамара.

Вы ко мне?

ТАМАРА. К вам. По личному делу.

ЗОЯ. Присаживайтесь. Только коротко, у меня экзамены завтра – повышение квалификации. Такие вопросы – прямо на министра торговли.

ТАМАРА (села). Мне нужно найти Александра Петровича.

ЗОЯ. Извините, какого Александра Петровича?

ТАМАРА. Ильин его фамилия.

ЗОЯ. Сашка, что ли?

ТАМАРА. Саша.

ЗОЯ (поняла, с кем говорит). А, звезда скатилась. Значит, вы его ищете.

ТАМАРА. У меня к нему дело.

ЗОЯ. Так. Значит, сбежал.

ТАМАРА. Я знаю, что он здесь бывает.

ЗОЯ. Раньше надо было держать. После драки кулаками не машут.

ТАМАРА. Мне надо его видеть, ненадолго.

ЗОЯ. Значит, он тебе тоже мозги крутит.

ТАМАРА. Как вы странно говорите.

ЗОЯ. Слушай, подруга, здесь не оторвется, он крепко на якоре стоит.

ТАМАРА. Меня это не интересует. У меня к нему личное дело.

ЗОЯ. И у меня не общественное.

Смотрят друг на друга.

ТАМАРА. Так вы передайте ему, пожалуйста, что я хочу его видеть.

ЗОЯ. А кем вы ему приходитесь?

ТАМАРА. Просто знакомая. Старая знакомая.

ЗОЯ. Чудно! Я вот – новая знакомая, а он мне все рассказывает о себе. А старая знакомая приходит ко мне спрашивать, что с ним да где он.

ТАМАРА. Да, он мне не все рассказывает. Может быть, стыдится.

ЗОЯ. Ах-ах! Когда любят – не стыдятся. Любовь – бесстыдное чувство, учтите… Да вы и не подходите друг к другу, ну нисколечко! Он же все равно через месяц вам изменять начнет. Вам это будет непереносимо. А я прощу. (Постепенно возбуждается.) Ведь он сам не соображает, что ему нужно! У него про вас еще воспоминания юности, вот что его волнует! А я виновата, что он тогда познакомился не со мной, а с вами? Я получше вас была, уж поверьте. (Роется в сумочке.) Вот, посмотрите, какая я была.

ТАМАРА (не без яда). Да, вы сильно изменились.

ЗОЯ. Все равно мне до вас далеко. Неужели вы ни разу не задумались о своем возрасте?

ТАМАРА (легко). А что, говорят, я хорошо сохранилась.

ЗОЯ. Не верьте, они преувеличивают. (Сочувствуя.) Замуж тебе надо, вот что. За хорошего человека. Эх, в Индию бы тебе. Там, говорят, на одну женщину полтора мужчины приходится. Хоть половинка бы досталась.

ТАМАРА. Так вы передадите ему, не забудете?

ЗОЯ. Думаешь – прибежит?

Тамара молчит.

ЗОЯ. Ну, надейся, надейся.

ТАМАРА. До свидания.

ЗОЯ. Только передать-то не придется. Нет его у тебя, нет и у меня.

ТАМАРА. Как – нет?

ЗОЯ. Вот так. Ищи-ищи. Найдешь – привет передавай.

Тамара уходит.

Так. Крахмал. (Припоминая.) Крахмал – это мельчайшие частички, которые незаметны простым вооруженным глазом. (Посмотрела в тетрадку, поправилась.) Невоору– женным! (И заплакала.)

За столиком, в вокзальном ресторане. Ильин. Входит Катя с номерком в руках.

КАТЯ. Товарищ Ильин!

ИЛЬИН. О!..

КАТЯ. Пойдемте отсюда.

ИЛЬИН. Откуда ты, прелестное дитя?

КАТЯ. Я? С переговорного.

ИЛЬИН. А как ты сюда попала?

КАТЯ. Я? Шла мимо, а вы у парадного стоите, где Тамара Васильевна живет.

ИЛЬИН. Ничего я не стоял.

КАТЯ. А может, и не стояли, мне показалось. Вот эту селедку можно съесть, а графинчик давайте я отнесу обратно. Вы же его не тронули, буфет обязан принять.

Ильин налил себе стопку, выпил.

Товарищ Ильин! Не надо! Ведь с этого все и начинается. Вы не видели научный кинофильм «Это мешает нам жить»? Идемте отсюда, здесь неудобно девушке сидеть. Что обо мне подумают?

ИЛЬИН. Никогда не думай, что о тебе думают, учись не зависеть от чужого мнения.

КАТЯ. Как же не думать? Мы же не одни живем, в человеческом обществе…

Ильин налил себе еще.

Александр Петрович, не надо! Идемте лучше к Тамаре Васильевне, она зачем-то хотела вас видеть.

ИЛЬИН. Ай трай ту ду май бест.

КАТЯ. Что?

ИЛЬИН. Ради вас сделаю все, что в моих силах.

КАТЯ. Спасибо.

ИЛЬИН. Только не это.

КАТЯ. Почему? Странный человек… Как она вас любит! Это раз в жизни бывает, и то не со всяким. Другой и так проживет и думает – все в порядке. Где-то я читала, что любви нет, есть одна симпатия. Неправда! Разве что-нибудь сравнится с любовью? Без нее человек высыхает.

ИЛЬИН. Раз так – выпьем за Тамару Васильевну!

КАТЯ. Ах так! Тогда я тоже буду пить. Сколько вы – столько и я.

ИЛЬИН. Хвалю. (Наливает ей.)

КАТЯ. Только мне нельзя, я сразу пьяная буду. (Выпили. Катя задохнулась, торопливо закусила.)

ИЛЬИН. Да, надо привыкать к мысли, что лучшее уже позади.

КАТЯ (выпив, начала соглашаться). А что, правда. Я ведь тоже не такая молодая. Мне девятнадцать лет, а у меня уже нервы портятся.

ИЛЬИН. Ты насчет Тамары Васильевны говорила.

КАТЯ. Я? Не помню.

ИЛЬИН. По идее можно жить только с такой женщиной, которая высекает из твоей души искры.

Катя. По-моему, Тамара Васильевна именно высекает.

ИЛЬИН. Началась война – она одна меня провожала. Сидим на машинах, женщины кругом ревут, а она смотрит снизу вверх и говорит: «Видишь, какая у тебя будет бесчувственная…» – и запнулась. Спрашиваю: «Что?» Моторы тарахтят, не слышно. «Что ты сказала, не понял!» – «Я сказала: видишь, какая у тебя будет бесчувственная жена». Машины тронулись, она бежит сзади. Бежит и молчит. Потом мотор, что ли, заглох – остановились. И она остановилась. Прислонилась к водосточной трубе, смотрит. Опять поехали, она опять побежала. Потом отстала… (Налил себе.) А тебе хватит.

КАТЯ. Вы пьете – и я буду пить! (Расхохоталась.) У нас одна девочка остригла косы, надела кофту в обтяжку, юбку с разрезами – у нее сразу мальчики появились. Скажите, почему это? Мальчишки тоже есть не лучше. Он с тобой знакомится и уже заранее спрашивает, где ты живешь – боится, что далеко провожать… Александр Петрович, когда я его увидела – у меня в груди как будто колокол ударил!

ИЛЬИН. Кого увидела?

КАТЯ. Кого? Славку.

ИЛЬИН. Вот видишь, а ты сидишь здесь. Иди к нему. А то знаешь есть такое словечко: «поздно». Ничего, еще узнаешь! Ты слушайся меня. Самые хорошие советы дают неудачники.

КАТЯ. Почему же вы неудачник? Вы – большой человек. Как вы в химии разбираетесь! Слава говорит – это сейчас редкость.

ИЛЬИН. Химия, Катенька, – это всего-навсего мечта. Химия – синяя птица. А у черта на куличках есть поселок Усть-Омуль. И морозы там – за сорок градусов, туман над землей стоит, молоко. Дунешь – гул идет, будто паровоз свистнул, воздух замерзает. Машину с места не сдвинешь, нет сцепления с почвой, от скатов резина кусками отваливается. А ты знай целый день крути баранку. А срочный рейс – и ночь не поспишь. Пожевал, не выходя из кабины, и дальше газуй. А то застрянешь в тайге, километров пятьсот от поселка, и жди, пока откопают. Вот она, шоферская работенка.

КАТЯ. Значит, вы все наврали? Вы шофер.

ИЛЬИН. Теперь заведующий гаражом. Крупная должность.

КАТЯ. Зачем же вы наврали?

ИЛЬИН. Только ради мелкого тщеславия.

КАТЯ. Значит, вы хотели ставить себя выше других?

ИЛЬИН. Ну, потолковали – довольно. Иди, Катя.

КАТЯ. А вы?

ИЛЬИН. А я посижу.

КАТЯ. Одна не пойду.

ИЛЬИН (с досадой). А!..

Опрокинул рюмку. И Катя опрокинула. Стукнул ею о стол. И Катя стукнула. Смотрят друг на друга молча.

Комната Тамары. Тетку и племянника мы застаем в той мизансцене, в какой остановил их разговор: она – со скатертью, которую начала складывать, он – с развернутым листом ватмана.

ТАМАРА. Они уже сидят на машинах, все кругом плачут. А я ему говорю: «Видишь, какая у тебя будет бесчувственная жена…» Славик, ты не злись. Ведь кончено!

СЛАВА. А если кончено, зачем предаваться воспоминаниям?

ТАМАРА. Потому и предаюсь. Раньше ведь не предавалась. Машины тронулись, и я побежала. Потом их машина почему-то стала, и я остановилась, смотрю на него. Опять поехали, я опять побежала.

СЛАВА. Я только одного не пойму. Это в романах влюбляются неизвестно за что, а в жизни все-таки любят за что-то.

ТАМАРА. Нет, Слава, он не такой человек, как тебе кажется. Совсем не такой, совсем не такой!

СЛАВА. Завидую людям, которым все нравится.

ТАМАРА. Мне давно уже не все нравится.

СЛАВА. Прогресс.

Тамара. Ну и что же, людям часто казалось, что плохого в жизни больше, чем хорошего. Но вот прошло время – и что на поверку? Ленин, Джордано Бруно, Пушкин – люди их вечно будут помнить! А разные инквизиторы, гонители, цари – почти все забыты. Только отдельных представителей еще по истории проходят, да и то путают, какой царь после какого шел.

СЛАВА. А ты не лишена логики.

И, одновременно замолкнув, они, как на ожившем кинокадре, продолжают прерванные занятия.

ТАМАРА (рассеянно). Как там твои профсоюзные дела?

СЛАВА. А никак. Что я, буду за всех вкалывать? Называется выборы! Все себе самоотводы дали: один говорит – поет в хоре, другой говорит – за городом живет, третья говорит – меня нельзя выбирать, я подавляю инициативу других. Так не подавляй! А я на минутку вышел – бац! – выбрали!

ТАМАРА. Стыдно говорить такие слова! Студенты съехались бог знает откуда, некоторые живут на частных квартирах. Ты же лучше знаешь, кто нуждается в общежитии, кто нуждается в помощи из директорского фонда. Есть такие, что стесняются, ни за что сами не скажут. А культмассовая работа? Особенно для иногородних. Сходить вместе то ли в театр, то ли в музей… Экскурсии по памятным местам, то ли пешком, то ли на автобусе. У профкома есть средства, чтобы это оплатить. А ты? Какой эгоист!.. Завтра принесу тебе форму: экран уплаты членских взносов. Повесишь на стенку, чтобы все видели.

СЛАВА (вздохнул). Ладно.

ТАМАРА. Приберу там у вас. (Уходит в другую комнату.)

СЛАВА. У нас. Сколько вас. Раз.

Звонок в дверь. Тамара вернулась в комнату.

ТАМАРА. Это он! (Опустилась на стул.)

СЛАВА. Открыть?

ТАМАРА. Подожди. Егор Иванович откроет.

Сидят молча. В прихожей послышался голос Кати.

СЛАВА. Катя твоя пришла.

Тамара снова скрылась в соседней комнате. Вошла Катя. Она сильно навеселе.

КАТЯ (сразу же от двери, предупреждая). Я не к тебе пришла. (Приблизилась к столу. Надувшись, разглядывает чертеж.) Опять на Лидочку ишачишь? Давай-давай.

СЛАВА. А ну дыхни.

Она дыхнула.

Где нализалась?

КАТЯ. А тебе какое дело? (Надменно протянула руку, указала на свой платочек, который не без умысла уронила.) Подыми!

Слава поднял.

Стул!

Слава подвинул стул.

Не сюда, туда! (Слава отнес стул к стене.)

(Напевая, прошлась по комнате в танце.) Ой, что я пою! Нужно чардаш. (Пляшет перед Славой.) Что же, долго я так буду? Теперь ты пляши!

СЛАВА. Обалдела?

КАТЯ. Ты должен исполнять, что тебя просят женщины. А то я уйду. Руки вот так. К себе, от себя, к себе, от себя! Понял?

Входит Тамара.

ТАМАРА. В чем дело?

КАТЯ (Тамаре). У него есть данные, только ему надо систематически заниматься. (Славе.) Воды!

Слава подал ей стакан воды.

Выпей!

СЛАВА (ставит стакан). Ну знаешь…

КАТЯ. Тамара Васильевна, у меня к вам дело, очень важное. А если я лягу, можно?

Тамара. Ложись на мою кровать, сейчас дам укрыться.

КАТЯ (Славе). Что-нибудь укрыться, слышал?

Слава принес одеяльце. Катя легла, он укрыл ее.

Теперь достань у меня из пальто тетрадку. В кармане.

Слава достал толстую тетрадь.

Тебе!

СЛАВА (открыл тетрадь). Что это?

КАТЯ. Убиралась у твоей Лидочки, обнаружила ее конспекты знаменитые по теплотехнике. Я их тебе переписала.

СЛАВА. Что, за весь семестр?

КАТЯ. От нечего делать.

СЛАВА. Сколько же времени ты угрохала на эту халтуру?

КАТЯ. Ночь одну просидела. У меня все равно бессонница была. А почему ты говоришь – халтура? Разве тебе это не нужно? Ведь сессия.

СЛАВА (задумчиво, на мотив «Сесибон»). Сес-си-я! Та-ра-рам, та-ра-рам… Спасибо.

КАТЯ. Что стоишь? Иди учись!

Слава, листая тетрадь, ушел в соседнюю комнату.

Что я хотела сказать?.. Тамара Васильевна, вот что: Александр Петрович вам не пара. И он сам это прекрасно понимает. Я читала такое изречение: «На могиле человека надо писать не то, кем он был, а то, кем он мог быть».

ТАМАРА. На какой могиле? Что с ним случилось?

КАТЯ. Ничего не случилось – это цитата. Тамара Васильевна, во-первых, он врун. Оказывается, он на автобазе работает где-то на Полярном круге. Температура ниже сорока градусов. И в такой холодище он должен ехать по тайге.

ТАМАРА (тряхнула ее за плечи). Где ты его видела? Он не уехал? Где он сейчас?

КАТЯ. Не знаю. Он меня довел до вашего дома и куда-то пошел. Тамара Васильевна, вы меня взболтали – не поймешь, где желток, где белок, я теперь гоголь-моголь. Можно я посплю немного?

Звонок в наружную дверь. Тамара метнулась открывать, но вернулась к зеркалу, торопясь, подкалывает волосы. Постучали.

ТАМАРА. Да.

Вошел Тимофеев.

ТИМОФЕЕВ. Приветствую. Не помешал?

ТАМАРА. Что вы? Раздевайтесь.

ТИМОФЕЕВ. Не стоит, я на минутку. (Но разделся.)

ТАМАРА. Садитесь.

ТИМОФЕЕВ. Рассиживаться некогда. (Но сел.) Вижу свет в окошке – решил посмотреть что, как. Значит, вы здесь обитаете? А там кто?

ТАМАРА. Там племянник.

ТИМОФЕЕВ. А это что? (Включил рефлектор. Он вспыхнул и перегорел.)

ТАМАРА. Это рефлектор. Вы его пережгли.

ТИМОФЕЕВ (рассматривает рефлектор). Ничего, возьму с собой, починю.

ТАМАРА. Не стоит, племянник починит. Слава!

Входит Слава с раскрытой тетрадью.

СЛАВА. Катя спит? Тетя Тома, понимаешь, что она сделала? Передула лекции по теплотехнике за весь семестр. Тут же формулы, адский труд! Это знаешь героический поступок, за это можно представить к награде.

ТАМАРА. Не трещи – разбудишь.

СЛАВА. И главное – ничего не перепутала, действительно у нее, что ли, способности? Может быть, она самородок? При такой внешности это редкость, правда? У нее, в сущности, очень выразительная внешность, ты заметила?

ТАМАРА. Ладно, иди занимайся. Уже есть конспект – не теряй времени.

СЛАВА. Проснется – крикни мне. (Ушел.)

Тамара подошла к спящей Кате, поправила одеяло. Та проснулась.

КАТЯ. А Слава где?

ТАМАРА. В той комнате.

КАТЯ. Я его, кажется, обидела. Вы не помните, что я ему говорила?

ТАМАРА. Не помню.

КАТЯ. Пойти, что ли, извиниться. (Надела туфли, подошла к двери в соседнюю комнату, остановилась.) Тамара Васильевна, он в каком месяце родился?

ТАМАРА. В марте.

КАТЯ. Я на четыре месяца его старше. Нехорошо?

ТАМАРА. Ерунда.

КАТЯ. Вы думаете? (Пошла к Славе.)

ТИМОФЕЕВ (разбирая рефлектор за столом). У вас плоскогубцев не найдется?

ТАМАРА (рассеянно). Найдется.

ТИМОФЕЕВ. А может, отвертка есть?

ТАМАРА. Есть.

ТИМОФЕЕВ. Не дадите мне?

ТАМАРА (не двигаясь). Дам… Вы пришли что-то мне сказать?

ТИМОФЕЕВ. Да, собственно, поинтересоваться. Ильин к вам не заходил?

ТАМАРА. Александр Петрович? С какой стати!

ТИМОФЕЕВ. И вы не знаете, где он?

ТАМАРА. У меня поважнее заботы есть. Столько дел – успевай поворачивайся. Знаете, как на участке? Девушки вон из десятилетки пришли. Есть такие: куда ни поставишь – они не справляются. Одна – чересчур тихая, другая – чересчур боевая, на смену прямо с катка заявилась. Такой завал устроила! Я ей говорю: «Коньки выкину и проценты сниму».

Звонок. Тамара вышла, открыла дверь, вернулась обратно. За ней вошел Ильин.

(Просто.) Ты разве не уехал?

ИЛЬИН. Завтра.

ТАМАРА. Если переночевать – комната свободна.

ИЛЬИН (Тимофееву). А! Знакомые все лица!

ТИМОФЕЕВ (чинит рефлектор). Привет!

ИЛЬИН (Тамаре). Ты ему не верь. Женатый человек. У него трое детей, куда он их денет?

ТИМОФЕЕВ. Шут гороховый ты все-таки. (Встал.)

ИЛЬИН. Сиди.

Все трое сели. Ильин в пальто сел за стол, Тамара – на подоконник, Тимофеев – у двери, с рефлектором.

Я вот что пришел сказать. Если я не ошибаюсь, вам взбрело в голову, что я, так сказать, неудачник.

Катя и Слава вошли в комнату. Остановились, слушают.

Увы, я лично этого не нахожу. Считаю себя полезным членом общества. И кстати сказать, более полезным, чем вы все, вместе взятые. Так что учтите, друзья, ради вашего удовольствия прикидываться лучше, чем я есть на самом деле, я не собираюсь. Человек должен всегда оставаться самим собой. Самая выгодная позиция. Да, однажды наступает время, когда тянет на родимые места, к старым друзьям. Не получилось? Тем лучше. Запомните: я свободный, веселый и счастливый человек. И еще буду счастлив разнообразно и по разным поводам. Чего и вам желаю. И на том прощайте. (Встал.)

ТАМАРА. Саша, я тебя уважаю.

ИЛЬИН. Ага, ты меня уважаешь. Ты мной гордишься.

ТАМАРА. Да, горжусь.

ИЛЬИН. То-то. Что морщишься, главный инженер? Я тебя шокирую?

ТИМОФЕЕВ. Ничего. Только знаешь я в таких случаях стараюсь не срывать свою злость на других. Особенно на женщинах. Пошли.

ИЛЬИН. Я уйду, когда меня попросит хозяйка. (Тамаре.) Может, мне уйти?

ТИМОФЕЕВ (посмотрел на них внимательно). Ну ладно, сами разберетесь. (Ушел.)

Ильин стоит неподвижно. Потом быстро подошел к Тамаре. Глядя исподлобья, остановился. И сел на стул к ней спиной. Катя и Слава вернулись в свою комнату, уселись рядышком на диван – тихие, сосредоточенные. Ильин, не подымая глаз, повернулся к Тамаре, уткнулся лицом в колени. Тамара сидит не двигаясь.

ТАМАРА. Я знала, что ты придешь. Я знала!

ИЛЬИН. Как это получилось – ты, самая хорошая из всех, и полюбила меня. Восьмое чудо света.

ТАМАРА. Восьмое? А еще какие есть?

ИЛЬИН. Не знаю.

ТАМАРА. Такой честный. Такой умный. Такой хороший. Помнишь, ты предлагал мне ехать куда-то. Что ж, если ты не передумал, я поеду. Ой, что ты мне руки целуешь, они грязные… Ой, что ты кофточку целуешь!..

ИЛЬИН. Ничего, ты не пожалеешь.

ТАМАРА. Не пожалею, Саша, не пожалею!

ИЛЬИН. Ничего, ты еще увидишь.

ТАМАРА. Увижу, Саша, увижу!

ИЛЬИН. Томка! Сколько из-за меня натерпелась!

ТАМАРА. Что ты, обо мне и не думай, я тут хорошо жила. У меня много было счастья в жизни, дай бог каждому. И потом, я вообще никогда не падаю духом. И потом, теперь у нас будет все иначе, все… Завтра воскресенье, можно поехать на озеро Красавица. Там очень хорошо. Я еще там не была, но говорят… И в Павловске очень красиво… Я тоже не была, но говорят… (То ли радуясь, то ли страшась за свое счастье.) Ой, только бы войны не было!..

Назначение

Действующие лица

ЛЯМИН

КУРОПЕЕВ-МУРОВЕЕВ

ОТЕЦ

МАТЬ

НЮТА

САНЯ

ЛЮБА

ЕГОРОВ

Учреждение. Здесь составляют планы, акты, объяснительные записки, считают, пересчитывают.

Здесь сосредоточены, озабочены, недовольны начальством, обедают в столовой через дорогу.

Здесь есть талантливые, средние, неспособные.

Музыка делового дня: треск арифмометров, шелест бумаг, нервные разговоры, женский смех, мелодические звонки машинок…

Рабочий кабинет Куропеева.

КУРОПЕЕВ сидит за столом. Перед ним секретарша НЮТА – привлекательная женщина лет тридцати. Куропеев смотрит на нее пристально и неловко улыбается, как взрослые улыбаются детям. Она смущена, но в меру, как смущаются перед начальником, который уже уходит.

КУРОПЕЕВ. Ну что, рада, что я наконец ухожу? Здорово я тебе надоел?

НЮТА (смущенно). Чем же вы могли мне надоесть? Наоборот… Но за вас я действительно рада. Все-таки это серьезное повышение.

Телефонный звонок.

КУРОПЕЕВ (в трубку). Да… Да, слушаю. (Зажал трубку, Нюте.) Толстяк звонит, проверяет, правда ли, что меня повысили. (В трубку.) Э, милый, это уже не ко мне, уже все, отдал концы. Теперь обращайтесь к Лямину. (Нюте.) Поздравляет, поздравляет! (В трубку.) Спасибо, спасибо, заходите по новому адресу. (Положил трубку.) Ну, теперь уж у тебя будет новый начальник, новый! Дела все расставь по номерам, пускай будет идеальный порядок, чтоб никаких претензий. Ничего, Лямин неплохой мужик, тебе бояться нечего.

НЮТА. А что мне бояться, я свое дело делаю.

Телефонный звонок.

КУРОПЕЕВ. Да. (Нюте.) Помогай ему тут, я за него ручался, я за него отвечаю. (В трубку.) Вот и подумайте сами. Почему я должен за всех думать?.. (Нюте.) Дай-ка приказ насчет Егорова. Черт с ним, избавим Лямина от этой неприятности.

НЮТА. Николай Степанович, а может, не стоит, ему остался год до пенсии?

КУРОПЕЕВ. Не беспокойся, этот старик так умеет бороться за свои права, что нам всем учиться и учиться… (Подписал приказ. В трубку.) А вот это уже не ко мне, дорогой… Что делать, уже все… Да, ни пуха ни пера. К черту.

Входит девушка.

НЮТА. Куда вы, девушка? Николай Степанович не принимает, он сдает дела.

ДЕВУШКА (Куропееву). У меня к вам большая просьба. Может быть, необычная.

КУРОПЕЕВ. Наконец-то – необычная. Это интересно.

ДЕВУШКА. Мне нужна справка, что я отработала у вас два года. Это для поступления в институт.

КУРОПЕЕВ. Отпечатайте там, я подпишу.

НЮТА. К сожалению, девушка у нас работала не два года, а один.

КУРОПЕЕВ. Напишите, что один год.

ДЕВУШКА. Нет, мне именно надо, чтобы справка была за два года, иначе это не имеет смысла.

КУРОПЕЕВ. Виноват, не понимаю.

ДЕВУШКА. Я же предупреждала, что это необычная просьба.

КУРОПЕЕВ. Виноват, не понимаю.

ДЕВУШКА (испугалась). Нельзя так, нельзя. Я же ничего не говорю, я только спросила. Тогда простите… (Вышла.)

КУРОПЕЕВ (улыбаясь). Так, значит, что, рада, что я ухожу? А? Сознавайся.

НЮТА (смущенно). Чему радоваться, вы знаете, как я к вам отношусь.

КУРОПЕЕВ (улыбаясь). Да?..

НЮТА. И вообще, новая метла всегда чисто метет…

КУРОПЕЕВ. Ничего, привыкай. Ну что же, не пора ли ему перебираться сюда?.. (Набрал номер.) Лямина. (Нюте.) Мало ты меня ценила, мало. Погоди, еще вспомнишь… Лямин? Сегодня говорил с Евдокименко насчет того вопроса, ну, который в статье. Слушай, это сейчас так своевременно, что ты не представляешь! Я сам не думал, что до такой степени!.. Ну что же, когда будешь перебираться сюда? Давай, давай, не тяни!..

Лямин положил трубку, закончив разговор с Куропеевым. Он находится в отделе. За четырьмя легкими канцелярскими столами сидят:

Саня – неглупый молодой человек.

Люба – молодая женщина с большими семейными неприятностями.

Егоров – пожилой человек, озабоченный с детства.

Лямин – за тридцать лет, легко увлекается, легко падает духом.

Люба съела конфетку, Саня издал негромкий вопль. Егоров о чем-то справился у Лямина.

САНЯ (взглянул на часы). Так, обед. Не будем терять время. Кому куда надо? Если никому, я запираю дверь. (Он просунул ножку стула в дверную ручку.)

ЛЯМИН. Товарищи, ну что это, ни к чему, не надо!

САНЯ. Ты сиди молча.

ЛЮБА (отобрала папку у Егорова). Правда, это все можно потом, у нас в запасе вечность.

ЕГОРОВ. Может быть, лучше после работы? Посидели бы спокойно.

САНЯ (освободил стол от бумаг). После работы я не могу, мне надо пораньше уйти.

ЛЮБА (достала выпивку и закуску, разносит бутерброды по столам). Ничего не знаю, мне сегодня просто необходимо уйти раньше. А двоим сразу нельзя.

ЕГОРОВ. Всем как раз сегодня понадобилось.

ЛЮБА. Хочу напиться. Я сейчас напьюсь.

САНЯ. Ну что, все?

ЛЯМИН (с неловкостью). Тогда уж хорошо бы пригласить Анну Ивановну. Может, позовем?

ЛЮБА. Боже мой, у Леши теперь секретарша! Без секретарши он уже не может водку пить.

ЛЯМИН. Она все время остается из-за меня после работы. Без нее я бы зашился там с этой писаниной.

САНЯ. Ну как, зовем или не зовем? Я против.

ЕГОРОВ. Если Алексей Юрьевич просит – надо пригласить.

ЛЯМИН. Зачем же так ставить вопрос?

САНЯ. Черт с ней, звони.

ЛЮБА (набрала двузначный номер). Анна Ивановна? Алексей Юрьевич просит вас зайти. У нас заперта дверь, стукнете два раза. (Положила трубку.) Совсем другой тон. Ну, люди…

САНЯ. Ждать не будем. (Поднял бумажный стаканчик.) С чувством законной гордости я предлагаю выпить за А.Ю. Лямина. В прошлом – рядовой советский человек, каких тысячи, ныне… (Развел руками.)

Каждый за своим столом выпил, закусил.

И вот, за нехитрой едой, прихваченной из дому, все ощущают два противоречивых чувства: адскую усталость и радость победы… Товарищи! Нет Куропеева!

ЛЮБА. Как нет?

САНЯ. Практически. Мы лично больше его не увидим. И мы больше его не услышим! Вы еще не оценили все значение этого факта.

ЛЯМИН. Куропеев просто нервный, усталый человек. У него хватает сил добиваться исполнения, но не хватает сил подумать, чего стоит, а чего не стоит добиваться.

САНЯ. Я бы дал всем начальникам солидное содержание, чтобы они взяли все и ушли на покой.

ЛЮБА (глядясь в зеркало). Все такие прогрессивные стали, спасу нет. Какую бы мне прическу запузырить? Красота не получается, черт с ним, попробуем сделать что-нибудь абстрактное.

САНЯ. Надо уплотниться, у нас мало времени. С чувством глубокой скорби я поднимаю тост за этого перерожденца и карьериста А.Ю. Лямина.

ЛЮБА. А я сегодня напьюсь. (На Лямина.) О, смотрите, уже испугался.

ЕГОРОВ. Алексей Юрьевич – скромный человек. Значит, надо сразу сесть ему на голову?

ЛЮБА (имея в виду Егорова). Леша, неужели ты на это клюнешь?

ЕГОРОВ. Ну, в подхалимаже меня обвинить трудно. Вы знаете, какие отношения были у меня с Куропеевым. (Лямину.) Боюсь, что с вами, Алексей Юрьевич, будет то же самое.

САНЯ. Не запугивайте его.

ЛЮБА. Мальчики, я вас прошу, позвоните кто-нибудь и мужским голосом спросите Валю Чулко. А то мне не ответят.

ЛЯМИН. Не стоит, Люба.

ЛЮБА. Почему? Мне интересно знать, где мой муж, уже у своей возлюбленной или еще нет. (Дала Лямину трубку.)

САНЯ (уводя Лямина прочь). Потом позвоним. Сейчас некогда.

ЛЮБА. Вчера видела на улице Валю Чулко. Она была в светлом пальто, которое все переливалось, как нефть. Очень интересная. У моего миленького есть вкус.

В дверь стукнули два раза. Саня открыл. Входит Нюта. Сейчас очень проста и весела. Увидела стол, не совсем искренне удивилась.

НЮТА. Ой, что это вы!

ЛЯМИН. Садитесь.

НЮТА. Куда? Сюда?.. (Присела.) А мне нельзя пить, у меня глаза будут блестеть.

ЛЮБА. Это не страшно.

НЮТА. Ну, да я еще Куропеева не проводила. Ну ладно, тогда только одну – за Алексея Юрьевича.

ЛЮБА. Оригинально.

НЮТА (подняла бумажный стаканчик). За то, что вы такой простой. И оставайтесь таким всегда. Давайте с вами чокнемся… (Выпила.) Ой, побежала. А вы веселитесь, только осторожно, а то и себя подведете, и Алексея Юрьевича. Закройте.

Саня закрыл за ней дверь.

ЛЮБА. Леша, она тебя чарует. Ты не смотри, что она глупая. Валя Чулко тоже глупая. Мой миленький мне все время рассказывал про нее анекдоты, какая она глупая, я даже обманулась и пустила это дело на самотек. А теперь оказалось, что это не глупость, а такая непосредственность. Она такая стихийная, дитя природы.

САНЯ (запел из «Кармен»). «Любовь!.. Любовь!.. Любовь!.. Любовь!..»

Люба взяла с соседнего стола папку, размахнулась и стукнула Саню по голове.

За что?!

ЛЮБА (просто, серьезно). Если он меня бросит, я умру. Не нарочно умру, а от горя, я перестану есть, спать, пить. Я умру от звериной болезни «сморщенное сердце». Звери так погибают, когда их бросают люди, которых они любят.

САНЯ. Да, чур, я переселяюсь за твой стол!

ЕГОРОВ. Алексей Юрьевич, мы же с вами договорились.

ЛЮБА. А я что, опять остаюсь в углу? Ничего не знаю, я буду сидеть у окна.

ЛЯМИН. Бросьте, честное слово! Я вообще не уверен, может, я завтра же вернусь обратно. Я не приспособлен к руководящей деятельности. Когда меня выбрали профоргом, я сразу развалил профсоюзную работу: полгода наклеивал марки на книжки, а их надо было наклеивать на карточки.

САНЯ. Ничего, опирайся на нас, мы тебе будем помогать. Ты еще не знаешь, какая это сила – массы.

ЕГОРОВ. Все будут помогать. Вы же знаете, как к вам относятся.

ЛЯМИН (тронут). Ну спасибо. Честно говоря, поддержка мне понадобится. Я еще не знаю, справлюсь ли вообще, но какие-то планы у меня есть.

САНЯ. Дерзай, дерзай.

ЕГОРОВ. Значит, я сижу за столом Алексея Юрьевича, а вы – где хотите. (Взял со стула подушечку, пошел за стол Лямина.)

ЛЮБА. Иван Никифорович, я все-таки женщина.

Егоров не ответил, вернулся на свое место.

Ну ладно, садитесь.

САНЯ. А вот Валя Чулко так бы не поступила.

ЛЮБА. Именно поступила. (Села за стол Лямина.) Совсем другое дело. Можно смотреть на Неву…

САНЯ. Со своей грустью на лице она была очаровательна.

ЛЮБА. Валя Чулко сказала моему мужу, что меня нельзя любить, потому что я неэстетичная. Леша, мне надо сегодня пораньше уйти. Ты меня отпускаешь?

САНЯ. Слушай, это нечестно, я первый сказал, что мне надо уйти.

ЛЮБА. Не знаю, у меня от этого зависит семейная жизнь, зависит все. Если он меня не отпустит, я все равно уйду, пускай меня увольняют.

ЕГОРОВ. Когда был Куропеев, ваша семейная жизнь не зависела от работы. Теперь вдруг начала зависеть.

ЛЮБА. Вдруг стала зависеть.

ЛЯМИН. Тебе что, действительно так срочно?

ЛЮБА (отчужденно). Да, действительно… (Собралась, подошла к двери, вытащила стул.)

ЛЯМИН (вслед). Тогда что ж, я тебя отпускаю. Можешь идти.

ЛЮБА (холодно). Причем я, собственно, все сделала, что нужно. Моя совесть почти спокойна. (Ушла.)

ЕГОРОВ (иронично). Хм…

САНЯ. Хорошо погуляли. Ну, за дело, господа, за карты.

ЛЯМИН. Да, да, все. Работаем.

Комната обрела свой обычный деловой облик. Затрещали арифмометры.

ЕГОРОВ. А я неделю собирался отпроситься на сегодняшний день пораньше – так и не смог.

САНЯ. Интересно, почему именно сегодня?

ЕГОРОВ. А почему сегодня – удостоверьтесь. (Протягивает ему талон.) Потому что я должен до пяти часов получить зубной протез. А что это значит, вы поймете потом, когда вам будет шестьдесят лет.

ЛЯМИН. Если бы вы раньше сказали! Раз у вас на руках талон к врачу, неужели я бы вас не отпустил?

ЕГОРОВ. Я не думал, что получится такое совпадение. И Люба ушла, и я уйду, так все разбегутся. (Сане.) Вот когда вам будет шестьдесят лет и вы будете жить один среди чужих людей, тогда вы поймете, зачем это может понадобиться человеку раз в год уйти с работы на час раньше. (Лямину.) Ничего, я посижу.

ЛЯМИН. Зачем же, раз у вас талон, вы можете идти, вы просто имеете право.

ЕГОРОВ. А если я не доработал на семь копеек, могу внести в фонд государства наличными.

ЛЯМИН. А я говорю: отправляйтесь.

Егоров сидит.

Идите!

Егоров, не прощаясь, ушел.

САНЯ. Любопытная подробность. Он предлагал нам выпить после работы. Очевидно, зубы не имели для него решающего значения.

ЛЯМИН. Ему год до пенсии. Надо как-то продержаться. А уже склероз, все путает.

САНЯ. Он путает, потому что попивает.

ЛЯМИН. Злой ты все-таки малый, как я погляжу.

САНЯ. Почему, я сентиментален, я могу прослезиться в кино. Но я могу в упор убить человека. Может быть, по Ницше – это сверхчеловек, не знаю…

Работают молча.

Моя беда, что я не люблю врать. Я первый сказал, что мне надо уйти. И вот все ушли, а я сижу. Я тоже мог бы наврать, что у меня то-то и то-то.

Работают молча.

Но поберегитесь, когда я позволю себе врать. Тогда уж я не остановлюсь ни перед чем, я буду врать всеми способами, которые изобрело человечество. Но для этого мне надо опуститься. Это даже интересно – опуститься. И пускай все говорят: он опускается.

Лямин молчит.

Леша, почему ты не занимаешься спортом? Тебе надо развивать волевые качества. (Встал.) Хочешь, я обучу тебя приемам карате? Вот я стою здесь, а ты иди ко мне с ножом.

ЛЯМИН. Мне некогда.

САНЯ. Ну хорошо, вот со стулом, на!

ЛЯМИН. Отстань.

САНЯ. Твоя беда, что ты не спортсмен.

ЛЯМИН. Не спортсмены запустили спутники и написали «Войну и мир».

САНЯ. Ну хорошо, подойди ко мне сзади. Или хочешь, я сам подойду к тебе задом. Так?.. Смотри, что получается…

ЛЯМИН (вывернулся из-за стола, отскочил). Слушай, хватит.

Саня все же бросился на него. Борьба серьезная, с ругательствами, с участием столов и стульев. От двери эту борьбу наблюдает Куропеев. Он смотрит пристально и в то же время неловко улыбается, как взрослые улыбаются детям. Когда его заметили, он, смеясь, покачал головой.

КУРОПЕЕВ. Я вижу, вы тут распоясались, друзья… Где люди?

ЛЯМИН. Любу Никулину я тут отпустил, у нее серьезные неприятности.

КУРОПЕЕВ. Так, так…

ЛЯМИН. У Егорова талон в поликлинику.

КУРОПЕЕВ. С веселым хохотом разбежались по домам?

ЛЯМИН. Он только что ушел, минуту назад.

КУРОПЕЕВ. А что ты предо мной оправдываешься? Твои люди, можешь хоть всех разогнать. Ты теперь начальник. А я так зашел, по старой памяти.

ЛЯМИН (Сане). Ну все, работаем.

КУРОПЕЕВ (посмотрел на часы). А ведь рабочий день кончился.

САНЯ (спохватился). Уже? Сегодня что-то пересидели. (Убрал бумаги в стол.) Придется отложить на завтра. Привет.

КУРОПЕЕВ. Товарищ Сучков. (Тот остановился.) А что, это все так останется? Сейчас в США уже миллионеры перешли на самообслуживание.

Саня вернулся, ставит на место столы и стулья. Лямин хотел было помочь, но Куропеев придержал его.

Ладно, Сучков, идите.

Саня ушел.

Милый, ты так пропадешь.

ЛЯМИН. Я говорил.

КУРОПЕЕВ. Тебе надо усвоить несколько правил, это все упростит. Например: не все слушай, что тебе говорят. У каждого человека есть десятки обстоятельств жизни, перед каждым обстоятельством может стать в тупик гений. Поэтому слушай только то, что отвечает интересам дела. Правда, спорить с подчиненными тоже не надо. Достаточно, если скажешь: «Виноват, я не совсем вас понял». Он сам сообразит, что не все в порядке. Элементарное правило безопасности. А, что я тебя учу, ты умнее меня. Я иногда не понимаю, ты действительно такой скромный или это дьявольская хитрость?

ЛЯМИН (разбирая бумаги Егорова). А мне тут придется еще посидеть.

КУРОПЕЕВ. Будешь ишачить на Егорова? Да, я насчет него подписал приказ. А то, если это сделаешь ты, он тебя съест живьем.

ЛЯМИН. Коля, я думаю, сейчас его никуда не стоит переводить, ему год до пенсии.

КУРОПЕЕВ. Черт вас знает! Ну валяй как хочешь, потом не плачь.

ЛЯМИН. Если бы только в нем было дело. Любу бросил муж. То ли уже бросил, то ли еще бросает. Она не спит ночи, потом приходит на работу и все теряет. Вчера потеряла ведомость, нигде не можем найти. Я не справляюсь. Тут нужна сильная личность.

КУРОПЕЕВ. Ерунда. Начальство тебя ценит за башку. Кстати, там на тебя делают ставку, пока не скажу какую, а то зазнаешься. Ну, довольно трепаться. (Он достал из кармана тетрадку, положил перед Ляминым.)

ЛЯМИН. Сегодня не могу.

КУРОПЕЕВ. Можешь.

ЛЯМИН. Серьезно, сегодня никак. Давай завтра.

КУРОПЕЕВ. Завтра тоже поработаем. Милый, меня же торопят из редакции! Может, тебя не устраивает, что статья под моим именем? Что делать, мне же заказали не как литератору, а как должностному лицу…

ЛЯМИН. Не в этом дело.

КУРОПЕЕВ. Не понимаю: что, тебе деньги не нужны? Ему предлагают деньги, а он не берет. Прямо в руки – на! Не хочет. Обеспеченный человек.

ЛЯМИН. Сейчас мне деньги не нужны.

КУРОПЕЕВ. Во-первых, ты врешь, я знаю. А во-вторых, ладно, мне нужны. Мне. Нельзя быть таким эгоистом. Тебе знакомо такое слово – надо? Так вот, Леша, надо.

ЛЯМИН (с трудом, но твердо). Коля, ты каждый день требуешь, чтобы я бросал все свои дела и занимался твоими. И каждый раз я соглашаюсь, потому что мне неудобно отказаться. Но скажи, почему мне отказывать тебе неудобно, а тебе заставлять меня удобно? Я все время вхожу в твое положение. Но прошу тебя – входи и в мое. Если я не соглашаюсь сразу, значит, мне это очень трудно. В таких случаях будь тактичен, не дави на меня.

КУРОПЕЕВ (не сразу). Леша, я хочу задать тебе один вопрос. Как ты вообще ко мне относишься? Только прошу, не лицемерь.

ЛЯМИН (покраснел, но ответил бодро). Па-уа-жи– тель-но!

КУРОПЕЕВ. Нет, серьезно, я ничего не знаю. Может быть, я просто навязываюсь, а ты по своей деликатности не можешь от меня отделаться? Я тебе говорю прямо: у меня нет более близкого человека, чем ты. Ну, если не считать жену и мальчишек…

ЛЯМИН (уклоняясь). Слушай, не чуди…

КУРОПЕЕВ. Я знаю, ты считаешь, что я… (Постучал пальцем по столу.) Ты всегда так считал. И все ваши в институте так считали, это мне известно. Но скажи, я бездарней, чем Димка Шенгелая?

ЛЯМИН. Я не говорю, что ты бездарен.

КУРОПЕЕВ. А я считаю, что у меня есть способности, но я скорее практик. Думаешь, почему я пристаю к тебе с этой статьей? Я готов месяц над ней просидеть. Но у меня не получится. Я не умею формулировать, я не способен к абстрактному мышлению. Вот, помнишь, ты интересно говорил насчет изменения в структуре органов управления производством? Представляешь, как это сейчас прозвучит, какой будет бум! Потом еще, помнишь, как ты издевался над статьей Карпова? Вот и напиши все это. Пускай будет ирония, тем лучше. Ничего не бойся. Причем реальный результат обеспечен, это же газета «Известия»! Неужели это тебя нисколько не интересует?

ЛЯМИН. Ладно, потружусь.

КУРОПЕЕВ. Нет, сначала я хочу, чтобы ты мне ответил: друзья мы или нет? Говори откровенно, я не обижусь. Если нет – то мне не нужно от тебя никаких одолжений.

ЛЯМИН (страдает). Конечно, что за вопрос…

КУРОПЕЕВ (растроганный, ткнул его кулаком в плечо, бросил на стол тетрадку). Вот здесь то, что ты тогда начал… Катя даже сказала, чтобы я притащил тебя к нам, у нас тебе никто не будет мешать.

ЛЯМИН. Мне и здесь никто не мешает, кроме тебя.

КУРОПЕЕВ. Я хочу убедиться, что ты хоть начал работать.

ЛЯМИН. Я начал.

Куропеев (обнял его, потряс). Спасибо… Все, меня здесь нет. (У двери остановился.) Ты на меня не обижаешься?

ЛЯМИН. Нет.

КУРОПЕЕВ. Смотри! (Ушел.)

Тут же у двери появилась Нюта.

НЮТА (встревожена). Влетело?

ЛЯМИН. За что?

НЮТА. А я испугалась, думала, он узнал про нашу выпивку. Ну, тогда все в порядке. Домой не собираетесь?

ЛЯМИН. Надо писать статью…

НЮТА. Нельзя столько сидеть, будет размягчение мозга. Ладно, я пошла. А перепечатать вам ничего не надо?

ЛЯМИН. Это идея. Может быть, я вам позвоню.

НЮТА. А куда мне звонить, у меня же нет телефона. Знаете, женщина без телефона – это не женщина. Ехать к ней – еще неизвестно: дома ли она, стоит ли? Так что, если женщина и похуже, но с удобствами, лучше уж позвонят ей. Тогда я посижу, подожду, а вы работайте. Мне все равно некуда спешить.

ЛЯМИН. Вам же будет скучно.

НЮТА. Что вы! Я привыкла одна, мне с собой никогда не скучно.

Лямин работает.

У вас неважный вид. Может быть, потому, что вы днем выпили, а сейчас реакция?

ЛЯМИН. Возможно.

НЮТА. Хотя ваш вид очень обманчив. Вы вообще выглядите в зависимости от своего настроения в этот момент. Немного недоспите, вовремя не пообедаете – и уже осунулись.

ЛЯМИН. Вы говорите, говорите, я слушаю.

НЮТА. Я могла бы купить машинку, но дома все равно неудобно стучать. Я живу в коммунальной квартире. Я привыкла к коммуналке, перемен уже не жду, замуж выходить поздно…

ЛЯМИН. Почему поздно? Сколько вам лет?

НЮТА. У женщин не спрашивают. Правда, у нас не такие отношения. Я знаю, что выгляжу молодо, потому что у меня нет любовных переживаний. От них женщины особенно стареют.

ЛЯМИН (оторвался от работы, посмотрел на нее). У вас хорошее, своеобразное лицо.

НЮТА (покачала головой). У меня ничего еще глаза. А нос плохой. В общем, уже не произвожу того впечатления.

Лямин засмеялся, встал, погладил ее по волосам.

(Лукаво.) Не приближайтесь ко мне так близко.

ЛЯМИН. Виноват.

НЮТА. Вот так и начинаются напрасные романы. Просто мужчина наедине с женщиной не смог держать руки при себе.

ЛЯМИН (смеется). А знаете, это верно. Я действительно чуть было не начал что-то такое испытывать!

НЮТА. Вот вы и развеселились. Я рада.

ЛЯМИН. Нет, вы очень смешно подметили. Действительно, я же подошел к вам совершенно не в том смысле!

НЮТА. А вот это не обязательно объяснять… Я все-таки пойду, вас не дождешься.

ЛЯМИН (вдруг впал в бешенство). Нет, почему я должен жертвовать Куропееву своим временем, своей головой, своей жизнью! Я живу только один раз. Если бы два, тогда было бы понятно: один раз – для себя, другой раз – для него. Потому что он меня любит? Но ведь это он меня любит, а не я его! А получается, что я в чем-то виноват, не отвечаю на его чувства! Все! К черту! (Открыл ящик стола, бросил туда тетрадку, запер ящик, а ключ швырнул в угол.) Пошли гулять!

НЮТА. Куда?

ЛЯМИН. Куда хотите.

НЮТА. Вот сейчас вы мне нравитесь. Я люблю, когда вы такой. (Поцеловала его в щеку.)

Воодушевленный, решительный, способный сейчас на все, Лямин обнимает ее и, запрокинув голову, целует. Это несколько неожиданно для них обоих.

Я не умею целоваться… с вами.

Комната Лямина. Раннее утро, около семи. Лямин в рубашке, курит, немного растерян. Нюта убирает со стола, не знает, куда деть посуду.

НЮТА. Куда это?

ЛЯМИН. На кухню.

НЮТА. Я боюсь, а вдруг твои там уже проснулись.

ЛЯМИН. Кто проснулся, еще нет семи часов. Зачем мы так рано встали?

Нюта вынесла посуду, вернулась. Оглядела комнату. Половина ее имеет вид пустой и небрежный, другая – нечто вроде мастерской художника. Свернутые холсты, подрамники, контуры женской фигуры из проволоки, длинный деревянный чурбан.

НЮТА. Неужели у тебя никто никогда не убирает?

ЛЯМИН. Тут трудно, я работаю, мусорю.

НЮТА. Тем более. (И принялась убирать. Откатила чурбан к стене, переставила в угол проволочную даму, туда же подрамники.) Должен быть какой-то порядок.

Эта деятельность, видимо, доставляет ей удовольствие.

А ты вообще влюбчивый, правда? Какая-нибудь на тебя посмотрит – ты и готов. Потому что тебе кажется, что другая на тебя уже не посмотрит.

ЛЯМИН. Ну уж. (Но, подумав, согласился.) А впрочем, возможно.

НЮТА (сдержанно). Вообще, имей в виду, из того, что между нами произошло, я не делаю никаких выводов, это мое правило. Это никого ни к чему не обязывает. К тому же я знаю, что я не в твоем вкусе, тебе нравятся тихие девушки, вот с такими глазами наискосок. (Оценила результат уборки.) Ну вот, теперь как будто терпимо. Тогда ты одевайся, а я пойду, мне все равно надо раньше. А то, представляешь себе, что будет, если мы вместе придем на работу? Все с ума сойдут!

ЛЯМИН. Подожди.

НЮТА. Зачем? Мне все равно надо раньше. (Она подошла к Лямину, обняла его на прощание.) Только не думай. Не надо думать. Ладно?

ЛЯМИН. Постараюсь.

НЮТА (шепотом). А там никого нет? А то я боюсь.

ЛЯМИН. Чего ты боишься?

НЮТА. Ну так, нехорошо. (Пошла к двери, обернулась.) Леша, ответь мне на один вопрос: ты ничего не испытываешь? Ни капельки? Ни вот столько?

ЛЯМИН. Нюта, я хочу познакомить тебя с моими родителями.

НЮТА. С вашими родителями? (Польщена.) Хм… Очень приятно.

Лямин пошел за родителями.

Когда, сейчас?..

ЛЯМИН. Сейчас.

НЮТА. Они спят.

ЛЯМИН. У них бессонница.

НЮТА. Зачем?

ЛЯМИН. Нужно. (Вышел.)

Нюта еще раз оглядела комнату, поправила постель, чтобы и в голову не могло ничего прийти. И в последний момент успела надеть пальто.

Лямин ввел мать, женщину с нервным лицом. Она удивилась.

МАТЬ. Ты не один?..

ЛЯМИН. Познакомься, это Нюта.

НЮТА. Очень приятно.

МАТЬ. Но ведь еще очень рано! И ты решился впустить человека в свою берлогу утром? Слава богу, сегодня здесь хоть убрано. Леша, я тебя не узнаю!

ЛЯМИН. Мама, посиди с нами.

МАТЬ (рассмеялась). Но ведь тебе скоро на работу! А вам разве не надо на работу? Вы работаете вместе с Лешей? Или вам можно опоздать?

НЮТА. Мне можно. У меня хороший начальник.

МАТЬ. Леша ходит минута в минуту, хотя, если бы он даже опоздал, ему бы ничего не было, его очень любят. Но вам, наверно, это известно лучше, чем мне.

ЛЯМИН. Мама, не отвлекайся. Нам надо поговорить серьезно.

В двери появляется отец. У него голова мыслителя, но тоже нервное, трагическое лицо.

ОТЕЦ. Что случилось? Сумасшедший дом какой-то.

МАТЬ. Ничего не случилось, тебя никто не трогает.

ЛЯМИН. Папа, познакомься. Это – Нюта.

НЮТА (протянула руку). Очень приятно.

МАТЬ. Не обращайте внимания, он всегда чем-нибудь недоволен. Все не по нем, все не так. Изводит себя, изводит всех вокруг – такой характер.

ОТЕЦ (стиснул голову руками). Оставь меня, пожалуйста, в покое.

ЛЯМИН. Папа, садись.

МАТЬ. Разве я не права? Леша, скажи по совести: правда, твой отец нелегкий человек?

Отец устало закрыл глаза.

ЛЯМИН (Нюте). Мама преувеличивает.

МАТЬ. Эгоистичный, желчный человек, никого не любит, кроме себя.

ЛЯМИН (Нюте). Ну, общее представление о нашем образе жизни ты теперь имеешь.

НЮТА. У всех в семье какие-нибудь нелады.

МАТЬ. Вы не поняли. Разве мы ссоримся? Просто я хочу, чтобы Леша сказал откровенно: разве не правда, что твой отец слишком любит себя? Разве не так?

ЛЯМИН. Так.

ОТЕЦ. Негодяй!

ЛЯМИН. Папа, не сейчас, потом. Дело в том, что я женюсь.

МАТЬ (улыбнулась). Как женишься, на ком?

ЛЯМИН. Если Нюта согласна, то я женюсь на ней.

Нюта засмеялась.

Я говорю серьезно: я делаю предложение.

Нюта смеется еще пуще.

МАТЬ. Леша, это шутка?

НЮТА. Конечно. Что вы, не понимаете?

МАТЬ. В таком случае не очень удачная шутка.

ОТЕЦ. Ты не видишь, что он не шутит? Сначала одна дурацкая история, теперь другая дурацкая история, не знаю, что лучше: то, что было, или то, что будет. А может быть, будет и то и другое сразу? У нас в доме все возможно, я не удивлюсь.

МАТЬ. Леша, ты же нам ничего не говорил. Ты хоть достаточно знаешь… эту девушку?

ЛЯМИН. Я знаю все, что мне нужно.

НЮТА (матери). Вы не думайте, у меня и в мыслях ничего не было… Конечно, это все наивно.

МАТЬ. Вот, тебе это поделом. Оказывается, ты ее даже не спросил. Ты был уверен, что она обрадуется твоему предложению. У тебя самомнение, дружок.

НЮТА. Нет, вы напрасно. Я к нему так отношусь… Он знает, как я к нему отношусь.

МАТЬ. Я не поняла. Только что вы говорили так определенно.

НЮТА. Я и сейчас говорю. И кроме того… дело в том, что у меня есть ребенок, дочь.

МАТЬ (невольно). Какой ужас…

НЮТА. Правда, дочка живет отдельно, совершенно отдельно.

ОТЕЦ. Сумасшедшие, о чем они говорят? Зачем тебе дочь?

НЮТА. Он не знал. Я не скрывала, но у нас просто не заходил об этом разговор.

МАТЬ. Зачем тебе вообще жениться? Так срочно. От тебя же этого никто не требует, напротив! Нюта, я правильно вас поняла?

ОТЕЦ (жене). Что ты с ним толкуешь, неужели ты не видишь, в чем дело…

НЮТА. Если вы в чем-то подозреваете меня, то напрасно.

МАТЬ. Так что же мы решили?

НЮТА (обращаясь к отцу). А что это за история, вы говорили?

ЛЯМИН. Это замужняя женщина, у нас с ней очень давние отношения. Но теперь это все кончено.

МАТЬ. Так скажите ему определенно, и прекратим этот разговор, вам же пора на работу.

ЛЯМИН. Мама, не дави, не дави, не дави.

Нюта молчит.

ОТЕЦ (Лямину). Видишь? Она молчит. Поставил в идиотское положение приличного человека. Отправляйся к своей бабе и оставь ее в покое.

НЮТА. Нет, зачем же, я согласна.

МАТЬ (мужу). Скажи что-нибудь! Что ты молчишь? Ты – отец.

ОТЕЦ. Зачем ты нас позвал? Ты же не спрашиваешь у нас совета, ты просто ставишь нас в известность. Теперь мы осведомлены, можем убираться восвояси. Идем, Лида. Он не сейчас начал катиться по наклонной плоскости. Если я тогда не смог его остановить, что же теперь!.. (Нюте.) Он был способный человек. Можете мне поверить, я говорю это не потому, что он мой сын. У него были способности к математике. У него были способности к живописи – вот обломки увлечений. Он писал неплохие стихи. У него есть книжка с надписью поэта Антокольского: «Победителю в песнях застольных от его собутыльников школьных. Павел Антокольский». Я говорил ему: иди в Академию художеств, иди в Литературный институт! Есть люди, которые меня достаточно уважают, – иди куда хочешь. Нет, он не хочет быть поденщиком, он не хочет всю жизнь искать выход из безвыходного положения. А кто ты теперь? Ты служащий. В молодости я гордился, что могу писать в анкете: социальное происхождение – рабочий. Я ничего плохого не говорю о вашей работе: от планирования сейчас зависит все благосостояние страны… Это другой вопрос. Но хорошо, может быть, ты счастлив в личной жизни? Этот бесконечный роман с замужней бабой, у которой было только то достоинство, что она его безумно любила. Однако развестись с мужем она не пожелала…

МАТЬ. Папа прав, не спорь.

ОТЕЦ. Так до тридцати лет он и не узнал, что такое любовь, семья. Как это вам удалось, что он забыл свои обязательства перед этой женщиной, я не знаю. Наверно, перед вами он виноват еще больше, чем перед ней. Желаю успеха. Теперь вам известно, чем его держать, этого идиота. Лида, идем, прошу тебя.

НЮТА. Странно, это ваш сын, а вы о нем так говорите при постороннем человеке.

ОТЕЦ (не сразу нашелся). Но вы ведь уже не посторонний человек.

НЮТА. Все равно, я женщина.

ОТЕЦ. Вы должны о нем знать, чтобы потом не было неожиданностей…

НЮТА (матери). Я с вами согласна, ваш супруг в быту, наверно, нелегкий человек.

ЛЯМИН. Нюта, это лишнее.

НЮТА. Если ты просишь, я умолкаю, не будем предварять отношения. Кто знает, может быть, со временем мы просто разменяем эту комнату – не будет почвы для конфликтов.

МАТЬ. Как – разменяете?

ОТЕЦ. В чем дело, послушай, что она говорит!

Мать. Не понимаю, что же – сюда въедут чужие люди?

ЛЯМИН. Не волнуйтесь, мама, этот вопрос еще не решен.

МАТЬ. Когда он будет решен, обсуждать будет поздно.

НЮТА (Лямину). Будет только так, как ты хочешь.

ЛЯМИН. Видишь? Будет так, как я хочу.

ОТЕЦ. Ты безвольный человек, всегда будешь на поводу. Ты уже на поводу.

НЮТА. Вот вы уже восстанавливаете его против меня.

ЛЯМИН. Не надо обращать внимания.

ОТЕЦ. На меня и так никто здесь не обращает внимания, не стесняйтесь.

МАТЬ (холодно). Посуда на кухне, стирать можно в ванной. Юра, пойдем.

Ушли.

ЛЯМИН. Нам пора. (Торопливо надевает пиджак.)

НЮТА. Постой, ты уже готов идти, а галстук?

Лямин достает из шкафа несколько галстуков, повязывает один.

По твоему внешнему виду теперь уже будут судить не только о тебе, но и о твоей жене.

ЛЯМИН. Бежим, бежим.

НЮТА. Сейчас побежим. Но сначала посмотри, какой вид имеет комната. Тебе нравится?

ЛЯМИН. Нравится.

НЮТА. В комнате должен быть такой порядок, что если одна вещь не на месте, то уже заметно. Ты со мной согласен?

ЛЯМИН. Абсолютно.

НЮТА. Ты отвечаешь формально.

ЛЯМИН. Клянусь тебе!..

НЮТА. Тогда убери галстуки.

ЛЯМИН. Да, да… (Мечется по комнате, не зная, куда деть галстуки.)

Кабинет Лямина. Музыка делового дня. ЛЯМИН проверяет расчеты, принимает посетителей, дает указания, говорит по телефону, подписывает бумаги, которые приносит и уносит НЮТА.

Вот к нему зашел КУРОПЕЕВ. Он жестом успокоил Лямина и скромно присел в сторонке, поощрительно наблюдая деятельность своего преемника.

Ритм музыки все быстрей. Но вот в ней начались перебои – наступает тишина: рабочий день окончен.

Лямин потянулся, помотал головой и стал было собираться домой.

КУРОПЕЕВ. Видишь, хорошо, что я пришел пораньше, а то бы ты убежал. (Посмеялся.) Ладно, не оправдывайся. Я вижу, ты тут развернулся. Давай! Действуй!

ЛЯМИН. Коля, я хотел с тобой поговорить.

КУРОПЕЕВ. О чем говорить? Что ты ничего не сделал? Я знаю.

ЛЯМИН. Я хочу объяснить – почему.

КУРОПЕЕВ. А зачем мне объяснять? Разве я не сидел за этим столом? Первую неделю ты будешь тонуть, вторую неделю будешь выплывать, а потом начнешь различать знакомые лица. Но тем не менее. Дело есть дело.

НЮТА (открыла дверь). Алексей Юрьевич, вы идете?

ЛЯМИН. Скоро, Нюта, нам надо поговорить.

КУРОПЕЕВ. Вы идите, Анна Ивановна, что вы беспокоитесь?

НЮТА. Я не могу уйти, мне надо все запереть.

КУРОПЕЕВ. Ну запирайте.

НЮТА. Как же я могу запереть, когда вы здесь сидите? (Вышла.)

КУРОПЕЕВ. Прежде она так не разговаривала. Распустил. Да, я потом ушел от тебя, вспомнил: обязательно используй в статье то, что ты мне помнишь приводил? Что сейчас можно взять маленький план, чуть перевыполнить и получить благодарность и премию, а если взять план большой и чуть недовыполнить – то получишь взыскание. Действительно дико!

ЛЯМИН (пока тот говорил, собрался с духом). Коля, знаешь, я не буду писать эту статью.

КУРОПЕЕВ. Как не будешь?

ЛЯМИН. Коля, ты прости, но знаешь, я не могу. Это серьезно. И кончим разговор.

КУРОПЕЕВ (ошеломлен). Что значит – кончим? Ты же обещал!

ЛЯМИН. Я обещал. Я виноват. Мы с тобой условились, что будем говорить откровенно. Вот я говорю.

КУРОПЕЕВ. Постой, при чем тут откровенность? Ты мне обещал. Иначе я бы не взялся за это дело, меня никто не вынуждал.

ЛЯМИН. Да. Надо было отказаться.

КУРОПЕЕВ. И не далее как вчера ты подтвердил, что будешь работать. Тогда я позвонил в редакцию и заверил их, что все в порядке. Там тоже сидят люди, и с ними надо как-то считаться. Милый мой, нельзя думать только о себе.

ЛЯМИН. А о ком мне думать, о тебе? Мне надоело.

КУРОПЕЕВ. Хорошо, на будущее можешь быть спокоен, больше я тебя не потревожу. Но сейчас, будь добр, выполни свое обещание. Будь любезен. Покорнейше тебя прошу.

ЛЯМИН (мучительно). Я понимаю. Я тебя понимаю.

КУРОПЕЕВ. Какого черта мне в том, что ты меня понимаешь? (Взял себя в руки.) Ладно. Давай сядем вместе. Ты будешь диктовать, я буду за стенографистку. Недолго, пока тебе не надоест.

ЛЯМИН. Анна Ивановна, зайдите, пожалуйста.

НЮТА (в двери). Да.

ЛЯМИН. В моем столе в той комнате – синяя тетрадка. Принесите.

НЮТА. Стол заперт.

ЛЯМИН. Отоприте.

НЮТА. Дайте ключ.

Лямин ищет.

Он там.

ЛЯМИН. Где – там?

НЮТА. Ну вспомните, куда вы забросили.

ЛЯМИН (вспомнил). А… Поищите. В углу возле шкафа или за шкафом.

НЮТА. Если бы вы сказали, что эта тетрадка вам нужна, я бы нашла днем. Вы же сказали, что она вам больше не нужна.

КУРОПЕЕВ. Так вот, она нужна. В чем дело?

НЮТА. Не знаю, Алексей Юрьевич говорил…

КУРОПЕЕВ. Ах вот что! Этот вопрос уже обсуждался с секретаршей. Ну, слушай…

ЛЯМИН (тоже зашелся). Да, обсуждался! Это ты меня вынудил. Почему я обязан отдавать тебе все мое время? Почему я обязан за тебя трубить? Почему я обязан выполнять твои обязательства? Потому что ты меня любишь? Но ведь не я тебя люблю, а ты меня. Да и то еще неизвестно!..

КУРОПЕЕВ (в беспамятстве). Так. Все ясно. Тетрадку! Тетрадку!

НЮТА (холодно). Ключ за шкафом, я не могу его двигать одна.

КУРОПЕЕВ. Так двигайте вместе! Какое мне дело!

НЮТА. Завтра я доставлю ее вам в управление.

КУРОПЕЕВ. Сейчас. Она мне нужна сейчас!

ЛЯМИН. Зачем она тебе нужна сейчас?

КУРОПЕЕВ. Не твое дело. Это моя тетрадка, мне она нужна!

ЛЯМИН. Завтра.

Пауза.

КУРОПЕЕВ. Хорошо… (Ушел.)

Дверь приоткрыл Егоров.

НЮТА. Товарищи, имейте совесть.

ЕГОРОВ (вошел). Это я.

Вслед за ним – девушка.

ДЕВУШКА. И я. Нас только двое.

НЮТА. Товарищи, неужели нельзя в другое время, ну что это!

ЛЯМИН (твердо). Успокойтесь, Нюта. (Егорову.) Садитесь, пожалуйста. Что у вас?

Егоров выпроводил девушку за дверь, сел к столу Лямина.

ЕГОРОВ. Алексей Юрьевич, вам звонили по поводу меня?

ЛЯМИН. По поводу вас? Нет, никто не звонил.

ЕГОРОВ. Я вынужден попросить у вас отпуск на неделю за свой счет.

ЛЯМИН. Иван Никифорович! Какие же сейчас отпуска! Мы с вами говорили, вот сейчас бы как раз взяться! А вы, наоборот, отпрашиваетесь.

НЮТА. Зачем вам отпуск, вы только недавно вернулись!

ЛЯМИН (Нюте). Спасибо, Нюта, я разберусь.

ЕГОРОВ. Дело в том, что мне надо приготовить материал для выступления по телевидению о поэте Семене Гудзенко, с которым мне довелось в сорок первом году служить в одной части.

ЛЯМИН. Вы это нам уже рассказывали.

ЕГОРОВ. Дело в том, что этот период его жизни почти не освещен. Когда он был ранен, я вез его на санях, и с тех пор у нас завязались особые отношения.

ЛЯМИН. Но вы же так хорошо это рассказываете, зачем же вам на это неделя?

ЕГОРОВ. Видите ли, когда я узнал, уже в мирное время, что он стал известным поэтом, я начал записывать характерные случаи, наши с ним беседы, показал в редакции – там заинтересовались. Ну, отсюда и пошло. Но для выступления по телевидению надо как-то обдумать, отобрать существенное…

ЛЯМИН. Ну как же, мы знаем… И все-таки… Вы видите, какое сейчас время.

ЕГОРОВ (сочувственно). Вижу.

ЛЯМИН. Мы горим. Кончается квартал. Все, о чем вы говорили, представляет серьезный интерес, и, конечно, не только для нас с вами. Но хорошо бы немного попозже…

ЕГОРОВ. Так попозже нельзя!

ЛЯМИН. Наверное, живы и еще люди, которые его знали. Есть поэты, которые могут рассказать о нем даже более квалифицированно.

Егоров. Более квалифицированно, это верно, я, разумеется, менее квалифицированно, кто спорит… Ну что ж, придется отказаться. Разрешите, тогда я от вас позвоню на студию? (Набирает номер.)

ЛЯМИН. И объясните им, что это невозможно.

ЕГОРОВ (в трубку). Здравствуйте, Елена Сергеевна. Это Егоров говорит… Вот видите, ничего не получается. Сижу в кабинете товарища Лямина, говорит, что невозможно. Что? Да. Вот говорит – никак… Хорошо, сейчас. (Протянул трубку.) Хотят с вами поговорить.

ЛЯМИН. Слушаю вас… Здравствуйте… (После длительного высказывания собеседницы.) Нет, понимаете ли, в чем дело!.. (Еще один длительный довод.) Нет, почему, в принципе я ничего не имею против… Но я хотел бы… Ну да, понимаю… Понимаю…

НЮТА (чувствуя, что он склонен к уступкам). Алексей Юрьевич!

ЛЯМИН (все более виновато). Конечно… конечно… Нет, я и сам имел в виду… Вот это – не знаю, надо подумать… (Засмеялся.) Нет, я еще ничего не обещал… Ну хорошо… хорошо. Пожалуйста. Но вы меня зарезали… Спасибо… Спасибо… (Повесил трубку, все еще улыбаясь.)

НЮТА. Интересно, за что вы ее благодарите?

ЛЯМИН (Егорову). Пишите заявление.

ЕГОРОВ. Хорошо, Алексей Юрьевич. (Вышел.)

НЮТА. Я бы убивала таких баб.

ЛЯМИН. Каких?

НЮТА. Которая тебя уговорила по телефону. Представляю, что бы с тобой стряслось, если бы вы с ней встретились лично.

ЛЯМИН. Нюта, подожди меня там, у себя. Кто-то еще был.

НЮТА. Нет уж, я побуду. Мне интересно, что будет дальше. Войдите, девушка.

ДЕВУШКА (вошла, очень возбуждена). У меня к вам большая просьба. Может быть, необычная.

ЛЯМИН. Слушаю.

ДЕВУШКА. Дайте мне справку, что я отработала у вас два года. Это мне нужно для поступления в институт.

ЛЯМИН. Почему бы и нет? (Нюте.) Отпечатайте, пожалуйста, я подпишу.

ДЕВУШКА. Спасибо. (Протянула бумажку.) Вот, я все подготовила.

НЮТА (официально). К сожалению, девушка работала у нас не два года, а один год.

ЛЯМИН. Напишите, что один год.

ДЕВУШКА. Зачем же мне один год? Мне именно нужно, чтобы справка была за два года, иначе не имеет смысла. Я же предупредила, что это необычная просьба.

ЛЯМИН. Не понимаю.

ДЕВУШКА. Я все равно не буду у вас работать. Я буду поступать в институт. Если вы хотите, чтобы я не работала и не училась, можете не давать. Но мне почему-то казалось, что вы понимающий человек, который может войти в положение.

ЛЯМИН. Вы ошиблись. Я ничего не понимаю и не умею входить в положение. До свидания.

ДЕВУШКА. Что значит – до свидания? Вы прекращаете разговор?

НЮТА. А на что вы рассчитываете, девушка? На то, что Алексей Юрьевич ради вас нарушит все законы? Строите глазки, постыдились бы. Он вдвое старше вас.

ДЕВУШКА. Вот это новость. Можете не давать мне справку, но она пусть передо мной извинится.

ЛЯМИН. Ладно, извинитесь, Нюта.

НЮТА. Я?.. Помолчала бы!

ДЕВУШКА. Ну, кому я строила глазки, ну, скажите!

НЮТА. Только не заступайся, только не заступайся!

ЛЯМИН. Товарищи, я устал!..

В двери Люба. Она рассеянна и словно бы немного не в себе.

ЛЮБА. Леша, ты скоро домой? Я тебя там ждала, мне надо с тобой поговорить. Но, в общем, все равно. Я могу и так.

ЛЯМИН. Да, пожалуйста.

ЛЮБА. Мой муж получил отпуск и едет отдыхать. Вероятнее всего, он поедет не один, а с Валей Чулко.

ЛЯМИН. Люба, ты очень впечатлительный человек, тебе что-то показалось, и вот ты портишь жизнь и себе, и мужу, и всем вокруг. Не надо так все осложнять.

ЛЮБА (мирно улыбнулась). Что ты, Леша, я нисколько не преувеличиваю, их отношения я знаю досконально. Ему не с кем делиться, так он делится со мной. Я его должна утешать и давать советы, как быть с Валей Чулко. Ведь эта история длится уже больше года, она началась в тот незапамятный день, когда он наконец получил пропуск в плавательный бассейн. Бедняге надо было два раза в неделю вскакивать в шесть утра и ехать на другой конец города. Но он никогда не пропускал. Он говорил, что неудобно подводить инструктора. Вот этот инструктор и оказался Валей Чулко. Я увидела ее уже много позднее. Ничего, тоненькая такая, спеленькая, как фрукт. Фрукт – в смысле овощ. У меня это все запротоколировано в дневнике по числам. Когда мама прочитала дневник, пришлось вызвать неотложку…

ЛЯМИН. Что я должен сделать? Говори.

ЛЮБА. Мне надо ехать с ним. Я должна быть с ним рядом. Тогда, может быть, это пройдет.

ЛЯМИН. Вполне возможно. Я бы на твоем месте поступил именно так.

ЛЮБА. Да, ты прав.

ЛЯМИН. Так что?

ЛЮБА. Что – что? Мне нужен отпуск с завтрашнего дня.

ЛЯМИН. Это невозможно.

ЛЮБА. Мне полагается отпуск за этот год. Я требую только то, что мне положено.

ЛЯМИН. Хоть бы ты сказала пораньше.

ЛЮБА. Я специально отложила отпуск, чтобы ехать с ним одновременно. Я не виновата, что он вдруг взял сейчас.

ЛЯМИН. А я виноват?

ЛЮБА. Виновата Валя Чулко. Но это уж, как говорится, стихия, к ней можно только приноравливаться.

ЛЯМИН. Я только что дал отпуск Егорову. Если бы я знал, я бы дал не ему, а тебе.

ЛЮБА (рассеянно). Ну да, понятно. Тогда, конечно, нельзя…

ЛЯМИН. И вообще как-то странно. Помнишь, мы говорили: вот сейчас как раз бы и взяться, всем вместе. Так, наоборот, все отпрашиваются! Нет, Люба, нет. Надо найти какой-нибудь другой выход.

ЛЮБА (машинально). Я понимаю. Надо искать другой выход. И потом, что я там увижу нового? Как мой муж с Валей Чулко будет плавать наперегонки? (Направилась к двери.)

ЛЯМИН. Если Саня не ушел, пускай зайдет ко мне.

ЛЮБА. Ладно. (Ушла.)

ДЕВУШКА. Алексей Юрьевич!

ЛЯМИН. Вы еще здесь?

ДЕВУШКА. Так как же?

ЛЯМИН. Что там у вас? Давайте.

Девушка подала свою справку, Лямин подписал, поставил печать.

Все? Идите.

ДЕВУШКА. Спасибо. Может быть, мне еще что-нибудь понадобится, я тогда зайду. (Ушла.)

НЮТА. Подписал фальшивую бумажку. Такие вещи рано или поздно обнаруживаются.

ЛЯМИН. Подожди, что с Любой? Тебе ничего не показалось?

Входит Саня. Вытеснив Лямина, уселся на его место.

САНЯ. Что вы сделали с Любой? Ушла, утопая в слезах.

ЛЯМИН (страдая). Ах, как нехорошо. Это я виноват. Но что я могу сделать? Саня, тебе придется взять на себя часть работы Егорова. Я на неделю его отпустил.

САНЯ. Никогда в жизни!

НЮТА. Как ты отвечаешь! Тебе приказывает начальник.

ЛЯМИН. Подожди. Вот ты отказываешься. На каком основании?

САНЯ. Чтобы распутать то, что может напутать Егоров, для этого нужно иметь такой же рабочий стаж, как у него.

ЛЯМИН. Ему остался год до пенсии, я не могу его уволить, у меня нет морального права.

САНЯ. Каждый имеет право на то, на что он считает себя вправе. Один может не прийти домой до утра, другой не имеет права опоздать на час. Леша, тебе нужно отпустить бороду, у тебя неволевое лицо… Слушай, я сейчас иду в одну компанию, хочешь со мной? Есть симпатичные варианты.

Нюта подошла к Сане, отвесила пощечину.

В чем дело? Что такое? В чем дело?

НЮТА. Иди сам к своим чувихам, а его оставь в покое.

САНЯ. Нет, при чем тут вы? При чем тут я? Леша, ты видел? Что я должен предпринять? Какое-то идиотское положение!

ЛЯМИН. Бросьте вы ссориться. Давай решать быстро насчет Егорова.

САНЯ (не может успокоиться). Кто ссорится? Я ссорюсь? Вы что, издеваетесь надо мной?

ЛЯМИН (приоткрыл дверь). Товарищи, простите, у меня пятиминутка. Нюта, извинись.

НЮТА. Представляю, куда бы вы сейчас отправились.

ЛЯМИН. Но ведь не отправились!..

НЮТА. Я извиняюсь… потом.

САНЯ. Нет, если бы это была не женщина, я бы знал, как поступить. Просто – раз! (Через стол особым приемом он ухватил Лямина за руку.)

ЛЯМИН (остался неподвижен и только проговорил). Я спрашиваю тебя в последний раз: ты будешь работать или нет?

САНЯ. И – два!

Вероятно, бешенство придало Лямину силу, иначе невозможно объяснить то, что произошло дальше. Борьба, в которой личные чувства взяли верх над правилами спорта. Хрустнул стул. Нюта завизжала. Несколько сотрудников, привлеченных шумом, оказались свидетелями победы, которую одержал Лямин. Он прижал противника к столу и, задыхаясь, спросил:

ЛЯМИН. Будешь работать?

САНЯ. Пусти.

ЛЯМИН. Будешь работать?

САНЯ. Я не могу так говорить.

ЛЯМИН. Можешь.

САНЯ. Буду…

ЛЯМИН. Дай слово.

САНЯ. Даю…

ЛЯМИН. Что даешь?

САНЯ. Слово!..

ЛЯМИН. Что будешь выполнять все указания. Не будешь отлынивать, не будешь препираться.

САНЯ. Не буду!

ЛЯМИН (отпустил его). Пошел!

Сотрудники пропустили Саню, с ужасом глядя на своего начальника.

Комната Лямина. При помощи стамески и молотка он вырубает из деревянного чурбана портретное изваяние Нюты. В другой стороне комнаты, сидя на стуле, Нюта позирует ему.

Оба сильно возбуждены, хотя и сдерживаются. Лямин время от времени нервно поводит шеей.

НЮТА. Когда на конференции сказали, что ты применяешь к сотрудникам физическое насилие, никто не возразил. Если бы присутствовал Саня, он бы сказал, что это шутка. Но он вообще на собрания не ходит.

ЛЯМИН. Не разговаривай! Мне надо сосредоточиться.

НЮТА. На чем тебе надо сосредоточиться? Сосредоточиться на своей судьбе!

Зазвонил телефон. Нюта сняла трубку.

Да!.. А кто его просит? Евдокименко?

Лямин скрестил перед собой руки – «меня нет».

А он как раз вышел. (Положила трубку.)

ЛЯМИН. К черту Евдокименко.

НЮТА. Куропеев способен на что угодно.

ЛЯМИН. К черту Куропеева.

НЮТА (смотрит на него с жалостью). Ну хорошо, хорошо, молчу. Как ты изменился за последнее время. Раньше был веселый, остроумный, всех разыгрывал, а теперь?.. Сам себе враг. Когда ты кончишь эту чурку, что потом?

ЛЯМИН. Потом буду писать большое полотно. Маленькая дверь с надписью: «Входа нет». А в нее входят. Двое.

НЮТА. Не верти шеей. Это плохая привычка.

Телефонный звонок. Нюта сняла трубку.

Да?.. Его нет. А кто его просит? А, здравствуй. Постой, там кто-то звонит в дверь, я посмотрю, может быть, это он. (Зажала трубку.) Саня. Подойдешь?

ЛЯМИН. К черту Саню.

НЮТА (в трубку). Нет, это не он. Ну, звони…

ЛЯМИН. Все звонят домой. Что такое? Есть местком, есть партком, есть все. Я официальный человек, пускай обращаются ко мне через секретаршу. Нет дома. Я выключился. Щелк – и меня нет.

Телефонный звонок.

НЮТА. Да?.. А его нет. А кто спрашивает? Здравствуйте, Иван Никифорович, постойте, там кто-то звонит в дверь.

Лямин сделал страшное лицо.

Нет, это не он. Ну звоните.

ЛЯМИН. Что значит – звоните! Я же сказал тебе, с девяти до половины шестого. Неужели трудно усвоить! Хотите быть оловянными солдатиками – пожалуйста. Вам надо только приказывать? Хорошо, буду приказывать. Вам нужен Куропеев? Хорошо, я буду Куропеевым.

НЮТА. Так тоже нельзя, все-таки люди.

ЛЯМИН. Слушай, проявляй свою доброту за счет кого-нибудь другого. Ты-то уж видела, я пытался по-хорошему. Не хотят? Что же, не надо. Давайте по-плохому.

Телефонный звонок.

НЮТА. Да?.. Его нет. А кто его просит? (Растерялась.) Здравствуйте, Николай Степанович. Ой, там кто-то звонит в дверь. Я посмотрю, может быть, это он. (Зажав микрофон.) Куропеев.

Лямин опять отрицательно скрестил руки.

К сожалению, это не он. Он должен скоро прийти, да. До свидания. (Положила трубку.) Написал бы ты ему эту статью, а? Можешь мне подиктовать. Ты работай и мне диктуй, а?

ЛЯМИН. Хорошо, пиши.

Нюта быстро достала бумагу, села на прежнее место.

(Диктует.) «Действующая ныне система планирования…»

НЮТА. Это начало?

ЛЯМИН. Начало. «Действующая ныне система планирования убивает инициативу и стимулирует плохую работу…» Пиши. «Планирование взращено на оголтелом недоверии…»

НЮТА. Лешенька, прости, что я вмешиваюсь, но, может быть, это не надо?

ЛЯМИН. Надо. Как все знают, что надо и чего не надо, поразительно!

НЮТА. Но ведь это даже неправильно, что ты говоришь. Разве можно всем доверять? Знаешь, что начнется?

ЛЯМИН. Если тебе все так ясно – написала бы сама.

НЮТА. Не срывай на мне свое плохое настроение.

В комнату обеспокоенно заглянула мать.

ЛЯМИН. У меня хорошее настроение!

МАТЬ (улыбаясь). Что случилось? Вы уже ссоритесь?

НЮТА (тоже улыбаясь). Немножко поспорили… На отвлеченную тему. Посидите с нами.

МАТЬ. С удовольствием. (Оглядываясь.) Совсем другая комната. Вы на него хорошо влияете. А то действительно: был в армии, а вернулся такой же беспомощный. (Позвала.) Юра, иди сюда, нас приглашают в гости. Живем как в клетке. К нам никто не ходит. Юрий Петрович стал такой нелюдим…

ОТЕЦ (вошел). Перестань меня критиковать. Давай хоть один день для разнообразия проведем спокойно.

НЮТА. Я тут как раз говорила: Леша хороший человек, но очень уж простой. Иногда надо и подумать, как себя вести. Я понимаю, вы дали ему такое воспитание, что ему не приходилось выкручиваться, о чем-то умалчивать, просто не было нужды. А сейчас так нельзя. Поверьте, я многое повидала в жизни. (Ей нравится роль хозяйки, которая принимает гостей. Но, развлекая их, она разговорилась.) Не вам говорить: иногда приходится и соврать, иногда чем-то воспользуешься… А что, нет? У меня муж был очень уважаемый человек, работал на холодильнике, так там все воровали, одни больше, другие меньше. А перед этим я была близко знакома с профессором. Очень хороший человек, такой беспомощный, неприспособленный. Мы с ним долго были так, не знаю, дружили или как, во всяком случае, он меня не трогал. Один раз я даже у него заснула дома. Но он не погасил свет и всю ночь просидел рядом. Вскоре я к нему переехала, прибралась там, и стали жить как люди. Но по работе он, главное, старался больше молчать. Он говорил: чем больше ты молчишь, тем тебя больше уважают. А ведь он в своем положении мог себе не то позволить, что Леша.

Пауза. Ее воспоминания произвели на присутствующих сильное впечатление.

ОТЕЦ. Виноват, вот этот ваш муж, который на холодильнике, он…

МАТЬ. Зачем тебе все знать, не вмешивайся.

НЮТА. А что тут такого? Это я просто так говорю «муж». Мы с ним даже не расписались. Я любила его, жалела, но потом оказалось, у него и до меня были такие жены, и после меня, и все ему готовили, обстирывали… Одинокий, холостой, а женщины знаете, они – как птицы, у них инстинкт скорее свить свое гнездо. Если она знакомится, то ей хочется надолго, в перспективе на всю жизнь. А мужчина, наоборот, поскорее хочет скрыться. Но я, кстати сказать, и претендовать ни на что не могла – у меня дочь…

ОТЕЦ. Что же, это была не его дочь?

МАТЬ. Какая разница?

ОТЕЦ. Раз я спрашиваю, значит, мне нужно.

НЮТА. Что вы, дочь не его, как она могла быть его, она в это время уже была большая.

ОТЕЦ. Кто же ее отец, если не секрет? Этот профессор?

НЮТА (рассмеялась). При чем тут профессор? Сосчитайте по годам. Он, наоборот, был уже потом. А дочка родилась, когда мне было восемнадцать лет, я была совсем девочка. Хотите, я вам расскажу? Но это долгая история.

ЛЯМИН. Не стоит.

НЮТА (встревожилась). Может быть, я наговорила что-то лишнее? Тогда простите.

ОТЕЦ (сыну). Вот что получается, когда человек считает себя умнее всех на свете.

МАТЬ. Юра, нас это не касается.

НЮТА. Так и есть. Сама тебя учу, а сама болтаю то, чего не нужно.

ОТЕЦ. Почему не нужно? Очень нужно. Я бы, Леша, на твоем месте поинтересовался. Просто из любопытства… Перестань долбить свое полено!

МАТЬ. Леша, что с тобой, не верти шеей!

НЮТА. Работает на износ. А нервная система не восстанавливается.

Тут Лямин с размаху швырнул в угол свой деревянный молоток и стамеску, поддал ногой чурбан и молча надел пиджак.

МАТЬ. Леша, возьми себя в руки.

Лямин не ответил, направился к двери.

НЮТА (уцепилась за него). Никуда не пойдешь. Я не пущу тебя в таком состоянии.

Зазвонил телефон.

ЛЯМИН. К черту всех! Меня нет дома.

НЮТА (не отпуская его). Подожди, мало ли кто это может быть. Лидия Григорьевна, возьмите, пожалуйста, трубку.

МАТЬ (в трубку). Да?.. Его как раз нет дома, это его мать… (В страхе.) Что?.. Хорошо, я передам. (Положила трубку.) Леша, не волнуйся, ваша Люба отравилась.

ЛЯМИН (опустился на стул). Надо идти.

НЮТА. Идем вместе.

Лямин поднялся, он пошел не к двери, а на диван. Лег странно, лицом вниз, боком.

ЛЯМИН. Это я виноват. Надо было пустить ее в отпуск с этой Валей Чулко.

НЮТА. Мама моя, какой он бледный.

МАТЬ. Ему плохо.

НЮТА. Надо вызвать врача. Я знаю телефон, очень хороший врач, он все некрологи подписывает.

МАТЬ. Это инфаркт.

ОТЕЦ. В таком возрасте инфаркта не бывает. Где там ваш телефон врача?

НЮТА. Забыла.

ОТЕЦ. Тихо все!

Он держит Лямина за руку, глядя на часы и слушая пульс.

МАТЬ (тихо). Что?..

ОТЕЦ. Дай мне послушать пульс.

МАТЬ. А что я делаю? Я же тебе не мешаю.

Телефонный звонок.

ОТЕЦ. Что такое!

НЮТА. Телефон звонит.

ОТЕЦ. Никаких звонков! (Слушает пульс.)

НЮТА (все же взяла трубку, тихо). Да?.. Ну?.. Так. (В голос.) Идиот, надо сначала узнать все до конца, а потом звонить, дурак! (Бросила трубку.) Она живая, Леша! Ты слышишь?..

Под взглядом отца стихла. Отец снова, глядя на часы, берет руку сына.

МАТЬ (не вытерпела). Сколько?..

ОТЕЦ. Не знаю. Вообще-то пульс есть. Врача вызвали?

МАТЬ. Ты же сказал – никаких звонков.

ОТЕЦ. Что? Немедленно звоните в неотложку.

ЛЯМИН (открывая глаза, повернулся). Не надо.

ОТЕЦ. Погодите минутку. Он что-то сказал.

МАТЬ. Он сказал «не надо».

ОТЕЦ. Что «не надо»?

ЛЯМИН. Ничего не надо. Мне хорошо.

НЮТА. Лешенька! Любу спасли, все в порядке! Идиот Санька, не мог сначала все узнать, а потом звонить.

ЛЯМИН. А я испугался…

НЮТА. Из-за этой глупой дуры чуть не отправился на тот свет…

МАТЬ. Как ты себя чувствуешь?

ЛЯМИН. Очень хорошо. Я отдохнул. (Хочет подняться.)

МАТЬ. Лежи.

ЛЯМИН. Мне было очень хорошо. Мне показалось, что я умираю.

МАТЬ. Вот смотри, старый, ты все время злишься, нервничаешь, с тобой будет то же самое.

ОТЕЦ. Хотя бы сейчас оставь меня в покое.

ЛЯМИН (беспокойно). Нет, нет, не надо ругаться.

МАТЬ. Не будем, не будем. Юра, помолчи, ему нельзя волноваться.

ОТЕЦ. Это ты мне говоришь – молчи?

МАТЬ. С утра меня точишь. Я его прошу – давай хоть один день проживем спокойно.

ЛЯМИН. Нет, нет! Надо говорить о чем-нибудь другом. Сейчас, когда я лежал, мне пришла в голову мысль, что, собственно, ни один день не повторится, все пройдет: и плохое и хорошее. Так что и этот день не повторится, и вот эта минута тоже не повторится. Вам не приходило это в голову?

МАТЬ. Я все время ему это твержу, не хочет понять.

Внимательный взгляд заметил бы, что с Ляминым произошла какая-то перемена.

ЛЯМИН. Как хорошо, что мы все тут собрались, сидим вместе, как прежде, помните? По-моему, когда-то мы жили даже дружно. Или мне казалось?

МАТЬ (Нюте). Мы так интересно жили, что вам и не снилось. Если бы я только перечислила, с кем я разговаривала запросто, как сейчас с вами. Правда, когда они приходили к нам домой, они теряли все свое обаяние. Музыканты вообще глупые люди, а с ним становились особенно.

ОТЕЦ. Ну, ради твоего удовольствия я не мог держаться с ними запанибрата.

ЛЯМИН. Не надо, папа! Ты уклоняешься.

МАТЬ. Но только он ушел на пенсию, все эти гении перестали к нам ходить. Что же, они лауреаты, а он никто и ничто. А благодаря кому они лауреаты, этого уже никто не помнит.

ОТЕЦ. Это закон природы. Когда человек стареет, к нему перестают ходить в гости.

ЛЯМИН. А что, это идея. Давайте позовем гостей.

НЮТА. Сейчас? Какие гости!

ЛЯМИН. Позвони Сане, позвони Егорову. Папа, позвони своим лауреатам. Даже не надо в магазин – у нас ведь что-то есть.

МАТЬ. У нас есть, но это к празднику.

ЛЯМИН. Праздник тоже будет, потом. А сегодня посидим просто так. Нюта, включи радио, может быть, там музыка.

Нюта включила. Музыка.

ОТЕЦ (подошел к динамику). Концерт для скрипки.

ЛЯМИН. Вот видишь!

МАТЬ. Музыка. Всем нормальным людям доставляет удовольствие. Ему же она приносила только неприятности. Выговора, вечная угроза, что его понизят, снимут…

ЛЯМИН (слушая музыку). Странно, вот мы здесь сидели, разговаривали, ничего не слышали. А музыка была. А мы не знали, нам было неинтересно. И так – то и дело. Все проходит мимо.

МАТЬ. Леша, все проходит мимо, только если ты сам пропускаешь мимо. Вот тебя повысили в должности, это главное. Ты должен быть доволен, ты должен пользоваться теми возможностями, которые у тебя появились. А ты вместо этого…

ЛЯМИН. А может быть, то, что нам кажется важным, – это не так уж важно? А то, что нам кажется второстепенным, – это главное и есть? Тебе не приходило в голову?

МАТЬ. В каком смысле?

ЛЯМИН. Я не знал самых примитивных удовольствий, которыми пользуются все кому не лень. Я ни разу не был на футболе. Я не смотрел телевизор и, глупец, гордился этим. Стоит телевизор, а мы его не включаем. Кстати, где программа? Вот… Сколько сейчас? Пожалуйста, пропустили телеочерк «Машины-умницы».

МАТЬ. Зачем тебе, это же передача для школьников.

ЛЯМИН. Ну и что? Это же очень интересно. Двадцать пятнадцать. «Запевайте, орлы-комсомольцы» – могли быть неплохие песни. Ладно. Двадцать сорок. Трансляция концерта. Не люблю, когда так пишут: может быть, какая-нибудь ерунда, а может быть, что-нибудь стоящее… Раньше я думал, что эти слова: «Мементо мори» – звучат мрачно. Наоборот! Это весело! Это значит – умей радоваться жизни, умей забывать плохое и помнить хорошее. Не может быть, что у вас никогда не было ничего хорошего. Так не бывает!

МАТЬ. Теперь невозможно поверить, но когда-то я любила его, этого дурня. Помнишь, как ты меня пригласил и повез на извозчике? Я думала, мы едем по крайней мере в Большой театр, а он привозит меня в захолустное кино. Он вообще не любил оперу.

ОТЕЦ. Кино «Перекоп».

МАТЬ. «Аврора». Все забыл!

ОТЕЦ. Стала ужасная память, просто ужасная…

МАТЬ. А ведь когда-то у него была великолепная память, все удивлялись, какая у него память. Если бы у него был слух, он мог бы петь наизусть целые оперы.

ЛЯМИН. Вы говорите, говорите!

МАТЬ. Я знаю, я стала ужасная, все время его пилю. А когда-то я была веселая девушка, я вообще легкий человек в общежитии, со мной все уживаются. Я участвовала в самодеятельности, я умела делать фокусы! (Она взяла со стола яблоко, накрыла платком, оно исчезло – и вынула из кармана мужа.)

ОТЕЦ (взволнован). Перестань!.. (Поднялся и вышел из комнаты.)

МАТЬ. Идем, старичок. Он уж хочет спать, в последнее время стал быстро утомляться… (Тоже ушла.)

НЮТА (быстро). У нас так никогда не будет, как у них. Я клянусь. И ты поклянись. Скажи – клянусь.

ЛЯМИН. Клянусь.

НЮТА. Я все время думаю об этой загадке: почему ты на мне женился? Потому что ты порядочный человек? Провел со мной ночь и почувствовал себя обязанным? Думаешь, что со мной никто не проводил ночь? Но им почему-то и в голову не приходило на мне жениться.

ЛЯМИН. Нет.

Он подсел к ней, сосредоточенно глядя на ее лицо.

НЮТА. Подожди, ответь. Ты поддался настроению минуты, да?

ЛЯМИН. Нет.

Он так же смотрит на нее, время от времени с любопытством трогая ее ухо, щеку, волосы.

НЮТА. Ты хотел тихую, нетребовательную жену, чтобы с ней было спокойно, да?

ЛЯМИН. Вот тут я бы крупно ошибся.

НЮТА. А может быть, ты просто ошибся? Да?

ЛЯМИН. Нет.

НЮТА. Не хочешь же ты сказать, что ты меня безумно полюбил?

ЛЯМИН. Хочу.

НЮТА. За что же? Я не очень умная, и не очень добрая, и не очень красивая.

Лямин. Кто знает, может быть, это сделано специально.

НЮТА. Как специально?

ЛЯМИН. В древности торговцы драгоценностями держали камни негранеными. От воров.

НЮТА. Не понимаю.

ЛЯМИН. Ты – женщина замедленного действия. Ты не сразу начинаешь действовать на человека в полную силу. У тебя своеобразное, редкое лицо. У тебя очень удачно посажены глаза, они могут, не отвлекаясь, заниматься своей основной специальностью: поражать человека. Правда, ты слишком много суетишься. Есть чересчур беспокойные птицы: они все время охорашиваются, поют призывные песенки, а не знают, что главное их достоинство – это то, что они могут просто молча летать.

НЮТА (торопливо). Леша, я тогда рассказывала, и, может быть, неуместно, во всяком случае, твои родители меня не так поняли. И главное – ты меня не так понял. Да, у меня есть дочка, она уже большая, ей четырнадцать лет. Это была моя первая любовь, вернее, он меня любил. Мы даже чуть не поссорились, когда он уходил в армию… Ну, из-за чего можно поссориться с мальчиком, если я была нетронутая, а он не верил в мою любовь и что я буду ждать. И я его пожалела. А он из армии больше ко мне не вернулся, может быть, не верил, что это его ребенок. Один раз он ко мне зашел, много времени спустя, пьяный – хоть выжимай. Я его как ожгу по щеке… Вообще, знай, я ни об одном из тех мужчин, которых я знала, не могу пожалеть: жалко, это не муж мой. Подожди, я тебе еще хочу сказать. Я очень бедно жила. Дочку оставила у мамы, а там еще три мои сестренки, отца нет. Девочки для коровы сено без лошади таскают по пяти пудов, пилят дрова райпотребсоюзу. Придут из школы и отправляются в две пилы… Конечно, я их поддерживала. Хочется пойти в кино – не иду, трешка в кармане. Хочется чулки купить – не купишь. Хочется к ним съездить – не едешь. Понемногу сэкономишь, а вместе сумма. Ведь я ни разу в театре не была. Иногда даже есть возможность – денег жалко. Стала жадная на деньги. И вот теперь я думаю: ты жил один, а теперь у тебя я, и еще ты хочешь взять дочку, какая это для тебя материальная нагрузка…

ЛЯМИН. Нет, что за дикая несправедливость! Женщина всю свою жизнь пытается добиться только одного – она хочет найти человека, которому может понадобиться ее любовь. Она торопится, она то и дело ошибается, она пользуется всеми честными и нечестными способами, она стыдится этого!.. Нюта, давай оба думать только о том, чтобы тебе было хорошо. Будем решать только эту задачу.

НЮТА (смущена, но независимо пожала плечами). Обо мне? А что обо мне думать. Я сама о себе подумаю.

ЛЯМИН. Если я когда-нибудь не исполню твою просьбу или начну на тебя ворчать – сразу же на меня цыкни: «Скажи, мол, спасибо, что я согласилась жить в твоем доме. Тебе когда-нибудь снилось, что тебя полюбит такая женщина?»

НЮТА. Если это правда, все, что ты говоришь, то ответь мне на вопрос: кто эта проволочная дама в углу – та самая? Расскажи мне о ней.

ЛЯМИН. Зачем?

НЮТА. Я же тебе все рассказала… А впрочем, я и так все знаю. Ты думаешь, она тебя любила? Если и любила, то по-ученому, потому что ты стоящий человек, а не потому, что ее просто тянет.

ЛЯМИН. Вполне возможно.

НЮТА. А хочешь, я тебе скажу, как я называю ее поведение? Когда женщина живет с мужем, а любит другого? Семейная проституция. Если бы это не было все-таки произведение искусства, я бы взяла эту проволоку и смотала, чтобы не мозолила глаза.

ЛЯМИН. Не такое уж произведение искусства.

Нюта подошла к проволочной фигуре и начала медленно, воодушевленно скручивать ее.

Уже знакомая нам комната, где сейчас работают Саня и Егоров. Стол Любы не занят. Уже знакомая музыка делового дня.

В комнату вошел Лямин, за ним Нюта. Она смотрит на него беспокойно и весело.

ЛЯМИН. Хорошо, что я вас застал. У меня какое-то странное состояние, не могу так уйти домой, хочется что-нибудь предпринять, как-то нарушить однообразие. А знаете что? Давайте-ка соберем собрание.

САНЯ. Какое собрание, все уже разошлись.

ЛЯМИН. Ну и что? Кто остался, того и соберем. Нам же не нужен кворум.

САНЯ. В чем дело, люди работают!

ЕГОРОВ. Сами говорили, что надо проявлять инициативу, – вот мы и проявляем. И что? Сами же отвлекаете от дела.

ЛЯМИН. Рабочий день кончился, я имею право провести собрание!

ЕГОРОВ. Постойте, значит, это не будет общее собрание? Какое же? Профсоюзное? Тоже не получается. По какому вопросу? Как-то странно.

ЛЯМИН. Вот видите, мы сами говорим о формализме и сами так же рассуждаем. Какое собрание? Собрание людей. По какому вопросу? По вопросу о том, как мы живем. Тут же все свои, все друзья.

ЕГОРОВ. А!.. Вы говорите – друзья. Почему же вы тогда не посмотрели мое выступление по телевидению? До такой степени не интересует? Все смотрели, кроме вас.

ЛЯМИН. Видите? Вот это то, о чем я вам только что говорил. Абсолютное отсутствие заинтересованности друг в друге. И больше всех виноват я сам.

ЕГОРОВ. А говорят, я неплохо выступал. Есть отзывы. Решил все-таки сделать попытку написать воспоминания. Если выйдет – получу гонорар, куплю холодильник. Не знаю, какой лучше. «Морозко» невместительный и энергии потребляет на два рубля. А если купить хороший, стоит дорого, зато энергии потребляет на восемьдесят копеек. Ну-ка попробую подсчитать.

ЛЯМИН. Ну зачем заранее подсчитывать, время тратить?

ЕГОРОВ. А я люблю подсчитывать. Меня всегда в квартире просят подсчитать, кому сколько платить за электричество. Это не так просто, как вам кажется. Надо учесть количество людей, количество электроприборов, кто был в отъезде…

Саня. Представляю, как вы там запутали все расчеты…

ЕГОРОВ. Там я не путаю. Там ошибок не прощают. Нет, интересно, если бы получились воспоминания, какой холодильник целесообразней купить?

ЛЯМИН. Послушайте, хватит. Что вы за человек, честное слово!

ЕГОРОВ. Что я за человек? А я такой человек, за которого никто этим заниматься не станет. Я всех потерял в войну, а сам все живу и живу.

ЛЯМИН. Ну зачем так, Иван Никифорович. Все же хорошо. Иван Никифорович…

Егоров ушел.

Это я виноват, довел старика.

САНЯ. При чем тут ты, он сам себя довел.

ЛЯМИН. Саня, давай съездим к Любе.

САНЯ. Что ты со мной делаешь? Ты же сам дал мне задание, я работаю, до человека будущего мне осталось совсем немного. И – вдруг.

ЛЯМИН. Саня, это необходимо. Она лежит и мучается, что все ее презирают.

САНЯ. Увы, сочувствия к ней я не испытываю. Из-за такого барахла отравиться!

ЛЯМИН. Нет, ты все-таки не отдаешь себе отчета в том, что произошло. Она пошучивала, мы посмеивались. Молчать она не могла, говорить о другом она тоже не могла, но, как интеллигентный человек, не хотела досаждать нам своими переживаниями. И вот она пошучивает, а мы посмеиваемся, и нас это устраивает. А в это время, представляешь, до чего она дошла? Перестать жить! Да, пускай жизнь – это только огонек, который появляется неизвестно откуда и вот-вот исчезнет. Но все равно! Нам свойственно ощущать эту жизнь как что-то важное, вечное, огромное!.. Ты меня понимаешь?

САНЯ. Ну?

ЛЯМИН. И вот именно поэтому человек начинает делать то, что заведомо не успеет кончить, что не ему даже понадобится, а другим поколениям людей, и то еще неизвестно…

САНЯ. Ну?

ЛЯМИН. Тебе это трудно, ты мыслишь в одной плоскости. Ничего, я тебе потом объясню, а сейчас надо идти.

САНЯ. Не пойду.

ЛЯМИН. Почему?

САНЯ. Я сказал… я не умею сочувствовать.

ЛЯМИН. Не надо сочувствовать, просто проведаем.

САНЯ. Нет, надо сочувствовать. У нее несчастье – значит, надо сочувствовать. А я вообще не умею переживать. Сегодня был у своих старух. У них неприятности, а я сижу и не могу переживать, они обиделись.

ЛЯМИН. Может быть, ты стесняешься? В таких случаях всегда немного неудобно.

САНЯ. Ну да, неловко, когда надо что-то чувствовать, а ты ничего не чувствуешь, не знаешь, что говорить…

ЛЯМИН. Как ничего не чувствуешь? Ты работал с ней в одной комнате, вместе ходили в столовую, в кино, она с тобой всем делилась. Неужели тебе все равно?

САНЯ. Слушай, что тебе от меня надо?

ЛЯМИН. А теперь она лежит и страдает, что всем доставила столько хлопот. И что она не до конца отравилась, и получается какая-то инсценировка…

САНЯ. Похоже. Но что я должен в связи с этим предпринять?

ЛЯМИН. А мне кажется, ты можешь и не быть эгоистом, просто ты не пробовал.

САНЯ. Я не эгоист. Свои несчастья я тоже не умею переживать.

ЛЯМИН. Врешь.

САНЯ. Правда. Когда мне было пять лет, у меня умерла мать в больнице. Мне долго боялись об этом сказать, а я уже знал и только думал о том, как мне вести себя, когда скажут. Потом отец женился, меня взяли на воспитание соседки, две сестры. Вот эти самые старухи. Но когда кто-нибудь говорил, что я сирота, это мне было странно. Никаких чувств по поводу сиротства я опять же не испытывал. А теперь всем вдруг понадобились мои чувства, я всем должен быть благодарен. Прежде всего – старухам. Если бы у меня было счастливое детство – у меня, может быть, даже что-то получилось. Но я вспоминаю, как я три раза в день думал о том, как бы поменьше съесть. Старухи были не виноваты, они были деликатные, но бедные. А я виноват? Мало того, я должен испытывать чувства и к отцу, и к его жене, которая, как выяснилось, просто жить без меня не может. Давай цени то, давай люби то! Хорошо, я всем благодарен! (Низко кланяется на три стороны.) Благодарю вас! Благодарю вас! Благодарю вас! И оставьте меня в покое. (Ушел.)

Вошла Нюта.

НЮТА. Что у тебя тут?

ЛЯМИН. Все-таки я поразительно бестактный человек! Смотри, что получается: я лезу со своими советами, в чем-то всех убеждаю, и вот – Егоров сидит тихий, довольный, хочет поговорить с нами о холодильнике, а я вогнал его в тоску. Он же плакал, плакал слезами!

НЮТА. Нельзя перед всеми чувствовать себя виноватым. У тебя какая-то мания.

ЛЯМИН. А Саня? Я к нему пристаю, он в чем-то передо мной вынужден оправдываться. Кончилось тем, что он накричал бог знает что, потом ему будет стыдно…

НЮТА. Ты ни в чем не виноват, ты лучше всех.

ЛЯМИН. Нет, я дико бестактный человек, думаю только о себе. Или тогда, с Любой. Я решил стать волевым человеком. Я решил. И вот я никого уже не слышу и не вижу, я жернов, я готов перемолоть всех. Кто же попадает в это колесо? Люба. Ни в чем не повинная Люба, у которой несчастье. Куда там, какое мне до этого дело!

НЮТА. Не верти шеей!

ЛЯМИН. Оставь меня в покое.

Входит Куропеев. Он неловко улыбается, как взрослые улыбаются детям. Он готов в зависимости от обстоятельств высказать все в глаза или, напротив, обратить все в шутку.

КУРОПЕЕВ. А я звоню тебе домой – говорят, на работе.

ЛЯМИН. Садись, Коля, посиди.

Куропеев сел.

Ну как?

КУРОПЕЕВ. Что – как?

ЛЯМИН (без особого интереса). Ну, вообще…

КУРОПЕЕВ (пожал плечами). Вообще ничего. А ты?

ЛЯМИН. Я-то? Тоже ничего. Я хорошо.

КУРОПЕЕВ. Да, я же вас не поздравил!

ЛЯМИН. Поздравь.

КУРОПЕЕВ. Поздравляю. Мне и в голову не приходило, кто бы мог подумать!

ЛЯМИН. Действительно, никто не мог…

КУРОПЕЕВ. Теперь Анну Ивановну придется куда-то перевести.

ЛЯМИН. Придется.

КУРОПЕЕВ. А ты изменился, стал какой-то странный. Или, может быть, я отвык. Так-то вид у тебя хороший, спокойный. Сейчас это тебе нужно. Сейчас все зависит от тебя самого.

ЛЯМИН. Что – все? Что – все?

КУРОПЕЕВ. Будущее.

ЛЯМИН. Знаешь, Коля, я не гожусь для руководящей деятельности. Тут нужны какие-то данные.

КУРОПЕЕВ. Брось, годишься.

ЛЯМИН. И вообще. Если бы можно было два раза прожить, тогда куда ни шло, на первый раз можно устремиться по службе. А так? Ухлопать на это всю свою жизнь целиком? Абсурд.

КУРОПЕЕВ (рассмеялся). Силен. Но тогда скажи, что делать мне? Я вот получаю удовольствие именно от того, что делаю свое дело. И если меня ценят, мне приятно. Да, мне доставляет удовольствие, что сам Богунцев теперь оказался у меня в подчинении. Я ему говорю: «Почему вы такой толстый? Вы много едите? Я тоже много ем, но я не толстею. Потому что я думаю!» Проглотил.

ЛЯМИН. Вот в этом как раз твое несчастье. Природа дала тебе тщеславие, а способности придержала. Поэтому все твои понижения и повышения стоят тебе гигантского труда. И чем дальше ты будешь подниматься по лестнице, тем больше тебе будет не хватать способностей. Я раньше как-то не мог говорить с тобой откровенно. Мне с тобой всегда было трудно. Ты тащишь меня выпить, потрепаться, а мне выпивать с тобой еще труднее, чем заниматься твоими делами. Знаешь что, давай договоримся: иди своей дорогой, занимайся своими делами, желаю тебе успехов. Но отпусти ты мою душу. Я не хочу, чтобы ты меня любил, я не хочу, чтобы ты устраивал мою судьбу. Я не умею руководить и управлять! Я привык подчиняться и выполнять указания! В институте я был рядовой студент. В армии я был рядовой солдат. Я трудолюбивый, интеллигентный, любящий свою родину, необщественный человек…

КУРОПЕЕВ. Ты нахал и свинья, но я не обижаюсь. Дай мне неделю. Я подберу подходящего человека на твое место, а ты живи и радуйся жизни.

ЛЯМИН. Коля, ты мудрый, порядочный человек.

КУРОПЕЕВ. Но за это, Леша, у меня к тебе просьба. Последняя просьба. Но от этого для меня зависит очень многое.

ЛЯМИН. Говори.

КУРОПЕЕВ. Мне поручили доклад в очень высокой инстанции. Кстати, все благодаря той самой статье, которую мы с тобой тогда накропали!.. Не знаю, как тебя просить. Неужели у тебя нет желания, чтобы это осуществить? Как раз сейчас все может наконец осуществиться!

ЛЯМИН. Ерунда!

КУРОПЕЕВ. А я тебе говорю! Ты можешь считать, что я долдон. Но я хитрый, ты это знаешь. Я нюхом чувствую, время настает.

ЛЯМИН. Хорошо, допустим, я дам тебе свои соображения. Я подсчитывал и пересчитывал, думал и передумывал. Мне все время давали понять, что в этом никто не нуждается. Но я не мог остановиться. Однако если ты все выскажешь вслух, ты погиб!

КУРОПЕЕВ. Какое тебе дело? Ты что, меня жалеешь? Ведь нет?

ЛЯМИН. Нет.

КУРОПЕЕВ. Или ты боишься за себя? Ведь нет?

ЛЯМИН. Нет. (Подумал. Решился. Достал из стола папку.) Так ведь ты здесь ни черта не разберешь!

КУРОПЕЕВ. А я позвоню, спрошу. (Волнуясь, развязал папку, посмотрел, завязал снова. Подошел к Лямину, обнял его.) Спасибо! (Ушел.)

ЛЯМИН. Если все это осуществится, да еще при помощи Куропеева, это будет смешно. А впрочем, почему бы и нет? Бывало же так: что-то кажется человеку невероятным, невыполнимым, но вот кто-то сказал это вслух, и другой повторил, и его идея стала для всех простой и естественной, и даже странно, как это до сих пор ее никто не понимал! (Светло улыбается.) Итак – что?

НЮТА (тоже улыбается). Что?

ЛЯМИН. Я понижен. Я снят. Я смещен. Ура!

Прошла неделя. Лямин в кабинете, который уже не принадлежит ему. Лямин пришел сюда помочь новому начальнику разобраться в делах. Заложив руки в карманы, он сидит на столе. Нюта тоже здесь. Место за столом пока пусто.

НЮТА. Видишь, когда он приходит на работу? А ты был начальник – все дрожал, что опоздаешь.

ЛЯМИН. Тебе я пока еще начальник, я только сдаю дела. (Поцеловал ее.)

НЮТА. Что ты, здесь нельзя…

ЛЯМИН. Что значит – нельзя? Чистая условность. Одному нельзя опоздать домой на полчаса, другому можно не приходить до утра, один погибает под грузом невыполненных обязательств, другой свободен, независим, ни перед кем не виноват. Почему? А потому, что «ветру, и орлу, и сердцу девы нет закона. Таков поэт. Как аквилон, что хочет, то и просит он, орлу подобно, он летает и, не спросясь ни у кого, как Дездемона, выбирает кумир для сердца своего».

НЮТА. Я знаю, это «Евгений Онегин».

ЛЯМИН. Не совсем. Да, надо еще попытаться, чтобы ты полюбила живопись.

НЮТА. Так-то я люблю. Может быть, не все понимаю…

ЛЯМИН. Понимать не надо. Нужна только непредвзятость и способность к широким ассоциациям.

НЮТА. Это, по-моему, у меня как раз есть.

ЛЯМИН. Тогда все в порядке.

НЮТА. Маленький, ты не обидишься, если я скажу свое мнение? Ты неправильно поступил. Ни о ком не подумал. Ведь только было что-то наладилось. Смотри, Саня стал почти добросовестный человек. Егоров начал более или менее работать! Скоро вернется Люба!.. Ведь ты уже не юноша, ты за что-то отвечаешь, тебе кто-то верит… Не думай, что мне нужна твоя карьера. Если бы ты был дворником, мне было бы только лучше. Но ты умный, ты добрый, ты иногда понимаешь то, что другой не поймет… Это я, женщина, от любви становлюсь эгоисткой, ничего кругом не вижу. Но ты мужчина, ты не должен проходить мимо. Знал бы ты, сколько на земле горя! Что-то надо делать!.. Ты на меня не обиделся, что я тебя учу?

ЛЯМИН (как бы между делом). Да, насчет нового начальника. Тебе ничего не показалось? Насчет его внешности. Не только внешности, а вообще…

НЮТА (присела рядом). А что?

ЛЯМИН. Нет, это ты скажи что. А я скажу – то или не то.

НЮТА. Нормальная внешность. Довольно заурядная.

ЛЯМИН. Он ни на кого не похож из наших общих знакомых? Ну, скажем, на Куропеева? Или на Егорова? Или на моего отца? Или еще на кого-нибудь…

НЮТА. Я не приглядывалась, но, по-моему, он особенно ни на кого не похож… Дай мне еще почувствовать.

ЛЯМИН (чем-то озабочен). Что?

НЮТА. Что ты на меня не обиделся.

Лямин поцеловал ее.

В двери показался новый начальник, Муровеев. Это двойник Куропеева. (Роль исполняет тот же актер.) Он наблюдает происходящую сцену пристально и в то же время неловко улыбаясь, как взрослые улыбаются детям.

Нюта увидела его первая. Соскочила со стола, поправила прическу и вышла. Лямин смотрит на Муровеева, не отрываясь.

МУРОВЕЕВ. Ничего, ничего… (Смущенно улыбнулся, сел на свое место.) Могу только позавидовать. Вот наткнешься на такую сцену, и в голове начинают шевелиться вредные мысли: не бросить ли эту канитель, купить резиновую лодку и закатиться куда-нибудь на дикое озеро с такими вот окунями, а? Хотите, покупаем лодку на двоих? Вам это необходимо, вы же неврастеник!

ЛЯМИН. Не без этого.

МУРОВЕЕВ. Я вижу, я сам неврастеник. Ладно, вернемся к нашим баранам. (Рассмеялся.) Получилось двусмысленно, я не хотел. Итак, кто там у нас дальше по порядку? Чумак. Знаете, когда я получаю от него какой-нибудь документ, я начинаю дрожать. Я боюсь, что он путаник.

ЛЯМИН. Не бойтесь. Он много вкладывает в документ, но много держит в голове. Поэтому не сразу понятно. У другого в голове немного, поэтому все и понятно.

МУРОВЕЕВ. Есть не бояться, я вам верю. Так. А что являет из себя вот: Иванова Нелли Петровна. Она к нам откуда-то перешла, ее что, там уволили?

ЛЯМИН. Она ушла по собственному желанию.

МУРОВЕЕВ. Ну да.

ЛЯМИН. Нет, она ушла именно по собственному желанию. Ей далеко было ездить на работу, а у нее ребенок, утром надо носить в ясли.

МУРОВЕЕВ. У нее ребенок? Вот это да! Я был уверен, что она старая дева.

ЛЯМИН. Нет, она не старая дева. Я ее знаю, она по утрам ходит мимо нас в ясли. Очень славная женщина, у нее хорошие глаза. Но страшно замотана, с ней надо бы помягче…

МУРОВЕЕВ (взглянув на него с любопытством). А вы лирик, это хорошо. Физики и лирики. Теперь ваша комната. Кто там у вас? Конечно, разумеется, все это между нами. Никулина Любовь Владимировна.

ЛЯМИН. У Никулиной большое несчастье в личной жизни.

МУРОВЕЕВ. Знаю, знаю. Хорошо бы это несчастье не так сказывалось на работе. Вы не могли бы поговорить с ней на эту тему?

ЛЯМИН. Я поговорю. Но пока хорошо бы с ней поделикатнее, не надо так уж особенно…

МУРОВЕЕВ. С ней тоже помягче?

ЛЯМИН (в затруднении). Нет, вы наверняка не все знаете. Дело в том, что у нее большие переживания.

МУРОВЕЕВ (опять посмотрел на него с веселым любопытством). Ну да, вы это уже говорили.

ЛЯМИН. Но вам, наверное, не все известно.

МУРОВЕЕВ. Нет, дорогой, мне все известно. Так, кто там еще? Молодой Сучков.

ЛЯМИН. Саня Сучков очень способный. Понимает не форму дела – она иногда противоречит содержанию, – а суть дела.

МУРОВЕЕВ. Сучков – это тот хулиган?

ЛЯМИН. Какой же он хулиган?

МУРОВЕЕВ. Получил пятнадцать суток за хулиганство. Кстати, надо что-то предпринять. Товарищеский суд или что?

ЛЯМИН. Дело в том, что он избил мужа как раз этой Любы Никулиной. Для него этот поступок – по-своему благородный общественный акт. Так, наспех, это объяснить трудно. Но главное, это я хотел поговорить с вами о Егорове. Вот тут, по-моему, вы допускаете ошибку. (Он торопится, он тревожится, что упустит, не предупредит Муровеева о важных обстоятельствах.) Дело в том, что ему остался год до пенсии. А вы переводите его на меньшую ставку. Таким образом обрекаете на маленькую пенсию.

МУРОВЕЕВ. Таким образом – да. А что делать?

ЛЯМИН. Но это же несправедливо, он же справляется со своими обязанностями. И человек он необыкновенно интересный. Недавно выступал по телевидению с воспоминаниями о Гудзенко, очень успешно. Теперь пишет о нем книгу.

МУРОВЕЕВ. Но вы представляете, что будет, если я сразу же отменю свое собственное решение? Это, как говорит наша уборщица, сослужит плохую службу на пользу дела.

ЛЯМИН. Я представляю! Но надо искать какой-то выход.

МУРОВЕЕВ. Милый мой! Простите, что напоминаю, но вы немножко посидели за этим столом. И вы видите, чем это кончилось. Зачем же вы толкаете меня на тот же гибельный путь? Подождите, я вас слушал. И знаете, что странно? Вы так умеете входить в положение всех окружающих, это даже трогательно. Почему же вы не хотите войти в мое положение? Я новый человек, мне трудно. Мне нужно завоевывать авторитет. Мне нужно как-то вести себя, проявить на новом месте… К тому же я, сознаться, немного пообтрепался. Кстати, есть идея: взять вопросы планирования – сейчас это актуально – и толкнуть популярный очерк. Толкнуть в «Технику молодежи» или в «Юность» – почему об этом должны писать какие-то халтурщики, а не мы с вами? Это же наш хлеб. Мне говорили, что в этом направлении вы соображаете. Вот нам и первый вклад на лодку.

Лямин смотрит на него неподвижно, не отвечая. Он ошеломлен фантастическим сходством с Куропеевым.

ЛЯМИН. Я не ловлю рыбу…

МУРОВЕЕВ (засмеялся). Ну, лодка – это фигурально. Что, вам вообще деньги не нужны? Ему предлагают деньги, а он не берет. Прямо в руки, на! Не хочет. Обеспеченный человек!

ЛЯМИН. Николай!

МУРОВЕЕВ. Вы – мне?

Лямину кажется, что он поймал, уличил своего собеседника, что он вот-вот раскроет чью-то хитроумную авантюру.

ЛЯМИН. Коля! Это ты!

МУРОВЕЕВ (испугался). Что с вами?

ЛЯМИН (подозрительно смотрит на него, постепенно убеждается, что тот испугался искренне). Я оговорился… Но вы знаете так похожи на Куропеева…

МУРОВЕЕВ (засмеялся). На Николая Степановича? Почетно. Слышали, какой он сделал доклад?

ЛЯМИН. Ерунда, по этому поводу у меня уже есть новые мысли…

МУРОВЕЕВ (ирония). Вам видней… Фамилии-то у нас похожи, это да. Муровеев – Куропеев. Но от разных корней. (Спел.) Но я московский муравей… Знаете Окуджаву? Итак, я не понял, мы договорились?

ЛЯМИН. Нет, нет…

МУРОВЕЕВ. Да почему же?

Лямин задумался. Сморщился, замотал головой.

ЛЯМИН. Нет, нет…

МУРОВЕЕВ. Что – нет?

ЛЯМИН. Я боюсь, что мы вообще не сможем договориться. Вы меня не слушаете, не понимаете, не хотите понять.

МУРОВЕЕВ. А мне кажется, что вы меня не слышите.

ЛЯМИН. Я слышу. Но мне это все не нравится. Нет, вы неподходящий человек. Нет, этого нельзя допустить.

МУРОВЕЕВ. Чего нельзя допустить? Вы не один в комнате, говорите так, чтобы вас можно было понять.

ЛЯМИН. Вам придется подыскать себе что-нибудь другое. Сейчас это нетрудно.

МУРОВЕЕВ. Вы бредите, зачем мне другое, я назначен сюда, уже подписан приказ!..

ЛЯМИН. Подписан приказ? Подписан приказ. Что же делать?

МУРОВЕЕВ. Вам видней.

ЛЯМИН. А кто подписал приказ?

МУРОВЕЕВ. Какая разница. Управление, Куропеев.

ЛЯМИН. Это сложно, это сложно. Вы не знаете его телефона?

МУРОВЕЕВ. Посмотрите, у вас, наверно, записан где-нибудь.

ЛЯМИН (нашел, набрал номер). Николая Степановича… Занят? Занят. Пускай освободится. Скажите, Лямин просит.

МУРОВЕЕВ. Вы наивный человек…

ЛЯМИН (в трубку). Коля? Здравствуй, это я. Мне надо с тобой поговорить… Нет, именно сейчас. Коля, друг мой, ты допустил ошибку! Кого ты к нам прислал! Да почему же невозможно? При желании все возможно! Поздно? Почему поздно? Нет, Коля, ты меня недопонял! Подумай, Коля, о своей судьбе! О своей!..

Занавес сдвинулся, а Лямин все кричит, уже за занавесом, уже и слов не разобрать.

С любимыми не расставайтесь!

Дело о разводе

СУДЬЯ. Лаврова, вы поддерживаете иск мужа о расторжении брака?

КАТЯ. Нет.

СУДЬЯ. А вы, Лавров, не изменили свое решение?

МИТЯ. Не изменил.

СУДЬЯ. Лавров, вы когда-нибудь задумывались, что значит для человека любовь, семья?

МИТЯ. Не задумывался.

СУДЬЯ. Это уже не легкомыслие, а какой-то цинизм, наплевательское отношение к жизни. Да не только к своей, а к жизни своих будущих детей, будущего поколения. Вы когда-нибудь задумывались, что у вас могут быть дети?

МИТЯ. Нет.

СУДЬЯ. А следовало бы подумать. Лавров, расскажите суду, что у вас там случилось? В чем главная причина?

МИТЯ. Несходство характеров.

СУДЬЯ. Это общая фраза.

МИТЯ. Невозможность создать семью. Нет ничего общего.

СУДЬЯ. Он пьет?

КАТЯ. Не так уж. Вообще-то не пьет.

СУДЬЯ. Он вас бил?

КАТЯ. Что?..

СУДЬЯ. Лаврова, а вы как считаете, почему ваш муж настаивает на разводе?

КАТЯ. Он считает, что я ему изменила.

СУДЬЯ. Он правильно считает?

КАТЯ. Это не имеет значения.

СУДЬЯ. Как же – не имеет значения? Изменили вы ему или нет?

КАТЯ. На этот вопрос я отказываюсь отвечать.

СУДЬЯ. Ваше право. Но имейте в виду, что вы это делаете во вред себе. Может быть, отложим решение вопроса?

МИТЯ. Для меня вопрос решен окончательно. Семьи тут не будет. Давайте сразу.

Ирина и Митя

ИРИНА. А я все думала: позвоните или не позвоните? Если бы вы знали, что со мной происходило вчера. Когда все сидели и хохмили, а вы встали и вышли – я тоже встала и пошла за вами машинально. Потом спохватилась и вернулась. И я себе сказала: «Какое свинство, ушел и не попрощался».

МИТЯ. Почему же вы так сказали? Мы как будто и не здоровались?

ИРИНА. А я вот сказала. А потом оказалось, что вы еще не ушли. Я тогда совсем соображение потеряла. А вы вдруг говорите: «Только не уходи. Я всегда ухожу последний».

МИТЯ. Там все инженеры оказались с высшим образованием. Так-то по заводу всех знаешь…

ИРИНА. А ты не заметил, там половина были дураки? Один сидел в углу умный, так лучше бы тоже дурак был.

Дело о разводе

СУДЬЯ. В прошлый раз ваше дело было отложено, вам дали время для примирения. Ответчик, встаньте. Вы пытались восстановить хорошие отношения?

КОЗЛОВ. Она уехала к матери, а мне туда нельзя появляться.

СУДЬЯ. А вы бы хотели сохранить семью?

КОЗЛОВ. В принципе конечно.

СУДЬЯ. Вы любите свою жену?

КОЗЛОВ. Да, очень.

СУДЬЯ. А вы, истица, встаньте. Любите своего мужа?

КОЗЛОВА. Люблю.

СУДЬЯ. А хотели бы семью сохранить?

КОЗЛОВА. Разумеется. У нас чудесный ребенок.

СУДЬЯ. У вас ребенок. Сколько лет?

КОЗЛОВА. Два года.

СУДЬЯ. Ребенку два года. Видите?

КОЗЛОВА. Но при таком муже это просто невозможно. У него искаженное мнение обо мне.

КОЗЛОВ. Мнение жены обо мне такое же.

КОЗЛОВА. Господи, как не совестно…

КОЗЛОВ. Не будем сейчас.

КОЗЛОВА. Хорошо, не будем.

СУДЬЯ. Когда у вас начались нелады? Почему?

КОЗЛОВА. Причин много. Я даже не знаю. Границы не было, постепенно. Ни разу меня с работы не встретил. Стал нагло себя вести, будить меня, выяснять отношения.

СУДЬЯ. Он ведь учится на вечернем?

КОЗЛОВА (обернувшись к мужу). Другие почему-то и оттуда вовремя возвращаются.

КОЗЛОВ. Вот так у нее все. Кто-то сказал, позвонил. А оказывается, и не звонил вовсе.

КОЗЛОВА. Звонили!

КОЗЛОВ. Один раз задержался на сорок минут с группой своей…

КОЗЛОВА. Я за него волнуюсь. Жду, меня трясет всю, когда приходит, я плачу. А он предпочитает отмалчиваться. А как-то проучить его, не разговаривать, например, по неделе, я не могу.

СУДЬЯ. А вы что скажете, ответчик?

КОЗЛОВ. Я считаю, жить надо нормально. Один раз пришел поздно – она царапаться! Предупредил: буду все время поздно приходить. Постоянно подозревает – не верю я тебе. Меня это злило. Было один раз основание. Так я же сделал выводы. Подала заявление, даже не ожидал. В суд, и все!

СУДЬЯ. Вы можете что-то сделать, чтобы исправить положение?

КОЗЛОВ. Видно, не подходим мы друг другу. Разные точки зрения буквально по всем вопросам. Скандалы.

СУДЬЯ. Ну и что? Нет людей во всем одинаковых. Это было бы невыносимо скучно.

Митя

Митя позвонил в дверь. Монтер открыл ему.

МОНТЕР. Все спят, отваливай.

Митя прошел в комнату. Она была увешана фотографиями.

Ты что, пьяный?

МИТЯ. Не твое пил.

Фотографии были самые разные: одни выполнены художественно, другие забавно, не обошлось и без обнаженной натуры.

Твоя работа?

МОНТЕР. Ну моя.

МИТЯ (увидел среди других фотографий и головку своей жены). Кого я вижу! Супруга. Что же ты ее так скромненько?

Монтер пригляделся, оценивая качество фотографии. Митя и это понял не так. Замахнулся. Монтер уклонился.

МОНТЕР. Да что вы ко мне пристали! (Пошел на Митю.) А ну, отвали отсюда, кретин!

Митя взял со стола стамеску.

Ага, умелец. Ничего, умельца сделаем.

Но тот был уже за столом. Словно бы играя, Монтер стал толкать стол на Митю. На столе лежал рашпиль. Митя схватил его.

МОНТЕР. Ну, это ты брось. Это холодное оружие.

Митя швырнул рашпиль. Монтер закатал рукав, посмотрел.

Так. Теперь жди повестку. За нанесение повреждения холодным оружием есть статья.

Дома

Не разговаривать друг с другом было бы глупо. Пока они живут в одной квартире, надо сохранять нормальные отношения. Сейчас их отношения лучше, чем прежде, сейчас они идеально нормальные.

Митя читает книгу. Катя читает журнал «Юность», кусает булку.

КАТЯ. Тебе там не темно?

МИТЯ. Нет, все в порядке.

КАТЯ. Как же в порядке, ты ничего не видишь.

МИТЯ. Почему, я все вижу.

КАТЯ. Может, лампу подтянуть?

Митя поднялся.

Ты не понял, мне это не нужно. Я хочу, чтобы тебе было удобней.

Некоторое время они читают молча.

МИТЯ. Ты что сухую булку ешь? Возьми, там у меня колбаса, масло есть.

КАТЯ. Зачем, я могу сама в «Гастроном» сходить.

МИТЯ. Зачем ходить, когда все есть. Смешно. Ну, откупишь мне завтра пятьдесят грамм колбасы.

Зазвонил телефон.

КАТЯ. Да? Сейчас. Тебя.

Митя поднялся с раскладушки, взял трубку. Это была Ирина.

ИРИНА. А теперь я решила тебе позвонить. Ничего?

МИТЯ. Ничего.

ИРИНА (передразнила). Ничего. Ну что же, будем довольствоваться этим. А я сегодня должна была уехать на Украину. У меня ведь отпуск уже два дня! Решила – не поеду.

МИТЯ. Ну, зачем же это.

ИРИНА. Тебе неудобно разговаривать?

МИТЯ. Я перезвоню.

ИРИНА. Тогда прости.

Позвонили в дверь. Катя пошла открыла. Вернулась с немолодой женщиной.

ЖЕНЩИНА. Я по объявлению.

КАТЯ. По какому объявлению?

МИТЯ. Это я дал объявление. О размене комнаты. Прости, я тебе не успел сказать, но ведь рано или поздно надо разъезжаться. Учти, все будет зависеть только от тебя. Если тебе понравится. Я лично согласен на что угодно.

КАТЯ (женщине). Проходите, пожалуйста, садитесь.

ЖЕНЩИНА. Вот это ваша квартира?

КАТЯ. Там кухня.

ЖЕНЩИНА. Боюсь, что мой вариант вам не подойдет. У нас не отдельные комнаты в разных районах, а одна большая, тридцать метров, но разделенная капитальной перегородкой. Фактически две комнаты. Перегородка почти капитальная и почти звуконепроницаемая.

МИТЯ. Что значит – почти?

ЖЕНЩИНА. Почти совсем ничего не слышно. Дело в том, что мы с сестрой эту перегородку сами поставили. Мы решили так: у человека должно быть место, где он может отдохнуть, где он будет один. Причем действительно, как только мы поставили перегородку, я стала человеком. Я в любую минуту могу пойти в гости, но когда я возвращаюсь – я одна.

МИТЯ. Тогда зачем же вам съезжаться?

ЖЕНЩИНА. Дело в том, что у меня так сложилась жизнь, что нет семьи. Так что теперь моя семья – это, по существу, моя сестра. И вот, казалось бы, пустяк – перегородка. Но это значит – отдельный вход, отдельное хозяйство. Чашки там, ложки тут. Я не ожидала, что это будет так грустно…

МИТЯ. Зачем же вам менять квартиру? Проще сломать перегородку, и будет одна комната.

ЖЕНЩИНА. Вот в том-то и дело, что ликвидировать эту перегородку невозможно. На это нужно специальное разрешение, а нам его не дают. Оказывается, когда мы ставили перегородку, мы должны были взять на это разрешение. А мы не подумали и не взяли. И значит, теперь они не могут дать разрешение, чтобы ее снять.

КАТЯ. Почему не могут?

ЖЕНЩИНА. Это как раз понятно. Как они могут дать разрешение снять перегородку, которую они не разрешали ставить! Я и права не имела на это! А теперь надо идти к инспектору. Но инспектор все равно не разрешит.

КАТЯ. Зачем же идти, если все равно не разрешит?

ЖЕНЩИНА. А затем, что я должна получить отказ.

КАТЯ. А зачем вы должны получить отказ?

ЖЕНЩИНА. А затем, что, когда я получу отказ, я смогу обратиться дальше.

КАТЯ. Так, может быть, сразу обратиться дальше?

ЖЕНЩИНА. Пока я еще не могу обратиться дальше, потому что у меня еще нет резолюции.

КАТЯ. Да неужели нельзя им объяснить?

ЖЕНЩИНА. Что я могу объяснить, когда я сама виновата!

КАТЯ. Вот и объясните, что вы сами виноваты.

ЖЕНЩИНА. Это они сами мне объясняют, что я сама виновата.

КАТЯ. А теперь вы просите вам помочь.

ЖЕНЩИНА. А зачем они будут мне помогать, если я допустила нарушение!

МИТЯ. Что вы, ей-богу, из ерунды делаете проблему. Хотите, приду в воскресенье и поломаю вам эту перегородку?

ЖЕНЩИНА (смеется). Как вы ее поломаете, она же почти капитальная!

МИТЯ. Ломать – не строить.

ЖЕНЩИНА (смеется). А бревна куда? Вот такие бревна!

МИТЯ. Бревна во двор.

ЖЕНЩИНА (смеется). Но они будут там все загромождать!

МИТЯ. Не будут, их кто-нибудь унесет.

ЖЕНЩИНА. Куда унесет?

МИТЯ. Перегородку ставить.

ЖЕНЩИНА (возбужденно). А что, вполне возможно… Взять сломать. Снести, и все. И действительно, кто-нибудь возьмет и поставит перегородку у себя. Прекрасный дуб… Вот у вас проблема посерьезней. Разменяться на две комнаты в разных районах – это сейчас непросто. Я не спрашиваю, почему вы разъезжаетесь…

Ответа не было, но женщине не хотелось уходить.

Что делать, это жизнь. Сначала встречи. Что ни день, то встреча… Потом – расставанья. Годы идут… С одним человеком, с другим человеком. Добро бы с чужими – с друзьями! Добро бы с друзьями – с близкими! Казалось бы, зачем расставаться с близкими? Ради того, чтобы потом расстаться со всеми вместе?.. Что же, простите за беспокойство.

КАТЯ. До свиданья…

Женщина ушла.

Мог бы и со мной посоветоваться. Объявление дал. И много таких объявлений написал?

МИТЯ. Много.

КАТЯ. И где расклеить – указал?

МИТЯ. Указал.

КАТЯ. Все расклеил или еще остались?

МИТЯ. Еще остались.

КАТЯ. Может, вместе пойдем расклеивать?

МИТЯ. Можно и вместе.

КАТЯ. Пускаешь пузыри, изображаешь из себя спокойного.

МИТЯ. А что волноваться.

КАТЯ. Ну деловой. Ну маклер. Раньше бы свою деловитость проявил, получили бы двухкомнатную квартиру.

МИТЯ. Какой я делец. Твой приятель, вот этот любитель-фотограф, – вот кто делец.

КАТЯ. Кто тебе дал право так о нем говорить? Что он тебе сделал плохого?

МИТЯ. Я из-за него с женой развелся.

КАТЯ. Ты сам себя развел.

МИТЯ. Кто где ночевал? Я? Или ты? Ты думала, что домой пора?

КАТЯ. Я все время думала: который час? Двенадцать уже! А потом думаю: чего это я трясусь? Никто не трясется, а я трясусь.

МИТЯ. Ничего не знаю. Моя жена не ночует дома. Наставляет мне рога.

КАТЯ. Какие рога?

МИТЯ. Ветвистые. Что я должен думать о своей жене?

КАТЯ. А что ты должен думать, если она твоя жена и ты ее любишь?

МИТЯ. Вот любовь – это не надо.

КАТЯ. Современный человек! Как девчонка ведешь себя. Все остались, и я осталась.

МИТЯ. Все это все. А ты – жена.

КАТЯ. А жена – это, значит, клетка? Мое, да?

МИТЯ. Значит, для тебя это была клетка. Что ж ты раньше не говорила? Я бы тебя выпустил, летай!

КАТЯ. Мужчина! Взял бы дал по морде. Удерживай! Если ты муж, так воспитывай. А то раз – в суд повел.

МИТЯ. Молчи. Еще слово скажешь, пульну чем-нибудь. По башке по твоей пульну!

КАТЯ. Раньше надо было пулять. Сейчас я тебе никто.

МИТЯ. Ты этого хотела.

КАТЯ. Я этого не хотела.

МИТЯ. Почему? Хотела. За что боролась, на то и напоролась. Теперь ты свободная женщина, я свободный человек. Всем хорошо.

КАТЯ. Зачем тогда женился?

МИТЯ. Дурак был. И все дураки, кто женится. Написать бы всем на лбу букву Д, и пускай смотрят на себя в зеркало.

КАТЯ. Вот я сейчас возьму и уйду.

МИТЯ. Иди.

КАТЯ. Смотри, я иду.

МИТЯ. Иди, иди. Только ты вещи забыла.

Катя стала собирать в сумку вещи.

Значит, собираешься?

КАТЯ. Собираюсь.

Митя отнял у нее сумку.

Не трогай меня руками!

МИТЯ. Нет, давай поговорим. Почему именно ты уходишь? Это твоя квартира, оставайся. Вон твоя скатерть, бабушка подарила. Тут твое все. А я к Славке пойду. Где мое белье, где рубашка? Ничего нет. Вот видишь, какая ты у меня хорошая хозяйка!

КАТЯ. Нет уж, оставайся ты. Телефончик дал уже, уже звонят тебе. Тоже по обмену?

МИТЯ. Знакомая звонила.

КАТЯ. И любая от тебя уйдет. И знакомая твоя уйдет. Пусти.

Митя выскочил из комнаты, прихлопнул дверь с другой стороны.

Катя дернула за ручку, крикнула:

Пусти меня!

МИТЯ. Сиди. Я уйду.

КАТЯ. Ты уйдешь, и я уйду. Оставлю дверь открытой, пускай обокрадут.

Митя вошел в комнату, швырнул Катю на тахту. Она заплакала.

Дело о разводе

СУДЬЯ. Фамилия?

ЛАРИСА (молоденькая, по-школьному пухлая). Керилашвили.

СУДЬЯ. Образование?

ЛАРИСА. Восемь классов.

СУДЬЯ. До этого состояли в браке?

ЛАРИСА. С Цветковым Юрием.

СУДЬЯ. Причина расторжения данного брака?

ЛАРИСА. Он не работает, не учится и мне не дает. Меня всячески унижал, жили мы плохо. Говорил, что я проститутка, что он меня за три рубля купил. Разве можно так? Потом все эти оскорбления, которых я совершенно не заслужила…

СУДЬЯ. Муж пишет в своем объяснении, что вы собираетесь вернуться к своему первому мужу.

ЛАРИСА. Просто он слышал телефонный разговор и построил на этом всякие нелепицы.

СУДЬЯ. Давид Керилашвили, встаньте. Вы поддерживаете иск жены о расторжении брака?

КЕРИЛАШВИЛИ. Я не согласен, какие она указала причины. Здесь причины совершенно другие.

Он небольшой, в красивой бежевой курточке. Приятное, тоже невзрослое, лицо.

СУДЬЯ. Почему вы не работаете?

КЕРИЛАШВИЛИ. Я работаю, но на дому. По состоянию здоровья.

СУДЬЯ. Чем же вы так больны?

КЕРИЛАШВИЛИ. Я четырнадцать лет лежал в гипсе, у меня был туберкулез. Граждане судьи, поймите одно, она не такая уж плохая девушка. Товарищи судьи, я ее любил и люблю сейчас.

СУДЬЯ. Почему же вы не давали ей учиться?

КЕРИЛАШВИЛИ. Граждане судьи, она сказала вам неправду, но она не виновата. Вот здесь сидит ее мать. Лариса это все ее слова говорит. Она своей дочери так сказала: пускай его родители построят вам кооперативную квартиру. Она думает, что грузины богатые. А грузины есть разные, есть богатые, есть бедные. А раз нет квартиры, так я ей не нужен!

СУДЬЯ. Истица, он правду говорит?

ЛАРИСА. Вообще он не любит меня.

СУДЬЯ. Но вот он утверждает, что любит вас.

ЛАРИСА. Нет, он меня не любит.

КЕРИЛАШВИЛИ. Нет, люблю, и ты это знаешь!

ЛАРИСА. Нет, не знаю.

КЕРИЛАШВИЛИ. Ты знаешь через моих звонков, которые я тебе звонил!

СУДЬЯ. Керилашвили, почему вы считаете, что ваша жена хочет вернуться к своему первому мужу?

КЕРИЛАШВИЛИ. Сама она не хочет вернуться. Она порядочная девушка. Это все ее мать. А потом будет три несчастных человека.

МАТЬ. Не будет! Она Юрия Цветкова любит. Ушла от него по легкомыслию – и вот возвращается. Там хотя бы не будет лжи. А Керилашвили, его родители, обещали перед свадьбой: купим вам кооператив.

СУДЬЯ (прервал ее). Не умеете вести себя в суде – покиньте зал.

ЛАРИСА. Если бы он меня любил, хоть что-нибудь придумал! Почему мы должны жить втроем!..

КЕРИЛАШВИЛИ. Товарищи судьи! Но я жену ни в чем не обвиняю. Она не свои слова говорит. Она не думает так. Если у Ларисы есть три сердца – одно для первого мужа, другое – для меня, а третье еще для кого-то… По-моему, у человека должно быть одно-единственное сердце! Товарищи судьи, я хочу сделать дополнение.

СУДЬЯ. Пожалуйста.

КЕРИЛАШВИЛИ. Товарищи судьи, я прошу удовлетворить ее ходатайство. Пускай у нее будет хороший муж. Пускай у нее будет хороший кооператив. Пускай у нее все будет! И счастье пускай будет!

СУДЬЯ. Суд удаляется на совещание.

Керилашвили и Лариса стояли и тихо разговаривали, мать Ларисы молча смотрела на них, потом не выдержала:

Ну сколько можно! Двухличная! Двухличная!

Но они стояли, не слушая ее.

ЛАРИСА. Иди, мама.

МАТЬ. Двухличная!

ЛАРИСА. Иди отсюда!

Митя и Ирина

МИТЯ. Девушка, разрешите с вами познакомиться.

ИРИНА (обернулась, счастливо и нежно воскликнула). Разрешаю! Я очень хочу с вами познакомиться!

МИТЯ. Но я давно уже здесь. Два раза других за тебя принимал.

ИРИНА. Они были лучше меня?

МИТЯ. Пока нет.

ИРИНА (грустно). Ты какой-то шебутной. Сам не знаешь, чего хочешь. А вокруг ходят и бегают девушки и чем-то беспокоят… И это неправильно, нехорошо, неуважительно, обидно, несправедливо… Сегодня утром я испугалась, что меньше тебя люблю. А потом в четыре часа вдруг стало так по тебе тоскливо!

Митя взял ее руку, погладил.

Не смей. У меня сейчас сердце выскочит.

МИТЯ. Идем ко мне.

Она подняла к нему голову, вгляделась, кивнула.

Дома Митя включил телевизор, спросил:

Чаю хочешь?

ИРИНА. Не уходи, посиди здесь.

Он сел.

По-моему, ты не только боишься поверить, что я тебя люблю. Ты все еще боишься поверить, что и ты меня любишь. Я ведь от тебя ничего не требую. Хочешь, будем, как в школе, дружить. Хочешь, будем как за границей. Я твоя девушка. Вот так. (Села Мите на колени, обвилась вокруг него.)

МИТЯ. Хочу так.

Стукнула дверь. Они оторвались друг от друга, обернулись. Это была Катя. Она смотрела на Ирину. Та не отвела взгляда.

КАТЯ. Прости, я не знала, что ты не один. Забыла тут кое-что.

Стала искать, выдвигала ящики, открывала дверцы шкафа.

Митя и Ирина сели на два стула перед телевизором. Смотрели, не видя.

КАТЯ (нашла кофточку, сложила). Будут письма, принеси в общежитие.

И ушла.

Митя и Ирина сидели перед телевизором, как и при Кате, отдельно. Но что-то и объединило их.

Дело о разводе

СУДЬЯ. Причина развода?

НИКУЛИН. Несовместимость характеров.

СУДЬЯ. Сколько лет состоите в браке?

НИКУЛИН. Двадцать четыре года.

СУДЬЯ. Двадцать четыре года. Что же у вас сейчас случилось?

НИКУЛИН. Мы пришли к выводу, что настоящего чувства между нами нет.

СУДЬЯ. Какие у вас претензии к жене?

НИКУЛИН. Никаких претензий.

СУДЬЯ. Где же тогда ваша несовместимость? В чем она заключается?

НИКУЛИН. Товарищ судья, это сложный вопрос. Об этом психологи пишут книги.

СУДЬЯ. У вас есть сын?

НИКУЛИНА. Это мой сын. Муж его усыновил.

СУДЬЯ. У отца с ним нормальные отношения?

НИКУЛИНА. Чудесные.

СУДЬЯ. У всех чудесные отношения, а вот что получается… Никулина, вы согласны на развод?

НИКУЛИНА. Согласна.

СУДЬЯ. Согласны. А потом локти будете кусать. Целую жизнь прожили вместе, и вот остаетесь одна… Не знаю, оснований для развода нет.

НИКУЛИН. Почему нет? Я указал причину.

СУДЬЯ. Это не причина. Это отговорка.

НИКУЛИН. Хорошо, мы хотели обойтись без подробностей, однако, если вам это необходимо, пожалуйста. Я встретил женщину, с которой много лет назад нас связывало сильное чувство… Мы поняли, что любим друг друга по-прежнему.

СУДЬЯ. Это другой разговор. Встретили женщину. Вы говорите, что раньше вас связывало сильное чувство. Что же вам помешало вступить в брак?

НИКУЛИН. Шла война, пожениться нам не удалось. Когда я вернулся с фронта, она была замужем.

СУДЬЯ. Вышла замуж, когда вы были на фронте?

НИКУЛИН. Да, вышла замуж, когда я был на фронте. Так сложились обстоятельства. После войны я вступил в брак с моей теперешней женой. Мы знали друг друга с детства. В то время она жила одна, имела ребенка двух лет. Она была несчастная…

СУДЬЯ. Так… А сейчас вы встретили свою знакомую. Когда это случилось?

НИКУЛИН. Около года назад. Она также подала иск о расторжении брака. Детей у нее нет.

СУДЬЯ. Значит, две семьи распадаются. А стоит ли это?.. Как у вас сложится жизнь с вашей знакомой – это же никому не известно, ни вам, ни ей. Давайте все-таки подождем. Отложим решение вопроса.

НИКУЛИНА. Товарищ судья, я не знаю, как это нужно сформулировать для решения суда, но прошу вас удовлетворить иск. Дело в том, что мы уже год живем в одном доме как чужие люди. Я не могу видеть человека, каждый, каждый день видеть своего мужа, который любит другую женщину. Ради меня, прошу вас! Решите это сейчас, если можно.

Катя и Митя

МИТЯ. Письма тебе.

КАТЯ. Спасибо, что принес.

МИТЯ. Как живешь?

КАТЯ. Нормально. А знаешь, я за тебя рада. Ирина Григорьевна очень хорошая девушка.

МИТЯ. Какая Ирина Григорьевна?

КАТЯ. Ах, уже Ира? Я не знала. Надеюсь, у вас все в порядке?

МИТЯ. Все в порядке.

КАТЯ. По-моему, она очень чувственная.

МИТЯ. Возможно.

КАТЯ. Я ведь правда желаю тебе счастья с ней.

МИТЯ. Спасибо.

КАТЯ. Значит, у вас все решено?

МИТЯ. Пока нет.

КАТЯ. Но скоро решится.

МИТЯ. Может быть.

КАТЯ. Нет, я рада, что именно она. Во-первых, вы очень подходите друг другу. Во-вторых, она действительно тебя любит. Это же главное. И вообще – тонкая, оригинальная, интеллигентная девушка. Честное слово, я рада. Немножко нервная. Поначалу это хорошо, но в домашней жизни – не всегда. И побольше бы ей самолюбия. Никогда не надо быть смешной.

МИТЯ. Чем же она смешная?

КАТЯ. Прости… Она обо мне ничего не спрашивала?

МИТЯ. Нет.

КАТЯ. А что-нибудь говорила?

МИТЯ. Нет.

КАТЯ. Доказывает ее ум. Тоже плюс… Но знаешь, Митя, может быть, это какой-то пережиток, атавизм – но ты лучше не лезь мне на глаза вместе с нею.

МИТЯ. А что?

КАТЯ. Боюсь, придушу ее.

Игры и танцы

ВАЛЕРА. Друзья! Приветствуем вас в нашем доме отдыха! Начинаем наш традиционный вечер отдыха молодежи. Отдыхать – это не значит ничего не делать. В свободное время рядом с веселой шуткой и острым словом мы любим звонкую песню, веселый танец! Ритмический танец! Это современный танец, отвечает современным требованиям. Молодежь имеет много энергии, тратит ее в танцах. Современный танец все время идет в ногу со временем. Он преследует цель – укрепление мышц всего тела, приобретается легкость – как у меня! Кто как может – танцуют все!

Танцуют все.

Танцует и Катя.

Оборвалась музыка, изменился свет. Одна танцующая пара разъединилась…

И вот они стоят, раздельно, перед судьей.

Дело о разводе

СУДЬЯ. Так. Миронова. Поддерживаете иск мужа о расторжении брака?

МИРОНОВА. Как я поддержу? Две дочки у меня ж. И обе больны по его причине. Даже здесь не мог посдержаться. Начитанный человек, а грубит, нетрезвый пришел. Я и по-хорошему и по-плохому… Не поддерживаю.

СУДЬЯ. Миронов, причина расторжения брака?

МИРОНОВ. Нет ничего общего.

СУДЬЯ. Когда детей рожали, было общее? Две дочки у вас. Мир-то будет между вами?

МИРОНОВ. Об этом не может быть и речи. Если бы она воспитывала детей более по системе. Она же воспитывает их так, что результаты плачевные. Дочки не имеют ко мне никакого авторитета. О чем я ее недвусмысленно предупреждал.

СУДЬЯ. Ну, авторитета можно добиться только лично, а не посредством жены… Миронова, муж изменял вам?

МИРОНОВ. На данном этапе никем не увлекаюсь.

СУДЬЯ. Когда вступили в брак?

Миронов затрудняется ответить.

Это была та счастливая минута, которая не оставила следа в вашей памяти?.. Миронова, в брак вступили когда?

МИРОНОВА (улыбнувшись). Двадцать третьего августа тысяча девятьсот семьдесят первого года.

СУДЬЯ. Любили вы друг друга прежде?

МИРОНОВА. Не знаю, сошлись по любви.

СУДЬЯ. Миронов, вы настаиваете на расторжении брака?

МИРОНОВ. Настаиваю. Мы с супругой не соответствуем ни по культурному уровню, ни по чему. У меня совершенно другие интересы. Я книги люблю, музыку. У меня образование девять классов.

МИРОНОВА. Они все с образованием – и он, и отец, и мать. Вот они меня и доводят. Как атаманы на меня, как атаманы. Я для них никто, призрак.

СУДЬЯ. Миронов, может быть, вы возьмете на себя обязанность привить жене любовь к искусству?

МИРОНОВ. Не обещаю.

СУДЬЯ. Почему?

МИРОНОВ. Мне будет тяжело. Я не хочу быть пьяницей, а она заставляет.

СУДЬЯ. Как?

МИРОНОВ. Денег не дает. У кого-нибудь позаимствуешь и с горя напьешься.

СУДЬЯ. Две дороги перед вами: быть главой семьи, радоваться, что у вас растут дочки, жена счастлива. И другая дорога – злодейка с наклейкой. Подумайте, может быть, постараетесь вернуться в человеческое состояние?

МИРОНОВ. Нет.

Игры и танцы

ВАЛЕРА. Древний и вечно юный танец чарльстон! Танцуют все!

Отдыхающие танцуют чарльстон.

Катя не танцует. Валера садится рядом с ней.

Здравствуй, Катя, который час? Что ты делаешь сейчас? Бросай дело ты свое и послушай мой рассказ. Сказать невольно я решился, любовь заставила меня. Любовью дышат все народы. Катя, я люблю тебя. Когда умру, когда скончуся, когда в холодный гроб сойду, тогда любить меня не сможешь. Люби сейчас, пока живу.

КАТЯ. Ты ведь знаешь про меня?

ВАЛЕРА. Что-то слышал.

КАТЯ. Что слышал?

ВАЛЕРА. Забыл.

КАТЯ. Ты слышал, что я с мужем развелась. Почему-то считается, что это неприятность. Как овцы, все стараются себе скорей хозяина найти. Скорей свою свободу кому-нибудь продать. Или чужую свободу купить, это одно и то же. Взаимное рабство.

ВАЛЕРА. Ты права.

КАТЯ. Нет, правда. У всех страх, что останешься одна. Вот я осталась. Если захочу, не найду себе? Сколько вас без дела болтается. Или я не прокормлю себя? А за границей вообще больше всего ценится одинокая женщина…

ВАЛЕРА. Я лично считаю, что дружба и товарищество – это совершенно разные вещи. Товарищем можно назвать любого. В Советском Союзе все товарищи. Но что сильнее – дружба или любовь? Можно ли любить, но не дружить? Или наоборот: можно ли дружить и не любить? Можно ли любить человека, который предал общее дело? Может ли человек любить два раза? Может ли быть любовь с первого взгляда? Может ли быть любовь, если мужчина младше? Ответить на этот ряд вопросов удовлетворительно, положа руку на сердце, мы еще не можем. Эти вопросы требуют пока еще своего разрешения.

КАТЯ. Только нервы у меня никуда стали. Вчера шла по Садовой – идет грузовая машина. Шофер хотел затормозить перед трамвайной остановкой. Машина вывернулась поперек улицы и врезалась в тротуар, прямо на людей, там люди стояли на остановке. Одна женщина закричала. Я – прочь оттуда. Бегу, а вслед долго слышу – кричит женщина. Все кричит, кричит…

ВАЛЕРА. Не надо об этом думать. Вот я – счастливый человек, потому что научился помнить хорошее и забывать плохое. Скажи себе: я об этом не думаю. (Раскинул руки, расслабил кисти.) Я об этом не думаю.

КАТЯ (также). Я об этом не думаю.

Все, кто находится на сцене, раскинули руки, стали повторять: – Я об этом не думаю.

ВАЛЕРА. Еще.

ВСЕ. Я об этом не думаю. Я об этом не думаю. Я об этом не думаю…

Дело о разводе

СУДЬЯ. Беляев, примириться с женой не хотите?

БЕЛЯЕВ. Ни малейшего желания. Основная причина, что я ее ненавижу и даже не могу находиться в одной комнате. Есть женщина, на которой я женюсь сразу же после расторжения брака. И она это прекрасно знает, потому и тянет.

СУДЬЯ. Сколько лет вы прожили вместе?

БЕЛЯЕВ. Просуществовали? Семь лет. Откажете на этот раз, через десять дней принесу еще одно заявление.

СУДЬЯ. Гражданка Беляева, поддерживаете иск о расторжении брака?

БЕЛЯЕВА. Ни за что. Сколько людей не любят друг друга и живут.

СУДЬЯ. У него есть другая женщина.

БЕЛЯЕВА. Другая женщина у всех есть.

СУДЬЯ. Человек вас ненавидит. Зачем вам это нужно?

БЕЛЯЕВА. На суде он что хочешь скажет. Нельзя ежемесячно подавать заявления! Нельзя же ежемесячно вызывать по повестке.

СУДЬЯ. Но вы же ни разу не явились.

БЕЛЯЕВА. Если бы ему год не велели подавать, мы могли бы за это время помириться.

БЕЛЯЕВ. Я к ней не пойду и ее к себе не пущу. Как же мы помиримся за этот год!

БЕЛЯЕВА. Ну хорошо, ну не год, ну два месяца дайте срок!

Игры и танцы

ВАЛЕРА. А сейчас вашему вниманию предлагается массовая старинная русская игра – бег в мешках!

Веселье продолжается. Какая партия выиграет бег в мешках – выяснится на сцене, заранее предсказать нельзя.

Но вот двое в мешках отстали от других. Они остановились перед судьей.

Дело о разводе

СУДЬЯ. Вы утверждаете, что Шумилов ругался нецензурно.

ШУМИЛОВА. Ругался.

СУДЬЯ. Это было просто, может быть, ругательство? Или именно нецензурное?

ШУМИЛОВА. Это именно нецензурное.

СУДЬЯ. Ну, ругательства бывают разные. Например, в газете или в книжке это может быть напечатано?

ШУМИЛОВА. Нет, в газете это не может быть напечатано.

СУДЬЯ. А вы не можете точнее сказать? Может быть, это было слово, скажем, «изверги»?

ШУМИЛОВА (обиделась). Я могу разобраться, что цензурное, что нецензурное! Извините меня, но он меня по-всякому склонял.

СУДЬЯ (Шумилову). Вот ваша жена говорит, что в квартире вы ругаетесь нецензурной бранью в разное время суток.

ШУМИЛОВ. Это было. Но я правда выругался про себя.

СУДЬЯ. Про себя. И никто не слышал?

ШУМИЛОВ. Возможно, что она и слышала.

СУДЬЯ. Как же она могла услышать? Ведь разговорной речи у вас не было?

ШУМИЛОВ. Нет, возможно, разговорная речь и была.

СУДЬЯ. Жена утверждает, что вы бьете ее в местах общего пользования. Бросили в нее чайник. Вы подтверждаете это?

ШУМИЛОВ. Частично. Чайник я бросил просто ради интереса. Просто в пол. Другой раз я ее толкнул ногой в бедро – только лишь из-за ребенка исключительно. Так как портит его своим воспитанием.

СУДЬЯ. Почему-то вы воспитываете ребенка только в пьяном состоянии. Утюг вы хватали?

ШУМИЛОВ. Хватал.

СУДЬЯ. Зачем?

ШУМИЛОВ. Просто подержать.

СУДЬЯ. Гладить вам надо было, что ли?

ШУМИЛОВ. Гладить мне не надо было.

СУДЬЯ. Кто у вас отобрал утюг?

ШУМИЛОВ. Соседка.

ШУМИЛОВА. Расскажи, как ты на мне рубашку изорвал!

ШУМИЛОВ. А рубашку я изрезал потому, что были повседневные упреки.

СУДЬЯ. Пьете?

ШУМИЛОВ. Выпиваю. Но никогда не валялся и не был никем подобран.

СУДЬЯ. Мир-то будет между вами?

ШУМИЛОВ. За последнее время скандалов не было. Ну ударил я ее один раз.

СУДЬЯ. Когда?

ШУМИЛОВ. Число точно не помню. В общем, день рождения ее был.

Игры и танцы

ВАЛЕРА. А сейчас вашему вниманию предлагается игра «Безбилетный пассажир»! Участвующие под звуки марша шагают вокруг этих стульев и по моему хлопку бросаются занять места. Стульев мало, желающих много!..

Желающих действительно оказалось много. И Катя оставила своего собеседника, стала в круг, в затылок какой-то девушке, знакомой по заводу.

Приготовились!.. И!..

Аккордеонист заиграл марш, и все зашагали вокруг стульев. Шагали долго, культурник все не давал сигнала, в этом и был интерес, напряжение росло, все уже хохотали, но вот он наконец хлопнул в ладоши, и все ринулись к стульям, но один человек остался без места. Валера отвел нерасторопного, укоряя: «Нельзя ездить без билета!» Затем убрал один стул, аккордеонист снова заиграл марш, и все снова зашагали вокруг стульев… Валера снова хлопнул в ладоши, и без места осталась женщина.

Нельзя ездить без билета!

Оба оставшиеся без места стоят перед судьей. Игра прервалась, все смотрят на них.

Дело о разводе

СУДЬЯ. Когда вы прекратили сожительство с женой?

ОН. В шестьдесят девятом году.

СУДЬЯ. В каком месяце?

ОН. Не помню.

СУДЬЯ. Значит, летом или зимой, ничего не помните? Когда же это произошло, этот ваш трусливый поступок?

Он молчит.

Просите разделить имущество?

ОН. Да.

СУДЬЯ. Что приобрели за период совместной жизни?

ОНА. Диван-кровать и цветной телевизор.

СУДЬЯ. На что претендуете?

ОНА. На телевизор.

СУДЬЯ. Согласны отдать телевизор?

ОН. Согласен.

СУДЬЯ. А вы на что претендуете?

ОН. На диван-кровать…

Вечер отдыха

Игра продолжалась. Вокруг стульев шагали все быстрее, уже бежали.

Но вдруг – все останавливается. И пресекается марш аккордеониста. И в тишине происходит такой разговор:

ДЕВУШКА (Кате). Ты ничего не знаешь?

КАТЯ. А что?

ДЕВУШКА. Про Митьку слышала?

КАТЯ. Что слышала?

ДЕВУШКА. Говорят, он кого-то порезал.

КАТЯ. Как – порезал?

ДЕВУШКА. Не знаю. Я думала, ты знаешь.

КАТЯ. Кого порезал? Когда порезал? Кто тебе сказал?

ДЕВУШКА. Приехал кто-то из города.

КАТЯ. Вот обормот, человека порезал! Теперь все. Это я виновата, это из-за меня! Теперь судить будут.

И опять побежали под звуки музыки: игра продолжалась.

Подумайте, муж мой, недавно только развелись, буквально две недели, вдруг узнаю – порезал человека! Вот обормот!..

К ней подошел Валера, завязал ей глаза платком и отошел. С повязкой на глазах она пыталась кого-либо поймать, как полагается в такой игре. Никто, казалось, не убегал от нее – только отходили неторопливо, в тишине. Так и бродила она, ловила раскинутыми руками пустое, глухое… Потом опустилась на землю, лежала в темноте.

Свидание

С передачей в целлофановом мешке Митя стоял перед медсестрой.

СЕСТРА. Неприемный день. Ну неприемный день, что я могу. Она вам кто?

МИТЯ. Жена.

СЕСТРА. Передачу можно, а так нельзя.

МИТЯ. Мне очень нужно ее видеть, не по болезни, а кроме того.

СЕСТРА. Ну ладно, зайди, только ненадолго, пять минут. Она слабенькая.

Катя лежала. Волосы ее словно потускнели и были зачесаны назад.

МИТЯ. Говорят – неприемный день. Свидание разрешили только на пять минут.

КАТЯ. А мне сказали – ты человека порезал.

МИТЯ. Болтовня. Кто-то пустил слух. Ты-то как?

КАТЯ. Я хорошо. Митя, а ты не врешь? Ты мне правду говори, ты кого порезал?

МИТЯ. Никого я не порезал.

КАТЯ. Я скучаю по тебе. Я скучаю по тебе, Митя! Скучаю по тебе, скучаю по тебе, Митя…

МИТЯ. Тише, а то меня отсюда выгонят.

КАТЯ (тихо). Я скучаю по тебе, Митя! А ты-то как? Вот что главное. Ты-то по мне скучаешь?

МИТЯ. Скучаю.

КАТЯ. Я знала, что скучаешь, я это знала. Ты ходи ко мне каждый день. Тут приемные дни, но если уж придешь, так пустят. Каждый день приходи после смены.

МИТЯ. Кормят как?

КАТЯ. Кормят ничего. Если бы ты каких-нибудь фруктов принес.

МИТЯ. Вот…

КАТЯ. Это мне? (Взяла у него целлофановый мешочек.) Спасибо. Ой, сколько потратил, рубля три?

МИТЯ. Как ты себя чувствуешь, ничего?

КАТЯ. Я ничего себя чувствую. Как когда.

МИТЯ. Тебе больше спать надо.

К ним подошла медсестра.

СЕСТРА. Пора, а то мне попадет.

КАТЯ. Мы сейчас. Уже все. Ты, Митя, береги себя… По улицам ходи осторожно! Уж я попала в больницу – ладно. Хоть у тебя будет все в порядке.

СЕСТРА. Все, все, пора.

Митя пошел за нею.

Катя вскочила с кровати, побежала вслед. Обняла его что было сил…

КАТЯ. Я скучаю по тебе, Митенька, скучаю по тебе!..

Сестра пыталась увести ее, но Митя не отпускал. Так и стояли, обхватив друг друга.

Я скучаю по тебе, Митя!

Сестра все же оторвала ее, повела назад. Катя пошла за ней послушно. Потом остановилась, обернулась, закричала:

Я скучаю по тебе, Митя! Скучаю, скучаю по тебе, скучаю по тебе!..

Ящерица

Действующие лица

Род Зубров

ГЛАВА РОДА

ЯЩЕРИЦА

УШАСТЫЙ

ЧЕЛОВЕК БОЯ

КРАСНОРЕЧИВЫЙ

ХОДОК

ДОЛГОНОСИК

ЧЕРЕПАШКА

БОЛЬШОЙ ЛОБ

ЩЕРБАТЫЙ

ЛЮДИ РОДА

Род Скорпионов

СОВЕТЧИК

ПОХИТИТЕЛЬ

ПОЮЩАЯ

РЫЖИЙ

МАТЬ

СВЕКРОВЬ

ЛЮДИ РОДА

I. Выхухоль

Это происходило много тысяч лет до нашей эры.

Люди уже существовали.

Но даже самые проницательные из них не могли до конца разобраться в сложностях жизни.

Звезды висели над ними, держась неизвестно на чем.

Ночные духи были опасны. Дневные духи были ненадежны. Грозы были первобытны.

И все же люди уже тогда были главным из того, что существовало на Земле.

Сейчас они стояли вокруг ямы. Разговаривали неспешно, им нужно время, чтобы понять сказанное и обдумать ответ.

ЧЕЛОВЕК БОЯ. Выхухоль была в яме. Вот же следы. Вот же они!

КРАСНОРЕЧИВЫЙ. Безусловно. Выхухоль была в яме. В этом не может быть сомнений.

ГЛАВА РОДА (обратился к сестре-хозяйке). Припомни, кто-нибудь, может быть, все же приносил тебе выхухоль? Постарайся вспомнить.

СЕСТРА-ХОЗЯЙКА. Выхухоль никто не сдавал.

ЧЕЛОВЕК БОЯ. Пускай вспомнит, что ей сегодня приносили, тогда легче будет разобраться в этом недоразумении.

СЕСТРА-ХОЗЯЙКА. Косой принес два сухих яблока. Долгоносик принес пять улиток. Большой Лоб ничего не принес.

БОЛЬШОЙ ЛОБ. Это ты к чему? К чему ты это? Тебя спрашивают, кто приносил. Так? А кто не приносил, тебя не спрашивают. Так? (Мощный человек, он говорит с затруднением.)

СЕСТРА-ХОЗЯЙКА. Красноречивый принес угря. Но он был уже тухлый – наверно, нашел на берегу.

КРАСНОРЕЧИВЫЙ. Категорически возражаю. Угорь был свежий.

СЕСТРА-ХОЗЯЙКА. Угря мы выбросили. А больше ничего не сдавали.

ГЛАВА РОДА. Значит, выхухоль никто не приносил?

СЕСТРА-ХОЗЯЙКА. Выхухоль никто не приносил.

КРАСНОРЕЧИВЫЙ. Но в яме ее нет. И нечего закрывать на это глаза.

ЧЕЛОВЕК БОЯ. Удачное выражение. Именно – закрывать глаза. На многое стали закрывать глаза.

КРАСНОРЕЧИВЫЙ (польщен). Человек Боя верно указал: на многое закрываем глаза. На многое, сказал бы я, смотрим сквозь пальцы.

ГЛАВА РОДА. На что же мы закрываем глаза? Что делать, охота оказалась неудачной. Кто виноват? Что делать? Я снова отправил людей на охоту.

ЧЕЛОВЕК БОЯ. Охотники тоже не на высоте. Вконец разучились.

КРАСНОРЕЧИВЫЙ (подлаживаясь). Надо признаться. Нельзя не признаться.

ГЛАВА РОДА. Все голодные. Все устали. И вот начинаем друг друга обвинять. Зачем это? Сейчас речь идет о выхухоли.

КРАСНОРЕЧИВЫЙ (подлаживаясь и к нему). Разумно замечено, Глава. Сейчас речь идет о выхухоли. И незачем осложнять, тут я согласен.

ЧЕЛОВЕК БОЯ. Соглашался бы с кем-нибудь одним.

КРАСНОРЕЧИВЫЙ. Я согласился с Главой только по поводу выхухоли. Только лишь в этом смысле. А с тобой я согласился, что мы смотрим сквозь пальцы.

ГЛАВА РОДА. Ладно, к делу. Выхухоль исчезла совсем недавно, утром. Если бы она исчезла ночью, то дождь уже смыл бы следы. Большой Лоб, ты утром чинил сеть у полосатого камня. Значит, ты должен был сидеть. К яме никто не подходил?

БОЛЬШОЙ ЛОБ. К яме?..

ГЛАВА РОДА. К яме.

БОЛЬШОЙ ЛОБ. К яме подходил…

ГЛАВА РОДА. Кто подходил?

БОЛЬШОЙ ЛОБ (в затруднении). Кто подходил?

ЧЕЛОВЕК БОЯ. Кто! Кто!

БОЛЬШОЙ ЛОБ. Рыжий подходил…

УШАСТЫЙ. Отец не мог подходить к яме. Он сейчас вообще не должен выходить из дому, это всем известно. Раз мать всего четыре дня назад родила, значит, отец должен лежать в тепле и отдыхать.

ГЛАВА РОДА. Это верно. А ты говоришь, он подходил к яме. Так что же, подходил он к яме или нет?

БОЛЬШОЙ ЛОБ. Подходил.

ГЛАВА РОДА. Ты видел это своими глазами?

БОЛЬШОЙ ЛОБ. Видел глазами. Стою у полосатого камня, чиню сеть, так?

ГЛАВА РОДА. Что ты нас спрашиваешь! Это мы тебя спрашиваем. А ты нам говори как.

БОЛЬШОЙ ЛОБ. Гляжу, Рыжий подходит к яме, так?

ГЛАВА РОДА. Доставал он что-нибудь из ямы или нет?

БОЛЬШОЙ ЛОБ. А я знаю?

ЧЕЛОВЕК БОЯ. Да как ты можешь не знать, если ты видел?

БОЛЬШОЙ ЛОБ. Не смотрел я, брал он что-нибудь или нет. Какое мне до этого дело.

ЧЕЛОВЕК БОЯ. Даже не посмотрел? Неужели тебе было неинтересно, зачем это Рыжий подходил к яме, когда ему положено лежать и отдыхать после родов жены?

БОЛЬШОЙ ЛОБ. Я что подумал. Если в яме что-нибудь есть, Рыжий и без меня достанет. Так? А если ничего нет, – значит, ничего и нет. Тогда и смотреть нечего. Верно?

КРАСНОРЕЧИВЫЙ. Ленивы и тупы… Кстати, удачное выражение, надо запомнить.

ГЛАВА РОДА. Словом, ясно: Рыжий достал из ямы выхухоль. (Сестре-хозяйке.) Видишь, как ты нас запутала? Значит, Рыжий все-таки сдал вам выхухоль?

СЕСТРА-ХОЗЯЙКА. Рыжий ничего не сдавал.

ГЛАВА РОДА. Топчемся на одном месте. Ящерица, попроси-ка отца подняться и прийти сюда. Пускай Рыжий сам расскажет, как было дело.

ЯЩЕРИЦА. Его нет.

ГЛАВА РОДА. Где же он?

ЯЩЕРИЦА. Не знаю.

ГЛАВА РОДА. Куда же он мог исчезнуть? Раз жена родила – муж должен отдыхать.

ЯЩЕРИЦА. Должен отдыхать, а вот куда-то исчез.

ГЛАВА РОДА. Когда же это он исчез?

ЯЩЕРИЦА. Не знаю.

ГЛАВА РОДА. Ничего не знаешь.

ЯЩЕРИЦА. Когда я заснула, он еще был. А когда проснулась, его уже не было.

ГЛАВА РОДА. Может быть, мать знает, куда он подевался?

ЯЩЕРИЦА. Мать тоже спала в это время.

ГЛАВА РОДА. Все почему-то в это время спали. Чудно. Тогда, может быть, ты, Ушастый, знаешь?

УШАСТЫЙ. Я стоял на ночном посту, я и домой еще не заходил.

ГЛАВА РОДА. Интересно получается. Человек исчез, и никто не знает, куда.

БОЛЬШОЙ ЛОБ (с большим напряжением мысли). А я вот что думаю. Наверно, Рыжий превратился в выхухоль и уплыл. Поэтому выхухоль исчезла и Рыжий исчез. Сразу оба.

УШАСТЫЙ. Вот это да. С чего бы это отцу вздумалось превращаться в выхухоль. В водяную крысу!

ЯЩЕРИЦА (Ушастому, быстро). Замолкни. (Всем.) А правда! И отец исчез, и выхухоль исчезла. И все понятно. Превратился в выхухоль и уплыл в озеро! И все понятно! А мы говорим, что Большой Лоб несообразительный. Да он лучше всех нас соображает!

Человек Боя и Красноречивый рассмеялись.

ЧЕЛОВЕК БОЯ. Что-то уж очень замысловато. Превратился в выхухоль и уплыл. Посмешней ничего не придумаете?

ГЛАВА РОДА. А мне кажется, что вы напрасно смеетесь. Довольно разумное объяснение. Выхухоль рыжая, и Рыжий рыжий. Оба рыжие. Вполне могло случиться. Тем более что Рыжий был переутомлен родами жены и голодом. Тут во что угодно можно превратиться. Превратился и уплыл. И все объясняется.

УШАСТЫЙ. Постойте! Да вы что, всерьез? Верите этому недоразвитому?

ЯЩЕРИЦА. Сам дурак.

ГЛАВА РОДА. Ну вот, опять начали бросаться друг на друга. Потому что все голодные. Неужели нельзя мирно поговорить, без оскорблений? Ушастый, скажи по-хорошему.

УШАСТЫЙ. Пожалуйста, скажу по-хорошему. Не мог наш отец превратиться в выхухоль! Какой Рыжий? (Показал его рост.) Вот! А какая выхухоль? (Показал величину.) Вот!

ЯЩЕРИЦА. Величина тут ни при чем. А вот зачем ты обозвал Большого Лба, что он недоразвитый? Это красиво?

УШАСТЫЙ. А зачем ты обозвала меня, что я дурак? Это красиво?

ГЛАВА РОДА. Вот и хорошо. Оба поняли, что это некрасиво. Попросите друг у друга прощения за грубость, и забудем это.

УШАСТЫЙ. Ладно, прошу прощения. Хотя я все равно вижу, что ты, Ящерица, хитришь. А зачем хитришь – непонятно. И ты, Лоб, прости за то, что я сказал, что ты недоразвитый. Хотя, по правде, ты все равно недоразвитый.

ЯЩЕРИЦА. Ладно, тогда и ты прости. Хотя ты все равно недоумок.

ЧЕЛОВЕК БОЯ. Тогда и ты прости, Глава. Может быть, я грубо тебе намекнул, что мы на все закрываем глаза. Хотя, по-честному, мы и правда на все закрываем глаза.

КРАСНОРЕЧИВЫЙ. Тогда уж заодно и меня простите, если я что-нибудь сказал не так, как надо. Хотя, должен напомнить, что такого случая еще не было, чтобы я говорил не так, как надо.

ГЛАВА РОДА. Ну вот, все и помирились. И никто ни на кого не в обиде. Теперь можно миролюбиво разойтись по пещерам и ждать охотников с удачной охоты.

Люди стали расходиться, но их остановила жена Красноречивого. Два младенца были у нее на руках. Красноречивый встревожился.

КРАСНОРЕЧИВЫЙ. Что такое? Что такое? Откуда второй?

ЖЕНА КРАСНОРЕЧИВОГО. Спроси у них. Ящерица! Ушастый! Что происходит?

ЯЩЕРИЦА. А что происходит?

ЖЕНА КРАСНОРЕЧИВОГО. Где ваша мать? Оставила мне своего ребенка и куда-то запропастилась. И не найти ее! Что же мне, двоих кормить?

КРАСНОРЕЧИВЫЙ. Этого не хватало. Подкинула ребенка и пропала. Думают только о себе! Никто не думает о других людях! Если никто не будет думать о других людях, что начнется? Что нас будет отличать от животных? От обезьян, от тигров, от шакалов, от черепах?

ГЛАВА РОДА. Короче.

КРАСНОРЕЧИВЫЙ. Короче: от кабанов, от дельфинов, от хомяков…

ГЛАВА РОДА. Еще короче.

КРАСНОРЕЧИВЫЙ. От всего этого? Что нас будет отличать? Не потому ли мы и называем себя: со-родичи! Со-обще-ство! Со-дружество!

ЧЕЛОВЕК БОЯ. Метко сказано.

ЖЕНА Красноречивого. Емко сказано. Трудно сказать более емко.

КРАСНОРЕЧИВЫЙ (вдохновлен). Ящерица! Ушастый! Это ведь к вам обращаются! Давайте рассмотрим ваших родителей. Отец исчез неизвестно куда. Допустим, уплыл в озеро. А мать? Куда исчезла она? Подкинула ребенка и тоже куда-то исчезла. День непонятных исчезновений, я бы так выразился.

ГЛАВА РОДА. Почему непонятных? Мне, например, все понятно. Жена пошла искать Рыжего, мужа. Она же не знала еще, что он превратился в выхухоль! Давайте задумаемся.

Все задумались.

ГЛАВА РОДА (обращаясь к жене Красноречивого). Вот ты, например. Пошла бы искать своего мужа, если бы он исчез?

ЖЕНА КРАСНОРЕЧИВОГО. А то нет.

ГЛАВА РОДА. Видишь, пошла бы. И куда бы ты дела ребенка?

ЖЕНА КРАСНОРЕЧИВОГО. Кому-нибудь дала бы подержать.

ГЛАВА РОДА. Правильно, кому-нибудь оставила бы. И никто бы не скандалил. Всякая женщина поняла бы тебя: отправилась искать мужа. А мы стоим здесь и друг друга поносим. Оскорбляем. Стыдно. Давайте-ка лучше закончим эту неприятную сцену.

ЧЕЛОВЕК БОЯ. Как закончим?

КРАСНОРЕЧИВЫЙ. Как закончим?

ЧЕЛОВЕК БОЯ. Когда до конца все же неясно, куда подевался Рыжий!

КРАСНОРЕЧИВЫЙ. И куда подевалась выхухоль!

ЖЕНА КРАСНОРЕЧИВОГО. И куда подевалась его жена!

ГЛАВА РОДА. Почему неясно? Рыжий превратился в выхухоль и уплыл в озеро. А жена отправилась его искать.

КРАСНОРЕЧИВЫЙ. Эта версия нуждается в проверке.

ГЛАВА РОДА. А мне думается, ничего не нуждается в проверке. Ты как считаешь, Ящерица?

ЯЩЕРИЦА. Я тоже так считаю.

ГЛАВА РОДА. А ты как, Большой Лоб?

БОЛЬШОЙ ЛОБ. Я?..

ЯЩЕРИЦА. Он тоже так считает.

ГЛАВА РОДА. А главное, я так считаю. Всего доброго.

ЧЕЛОВЕК БОЯ (недовольно). Всего доброго.

КРАСНОРЕЧИВЫЙ (уважительно). Всего доброго.

…Всего доброго.

…Всего доброго.

…Всего доброго.

УШАСТЫЙ. Ты что-то знаешь. Я вижу. Ты знаешь, а молчишь.

ЯЩЕРИЦА. Я ничего не знаю, я все время спала.

УШАСТЫЙ. Но ведь в конце-то концов ты проснулась?

ЯЩЕРИЦА. Проснулась.

УШАСТЫЙ. Что ты увидела, когда проснулась?

ЯЩЕРИЦА. Увидела, что хорошая погода.

УШАСТЫЙ. Дождешься, получишь. Ты видела отца?

ЯЩЕРИЦА. Ты же слышал, когда я проснулась, его уже не было. И матери не было. Никого не было. Я была одна.

УШАСТЫЙ. Нет уж. Ты говорила, что мать спала! Значит, ты видела, как она спит?

ЯЩЕРИЦА. Не сбивай меня.

УШАСТЫЙ. А раз ты видела, как она спала, значит, ты видела, как она проснулась. А если ты видела, как она проснулась, значит, ты видела, как она вышла из пещеры с ребенком и отдала его подержать.

ЯЩЕРИЦА. Сказано же тебе, я… я все время спала. А к жене Красноречивого она пошла с ребенком. И не вернулась.

УШАСТЫЙ. А! Откуда же ты знаешь, что она пошла отдать ребенка жене Красноречивого, если ты все время спала?

ЯЩЕРИЦА. А ты откуда про все это знаешь?

УШАСТЫЙ. Я знаю потому, что она сама про все это сейчас рассказала. Как мать дала ей подержать ребенка и не вернулась.

ЯЩЕРИЦА. Вот и я оттуда же знаю.

УШАСТЫЙ. Нет, ты не оттуда знаешь.

ЯЩЕРИЦА. Нет, оттуда.

УШАСТЫЙ. Ладно. Но почему она отдала ребенка именно ей? Вот в чем вопрос!

ЯЩЕРИЦА. Потому что она кормящая Мать.

УШАСТЫЙ. Ну и что?

ЯЩЕРИЦА. Если ты еще невзрослый, то я не знаю, как тебе объяснить. Раз женщина кормит одного, значит, она может кормить и двоих.

УШАСТЫЙ. А зачем ей кормить двоих? Мать сама может кормить своего ребенка.

ЯЩЕРИЦА. Уже не может…

УШАСТЫЙ. Не понял.

ЯЩЕРИЦА. Потому что она тоже исчезла. Если бы она не исчезла, то давно бы уже вернулась за своим ребенком.

УШАСТЫЙ. Куда она исчезла! Почему она исчезла! Вы говорите, что отец превратился в выхухоль. А она? Тоже превратилась?

ЯЩЕРИЦА (устало). Может быть…

УШАСТЫЙ. Ты что меня морочишь! Что это значит – может быть?

ЯЩЕРИЦА (глядя на него прямо). Ушастый, не надо ничего этого.

УШАСТЫЙ. Чего не надо!

ЯЩЕРИЦА. Ничего не надо спрашивать. Забудь о них.

УШАСТЫЙ. Что значит – забудь?

ЯЩЕРИЦА. Рано или поздно забывается все. Придет время, у тебя будет своя семья. И у меня будет своя семья. И все прошлое уйдет в прошлое. Как будто ничего и не было.

УШАСТЫЙ. Нет! Не могу с тобой согласиться! Я вот ничего не могу забыть. Иногда просто идешь по лесу и вдруг ни с того ни с сего начинаешь вспоминать то одно, то другое. А особенно – отец или мать. Они все время вспоминаются, надо, не надо!

ЯЩЕРИЦА. Да не будь ты такой серьезный! Скучно же! Будь повеселей! Разве не лучше все время быть веселым, смеяться и шутить?

УШАСТЫЙ. Сейчас я не могу смеяться и шутить.

ЯЩЕРИЦА. И зря.

УШАСТЫЙ. А ты можешь?

ЯЩЕРИЦА. Сколько угодно.

УШАСТЫЙ. Завидую.

ЯЩЕРИЦА. А теперь уходи. Сейчас сюда придет Большой Лоб.

УШАСТЫЙ. Вот уж кто умеет смеяться и шутить. Обхохочешься с ним.

ЯЩЕРИЦА. Не ругай его в моем присутствии.

УШАСТЫЙ. Зачем тебе этот балбес нужен?!

ЯЩЕРИЦА. Быть может, он станет моим мужем.

УШАСТЫЙ. Сама говорила, что он быдло.

ЯЩЕРИЦА. Забудь обо всем, что вчера было.

УШАСТЫЙ. Почему ты так странно разговариваешь?

ЯЩЕРИЦА. Что же странного?

УШАСТЫЙ. Я говорю – нужен, а ты говоришь – мужем. Я говорю – быдло, а ты говоришь – было.

ЯЩЕРИЦА. Шучу. И ты учись шутить. И сразу станет легче жить.

УШАСТЫЙ. А что, если отец заблудился в лесу, а мать пошла искать его и тоже заблудилась в лесу?

ЯЩЕРИЦА. Зачем ей искать его в лесу, когда известно, что он уплыл в озеро?

УШАСТЫЙ. Ты веришь этому туполобому?

ЯЩЕРИЦА. Верю. И ты верь.

УШАСТЫЙ. А я не верю. И пойду искать. А ты не пойдешь искать?

ЯЩЕРИЦА. Нет.

УШАСТЫЙ. Злая ты стала.

ЯЩЕРИЦА. Умная я стала.

УШАСТЫЙ. Когда же это ты успела стать умной?

ЯЩЕРИЦА. Сегодня ночью.

УШАСТЫЙ. Хорошо, я один пойду.

ЯЩЕРИЦА. Иди. И знаешь, это даже хорошо, что ты пойдешь искать. И пусть люди видят, что ты ищешь мать. И всем так и говори, что она, наверное, заблудилась.

УШАСТЫЙ. Не понял.

ЯЩЕРИЦА. Поумнеешь – поймешь. Мы оба теперь должны быть умные…

Появился Большой Лоб. Нерешительно остановился поодаль.

ЯЩЕРИЦА (кокетливо, с укором). А я жду, жду…

БОЛЬШОЙ ЛОБ. Ты говорила, что будешь одна.

ЯЩЕРИЦА. А я одна. Он уходит. Иди, Ушастый. У нас секретный разговор.

Ушастый усмехнулся, ушел.

ЯЩЕРИЦА (Большому Лбу). Ты сердишься на меня?

БОЛЬШОЙ ЛОБ. За что?

ЯЩЕРИЦА. За то, что Ушастый сказал, что ты недоразвитый.

БОЛЬШОЙ ЛОБ. Так ведь это не ты сказала, а он!

ЯЩЕРИЦА. Я бы ни за что так не сказала.

БОЛЬШОЙ ЛОБ. Если бы ты так сказала, я бы все равно не рассердился на тебя.

ЯЩЕРИЦА. Я бы никогда не стала над тобой смеяться.

БОЛЬШОЙ ЛОБ. Я все равно не обиделся бы на тебя.

ЯЩЕРИЦА. Как интересно ты рассказал про нашего отца, что он превратился в выхухоль! Никак не ожидала от тебя!

БОЛЬШОЙ ЛОБ (гордясь). А я вот рассказал. Если мне дать время, чтобы подумать, я и не то еще могу сказать! Мне только времени всегда не хватает.

ЯЩЕРИЦА. Постой! Я поняла так, что ты это не придумал, а видел своими глазами, как Рыжий превратился в выхухоль.

БОЛЬШОЙ ЛОБ. Своими глазами я не видел. Я сказал, что я думаю, что он превратился. Я сказал, что НАВЕРНОЕ он превратился.

ЯЩЕРИЦА. То есть как – наверное?

БОЛЬШОЙ ЛОБ. Я сказал, что наверное превратился в выхухоль и уплыл в озеро.

ЯЩЕРИЦА. Вот и хорошо, так всем и говори.

БОЛЬШОЙ ЛОБ. Я так всем и говорю.

ЯЩЕРИЦА. Но мне ты можешь говорить правду. Только мне. Вот, скажи мне правду.

БОЛЬШОЙ ЛОБ. Ты красивая.

ЯЩЕРИЦА. Я тебя о чем попросила? Сказать мне правду.

БОЛЬШОЙ ЛОБ. Это правда. Ты красивая. У тебя глаза, как два озера.

ЯЩЕРИЦА. Не надо про озеро.

БОЛЬШОЙ ЛОБ. У тебя руки, и ноги, и все.

ЯЩЕРИЦА. И про все не надо. Я хочу, чтобы ты сказал мне про Рыжего.

БОЛЬШОЙ ЛОБ. Про Рыжего я уже сказал.

ЯЩЕРИЦА. Ты сказал, что будешь говорить всем. А теперь скажи то, чего не будешь говорить никому.

Большой Лоб молчал.

Не бойся, мне ты можешь сказать правду. Прошу тебя! Будем говорить друг другу только правду. Вспомни. Вот ты увидел нашего отца возле ямы.

БОЛЬШОЙ ЛОБ. Ну, увидел.

ЯЩЕРИЦА. Что же он там делал?

БОЛЬШОЙ ЛОБ (понурился). Не помню.

ЯЩЕРИЦА. А мы о чем договорились? Правду, только правду.

БОЛЬШОЙ ЛОБ. Выхухоль он достал из ямы.

ЯЩЕРИЦА. Выхухоль? Зачем?

БОЛЬШОЙ ЛОБ (угрюмо). Да ведь ты знаешь, зачем.

ЯЩЕРИЦА. Только давай потише. Может быть, я и знаю. Но я хочу, чтобы ты сказал.

БОЛЬШОЙ ЛОБ. Домой он ее отнес. Вам ее отнес.

ЯЩЕРИЦА (перестала улыбаться). Значит, ты все-таки видел.

БОЛЬШОЙ ЛОБ. Я все видел. Но ты не бойся, я никому не скажу.

ЯЩЕРИЦА. Раз ты сказал мне правду, то я тебе скажу правду. Только я тебя не боюсь. Отец принес выхухоль домой. Для матери. Ей ребенка кормить, а молока мало. Но она не стала есть выхухоль, потому что ее следовало отдать в общий котел. Тогда он обиделся и съел эту выхухоль сам. Прямо сырую. Тогда мать заплакала и говорит: «Что будет, когда все узнают!» А он говорит: «Будете молчать – никто не узнает!» А я вижу – возле полосатого камня стоишь ты. И смотришь прямо на наш дом. И я показала им на тебя. Тогда отец испугался и говорит: «Ну, теперь начнется. Ладно, вы, хорошие, оставайтесь, а я, плохой, ухожу отсюда».

БОЛЬШОЙ ЛОБ. Неужели он побоялся, что я кому-нибудь скажу? Он никого не боялся! А меня испугался… Мы ведь были друзья. Я его любил.

ЯЩЕРИЦА. Мы и не думали тогда, что он ушел совсем. А он больше не вернулся. А куда ушел – неизвестно. Только мы с тобой знаем, что произошло. Больше никто. Я буду молчать. И ты молчи. Это будет наш общий секрет. И хранить его мы будем вместе. Хочешь?

БОЛЬШОЙ ЛОБ. Хочу!..

Ящерица сняла со своей шеи раковину, бросила ее Большому Лбу. Тот поймал, потрясенный, надел на себя. Смотрел вслед удалившейся Ящерице и не заметил, как появился Ушастый.

БОЛЬШОЙ ЛОБ (не забыл обиды). Уходи, Ушастый.

УШАСТЫЙ. Брось, я жалею, что так тогда сказал о тебе. Я никогда больше не буду так говорить.

БОЛЬШОЙ ЛОБ. Ты мог сказать так о ком-нибудь другом. А ты сказал обо мне.

УШАСТЫЙ. Да, я должен был сказать о ком-нибудь другом, и, по правде говоря, это не ты. Недоразвитый кто угодно, только не ты.

БОЛЬШОЙ ЛОБ. Говоришь, кто угодно. А кто? Кто? Говори прямо. А то все до сих пор думают на меня.

УШАСТЫЙ. Если хочешь знать, это я недоразвитый.

БОЛЬШОЙ ЛОБ. Ты?

УШАСТЫЙ. Да.

БОЛЬШОЙ ЛОБ. А зачем свалил на меня?

УШАСТЫЙ. По глупости.

БОЛЬШОЙ ЛОБ. Хорошо говорить, когда никто не слышит. А ты при всех скажи.

УШАСТЫЙ. Это я тебе обещаю. Большой Лоб, прошу тебя, скажи мне, что случилось с нашим отцом? Ты ведь видел его как раз тогда, когда он исчез.

БОЛЬШОЙ ЛОБ. А я ничего не помню. Я не смотрел.

УШАСТЫЙ. Нет, Большой Лоб, ты глаз с него не сводил, ты и про сеть свою забыл, ты и чинить ее не стал, она до сих пор рваная висит возле твоего дома…

БОЛЬШОЙ ЛОБ (в панике). А ты откуда знаешь? Ты был там? Не было тебя там! Никого не было! Значит, никто ничего не может знать! Я один был! А я ничего не скажу! Потому что он был хороший человек! Он один надо мной не смеялся! (Взгляд его стал тяжел и злобен. Долго в нем накапливалось раздражение от этого разговора, непосильного для его ума.) Зачем ты заставляешь меня говорить, если я не хочу! Ты хитрый, да? Ты умный, да? Загоняешь меня в ловушку?.. Ну что же, я не хитрый, я глупый. А если я тебя сейчас придушу? Что ты, умный, мне сделаешь?

Узловатыми пальцами схватил Ушастого за горло, поднял над собой, подержал в воздухе, потом отпустил. Ушастый рухнул на землю, лежал пластом. Этого Большой Лоб не ожидал. Смотрел на него испуганно.

Да что это с тобой!.. Ну ладно, пошутили и хватит. Вставай. Смотри, как ты плохо выглядишь.

К Ушастому метнулась Черепашка. Склонилась над ним, припала подбородком к его груди, слушала – жив ли, дышит ли.

УШАСТЫЙ (открыл глаза). Ты откуда здесь?

ЧЕРЕПАШКА. Я давно здесь. Я все время здесь.

УШАСТЫЙ. Подслушивала?

ЧЕРЕПАШКА. Подслушивала.

УШАСТЫЙ. Зачем?

ЧЕРЕПАШКА. Ради тебя же самого.

УШАСТЫЙ. Просили тебя? Ради меня.

ЧЕРЕПАШКА. Я хочу, чтобы потом тебе не было мучительно стыдно.

БОЛЬШОЙ ЛОБ. Может быть, ты не так поняла, Черепашка, это шутили мы тут. Немножко неудачно. Ты уж не говори про то, как мы тут шутили. А то знаешь, как начнут разбираться, кто кого, кто почему… Будешь молчать?

УШАСТЫЙ. Будет, будет. Беги отсюда.

ЧЕРЕПАШКА. Куда?

УШАСТЫЙ. Туда, откуда ничего не слышно.

ЧЕРЕПАШКА. Не бойся, я буду здесь, неподалеку. А то он опять начнет.

Пристально взглянув на Большого Лба, ушла.

УШАСТЫЙ (снова теряя сознание). Нет, все-таки не жить мне, пожалуй. Холодею. Чувствую – холодею…

БОЛЬШОЙ ЛОБ. Мы с твоим отцом всегда так шутили, и ничего. Главное, ты молчишь, сказал бы, что не надо. Я бы тебя сразу отпустил.

Ушастый зашевелился. Большой Лоб обрадовался.

БОЛЬШОЙ ЛОБ. Вот и все! И давай больше не будем так шутить. Глупые шутки. Никому не говори, что мы так шутили. А за это я буду отвечать тебе на твои вопросы. Хочешь, я буду отвечать на твои вопросы?

УШАСТЫЙ. Хочу.

БОЛЬШОЙ ЛОБ. Ты будешь спрашивать, а я буду отвечать. Если ты никому не скажешь, как мы с тобой тут дурачились. Не скажешь?

УШАСТЫЙ. Не скажу. Что случилось с нашим отцом? Вот отец подошел к яме…

БОЛЬШОЙ ЛОБ. Подошел.

УШАСТЫЙ. Потом посмотрел, нет ли там чего-нибудь.

БОЛЬШОЙ ЛОБ. Потом посмотрел.

УШАСТЫЙ. Потом спрыгнул в яму?

БОЛЬШОЙ ЛОБ. Потом спрыгнул в яму.

УШАСТЫЙ. Он что-нибудь достал оттуда?

БОЛЬШОЙ ЛОБ. Ну, достал оттуда.

УШАСТЫЙ. Что достал?

БОЛЬШОЙ ЛОБ. А что достал, я не знаю.

УШАСТЫЙ. Выхухоль?

БОЛЬШОЙ ЛОБ. Выхухоль.

УШАСТЫЙ. И унес домой?

БОЛЬШОЙ ЛОБ. Унес домой.

Ушастый притих, словно не сам он только что добивался правды. Так и сидели молча.

Неслышно появилась Ящерица.

ЯЩЕРИЦА. Как чувствовала! Уже здесь. Что тебе тут понадобилось.?

УШАСТЫЙ. Мы шутили.

БОЛЬШОЙ ЛОБ. Мы шутили!

ЯЩЕРИЦА. Какие у вас могут быть шутки? Он друг тебе?

УШАСТЫЙ. А мы подружились.

ЯЩЕРИЦА. Что там ползает Черепашка?

УШАСТЫЙ. Подслушивала.

ЯЩЕРИЦА. Зачем?

УШАСТЫЙ. У нее привычка.

ЯЩЕРИЦА. Я ее прогнала.

УШАСТЫЙ. Вернется.

ЯЩЕРИЦА. Тогда вели ей молчать. Пообещай, что за это возьмешь ее в жены.

УШАСТЫЙ. Никогда.

ЯЩЕРИЦА. Ты пообещай, там видно будет. Все обещают. Теперь ты, Лоб. Что успел наговорить?

БОЛЬШОЙ ЛОБ. Я не хотел говорить! Я никому не говорил! Это он меня заставил!

ЯЩЕРИЦА. Как он мог тебя заставить!.. И правда недоразвитый. Оба недоразвитые. (Опустилась на землю, сидела убитая.) Иди отсюда.

Большой Лоб побрел прочь. Ящерица спросила брата:

Зачем тебе это понадобилось?

УШАСТЫЙ. Не знаю.

ЯЩЕРИЦА. Ты же добивался! Специально сюда пришел, выжидал, когда он останется один! Зачем?

УШАСТЫЙ. Не знаю.

ЯЩЕРИЦА. Ну вот, теперь тебе все известно. Легче стало?

Молчали.

УШАСТЫЙ. Ты тоже ела выхухоль?

ЯЩЕРИЦА. Нет.

УШАСТЫЙ. А мать?

ЯЩЕРИЦА. И мать не ела.

УШАСТЫЙ. Зачем же он принес ее домой?

ЯЩЕРИЦА. У матери пропадало молоко. Он ее пожалел и принес.

УШАСТЫЙ. Если никто не ел, куда же подевалась выхухоль?

Ящерица вдруг залилась смехом.

Ты что?

ЯЩЕРИЦА. Когда кто-нибудь проходит мимо, мы должны смеяться. Как будто говорим о чем-нибудь веселом.

Опять засмеялась. Ушастый, как мог, поддержал ее. Когда прошли, Ящерица сказала:

Отец съел ее сам.

УШАСТЫЙ. Нет!

ЯЩЕРИЦА. Ничего не поделаешь, съел.

УШАСТЫЙ. Он не мог этого сделать! Зачем ты говоришь то, чего не могло быть?

ЯЩЕРИЦА. Он обиделся на мать и съел эту выхухоль сам. А потом ему стало стыдно, и он ушел. И отстань от меня.

УШАСТЫЙ. Что же делать? Делать-то что?!

ЯЩЕРИЦА. А что делать. Жить и молчать… Осуждаешь меня за то, что я решила выйти замуж за Большого Лба? А я ведь буду его любить. Пускай он и правда немного недоразвитый. Зато он добрый. И зато он любит меня. И я буду верна ему. Я буду век ему верна! А пока – жить и молчать. Жить и молчать.

УШАСТЫЙ. А если кто-нибудь спросит?

ЯЩЕРИЦА. Кто спросит! Все уж спрошено, на все отвечено! Никому и дела нет до этой… до этого животного. А если какой-нибудь недоумок и начнет любопытствовать – переведи разговор на что-нибудь другое. Мало ли интересного? Растительный мир, метанье копья…

Они и не заметили, как к ним приблизился Человек Боя. Сзади неожиданно, страшновато простер над ними руки. Ящерица вскрикнула.

ЧЕЛОВЕК БОЯ (расхохотался). Это я, я… Какие все пугливые стали. Хочешь мирно, по-хорошему потолковать с человеком – все трясутся.

УШАСТЫЙ. Я не трясусь.

ЧЕЛОВЕК БОЯ. Вот поэтому я и хочу поговорить. Именно с тобой. А ты иди, милая, погуляй. Поговорим с твоим братишкой. (Поднял, по-отечески обняв, ведет прочь.) Ну, как ты, девочка, держишься?

ЯЩЕРИЦА. Держусь…

ЧЕЛОВЕК БОЯ. Вот и умница, все будет хорошо, все будет хорошо… (Вернулся к Ушастому.) Ну, а ты как, дружок? Как настроение, как здоровье? Сиди, сиди, и я с тобой посижу. Что-то вид у тебя какой-то скучный. Что-нибудь случилось?

УШАСТЫЙ. Почему, все в порядке.

ЧЕЛОВЕК БОЯ. Все в порядке?.. (Усмехнулся горько.) Нет, друг, не все в порядке. Если бы было все в порядке!.. Отца вспоминаешь?

УШАСТЫЙ. Вспоминаю.

ЧЕЛОВЕК БОЯ. Мать вспоминаешь?

УШАСТЫЙ. И мать вспоминаю…

ЧЕЛОВЕК БОЯ (грустно). Это хорошо. Это хорошо. Не знаю, как ты, а я за отца и мать горло перегрыз бы! Если бы понадобилось. А ты как?

УШАСТЫЙ. И я так.

ЧЕЛОВЕК БОЯ. Это хорошо, это по-мужски.

УШАСТЫЙ. Только весь вопрос – кому перегрызать?

ЧЕЛОВЕК БОЯ. В том-то и дело. Вопрос – кому. Скажи-ка, Ушастый, только честно. Ты веришь, что твой отец превратился в выхухоль и исчез?

УШАСТЫЙ (не сразу). Не знаю…

ЧЕЛОВЕК БОЯ. А вот этого я не люблю. Веришь или не веришь? Говори прямо.

УШАСТЫЙ. Верю.

ЧЕЛОВЕК БОЯ. А я вот не верю.

УШАСТЫЙ (нерешительно). Я тоже…

ЧЕЛОВЕК БОЯ. Ну вот, другое дело. Значит, с тобой можно говорить начистоту. Можно с тобой говорить начистоту?

УШАСТЫЙ. Можно.

ЧЕЛОВЕК БОЯ. Тогда припомни один эпизод твоей боевой молодости. Точнее сказать – твоего боевого детства. Ты помнишь, как отец взял тебя в первый раз на охоту и вы наткнулись в лесу на двоих из рода Скорпионов?

УШАСТЫЙ. Помню.

ЧЕЛОВЕК БОЯ. Значит, ты помнишь, как твой отец ударом палицы свалил скорпиона?

Ушастый молчал.

Что же ты молчишь? Отец говорил, что ты был при этом и все видел.

УШАСТЫЙ. Может быть, я как раз в это время не смотрел.

ЧЕЛОВЕК БОЯ. Оробел, это можно понять. А когда твой отец побежал за другим скорпионом и его тоже прикончил палицей? Тогда ты смотрел?

УШАСТЫЙ. Не смотрел.

ЧЕЛОВЕК БОЯ. Хочешь сказать, что твой отец все наврал?

УШАСТЫЙ. Не хочу.

ЧЕЛОВЕК БОЯ. Но так получается. Твой отец рассказал нам, как прихлопнул двух скорпионов, а ты утверждаешь, что он наврал.

УШАСТЫЙ. Я не утверждаю.

ЧЕЛОВЕК БОЯ. Что же ты утверждаешь?

УШАСТЫЙ. Может быть, он немножко приукрасил. Просто чтобы было интересней.

ЧЕЛОВЕК БОЯ. Так, приукрасил для интереса. А что же было на самом деле?

УШАСТЫЙ. Когда мы заметили скорпионов, отец сказал: «Пойдем отсюда, сынок».

ЧЕЛОВЕК БОЯ. Значит, ты утверждаешь, что твой отец испугался. Что твой отец трус.

УШАСТЫЙ. А может быть, он испугался не за себя, а за меня.

ЧЕЛОВЕК БОЯ. Может быть. А может и не быть. Словом, получается, что ничего ты не видел, ничего не слышал, ничего не запомнил. А вот скорпионы все запомнили. Вот почему они и похитили твоего отца. Мало того! Решили и жене его отомстить! Ее тоже похитили! И ты прекрасно понимаешь это! И сейчас, когда пришло время отомстить за твоих родителей, ты струсил! А трусости я не прощаю! (В гневе он схватил Ушастого за горло, поднял над собою.)

Говори честно! Струсил? А?

Отпустил его, тот рухнул на землю.

УШАСТЫЙ. Почему, я не струсил…

ЧЕЛОВЕК БОЯ. Что же ты боишься сказать, что было на самом деле?

УШАСТЫЙ. Почему боюсь… Я не боюсь.

ЧЕЛОВЕК БОЯ. Как же не боишься, когда боишься! Потому и виляешь, потому петляешь! Делаешь вид, что твой отец никого не пристукнул, и тогда получается, что скорпионам не за что его и похищать! И значит, ты можешь жить тихо и спокойно! И не мстить за своих родителей! Ведь так? Сознайся! Хочешь, чтобы весь род узнал, что ты трус? Чтобы все рассказывали друг другу, какой ты оказался трус?

УШАСТЫЙ. Я не хочу этого!

ЧЕЛОВЕК БОЯ. А получается так, что хочешь.

УШАСТЫЙ. Я ни за что не хочу этого!

ЧЕЛОВЕК БОЯ. Тогда все зависит от тебя. Только от тебя самого.

УШАСТЫЙ. Что я должен для этого сделать? Я все сделаю, что нужно! Скажи только что – я все сделаю!

ЧЕЛОВЕК БОЯ. Надо сказать честно, что тогда произошло, когда вы обнаружили в лесу скорпионов! Рассказать это людям без утайки! Все как было! А дальше – это уже наше дело. Мстить скорпионам будем сообща… Но рассказать ты должен так, чтобы это пробудило в людях гнев. Я понятно выражаюсь?

УШАСТЫЙ. Понятно.

ЧЕЛОВЕК БОЯ. Тогда расскажи сначала хотя бы мне. Как у тебя получится. А я послушаю. А потом ты расскажешь это всем. Понятно?

УШАСТЫЙ. Понятно…

Ушастый молчал.

ЧЕЛОВЕК БОЯ. Ну. Что же ты? Я слушаю. «Когда отец в первый раз взял меня на охоту…»

УШАСТЫЙ. Когда отец в первый раз взял меня на охоту…

ЧЕЛОВЕК БОЯ. Что же, я за тебя буду рассказывать? «Мы наткнулись в лесу на двух скорпионов».

УШАСТЫЙ. Мы наткнулись в лесу на двух скорпионов.

ЧЕЛОВЕК БОЯ. Не тяни, не тяни. Как это рассказал бы Красноречивый? Вот представь себе, так и рассказывай. «И тогда мой отец свалил скорпиона ударом палицы!»

УШАСТЫЙ. И тогда мой отец свалил скорпиона ударом палицы.

ЧЕЛОВЕК БОЯ. Скажи, как свалил! Покажи! Чтобы было наглядно! (Он показал, как надо показать.)

УШАСТЫЙ (показал). Вот так.

ЧЕЛОВЕК БОЯ. Не вот так, а что?..

УШАСТЫЙ. А что?

ЧЕЛОВЕК БОЯ. «Вот так развер…»

УШАСТЫЙ. Вот так развер…

ЧЕЛОВЕК БОЯ. «нулся…»

УШАСТЫЙ. Вот так развернулся и пристукнул его.

ЧЕЛОВЕК БОЯ. Не сразу пристукнул, не сразу! Когда он вот так развернулся, что скорпион сделал? Он-то что сделал?

УШАСТЫЙ (неуверенно). Он стоял.

ЧЕЛОВЕК БОЯ. Что ты мямлишь! Кто там был, я или ты? Завизжал он! Завизжал от страха! Запомнишь?

УШАСТЫЙ. Он завизжал от страха, а отец как саданет его палицей, как жахнет, как шлепнет, тот и свалился замертво.

ЧЕЛОВЕК БОЯ. Вот это уже неплохо.

УШАСТЫЙ. Рухнул он. Шмякнулся. Скувыркнулся. Брякнулся.

ЧЕЛОВЕК БОЯ. Шмякнулся! Брякнулся! Отлично. А другой?

УШАСТЫЙ. И другой грохнулся.

ЧЕЛОВЕК БОЯ. С чего это он грохнулся? Отец-то кого шмякнул? Его?

УШАСТЫЙ. Его.

ЧЕЛОВЕК БОЯ. Хорошо, его шмякнул. А другой тогда что делал?

УШАСТЫЙ. Так он другой и есть.

ЧЕЛОВЕК БОЯ. Не путай меня. Тот, которого он не шмякнул, тот что делал в это время?

УШАСТЫЙ. А он и того прикончил.

ЧЕЛОВЕК БОЯ. А как прикончил? Как?! Это надо подробно!

УШАСТЫЙ. Ухлопал его отец. Уложил, как зайца. Как звезданет! Укокал, тот и опомниться не успел.

ЧЕЛОВЕК БОЯ. Вот. Ты хорошо упомянул про зайца. Он прочь побежал, как заяц! Как заяц!

УШАСТЫЙ. Точно. Как заяц. Но отец его догнал и прикончил.

ЧЕЛОВЕК БОЯ. Здорово. «И вот теперь, в отместку…»

УШАСТЫЙ. И вот теперь, в отместку…

ЧЕЛОВЕК БОЯ. Молодцом. А я чуть было не подумал о тебе плохо. (Зычно, чтобы слышали люди.) Вот это да! Как это раньше мне не пришло в голову! Конечно, скорпионы! Кто же еще! Скорпионы их похитили! В эту, как ее!..

УШАСТЫЙ. В отместку.

ЧЕЛОВЕК БОЯ. В отместку! Похитили! Эй, кто там! Слышали? Скорпионы, а? Ну и злопамятные люди? Сколько лет прошло, а они все помнят! Ловили, ловили момент и вот поймали!

Люди постепенно сходились на его голос. Среди них Красноречивый, Глава рода, Черепашка.

ГЛАВА РОДА. Ты что шумишь?

ЧЕЛОВЕК БОЯ. Тут зашумишь. Тут скоро все зашумят. И ты, Глава, зашумишь. Говори, Ушастый!

Ушастый молчит.

В чем дело?

УШАСТЫЙ (на Черепашку). Пускай она уйдет.

ЧЕЛОВЕК БОЯ. Кого ты испугался? Тебе бояться нечего. Что мне рассказал, то и всем рассказывай.

УШАСТЫЙ. Пускай она уйдет.

ЧЕЛОВЕК БОЯ (с досадой). Что такое? Какая? Эта, что ли?

УШАСТЫЙ. Нет. Та.

ЧЕЛОВЕК БОЯ (на другую женщину). Эта?

УШАСТЫЙ. Не эта. Эта.

ЧЕЛОВЕК БОЯ (удивлен). Девчонка? Ну, дети! Серьезные вопросы решаются, а тут детские игры. Брысь, Черепашка.

ЧEPEПАШКА. Нет!

ЧЕЛОВЕК БОЯ. Не расслышал.

ЧЕРЕПАШКА. Нет!

ЧЕЛОВЕК БОЯ. Что происходит? Не понял. Что такое?

ЧЕРЕПАШКА. Ушастый, скажи ему!

УШАСТЫЙ. Уйди отсюда. Пусть уйдет.

ЧЕРЕПАШКА смотрела на Ушастого пристально, молча.

ЧЕЛОВЕК БОЯ. Ждут люди. Люди ждут!

Черепашка ушла.

Давай, Ушастый.

УШАСТЫЙ. Когда отец в первый раз взял меня с собой на охоту, мы наткнулись на двух скорпионов. Одного отец свалил ударом палицы. Перед этим он завизжал от страха. Потом отец прикончил и другого. Перед этим он пытался убежать. Но это ему не удалось. И вот, в отместку, теперь скорпионы похитили нашего отца и нашу мать. Ну и злопамятные люди. Сколько лет прошло, а они все помнят. Долго ловили момент и вот наконец поймали.

Люди зашумели.

ЧЕЛОВЕК БОЯ. Возможно, я пролил слишком много своей крови, но не могу слышать это равнодушно. Так и хочется воскликнуть: коли его в печень! Коли его в сердце! Коли его в голову! Красноречивый, развей мысль.

КРАСНОРЕЧИВЫЙ (взволнован). Понимаю тебя. Понимаю. Трудно не понять…

ЧЕЛОВЕК БОЯ. Конкретней!

КРАСНОРЕЧИВЫЙ. Когда слышишь такое… как нам рассказывал тут Ушастый… Теряешь дар речи. Нет слов! Надо подготовиться.

ЧЕЛОВЕК БОЯ. Ты скажи одно: надо мстить за Рыжего? И за его жену? Или не надо мстить, коли его в печень!

КРАСНОРЕЧИВЫЙ. А ведь я давно собирался поднять этот вопрос. Время пришло. Мстить надо, что за разговор. Не отомстим – на нас позор!

ГЛАВА РОДА. А ты не подумал, Красноречивый, что в бою твои красноречивые слова не понадобятся? Тебя там просто не услышат. Там будут рычать и визжать. И кто-нибудь, рыча, проткнет тебя копьем, а ты и слова не успеешь сказать ему в ответ. И он никогда не узнает, какой ты был красноречивый.

КРАСНОРЕЧИВЫЙ. Это да, это логично. Если посмотреть с другой стороны, – нельзя не согласиться.

ЧЕЛОВЕК БОЯ (презрительно). Трепач… А ты, Глава, не надо. Расхолаживать. Забыл уже, как твой брат утонул в речке скорпионов? И они ничем не заплатили за его погибель!

ГЛАВА РОДА. А ты помнишь, как в нашей речке утонул скорпион? Что делать, не умел плавать. Кстати, нам надо бы обратить больше внимания на физическую подготовку.

ЧЕЛОВЕК БОЯ. Опошлить можно все, коли его в голову.

Тем временем люди подходили и подходили. Тут и Ящерица, и Большой Лоб.

Но вот я вижу, тут новые люди собираются, еще не знают, в чем дело. Ну что же, Ушастый, расскажи еще раз. Надо, чтобы это слышали все. Поставь людей в известность.

Среди людей опять стояла и Черепашка. Смотрела на Ушастого в упор, в страхе.

ЧЕРЕПАШКА. Ушастый… Духи тоже слышат тебя!

УШАСТЫЙ. Думаешь, духи так же подслушивают, как ты?

ЧЕЛОВЕК БОЯ. Отставить посторонние разговоры.

УШАСТЫЙ (на всякий случай негромко, чтобы духам наверху все же не было слышно). Когда отец взял меня на охоту…

ЧЕЛОВЕК БОЯ. Не слышу.

УШАСТЫЙ (решился). Когда отец в первый раз взял меня на охоту, мы встретили в лесу двух скорпионов. Отец уложил их одного за другим. И вот теперь, в отместку, они похитили его. Мало того, похитили и нашу мать, коли его в сердце!

Люди грозно ахнули, не зная еще, что предпринять, но готовые на все.

ЧЕЛОВЕК БОЯ. Молодец, Ушастый. Хвалю. Долго молчал. Можно понять: не хотел, чтобы из-за твоих родителей пролилась кровь. Но если нет другого выхода, что делать? Если они нас провоцируют, тогда что? (Взревел.) А?! Коли его в печень!

Не поднимаясь еще на ноги, он стал проделывать движения воинственной пляски.

Люди откликнулись:

Коли его в печень!..

И начали приплясывать вслед за ним, постепенно возбуждаясь.

Человек Боя поднялся, пронзил воображаемым копьем воображаемого скорпиона. И все стали пронзать врагов. И Ушастый стал пронзать их.

ЧЕЛОВЕК БОЯ. Коли его в сердце!

ВСЕ. Коли его в сердце!

ЧЕЛОВЕК БОЯ. Коли его в голову!

ВСЕ. Коли его в голову!

Теперь плясали молча, беззвучно, исступленно. Только два человека не участвовали в пляске: Глава рода и Черепашка.

Она стояла, простерев руки к небу.

ЧЕРЕПАШКА. Не надо его наказывать! Он так говорит, потому что его заставили! Вы же слышали, он сначала не хотел! Не хотел же он сначала? Вы же не будете отпираться? Тогда вы обязаны это учесть! Не он виноват! Не виноват он! Ну, хорошо, не очень виноват, чтобы его за это наказывать!

Люди, возбужденные безмолвным танцем, не слышали ее. Но Глава рода слышал. Он подошел к Черепашке.

ГЛАВА РОДА. О чем ты, девочка?

ЧЕРЕПАШКА. Я не вам…

ГЛАВА РОДА. Но я тебя слышал. А теперь расскажи всем то, что ты знаешь, а другие не знают.

ЧЕРЕПАШКА. Я не хочу!

ГЛАВА РОДА. Надо, Черепашка, надо.

Он поднял руку и держал ее поднятой до тех пор, пока не прекратился танец.

ГЛАВА РОДА. Хорошо пляшете. Красиво. А теперь давайте послушаем. Черепашка хочет сделать важное сообщение.

ЧЕЛОВЕК БОЯ. Кого послушаем? Эту? Ну, Глава, ты даешь.

ГЛАВА РОДА. Говори, Черепашка.

ЧЕРЕПАШКА (Ушастому). Я не хотела говорить!

ГЛАВА РОДА. Это верно, она не хотела говорить.

ЧЕРЕПАШКА. Я просто просила духов, чтобы они не наказывали тебя за то, что ты сказал неправду!

ГЛАВА РОДА. Это верно, она просто просила духов.

ЧЕЛОВЕК БОЯ. Глава, нельзя ли отложить это все?

ГЛАВА РОДА. Зачем же откладывать? Но ты уж не задерживай людей, девочка.

ЧЕРЕПАШКА. Рыжего и его жену никто не похищал! Их не похищали скорпионы! Он сам ушел! И за ним ушла его жена!

КРАСНОРЕЧИВЫЙ. Вот это уже интересно. Почему же он ушел сам? Взял и ушел. Из своего рода. Я почему-то не ушел. И никто почему-то не ушел. Представляете, что началось бы, если бы все ни с того ни с сего стали уходить из своего рода? Почему же он ушел, интересно было бы знать.

ЧЕРЕПАШКА. Он ушел потому, что… Он убежал потому, что ему было стыдно!

КРАСНОРЕЧИВЫЙ. Вот что получается, когда человек не может связно, законченным предложением выразить свою мысль. Кто-нибудь что-нибудь понял?

ЛЮДИ. Никто.

Никто.

Никто.

ГЛАВА РОДА. За что же ему было стыдно?

ЧЕРЕПАШКА. За то, что он съел выхухоль.

КРАСНОРЕЧИВЫЙ. Становится интересно. Что же получается? Если можно съесть выхухоль, так что же, давайте начнем есть и медведей, и верблюдов, и жирафов, и птеродактилей, и змей…

ЧЕЛОВЕК БОЯ. Короче.

КРАСНОРЕЧИВЫЙ. Хорошо. И слонов, и буйволов, и крокодилов…

ЧЕЛОВЕК БОЯ. Еще короче.

КРАСНОРЕЧИВЫЙ. Тигров, львов, орлов и куропаток, рогатых оленей…

ГЛАВА РОДА. Не хотелось верить. Так не хотелось, что я и не поверил. Значит, Рыжий вытащил из ямы выхухоль и съел ее украдкой ото всех?

ЧЕРЕПАШКА. Съел.

ГЛАВА РОДА. Вот беда какая…

ЯЩЕРИЦА. Нет! Нет! Кого вы слушаете! Что она может знать про нашего отца! У них какие-то счеты с Ушастым, он не хочет на ней жениться! И вот она позорит нашего отца! Не получится, милая! Зря стараешься! Конечно, скорпионы! Похитили! И отца, и мать! В отместку! Как это раньше не пришло нам в голову!

ГЛАВА РОДА. Но Большой Лоб, помнится, говорил совсем другое. Что Рыжий превратился в выхухоль и уплыл в озеро. Кому же теперь верить?

ЯЩЕРИЦА. Мало ли что ему могло померещиться со сна? Когда это было – на рассвете! Могло тебе померещиться?

БОЛЬШОЙ ЛОБ (растерян). Могло…

КРАСНОРЕЧИВЫЙ. Тем более что глупо. Я, скажем, почему-то не превратился в выхухоль. И никто другой почему-то не превратился в выхухоль. Представляете, что началось бы, если бы все стали превращаться в выхухоль? Кто остался бы в нашем роде?

ГЛАВА РОДА. Что же получается? Разные люди говорят разное. Непонятно, кому верить, кому не верить… Да и как не верить? Если мы перестанем верить друг другу, что начнется? Тогда нам остается разойтись в разные стороны. Тогда мы уже не единая семья, а неизвестно что! Так что давайте на этом прекратим наши препирательства и разойдемся. Все голодные, все устали.

УШАСТЫЙ. Нет!

ГЛАВА РОДА. Что у тебя еще? Ты свое сказал.

ЧЕРЕПАШКА. Он не сказал!

УШАСТЫЙ. Я не сказал!

ЧЕЛОВЕК БОЯ. Что значит не сказал? Теперь, друг, уже не отпирайся.

ЧЕРЕПАШКА. Он не то сказал!

УШАСТЫЙ. Я не то сказал!

ЧЕЛОВЕК БОЯ. Нет, приятель, ты именно то сказал, что нужно, и нечего!

УШАСТЫЙ. Отца не похищали скорпионы! Мать не похищали скорпионы! Он сам ушел! Он от стыда ушел! И мать за ним ушла, ей тоже было стыдно!

ЯЩЕРИЦА. Не могу слушать глупостей. Просто не в силах, у меня от них начинает в затылке ломить. Идем отсюда, Лоб. А ты подумай, Ушастый! Хорошенько подумай!

Увела за собой Большого Лба.

ЧЕЛОВЕК БОЯ. Да, лишнее говоришь, Ушастый, лишнее. Сестра тебя не зря предупреждает.

УШАСТЫЙ (продолжает). Мать была голодная. Чтобы она могла кормить ребенка, отец стащил из ямы выхухоль. И принес ее для матери. Она не стала есть эту выхухоль! Она сказала: неси ее обратно! Не позорь нас! Тогда от обиды на нее он сам съел эту выхухоль!

Гул прокатился по кругу, и снова стало тихо.

Но тут сестра решила проверить, не видит ли кто-нибудь это все. Оказалось – видит! Большой Лоб видел это. Стоял у полосатого камня и видел все!

Люди стояли, потупив глаза. Им было неловко смотреть друг на друга. Переговаривались, не глядя.

Так сырую и съел?

Для жены принес.

У всех жены. Никому и в голову не пришло утащить для жены выхухоль!

Ничего себе. Съел выхухоль, и бежать.

Рыжий… Кто бы мог подумать!

ЧЕЛОВЕК БОЯ. А меня вот в этом деле интересует Ушастый. Я ведь с тобой говорил доверительно. Спрашивал по-хорошему. А ты почему-то ничего мне про это не сказал. Что же ты молчал, Ушастый? Все знал, а молчал. Объясни-ка нам.

КРАСНОРЕЧИВЫЙ. Вот именно, вопрос возникает. Я бы сказал, висит в воздухе. Что же ты раньше молчал?

Ушастый молчал.

ЧЕЛОВЕК БОЯ. Судя по твоему поведению, мне сдается, что ты и сам мог бы поступить так же. Стащить выхухоль и съесть ее втихомолку. А? Как, по-твоему?

УШАСТЫЙ. Я не мог бы так поступить.

КРАСНОРЕЧИВЫЙ. Как знать, как знать… Боюсь, что и ты мог бы в случае чего съесть выхухоль. А?

Одна из девушек присела на четвереньки, мордочкой к земле, застучала лапками, зацокала, изображая выхухоль:

– Я выхухоль! Ушастый! Съешь выхухоль!

Еще один изобразил выхухоль, зацокал, подпрыгнул к Ушастому:

– И я выхухоль! Любишь выхухоль? Съешь выхухоль!

И еще один, и еще, и вот уже множество их – подпрыгивают, попискивают, подползают и отскакивают от него. И показывают, как он грызет выхухоль, держа ее в обеих руках, за хвост и голову.

ЧЕЛОВЕК БОЯ. Ха! Выхухоли! Остроумно.

Выхухоли увлеченно кружили, метались вокруг Ушастого. Он стоял, помертвевший от позора.

ЧЕРЕПАШКА. Кыш отсюда! Кыш!

Выхухоли азартно вопили:

Съешь выхухоль!

Съешь выхухоль!

Ушастый отшвырнул от себя ближнюю выхухоль. Началась драка. Уже всерьез. Его били озверевшие люди.

ЧЕРЕПАШКА. Все на одного? Все на одного, да?

И ринулась в беснующееся стадо.

ЧЕЛОВЕК БОЯ. Этой тоже поддайте.

Ей поддали.

Кто-то взревел и ринулся на того, кто поддал. Голодные люди злы. Сводились старые счеты.

ЧЕЛОВЕК БОЯ. Видишь, Глава? Не хотел войны со скорпионами. Вот, друг друга стали хлобыстать.

ГЛАВА РОДА. Прекрати это.

ЧЕЛОВЕК БОЯ. Можно и прекратить. Но тогда уж прости за грубость.

Железно сплетенными руками хряснул ближайшего по шее. Тот, свернувшись, отполз в сторону. Стукнул другого, и тот рухнул. Третьего. Бил деловито, умело.

Драка распалась. Снова стало тихо.

Вот как дела делаются, Глава… (Ушастому.) Ну. Видишь, что происходит, когда человек говорит то, что не нужно? Подымайся, подымайся, дай людям посмотреть на тебя.

Ушастый поднялся.

ЧЕРЕПАШКА. Прости меня, я не знала, что так получится…

ЧЕЛОВЕК БОЯ (мягко, по-дружески). Вот ты опозорил здесь отца и мать. Ты опозорил здесь свою сестру. Ты опозорил здесь себя. Чего добился?

ЯЩЕРИЦА (прибежала, увидела растерзанного брата). Так и есть, так и есть… Ты этого хотел? Как мы теперь жить будем! Ты подумал? Как жить теперь!..

УШАСТЫЙ. Прости меня. Я не знал, что так получится.

ЧЕЛОВЕК БОЯ. Ну что же, сначала будем начинать? Я все же так и не понял, дружок. Когда отец взял тебя на охоту, что там случилось на самом деле?

Ушастый молчал.

Ну. Мы ждем. Ты же так хорошо это мне рассказывал.

Ушастый молчал.

Не знаешь, с чего начать? Я тебе напомню. Вот, отец в первый раз взял тебя с собой на охоту. Кого же вы там встретили, в лесу?

ЯЩЕРИЦА. Говори, говори, ждут тебя!

УШАСТЫЙ. Встретили двух скорпионов…

ЧЕЛОВЕК БОЯ. Погромче хорошо бы.

УШАСТЫЙ (громче). Встретили двух скорпионов.

ГЛАВА РОДА (от волнения сбивчиво). Постойте. Я что хочу. Ушастый, а?.. Опять врать станешь? Ведь так и покатится. Дети начнут взрослым врать. Взрослые будут их за это наказывать, а толку? Они ведь и сами будут друг другу врать! До чего вообще-то дойти может? Страшно подумать! Своему же собственному Главе будут привирать! Больше скажу. Один Глава рода будет другому Главе рода врать почем зря! А тот Глава рода, что ему делать? Он станет другим Главам рода врать! А то и своим же собственным людям, страшно сказать!.. Большое вранье наступит! Это что же за жизнь вообще-то начнется!..

Люди были смущены.

ЧЕЛОВЕК БОЯ (пресекая начинающийся разброд). Красноречивый, внеси как-то ясность.

КРАСНОРЕЧИВЫЙ. Разъясняю. Ведь именно этого мы и добиваемся! Именно того, чтобы этого не было! Соврал – оправдайся. Вот Ушастый сейчас перед нами и оправдается. Верно я выразился?

ЧЕЛОВЕК БОЯ. Метко выразился. А то Глава рода пугает нас, что, мол, начнется. Когда вот началось уже. И мы должны это прекратить. Вот мы и прекращаем. Видишь, Ушастый, что натворил? Да еще и схлопотал. А в другой раз я уж не успею за тебя вступиться. Итак, давай без лишних слов. С того места, где остановился.

УШАСТЫЙ (ровно). Отец одного ударил палкой, он завизжал и упал. Тогда он другого стукнул палкой, тот тоже упал. Так обоих и прихлопнул, все упали.

Поднял голову, посмотрел вверх. И Человек Боя с опаской покосился в небо. И все посмотрели в небо беспокойно.

Небеса молчали.

ЧЕЛОВЕК БОЯ. Ну вот и порядок. А то и людей запутали, и духов заодно хотели заморочить. Тут Черепашка намекала, что тебя кто-то заставлял. С чего это ты взяла, Черепашка?

ЧЕРЕПАШКА. Никто не заставлял, никто не заставлял!

ЧЕЛОВЕК БОЯ. Так, никто не заставлял. А хорошо говорить неправду?!

ЧЕРЕПАШКА. Плохо.

ЧЕЛОВЕК БОЯ. Плохо, а ты, Ушастый, как считаешь? Хорошо говорить неправду?

УШАСТЫЙ. Плохо.

ЧЕЛОВЕК БОЯ (Черепашке). Почему же ты сказала неправду? Тебе ведь было известно, что это плохо.

ЧЕРЕПАШКА. Не знаю…

КРАСНОРЕЧИВЫЙ. Когда мы научимся отвечать развернутым предложением! «Я не знаю, почему я сказала неправду». Неужели так трудно?

ЧЕРЕПАШКА. Я не знаю, почему я сказала неправду.

ЧЕЛОВЕК БОЯ. Так, не знаешь. А ты, Ушастый, почему сказал неправду?

УШАСТЫЙ. Я не знаю, почему я сказал неправду.

ЧЕЛОВЕК БОЯ. Тоже не знаешь. Никто не знает. А я знаю. Причина простая. Глава. Слишком спокойная жизнь в конце концов начинает людей развращать. Что ты на это скажешь?

Глава рода не отвечал. Он был удручен.

То ли дело – бой. Там все на виду, коли его в печень! Там сразу видно, кто чего стоит, коли его в сердце! Там боевая дружба, коли его в нос!..

Возбужденный своими боевыми возгласами, Человек Боя начал подергиваться.

– За Рыжего! За Рыжего! – воодушевились мужчины.

ЧЕЛОВЕК БОЯ. За его жену!

За его жену! – воспламенились женщины.

ЧЕЛОВЕК БОЯ. За его детей!

За его детей!

Люди вступали в пляску боя.

II. Скорпионы

Зубры потерпели поражение.

Скорпионы загнали их в болота.

То с одной, то с другой стороны доносились слабые вопли непонятных зверей. Раненые, больные лихорадкой люди пластались в сумрачной трясине.

Человек Боя порыкивал, вспоминая те минуты, когда победа, казалось, была близка.

Глава рода сидел, опершись о колено здоровой ноги. Он яснее других понимал безысходность положения.

Красноречивый полулежал, облокотясь на сучья. Он был вальяжен и дремотен даже сейчас.

Ушастый растянулся, закинув руки за голову, глядя в небо, потому что там никого не было.

Черепашка смотрела будто бы перед собой, а на самом деле – на Ушастого.

Ящерица, его сестра, и здесь ухитрялась быть соблазнительной, грациозно изогнулась, скрестив стройные ноги, неизвестно для кого.

Трудно вести разговор в таком унизительном положении. Однако рано или поздно приходится начать.

Велики паузы в таком разговоре. Непросто найти подходящий тон. Не сразу чувство стыда перерастает в чувство успеха и превосходства.

ЧЕЛОВЕК БОЯ. А я вот что вам скажу. Невыносливый они народ, эти скорпионы.

– Невыносливый, невыносливый, – подтвердили люди.

ЧЕЛОВЕК БОЯ. Не смогли они нас догнать, притомились.

– Притомились, притомились, – подтвердили люди.

КРАСНОРЕЧИВЫЙ (приподнялся, жестом привлек к себе внимание). А как уродливы! Вы обратили внимание? Какие-то мизерные, я бы так выразился. У меня они вызвали такое омерзение, что мне захотелось…

ЧЕЛОВЕК БОЯ (расхохотался). Бежать от них куда глаза глядят!

КРАСНОРЕЧИВЫЙ. В таком тоне я не буду продолжать разговор.

ЧЕЛОВЕК БОЯ. А все же я выбрал удачное место для засады. Они наткнулись на нас внезапно и оторопели. Все видели, как они оторопели?

Все видели, все видели, – подтвердили люди.

КРАСНОРЕЧИВЫЙ (опять воодушевился). А когда ты! Человек Боя! Внезапно! Испустил! Наш боевой клич! Они, как бы поточнее выразиться… Были потрясены! Я бы даже сказал, ошарашены! Более того, они оцепенели!

ЧЕЛОВЕК БОЯ. Именно оцепенели. Удачное выражение. Их можно было брать голыми руками.

ГЛАВА РОДА (сдержанно). К сожалению, они скоро опомнились.

ЧЕЛОВЕК БОЯ. Не надо, Глава. Зачем же так-то. Люди бились отважно. Красноречивый, развей мысль.

КРАСНОРЕЧИВЫЙ. Кто может возразить! Люди сражались мужественно, дрались бесстрашно. Проявили доблесть, проявили.

Раненые стонали, женщины плакали.

ЧЕЛОВЕК БОЯ. Я увлекся, вот в чем была моя ошибка.

ЩЕРБАТЫЙ. И я увлекся.

КРАСНОРЕЧИВЫЙ. Мы все увлеклись.

ЧЕЛОВЕК БОЯ. Мы все увлеклись преследованием и уже не могли остановиться.

ДОЛГОНОСИК. Мы забыли об опасности.

КРАСНОРЕЧИВЫЙ. Что значит – забыли об опасности? Об опасности помнят трусы. Пускай скорпионы помнят об опасности!

ГЛАВА РОДА. К сожалению, мы все забыли об опасности. Скорпионы тем временем заняли выгодную позицию и отрезали нам путь к отступлению.

КРАСНОРЕЧИВЫЙ. Еще бы, они всегда были хитрее. Хитрость – оружие слабых. К тому же они просто засыпали нас стрелами!

ДОЛГОНОСИК. А когда мы побежали…

ЧЕЛОВЕК БОЯ. Кто побежал? Не знаю, я не заметил, чтобы кто-нибудь бежал. Мы изменили направление удара, это да.

ГЛАВА РОДА. Беда в том, что их стрелы летят дальше, чем наши копья.

ЧЕЛОВЕК БОЯ. Если бы у нас были такие же стрелы, еще неизвестно, чем бы кончился бой.

КРАСНОРЕЧИВЫЙ. Все просто. Они боятся рукопашной схватки. Потому-то они и бросают свои стрелы издалека. С безопасного расстояния!

Народ роптал:

– Что же теперь? Назад нам нельзя – там скорпионы.

– Вперед нельзя – там болота.

– И здесь оставаться нельзя.

– Бежим и бежим. Куда?

– А если скорпионы придут сюда? Бежать больше некуда.

ЧЕЛОВЕК БОЯ. Не бежать, а отходить.

Люди молчали.

– Ты Глава рода. Думай. Мы свое дело сделали. Теперь твоя очередь.

Женщины просили:

– Думай, Глава, думай.

– Мы потеряли мужей, потеряли детей, мы устали бежать…

ГЛАВА РОДА. Надо послать человека к скорпионам, чтобы он выяснил, почему их стрелы летят дальше, чем наши копья.

Люди согласились:

– Надо послать, надо.

– Надо выяснить, надо.

Оглядывались, решая, кого можно послать.

ДОЛГОНОСИК. Я не могу, я вывихнул ногу.

ХОДОК (поднялся). Я бы мог предложить свои услуги. Отдать, если понадобится, жизнь за наших женщин, за их детей – какой разговор! Но… (Оглянулся на женщин.) Как скажет народ.

ЖЕНЩИНЫ. Ходока нельзя.

– У многих теперь и мужей нет. Ходок должен быть здесь.

– Здесь его место, с нами!

Люди оборотились к Красноречивому.

КРАСНОРЕЧИВЫЙ (взволнован). Благодарю за доверие. Если я правильно понял ваши взгляды. Высокая честь. Не задумываясь… К сожалению, меня слишком хорошо знают. О конспирации тут не может быть и речи, вынужден дать себе самоотвод…

Люди оборотились к Щербатому.

ЩЕРБАТЫЙ. Готов! Хоть сейчас!

Народ благодарно зашумел.

Правда, боюсь, от меня будет мало толку. Как только я увижу первого скорпиона, я не совладаю с собой! Я размозжу ему череп и не смогу узнать ничего!

Люди снова пали духом.

ГЛАВА РОДА. Вся трудность в том, что наш человек должен не только проникнуть в их селение, но какое-то время и прожить там. И разузнать, как сделано то, из чего они запускают стрелы.

ЧЕЛОВЕК БОЯ. Короче. Кого ты предлагаешь послать?

ГЛАВА РОДА. Я предлагаю послать женщину.

ЧЕЛОВЕК БОЯ. Как женщину?

КРАСНОРЕЧИВЫЙ. В каком смысле женщину? Не понял.

ХОДОК. Женщину нельзя. Женщину они прикончат, потому что она не сможет защищаться. У нас не так много осталось женщин, чтобы швыряться ими почем зря.

ГЛАВА РОДА. А если это будет красивая женщина? И какой-нибудь скорпион захочет похитить ее?

ЧЕЛОВЕК БОЯ (взревел). Если он похитит ее, это будет позор для нашего рода!

ГЛАВА РОДА. Это будет позор, если он похитит ее на самом деле. А если мы сами подведем ее к становищу скорпионов? И тогда кто-нибудь из них случайно увидит ее, взвалит себе на плечи и унесет? И будет рад, что ему досталась такая добыча.

КРАСНОРЕЧИВЫЙ. А ведь идея! Так бы сразу и сказал: женщину! А ему будет и невдомек, что он тащит к себе в дом свою погибель!..

ЩЕРБАТЫЙ. О чем мы говорим! Вы взгляните на наших женщин! Кто станет их похищать!

КРАСНОРЕЧИВЫЙ. Это справедливо, зрелище незавидное. Тощие, голодные, вдобавок все кашляют. Кому охота похищать кашляющую женщину.

Женщины возмутились:

– Где же мы тощие? Ты посмотри хорошенько – это что? А это что?

– Они теперь ничего не видят. Разве мы виноваты, что вы так измотались?

– А этот, Красноречивый! В мирное время, бывало, так глазами и шнырял…

ЖЕНА КРАСНОРЕЧИВОГО. Зачем ему глазами шнырять? У него своя жена есть!

ХОДОК. Для меня все привлекательны, я этого не скрываю. Простуженные, больные женщины еще даже лучше. Настоящий мужчина только рад согреть ее в своих объятиях.

ГЛАВА РОДА. Женщины, вы готовы пожертвовать собой ради всего вашего рода?

ЧЕЛОВЕК БОЯ. Зачем спрашивать? Конечно, готовы.

КРАСНОРЕЧИВЫЙ. Тем более что память об этом мы сохраним навсегда, как всегда.

ГЛАВА РОДА. Тогда приступим к отбору. Женщины, встаньте рядом. Так, чтобы мы увидели вас в полный рост.

КРАСНОРЕЧИВЫЙ. Мне думается, что тех, у кого есть мужья, следует исключить.

ГЛАВА РОДА. Становятся те, которые потеряли своих мужей или еще не вышли замуж.

КРАСНОРЕЧИВЫЙ (жене). Сиди, тебе не надо.

Женщины постепенно начинали понимать свою роль и, чтобы выглядеть привлекательнее, приглаживали волосы и становились рядом.

ЧЕЛОВЕК БОЯ. Черепашка, а ты что прохлаждаешься?

ЧЕРЕПАШКА. А я еще не взрослая.

ЧЕЛОВЕК БОЯ. Там разберемся, пока становись.

ЧЕРЕПАШКА. А я еще неразвитая, я у них все равно ничего не пойму.

УШАСТЫЙ. Это верно, она глупая и недостаточно красивая…

ЧЕРЕПАШКА (обиделась). А ты достаточно красивый? Посмотри на свои уши!

УШАСТЫЙ. Кроме того, я как раз собираюсь на ней жениться, так что она все равно не подходит.

КРАСНОРЕЧИВЫЙ. Нашли место жениться. В болоте.

ГЛАВА РОДА. Садись, Черепашка.

Мужчины некоторое время рассматривали женщин молча.

ЯЩЕРИЦА заметно превосходила других. Она стояла более непринужденно и смотрела скромно.

ХОДОК. Вопрос, должен сказать, необычайно трудный. Дело в том, что каждая женщина хороша по-своему. У каждой женщины имеются свои неповторимые особенности, надо только уметь их увидеть. Не каждому дано их увидеть!

ГЛАВА РОДА. К делу, к делу!

ХОДОК. Если же смотреть глазом постороннего наблюдателя, скажем скорпиона, то что же: Ящерица, пожалуй, несколько более бросается в глаза.

ЧЕЛОВЕК БОЯ. Может быть, я чересчур огрубел в боях и теперь уже плохой ценитель. Но, действительно, мне кажется, Ящерица более приятна глазу, нежели другие.

КРАСНОРЕЧИВЫЙ. Что-то в ней есть, что-то есть, этого отрицать нельзя.

ЩЕРБАТЫЙ. Что говорить, у нее лицо, и телосложение, и так далее…

ДОЛГОНОСИК. Я как все.

УШАСТЫЙ. Я против.

ЧЕЛОВЕК БОЯ. Опять ты против. Все время он почему-то против.

ГЛАВА РОДА. Почему ты против?

КРАСНОРЕЧИВЫЙ. Он ее брат. Протест отклоняется.

ГЛАВА РОДА. Ящерица, ты хочешь отомстить за гибель своего мужа Большого Лба?

ЯЩЕРИЦА. Хочу.

ГЛАВА РОДА. Значит, ты согласна пожертвовать собой ради нашего рода?

КРАСНОРЕЧИВЫЙ. Временно.

ЯЩЕРИЦА. Согласна. Но если меня схватит скорпион, я буду кусаться.

ГЛАВА РОДА. Ты и должна кусаться, иначе будет неправдоподобно. Ты будешь там жить, пока не узнаешь, почему их стрелы летят дальше, чем наши копья. Заодно приглядись, как они ловят рыбу, как у них с жильем. Тебе не все будет понятно. Что сообразишь, то запомни. А потом, когда ты узнаешь все это, убежишь и расскажешь нам. Правда, для этого нужна хитрость.

ЯЩЕРИЦА. Я хитрая.

ЖЕНЩИНЫ. Она хитрая. – Она очень хитрая.

ЧЕЛОВЕК БОЯ. Это хорошо, что ты хитрая. Но если ты станешь хитрить с нами, нам придется…

КРАСНОРЕЧИВЫЙ. Если же ты погибнешь, то я буду рассказывать о тебе нашим детям. Простая женщина, отдала жизнь за наш род…

ЯЩЕРИЦА. Ты будешь рассказывать о моей внешности, о моем телосложении?

КРАСНОРЕЧИВЫЙ. А как же! Я буду рассказывать о твоей притягательной внешности, о твоем необыкновенном телосложении и как ты всем этим пожертвовала ради нас. Тебе известно, как я могу говорить.

ГЛАВА РОДА. Выдайте ей другую шкуру. Постарайтесь, чтобы шкура облегала ее хорошо.

Девушки отогнали мужчин, принялись прилаживать новую шкуру. Расступились, и Ящерица предстала взорам.

КРАСНОРЕЧИВЫЙ. Мне повезло… что я родился и вырос здесь… В одной плеяде, в одной когорте с такими людьми, как ты, Ящерица…

ГЛАВА РОДА. Теперь посмотри вокруг себя. И запомни.

Ящерица смотрела на людей, истощенных лихорадкой и голодом.

ЯЩЕРИЦА. Запомнила.

ГЛАВА РОДА. Мы будем ждать тебя. Мы ждем тебя.

Люди, прощаясь с ней, смотрели вслед с печалью и надеждой.

Скорпион наблюдал за девушкой, которая собирала земляные орехи. Она так наклонялась, выпрямлялась и поворачивалась, что трудно было оторвать от нее взгляд. Он тихонько заклокотал горлом. Девушка хотела броситься прочь, но, видимо, не могла сообразить от страха, в какую сторону надо бежать. Тогда скорпион ринулся к ней и вскинул себе на плечо. Девушка вопила и кусалась, но похититель бежал, не останавливаясь. Она сумела все же разглядеть его. От ее сородичей он отличался в худшую сторону. Был бледней, не так широк в плечах и вообще потоньше костью. Она затихла, чтобы похитителю было все же легче ее нести. Наконец, порядком уставший, он опустил девушку на землю. Она несколько переменила позу, чтобы лежать покрасивее, и прикрыла ресницы, будто потеряла сознание. Один за другим к ней подходили скорпионы. Они тоже были бледней и тоньше ее сородичей. Затем прибежали женщины.

Сквозь ресницы Ящерица определила, что ни одна не могла сравниться с нею по красоте и телосложению.

Люди расступились, пропустили старого человека. Это был Советчик народа.

СОВЕТЧИК. Кто это?

ПОХИТИТЕЛЬ. Не знаю.

СОВЕТЧИК. Зачем она тебе, сынок?

ПОХИТИТЕЛЬ. Она мне понравилась.

Женщины рассмеялись. Та, что была получше и поздоровей других, звалась Поющая.

ПОЮЩАЯ. Ну, красотой-то она не блещет.

ПОХИТИТЕЛЬ. Когда она стоит или нагибается, она лучше.

ЖЕНЩИНЫ. Какая темная кожа… – А ноги?

ПОХИТИТЕЛЬ. Счастье не в красоте.

СОВЕТЧИК. Чем же она тебе понравилась?

ПОХИТИТЕЛЬ. Мне понравилось, как она собирает земляные орехи.

ЖЕНЩИНЫ (переливчато смеялись). Сколько тебе нужно орехов? Мы соберем тебе на всю зиму.

СОВЕТЧИК. Теперь ее сородичи станут мстить за нее. Ввяжемся в новую войну из-за того, что она хорошо собирает орехи.

ПОХИТИТЕЛЬ. Она мне вообще нравится.

СОВЕТЧИК. Хорошо. Она поживет в твоем доме, пока тебе не надоест. Потом отведешь ее на место, где нашел. И пускай она возвращается к себе с подарками.

ПОЮЩАЯ (матери Похитителя). Что-то я хотела тебе сказать… забыла. Ах вот что. Я понимаю, подобные увлечения бывали у вас в семье. Но скажи своему дурошлепу, если не боится за себя, то пусть подумает о своей уродке, как бы с ней чего не случилось.

Ящерица сидела в доме Похитителя.

МАТЬ ПОХИТИТЕЛЯ. Привел в дом. Кто она, из какого рода? Неизвестно. Вот сидит, злится. Да как ей и не злиться? Схватил, уволок… А может быть, у нее всегда такой злобный вид?

ПОХИТИТЕЛЬ. У нее не злобный вид, просто немного мрачный. Когда она собирала земляные орехи, у нее был совсем другой вид.

МАТЬ ПОХИТИТЕЛЯ. Если бы она была хоть красива.

ПОХИТИТЕЛЬ. Счастье, мама, не в красоте.

МАТЬ ПОХИТИТЕЛЯ. Или она так уж умна?

ПОХИТИТЕЛЬ. Не в уме счастье.

МАТЬ ПОХИТИТЕЛЯ. А как же теперь будет с Поющей?

ПОХИТИТЕЛЬ. Я ей объясню, она все поймет.

МАТЬ ПОХИТИТЕЛЯ. Едва ли.

ПОХИТИТЕЛЬ. Тем хуже для нее.

МАТЬ ПОХИТИТЕЛЯ. И для тебя.

ПОХИТИТЕЛЬ. Ну и пусть.

МАТЬ ПОХИТИТЕЛЯ. Кого похитил!..

ЯЩЕРИЦА. Мне у вас нравится.

МАТЬ ПОХИТИТЕЛЯ. Видишь, поносит тебя.

ПОХИТИТЕЛЬ. Если бы тебя схватили и похитили, ты бы тоже была недовольна.

МАТЬ ПОХИТИТЕЛЯ. Я бы ругалась хотя бы на понятном языке. Как ты будешь разговаривать с ней? О чем? Должна тебе сказать, что у тебя – это наследственное. Ни для кого не секрет, что у твоего отца тоже было временное увлечение женщиной из другого рода. Правда, временное, она быстро ему опостылела. Поверь, то же самое будет и у тебя. Опасаюсь только, что Поющая не простит тебе даже временного увлечения. Не жалеешь себя, побойся хоть за свою уродку.

ПОХИТИТЕЛЬ (поспешно переводя разговор, объяснял Ящерице). Муж и жена – это лук с тетивой. (Взял лук и показал ей.) Лук.

ЯЩЕРИЦА. Лук-к.

ПОХИТИТЕЛЬ. Я вот (он ткнул рукой в выгнутую ветвь). Ты вот (провел пальцем по тетиве). Я и ты – лук с тетивой. Мы вместе.

ЯЩЕРИЦА. Лук-к!

ПОХИТИТЕЛЬ (снова показал). Муж. Жена. Свекровь.

Свекровь передернулась.

Похититель достал из колчана стрелу.

ЯЩЕРИЦА. Что это? Что это?

ПОХИТИТЕЛЬ. Стрела.

ЯЩЕРИЦА. Стрела!

ПОХИТИТЕЛЬ. Лук стреляет стрелой.

ЯЩЕРИЦА. Как это? Как это?

СВЕКРОВЬ. Какой дикий язык… Сведи ее к Рыжему человеку, может быть, он ее поймет.

ПОХИТИТЕЛЬ (ласково). Пойдем к Рыжему человеку. Он тоже из другого рода. И жена его из другого рода. Может быть, вы друг друга поймете… Им понравилось у нас. Может быть, и тебе понравится у нас. Их все уважают. И тебя все будут уважать. (Потащил ее за собой.)

Она не могла оторвать свой взгляд от лука и колчана со стрелами, но пришлось идти.

Рыжий мужчина и его жена сидели, протянув руки к очагу. Похититель ввел Ящерицу. Она остановилась, окаменев, не могла двинуться, не могла шагнуть. Это был ее отец, который убежал из рода, и ее мать, которая отправилась искать его. И вот они оба здесь, сидят, протянув руки к очагу и повернув головы к ней. Они тоже узнали ее, они узнали ее сразу! Но не обрадовались, не поднялись ей навстречу, не прижали ее к своей груди – они только испугались и продолжали сидеть, протянув руки к очагу, хотя огонь, наверное, обжигал их…

ПОХИТИТЕЛЬ. Эта девушка из другого рода. Пока не понять – из какого. Может быть, вы разберете ее разговор? Хоть что-нибудь!

РЫЖИЙ. Едва ли. (Заговорил медленно, как бы не надеясь, что она поймет.) Мы тебя не знаем, и ты нас не знаешь. Поняла?

ЯЩЕРИЦА. Поняла.

ПОХИТИТЕЛЬ. Ну вот, ну вот! Вы знаете ее язык!

РЫЖИЙ. Мы слабо понимаем, что она говорит. И она слабо понимает, что мы говорим. Так, с пятого на десятое. Ты пока выйди отсюда. Мешаешь сосредоточиться.

ПОХИТИТЕЛЬ. Да! Не буду мешать! Но вы сосредоточьтесь получше! (Вышел.)

МАТЬ (рванулась к Ящерице). Дочка!

РЫЖИЙ. Молчи! (Дочери.) И ты молчи! Здесь не знают, откуда мы родом. И не должны знать. Слова этого, имен и рода, чтобы не было! Мы ниоткуда. Они знают одно, что я заблудился, потерял дорогу и остался здесь жить. А потом твоя мать заблудилась и тоже осталась здесь. А потом мы поженились. Зачем ты сюда пришла?

ЯЩЕРИЦА. Я не пришла, меня похитили.

РЫЖИЙ. Если бы ты не захотела, тебя бы не похитили.

МАТЬ. Неужели ты не понял? Она искала нас. Она искала нас и вот нашла!..

РЫЖИЙ (угрюмо). Где сейчас зубры?

ЯЩЕРИЦА. Не знаю, далеко отсюда.

РЫЖИЙ. Ничего не знаешь… Как ты оказалась здесь?

ЯЩЕРИЦА. Меня похитили. Я собирала земляные орехи, как вдруг он налетел на меня, взвалил на плечо и похитил.

РЫЖИЙ. Если зубры далеко отсюда, почему же ты собирала земляные орехи здесь?

МАТЬ. Спрашиваешь какие-то пустяки. Теперь мы вместе, дочь будет с нами. Разве ты не рад? Она будет рассказывать о нашем доме, о нашем озере. Ты нам расскажешь, кто на ком женился? Обо всех расскажи.

ЯЩЕРИЦА. Расскажу. Все лежат в болоте. Кто ранен, кто убит, кто умирает.

МАТЬ. А Ушастый? Ушастый!

ЯЩЕРИЦА. Ушастый жив.

МАТЬ. А маленький?

ЯЩЕРИЦА. Маленького убили у меня на руках. Стреле все равно кого убивать, взрослого или маленького.

Мать вскрикнула.

РЫЖИЙ. Тише, там все слышно.

МАТЬ. Да-да, надо тихо.

РЫЖИЙ. Надо молчать. Теперь всю жизнь надо помалкивать, а то вдруг скажешь лишнее. (Вдруг завопил.) До конца жизни молчать! Эй! Вы там! Скорпионы! Зубры! Я молчу! Слышите, как я молчу!

Вбежал Похититель.

ПОХИТИТЕЛЬ. Не кричите на нее!

ЯЩЕРИЦА. Тебя не звали.

МАТЬ (ласково). А мы тут как раз о тебе говорили. Она хорошая девушка. Тебе повезло, что ты ее похитил. (Ящерице.) Скажи ему: «И-ди!» Это значит: «Иди». А лучше скажи так: «И-ди, мой род-ной». Это значит: «Иди, мой родной».

ЯЩЕРИЦА. И-ди, мой род-ной.

ПОХИТИТЕЛЬ (счастливо). Иди, мой родной. Иди, мой родной!..

Женщины-скорпионки вязали сеть. Они делали это грациозно, одновременно, в ритме, высоко поднимая над собой руки. Они сидели в ряд, держались прямо, улыбались безмятежно.

Поющая стояла в сторонке, как бы руководила этим танцем рук.

Ящерица смотрела на них с невольным восхищением. Поющая поощрительно указала место, которое и она может занять.

Ящерица села среди женщин и стала не очень ловко повторять их движения. Но вот приноровилась. И ее движения стали грациозны и ловки.

Но Поющая дала знак – движения женщин стали быстрее, еще быстрее. Ящерица уже не поспевала за ними.

ПОЮЩАЯ. Руки неразвиты, как у обезьяны.

Скорпионки мелодично засмеялись. Засмеялась и Ящерица. Но Поющая дала другой знак, женщины вскочили, набросили сеть на Ящерицу, запутали ее, замотали, стали, потешаясь, катать по земле.

ЯЩЕРИЦА. Эй вы, скорпионки! Потому вас и зовут так – скорпионки! Потому что вы скорпионки! У нас последний мужчина вас в жены не взял бы!

Похититель, услышав вопли Ящерицы, бросился ей на помощь. Он стал разгонять женщин. Однако это их не испугало. Они нападали на него со всех сторон, кружили, дурачились. Похититель поднял Ящерицу на руки, понес к себе.

ЯЩЕРИЦА. Все она, твоя! Это она затеяла! Раз ты меня похитил, значит, ты мне муж! А ее гони! Пускай себе кого-нибудь ищет!

Похититель положил ее на землю.

ЯЩЕРИЦА. Сеть!

ПОХИТИТЕЛЬ (понял и обрадовался этому). Сеть!

ЯЩЕРИЦА. Развяжи!

ПОХИТИТЕЛЬ. Развяжи!

ЯЩЕРИЦА. Быстрей!

ПОХИТИТЕЛЬ. Быстрей! Быстрей!

Стал разматывать сеть, освободил Ящерицу.

ЯЩЕРИЦА. Ты! (Показала пальцем.)

ПОХИТИТЕЛЬ. Ты!

ЯЩЕРИЦА. Меня! (Показала пальцем.)

ПОХИТИТЕЛЬ. Меня!

ЯЩЕРИЦА. Похитил (показала, как он ее похитил, взвалил на плечо).

ПОХИТИТЕЛЬ. Похитил!

ЯЩЕРИЦА. Значит, я – твоя жена.

ПОХИТИТЕЛЬ. Жена!

Ящерица обернулась к его матери, которая наблюдала за ними молча.

ЯЩЕРИЦА. Он муж, я жена. Я жена, он муж.

СВЕКРОВЬ (покорно кивнула головой). Муж.

ЯЩЕРИЦА. Значит, он должен за меня заступаться.

СВЕКРОВЬ. Что тебе сказал Рыжий человек?

ПОХИТИТЕЛЬ. Он сказал, что знает ее племя. Он сказал, чтобы я держал ее дома, никуда не выпускал, а то она убежит.

СВЕКРОВЬ. Что же ты решил?

ПОХИТИТЕЛЬ. Я думаю, один разок стукнуть ее надо. Будет видно, что получится.

СВЕКРОВЬ. Нельзя же стукать без причины.

ПОХИТИТЕЛЬ. Без причины даже лучше, больше будет уважать.

Подошел к Ящерице, смущенно улыбнулся.

Ящерица улыбнулась в ответ. Он вдруг ударил ее по уху. Она удивилась. Не поняла, за что.

СВЕКРОВЬ. Неприятно смотреть.

ПОХИТИТЕЛЬ. Так надо, мать. Это надо. Видишь, она не обиделась. Она к этому привыкла. (И еще раз стукнул ее.)

Ящерица подняла руку. Похитителю показалось, что она хочет дать сдачи, он оробел и невольно отпрянул. Но она просто потрогала синяк, беспокоясь за свою внешность. Стала припоминать, в чем она провинилась; припомнила – обрадовалась.

ЯЩЕРИЦА. За то, что я повздорила с женщинами!

В знак того, что признала свою вину, опустилась перед ним на колени. Похититель победительно глянул на мать, перекинул через плечо сеть, как впоследствии будут перекидывать плащ.

ПОХИТИТЕЛЬ. Ну, я пошел. Ловить рыбу. Рыбу ловить. Поняла? Поняла. Нет, не поняла. Ладно, пока сиди. Здесь. (Показал, как она должна сидеть и ждать его, скучая.) Жена должна смотреть мужу вслед, чтобы лучше запомнил.

ЯЩЕРИЦА. И-ди, мой род-ной!

ПОХИТИТЕЛЬ. И-ду, твой родной! (Ушел.)

ЯЩЕРИЦА (Свекрови). У тебя хороший сын. Настоящий мужчина.

СВЕКРОВЬ. Загнали нас в горы, теперь живем вот здесь.

ЯЩЕРИЦА. У вас смелые мужчины, у вас красивые женщины.

СВЕКРОВЬ. Люди стали худосочные, женщины реже рожают детей.

ЯЩЕРИЦА. Я рада, что меня похитил твой сын.

СВЕКРОВЬ. Уходила бы ты от нас. И ты здесь пропадешь, и он с тобой натерпится.

ЯЩЕРИЦА. Теперь я буду жить у вас!

Свекровь макала палочку то в один, то в другой горшок, рисовала на бересте.

ЯЩЕРИЦА. Какие красивые кружочки! Какие ровные полоски!

Сунула руку в горшок, провела пальцем по бересте. Ей понравилось то, что получилось.

СВЕКРОВЬ (тоскливо). Дикарка…

Ящерица и не заметила, как появился СОВЕТЧИК. Скорпионы вообще ходили тихо, словно боялись кого-то потревожить.

СОВЕТЧИК. Я велел женщинам прийти сюда и помириться с ней… Входите.

Женщины, мелодично посмеиваясь, вошли.

Говори. Ты говори, дочка. Первая.

ПОЮЩАЯ (улыбаясь, подняла над головой сплетенные руки). Мы пришли мириться с тобой!

СОВЕТЧИК. Еще говори.

ПОЮЩАЯ. Хотя ты нам и не слишком нравишься. Вообще лучше бы ты оставалась там, у себя!

СОВЕТЧИК. Не болтай.

ПОЮЩАЯ. Вот Советчик нам велел, и мы пришли с тобой мириться.

Женщины все, как одна, улыбнулись Ящерице.

ЯЩЕРИЦА (приветствуя их сплетенными руками). Чтоб вас змеи покусали! Чтоб вас в жены никто не взял, лягушки худосочные. Вы и детей-то, наверно, рожать не умеете, кому вы нужны!.. Ну, ничего, скоро мы с вами посчитаемся!

Женщины тоже поприветствовали ее, смеясь нежно-ломкими голосами.

СОВЕТЧИК. Вот и хорошо. Теперь идите.

Женщины ушли, продолжая шелково смеяться.

СОВЕТЧИК. Войди, Рыжий.

Вошел Рыжий.

Поговори с этой девушкой. Нам интересно послушать.

РЫЖИЙ. Она не все слова понимает.

СОВЕТЧИК. Можешь говорить медленно.

РЫЖИЙ. О чем говорить?

СОВЕТЧИК. Расскажи ей о нашем роде.

Рыжий сел напротив дочери, задумался, потом заговорил медленно, словно объясняясь с чужеземкой.

РЫЖИЙ. Советчик народа просил, чтобы я рассказал тебе о них… Я буду говорить медленно. И ты говори медленно. Главное, не называй вслух наш род, тогда он не догадается… Теперь ты скажи что-нибудь. Подумай и что-нибудь скажи. Только медленно.

ЯЩЕРИЦА. Почему они называются Скорпионы?

РЫЖИЙ. Они назвали себя так, чтобы их боялись.

ЯЩЕРИЦА. Почему они все время нападают на наш род?

РЫЖИЙ. Раньше мне тоже казалось, что они нападают на нас. Но теперь мне кажется, что, наоборот, мы нападаем на них. Так вот, когда мы напали на них, то есть они напали на нас…

ЯЩЕРИЦА. Ты хочешь сказать: когда мы напали на вас.

РЫЖИЙ. В общем, я прикинулся больным. Я никого не убил.

ЯЩЕРИЦА. Ты никого не убил. Зато они постарались. Тебе хорошо живется с нашими врагами?

РЫЖИЙ. Ты тоже здесь живешь.

ЯЩЕРИЦА. Я живу, потому что меня похитили. А тебе здесь хорошо, тебе здесь нравится!

РЫЖИЙ (улыбнулся Советчику, пояснил). Сердится, что ее похитили.

ЯЩЕРИЦА. Улыбайся им, улыбайся! Расскажи, как ты съел выхухоль, когда весь род голодал. Вот им понравится!

РЫЖИЙ (стукнул ее ладонью в лоб). Ругается плохими словами. Девушка не должна ругаться.

Ящерица заплакала.

РЫЖИЙ. Плачет. Скучает по своим. Далеко ее род, называется Дикая Кошка.

ЯЩЕРИЦА. Пресмыкайся, пресмыкайся! А я посмотрю!

РЫЖИЙ. Особенно ей понравились люди.

СОВЕТЧИК. Скажи, что она нам тоже понравилась.

РЫЖИЙ. Он говорит, что ты им понравилась.

ЯЩЕРИЦА. Я сама ему скажу. (Улыбнулась.) Надоел ты мне, старик, до смерти.

Советчик улыбнулся ей в ответ.

ЯЩЕРИЦА (Свекрови). Ты мне тоже надоела. Чтоб тебя болото засосало.

СВЕКРОВЬ (тоже улыбаясь). Чтоб тебя болото засосало.

СОВЕТЧИК (Рыжему). Спасибо, Рыжий, можешь идти.

РЫЖИЙ. Глупая еще, молодая. (Ушел.)

Советчик прикрыл глаза, будто задремал. Неожиданно сказал:

Входи, чего ты стоишь?

Мать Ящерицы вошла.

СОВЕТЧИК. Ты тоже понимаешь ее язык?

МАТЬ. Одни слова понимаю, другие нет.

СОВЕТЧИК. Поговори с ней.

МАТЬ. О чем говорить?

СОВЕТЧИК. Расспроси, как там у них, расскажи, как тут у нас. На меня внимания не обращай.

Мать повернулась к Ящерице, спросила на родном языке.

МАТЬ. Как там… у нас?

ЯЩЕРИЦА. Ты уже спрашивала.

МАТЬ. Ну и что. Ты ничего не рассказала.

ЯЩЕРИЦА. Так и сказала бы, что он велел.

Тут Мать забыла, что надо говорить медленно и как бы плохо понимая друг друга.

МАТЬ. Ты не думай, мы хорошо живем здесь.

ЯЩЕРИЦА. Я рада. А вот мы плохо живем. Как скорпионы нас погнали, с тех пор бежим и бежим.

МАТЬ. Жалко девочку. У нее там брат остался. Жалко брата. (Дочери.) Старик неплохой человек, пускай и скорпион.

Ящерица рассмеялась.

МАТЬ. Ей понравилось у нас.

Потом на родном языке объяснила дочери:

Не надо его сердить. Конечно, они скорпионы, чего можно ждать от скорпионов! Но люди они незлые, это надо признать. Когда мы с отцом сюда попали, они даже спрашивать не стали, кто мы, откуда мы. Они стали нас всему учить.

ЯЩЕРИЦА. Они добрые. Наши люди лежат в лесу проколотые, простреленные, порезанные. Им еще повезло, что добрые скорпионы убили их сразу. Хуже тем, кого добрые скорпионы оставили умирать в болотах. Они медленно умирают. Ждут, когда их пожрут гиены, закусают болотные змеи. А дети все время плачут, они умирают от плача.

МАТЬ. Тоскует, вспомнила свой род, называется Дикая Кошка.

ЯЩЕРИЦА. Вы тут живите, а я все равно уйду. Но ему об этом не говори. Если скажешь, я скажу, кто вы. А если вы с отцом будете молчать, и я буду молчать. Теперь переведи ему, что мне здесь нравится.

МАТЬ. Это я уже сказала. (Советчику.) Она благодарит за хорошее отношение.

СОВЕТЧИК. Ладно, иди.

Мать вышла.

СОВЕТЧИК. Они все из рода Зубров. И Ящерица, и эти оба.

СВЕКРОВЬ. Быть этого не может! Рыжий – хороший человек!

СОВЕТЧИК. Они сказали слово «враги». Так зубры называют нас.

СВЕКРОВЬ. Так, значит, Рыжий – плохой человек!

СОВЕТЧИК. Почему же. Он работящий человек. Он не злой человек. Заблудился – со всяким может случиться.

СВЕКРОВЬ. А жена?

СОВЕТЧИК. А жена пошла его искать. Не всякая жена пойдет искать. А может быть, ему там не понравилось. Можно понять. А может быть, он там не понравился. Тоже можно понять.

СВЕКРОВЬ. Говорила же дурандасу моему! Верни ее обратно, туда, где нашел!

СОВЕТЧИК. Но, с другой стороны, если Рыжий и его жена оказались хорошими людьми, то почему бы и ей не оказаться хорошим человеком?

СВЕКРОВЬ. Да и Рыжий еще неизвестно какой человек. Теперь ясно, почему он оказался больным, когда на нас напали зубры.

СОВЕТЧИК. Не хотел воевать против своего рода, это можно понять.

СВЕКРОВЬ. Вся наша беда, что ты все можешь понять. Потому-то нам и пришлось забраться в горы. Сидим здесь, всех остерегаемся и всех понимаем.

СОВЕТЧИК. Пожалуй, ты права.

СВЕКРОВЬ. Вот увидишь, зубры соберутся с силами и снова набросятся на нас. Мы же похитили их женщину!

СОВЕТЧИК. Пожалуй, что ты права.

СВЕКРОВЬ. Значит, я скажу, чтобы он отвел ее обратно.

СОВЕТЧИК. Подождем. Пусть пока поживет здесь.

СВЕКРОВЬ. Но ты же только что сказал, что я права!

СОВЕТЧИК. Скорее всего ты права. Но что будет, если я поступлю по-твоему, а вдруг окажется, что я был прав? Знаешь, как это неприятно?

Ящерица, догадываясь, что речь идет о ней, пыталась понять их, но не могла.

Вошел Похититель.

ПОХИТИТЕЛЬ. Я вернулся.

СОВЕТЧИК (поднялся). Пойдем отсюда. А молодые пускай посидят, поговорят.

СВЕКРОВЬ. Как они говорить будут?

СОВЕТЧИК. Это их дело.

Они вышли.

Похититель опустился рядом, обнял ее за плечи. Она сняла его руку, положила на колено. Тогда он изобразил на своей физиономии безутешное горе, схватил виноватую руку другой рукой, стал бить ее, наказал. Это получилось потешно. Тогда он показал вовсе уже необыкновенное: он мог, например, оторвать большой палец со своей руки, а затем приставить его обратно. Точно такой же палец. И точно на то же самое место! Более того! Он мог раскачать берестяное ведро с водою и кружить его все сильнее, и даже когда оно оказывалось над его головой вверх дном – вода не выливалась!

Надо учесть, что это было придумано едва ли не впервые в истории человечества. Возможно, где-нибудь на другом континенте кто-нибудь еще умел это делать в те времена, но ни род Зубров, ни род Дикой Кошки ничего подобного не знали.

Он предложил сделать это и Ящерице, сначала помог ей раскачать ведро, и она стала вертеть его сама, и у нее получилось!

Потом они плыли в выдолбленном стволе по реке. Он греб веслом, погружая его в воду то с одной, то с другой стороны.

Ящерица стояла за его спиной, держась в страхе за его плечи и перегибаясь вместе с ним то вправо, то влево. Сначала было только страшно, а потом и страшно и весело, а потом только весело.

Советчик народа вел трудный разговор с дочерью.

СОВЕТЧИК. Я понимаю, тебе трудно. Когда тебе изменят, это всегда обидно. Но что делать. За любовь можно бороться только любовью. Злость тут не помогает.

ПОЮЩАЯ. Я не злюсь. Но унижений не прощаю. Он унизил не только меня, но и всех женщин нашего рода.

СОВЕТЧИК. И все-таки ты должна помириться с девушкой на самом деле. Ты должна помириться и дружить с ней.

ПОЮЩАЯ. Зачем?

СОВЕТЧИК. Она не виновата, что понравилась этому дурошлепу.

ПОЮЩАЯ. Ему она понравилась, а мне не понравилась.

СОВЕТЧИК. Я хочу, чтобы ты поняла меня. Нам нужны женщины из других родов. Они будут некрасивые, но они будут нравиться нашим мужчинам. А вы зато будете нравиться мужчинам других родов. И вас тоже будут похищать.

ПОЮЩАЯ. Я не хочу, чтобы меня похищали.

СОВЕТЧИК. И напрасно. Я тебе объясню почему. Наши женщины все реже рожают детей. Наши мужчины все быстрее устают. Мы должны похищать их женщин, они должны похищать наших женщин. И пускай наши дети будут не совсем похожи на нас, но они будут здоровы, как зубры. Знаешь, почему ты смелее, веселее и выносливее других? Потому что твоя мать была из другого племени.

ПОЮЩАЯ. Я знаю, что она была из другого племени. Но я – скорпионка! Я пою на языке скорпионов. Я из племени Скорпионов!

СОВЕТЧИК. Так вот, ради племени Скорпионов я тебя прошу. Как скорпионку. Ты должна подружиться с ней.

ПОЮЩАЯ. Отец, она из рода Зубров?

СОВЕТЧИК. Этого я не знаю, да и не хочу знать.

ПОЮЩАЯ. Значит, она из рода Зубров.

СОВЕТЧИК. Если бы нам удалось жить с ними в мире, это было бы только к лучшему. Не то придет время, они снова соберутся с силами, и начнется новая война. И может быть, она не кончится так легко.

ПОЮЩАЯ. А не лучше ли уничтожить их сейчас, пока они не собрались с силами?

СОВЕТЧИК. Я скажу тебе то, чего не говорю никому. Если тебе покажется это смешно – забудь все. Просто забудь, как будто я ничего не говорил.

ПОЮЩАЯ. Хорошо, отец. Если что, забуду.

СОВЕТЧИК. Это не скоро еще будет, но все-таки… Мне видится, что придет время, и мы пошлем своих людей к зубрам, и они пойдут туда без оружия.

ПОЮЩАЯ. Все прощаешь, всех понимаешь. Оттого-то мы и забрались в горы. Сидим здесь, всех понимаем и никому не мешаем.

СОВЕТЧИК. И зубры посадят наших людей к своему костру, и накормят, и поговорят о погоде. А потом они придут к нам, и мы дадим им поесть и поговорим о погоде.

ПОЮЩАЯ. Старенький ты стал, отец, какой старый! Совсем старый!

Скорпионы танцевали, покачиваясь на месте. Но не каждый по себе, а парами, не держась за руки. Скорпион и скорпионка, скорпион и скорпионка. Они не смотрели друг на друга, а рассеянно водили глазами по сторонам. Барабанщики тихо перебирали палочками. Это было смешно Ящерице: барабаны нужны для того, чтобы бить в них изо всей силы! Как не похожи эти танцы на пляски зубров.

Тогда Ящерица решилась и начала свой танец. Она плясала свободно, лихо, победительно, плясала и плясала. Сила ее рода, свобода ее рода были в этой пляске. И предвестье будущих побед. Наконец остановилась, торжествуя.

Похититель возбужден, но старается быть объективным. Обращается к людям:

А что – неплохо?.. Неплохо, а? Своеобразно… Во всяком случае, необычно…

ПОЮЩАЯ. Конечно, не слишком приятные телодвижения. Но может быть, у них в роде все так танцуют? Словом, не будем осуждать. (Обратилась к матери Ящерицы.) Скажи, она хорошая девушка? Сначала я ее не любила, но теперь я буду ее любить, хочу дружить с ней…

МАТЬ. Хочет дружить с тобой.

ПОЮЩАЯ. Как хорошо вы ее понимаете! Наверно, ее род и ваш род живут близко?

РЫЖИЙ. Близко, близко…

ПОЮЩАЯ. Совсем близко? Почти в одном и том же месте? Ладно, шучу… А танец – что-то в нем такое есть. И это не так трудно. (Барабанщикам.) Ну-ка!.. (Стала плясать, и это получилось у нее не хуже, чем у Ящерицы.) Так?

ЯЩЕРИЦА (вынуждена признать). Так.

ПОЮЩАЯ. Спросите, не хочет ли она со мной погулять? Я ей все покажу, все расскажу.

ПОХИТИТЕЛЬ. Погуляйте, погуляйте! Она тебе все покажет, все расскажет…

МАТЬ. Хочешь с ней погулять? Она тебе все покажет.

ЯЩЕРИЦА. Хочу.

МАТЬ. Хочет.

ПОЮЩАЯ. Когда она хочет?

МАТЬ. Спрашивает, когда. Не очень-то спеши. Придушит она тебя.

ЯЩЕРИЦА. Кто кого… Хочу посмотреть на горы утром. Красивые горы.

МАТЬ. Хочет посмотреть на горы утром… Дура будешь, если пойдешь.

ЯЩЕРИЦА. Скажи, я тоже хочу с ней дружить.

ПОЮЩАЯ. Дру-жить! Дру-жить! (Помахала Ящерице ладошкой.)

ПОХИТИТЕЛЬ (весело поддержал). Дру-жить, дружить!

Скорпионы печально покачивались в танце.

ЯЩЕРИЦА (Рыжему). Завтра я отсюда уйду.

ПОЮЩАЯ. Нет, не уйдешь.

ЯЩЕРИЦА. Я бы пожила еще немного, но мне нельзя. Надо идти.

ПОЮЩАЯ. Я скажу, чтобы за тобой следили.

ЯЩЕРИЦА. Мне неплохо здесь жить. Похититель хороший человек. Он бил меня только за дело, на это нельзя обижаться. А то, что он скорпион – так не виноват же он, что родился скорпионом. И шутит все время. Но мне больше нечего здесь делать. Завтра утром уйду.

РЫЖИЙ. Я сразу понял, почему ты оказалась здесь. Зубры хитрые – я тоже хитрый. Ты не уйдешь отсюда.

ЯЩЕРИЦА. В вашем доме есть лук, из которого скорпионы стреляют стрелами? Он мне нужен.

МАТЬ. Зачем тебе лук? Пускай мужчины стреляют из него. Зачем тебе он?..

ЯЩЕРИЦА. Нужно, мама, нужно, ты молчи.

РЫЖИЙ. Я скажу, чтобы тебя привязали к дереву и никуда не пускали!

ЯЩЕРИЦА. А я скажу, что вы зубры! Я расскажу им про вас!

ПОХИТИТЕЛЬ. Не надо ссориться! Не надо ссориться! Хорошо же все! Хорошо! Все!

МАТЬ. Немножко поспорили. Нам больше нравятся медленные танцы, а ей больше быстрые. Молодая еще…

Скорпионы медленно танцевали.

ЯЩЕРИЦА. Вы хорошо танцуете. (Показала.) У вас есть чувство ритма…

ПОХИТИТЕЛЬ. Ты не похожа на наших женщин…

ЯЩЕРИЦА. Ты смешной. Ты смешно шутишь.

ПОХИТИТЕЛЬ. Ты не похожа на наших женщин! Ты красивая! Ты здоровая!..

ЯЩЕРИЦА (обеспокоена его активностью). Мы еще мало знакомы…

ПОХИТИТЕЛЬ. Я (ткнул пальцем в грудь) – Похититель. Ты?

ЯЩЕРИЦА. Ящерица.

ПОХИТИТЕЛЬ. Я-ще-ри-ца! (Распростер руки крыльями.)

ЯЩЕРИЦА. Нет! (Изобразила ползущую ящерицу.)

ПОХИТИТЕЛЬ (понял). Гущерица!

ЯЩЕРИЦА. Сначала ты мне не очень понравился. Но теперь я к тебе привыкла. Как человека я тебя уважаю.

ПОХИТИТЕЛЬ. Ты красиво наклоняешься, когда надо что-нибудь поднять с земли. Ты красиво оборачиваешься, если тебе надо оглянуться… Я нарочно окликал тебя сзади, чтобы ты оглянулась!

ЯЩЕРИЦА. Если бы ты жил в нашем роде, я могла бы стать тебе женой. Правда, если бы ты жил в нашем роде, тебе могла бы понравиться какая-нибудь другая девушка. Не знаю, например, Черепашка… Хотя я лично ничего в ней не нахожу. Должна сказать откровенно, что там я тоже лучше других женщин. Это признали все мужчины. Это официально.

ПОХИТИТЕЛЬ (ему показалось, что она ставит какие-то условия). Я тебя похитил, значит, ты теперь моя жена. Я никому не говорю, что ты мне еще не жена. И не знаю, как мне быть.

ЯЩЕРИЦА (долго, молча смотрела на него). Раньше я думала, что глаза – просто для того, чтобы смотреть. Чтоб не оступиться, не упасть, чтоб знать, кто к тебе подошел. Теперь я поняла, что можно смотреть на сами глаза. Глаза для того, чтобы на них смотреть!

ПОХИТИТЕЛЬ. Я никогда не возьму себе другую жену! Если мы поссоримся, я буду ждать, пока мы помиримся! Я не буду подыскивать себе никого!

ЯЩЕРИЦА. Раньше я думала, что глаза плоские и гладкие. Теперь я вижу: они не плоские, они не гладкие…

ПОХИТИТЕЛЬ. Как хорошо, что ты не понимаешь мои слова. Женщине из нашего рода я ничего этого не сказал бы. Она перестала бы меня ценить. А тебе можно говорить все!

Он потянулся было к Ящерице, она потянулась было к нему…

ЯЩЕРИЦА. Но ты скорпион!.. Но ведь меня для того и послали, чтобы я принесла себя в жертву!.. Тогда я принесу себя в жертву тебе! Как жалко, что ты ничего не понимаешь… Ведь я уйду! И все забудется, как будто ничего и не было! Забудешь меня, забудешь… И возьмешь в жены эту Поющую. Хотя неизвестно еще, умеет ли она петь…

ПОХИТИТЕЛЬ. Да! Да! Спасибо, что ты так долго говоришь со мной. Сначала я думал, что ты неразговорчивая. А ты, оказывается, вон какая! Мы будем много с тобой разговаривать! Да?..

ЯЩЕРИЦА (грустно). Да…

ПОХИТИТЕЛЬ (счастливо). Да! Да!

ЯЩЕРИЦА (чтоб не расстраивать его). Да, да, да.

ПОХИТИТЕЛЬ (хохотал). Да! Да! Да!

Из каменных жилищ послышалось ворчание:

Эй, кто там! Люди спят!..

Тогда Ящерица, отчаянно и весело:

Да! Да! Да! Много спать вредно!

Когда предутренний свет проник в дом, Ящерица открыла глаза и села, рядом лежал Похититель. Он спал, простодушно приоткрыв рот, и не был сейчас похож на взрослого мужчину. Ящерица сидела и смотрела на него. Потом наклонилась и прижалась щекой к его щеке. Похититель покивал ей головой, но не проснулся.

ЯЩЕРИЦА (шепотом). Спи, спи. Я сплю, все спят.

Немножко посидела, глядя на него, и ушла…

Когда Ящерица вошла в дом своих родителей, они не спали.

ЯЩЕРИЦА. Мне нужен лук.

РЫЖИЙ. У нас только один лук. Мне надо охотиться.

ЯЩЕРИЦА. Сделаешь себе другой. Я не хочу брать лук у Похитителя, не хочу его подводить.

МАТЬ. Не ввязывалась бы ты в эти дела. Всем будет только хуже.

ЯЩЕРИЦА. Я все время забываю, с кем говорю, с зубрами или со скорпионами.

РЫЖИЙ. Ты не все понимаешь. Ты мало жила здесь.

МАТЬ. Молчи. Ей не надо этого слушать.

РЫЖИЙ. Пускай заткнет уши и не слушает. Но я должен сказать, а потом уже буду молчать.

ЯЩЕРИЦА (закрыла ладошками уши). Только недолго, я спешу.

РЫЖИЙ. Дочь! Они неплохие люди. Они не хотят убивать! Они не любят убивать! Ты не поверишь, но вот такая странность. Здесь все другое. Они ушли в горы, чтобы никому не мешать. Можешь и не слушать, твое дело.

ЯЩЕРИЦА. Я и не слушаю, только поскорей.

РЫЖИЙ. Им здесь трудно жить, сверху то и дело сваливаются камни. Когда женщина любит мужчину, она должна все время смотреть вверх, как бы на них не скатился камень. Дочка, их можно понять! Их можно понять!

ЯЩЕРИЦА (отняла руки от ушей). Я ничего не слышала. Лук-к!

МАТЬ. Пускай возьмет.

Рыжий сидел, уронив голову.

ЯЩЕРИЦА (взяла лук). Прощайте…

Ящерица побежала, в руке лук. Как вдруг перед ней появилась Поющая. Обе подняли над головой сплетенные руки.

ПОЮЩАЯ. Дружба!

ЯЩЕРИЦА. Друж-ба!

ПОЮЩАЯ. А лук зачем? Вот это зачем?

Ящерица бросилась на Поющую. Борьба соперниц, борьба женщин двух враждующих родов. И Поющая одолела Ящерицу, отобрала у нее лук со стрелами.

ПОЮЩАЯ. А теперь беги к своим.

Ящерица, униженная, поднялась с земли, побрела к болотам, где ее ждали зубры.

Два молодых скорпиона подошли к Поющей, ожидая указаний.

ПОЮЩАЯ. Идите за ней, пока она не доберется до зубров. Надо знать, где они притаились. А там прикончите ее.

Скорпионы кивнули и отправились вслед за Ящерицей.

Появился Советчик.

СОВЕТЧИК. Где Гущерица?

ПОЮЩАЯ. Убежала.

СОВЕТЧИК. Ты же хотела погулять с ней, пока все спят. Почему твои друзья не спали? Гнусные у тебя друзья. Самые гнусные люди в нашем роду. Пришли их ко мне.

ПОЮЩАЯ. Их нет.

СОВЕТЧИК. Где они?

ПОЮЩАЯ. Отправились за ней.

СОВЕТЧИК. Зачем?

ПОЮЩАЯ. На всякий случай.

СОВЕТЧИК. На какой случай?

ПОЮЩАЯ. Чтобы узнать, где находятся зубры.

СОВЕТЧИК. Зубры перебиты, они болеют и голодают, зачем они вам?

ПОЮЩАЯ. Понадобятся.

СОВЕТЧИК. Рука ноет. Все утро.

ПОЮЩАЯ. Стареешь, отец. Где старость, там и болезни.

Вбежал Похититель.

ПОХИТИТЕЛЬ. Где Гущерица?

ПОЮЩАЯ. Убежала. Все-таки убежала, как ты ни старался!

ПОХИТИТЕЛЬ. Ты ее отпустила! Ты нарочно ее отпустила! Ты ее прогнала! (Ударил ее ребром ладони.)

ПОЮЩАЯ. Беги, ищи ее, догоняй!

Похититель ударил ее по лицу, она упала. Он убежал.

ПОЮЩАЯ. Ты видел! Он меня ударил. Из-за кого? Ты понял, к чему все это идет, мудрый человек? Все мы стали мудрыми. В этом наша беда. Ты хочешь мириться, ты готов просить прощения. У кого! У зубров, которые только что напали на нас. И мы разогнали их и только не успели добить. А надо добить их! Добить! Добить!

Ящерица плыла по реке в ненадежном стволе дерева. Река была страшна.

За нею, стараясь быть ей незаметными, гребли веслами два молодых скорпиона.

Так и плыли: она впереди, веслом справа, веслом слева. Они за ней, не нагоняя и не отставая, двумя веслами справа, двумя веслами слева.

Сторожевыми в этот день были Щербатый и Долгоносик. Они мерзли, сидели, прислонясь друг к другу спинами. Ящерица первая увидела их. Побежала к ним, падая, цепляясь о корни, кричала:

Это я! Это я!

Бросилась к ним и стала целовать их обоих – то одного, то другого.

Люди, лежавшие на болотных кочках, поднимались.

ЯЩЕРИЦА. Это я! Я пришла, я вернулась!

Первыми завизжали и захохотали женщины. Люди возбужденно сползались в круг.

ГЛАВА. Ты вернулась. Мы ждали тебя. Садись.

Ящерица села.

КРАСНОРЕЧИВЫЙ. Предлагаю заслушать Ящерицу о проделанной работе в тылу врага.

ЯЩЕРИЦА (оживленно). Так, похитил меня скорпион. Молодой.

Женщины завизжали.

Несет меня, спотыкается. Мужчины там некрупные. Донес до своих, положил на землю – все стоят вокруг и смотрят. Что-то между собой говорят. Но ясно одно – удивляются моей внешности. Мужчины поздравляют его с такой удачей, хвалят. Женщины, правда, шипят. Зачем им такое сравнение: такая девушка, как я, и – они. Бледные, сложение неопределенное…

Женщины смеялись:

– Как одеты?

– Одеты как?

ЧЕЛОВЕК БОЯ. Отставить!

– Почему, пускай скажет. Интересно же!

ЯЩЕРИЦА. Ну что, шкурки как и наши, только потоньше выделка. Сверху вот так открыто. Но им там и закрывать нечего. Снизу покороче. Украшения – ничего особенного, даже слишком скромные.

Женщины снова оживленно зашумели.

ХОДОК. Шкуры – это ладно. О внешности расскажи – привлекательные хотя бы там есть?

ЖЕНЩИНЫ (возмутились). А этому все мало. Скорпионка ему понадобилась!

– На себя посмотри, кому ты нужен!..

– Ты про своего расскажи. Как тебе твой, понравился, который похитил?

ЧЕЛОВЕК БОЯ. Что такое, в конце концов! О деле будем говорить?

ГЛАВА. Спокойно, спокойно. Тут все о деле.

ЧЕЛОВЕК БОЯ. Разреши, Глава, задать ей вопрос: собираются ли скорпионы напасть на нас?

ЯЩЕРИЦА. По правде сказать, как будто не собираются. Они вообще какие-то неактивные. Подолгу спят. Они даже танцуют, как будто засыпая. Смешно так, по двое: скорпион и скорпионка, скорпион и скорпионка.

ГЛАВА. Сонные-сонные, а в болото нас загнали.

ХОДОК. Что касается танцев, то это даже любопытно – танец парами.

ГЛАВА. Отвлекаемся. Расскажи про стрелы.

ЯЩЕРИЦА (радостно). Я все это узнала! У них есть для этого лук. Лук. Я специально его стащила, чтобы вам показать… Но когда я добиралась к вам… я его потеряла.

ЧЕЛОВЕК БОЯ. Потеряла. Это жалко. Как же все же устроена эта штука, этот лук, объяснить хотя бы можешь?

ЯЩЕРИЦА. Конечно, могу! Эта штука вроде палки. Так – муж. А сюда что-то протянуто. Это – жена.

ЧЕЛОВЕК БОЯ. Сюда что-то протянуто. Что именно протянуто?

ЯЩЕРИЦА. Это я не знаю.

ЧЕЛОВЕК БОЯ. А куда, куда протянуто?

ЯЩЕРИЦА. Куда-то сюда.

ЧЕЛОВЕК БОЯ. Куда-то сюда. Ты видела это или все врешь?

ЯЩЕРИЦА. Я не вру! Я не вру! Я видела все это!

ГЛАВА. Наверное, она видела, но забыла.

ЧЕЛОВЕК БОЯ. Забыла. Жалко. Очень жалко.

КРАСНОРЕЧИВЫЙ. Выходит, ты ничего не принесла с собой и ничего не помнишь. Как будто побывала в стране духов.

ГЛАВА. Ящерица, не бойся нас. Тут тебя все любят. Ты много перенесла, тебя могли убить. И вот ты вернулась. Мы рады тебе, успокойся, улыбнись.

ХОДОК. Здесь слишком много людей. Если бы я поговорил с ней наедине, она бы все вспомнила.

ЧЕЛОВЕК БОЯ (пытаясь быть терпеливым). Когда мы напали на них, они прятались за камнями, уложенными один на другой. Ты случайно не разглядела, как они уложены?

ЯЩЕРИЦА. Разглядела… Похититель нарисовал мне это палкой на земле.

ЧЕЛОВЕК БОЯ. Ты можешь нарисовать нам это? Вот тебе палка, нарисуй.

ЯЩЕРИЦА (вспоминая). Сейчас…

ГЛАВА. Не торопись, мы подождем. А если не получится, сотрешь и нарисуешь снова.

Ящерица начала рисовать, но, подумав, стерла.

ГЛАВА. Не спеши.

ЯЩЕРИЦА. Все время помнила, а теперь забыла. Я правда помнила.

ЧЕЛОВЕК БОЯ.Так.

ГЛАВА. Ты видела Главу их рода?

ЯЩЕРИЦА. Конечно. Там его зовут Советчик. Он тоже покалеченный. Только у тебя нога, а у него рука.

КРАСНОРЕЧИВЫЙ. Неуместное сравнение. То Глава нашего рода, и то – неизвестно кто.

ЧЕЛОВЕК БОЯ. Так что же, этот покалеченный, он неплохой человек?

ГЛАВА. Иди, Ящерица, отдохни. А мы тут еще поговорим.

Ящерица вышла из круга понурясь, в общем молчании.

ГЛАВА. Я ошибся, что послал женщину.

ХОДОК. Правильнее было послать мужчину. Чтобы он, наоборот, похитил скорпионку.

Ушастый подошел к Ящерице, которая стояла поодаль.

УШАСТЫЙ. Ну и что! У меня тоже плохая память, ничего не помню.

ЯЩЕРИЦА. Ты знаешь, где наш отец и наша мать? Обещай, что никому не будешь говорить, тогда я скажу.

УШАСТЫЙ. Обещаю.

ЯЩЕРИЦА. Они живут там, у скорпионов.

УШАСТЫЙ. Нет! Нет! Им говорила неправду, теперь мне говоришь неправду? Зачем? Если бы они попали к скорпионам, их давно бы не было в живых! А ты говоришь, они живут! Как они могут жить! У кого! У скорпионов?

ЯЩЕРИЦА. А поверишь, их там уважают. Во всяком случае, относятся по-человечески. Вот мы говорим: скорпионы, скорпионы. А я еще тебя удивлю. Они не хотят убивать! Они не любят убивать!..

УШАСТЫЙ. Замолчи! Я не хочу тебя слушать!

ЯЩЕРИЦА. Тогда заткни уши руками.

Ушастый заткнул уши руками…

Там все другое, там все другое! Вот этот человек, который меня похитил. Знаешь, какой он? Знаешь, как он шутил, как он смешил меня?

Поодаль остановилась Черепашка.

ЧЕРЕПАШКА. Ушастый! Поди-ка сюда. Не слушай ее.

УШАСТЫЙ. Я ничего не слышу.

ЧЕРЕПАШКА. Не ври, раз ты меня слышишь – значит, и ее слышишь. (Подошла, обняла его.) Я жду, жду.

УШАСТЫЙ (поддаваясь). Иду, иду. (Смущенно Ящерице.) Любит меня.

Черепашка увлекла его за собой.

Яшерица осталась одна. И вдруг увидела двух молодых скорпионов с луками. И обрадовалась, и устремилась к ним.

ЯЩЕРИЦА. Лук-к!..

Скорпионы натянули тетивы своих луков и выпустили стрелы.

Ящерица упала.

Люди сидели вокруг Главы.

ГЛАВА. Итак, можно сделать выводы.

КРАСНОРЕЧИВЫЙ. Какие выводы! Она ничего нам не рассказала. Она все забыла.

ГЛАВА. Она не сказала о скорпионах ничего плохого. Она не ругала, не поносила их. А если бы они отнеслись к ней враждебно, то этого она бы не забыла.

ЧЕЛОВЕК БОЯ. А не значит ли это, что она предала нас скорпионам?

ГЛАВА. Я думаю, это значит, что скорпионы не испытывают к нам вражды. Не собираются на нас нападать, преследовать и уничтожать. Кстати, на этот раз не они напали на нас, а мы на них…

ЧЕЛОВЕК БОЯ. Потому что они трусы.

ГЛАВА. Потому что они трусы. Но, может быть, это значит, что мы можем вернуться в наши дома, на наше озеро, залечить там раны и жить, как прежде? Ловить рыбу, охотиться на кабанов, рожать детей…

ЛЮДИ. Домой!

– Домой, на наше озеро!

– Ловить рыбу и охотиться!

– Охотиться и рожать детей!

ЧЕЛОВЕК БОЯ. Прошу слова!

ГЛАВА. Я все сказал, больше не надо говорить.

ЧЕЛОВЕК БОЯ. А я хочу задать вопрос.

ГЛАВА. На все вопросы отвечено.

КРАСНОРЕЧИВЫЙ. Если бы я и хотел поспорить с тобою, Глава, то все равно не мог бы. Так красноречиво выразил наши общие чаяния. Да! Ловить рыбу! Да! Охотиться на кабанов! Да! Рожать детей! Хлестко сказано, хлестко!..

– Домой! Домой! – кричали женщины.

ГЛАВА (Человеку Боя). Распорядись, кто будет нести раненых. Проверь, чтобы никто не остался.

ЧЕЛОВЕК БОЯ. А ну живей! А ну шевелись! Кто не может идти? Так, ты. Героев боя в голову колонны. Тебя ведет Долгоносик. Тебя несут Щербатый и Ушастый… Кто там копается? А ну веселее!..

УШАСТЫЙ. Ящерица где? Ящерица здесь?

ЧЕЛОВЕК БОЯ. Все здесь, все. Держи носилки ровнее. Глава, все. Можно трогаться.

ГЛАВА. Трогаемся.

Люди пошли, сначала опасливо оглядываясь. Потом зашагали смелее. Потом побежали. В мигающем свете грозовых сполохов бежали вперед, домой. И кричали счастливо:

Домой! Домой! Домой!

Мимо лежащей Ящерицы, над убитой Ящерицей – к покою, к счастью, которое, как верилось, ждет их впереди…

Сценарии

Мать Иисуса

Тридцать третий год нашей эры. Дом Марии, матери Иисуса. В открытой двери стоит ее младшая сестра. Она вглядывается в сумрак дома.

– Мария! – тихо позвала она.

– Что там? Где мальчик? – отозвалась Мария.

– Отвела ребеночка, нашлись люди, приютили.

– Видишь – побоялись.

– Ну кто теперь не боится! Тоже дрожат. Самые верные друзья попрятались. Все куда-то исчезли, никого не найти. А первый друг, Петр, первый и отрекся.

– Вот ругаешься. Нехорошо.

– Почему нехорошо?

– А вот потому и нехорошо.

– Почему нехорошо? Ты можешь объяснить членораздельно?

– Что?

– Почему, спрашиваю, нехорошо?

Мария прислушивалась к тому, что происходит на улице. Гомон голосов нарастал.

– А… Он что говорил? Других не надо судить. Тогда и тебя судить не будут.

– Не знаю, не слышала, чтоб он это говорил.

– Спроси у людей, которые слышали.

– Все что-нибудь слышали. Каждый что-нибудь да слышал. Мы, говорят, ученики. Учились, учились, ничему не научились.

– Я все-таки пойду, – сказала Мария.

– Куда?

– Туда, где Он.

– Сейчас? Зачем?

– Не знаю, не знаю. Лягу на гробницу, полежу.

– Заберут.

– Ну и заберут.

– Тогда я тоже с тобой. Пускай видят. А то правда, живой был – за ним толпы ходили, а казнили – никого нет…

Дверь отворилась. Вошел мальчик лет шестнадцати.

– Почему ты ушел? – спросила Мария.

– Они сказали – иди домой.

– Кто сказал?

– Там хозяин пришел. Он сказал, чтоб я убирался домой, не хватает, чтобы меня у них нашли.

– Еще один смельчак, – сказала сестра.

– Я есть хочу, – жалобно сказал мальчик.

– Что ты сразу начинаешь ныть? Как будто ему не дают. Не дадут – тогда будешь ныть.

– Смотри, мама, она опять придирается.

– Потому что не строй из себя ребеночка.

– Не ссорьтесь, – сказала Мария.

– Поцелуй его, – сказала сестра.

– Я и тебя могу поцеловать.

– Мы уйдем, а его куда денем?

– Я дома буду, я есть хочу, – сказал мальчик.

– Сейчас покормлю, – сказала Мария.

– А вы куда собрались?

– Мы в Ерусалим идем.

– Зачем?

– Пойдем к гробнице, где лежит Иисус.

– В гробнице Его уже нет.

– Как нет? – не поняла Мария.

– Так, нет.

– Где же Он? – спросила сестра.

– А Его унесли оттуда.

– Куда унесли? Кто унес? Где Он? Где? – всполошилась Мария.

– Неизвестно. Кто-то вытащил и унес.

– Что-то недослышал, что-то недопонял и болтает, – сказала сестра.

– Мама, она опять.

– Объясни, недоразвитый, – что ты там недопонял?

– Да это все уже знают. Женщины пошли к пещере, а камень отвален. Пещера открыта, и никого там нет.

– Какие женщины ходили? Припомни, кто это видел? – настаивала сестра.

– Магдалина ходила и еще кто-то.

– Магдалине верить нельзя, она истеричка.

– А если Петр видел то же самое? Только потому, что я это говорю, мне не верят!

– Постой, что они видели там? Просто пустая пещера?

– Просто пустая пещера. И только пелены лежат, в которые Он был обернут. Белые пелены в крови.

– Верно, Он был обернут, – сказала Мария.

– Если это правда – надо разобраться. Может быть, Его эти негодяи утащили, фарисеи. И зарыли где-нибудь в другом месте. Чтоб ничего не осталось. Чтоб никто не мог прийти к этой пещере. Чтобы не встретились пришедшие туда, не посмотрели бы друг другу в глаза, не подумали чего-нибудь…

– А говорят, наоборот, что Его унесли друзья и спрятали в надежном месте, – сказал мальчик.

– Как они тебя спрятали, так они и Его спрятали.

– А может быть, Он все-таки остался жив? – сказала Мария.

– Что ты? – воскликнул мальчик.

– Мария, перестань, – сказала сестра.

– Думают, замучили Его до смерти, а Он жив…

– Пойдем, там все выясним. Нечего верить слухам, да еще из десятых уст.

– Теперь как раз нельзя отлучаться. В случае чего – куда Ему идти? Он же сюда пойдет. Пришел, а нас дома нет.

– Мария, бедная моя, ты послушай себя, что ты говоришь. Он три часа висел на кресте. Потом специально проверяли, что Он умер!

– Ты иди. Все узнай там и мне расскажешь. А я пойду. Привести хоть в порядок дом. Разгром такой… Сынок, ты помоги мне, чтобы побыстрее.

– Я есть хочу.

– Говорят тебе, помоги! Растормозись немножко, – сказала сестра.

Вошел старший, сводный брат Иисуса.

– Здравствуй, Мария, – сказал он и почтительно поцеловал Марию.

– Ты слышал? Иисуса не нашли в гробнице.

– Путаница какая-то. Но вы пока молчите. Если что спросят, ничего не знаем.

– Что ты всех пугаешь? Все время пугает. Сам трясется, хочет, чтобы все тряслись! Зачем тогда пришел сюда? – возмутилась сестра.

– Я пришел только дать совет. А ваше дело – принять к сведению или наплевать. Как обычно вы и делаете. Но тогда смотрите сами.

– Он правильно говорит. Сейчас главное – молчать. Потом наговоримся, когда Он объявится, – сказала Мария.

– Кто объявится?

– Помолчи, Мария, – сказала сестра.

– Секреты, – сказал старший брат. – Но потом ко мне не бегите. Мария, сядь и послушай. И вы послушайте. Сейчас тут за дверью стоит один человек. Римлянин. Крупнейший меценат, путешественник, знаток восточных языков.

– Не слишком ли много достоинств, – съязвила сестра.

– Он просит привести его сюда. Просто познакомиться с семьей. Иисуса он почитает и сам возмущен этой бессмысленной казнью. Словом, это мой добрый знакомый и в каком-то смысле даже друг.

– Интересно, как ты с ним подружился. Поставлял женщин? Или продавал сувениры?

– Ты нехорошо говоришь, сестра. Она так не думает.

– Почему, так и думаю.

– Словом, человек ждет за дверью. Специально сюда ехал, что же, отправим его обратно? Или все-таки разрешим зайти? – настаивал старший брат.

– Позови его. Действительно, сколько времени держим человека за дверью, – сказала Мария.

– Hо условие: никаких споров, никаких намеков. Это может плохо кончиться для всех. Все-таки человек из Рима.

– Добрый друг донесет властям, – не удержалась сестра.

– Вот это я как раз имел в виду, такие разговорчики.

– Мам, а поесть когда? – жалобно сказал мальчик.

– Уйдет, тогда поешь.

Он отворил дверь, позвал:

– Прошу вас. Немного врасплох, но ничего, ничего…

Вошел римлянин. Это был человек средних лет, мужественного облика, в светлых одеждах.

– Это его брат, это – мать, это – ее сестра… Познакомьтесь: это наш гость из Рима.

– Благодарю вас за то, что вы согласились меня принять. Прошу прощения, что я явился к вам в такой момент.

– Виновата, вы случайно не слышали, что там? – спросила Мария римлянина.

– В общем, все это потом, Мария, потом, – сказал старший брат. И, обращаясь к римлянину, продолжал: – Вот это был, по существу, Его уголок. Здесь полка, которую Он собственноручно выпилил. Довольно интересный узор, несколько национальный, может быть… На чердаке сохранилась кроватка, в которой Он спал в детстве, можно подняться, посмотреть.

– Не суетись, – сказала Мария.

– В чем дело? Что опять не так?

– Ты забыла, наш гость – римлянин. Почему же не посуетиться перед ним? – сказала сестра.

– Я, кажется, просил.

– Ничего, это естественно. Но если бы вы меня узнали поближе, ваша неприязнь, надеюсь, уменьшилась бы, – сказал римлянин.

– Не люблю об этом рассуждать, но мне непонятно вот это оголтелое неприятие всего чужеземного.

– Особенно римского, – съязвила сестра.

– Рим – это Рим.

– А весь остальной мир создан для его удовольствия.

– Я просил…

– А половина римских императоров были негодяи! И у каждого руки по локоть в крови!

– Если тебе жизнь не дорога – продолжай.

– Быть осужденной за учение Иисуса – для меня только радость. «Вас будут ненавидеть! За одно только имя мое!» Вот что Он сказал!

– А я тебе другие слова Его напомню: «Всякая власть – от кого она? От Бога!»

– Не говорил Он этого! Ты сейчас придумал! Теперь начнут придумывать, потому что Он уже никому не может ответить!

– Ваша сестра, Мария, мне кажется ближе к истине, – сказал римлянин.

– Всякая власть в какой-то мере зло.

– Приятно слышать.

– Владычество Рима – тяжелое бремя, я понимаю вас. Римлянам смешно рассчитывать на любовь порабощенной страны. Однако всякая ненависть, в том числе и к властям, – тоже зло. И в свою очередь порождает ненависть. Разве не так?

– Интересная мысль! – сказал старший брат.

– Вы знаете, сейчас это кажется невероятным, но может случиться, что последователи вашего брата когда-нибудь обретут власть и так же будут преследовать и казнить тех, кто мыслит иначе.

– Как вы можете это говорить! – возмутилась Мария.

– Тихо, Мария, – проговорил старший брат.

– Простите, это так, разврат ума. Счастлив, что познакомился с вами, – сказал римлянин. И, обращаясь к сестре, продолжал: – Сохраню самое искреннее уважение. Но с другими не советую говорить так откровенно.

– Вы правы, сейчас надо молчать. Хотя Иисус ничего плохого не хотел. Он хорошего хотел, одного хорошего, – сказала Мария.

– Но ведь никто не спорит! Все, собственно, ясно, – миролюбиво сказал старший брат.

– Вы, наверное, много путешествовали, нагляделись всего. Тщеславие, гордыня, злословие. Вино пьют уже не для веселья, а из-за распущенности. А веселья все равно становится все меньше. Многие живут только завистью друг к другу. Ради своего превосходства некоторые жертвуют всем, даже жизнью. Хорошо ли это? Каждый хочет отделиться от других, впадает в уныние. А Он что говорил? У Него все слова были простые. Только простые слова, я их часто слышала. Сострадание. Милосердие. Братство. Любовь. Не просто любовь жены и мужа, а вообще любовь к ближнему, это значит к любому человеку. Вот и все почти слова. Ну еще – терпение, это понятно. И главное, это не ради кого-то, но ради собственного же блага, для своей же радости и покоя. А у кого в душе есть радость, тот и с другими может поделиться. Я понятно говорю?

– Понятно, понятно, – сказал старший брат.

– Если бы я мог верить, как вы! – воскликнул римлянин.

– Это просто, – сказала Мария. – Это как раз очень просто.

– Что вы! Я боюсь забот, страданий, люблю наслаждения.

– Вы были в Риме! – вдруг воскликнул мальчик.

– Дошло, – сказал старший брат.

– Я был в Риме, я живу в Риме и там, видимо, умру.

– Я никогда не был в Риме.

– Это большое упущение. Я мог бы кое-что тебе рассказать. Впрочем, и ты можешь кое-что мне рассказать.

– А я ничего не знаю, – ухмыльнулся мальчик.

– Ты жил в Галилее.

– Я и сейчас тут живу.

– Тогда давай так. Я тебе буду рассказывать про Рим, а ты мне расскажешь про своего брата.

– Вот и прекрасно. Садитесь вот здесь, вам никто не будет мешать, – сказал старший брат.

Римлянин и мальчик сели в сторонке, тихо беседуют.

– Мария, давай подарим ему полочку. Зачем она здесь, просто для украшения. А он коллекционер, для него это ценность.

– Хочешь подарить полочку? – спросила сестра.

– А тебе какое дело?

– Мария, он продаст ее.

– Почему она все время подозревает меня в мошенничестве?

– Если даже ты совершаешь честный поступок, я невольно начинаю гадать, зачем тебе это понадобилось.

– Полочку – нехорошо, – сказала Мария. – Как будто специально дождались и вот распоряжаемся его вещами.

– Тогда подарим эту палку. Палку, надеюсь, жалеть не будем?

Мария отобрала у него палку.

– Это Его дорожный посох, Он с ним ходил, нельзя.

– Нельзя. Ну вот валяется ремешок от его сандалий! Ремешок можно?

Мария забрала ремешок.

– Его ремешок, нельзя.

– Значит, все, что Его, – нельзя, – теряя терпение, сказал старший брат.

– Нельзя.

– Но ведь теперь интересно именно то, что принадлежало ему! Не мне, не тебе, а Ему! Как же быть?

В дом вошла молодая женщина, усталая, с дальней, видимо, дороги. Обратилась к Марии:

– Ничего не слышала? А?

– Сама всех спрашиваю, никто ничего не говорит.

Женщина обратилась к сестре:

– А ваши ничего не слышали?

– Какие наши?

– Ладно тебе, конспираторы. Теперь уж никому не до вас. Как вы там, ничего не слышали?

– А что мы должны слышать?

– Все боятся слово сказать, – сказала женщина. Затем обратилась к старшему брату: – А ты? Вертишься там с высокопоставленными. Уж, наверно, краем уха что-нибудь слышал!

– Да что она пристает ко мне? Ты что пришла? Никто ничего не слышал, пошла отсюда!

– А я слышала! – воскликнула женщина.

– Что!.. Что слышала? – задохнувшись, спросила Мария.

– Он жив!

– Кто жив?

– Твой сын! Он воскрес!

– В каком смысле? – не понял старший брат.

– Они Его убили, а Он жив! Они Его распяли, а Он воскрес! Вот в каком смысле!

– Как воскрес? Что-то неясно, – сказала сестра.

– Вот люди! Когда Он сам это предсказывал, верили, что так и будет. А когда это на самом деле случилось – не верят!

Римлянин оторвался от беседы с мальчиком.

– Нет, все-таки. Что случилось?

– Да случилось! Жив Он! Воскрес! Как сам и предсказывал! Что теперь Ему сделают? Как теперь Его накажут?

– Тихо, тихо, – сказал старший брат.

– Ты говоришь, Он предсказывал. Я что-то не помню. Может, прослушала, – сказала Мария.

– Он предсказывал, что пройдет через смерть и вернется для новой жизни! Тогда верили, а теперь вот говорят, а поверить боимся!..

– А мне не говорил, – вздохнула Мария. – Другим сказал, а матери ни слова…

– Кто видел? – спросил старший брат.

– Магдалина видела. Своими глазами, – ответила женщина.

Старший брат сказал римлянину:

– Магдалина – одержимая женщина. При ее отношении к Иисусу – весьма понятная галлюцинация.

– Значит, она больше всех Его любила, если первая увидела! Сначала ей тоже не верили. Но другие женщины, которые тоже ходили к гробнице, рассказывали, что видели там ангела в белом одеянии. А некоторые говорят, что им явились два ангела! Они и отвалили камень от гроба, чтобы Иисус мог встать и уйти.

– Интересно, сколько ангелов будет к утру, – ехидно заметил старший брат.

– А я говорила, что Он жив. Я говорила! – воскликнула Мария.

– Поверить, конечно, трудно. Но если Он даже, так сказать, воскрес в сердцах любящих людей, то все равно это чудо, – сказала сестра. – Само по себе, они хотели убить нашу веру в освобождение. А ее убить нельзя! И вот она воскресла!

– Тихо, тихо, – сказал старший брат.

– Трясешься? Трясись!

– А я требую, чтобы ты сидела тихо. Соображаешь, какая теперь начнется слежка за нами? И учтите, это всех касается! Что, если они там тоже поверили в эту историю? Там тоже, знаете, умье. Начнут Его искать. Где Его будут искать? Прежде всего здесь! За домом уже установлено наблюдение. Кто сюда зашел – уже на заметке!

– За себя не беспокойся. В случае чего, я заверю, что ты их верный раб!

– А я тебе сейчас как врежу!

Сестра подбежала, остановилась перед ним:

– Давай, давай! Твоему гостю будет интересно. Увезет домой яркое впечатление.

– Ругаетесь! В такой день! Лучше бы я сюда не заходила, – расстроилась женщина.

– Прошу прощения за эту сцену, – сказал старший брат римлянину.

– Не обращайте на меня внимания. Меня нет.

– Видите ли, если эту фанатичку не остановить, она тут всех загубит!

– Верный раб! Послушный раб! – не унималась сестра.

– Давайте я вас покормлю, – сказала Мария. – Все хотят есть.

– Кто хочет есть? Никто не хочет есть, – сказал старший брат.

– Не говори за всех, – сказал мальчик.

– Ты-то хоть помолчи.

– Все будут молчать, ты один будешь говорить, – сказала Мария.

– Да и ты, Мария… Вела бы себя как-то покультурнее.

– А что ты всем делаешь замечания! Все молчите, один он будет говорить! Никто ничего не понимает, он один все понимает! Он не хочет есть – никто не хочет есть! Он главнее всех, – возмутился мальчик.

– Сгинь, недотепа. Надоело. Никто не хочет понять… Сами не можете понять – послушайте других. Может быть, установим какой-нибудь порядок?

– А кто будет устанавливать? Ты? – спросила сестра.

– Почему бы и нет? Я, во всяком случае, старший.

– Не ты старший, не ты. Старшего дома нет, – сказала Мария.

– Слушай, Мария. Не хочу тебя обидеть, но ты припомни. Много он бывал дома? Часто ты Его видела? Ему до вас и дела не было. Он был, так сказать, выше всего этого.

– Неправда! Неправда!

– Что неправда?

– Неправда! Он любил нас! Он всегда нас любил! Он и уходил из дому, а все равно нас любил. Он отовсюду нам посылал… Где бы Он ни был, Он все равно нам посылал… Всегда.

– Что, что Он вам посылал?

Мария нашлась не сразу:

– Привет и ласку.

– Привет и ласку, – усмехнулся старший брат.

– Не смейся. Не надо смеяться.

– Что ты говоришь? – вмешалась женщина. – Ведь брат он тебе.

– Да, брат. Поэтому и говорю. Для вас это человек не от мира сего. Особенно теперь. Мертвых все умеют любить. А для нас Он просто Иисус. И были у Него обыкновенные человеческие недостатки. И достоинства. И были у Него завихрения. А что касается меня, то я далеко не во всем с Ним согласен. Случалось с Ним и поспорить. Скажем, по вопросу…

– Любопытно, о чем же вы спорили? – спросил римлянин.

– Ну, это наши внутренние дела, – уклонился старший брат. – Во всяком случае, если бы Он был жив, Он и сам не захотел бы причинять неприятности своей семье.

Мария посмотрела на него с жалостью:

– Тяжко тебе будет жить. Ох, как тяжело…

– Ну, Мария, я вижу, ты тоже научилась предсказывать. Почему же это мне будет тяжко жить?

– Считаешь, что вокруг тебя глупые люди. Трудно тебе будет с глупыми-то всю жизнь.

– Не понял.

Тем временем в дом вошел человек в пыльной дорожной одежде. У него ясное, сильное лицо. Это один из учеников Иисуса. Мария бросилась к нему:

– Что? Что?

– На дорогах ни души. Иду по улицам Галилеи – никого, тишина, никто не работает, лавки заперты, все сидят по домам. Выглядывают в окошки, чего-то ждут. А чего ждать? Все, что должно было произойти, уже произошло.

– А что произошло? Слухи ходят, а толком никто ничего не скажет…

– Для того я пришел сюда, чтобы сообщить, что произошло. Потому что тебе теперь предстоит совсем другая жизнь. Теперь, Мария, ты будешь жить иначе.

– Ты уж не пугай меня…

– Вечером все мы, Его ученики, собрались как прежде за трапезой, чтобы вместе вспомнить учителя. Двери были заперты.

Как вдруг Он появился среди нас – никто и не заметил как, когда – и сказал: «Мир вам». Только два слова, больше ничего не сказал. На руках и ногах Его были раны от гвоздей. Но мы ничего не смогли сказать Ему в ответ. Мы растерялись. Хотя Он сам говорил нам при жизни: там, где соберутся во имя Его, Он будет между ними.

– Мне думается, он сказал это все же в переносном смысле, – заметил старший брат.

– И стол не накрыт, мало ли что, – заволновалась Мария, – вдруг заявится голодный. А то всегда так: забежит, нашлось что-нибудь – поест, а не сообразишь сразу – уже куда-то дальше пошагал.

Женщина бросилась к Марии, опустилась перед ней на колени. Мария испугалась:

– Ты что? Вставай сейчас же, что это тебе в голову взбрело!

– Мария, ты, Его мать, поймешь меня. Прости за просьбу такую… Мальчик мой, сын мой болеет. Все говорят, надежды нет. Устала я, устала. Укрепи меня в моей надежде! Благослови!

– Вот о чем я тебе говорил, – сказал ученик. – Теперь к тебе многие придут, Мать Божья. И те, кто не верил в Него, попозже, но придут.

– Да что мне делать с ней? Так и будем стоять?

– А ты возложи ей на голову руки и пожелай добра.

– Ну вот, возложила…

– Пожелала добра?

– А как же.

– Вот и все. А теперь, женщина, вставай и можешь идти. И рассказывай всем то, что я рассказал. И ссылайся прямо на меня.

Женщина поднялась с колен.

– Ну, Мария, думали ли мы… Вчера еще… Могли ли мы думать?! – обращаясь к сестре. – Что, девочка, можно ли было подумать?

Поцеловала ее.

– А вы ссоритесь. Разве можно сейчас ругаться?

Подошла к старшему брату, поцеловала трижды.

– Сейчас все должны в мире жить.

Поцеловала мальчика, тот смутился.

– Отворачивается… Да что ты отворачиваешься, твой брат воскрес! В такой день все могут целоваться! Иисус воскрес!

Поцеловала и римлянина.

– Иисус воскрес!

– Ладно, иди, – сказал ученик. – Только будешь рассказывать – не путай ничего. А то сейчас начнут добавлять своего, кто во что горазд, что было, чего не было. Иди и говори громко, не бойся, теперь пускай они боятся!

Женщина пошла. Ученик в двери провозгласил:

– Люди, выходите! Распахните двери, теперь бояться нечего!

Слышится голос женщины:

– Люди, выходите! Теперь бояться нечего! Теперь пусть они боятся! Иисус воскрес! Теперь все переменится! Теперь всем воздастся! Иисус воскрес!..

Ученик обратился к Марии:

– Людей не бойся, кому нужна помощь – помоги.

– Как я могу. Я не умею ничего…

– Сумеешь.

– Да уж поверь, что не сумею. Если он больной. Или она бесплодная. Что же я могу поделать? Только позориться. Я и сказать им ничего не могу.

– Но Он ведь твой сын.

– Ну, мой.

– Бог почему-то именно тебя избрал для этого?

– Ну, меня…

– Почему так случилось? Мы, сознаться, думали над этим. Пытались постичь. Некоторые, честно говоря, дивятся. Действительно, есть женщины и поумнее, и покрасивее. Этого ты не будешь отрицать?

– В том-то и дело. Я и сама, сознаться, думала да и бросила. Но теперь-то что делать? Ты говоришь, надо что-то делать.

– Но, с другой стороны. Посмотри на себя. И вы посмотрите. Тебе сколько лет? Уж под пятьдесят, наверно.

– Да, уж скоро.

– Ну. А ты все такая же, как прежде.

– Когда – прежде?

– Когда ты его родила.

– А правда. Я как-то не обращала внимания, – сказала сестра.

– Это не чудо?

– А я обращал внимание. Думаю, что такое? – сказал мальчик.

– Вам пятьдесят лет? – удивился римлянин. – Хотя, конечно… Ну да, меньше и быть не может… Да вас надо показывать римским дамам!..

– Вы скажете, – смутилась Мария.

– Не нам с вами найти ответ на эту загадку. Она еще будет привлекать к себе лучшие умы, – сказал ученик. – А пока – прощай, Мария.

– Остальные для тебя уже не существуют, – сказала сестра.

– Стараешься меня в чем-то уличить. Конечно, я попрощался бы со всеми и с тобой.

– Значит, я не поняла. Думала, ты все забыл, дорогой.

– Нет, я не забыл.

– А ты хочешь, напомню, милый.

– Не стоит.

– Может быть, я тебя обидела, любимый?

– Нет.

– Или ты успел в кого-нибудь влюбиться, ненаглядный?

– У меня были другие заботы.

– А ведь грешил, грешил, друг мой!

– Если глаз твой соблазнит тебя, вырви его и брось от себя. Вот что Он говорил.

– Но любовь – она разве не от Бога? Бог и сам любил.

– Но не так, как ты думаешь.

– Что я думаю – это для тебя темная ночь, тебе этого не понять. Значит, ты решил совсем покончить с этим, нежный друг?

– Да, решил.

– Ради чего же, свет мой?

– А ради того лишь, чему Он учил: оставьте дом, и братьев, и сестер, и жену ради меня и взамен получите во сто крат больше.

– Теперь поняла. Желаю тебе получить побольше, сладостный мой!

– Если бы я хотел получить побольше житейских благ, ты могла бы надо мной посмеяться. Но ты видишь, я нищ. И так проживу до конца своих дней. Не земных удовольствий мы ищем. Земную жизнь мы посвятим Ему. Хватило бы сил нести Его учение людям.

– И детей у вас не будет?

– Значит, не будет.

– Кто же примет Его учение из ваших рук, когда вы состаритесь?

– Человеческий род не вымрет.

– А вдруг за вами все пойдут? Все станут такие же праведные, как вы?

– Все, положим, не пойдут.

– На это, значит, рассчитываете… В общем, понятно.

– В таком тоне я отказываюсь продолжать разговор. Мария, скажи ей!

В дверях он остановился перед людьми, которые не решались войти.

– Заходите, не бойтесь. Она здесь, она ждет вас!

– Начинается, не пора ли нам восвояси? – сказал римлянину старший брат.

– Нет, нет, не пора.

– Как угодно.

Тем временем люди входили в комнату. Здесь горькие судьбы, скудные жизни, годы болезней, унижения.

– Вы тоже слышали? – сказала Мария. – Пришли порадоваться с нами? Спасибо. Мы и сами только что узнали, никак не опомнимся!

Люди смотрели на нее молча.

– Благослови, Мария, – попросила женщина. – Коснись!

И тут же, поднимая на руки и протягивая к ней детей, стали просить другие:

– Коснись, Мария!

– Коснись своей рукой!

– Коснись, Мария, благослови! Что тебе стоит!

– Боюсь, что не будет толку от этого, – сказала Мария.

– Ты Его мать! Ты не должна отталкивать от себя! – сказал старик.

– Ну, хорошо, если вы просите, вот, коснулась.

– Пустите-ка, незрячий я, никак не подойти.

– Что тебе, вот я…

– Прозреть бы мне, милая.

– Как же я могу это сделать, сам подумай!

– А ты попробуй, вдруг получится.

– Да уж поверь, что не получится!

– Если ты действительно Его мать – быть этого не может.

Люди снова заволновались:

– Благослови, Мария.

– Коснись, Мария.

Они приближались к ней, теснили.

– Благослови, Мария!

– Коснись!

– Не прогоняй нас!

Мария вырвалась, отпрянула от них.

– Не умею я этого! Уходите!

– Тихо все! – вскричал старший брат.

Люди смолкли.

– Не на площади, в доме находитесь! Давайте-ка сначала все выйдем. Потом снова войдете, но уже по одному. Я прав, Мария? Нельзя же так.

– Нельзя так, нельзя, – согласилась Мария.

– Тогда скажи, чтобы все вышли. А потом будут входить по очереди. И ты с каждым поговоришь.

– Я с каждым поговорю.

– Слышите? Просят вас.

Люди стали выходить из комнаты.

– И договоритесь сами, кто за кем будет входить. А кого уже благословили, те с Богом идите по домам.

Закрыл за последним дверь, придержал ее, обернулся.

– Мария, ты встала бы лучше здесь, посередине.

– Может, ты встанешь вместо нее? – сказала сестра.

– Не можешь успокоиться. Не время, честное слово… Теперь, Мария, слушай внимательно: говори только самое необходимое. Ничего лишнего. Сказала и тут же замолкни. Они сами додумают, что нужно.

– Может быть, ты за нее и скажешь?

– Понадобится – скажу не хуже других. Мария, готова? Впускаю.

Он открыл дверь.

– Кто первый? – Снова прикрыл дверь.

– Опять слепец.

– Не хочу, не хочу! – взмолилась Мария.

– Ты не понимаешь, его нельзя прогнать ни с чем.

– Не пускай его сюда! – Старший брат приоткрыл дверь.

– Придется немного обождать. В сторону, пожалуйста. Кто следующий?

В комнату протиснулся человек с нервным лицом.

– Простите, что я вторгаюсь к вам. Я околачиваюсь около вашего дома со вчерашнего дня.

– Садитесь, пожалуйста, – пригласила Мария.

– Благодарю вас. Мне надо с вами поговорить. Хотя говорить, возможно, и нет смысла. Я несчастлив, живу безрадостно. Почему? В том-то и дело, что причины, пожалуй, и нет. Кроме разве лишь моей собственной глупости. Правда, эта глупость особая, глупость образованного и даже мыслящего человека. Дело в том, что моя жизнь состоит из делания глупых поступков и разнообразных страданий по этому поводу. Просыпаюсь утром, вспоминаю, что было вчера, и сразу же начинаю вот так мотать головой и бормотать: «Нет, нет». То есть не было этого, не было! Но это было, ничего уже не исправить. Вы никогда не мотаете головой?

– Нет.

– Причем поступки мои не злобные и корыстные, наоборот! Я непрерывно думаю о ближних, как выражается ваш сын, жертвую ради них самым дорогим. Но потом и очень скоро именно из-за этого начинаю тяготиться, бежать именно от тех самых людей. Ваш сын учил: давайте и воздастся вам. Но если ты отдал самое дорогое свое человеку скверному, который надменно принял это и теперь смотрит на тебя сверху вниз? Правда, ваш сын говорил: любите врагов ваших. Но как этого добиться? Вероятно, надо сначала приучиться любить хороших людей, а потом уже попытаться любить и других. Может быть, они до сих пор были обращены к тебе дурной стороной, как и ты к ним. А вдруг обернутся хорошей, как и ты?.. Но я обижаю и самых близких – отца, мать! Потом мотаю головой, а уже поздно. Начинаешь думать: как же так – я одинок и печален, ведь это грешно и глупо! Тогда бросаюсь в соблазны веселой жизни – и опять стыд и похмелье. У вас бывает стыд и похмелье?

– Нет.

– Видите… Чего ради я терзаю себя в этой единственной жизни? Что возместит мне эти дурацкие терзания? Загробная жизнь? В загробную жизнь мне трудно поверить. Я преклоняюсь перед вашим сыном, его учение —

это, в сущности, гениальные уроки практической морали. И служат они не только для того, чтобы делать людям добро, но для излечения своей собственной души, для покоя и гармонии здесь, внутри! Но – загробная жизнь? Вероятно, поверить в нее мне мешает образование, знание конкретных наук… Но предположим, что после этой жизни ничего не будет. Тогда значит, что все это – земля, солнце, птицы – все только временное, несущественное? Я имею в виду тех, кому трудно поверить!.. Да, но ведь можно быть свободным от религиозной веры и все же оставаться нравственным человеком. Делать добро и не терзаться суетой. Разумеется, для этого надо много сердца и ума. Но поначалу хотя бы понять!..

Он вдруг рухнул, уткнулся головой в колени ей. Она с трудом его подняла. Он заговорил не сразу.

– Благодарю вас. Этой беседы я не забуду… – И вышел.

– Видишь, как просто? – сказал Марии старший брат.

– Умный человек.

– Невропат, – сказала сестра.

– А знаете, ваш Бог приносит больше пользы, чем римские конкуренты, – заметил римлянин.

За дверью все громче голоса. Старший брат отправился наводить порядок, но было уже поздно. В комнату опять входил слепой, с ним другие.

– Мы уже договорились – по одному человеку, – сказал старший брат. – А тебя я вообще просил обождать.

– Мы ждали, Мария, но ты не зовешь нас, – сказал слепой. – Очередь все растет, если ты будешь медлить, мы так и не дождемся! Там все здоровые, они могут подождать, а нам трудно.

Мария вскочила.

– Не сумею я этого! Не умею! Говорите – я мать! Ну и что! Своих матерей вы уже не просите, чтобы они вас исцелили!

– При мне к твоему сыну однажды подошел человек в проказе. Иисус очистил его. Все это видели! А мне, незрячему, не удалось приблизиться к нему! Помилуй меня, Мария! Мы верим тебе, почему ты сама себе не веришь?! Сжалься надо мной, попробуй!

– Попробуй, Мария! – сказал старший брат. – Почему не попробовать? Иисус тоже не знал своих возможностей, а потом узнал, и видишь, что получилось?

– Уходите отсюда! Уходите! – кричала Мария.

Из двери на нее печально смотрел ученик.

– Дурные слухи догнали меня в пути. И я вернулся. Говорят, ты заставляешь ждать пришедших к тебе людей за дверью дома.

– Мы прибегли к этому только ради удобства, – оправдывался старший брат.

– Не с тобой говорят. Твой сын, Мария, никогда не заставлял людей ждать за дверью дома. Твой сын попросил бы их зайти.

– Нечего им заходить – у меня дела.

– У тебя сейчас нет более важных дел.

– Я три ночи не спала, у меня семья не кормлена, я три дня в доме не убиралась!

– Надо, чтобы было чисто в душе, а не в доме.

– В душе у нее чисто, – сказал старший брат. – Она Иисуса родила! Не забывайте все же, куда вы пришли!

– Ну что я могу сделать, если он от рождения слепой? – сказала Мария.

– А что в таких случаях делал твой сын? – спросил ученик.

– Не знаю…

– Все знают, одна ты не знаешь.

– Я не видела. Дома он этого не делал.

– Кто истинно верит, тому не надо видеть.

Мария молчит.

Ученик задумался, потом сказал печально и сурово:

– Ради твоего сына я хотел молчать. Но теперь скажу. Ради него же.

Пришедшие в дом люди слушали его тревожно.

– Однажды мать Иисуса и братья стояли у дома, где Он беседовал с людьми, и хотели поговорить с Ним. Он же, узнав о том, проговорил: кто мать моя и братья мои? И указал рукой на учеников своих: вот мать моя и братья мои! Ибо кто будет исполнять волю Отца моего небесного, тот мне брат, и сестра, и мать! Было так, Мария?

– Не знаю, в дом нас не пустили… Но кто не пустил, не знаю.

– Кто же, ты думаешь, мог вас не пустить?

– Да вы же и не пустили!

– Зачем же это нам понадобилось вас не пускать?

– Вы Ему даже не сказали, что я пришла! Боялись, что люди увидят Его с нами и скажут: а не плотников ли это сын? Да вот же его мать и братья, мы же их всех знаем, чем же Он от них отличается? И начнут сомневаться в Нем. А Он Божий сын! Он Божий сын! Божий сын!

– В каком смысле? – спросил старший брат.

– Тебе этого не понять. Это только Он знает, и я знаю.

– А я утверждаю, что ученики были ему роднее, чем родственники. Не здесь Его дом, а Там, – сказал ученик.

– А все-таки, когда Он узнал, что за Ним придут стражники, он пожалел нас! Он совершал пасху не дома, а у чужих людей! Это чтобы я не видела, как Его забирают и избивают кольями!

– Не потому Он совершал пасху у чужих людей, а потому, что они были ему роднее, чем родные! Он как говорил? Я пришел разделить человека с отцом его, и дочь с матерью ее, и невестку со свекровью ее! И враги человеку домашние его! Кто любит отца и мать более меня – тот не достоин меня!

– Это неправда! – воскликнула сестра. – Он любил мать. Ты бы умел так любить! Вы говорите, Иисус добрый. А кто Его этому научил? Вы говорите, Иисус смиренный. Откуда это у Него? Восхваляете за то, что Он был тверд и не отрекался от истины. А она? Зачем же ты требуешь, чтобы мать Его говорила не то, что думает!

– А хотите знать? – сказала Мария. – Если бы Он пришел сюда еще раз, вы бы снова предали Его и стояли бы в сторонке и смотрели, как Его распинают!

Тогда ученик сказал голосом сильным и ясным:

– Братья мои! Покиньте этот дом. Здесь нет и следа Того, Кто некогда жил. Здесь не найдем мы Его. Пускай же в этот день, когда всюду праздник, здесь будет пусто, как пусто везде, где Его нет.

– Не осуждай нас за то, что мы сюда пришли, – сказал старик.

– Как я могу осуждать вас, если я сам сюда пришел.

– Не осуждай нас и ты, Мария. Мы просили того, что тебе не по силам.

– Я не осуждаю вас. Хотя все, что он говорит, – клевета. Иисус никогда не стыдился нас. Если бы Он презирал своих близких, разве Он мог бы любить других? – сказала Мария. И, обращаясь к ученику, добавила: – И сестру Он любил сильнее, чем ты любил ее, хотя и не клялся, как ты. Не потому ли и советовал нам: не клянитесь!

– Что же нам делать теперь? Кого слушать? Вы бы решили между собой. Кого нам просить о помощи? – спрашивал старик.

– О помощи просить – это его. Он ученик Его. Он вместе с Ним ходил по дорогам, запоминал Его слова, переспрашивал, что они значат. Для чего же и учил их Иисус? Для того, чтобы теперь они учили вас…

Люди оборотились к ученику. Теперь уже к нему простирали свои руки.

– Благослови! Ты был с Ним, ты Его ученик, благослови! – просили люди, окружали его.

– Благослови сына моего! Коснись моего мальчика!

– Коснись своей рукой!

– Коснись, что тебе стоит!

– Прозреть бы мне, коснись!..

Ученик не сразу решился, затем коснулся одного, другого.

– Блаженны страдающие, ибо утешатся. Блаженны милосердные, чистые сердцем, только они войдут в Царство Небесное. Бог избрал вас, бедных, униженных, смиренных, чтобы посрамить богатых, надменных, переполненных собой, мир вам… Благодарю вас за то, что вы верите в Его силу… Благодать тебе. Иди. Мир тебе. Отправляйся… И ты утешься в своей скорби!

Получив благословение, люди, один за другим, покидали дом.

– А ты что остался? – сказала сестра. – Иди, исцелитель, паси свое стадо!

– Он всегда исцелял больных, и не тебе, Мария, отнимать веру у тех, кто страдает. Но речь идет не только о верящих в Него, а также о врагах! Когда Он изгонял торговцев из храма, они Его спросили: как ты докажешь, что имеешь право так поступать? Он должен был доказать это своими чудесами!

– Простите, Мария, что я вмешиваюсь, но мне думается так, – сказал римлянин. – Скорее всего, вы правы, слухи о его чудесах – это фантазия толпы. Но поймите, ради своей великой задачи он вынужден был подтверждать эти слухи. И творить некоторые так называемые чудеса.

– И потом, Мария, в сущности, ведь Он творил чудеса, но, может быть, в другом смысле, – сказала сестра. – Он возвращал зрение тем, кто ослеплен духовно!

– Нет, зачем же так, не надо подменять, – сказал ученик.

– Без некоторых простительных компромиссов успеха достичь нельзя, – вмешался старший брат. – Ну, так уж сложилось.

– Речь идет не о компромиссах.

– Почему же, что было, то было, давайте смотреть правде в глаза. Вокруг Него всегда толпилось столько жаждущих исцеления, что кто-то действительно исцелился. А чудеса поражают больше, чем проповеди.

– Видишь, Мария, каждый мыслит по-своему, но говорят тебе одно. Неужели ты и теперь не поняла?

Мария молчит.

– Значит, так: мы будем говорить одно, а ты будешь говорить другое!

– Я не буду говорить.

– Но к тебе будут приходить! И будут спрашивать! Теперь все будут спрашивать о Нем! Придется отвечать и тебе и нам. Что же ты будешь отвечать о Его чудесах?

– Что видела – скажу. Чего не видела, того не знаю.

– Ну, хорошо же, будем знать.

Ученик пошел к выходу. Но, открыв дверь, обернулся:

– Фарисей!.. Фарисей идет сюда. Может быть, один из тех, которые убили твоего сына. Фарисей – кровавый лоб. Фарисей – чего изволите? Вот кого здесь не хватало! Вот с кем вы найдете общий язык! Эти тоже не верят в то, что Он совершал чудеса. Вот кому здесь место, вот кого здесь, наверное, ждут! А я здесь не нужен, я пошел…

Уходит.

– Интересно, зачем этот фарисей сюда пожаловал, – сказал старший брат. – Будет о чем-нибудь допытываться – лучше всего молчите. Особенно ты, Мария. Ну, если уж очень пристанет, так что не будет другого выхода, – поговори. Тем более что ты и правда не веришь в чудеса и знамения. Так что тебе не придется даже кривить душой.

В дом вошел фарисей. Он стар. Взгляд его внимателен и прям.

– Здравствуйте.

Ему не ответили.

– Не бойтесь меня, не бойтесь! Я по-хорошему пришел… Вот и славно, все здесь, все собрались. Это ваша сестра?

– Сестра.

– И ты оставайся. С тобой тоже хотелось бы побеседовать. Это старший, сводный. Это младшенький. Так…

– А это гость из Рима, – сказал старший брат.

– Путешественник, меценат? Решили посетить нашу страну? Тяжкое, темное время. Осенью у нас хорошо… Но мне хотелось бы поговорить с этой женщиной. Наши внутренние дела.

– Не обращайте на меня внимания, – сказал римлянин.

– Зачем ты пришел сюда? Зачем позоришь мой дом? – спросила Мария.

– Не я опозорил твой дом.

– Разве можно приходить в дом убитого тобой человека?

– Я не убивал твоего сына. В душе я был против этого. Но его должны были казнить. Это была единственная возможность доказать, что он не Мессия, каким из гордыни или по безумию себя считал.

– Уйди, прошу. У меня плохие мысли, я хотела бы тебя убить.

– Мария нездорова, – сказал старший брат. – Все эти события повлияли на нее.

– Я предпочел бы прийти сюда позже, – сказал фарисей. – Но необходимость возникла сейчас. До меня дошел слух… Я хотел его проверить. Скажи мне, небесные знамения и чудеса, которые он якобы творил, – знаешь ли ты их или это плод воображения слепой толпы, желающей видеть в нем Бога? Так, говорят, ты сказала людям, пришедшим к тебе, и в этом была смела и чиста душой. Верно ли это?

– Быстро пронюхали, – сказала сестра.

– Что я говорила? Не говорила я ничего.

– Мария, ты же ничего плохого не сказала, – вмешался старший брат. – Повтори коротко в двух словах. Я думаю, больше ничего не потребуется.

– Только так. И я немедленно уйду, потому что вижу, что мое присутствие тягостно, – сказал фарисей.

– Не надо, Мария, – сказала сестра.

– Простите, но я тоже советую этот разговор отложить, – сказал римлянин, – вам надо все спокойно обдумать.

– Приверженцам своего сына ты не нужна, – сказал фарисей. – Они хотят, как Бога, вознести его на небо. Они говорят, что Иисус отрекся от тебя, что дом его не здесь. И дети тебя покинут, потому что родство с Богом, даже отсутствующим, вынести трудно. Ты останешься одна в этом доме! Бойся этого! Не зову тебя, чтобы ты шла к нам. Но пока прошу тебя об одном: не беги от нас. Так ты бежишь от жизни, Мария.

– Он говорил: два человека вошли в храм помолиться, один – фарисей, другой – мытарь, который выколачивает подати у бедных людей, – сказала сестра. – Фарисей молился так: «Боже, благодарю тебя, что я не такой, как прочие люди – грабители, обидчики, прелюбодеи – или как этот мытарь!» Мытарь же, ударяя в грудь, говорил и говорил только одно: «Боже, грешен я! Будь милостив ко мне, грешному!» И ушел оправданный! А фарисей так и не получил прощения!

– Я знаю эту басню. Иисус всегда злобно поносил нас.

– Он видеть вас не мог! – сказала Мария. – Как вы надменно ходите по улицам, ожидая приветствий. Как ищете первенства и почестей, как, молясь, оборачиваете головы, чтобы узнать, видят ли это люди, как творите милостыню напоказ. Он смеялся над вашим благочестием, и его насмешки поражали вас в самое сердце. Вашу ненависть к нему могла утолить только его смерть! Только убийство!

Старший брат сказал фарисею, улыбаясь:

– Вот женщины, вот женщины! Сами завтра же не вспомнят, что наговорили.

– Не убийство, а казнь, – отвечал фарисей. – Это разные вещи. Допрос его совершался с участием свидетелей.

– Лжесвидетелей, – сказала сестра.

– Приговор был вынесен по закону.

– Почему же вы судили его тайно, а не на людях?

– Люди приветствовали решение суда. Когда его вели на место казни, они кричали: распни, распни!

– Несчастные! Несчастные! Несчастные! – простонала Мария.

– Мария должна успокоиться, – сказал старший брат. – Она устала, ее можно понять.

Фарисей обратился к римлянину:

– Но вы-то!.. Этот Иисус причинил бы много зла не только нам, но и Риму!

– Я, знаете ли, частное лицо. Эта проблема меня мало интересует.

– А если бы возбужденный им народ перестал платить подать Римской империи? Это, извините, коснулось бы и вас!

– Будем объективны, он, напротив, советовал платить подать Риму.

– Только из-за презрения и нежелания с вами спорить, – сказала сестра.

– Спорить он, положим, безумно любил и спорил по поводам гораздо менее важным, – сказал фарисей. – И не ради того, чтобы выяснить истину, а только для того, чтобы победить в споре! Любыми средствами! Особенно в присутствии зрителей! Политик был, политик!

– К политике, положим, он вообще относился иронически, – заметил римлянин.

– Как и вы, кажется! – сказала сестра.

– Да, как и я.

– Удобная позиция. В любом случае вы оказываетесь выше всех.

– Политик был! И дальновидный! – сказал фарисей. – Несмотря на то что о гражданском управлении он имел самое неясное представление. Его рассуждения о царях и властях были потешны!

– Они кажутся потешными вам! – воскликнула сестра. – Потому что Он не давал себе труда разобраться в ваших муравьиных интригах! Но у Него было точное отношение ко всем чиновникам: каждый из них враг людям!

– Скучно, скучно слушать вас, – сказал римлянин. – Злость всегда скучна. Особенно вы, девушка. Вам ли не знать, что Он хотел создать убежище только для души! Среди господства злобы и грубой силы!

– Тогда объясните мне, за что Его преследовали и убили, если Он такой безобидный человек.

– Разрешите не объяснять. Вам будет трудно в этом разобраться. Вам обоим.

– Почему же это мне будет трудно в этом разобраться? – спросил фарисей.

– Не Он политик, а вы политики, вы! А всякий, кто занят политическими страстями, не может простить другим, если они ставят что-то выше его партийных идеалов!

– Он ненавидел богатых и знатных! – сказала сестра.

– Но Он никогда не собирался занять их место. Он хотел уничтожить богатство и власть, но не овладеть ими.

– Все-таки уничтожить!

– Но не оружием. А посредством душевной чистоты.

– А я утверждаю: он хотел основать новое государство, – сказал фарисей. – Хотел беспорядка и революции.

– Вот это ближе к истине, – сказала сестра.

– Но к кому Он обращался за помощью? – сказал римлянин. – К самым невоинственным людям. К женщинам и детям, к униженным и смиренным. Революция? Возможно. Но какая? Когда все, что сейчас значительно, перестает быть важным!

– Вот, вот что самое гнусное! – сказал фарисей. – Он хотел поколебать закон, который существовал века и пребудет вечно. А теперь – где он, ваш Иисус? И в чем его учение? Нас трое здесь, и мы не можем прийти к согласию. Как же придут к согласию тысячи и тысячи?

– А ты пойди по городам и увидишь, как приходят к согласию тысячи и тысячи, – сказала сестра. – Он теперь недоступен вам, а последствия Его дел даже представить трудно. Вас же запомнят лишь потому, что вы один миг стояли на Его пути!

– А вот за эти слова ты будешь проклята, – с тихой яростью проговорил фарисей. – И весь этот дом проклят. Пусть будет дом этот пуст!

– Зачем вы так? – в панике спросил старший брат.

– И все живущие здесь прокляты! Ты кто? Брат? Тоже проклят…

И покинул дом.

– Дождались, – сказал сестре старший брат.

– И вы тоже – зачем было вмешиваться? – сказал он римлянину. – Я вообще ни за что попал… Не знаю, как вы, а мне пора.

– Беги, беги, все равно ты уже проклят, – сказала сестра.

– Вот и все, – сказала Мария. – Это ты уходишь навсегда, больше сюда не вернешься.

– Зачем же так! Сейчас мне нужно будет уехать. Но не на век же.

– Конечно, поезжай, у тебя много дел. И еще с нами сколько времени потерял.

– Поверь, Мария. Я хотел тебе только добра. Если бы ты меня слушала, то могла бы неплохо жить, даже не представляешь как! И тебе, – обращаясь к сестре, – я хотел добра. Предпочитаешь пропасть ни за что – твое дело. Иисус учил делать добро, а среди вас добро делаю я один. И для вас, – обратился он к римлянину, – я немало постарался. А ради чего? Не знаю. Они думают, ради выгоды. Что же, пусть будет так. Зато вы набрались впечатлений, будет о чем рассказать в Риме. А я что получил? Проклятье!..

Неожиданно для себя опустился перед Марией на колени. Мария положила руку на его голову. Старший брат поднялся, ушел.

– Вот еще одного нет… Мальчик, да ведь ты есть хочешь.

– Вспомнила.

– Давайте все поедим.

Ставит на стол хлеб, кувшин с молоком.

– Вина нет. Вы, наверно, привыкли с вином.

– Все хорошо. Не беспокойтесь, пожалуйста, – сказал римлянин.

Мальчик поднял голову, беспокойно проговорил:

– Мам, кто-то ходит…

– Никто не ходит, тебе показалось…

Римлянин сказал, обращаясь к сестре:

– Я грубо с вами говорил, простите.

– Что там. Я в жизни не такого наслышалась.

– А Иисус говорил: где соберутся вместе несколько человек и вспомнят о Нем, там Он и будет среди них, – сказал мальчик.

– Наверно, Он имел в виду, что Его будут вспоминать, – сказала Мария. – И правда, вот вспоминаем.

– Мне хотелось бы как-нибудь помочь вам, – сказал римлянин. – Я даже знаю как, но не решаюсь сказать.

– Тогда не говорите.

– По-моему, кто-то ходит, тебе не показалось.

– А мне показалось.

– Вот я и говорю.

– Вам надо подумать о младшем сыне, – сказал римлянин Марии. – Мальчик непрактичный, лишен ярко выраженных склонностей. Мы тут с ним побеседовали. Ему бы надо учиться, иначе он пропадет.

Мария сказала мальчику:

– Ты хочешь уйти от нас?

– Почему уйти?

– Он боится вас огорчить, – сказал римлянин.

– Вы уже обо всем договорились? – спросила Мария.

– Мама, ты сама подумай. Что мне здесь делать? И наоборот, что меня ждет там. Разве можно сравнить?

– Так вот в чем дело, – усмехнулась сестра. – Тут беспокоились, какой сувенир предложить гостю, а он, оказывается, сам себе приглядел. Живой сувенир, можно демонстрировать в Риме. Смотрите, настоящий брат Иисуса! Какой забавный! Какой милый недоразвитый мальчик! Говорят, что у его брата тоже не все в порядке!

– Несправедливо, – сказал римлянин.

– Может быть.

– Ты знаешь, с кем ты говоришь? – вступился за римлянина мальчик. – Его носят на носилках. У него в Риме свой дворец из мрамора!

– Зачем так? Это не имеет никакого значения, – сказал римлянин.

– Почему же, нам интересно, – сказала сестра. – Его носят на носилках. Это существенно.

– А знаешь, что такое Рим? – продолжал мальчик. – Кто не видел Рима, тот все равно что не жил на свете! Там есть цирк! Чтобы его пройти в длину, нужно десять минут времени! Там всюду памятники и статуи! Люди со всего света приезжают, чтобы их посмотреть!

– А у нас зато какая речка, – сказала Мария. – Найдешь ли там такую речку?

– У нас купаются в бассейнах, – сказал римлянин.

– Разве можно сравнить бассейн с речкой!

– Вот именно, разве можно сравнить! – сказал мальчик.

– Здесь у тебя товарищи. Не жалко с ними расставаться? Ведь это уже навсегда!

– А там другие товарищи найдутся, не хуже.

– Таких уже не найдешь.

– Почему не найду?

– Они над тобой будут смеяться.

– С чего же они будут надо мной смеяться?

– Уж поверь, что будут.

– Тогда я сам буду над ними смеяться.

– Нет, мальчик, у тебя не получится.

– Все равно я не буду здесь жить. Мне все время мерещится, что тут кто-то ходит.

– Кто ходит, сынок?

– Кто! Иисус.

– Тебе это неприятно?

– А кому приятно…

– Иди, – решительно и горько сказала Мария.

– Мама, если ты не хочешь, я не поеду!

– Хочу я, малыш, хочу.

Слезы вдруг подступили к горлу мальчика.

– Как же ты будешь здесь?.. Одна, без никого.

– Почему одна? Мы с сестрой будем, вдвоем.

– Решайте же что-нибудь, – сказал римлянин. – Если ты хочешь остаться…

– Нет!.. Я не знаю!.. Прости меня, мама! – закричал мальчик.

– Придет время, вы поймете, что это к лучшему, – доброжелательно сказал римлянин.

– Да, да. Тогда уж не тяните, – сказала Мария.

– Я поесть не успел, а она меня гонит, – захныкал мальчик.

– Возьми с собой хлеб и сыр, – не глядя, сказала Мария.

– Ничего, мы в городе поедим, – сказал римлянин. – Вставай, мальчик. Проститесь с ним все-таки.

Мария обняла мальчика, покачивает, словно баюкает.

– Прости, маленький, обидела тебя. Не вспоминай этого! Если там, среди увлечений и веселья, что-нибудь случайно напомнит тебе наш дом, то вспоминай лучше, как мы сидели за столом все вместе. А твой хозяин…

– Не называйте меня так, – сказал римлянин.

– Может быть, он полюбит тебя. А нет – и так проживешь. Нельзя в одном птичнике растить орленка и цыплят. Орленок взлетит и разобьется о крышу, а цыплята разбегутся кто куда.

Она отклонилась, посмотрела на мальчика внимательно и правой рукой – сверху вниз, потом слева вправо – осенила его крестом.

– Ты что? – испугался мальчик.

– Это так, на прощанье… Брата вспоминай, Иисуса. Это – всегда, где бы ты ни был.

– Надеюсь, увидимся, – сказал римлянин.

– Где уж, теперь едва ли.

Римлянин за руку вывел мальчика в темень ночи. На холмах горели костры тех, кто не утратил веру в Марию.

– Пустеет дом, пустеет, – сказала Мария.

– Нашел время, негодяй, когда уходить.

– Я его плохо проводила. Никогда не получается, простишься как попало…

– Ничего, Мария. Я обещаю, что не уйду.

– Лучше, чем дома, тебе нигде не будет. Только и ты уйдешь.

– Куда?

– Уйдешь, чтобы сгореть огонечком. Быстро сгоришь. Мало кому посветишь.

– Нет, что же получается? Значит, они добились своего? Оказалось, достаточно расправиться только с одним человеком! Только Иисуса нет! И все рухнуло. Каждый тащит кусок Его идеи, кому какой по силам. Тошно, Мария, тошно. Он говорил – надо радоваться жизни. Ему хорошо было, тогда. А сейчас? Чему радоваться… Должна сказать, Мария, что люди молодые, наше поколение, не все понимают в Его учении. Мы, например, не собираемся подставлять другую щеку! Мы не хотим ждать, когда все само собой образуется.

– Погибнешь, сестра моя, погибнешь. Все равно ничего не изменить.

– Кто знает.

– Много крови прольется…

– Я тут должна сходить, в общем, меня там ждут. Если кто-нибудь зайдет, будет меня спрашивать, скажи, ушла по делу. Ничего, что я ухожу? Я ненадолго. А ты отдохни пока.

Костры на холмах все горели.

– Иди, иди. Я действительно пока отдохну… Видишь, Сын мой, что творится. Вот и сестра моя побежала куда-то. В какое-то место. Знаю, почему она бежит отсюда. Чтобы я не увидела ее погибель. Хорошо, что не увижу… Не увижу, как Твой брат будет торговать Твоим именем. Не увижу, как другой Твой брат станет потешать римлян. Не увижу… Получается, что фарисей был прав. Все ушли, осталась я одна. В пустом доме, точно. Пошлет сюда людей, чтобы посмотрели на меня. Как я живу в пустом доме. И будут говорить: а фарисей это предсказал. Что делать, надо жить. Надо ждать. Может быть, они еще и вернутся… Может быть, и Ты вернешься? Вспомнишь дорогу в родной дом? Неведомы Твои дела. Все равно знай, я жду Тебя. Я долго могу ждать, сколько нужно. Явишься – а я дома, я здесь…

Дульсинея Тобосская

Селенье

Декабрь. 1615 год. Селенье Тобосо. В зажиточном крестьянском доме, за пустым дощатым столом, сидели: Альдонса, девушка двадцати шести лет, ее отец, ее мать, ее жених и Санчо Панса, худой человек с выпуклыми светлыми глазами. Отец сказал:

– А я думал, что вы полнее.

– Раньше я был полный, а теперь худой, – объяснил Санчо.

– И в книге написано, что Санчо Панса полный, – подозрительно заметил жених.

– Но потом я похудел.

– Когда же это с вами случилось? – поинтересовался отец.

– Недавно.

– Что-нибудь со здоровьем? – спросила мать.

– Горе у меня было. Неприятность. Беда.

Все закивали головами:

– Да…

– Да…

– Да…

Только Альдонса не сказала «да». Она была не то злая, не то сонная.

Отец сказал:

– Говорят, это был прекрасный человек.

– Цвет рыцарства, гордость Ламанчи, – подтвердил Санчо.

– Да и одной ли только Ламанчи!

Санчо с горечью произнес:

– Теперь, когда его нет, мир наполнится злодеями. Потому что все злодеяния будут оставаться безнаказанными.

– На улицу не выйдешь, – поддержала мать.

Санчо привычно проговорил:

– Смиренный со смиренными, гордый с надменными, он смотрел опасности прямо в глаза. Он не унывал в бедах. Он был влюблен ни в кого.

Мать не поняла:

– Вы изволили сказать, что он не был влюблен ни в кого?

– Он был влюблен ни в кого.

Отец обратился к жениху:

– Понял?

– Не понял.

Мать попросила:

– Если можно, скажите еще раз, Санчо, он не был влюблен или был влюблен?

– Разумеется, был.

– В кого же, интересно было бы знать? – съязвил жених.

– Ни в кого.

Отец начал гневаться:

– Ведь ясно, черт побери! Что ты привязался к человеку?

– А говорят, что в книге написано иначе.

– Владычицей его души была несравненная Дульсинея. Но она как бы была, но в то же время ее как бы и не было! Но он был верен ей и отвергал королев, императриц и всякого рода дам.

– Значит, она как бы и была? – продолжал язвить жених.

– Как бы и была.

– Но уж, во всяком случае, это была, наверно, знатная дама? – сказал отец.

– Она была бесподобна по своей родовитости. Ибо на благородной крови произрастает красота более высокая, нежели у низкого происхождения.

– Теперь тебе ясно? – спросил жениха отец.

– Почти что.

– Слава богу. Но что же мы не выпьем за знакомство? Такой человек, Санчо Панса – и не зазнался, пригласили – пришел. Теперь-то вас, наверно, все зовут. То никому не были нужны, а то всем понадобились!

Мать внесла бурдюк с вином и кроличий пирог. Санчо оживился.

– А вы уверены, что Дульсинея – знатная дама? – жених ядовито спросил, обращаясь к Санчо.

– Сказано же, к чему сто раз повторять? – свирепел отец.

– Ее знатность была видна на расстоянии арбалетного выстрела.

Жених заметил:

– Но ходят слухи, будто вы как-то застали ее за просеиванием зерна? Во дворе, как какую-нибудь затрапезную крестьянку?

– Да будет вам известно, что с нами всегда творились вещи, совершенно не похожие на те, что случались с другими странствующими рыцарями.

– С ними всегда творились такие вещи! – подхватил отец.

– Завистливые волшебники видели, что их козни и каверзы на нас не действуют, так они – что? Вымещали свою злобу на той, что была моему господину дороже всего. Вот они и превратили ее в крестьянку и принудили исполнять столь черную работу, как просеивание зерна.

– И замолкни. И пей, – повелел отец жениху.

– Еще вопрос. Почему эта Дульсинея называется Тобосская? – не унимался жених.

– Дульсинея Тобосская, это верно, так она называется, – сказал Санчо.

– Значит, она живет в Тобосо?

– Раз Тобосская, значит, в Тобосо, где же ей еще жить?

– Мало ли в Тобосо девушек. Не наше дело в этом разбираться, – возмутился отец.

– Но у такой знатной дамы должен быть дворец в Тобосо. Почему-то о нем ничего не известно, – настаивал жених.

Санчо был озадачен:

– Действительно, чем бы это объяснить?

– Это я вас спрашиваю, чем бы это объяснить?

– Дай человеку поесть, – вмешалась мать.

– Это жених нашей дочери. Дотошный парень, – обозлился отец.

– И все же прошу ответить на вопрос. Ибо это кровно меня касается. А также и всех остальных. Только все делают вид, что это их не касается. А я не хочу делать вид. Кто же такая эта знатная дама из Тобосо? Ее нетрудно здесь отыскать, – каменея, сказал жених.

– Как же ее отыщешь, если она была превращена в невоспитанную сельчанку! В заколдованную, оскорбленную, униженную и подмененную! И вот почему я буду всечасно ее оплакивать. Ибо только благодаря несравненной Дульсинее село наше станет знаменито и прославится в веках, подобно тому, как Трою прославила Прекрасная Елена.

– Постойте, тогда уж не надо отвлекаться. Это господин ваш был, как говорят, помешан, но вы же, слава богу, в здравом уме? Вы упомянули здесь презренную крестьянку, в которую ваши недруги превратили Дульсинею. Тогда расскажите нам про эту крестьянку, и дело с концом. Если бы она сейчас попалась вам на глаза, вы бы ее узнали? – спросил отец.

Санчо уже охмелел:

– Еще бы! Я распознал бы ее на расстоянии полета копья. Едва мы с господином выехали из лесу, как вместо нашей принцессы, которая вот только что восседала передо мною на иноходце, к нам приближается поселянка на ослице! «Ах, мошенники! – кричу. – Эх вы, волшебники зловредные! За что же вы так нам досаждаете?» Я спешился, взял за недоуздок осла той поселянки, в которую обратилась Дульсинея, и сказал: «Королева, принцесса и герцогиня красоты! Вот блуждающий рыцарь Дон Кихот Ламанчский стоит рядом со мной как столб, сам не свой. Это он замер перед лицом великолепия вашего!..» Тут и он опустился рядом со мной на колени и устремил смятенный взор на ту, которая была королевою и герцогинею, хотя и выглядела деревенской девкой, к тому же не слишком приятной наружности и с родимым пятном над губой.

– Вы сказали – с родимым пятном? – встрепенулась мать.

– Над губой было пятно.

– Вот здесь? – спросил отец.

Санчо повернулся так, чтобы припомнить.

– Здесь.

– Да это же Марсела! – ахнула мать.

– Батрачка Марсела со своими сестрами ехала на базар! – воскликнул и отец.

– Они еще рассказывали, как их напугали двое умалишенных!

Отец и мать накинулись на жениха.

– Сообрази, кто такая Дульсинея? Теперь успокоишься, изверг?

– Теперь успокоюсь, – сказал жених.

– Наконец-то, – сказал отец.

– Знали бы вы, какую он тут затеял свару, – поддержала его мать.

– Ну, чтобы совсем уж хорошо покончить, – продолжал жених, – пускай Санчо Панса нам скажет, почему в книжице про хитроумного Дон Кихота указано, что Дульсинея – это дочь зажиточного крестьянина из Тобосо, а по имени эта девица – Альдонса!

Как гром прозвучала его речь. Вздрогнул отец девушки. Окаменела мать. Не поднимая глаз, сидела Альдонса.

– Откуда ты это взял? Ты и читать-то не умеешь! – вскричал отец.

– Я специально ездил в Толедо, и там один бакалавр мне это сказал.

– Мало ли что сказал бакалавр! Не мог настоящий идальго прельститься и совершать приключения ради деревенской девки, которую и замуж-то никак не выдать! Да посмотрите на нее хорошенько! Ну, похожа ли она на прекрасную Дульсинею или на что-либо подобное? – взывала мать.

Санчо долго молчал, понурясь над пирогом. Потом поднял голову и в первый раз осторожно, искоса посмотрел на хмурую Альдонсу и сказал:

– Она.

Жених расхохотался.

– Прошу прощения, Санчо, но тут уж начинается какая-то путаница, – сказал отец.

– За что же вы возводите на нее напраслину? Девушка послушная, проворная. Утром – другие еще кофе пьют – она уже на рынок, продаст зелень – бегом обратно, подоит корову – в город с молоком, – поддержала его мать.

– И сошьет, и побелит, и медную посуду почистит.

– За что же вы ее порочите!

– Если вам что-нибудь нужно, – скажите, не обеднеем, у нас и козы доход приносят, и с виноградом не внакладе.

Санчо смотрит на них дико:

– Вы отказываетесь от этой чести? Вы отказываетесь от этой славы? Ради сеньоры Дульсинеи мой господин набрасывался на сотню вооруженных людей, как мальчишка на спелые дыни! Перед смертным боем он поручал свою жизнь защите прекрасной Дульсинеи! Знаете ли вы, чурбаны, что если бы она не вливала силы в его десницу, то он не убил бы и блохи! Это доблесть Дульсинеи избрала его руку своим орудием! Она сражалась в нем и побеждала! Чтобы угодить Дульсинее, он забирался в горы, как дикарь, и, голый до пояса, каялся. Спал на земле, во время трапезы обходился без скатерти, не чесал бороды, плакал и благословлял судьбу!

Только сейчас заговорила Альдонса:

– Что же это он ни разу не заходил увидеться с нею?

– С кем – с нею? – не сразу понял Санчо.

– Ну – со мной, вы говорите.

– Слышали? Вот о чем она спрашивает! Зачем тебе было видеться с ним, поганка! – возмутился жених.

– Что ты привязался к девочке? Ну спросила из любопытства. В кои-то веки ухажер объявился, – сказала мать.

– Да ведь не увиделись же! Не виделись они, не виделись, нудный ты парень! – поддержал ее отец.

– Это мы еще выясним. За столько лет ни разу не повидались. Трудно поверить, – настаивал жених.

Санчо снова увял:

– Благородный Дон Кихот не увиделся со своей госпожой, потому что она не ответила ему на письмо.

– А! Значит, еще и письмо было! – побагровел жених.

– Давай сюда письмо, – потребовал отец у дочери.

– Письма у ней нет, потому что я его не отдал ей, – объяснил Санчо.

– Поверим. Что же там было сказано? Ваш господин наверняка с вами поделился, – настаивал жених.

– К чему говорить о письме, если нет его, – сказала Альдонса.

– Почему же – не к чему? Именно есть к чему.

– Нет, вот именно и не к чему.

– А по-моему, дочка, раз уж зашла об этом речь, лучше пусть расскажет. Такой кабальеро не мог написать ничего дурного, – сказала мать.

– Санчо, только от себя, уж пожалуйста, ничего не прибавляйте, – добавил отец.

– К чему прибавлять-то? И прибавлять-то не к чему. Не было письма! Не давал он мне ничего! Неужели трудно понять, – вскричала Альдонса.

– Но ведь тогда этот балбес еще хуже будет тебя подозревать!

– Пусть подозревает, если балбес.

– Вот как. Ничего, сиротой не останемся. Шестнадцатилетние девочки бегают без дела, – обиделся жених.

– А такое хозяйство там бегает? – сказал отец.

– Хозяйство – дело наживное. Но сперва давайте разберемся до конца. Забыли вы письмо. Значит, передали его на словах?

– Не передал я его на словах, – сказал Санчо.

– Почему же?

– Не повидал я сеньору Дульсинею. Не добрался до нее.

– Даже не добрался! Так далеко от вашего села до нашей Тобосы?

Санчо виновато обратился к Альдонсе:

– Дело в том, госпожа, что именно к этому времени мой господин нацелился на королевский трон – я имею в виду принцессу, которую он собирался спасти и жениться на ней.

– На ком это он там жениться собирался? – вскинулась Альдонса.

– В том-то и дело, что не собирался он жениться, у него и в мыслях этого не было! Но я-то, грешным делом, рассчитывал, что коль скоро это сбудется, то он и меня женит. Потому что я к этому времени уже овдовею – и сосватает мне какую-нибудь знатную даму. Вот какие чудовищные мысли бороздили мою голову! И потому я ему наврал, что видел вас. И будто вы просеивали зерно. И потому я не передал вам его любовное письмо. И все это я говорю, чтобы вы поняли, какой я негодяй и чего я стою.

– Так что он там – женился, нет?

– Как же он мог жениться, если владычицей его души была Дульсинея! Когда же я из-за своей гнусности не стал разыскивать Дульсинею и вернулся ни с чем – господин принялся меня расспрашивать: «Вот вручил ты письмо. Чем была в это время занята царица красоты? Вернее всего, низала жемчуг?» – «Никак нет, – сказал я, – она просеивала зерно у себя во дворе».

– Почему же ты так сказал?

– Я иной раз потешался над своим господином. А зачем – не знаю… Тогда он спрашивает: «Что же она сказала, когда прочитала мое письмо?» – «Она, мол, сказала, что страх как хочет с вами повидаться».

– Ну, братец, вы такие петли мечете, что вас трудно понять. Если она ничего этого не говорила, зачем же вы это говорите? – возмутился отец.

– Я говорю не то, что было, а только то, что я говорил.

– А раз говорил, так и говори до конца: когда ты сказал, что я зову его прийти, – что он тебе на это сказал? – спросила Альдонса.

– Вот она и созналась! Все слышали? Значит, ты все-таки звала его прийти? – торжествовал жених.

– Да ведь сказано тебе, что он наврал? – вступился отец.

– Что он наврал?

– Все наврал!

– Так, может быть, и то наврал, что все наврал?

– Почему же, Санчо, твой Дон Кихот и на этот раз не пришел ко мне, когда я сама его позвала? – спросила Альдонса.

– Да потому, что по законам рыцарства он сначала должен был выполнить свое обещание и спасти принцессу от великанов! А потом уж думать об удовольствиях! Разве не так?

– Не знаю ваших дел. А кто она была, эта принцесса, о которой вы все время тут толкуете?

– Эта сеньора, которая выдавала себя за принцессу, оказалась такая же принцесса, как моя супруга Тереса.

– Любопытно было бы услышать, с какими дамами еще был знаком ваш господин.

– Еще в него была влюблена девица Альтидисора.

– Тоже принцесса?

– Это была горничная, но ей едва стукнуло пятнадцать лет. Самая здоровая девушка во всем замке. Но при виде Дон Кихота ей сразу становилось дурно, и подругам приходилось расшнуровывать ей корсет.

– Мы корсетов не носим, у нас и так все в порядке. Так что же там с ней стряслось?

– Она пела ему под лютню и молила Бога, чтобы Дульсинея так и не вышла из-под волшебных чар и чтоб он не насладился и не взошел с нею на брачное ложе.

– Дура стоеросовая. Дворцовая подметалка.

– Теперь вам ясно, что это был за человек? И это только начало. Если бы наш гость Санчо Панса не поленился и продолжил свой рассказ о любовных похождениях пресловутого Дон Кихота, то мы бы наверняка услышали немало интересного! – рассудил жених.

Санчо сказал, наливаясь гневом:

– О подлые, нескромные, неучтивые, невежественные и косноязычные люди! Наушники и клеветники! Вы думаете, я пришел к вам ради вашего пирога? Я пришел взглянуть на ту, перед которой так тяжко виноват. Не вам, а ей я хотел передать все слова моего господина, которые он обращал к ней. Может быть, я сболтнул что-нибудь и не так. Дурак в своем доме скажет лучше, чем умник в своем. Но знай одно, Альдонса, – страшнее всего была для моего господина мысль, что какая-нибудь девица его пленит и заставит нарушить обет целомудрия, который он дал владычице своей Дульсинее. И вот как он стенал ночами, не давая мне заснуть: «Для одной лишь Дульсинеи я – мягкое тесто и миндальное пирожное, а для всех остальных я – кремень. Одна лишь Дульсинея для меня прекрасна, разумна, целомудренна, изящна и благородна. Все же остальные безобразны, глупы, развратны и худородны. Природа произвела меня на свет для того, чтобы я принадлежал ей, а не какой-либо другой женщине».

– Да что же это в самом деле! Он же и знать меня не знал! – возмутилась Альдонса.

– Знал он тебя, знал, в том-то и дело.

– Вот наконец кое-что и выясняется, – обрадовался жених.

– Когда еще он скромно и бесславно жил в своем селе, ел винегрет и читал рыцарские романы и звали его просто Алонсо Кихано, – сказал Санчо.

– Тощий Алонсо Кихано, – поразилась Альдонса.

– Иногда он забредал в наше Тобосо и тут влюбился в тебя за твою миловидность.

– Я не обращала на него никакого внимания.

– Ты не обращала на него внимания, но ты показалась ему достойной быть владычицей его помыслов. И он выбрал тебе имя, которое не слишком бы отличалось от твоего собственного, но в то же время напоминало бы имя какой-нибудь принцессы – Дульсинея Тобосская. Потому что ты родом из Тобосы.

– Но он и слова мне не сказал!

– Потому что его чувство всегда было возвышенным и далее почтительных взглядов дело не заходило.

– Тощий Алонсо Кихано…

– Алонсо Кихано Добрый, так его все звали в Ламанче.

– Вот и вышло все на чистую воду, – сказал жених.

– Что вышло-то? – вскинулась мать.

– То, что они были знакомы и встречались!

– Какие же это встречи? Человек три раза в жизни видел девушку и ничего себе не позволил, а только пялил глаза, может быть, с другого конца улицы!

– Какая разница, сплетни все равно будут.

– Если ты сам не станешь трепать языком, то и сплетен не будет. У нас и читать-то никто не умеет, и знать никто не узнает, что там в Толедо написали, – сказал отец.

– А если даже сюда и дойдет какой-нибудь слух? Что плохого в том, что твоя жена стоит такой любви? – добавила мать.

– Что делать, когда настоящие парни уходят в город, то и такой может поторговаться.

– А если сюда понаедут городские молодчики, любители романов, да начнут из любопытства подбиваться к моей жене? На будущее вот тебе мой совет, дорогая: дальше постели ног не вытягивай! – сказал жених.

– Это он ревнует, потому и беснуется, – объяснила мать.

– Ревновать-то я не ревную, а зло меня берет, это верно, – ответил жених.

– Об этом я и говорю.

Отец решил:

– Давайте закругляться. Вспомните, Санчо, не нужно ли вам сменить дверь в кладовку?

– Пора бы, – согласился Санчо. – А не надобны ли вам листья для шелковичных червей?

– Не помешали бы и листья.

– Вот что, дружище. Вы должны сказать всем и объявить, что Дульсинея – не она.

– А кто же тогда Дульсинея?

– Кто угодно, только не она.

– Та, с родимым пятном над губой, Марсела, – вмешалась мать.

– Марсела – Дульсинея, – подтвердил отец.

– Он перед ней становился на колено? Она и Дульсинея.

– Ее заколдовали – значит, Дульсинея она. А что написали в книге несведущие люди – нас не касается. Санчо Панса лучше знает.

Отец показал на дочь:

– Не она?

– Не она, – сказал Санчо.

– А кто? – спросила мать.

– Не знаю.

– Черт побери, Дульсинея – Марсела с родимым пятном! Ведь так, Санчо? – рассердился отец.

– Так, – согласился Санчо.

– Кто Дульсинея?

– Марсела с родимым пятном.

Отец обратился к жениху:

– Доволен?

– И пускай оповестит жителей Тобосо, что между Альдонсой и Дон Кихотом ничего не было, – потребовал жених.

– Если она вообще не Дульсинея, зачем же оповещать, что между ними ничего не было? – вмешалась мать.

– Дурень, если Санчо начнет ни с того ни с сего кричать, что между ними ничего не было, – это как раз и посеет ненужные подозрения, – поддержал ее отец.

– Хорошо, тогда пускай он скажет хотя бы нам, было что-нибудь между ними или не было? – настаивал жених.

– Изверг естества! Подвал гнусностей! Копилка небылиц! Неужели тебе еще не ясно, что между ними ничего не было? Санчо, повтори ему, что ничего не было!

– Ничего не было, – сказал Санчо.

– Ничего не было! Понял?

– Он и видел ее всего раза три, и то еще до того, как немного тронулся в уме.

– До того, понял?

– Она тогда и внимания на него не обратила.

– Она и внимания не обратила! Понял?

Тут вступила Альдонса:

– Понял он, понял. А теперь, женишок, держись за скамейку, я тебе скажу правду.

– Вся правда сказана, и довольно, – беспокойно сказала мать.

– И нечего меня выгораживать, надоело. Скучно мне оправдываться перед тобой. А что было, то было, и не тебе меня судить.

– Опомнись, что между вами могло быть!

– Все.

Отец сразу поверил:

– Где?

– На сеновале.

– Когда?

– Весной.

– Весной ты коз пасла в горах! – возразила мать.

– Я молоко носила домой.

– Весной дожди шли, на сеновале все сено замокло!

– Матушка, какое это имеет значение?

– Я знал это! Я сразу это понял, только у меня еще не было доказательства! – торжествовал жених.

– Ты думал, раз в селенье мало мужиков, так я никому не нужна? Любая женщина хоть кому-нибудь да нужна.

– Вон из дома. – сказал отец.

– Хорошо, батюшка. – Альдонса встала и пошла к двери.

Жених стал удерживать ее:

– Нет, зачем же так! Это лишнее, батюшка. Куда она пойдет?

– Ты свое дело сделал, заткнись.

– Что до меня – так я прощаю. Если она раскаялась – я согласен: ничего не было. Я хотел, чтоб я не один мучился, но и ты тоже. Может быть, я и хватил через край. Но я согласен. Несмотря ни на что. Несмотря на твой возраст.

– Скучные вы. Скучные. Я спать перестала от скуки, – сказала Альдонса.

– Не от скуки, а замуж тебе пора, – возразила мать.

– Вышла бы я за него, но только чтоб овдоветь в тот же час.

– Видите, сколько в ней злости? Но я все равно согласен, – сказал жених.

– Счастливо оставаться.

Мать бросилась к двери, преградив Альдонсе путь.

– Моя бабка была замужем, и я была замужем, и ты будешь!

– Будет, будет. Завтра свадьба, – усмехнулся жених.

– Ну и слава богу, – сказал отец.

– А я вам скажу, Альдонса, что драгоценней всего на свете – свобода. И с нею не могут сравниться никакие сокровища, – убежденно сказал Санчо.

– Не безобразничай, пучеглазый. Пришел за шерстью – гляди, как бы самого не обстригли, – рассердился отец.

– И напротив того, неволя есть величайшее из несчастий, какие могут случиться с человеком!

– Какая же это неволя – замуж выйти? Спасибо, что человек согласен ее кормить! – воскликнула мать.

– А на это я вам скажу: блажен тот, кому небо посылает кусок хлеба, за который он никого не обязан благодарить, кроме самого неба!

– Ну, винный бурдюк, придется тебя приостановить, – сказал жених и отвесил Санчо оплеуху.

– Чтоб тебе блохи глаза выели! – вскричала Альдонса и отвесила оплеуху жениху.

– Ты еще и руки распускаешь, образина? – возмутилась мать и отвесила оплеуху Альдонсе.

– Не смей лупить девушку, окаянная! – завопил отец и отвесил оплеуху жене.

– Живодер! – рассердилась мать и отвесила оплеуху мужу.

Дом изысканных удовольствий

Комната была так обставлена и отделана, что всякому сразу становилось ясно: здесь живет достойная и приличная дама. В золоченых клетках посвистывали канарейки.

Альдонса в своем туалете сочетала сельскую наивность и моду больших городов. Что же касается сеньоры Тересы, то она выглядит так благородно, что благородней ее едва ли отыщутся две или три сеньоры в Толедо.

– Дон Лопес от бешенства ходил по потолку! Изорвал твою мантилью и вопил на весь город! Чем он не угодил тебе, пустоголовая? Что тут стряслось? – спросила Тереса.

– Поначалу все шло хорошо. Он сказал, что моя красота так его пленила, что он более не может с собой бороться, – отвечала Альдонса.

– Прекрасное выражение.

– Он сказал, что его вздохи испепеляют воздух.

– Удачно.

– Его жалобы утомляют внимающие небеса.

– Вот запомнила бы, при случае ты сама могла бы так выразиться! Как же ты ответила на это?

– Я ответила, что от его слов моя душа подступила к горлу и торчит там, как грецкий орех.

– Не слишком изящно, но простодушно. Этим всегда брала Кристина.

– Тогда он сказал про ланиты.

– Ланиты – это щеки.

– А я подумала, что это неприличное. Потом он сказал про Тантал.

– Тантал, – поправила Тереса.

– Он сказал: «жаждущий Тантал».

– Ну, это тебе не обязательно знать. Надо просто слушать, скромно потупясь.

– Дальше я не помню, потому что у меня болела голова, наверно от угара. Я сказала, что я, наверно, угорела и сейчас мне не до этих тонкостей.

– А к чему было об этом докладывать? Зачем ему знать, что ты угорела или маешься животом? Ты – Дульсинея, ты должна быть высшее существо, как бы бесплотное!

– А он мне возразил, что я бесчувственное животное.

– И он был прав, и нечего обижаться.

– Я и не обиделась. Но он еще возразил, что я неблагодарная тварь. Тогда я обиделась и возразила ему: чтоб тебе дюжину жаб сожрать.

– С этим кабальеро покончено. Но, может быть, и к лучшему. Сегодня к тебе придет другой кабальеро. Единственный сын человека, которого из почтения я и назвать тебе не могу. Сейчас ожидает в наследство приличный майорат. Но и ты должна постараться. Кстати, когда тебя называют Дульсинея, ты не должна вздрагивать, как будто тебя ужалил в ягодицу овод. Да и есть поменьше надо. Дон Лопес был поражен: какая это Дульсинея, она здорова как яблоко! Пускай знатных сеньор уважают более, нежели нас, но в искусстве любви мы должны превосходить их, иначе нет никакого смысла. Да, мы предпочитаем любовников с деньгами, навьючь осла золотом – он и в гору бегом побежит. Но кабальеро должен быть уверен, что он добился твоей любви не с помощью денег, а благодаря своим личным достоинствам. Правда, положение осложняется тем, что ты Дульсинея. Раз ты Дульсинея, то вынуждена быть непорочно девственной. Цветок твоей девственности есть дар. Стоит только сорвать розу с куста, как она увяла. Сегодня у тебя ничего не болит?

– Нет.

– Юный Маттео, который к тебе придет, видел тебя только издали, на балконе, и влюбился до смерти. Если, бог даст, ты его не разочаруешь и он скажет тебе слова любви – что ты должна ему ответить?

– Я знаю, что любовная страсть в человеке есть неразумный порыв, который выводит человека из равновесия. И он, попирая…

– Препоны, препоны. Можно проще: препятствия.

– Попирая препоны, неразумно устремляется вслед желанию. Но едва человек достигнет своего, как это теряет для него всякую цену.

– Так и будешь таращиться? У тебя должны быть очи, подобные сияющим звездам!

Альдонса сделала.

– Боже мой. Допустим…

– Если вы, сеньор, пришли сюда за моим сокровищем, то получите его только после того, как свяжете себя узами брака. Ибо девственность может склониться только перед этим священным игом…

– Хорошо. Он готов, он согласен, ибо остаться без тебя или умереть – для него одно и то же. Но сначала он хочет убедиться в твоей любви. Это опасный момент. Тут придется решать на месте, ибо откладывать решение нельзя. Можно все проиграть, но можно все и выиграть. И ты решилась. Как ты дашь об этом понять?

– Каждое слово ваше – пушечный выстрел, разрушающий твердыню моей чести…

– Это в самом крайнем случае. Ясно? Держаться надо до конца. Но вот – свершилось.

– Вы сразили мою добродетель, так сразите же и самую жизнь! Убейте меня сию же минуту. Женщина, лишенная чести, не должна жить!

– Прелестно! Именно так одержала свою победу Инес.

– Но к восьми часам вечера кабальеро должен будет уйти.

– Что такое?

– Не могу вам сказать.

– Не завела ли ты себе какого-нибудь лоботряса, который всех нас оставит с носом? Я у нее девичества спрашиваю, а она, того и гляди, ребеночка донашивает?

– Я чиста и непорочна, донья Тереса, и никому не дам себя подковать.

– Надеюсь.

– Но к восьми часам я должна быть свободна.

– Если это достойный человек, то зачем ты его от меня скрываешь? А если недостойный, то к чему он тебе?

В дверь условно постучали.

– Пришел Маттео. Скажешь ему, что у тебя привычка перед сном читать Часослов. И только поэтому ты просишь его удалиться.

Она придала Альдонсе задумчивую позу, открыла дверь.

– Вас ждут, ваша милость… – и исчезла.

Еще не юноша даже, а мальчик вошел в комнату. Он был наряден и говорил солидно, но совершенно детским голосом:

– Я тот, кого пленила ваша красота.

Альдонсу смутила его невзрослость.

– Здравствуй, мальчик.

Его покоробило такое обращение.

– Маттео мое имя. Я кабальеро, как это может подтвердить этот орденский знак. Отец мой – коррехидор, хлопочет мне о должности. Он уже имел аудиенцию и уверен в успехе своего дела. Но я не кичусь родовитостью. Я надеюсь прославить свое имя совсем другим – ученостью и знаниями.

– Ты умеешь читать? – уважительно спросила Альдонса.

– Я шпарю по Часослову, как по выполотому винограднику, – уязвленно ответил Маттео.

– Я тоже… Читаю Часослов перед сном.

– Но главное, чего я хочу, – это служить вам. Для вас душа моя – воск, на котором вы можете запечатлеть все, что вам угодно.

– Хорошо… – в замешательстве сказала Альдонса.

– Я сберегу этот оттиск в такой сохранности, будто он не из воска, а из мрамора.

– Но вам, наверно, известно, что цветок девственности есть дар, на каковой даже мысленно нельзя посягать, – вспомнила наставления Альдонса.

– На это существуют противоположные точки зрения. И мы их обсудим. С вашего позволения, я прочитаю стихи.

Что страшней, чем беспощадность?

Хладность.

Что горчайшая нам мука?

Разлука.

Что велит нам жизнь проклясть?

– Страсть.

– Удачно.

Кто невзгод моих причина?..

– Судьбина.

– Верно.

Кто судил, чтоб это было?

– Светила.

– Даже лучше, нежели было.

– Ты сам это сочинил?

– Сам я сочинил только две строчки:

Что поможет мне, о твердь?

Смерть.

– Самые лучшие строчки.

– Мне кажется, что у нас с вами много общего.

– Ты мне тоже нравишься.

– Благодарю вас, – покраснев, сказал Маттео.

– Но я боюсь, что тебе со мной будет скучно.

– В подобных отношениях я ищу не веселья.

– Но все-таки тебе было бы интересней с какой-нибудь девушкой помоложе.

– Мне, как правило, нравятся женщины более старшего возраста. Для меня, сознаться, даже не имеет значения непорочность. Я знаю девчонок, которые позволяют делать с собой все, кроме одного. Нет ничего хуже. Вы действительно девственница?

– Да… – смущенно ответила Альдонса.

– Ничего, может быть, вы просто никого еще не любили. А без любви заниматься этим не стоит.

– За что ты полюбил меня, Маттео?

– Сначала я увидел вас на балконе. У вас был сонный вид, как будто вам все постыло. К этому времени как раз и мне все постыло. Потом я узнал, что вы – именно та самая Дульсинея, которой Дон Кихот посвятил свою жизнь. Мне, правда, неизвестно, как вы к нему относились, многие, например, над ним иронизируют. Но для меня это нравственный идеал. Так же, впрочем, как и для всей современной молодежи. Об этом мы с вами еще поговорим. Но даже другое. Сейчас, когда мы встретились, я понял, что с вами я могу чувствовать себя абсолютно свободно, чего ни с одной девицей я не испытывал. Вы, скажем, поняли, что это не мои стихи, – а мне не стыдно. Но это же главное! Оставаться самим собой и не стыдиться себя. Об этом мы тоже еще потолкуем. Если хотите, можно начать разговор прямо сейчас. Вы не торопитесь?

– Скоро, наверное, уже восемь часов, а я как раз привыкла в это время…

– Зачем вы оправдываетесь? Я же не спрашиваю, кто к вам должен прийти. Поклонники, начинающие с того, что ревнуют, либо смешны, либо самоуверенны.

– До свидания, милый. Можно, я тебя поцелую?

– Это лишнее. Пока. Никогда не давайте поцелуя без любви. А ведь вы меня еще не могли полюбить.

В дверь постучали, тоже условно, но иначе. Деликатно прикрыв глаза плащом, чтобы не видеть гостя, Маттео удалился. В комнату вошел Санчо Панса.

– Добрый вечер, Санчо. Присаживайся, – сказала Альдонса.

Они присели на оттоманку. Рядышком, как на деревенскую завалинку.

– Как тебе тут живется?

– Сижу в трактире, как приманка для дроздов. Посетителям разрешается смотреть, как я перекладываю пищу из горшков в желудок. А тебе как тут живется?

– Просеиваю знатных сеньоров для будущей совместной жизни.

– Большой выбор?

– Не жалуюсь.

– Тут надобно не прогадать.

– Дон Лопес был член муниципального управления. Подарил корзину белья и полусапожки. Но он обиделся на меня, что я угорела.

– Подарки не забрал?

– Вот и сразу видно, что ты деревенский. Кто же подарки забирает? Еще один – пожилой уже. Звать забыла как, неименитое лицо.

– Поношенный старикашка?

– Вместо старого горшка всегда можно новый купить. Был школьник – мальчонок. Беленький, хорошенький, как жемчужинка. Но это все не то, не то. Такой один явился… Франсиско де Умильос. Свежий, как подорожник. Хотя немножко дерзкий… Это даже пускай. Шагает по комнате – все звенит в нем. Но я его стыжусь. Давно хочу тебя спросить. Если по чистой совести, вот этот Дон Кихот, он ведь был помешанный?

– Если положа руку на сердце, то, разумеется, у него были не все дома. Но иной раз ему случалось говорить такие правильные вещи, что и сатана лучше не скажет.

– А если он был такой головастый, что же он так обнищал?

– Это верно, землицы у него было – волу не развернуться.

– Да и одевался он, помнится, так, что разве конюху пристало.

– По правде говоря, у него был прикрыт только зад да перед.

– Говорят, что обувь он чистил сажей, а зеленые чулки штопал зеленым шелком.

Санчо разозлился:

– Да будет тебе известно, девица, что удобства, роскошь и покой созданы для сытых столичных жителей. А для странствующих рыцарей созданы только бедствия, тяготы и лишения. Да, они бедны. Но деньги и не нужны им! На постоялых дворах они никогда не платят за ночлег. Ибо все обязаны оказывать им радушный прием!

– Любопытно, за что же это такая привилегия?

– А за то! За неслыханные муки, которые они терпят, защищая слабых и обездоленных денно и нощно, в стужу и зной, пешие и конные, алчущие и страждущие и не защищенные ни от каких стихий!

– Подумать, что все доставалось на его долю, и он был вынужден терпеть… Тощий Алонсо Кихано!

– Хотя письмо, которое он сочинил для тебя, он подписал не так. Твой до гроба Рыцарь Печального Образа. Он знал, что ты все равно не умеешь читать.

– Зачем же он тогда писал?

– Это трудно понять.

– А письмо-то где?

– Письмо у меня. Только письмо и осталось на память о нем.

– Давай сюда.

– А тебе-то зачем? Все равно ведь ни слова не поймешь.

– Мне написано, мне и отдай.

– С условием вернуть.

– Там видно будет.

Санчо неохотно достал из своего дорожного узла старый, желтый листок бумаги, отдал ей. Альдонса смотрела в письмо.

– А подпись где?

– Где подпись, внизу.

– Вот это, наверно. «Твой до гроба Рыцарь Печального Образа».

– Как раз шесть слов.

– А надо пять. Твой до гроба Рыцарь Печального Образа.

– До гроба, – может быть, это два слова?

– Что ты!

– Должно быть, ошибся. Он отдал мне это письмо только перед тем, как испустил дух. Не умирайте, говорю ему. Послушайтесь моего совета. Это глупость со стороны человека – взять да ни с того ни с сего помереть, когда никто тебя не убивал и никто не сживал со свету, кроме разве одной тоски. Вставайте-ка, одевайтесь пастухом – и пошли в поле, глядишь, где-нибудь за кустом отыщем расколдованную донну Дульсинею, а уж это на что бы лучше!

– А он что?

– Не захотел.

– Все-таки не захотел.

Альдонса разглядывает письмо.

– Надо кого-нибудь попросить, чтобы прочитали, – сказал Санчо.

– Зачем, он ведь не для того писал, чтоб я читала. Я и не прочитаю. А что я буду думать – это уж мое дело.

– Даже лучше. Что хочешь, то и думаешь.

– Что хочу, то и думаю. Кому какое дело.

– Кого бы он ни встретил на своем пути, он тут же требовал: «Все, сколько вас ни есть, – ни с места, пока не признаете, что, сколько бы ни было красавиц на свете, прекраснее всех Дульсинея Тобосская!» Если же кто-либо с ним не соглашался, тех он вызывал на смертный бой!

– Ну, подумай, Тощий Алонсо Кихано! – не переставала поражаться Альдонса.

С улицы послышались голоса. Там ругались. Какая-то девица пыталась войти в дом, но Тереса ее не пускала.

– Пустите меня, я только посмотрю и уйду! – кричала девица.

– Никто сюда не заходил, – сказала Тереса.

– А мне сказали, что сюда вошел Санчо Панса! Санчо Панса из Ламанчи вошел в этот дом! И тут он сидит!

Девица нарочно кричала, чтобы ее было слышно в доме.

– Я пропал. Это моя дочь Санчика, – сказал Санчо.

– Не знаю никакого Санчо! – кричала Тереса.

– Санчо, отзовись! Я знаю, что ты здесь! – кричала девица.

– Никого тут нет, здесь живет одинокая дама!

– Мне известно, кто тут живет! Одного окрутила, теперь взялась за другого!.. Санчо, у тебя семья!

– Всю улицу поднимет на ноги. Впусти ее, Тереса, – сказала Альдонса.

Войдя в комнату, Санчика сказала против ожидания тихо:

– Батюшка, домой.

– Здравствуй, Санчика, здравствуй, дочка, – подхалимствуя, сказал Санчо.

Он направился к ней, чтобы успокоить и задобрить, но Санчика, не дав ему подойти, завизжала.

– Не надо, Санчика, успокойся, девочка, – ласково сказала Альдонса.

Она тоже попыталась приблизиться к ней, но Санчика завизжала еще громче. И каждый раз, как Санчо или Альдонса делали попытку что-либо сказать ей или ласкать – она снова принималась визжать, для громкости и свободы дыхания уперев руки в бока. Эти крики были, видимо, слышны и на улице. В дверь постучали, да так громко, что сама Санчика оробела и замолкла. Однако в двери уже лязгнул сорванный замок. «Замок сорвал, бандит! Кто мне его починит?!» – вопила Тереса.

Бандит вошел в комнату.

Было трудно представить, как ухитрился сорвать замок этот тощий человек. Но другое ошеломило присутствующих: он был поразительно похож на Дон Кихота. Человек этот, правда, еще молод, но такой же узкий и вытянутый, с такой же бородкой и пепельным хохолком.

– Простите, ради бога, мне показалось, что тут плакал ребенок…

– Я не ребенок, – возразила Санчика.

– Виноват, я не хотел вас обидеть…

– Неужели колдовские силы, которые терзали моего господина, теперь обрушились на меня?.. А может быть, это Господь Бог за его подвиги вернул ему жизнь и молодость! – воскликнул Санчо.

– Алонсо Кихано, – проговорила Альдонса.

– Вы ошибаетесь, сеньора. Мое имя Луис де Караскиль, – сказал Луис де Караскиль.

– Я редко ошибаюсь, сеньор. Если увижу человека хоть раз – запомню навсегда.

– Очевидно, вы имеете в виду того Алонсо Кихано, который назывался Дон Кихотом и воображал себя странствующим рыцарем. Мне говорили, что я похож на изображение этого человека в книге. Я, видимо, попал в общество его почитателей. Увы, не принадлежу ни к его поклонникам, ни к приверженцам его книги.

– С вашего позволения – Санчо Панса, сеньор. Если вам что-нибудь говорит это имя.

– Вы хотите сказать, что вы тот самый оруженосец Санчо Панса? Трудно поверить.

– Почему же трудно, сеньор?

– А почему вы не толстый?

– Я похудел. Но я тот же самый, тот же самый Санчо Панса, могу вас уверить. А вы?.. Если позволено будет спросить: кто вы, сеньор? Вы так похожи…

– Это я уже слышал.

– Тощий Алонсо Кихано! – повторяла Альдонса.

– Луис мое имя. Если хотите – тощий Луис. Мне хотелось бы все же выяснить: вас обижают здесь, дитя мое?

– Нет, сеньор, – сказала Санчика.

– Значит, все в порядке?

– Да, сеньор…

– Постойте, кого же тогда обижали?

– Никого, сеньор, не стоит беспокоиться.

– Но тогда выходит, что я должен просить прощенья за свое вторжение.

– Это лишнее, сеньор.

– Как же лишнее? Выходит, что я безо всякого повода ворвался в чужой дом. И вдобавок ко всему сломал замок. Какая неловкость, право. Я приношу свои извинения, а за поломанный замок готов уплатить.

– Побудьте с нами, сеньор, – попросила Альдонса.

– Этого еще не хватало, – сказала, появляясь в дверях, Тереса.

– Сеньор согласился немного посидеть с нами.

– Согласился все же! Нам повезло. Но учти, Дульсинея, тебе не пристало находиться в обществе стольких мужчин сразу.

Луис уставился на Альдонсу:

– Уж не та ли вы Дульсинея из Тобосо?

– Да, – сказала Альдонса.

– Надо сознаться, я вас представлял… Хотя на самом деле вы же не… Вас зовут как-то иначе.

– Дульсинея она, Дульсинея, – раздраженно сказала Тереса.

– Как это вы именно сюда зашли? Ведь мог зайти какой-нибудь другой человек. А мог никто не зайти. Ведь до сих пор никто не заходил, – размышляла Альдонса.

– Я ухожу, сеньора, – сказал Луис.

– Но если вы сейчас уйдете, то это будет еще более странно, чем то, что вы сюда пришли.

– Но я тороплюсь, сеньора. Я зашел сюда просто по пути.

– Подождите немного. Меня что-то дрожь пробивает, вся трясусь.

– Стыдись – так навязываться мужчине, – укорила ее Тереса.

– Говорят, что я вам навязываюсь. Просто я опасаюсь, что вы уйдете и забудете оставить свой адрес, знаете, как бывает…

– К сожалению, в Толедо я живу временно и не знаю, куда отправлюсь далее.

– Тем более что, к сожалению, временно… Если вы должны идти по делам, то я могла бы вас проводить!

– С ума сойти! – возмутилась Тереса.

– Но мне тут совсем рядом, не имеет смысла.

– Если вы пробудете там недолго, я могла бы вас подождать.

– Но зачем же!

Санчика прыснула.

– Девчонка смеется над тобой, – сказала Тереса.

– Я подождала бы вас на улице, а потом мы могли бы немного погулять.

– Право, не знаю, что вам на это сказать.

– Если будет не поздно, можно вернуться сюда и посидеть у меня.

– У тебя, бесстыдница! Не у тебя, а у меня! Но у меня в доме такого никогда еще не происходило и не произойдет. Уличная девка не позволит себе так приставать к незнакомому мужчине! – возмутилась Тереса.

– Я думаю, сеньор не примет меня за такую девицу, которой лишь бы с кем познакомиться. Чего-чего, а поклонников у меня полно. Многие добиваются моей руки.

– Если бы не я – и в глаза бы тебе не видеть таких людей! Вспомни, как ты ревела возле постоялого двора, потому что у тебя не хватало семи эскудо, чтобы заплатить за ночлег. Ты когда-нибудь жила так в своей Тобосе? Кто тебя познакомил с доном Маттео, и доном Лопесом, и доном Бенито, я не говорю уж о доне Франсиско?.. Завтра весь город будет говорить, как ты вместо этого побежала за каким-то сусликом, которому ты даже не нужна. Он прямо об этом сказал!

– Он ничего не сказал!

– Уж так сказал, куда яснее, – усмехнулась Санчика.

– Он не мог мне ничего сказать, потому что я сама ничего ему не сказала. Я согласилась его только проводить. И настоящий сеньор был бы рад, что дама согласилась его проводить. Как будто ей такое счастье провожать его по делам и еще ждать на улице, когда он освободится. Этого не может понять только неотесанный невежа, ничего нет удивительного, что он сломал замок.

– Я не хотел вас затруднять, сеньора, но если вы настаиваете…

– Чем же это меня затрудняет! Ничуть не затрудняет…

– Тогда уж, если тебя не затрудняет, заодно забери отсюда свои пожитки, и поживей, эта комната мне нужна. Сюда любая пойдет, получше тебя, да и помоложе, знаешь, – сказала Тереса.

– И отлично. Но это я сама от вас ухожу.

– Нет, милая, это я тебя прошу убираться.

– Я просто не успела сказать, что я ухожу.

– А я успела, так что не мешкай.

Тереса ушла.

– Подарки я забираю с собой!

– Какая досада… И все это из-за меня. Куда же вы пойдете? К сожалению, я не могу предоставить вам пристанище, но позвольте мне хотя бы помочь? – растерянно сказал Луис.

– Какой вы странный человек. Кто вы?

– Я готовлюсь принять сан священника.

– Какая жалость…

– Почему, сеньора?

– Чтобы стать священником, ведь надо отказаться от земной любви?

– Я отказался от нее.

– Как вы решились на это?..

– Странствующий рыцарь отказывается от большего. Он живет и бедствует не под надежной кровлей, а под открытым небом. Бесприютный, полураздетый, подставляет грудь лучам палящего солнца! – вмешался Санчо.

– Не стану спорить, – сказал Луис.

– Однако вы изволили выразиться, что терпеть не можете таких, как Дон Кихот.

– Я сказал только, что не являюсь его приверженцем.

Тут внезапно и с крайней горячностью вмешалась Санчика:

– Это одно и то же! Могли бы сказать попросту, лихой наскок лучше доброй молитвы!..

– Если вы настаиваете, я могу пояснить, что мне всегда не нравилось в странствующих рыцарях. Когда их ожидало приключение, сопряженное с опасностью для жизни, то, вместо того чтобы поручить себя Богу, они поручали себя своим дамам. Да еще с таким жаром, точно эти дамы их божества!

– Но так тому и быть надлежит! Иначе странствующий рыцарь покрыл бы себя позором! – озадаченно сказал Санчо.

– Почему же?

– Вот и видно, что вы на волос в этом не разбираетесь. Не может быть странствующего рыцаря без дамы! Если бы даже существовал такой рыцарь, он был бы незаконный! – настаивала Санчика.

– Ах, что вы все можете знать о Дон Кихоте! – воскликнула Альдонса.

– А вы что можете знать? – спросила Санчика.

– Может быть, я такое знаю, что вам никому и не снилось!

– Ну, что?

– Такое, что у вас глаза на лоб полезут!

– Ну – что, что?..

– А вот не скажу.

– Не удивляйтесь, это она напоминает нам еще раз, что она его дама. Его королева и госпожа. Бесподобная в силу своей родовитости, – обратилась Санчика к Луису.

– Родовитость – это для него не имело никакого значения.

В упор глядя на Альдонсу, продолжала Санчика:

– Ее волосы, говорил он, золото. Очи ее – два солнца. Алебастр – ее шея, мрамор – перси, слоновая кость – ее руки!

Все это так не соответствует облику Альдонсы, что она оборвала Санчику:

– Заткнись, надоела.

– Те же части тела, которые целомудрие скрывает от взоров, таковы, что воображение вправе лишь восхищаться ими! – не унималась Санчика.

– Конечно, все это говорится в насмешку надо мною. Но получается так, что это насмешка над человеком, которого уже нет в живых. И все-таки он назвал Дульсинеей меня, а не Санчику или кого-нибудь еще! – сказала Альдонса Луису.

– Ха-ха-ха! – не знала, что возразить, Санчика.

– Ха-ха-ха! – отвечала ей Альдонса.

– А однажды он сказал: одному Богу известно, существует ли на свете Дульсинея или не существует.

– Не говорил он так, – сказала Альдонса Луису.

– Это написано черным по белому! И это всем известно! – Альдонса немного растерялась.

– Куда же он тогда посылал тебя, Санчо? И просил, чтобы ты ему рассказал, как я тебя приму? Объясни своей остолопке!

– Он просил рассказать, как ты меня примешь, изменишься ли в лице, услышав его имя, не будешь ли переступать с ноги на ногу, не превратишься ли из ласковой в суровую или же, напротив того, из угрюмой в приветливую.

– А в таком случае вы должны каждый день его благодарить за то, что он вас так прославил! А вы вместо этого ловите женихов! Не успел войти человек в дверь – неизвестно кто и что, – уже приклеилась! Если вы тогда ничего не поняли, то хоть теперь хранили бы ему верность! Хоть для виду, для людей! Все равно ведь и возраст уже не тот! – вопила Санчика.

– Что же мне, не жить теперь? Раз он умер, так и мне помирать?

– Живите как хотите, только не позорьте его память перед целым светом!

– И тебе я не угодила? Все недовольны, все. Каждому чего-нибудь от меня надобно. Нет, милые, нет, начитанные, не буду я ради вашего удовольствия кого-то из себя изображать. Надоело, умные вы мои, надоело, знатные вы мои!

Вошла Тереса с девушками.

– Ты еще здесь?

– Я собираю свой багаж.

– Багаж она собирает, – усмехнулась Тереса.

– Свой багаж она собирает! Собирает багаж! – поддержала ее одна из девушек.

– Сюда пришла – все пожитки умещались в одной руке. А теперь собирает багаж, никак не соберет, – ядовито сказала Тереса.

– Повытряхивала клиентов, попользовалась, – сказала вторая девушка.

– Ну, ушлая девка! – сказала третья девушка.

– Они сами мне дарили! – отбивалась Альдонса.

– Другим почему-то не дарили!

– Нашли чем хвалиться!

– Потому что мы честные девушки! Мы честные девушки! Мы честные девушки!

– Это как надо понимать, намек?

– Можешь понять как намек, – сказала Тереса.

– Да вы что?.. Вы как?.. Вы с кем?.. – растерялся Санчо.

– Пока она здесь наряжалась и баклуши била, пока я ее берегла… чтобы выдать замуж по обоюдной любви, эти девушки тем временем трудились с утра до ночи, приносили людям пользу, и в альбоме жалоб одни только благодарности! – возмущалась Тереса.

– Мы честные девушки! Мы честные девушки! Мы честные девушки!

Альдонса посмотрела на Луиса.

– Неужели вы не заступитесь за меня? Неужели вы не проучите их?

– Действительно, сеньоры, раз уж все произошло, собственно, из-за меня, то я попросил бы вас… – начал Луис.

– Пошел отсюда, пошел, бог подаст, – прикрикнула на него Тереса.

– Как вы разговариваете с ним! – возмутилась Альдонса.

– И ты пошла. У нас приличный дом, наших девушек все знают.

– Нас все знают! Нас все знают!..

– А ты – пока еще неизвестно, кто такая!

– Пока еще неизвестно! Пока еще неизвестно!

– Ну, видно, такой век, что самой надо защищать свою честь, – решила Альдонса.

Она скинула ботинок, схватила его за шнурок и, вертя им как пращой, бросилась на своих обидчиц.

Потасовка пошла всерьез. Досталось в ней всем, заодно и Санчо, и Луису.

– Тихо все! – закричала Тереса. Все стихли.

– Двадцать четыре минуты тебе на сборы!

– Ухожу я от вас, и отстаньте от меня. И всем передайте, дону Лопесу, и дону Умильосу, и тому старикашке, не помню, как звать, и мальчонке Маттео – привет и пожелания. Ушла я. Нет меня. А куда – неизвестно.

– Дульсинея, идите в монастырь, – сказал Луис.

– Что?

– Вам заморочил голову Дон Кихот, теперь вы морочите головы всем вокруг, – идите в монастырь, Дульсинея!

– Этот тоже станет меня учить? Посмотрите-ка на него хорошенько. Да ведь мне сначала показалось, что он смахивает на тощего Дон Кихота! Когда он сломал замок и, блистая взглядом, спросил: «Кого обижают здесь?..» – как хорошо было, как красиво… Как зяблик на ястреба, так он похож на Дон Кихота! Как хомяк на ягуара! Как я на Дульсинею! Да и выше тот был, на добрый локоть длиннее, этому еще расти и расти! Тот безумный был, а этот рассудительный, как лавочник. Тот был гордый, а этот жалкий, как погонщик мулов!..

– А почему я должен быть на него похожим? Объясните мне это, черт побери!

– Давайте-ка собираться, Санчо.

– Нет уж, ответьте мне, ради бога. С какой стати я обязан быть на него похожим!

Однако Альдонса уже не обращает на него внимания.

– С меня достаточно, что я похож на самого себя.

Альдонса и Санчо молча укладывают пожитки, словно в комнате, кроме них двоих, никого нет.

Луис, чтобы не мешать, то попятится, то повернется вокруг себя, не сводя глаз с Альдонсы. Та не замечает его. Да и Санчику тоже.

– Что я мамке-то скажу-у! – заплакала Санчика.

– Скажи, как я служил моему господину Дон Кихоту, так я буду служить госпоже моей Дульсинее Тобосской, которая являет собой образец красоты, обиталище добродетели и воплощение всего непорочного и усладительного, что только есть на земле!..

Горы и долы

В 1616 году горы и долы являли собой странное зрелище. Отвергнутые поклонники Дульсинеи, наследники лучших домов Толедо, оглашали окрестности своими стенаниями. То тут то там слышались тяжкие вздохи и скорбные песни: «О Дульсине…», «О несравнен…», «О бессердеч…». Коленопреклоненные, а то и распростертые ниц, они восклицали:

– Едва кто-либо из нас выскажет ей свои чувства, как он уже летит от нее подобно камню, выпущенному из катапульты…

– И это более гибельно, чем если наши края посетила чума… О Дульсинея!.. О прелестная дева! О безнадежность!

– Она бежала от нас в горы и долы, оделась в пастушеское платье и пасет коз. Но мы отправились сюда, вслед за нею, как приговоренные…

– …как обреченные…

– …навеки!.. Иной всю ночь напролет у подошвы скалы или под дубом не смыкает заплаканных очей своих, иного нестерпимый зной летнего полдня застает распростертым на раскаленном песке…

– Но равнодушно проходит мимо тех и других свободная и беспечная Дульсинея. О несравненная! О жестокая!.. И мы все невольно спрашиваем себя: когда же придет конец ее высокомерию?

– О мука! О бездна отчаянья! Кому удастся сломить строптивый ее нрав и насладиться необычайной ее красотой?..

Небеса затянуты тучами. Альдонса и Санчо сидят на расстеленной овчине перед костром. Дует ветер. Стенают влюбленные.

– Мне страшно, Санчо. Когда они стенают днем – ничего. А к ночи – словно какие-то зловещие духи взывают из подземелья. Надо договориться, чтобы вечером они прекращали. Им ведь тоже надо спать. Или они сменяются? Эй, сеньоры! Нельзя ли потише?..

Стенания становятся потише.

– Послушала бы ты, как стенал Дон Кихот. На этой лужайке, которую он избрал, он так безумствовал, что этим учиться и учиться.

– Сравнил. Как он безумствовал – и как эти. Расскажи, как он безумствовал, только погромче, чтобы заглушить этих бездельников.

Санчо изобразил стенания Дон Кихота:

– Эти места, о небо, я выбираю, чтобы оплакивать посланное мне тобою несчастье! О одинокие деревья, друзья моего одиночества! Преклоните слух к стенаниям несчастного любовника! Не мешайте мне роптать и жаловаться на жестокий нрав прелестной мучительницы! Восплачьте вместе со мною над горестным моим уделом.

Привлеченные громкостью и разнообразием этих стенаний, отвергнутые кабальеро подходили и слушали.

– О Дульсинея Тобосская, день моей ночи, блаженство муки моей, звезда моей судьбы! Да вознаградит тебя небо счастьем и пошлет оно тебе все, чего ты у него попросишь! (Альдонса отерла слезу.) О чем ты думаешь в эту минуту? Может статься, ты думаешь о преданном тебе рыцаре? Каким блаженством ты воздашь за мои страдания? Каким покоем – за мою заботу? Какою жизнью – за мою смерть?..

Было тихо. Слабо шумели деревья, слабо рокотал ручей – но это тоже была тишина.

Альдонса сказала поклонникам:

– Видите, как хорошо мы провели время без ваших ненужных криков? Так мы могли бы собираться каждый вечер.

– Смешно спорить, Дон Кихот Ламанчский – достойный пример для всей нашей аристократической молодежи, – сказал поклонник.

– Но мы, как бы ничтожны ни были, – живы. А он, один из славнейших людей, которые когда-либо появлялись на земной поверхности, – скончался, – сказал другой поклонник.

– О несравнен… – начал еще один.

– Перестань.

– О прекрас…

– Сказала, хватит.

– Нет его. Умер великий сын Ламанчи.

– Погребен. Почил.

– Лежит, вытянувшись во весь рост, и не может больше выехать с копьем на осиротевшую землю.

– Подойди-ка, Бенито. Опять порван плащ? Дай зашью, – сказала Альдонса.

– Не стоит, я заколю его булавкой.

– Он дальше поползет, потом и вовсе не зашить.

Поклонник, стесняясь, снимает плащ.

– Да ты штаны прожег! Ну вот, надо ставить заплату. Скажи Кристине, чтобы в следующий раз принесла кусок желтого сукна. (Зашивая плащ.) Антонио, что ты смотришь в котел? Ты голоден?

– Нет.

Альдонса достала кусок мяса:

– Возьми.

– А мне? – сказал еще один поклонник.

– А тебе Бенито даст.

– Не дам.

– В прошлую субботу Антонио тебе давал пирог?

– А в воскресенье я ему дал бобов.

– Тогда я не буду зашивать тебе плащ.

Поклонник Бенито, ворча, поделился едой.

– А ты, Антонио, скажи, чтобы Беатриса приносила тебе не сладости, а мясо, тогда тебе не придется попрошайничать. Ну, идите, укладывайтесь спать. Фернандо, у тебя все еще нет одеяла?

– А я плащом укрываюсь.

– Да он не греет совсем, схватишь люмбаго и согнешься пополам. И потом, ты же его мнешь, гладить тут негде.

– Доброй ночи, Дульсинея.

– Доброй ночи, несравненная.

– Спокойной ночи, жестокая…

– В десять часов всем спать, я проверю. И стенать ночью не надо.

Поклонники для приличия выразили недовольство.

– Я все равно сплю и ничего не слышу.

Когда все разошлись, она сказала, обращаясь к Санчо:

– Иной раз думаешь: выбрать кого-нибудь из них – и дело с концом. Только знаешь, чего я боюсь? Женится он, а ничего особенного во мне не найдет. И разозлится, что так по мне убивался. И станет потешаться надо мной и всем рассказывать…

– Да ведь мой господин еще больше по тебе убивался.

– Он надо мной не посмеялся бы. И потом, я ведь первая у него была бы? Если ты не наврал.

– Первая, первая. Да и последняя, пожалуй.

– Он ведь умер – так сладкого и не знал? – смущаясь и жалея, сказала Альдонса.

– Так и почил.

Из темноты донеслись возгласы: «Что?..», «Кто?..», «Где?..» К костру вышел Луис, медлительный, вялый.

– Там какие-то люди…

– Это ничего, это неважно…

– Здравствуйте, Санчо. Вы просили меня прийти сюда. То есть это вы просили меня прийти?

– Простите меня за то, что я сказала, будто Дон Кихот был выше вас, – попросила Альдонса.

– Я не обиделся.

– Я подумала, что вы могли бы здесь отдохнуть. В горах и долах можно без помех предаваться размышлениям…

– Но для этого нужна чистая совесть. А я сейчас терзаюсь угрызениями совести. Может быть, вы, Альдонса, и вы, Санчо, праведней меня и потому не терзаетесь угрызениями совести? Или вы тоже терзаетесь, как и я?..

– Я – как и вы.

– Что – как и я?

– Тоже терзаюсь.

– Но вы, наверное, не так терзаетесь.

– Наверно, не совсем так.

– Парень запутался в собственных подтяжках. Нет, Альдонса, эта блошка не для твоей постели, – сказал Санчо.

– Не берись, дуролом, рассуждать о том, чего не в силах понять своей нестриженной башкой! Иди лучше присмотри за козами, у этих разгильдяев они разбегутся. И не возвращайся сюда, безбожник, покуда я сама тебя не позову!

Санчо, ворча, ушел.

– Говорите, Луис…

– Понимаете, что меня мучает… Не является ли мое стремление к праведности лишь гордыней?

– Нет! Не является! – убежденно сказала Альдонса.

– Но может быть, я просто считаю себя лучше своих ближних?

– Нет! Вы не считаете этого!

– Но кто поручится…

– Я поручусь.

– Вы же не знаете, что я хочу сказать!

– Я знаю о вас почти что все. Вы даже можете ничего больше не говорить. Бедный мой. Так мучается. Не надо, зачем это! Хотите, я буду вас успокаивать? Только ничего не надо стыдиться. Говорите мне все, и тогда все можно уладить. Мне почему-то кажется, что со мною вам было бы хорошо.

– Странно, вы как будто забыли. Я не принял еще духовный сан, но осуществление моей мечты уже близко.

– Я знаю, что моя симпатия к вам – это тяжкий грех.

– Вы ни в чем не виноваты. Но лучшее, что мы можем сделать – это проститься.

– Я знаю, вы потому уходите, что я не стою вас. Я все равно не смогла бы до вас возвыситься. Нет науки, которую бы вы не изучили. Нет тайны, которая была бы вам недоступна. Вы все равно покинули бы меня.

– Я не потому ухожу от вас, что вы недостаточно образованны. Я ухожу, чтобы выполнить свой обет.

– Тогда конечно, вы должны уйти. И я должна только радоваться этому. Я уже почти радуюсь. Если же я умру из-за вас, то надеюсь, что милосердный Бог позволит мне увидеть вас на небесах…

Она замотала лицо платком, чтобы не было видно, как оно исказилось рыданиями. Если до сих пор дурной человек мог бы заподозрить, что все это игра и кокетство, то теперь всякий понял бы, что она страдает.

Луис, стоя над нею, растерянно, но с некоторым раздражением бормотал:

– Что такое. Что такое…

Санчо, которому не дозволено было возвращаться, поносил его издали:

– Натворил же ты дел, собираясь в попы. Наш ангелочек умирает! Сегодня несколько раз падала в обморок, и все по твоей вине. Она никому не давалась в руки. А ты пришел и заморочил ее своей святостью. Все твое богословие – только свист, которым охотник заманивает в силок глупых дроздов!

– Я же и виноват?! Вот это да. Я ее предупредил, вы сами слышали, – сказал Луис.

– Если ты так любишь Бога, то зачем причинять зло божьему созданию? И это, ты считаешь, милосердие? Это – злодейство!

– Возможно, вы отчасти и правы. Возможно, я нарушаю заповедь неба. Но – с другой стороны? Забыть Творца ради его творения?..

– Лучше всего тебе отсюда убраться. Но сначала хотя бы успокой ее.

– Но как?..

– Бог подвесил тебе такой язык, что ты живо вобьешь ей в мозги все, что захочешь.

Он скрылся, потому что Альдонса стала разматывать платок, нарыдавшись вволю.

– Я обещала радоваться, что вы уйдете… Но сейчас, когда я замоталась платком, я вообразила, что вы уже ушли и я одна в темноте, – силы оставили меня, и я поняла, что не могу!..

– Не пристало вам менять такого пылкого обожателя, как Дон Кихот, на такую незначительную фигуру, как я.

– Не поминайте этого имени понапрасну.

– Если кто и поминает это имя надо не надо, так это не я, а вы.

– Я сейчас даже не заикнулась о нем! А вот зачем вы вспомнили о нем ни с того ни с сего – это мне непонятно.

– С какой стати я стал бы о нем вспоминать, если бы не вы? Если хотите знать, то я лично полагаю так: сидел бы он дома, растил бы детишек, занимался бы хозяйством и перестал мыкаться по свету и смешить добрых людей.

– Когда его поносят разные буквоеды, то я не придаю этому никакого значения, – надменно сказала Альдонса.

– Я и не рассчитывал на это.

– Он был рыцарь и ради этого презрел житейские блага, но не честь.

– Вы неплохо усвоили роскошный стиль вашего любимого романа. Но что стоит за этими словами?

– Он выпрямлял кривду, карал дерзость и понимал чудищ.

– Начинается.

– Он всем делал добро и никому не делал зла.

– Честь и хвала.

– И все чтут его память. Посмотри вокруг. Сейчас темно, не видно. Все в его честь в меня влюблены и стенают. Эй!

В ответ послышались вздохи и восклицания сквозь сон: «О несравненная!..», «О жестокая!..»

– А хочешь знать мое мнение об этой коллекции оголтелых шоколадных тянучек? Для них тщеславие важнее их сластолюбия. Не тебе они поклоняются, а себе. Не перед тобой они лезут из кожи, а друг перед другом. Собой они любуются, собой кичатся и сами поражаются тому, как они благородны.

– Почему же… Среди них есть неплохие юноши, – вступилась Альдонса.

– Нет!

– А вы, оказывается, злой.

– Прости меня, Боже! Эти игроки в мяч и танцоры подвергли испытанию мою кротость!

– А знаете, почему вы такой злой? Вас, наверно, мало любили. Вас когда-нибудь любила женщина?

– Нет. И слава богу. Хоть в этом мне повезло.

– И вы отказались от этого навсегда?

– Как видите.

– Вы отказались от всех женщин? От тихих, стыдливых женщин, которые скромно опускают глаза? И от простушек, которые на самом деле совсем не простушки? И от образованных, воспитанных девушек? А заодно – от не ученных ничему, а милых только своей простотой? От полных, от стройных, от белоснежных, золотистых, смуглых, от молоденьких и зрелых?

– Да, от всех. От городских и деревенских, от гулящих и старых дев, а заодно от негритянок, – раздраженно сказал Луис.

– А если вы когда-нибудь познакомитесь с великосветскими дамами? Говорят, они одеты в шелк и кружева, а не в ситец и муслин. Свои белоснежные плечи они не прячут под такими косынками. Они живут в будуарах, рассуждают о политике и поют, как канарейки. Сразу станете никуда не годным и легкомысленным священником и будете забывать свой долг на каждом шагу.

– Если мне и суждено встретить этих женщин – не опасайтесь, ничего не случится. Мое воображение рисовало женщин более изящных и умных, чем те, что встречаются в жизни. Я знал цену приносимой мною жертвы и, пожалуй, даже преувеличивал ее. Но Бог отвратил меня от земной любви, чтобы я любил только его.

– Как он вас отвратил, Луис? Скажите мне. И я больше не буду к вам приставать, – мягко спросила Альдонса.

Луиса прямо-таки поводило от нежелания говорить об этом. Он потянулся, хотел было уйти прочь, обернулся…

– Хорошо, я скажу вам. Но только для того, чтобы покончить с этим разговором.

– Да.

– Ну, жила на нашей улице жена угольщика. То есть жил угольщик, и у него была жена. Но это, разумеется, должно быть между нами. Она полюбила меня.

– Она вам об этом сама сказала?

– Она сказала, чтобы я пришел к ней в кладовую. И я пришел. Но Бог воспрепятствовал нашей любви.

– Как он это сделал, милый? Было какое-нибудь знамение?

– Нет, но… Он не позволил мне ответить на ее любовь как должно. И жена угольщика посмеялась надо мной.

– Еще замужняя женщина. Колодец греха.

– Кладезь греха, – поправил Луис.

– Она хоть красивая была? Кладезь распутства.

– Ничего. У нее только были чуть приподняты плечи, так что голова оказывалась обращенной немного вниз, как будто она что-то искала под ногами. Но это не имеет значения.

– Она не любила вас.

– Зачем же она позвала меня в кладовую?

– Может быть, она всех туда звала?

– Но над ними же она не посмеялась.

– Наверное, им не было нужно, чтобы их любили.

– Но и мне не было нужно! Мне и теперь не нужно! Как жаждущая лань ищет путь к источнику, так душа моя ищет Бога!..

– Она смотрела на вас, эта угольная яма?

– А как иначе, наверно, смотрела.

– Она смотрела на вас, например, как я на вас смотрю?

– Откуда я знаю, там было темно.

– Она не любила вас.

– Но это теперь уже не имеет значения, я говорил вам не раз! К небу обращается душа моя и молит дать ей покой!

– Сколько времени вы мучились, родной мой…

– Не мучился я, черт побери, не мучился! Когда я решил уйти от земной суеты…

– Зачем же, родной мой, вы решили?!

– А ради покоя и счастья, несравненная!

– А если вы напрасно решили?

– В моей душе сомнений нет.

– А если вы начнете сомневаться?

– Почему это я вдруг начну сомневаться?

– А если вы поймете, что вас любят?

– Довольно. Вам что-то померещилось, и вот вы морочите себя и меня.

– Так померещилось, что я четвертую ночь не сплю.

– Тогда давайте говорить начистоту. Ведь причина-то вся только в том, что я на кого-то там оказался похож!

– На Дон Кихота вы похожи, родной мой.

– Но неужели вы не понимаете, что видимость обманчива! Смешно же! Пускай даже внешне и похож. Но по существу же все наоборот. Решительно все! И едва только вы это сообразите, как тут же меня возненавидите и начнете хихикать за моей спиной точно так же, как жена угольщика.

– Нет уж.

– Но вы обо мне вообще никакого представления не имеете! В ваших глазах я ничтожный семинарист, с которым вы можете делать все, что вам заблагорассудится! Так нет же, о прелестная! Тут ты здорово ошиблась! Может быть, вот здесь (он указал на свою грудь) я свободнее и мудрее вас всех! Вы жалеете меня, я несчастный человек? Что же! Я, как тайный дар, храню свое право быть несчастным! И это мое дело. И это никого не касается.

– Как вы хорошо говорите.

– Но что вы ответите мне на это?

– Может быть, я не все поняла – не сердитесь, но я… старалась бы, чтобы вам не было со мной скучно.

– Да не об этом же!..

– Простите меня за эту необразованность. И простите, что я не являю собой венец красоты, тем более что годы идут. Конечно, волосы мои не золото. Санчика права. Но все-таки… Видите, какой отлив? Рыжина. Это сейчас модно. Да и руки, что поделаешь, не слоновая кость, но, во всяком случае, посмотрите сами. А те части тела, которые целомудрие скрывает, – особенно восторгаться, может быть, и не стоит, но и стыдиться тоже нечего.

– Боже, не покидай меня! Приди ко мне на помощь! Обрати ко мне свои очи, и я буду спасен! Дай мне силы устоять!

– Лишь одному человеку я могу отдать все это и вдобавок свободу. Вы для меня умнее, красивей и возвышенней всех, кто домогается моей руки.

– Не хватало того, чтобы вы сравнили меня с этими скотами!

– Да вы что? Ревнуете?!

– К ним?.. Они мне безразличны, как бродящие по лугу коровы! Как козлы! Как ослы! Но они сыты и довольны, они – стадо, а я всегда буду один.

– Если бы вы захотели, вы были бы не один.

– Какой-то абсурдный разговор! Ночью! В поле! Мне холодно! Когда все это не имеет смысла! Предположим, я даже что-то испытывал бы к вам.

– Я знаю это! Вы и виду не подаете, но я чувствую.

– Я говорю – предположим! Ваша наивность, ваша сердечность и, что греха таить, ваше расположение ко мне – и все это в такой обстановке, – да, предположим, привлекает меня к вам.

– А меня как влечет к вам, родной мой…

– Я сказал – не влечет, а привлекает.

– И меня привлекает. И тянет.

– Господи, ты решил наказать меня! Я заблудился! Я погибаю! Но я должен с этим бороться!

– То есть…

Альдонса положила ему руки на плечи, приблизила к нему лицо.

– Но…

Когда же они оторвались друг от друга, то не сразу смогли заговорить. Запинаясь и дрожа, словно в ознобе, Альдонса сказала:

– Кто как умеет… тот так и верует. Я верующая в любовь и ласку. А кто никого не любит – тот грешник.

– Да, я мог бы полюбить вас так, как едва ли смог бы кто-либо другой! Никогда, ни в чем не обидел бы вас, как сейчас я молюсь небу!.. Но вот это как раз мне и страшно.

– Я не понимаю…

– Это трудно объяснить, но… я попытаюсь. Люди любят по-разному. Одни ищут наслаждения и счастья для себя или прежде всего для себя. А другие, и я такой, жаждут радости только для любимого человека. Если он счастлив моей любовью – то и я счастлив. Если ему плохо – то мне хуже стократ.

– Как это хорошо!

– Но в том-то и дело, что я не уверен, что смогу принести вам счастье. Я страшусь, что вам со мной не будет так хорошо, как с другим. Хотя бы с этими молодцами, которые кружат над вами. Я не могу об этом не думать.

– Как это хорошо!

– Чем же это хорошо?

– Потому что тогда все в порядке.

– Почему ж все в порядке?

– Потому что все это неважно.

– Да как же, черт побери, неважно!

– Потому что я точно такой человек, как вы говорили. Если только вам будет со мной хорошо, так и мне будет хорошо. Если только вы будете со мной счастливы, так и мне больше ничего не нужно.

– Если бы это была правда. Ах, если бы вы не обманывали меня и себя… Ведь ничего неизвестно. Ведь мало ли, может быть, это, не знаю, в каком-то смысле и судьба?.. – в сильном волнении сказал Луис.

Луна медленно опускала веко, гася свой свет.

– А жениться на мне не обязательно. Пускай это место и послужит могилой моей чести.

Стало совсем темно, чтобы ничего не было видно.

Но вот сквозь длинную щель в лучах горы и долы осветила заря. Послышались вздохи и зевки просыпающихся поклонников, блеяние коз и первые, еще сонные, стенания.

– Санчо!

Это кричала Санчика. Она подошла к погасшему костру, делая вид, что не замечает спящих Луиса и Альдонсу.

Луис и Альдонса одновременно повернулись на другой бок, как супруги, привыкшие спать на узкой постели, или как любовники, для которых и широкое поле – тесное ложе любви.

– Санчо! – кричала Санчика.

– Мы спали! – проснулся Луис.

– Солнце мое, – проснулась Альдонса.

Луис повернул ее к себе.

– Светло.

– Все спят.

– Здесь Санчика.

– Она не видит.

– Вижу, – возразила Санчика.

Из-за пригорка показался хмурый Санчо.

– Я за тобою, отец. Видишь, ты уже не нужен здесь.

Сходились озябшие поклонники. При виде Альдонсы и Луиса остолбенели.

– В чем дело?..

– Что такое? Кто такой?

– Да смотрите же, кабальеро!

– Эй, все сюда!..

– Надо им сказать, – решила Альдонса.

– Кабальеро, произошла неприятность, – сказал Луис.

Поклонники стояли плечом к плечу, как в строю.

Альдонса встала, закалывая волосы.

– Я была ему женою в эту ночь.

– Не надо так говорить, Дульсинея, – сказал поклонник.

– Всю ночь я была ему женою.

Поклонник обратился к Луису:

– Дульсинея шутит?

– Нет.

– Уж не хочешь ли ты сказать, что опозорил ее?

– Если вам кажется, что это позор, то считайте так.

– Не хочешь ли ты сказать, что под покровом темноты лишил Дульсинею чести?

– Я сама просила его. Я сама выбрала его из всех. Кто запретит мне любить того, кого я хочу?

Поклонники молчали.

– Никто из вас не может распоряжаться мною. Никто не может меня судить. Никому не давала слова.

Поклонники стали говорить между собой – негромко, не рассчитывая на то, что она их поймет:

– Вот кто был для нас символом чистоты и верности.

– Вот на кого молилась молодежь.

– Опорочила достоинство испанских женщин.

– Втоптала в грязь.

– Грешно презирать народ, но я всегда говорил: крестьяночки – это прелестно, но – предпочтительнее в своем амплуа.

– Народ здесь ни при чем.

– Завтра мальчишки будут носиться по улицам Толедо и орать, что Дульсинея оказалась потаскухой.

– Гулящая девка.

– Распутная тварь.

Тогда тощий Луис ринулся на врагов. Поклонники, словно этого только и ждали, загоготали, заулюлюкали и принялись швырять его один к другому, другой к третьему, и он летел, кувыркался и бежал стремглав, как слепой, вытянув перед собой длинные руки, чтобы получить злобную зуботычину и, крутясь, лететь обратно.

– Вероотступники! – вопила Альдонса. – Богомерзкие твари! Низкопробная чернь!..

Поклонники швырнули Луиса на землю и угрюмо стояли над ним.

Санчо наклонился, привычно ощупал его.

– Выше голову, государь мой… Все, кроме смерти, поправимо. Возблагодарите Бога за то, что Он послал вам такое же злоключение, какие то и дело посылал Дон Кихоту.

Луис сказал голосом слабым и глухим, как бы доносившимся из подземелья:

– Дульсинея… Тобосская… самая прекрасная женщина в мире. А я… самый несчастный человек на свете. Но мое бессилие… не должно поколебать эту истину.

Альдонса упала ему на грудь.

– Как хорошо ты это сказал.

– Бог сражений допустил, чтобы меня постигла подобная неудача, – сказал Луис почти в бреду.

– Ты ринулся на них как молния!

– Я ринулся?

– Еще как! Но их было много, а ты один.

– Их было… много.

Альдонса стала приводить в порядок растерзанного Луиса.

– Мы уйдем отсюда. Мы далеко пойдем, Санчо. Тебе будет трудно с нами.

– Далеко мне не дойти, – согласился Санчо.

– Да и денег нет. Вдвоем как-нибудь перебьемся, а втроем…

– Втроем трудно.

– К тому же и дочка у тебя.

– Кто же и последит за ней, как не я.

– Но где нам еще отыщется… такой рассудительный, дальновидный… добродушный и преданный человек… как Санчо Панса. Да и я… привык уже к нему, – сказал Луис.

Санчо сразу же принялся собирать пожитки.

– Благодарю вас, государь мой. Ты должна понимать, дочка, странствующий рыцарь без оруженосца… никто.

– Дороги обезлюдели, крестьяне пошли либо в нищие, либо в бандиты… Аристократы бродят по дорогам с ножами… Все, как могут, пробавляются за счет своих близких, и никто не хочет заниматься делом… Обрати внимание, верный и преданный мне оруженосец, как мрачна эта ночь. Она может вселить ужас в любое сердце. Но все это лишь укрепляет мой дух, чтобы мстить за все обиды и утеснения, чинимые бессовестными людьми, – говорил Луис.

Понурясь и заложив руки за спину, поклонники бродили вокруг. Они вздыхали и вполголоса ругались. Как это было не похоже на прежние любовные стенания! То тут то там слышалось: «О гнусн…», «О дьявольщ…».

Молодо, гневно на них напустилась Санчика:

– Стыдно смотреть на вас, кабальеро! И хотелось бы пожалеть, а не могу. Что привело вас сюда? Вы надеялись, что если станете поклоняться этой женщине, то и сами сделаетесь похожи на знаменитого и славного Дон Кихота? Потому что и он так же поклонялся ей? Да ведь он не ее любил, а только свою мечту! А вы видели ее каждый день, вы знали, что поклоняться тут ровным счетом некому! Что же вы теперь удивляетесь и ужасаетесь?.. Дома вас ждут юные невесты! Но вам нужно не свое, а чужое. Пусть подпорченное, но только чужое. Что же вы так горюете? Оно и оказалось чужое, а не ваше. Ведь она и оценить вас не смогла, не по уму ей это. Она только преспокойно выслушивала ваши стоны и вздохи, как будто они достались ей по праву!

Однако кабальеро, все как один, смотрели не на нее, а на Альдонсу. Она отерла платком запыленное лицо Луиса, затем она подколола ему изорванную одежду. И подняла его на ноги. Она смотрела на него то как мать, то как дочь.

Опираясь на Альдонсу и Санчо, Луис побрел прочь.

Поклонники хохотали и подсвистывали им вслед.

Происшествие, которого никто не заметил

Но сначала – пятнадцать женских портретов.

Женщина, которая смеется,

и которая задумалась,

и которая устала,

и еще, еще —

пятнадцать женских портретов,

в тишине.

Почему пятнадцать?

Можно девять или семнадцать: но такие, чтобы на них можно было смотреть с удивлением.

Мать была больна.

Она не привыкла болеть, поэтому испугалась и думала, что теперь уже никогда не встанет. Волосы ее, непричесанные, лежали на подушке, смотрела она виновато. Она должна бы сама ухаживать за дочерью и помогать ей, но вот вместо этого лежит и нуждается в заботе.

Дочери уже года двадцать три, хотя выглядит она моложе, потому что худенькая и смотрит еще невзросло. Она все время неопределенно улыбается, а кому – неизвестно, тому, кто случайно на нее посмотрит. Она некрасива – вот в чем дело. Зовут ее Настя.

Мать смотрит на нее и тоже улыбается и молчит. О том, что давно уже томит ее сердце, она говорить не может – дочь стесняется, не любит эти разговоры. Но если сейчас об этом не поговорить, то – когда? И она решается. Но начинает издалека:

– Ну, как там Валя?.. Все гуляет с мальчиками? – слабо спросила она.

Настя обрадовалась, что мать проявила интерес к легкомысленным вопросам жизни, и оживилась:

– У нее уже новый! Познакомилась просто в магазине. Я говорю ей: «Откуда ты знаешь, может, он бандит какой-нибудь!» А она мне говорит: «Ну да, он мне паспорт показал».

Мать хотела укоризненно покачать головой, но на подушке это получилось так жалко, что Настя испугалась:

– Мама…

Но мать прикрыла глаза в знак того, что все в порядке, собралась с силами и сказала:

– Кто знает… Вот так поищет, поищет кого-нибудь и найдет.

– Дай бог.

– Вот Катя – нашла?

Настя рассмеялась:

– Так она просто помешалась, в буквальном смысле слова! Сегодня позвонила мужу на работу, сказала, что он нехороший. Потом хотела позвонить и сказать, что он хороший, но все боялась и целый день плакала.

Мать возразила:

– Ну и что, а бывает так, что, наоборот, он больше любит, чем она…

– Конечно, бывает, – сразу согласилась Настя. – Хотя при существующей диспропорции – редко. Я только один случай знаю, это наша Нина Сергеевна.

Мать лежала с закрытыми глазами, и Настя подумала, что она заснула. Девушка посидела тихо, глядя в бледное лицо больной, и хотела было подняться, но мать, не открывая глаз, сказала:

– У тебя характер легкий, и весь вид у тебя получше…

Дочь насмешливо поджала губы и покивала головой. Но мать все лежала, не открывая глаз, и не видела, как она насмешливо покивала головой.

– Мама, я же просила, не надо об этом говорить… Есть такие, которые уже даже были замужем, разошлись и теперь ни за что не выйдут.

– Есть, – согласилась мать. – А все равно скажут, что их никто не берет.

– А кто скажет?..

Больная долго молчала: может быть, не было сил, может быть, не хотела больше раздражать дочь. Все же спросила:

– Что уж, и счастливых семей нет?..

– Почему, есть. Одна на тысячу!

– Вот у тебя и будет такая. Что же ты заранее отказываешься?

– Думаешь, у меня нет никого знакомых? – спросила Настя. – У меня есть. Правда, я не стану знакомиться прямо в магазине, как Валька это делает. Если бы я только захотела…

– Что же тогда все время дома сидишь? Гуляй, встречайся…

– Куда же я пойду, когда ты лежишь!

– Мне ты не нужна. Постучу в стенку – зайдет тетя Оля. Помнишь, ты рассказывала, что познакомилась с мальчиком? Погуляй пойди с ним, хочешь, приведи сюда. Вы посидите, а я полежу. И мне будет веселей…

Мать сказала это как бы между прочим, но Настя поняла, как это ей было нужно, чтобы сюда пришел хоть кто-нибудь и чтобы они посидели здесь, на глазах.

Она встала, надела пальто.

– Пойду позвоню.

– Монетка там, – показала глазами мать.

Настя взяла с этажерки монетку.

Мать смотрела на нее беспокойно.

Настя причесалась и немножко подвела губы. Потом она достала туфли на высоких каблуках, постояла в них, что-то соображая, сняла и надела старые, уличные.

– Может быть, его еще нет дома, тогда я сразу и приду.

– Придешь, придешь, – согласилась мать и вздохнула. Настя вышла на улицу.

Это был тот час, когда рабочий день уже кончился, а вечер еще не начался. Все торопятся, и мало кто смотрит в лица встречных. Этот час словно и сам сознает свое служебное подчиненное значение и торопится пройти. Только небо по незнанию распорядка дня именно в это время в Ленинграде тихо и сумрачно пламенеет – непонятно для кого.

Странно чувствует себя в этот час человек, который не знает, куда идти. Настя нерешительно постояла у пустой будки автомата, но не стала звонить и пошла дальше. Она шла медленно и видела все. Хорошенькие девушки, забыв на время о своей внешности, нетерпеливо ждали троллейбуса, молодые люди рассеянно на них косились. Женщины замужние, семейные – это бросалось в глаза – забегали в магазины. Настя провожала их взглядом независтливым, но уважительным. Природа оказалась к ним щедрее, значит, они того стоили. А некоторых ждали на углу, и они дальше шли вместе.

Настя зашла в парадное, где был телефон-автомат. Опять поколебалась, но набрала номер. Правда, тут же ей захотелось повесить трубку, потому что в подъезд вошла молодая пара, а ей не хотелось говорить при посторонних. Но было уже поздно, абонент снял трубку.

– Шурик? – весело спросила Настя. – Здравствуйте, это Настя.

– Привет, – сдержанно ответил Шурик.

– Как жизнь? – весело спросила Настя.

– Ничего, – неопределенно ответил Шурик. – А кто говорит? Не понял.

– Настя, Настя! – весело воскликнула она. – Вы что же забыли? Ай-яй-яй!..

– Почему забыл? Я не забыл.

– Мы на вечеринке встретились. У Вали, помните?

– У Вали?

– Не у Вали, а Валя там была. А я была с Валей, ее подруга. Ну – Валя, помните?

– Вы Валина подруга? – оживился Шурик.

Настя отвернулась от молодой пары, стоявшей в ожидании, и прикрыла собой трубку.

– Ну да! Вы мне телефон дали и сказали – обязательно позвоните. Вот я и звоню.

– А, – без особой радости сказал Шурик, – понятно.

– А что вы сейчас делаете? – весело спросила Настя.

– Сейчас? – в затруднении спросил Шурик.

– А я как раз свободна. Думаю, давай позвоню. Может быть, пойдем, прогуляемся немножко по улице, погода хорошая…

– Что же вы раньше не предупредили, – сказал Шурик, – а теперь я как раз не могу.

Молодой человек, который ждал со своей приятельницей, постучал монеткой по стене.

Настя закивала ему головой и сказала в трубку:

– Шурик, вы мне нужны, у меня к вам дело. Надо поговорить. Я звоню из автомата, тут ждут. Приходите в садик у Казанского собора, вам удобно?

Все это она проговорила кокетливым голосом и повесила трубку.

Избегая юмористических взглядов ожидавшей пары, она неторопливо вышла из подъезда.

Однако на улице она сразу заторопилась. Чтобы быстрей добраться до места, она пробилась поперек толпы, которая двигалась по тротуару, и побежала краем мостовой.

Шурик уже ждал ее, медлительно прохаживаясь перед садиком. Вид у него был не по возрасту серьезный, только ростом он маловат, даже чуть пониже Насти.

Он не спеша подошел, улыбнулся и, слегка отведя локоть, словно собирался стукнуть по рукам, солидно поздоровался.

– Ну, здорово.

– Здравствуйте.

– Мы что, на вы или на ты? Что-то не помню.

– На ты, конечно, на ты!

– Ну, что там у тебя стряслось? Давай. – Настя удивленно вскинула бровки.

– Что же мы, так и будем здесь стоять? Пошли.

Они пошли по улице. Шурик шел медленно, слегка переваливаясь, как моряк на палубе. Настя попыталась приноровиться к нему, но у нее не получилось, и она взяла молодого человека под руку.

– Можно?

Теперь было неудобно идти им обоим.

Несколько сбитый с толку, Шурик спросил еще раз:

– Ну так что у тебя там? Говори.

Настя посмотрела на него длинно, загадочно, потом вдруг быстро смешно поморгала ресницами. Это был единственный пока освоенный ею способ кокетства.

Все это, однако, не подействовало на Шурика никак.

– Мне вообще-то заниматься надо, – сказал он.

– Заниматься, – усмехнулась Настя. – Нельзя все время заниматься, так и жизнь пролетит, не заметишь.

Шурик покосился на демоническую женщину и решил реабилитироваться:

– Может, сходим в кино?

– Можно, – легко согласилась Настя, но тут же, взглянув на рекламу, возразила:

– Хотя это я уже смотрела. Ничего картина, смотреть можно.

Они прошли еще немного, Настя, как могла, продолжала беседу:

– А ничего мы тогда погуляли, правда?

– Нормально погуляли.

– А Валю помните? Интересная девушка, правда? А вот странно, мальчишки у нее все какие-то неинтересные. Я ей говорю: «Посмотри, у него вешалки нет, от него водкой пахнет!» Не знаю, вот ты – совсем другое дело, всегда аккуратный, от тебя не водкой, а конфетами пахнет…

Не зная, принять ли эти слова за комплимент, Шурик промолчал.

– А теперь сказать правду? Никакого у меня к тебе нет дела. Просто у меня было такое настроение, и я решила тебе позвонить. И я рада, что позвонила.

Судя по всему, Шурик не был особенно рад этому. Но, стараясь быть вежливым и крепким парнем, он сказал:

– Что же, может, пойдем тогда потанцуем?

– Пойдем, – сразу согласилась Настя, но тут же спохватилась:

– Хотя я не одета…

Шурик взглянул на ее туфли, пожал плечами.

– А то пошли к нам! – нашла выход Настя. – Правда, что нам ходить по улице, мерзнуть, а? И все равно я долго не могу, у меня мама больна. А так – посидели бы, я чай поставлю, мама у меня тихая, она не будет нам мешать.

Настя поняла, что ее предложение не слишком обрадовало Шурика, она оставила свой легкомысленный тон и попросила его жалобно, горячо:

– А то хочешь, зайдем к тебе за книжками, возьмем, и ты будешь у нас заниматься, у нас тихо. Ты на меня не злись, что я в таких туфлях, у меня есть на высоких каблуках, просто я не захотела…

Вот этого ей говорить не надо было. Шурика обижали любые, даже самые отдаленные намеки на его рост.

– А что это ты вдруг ко мне обратилась? Если ты со мной даже туфли на высоких каблуках не можешь использовать!

– Не обижайся, Шурик, я ничего плохого не думала, честное слово! Хочешь – посидим у нас полчаса, и ты пойдешь. И я тебя провожу…

Шурик остановился и высвободил руку.

– B кино ты не хочешь, на танцы не хочешь, гулять по улице ты тоже не хочешь, тогда спрашивается – зачем ты вытащила меня из дому? У меня есть свои дела, я занимался. Для того чтобы сидеть возле твоей больной матери? Зачем я нужен твоей больной маме? А вот ты, вместо того чтобы звонить кому попало по телефону, лучше бы действительно с ней посидела. А в другой раз имей в виду: какой я ни есть, но если понадобится, то я уж и сам кого-нибудь найду, с кем мне провести время…

Наверно, он сильно обиделся, потому что не простился с Настей и, быстро переваливаясь, пошел назад.

Настя махнула ему вслед кулаком и побежала краем мостовой в другую сторону.

Она влетела по лестнице и позвонила в дверь. Ей открыла девушка в пальто.

Это была Валя. Она сразу напоминала о том, что не так давно кончилось лето. У нее еще не сошел загар, и в лице не исчезло летнее, готовое к знакомствам легкомыслие.

– А я к тебе, – растерялась Настя. – А ты куда?

Валя отчего-то смутилась.

– Понимаешь, какая история. Тут прорезались двое мальчиков, я хотела с тобой договориться, а тебя как раз не было, я взяла и договорилась с Людкой, так что теперь нас четверо, прямо не знаю…

Настя не обиделась на это. Кто виноват в том, что она не производила впечатления на мальчишек? Она и сама не стала бы портить компанию подруге.

– А что оправдываешься? – засмеялась она. – Ты же знаешь, что я не любительница таких компаний. Хотя… Знаешь что? Давай я тоже пойду. У мальчишек всегда есть товарищи, пускай приведут кого-нибудь третьего.

– Третьего?.. – Валя мельком оглядела ее и неуверенно сказала: – А что, это идея. Пошли, – решила она.

Люда и два молодых человека стояли на углу.

Люда была почти так же хороша, как Валя. И молодые люди на редкость симпатичны.

Едва к ним подошла Валя, как они покатились от смеха. И она занемогла от смеха, еще не разобравшись толком, в чем дело. Только Настя здесь была немного некстати. Среди них заметней, что она некрасива, несвободна, невесела. Хотя она и старается, смеется.

– Познакомьтесь, это Настя, – сказала Валя. – Мальчики, а ну-ка полистайте свои телефоны, нам нужен еще один.

Поставленная задача привела их в замешательство. Но надо, так надо: они стали совещаться.

– Коле позвоним? – спросил один, взглянув на Настю.

– Ну его к шуту, он не пойдет.

– А кто же тогда? Серега?

– Серега сейчас не может…

Это звучало загадочно и, очевидно, означало, что у Сереги есть девушка.

– Ну давай решать, быстро.

– Не знаю. Виктор?

– Ты что!..

Тут Валя разозлилась:

– Решайте этот вопрос как-нибудь между собой.

Молодые люди продолжали совещание, несколько уединясь.

Настя жалела уже, что поставила всех в трудное положение. Молодые люди никак не могли найти, кого бы ей принести в жертву, а девушки были вынуждены ждать, стоя на ветру.

– Валька! Что я делаю, всех морочу, а сама забыла, что я сегодня не могу! – сказала она.

– Брось трепаться. Мальчики!

– В таких случаях надо заранее предупредить. Сразу так трудно.

– Нет, правда, ребята, ничего не нужно, я просто не могу. Я ухожу!

Валя сказала ей:

– Хочешь, я с тобой пойду?

– С ума сошла! До свидания, товарищи, счастливо повеселиться.

И оттого, что она таким образом сразу упростила положение, все стали прощаться с ней радостно и сердечно.

Настя быстро пошла прочь и, один только раз оглянувшись, увидела, как четверо, держась под руки, переходили дорогу и машины почтительно выстроились перед ними в ряд.

Настя посмотрела на светящиеся часы, было около девяти.

Люди уже никуда особенно не спешили. Они шли из кино или в гости.

Теперь, казалось, одна Настя торопилась. Она бежала краем мостовой, скорей, скорей. Ей нужно было найти человека, который бы помог ей. Не может быть, чтобы она не нашла. Но надо торопиться, уже поздно…

Она позвонила в дверь.

Ей открыла Катя. Это была самая близкая, самая верная подруга. Катя немного старше Насти. Она из тех женщин, которые способны только на сильные чувства. И лицо ее невольно выражало эти чувства независимо от обстановки. Она могла быть веселой в больнице, угрюмой в цирке.

– Что с тобой? – встревожилась Настя.

– Леша уезжает, – сказала Катя и, не оглядываясь, пошла назад в комнату.

Настя заторопилась за нею.

– Куда уезжает?

– В командировку, – на ходу ответила Катя. – Запускают его объект.

– Надолго?

– Как пойдет дело…

Леша собирал в папку свои деловые бумаги. Он был, напротив, очень оживлен. Видимо, он хотел поднять настроение своей жены, однако именно это больше всего ее беспокоило и вселяло неясные подозрения.

– Ах, Настасья, ах, Настасья, отворяй-ка ворота! – спел он, когда Настя вошла в комнату.

– Что ты развеселился? – спросила Катя, укладывая чемодан. – Ты вон опаздываешь, еще вещи не сложены.

– Спешащий человек без чувства юмора страшен, – возразил Леша.

– Посиди, Настя, сейчас я его отправлю, мы с тобой поговорим… Ну а что ты там будешь делать по вечерам? – озабоченно спросила Катя. – Тебе же будет скучно.

– Вечером я пойду в кино.

– С кем?

– Один.

– Один? – удивилась Катя, всем своим видом показывая, как нелепо идти в кино одному.

– А я пойду один, – твердо повторил Леша.

– А почему бы тебе не пригласить какую-нибудь девушку? Ты же знаешь, что я тебя не ревную. А если ты захочешь пойти в ресторан? Просто поужинать и выпить рюмочку. Ты должен обязательно кого-нибудь пригласить.

– А я пойду один, – не сдавался Леша.

– Почему бы тебе не пригласить вот эту, Веру Григорьевну, о которой ты говорил.

– Катя, она старая!

– Ну сколько ей?

– Семьдесят, восемьдесят, не знаю.

– Вот и врешь, она была бы уже на пенсии…

Леша сунул свою папку в чемодан, повернул к себе жену:

– Катенька, я уезжаю всего на неделю, ты должна здесь жить нормальной жизнью, ты советский человек, у тебя есть обязанности!

– Тебе уже пора… – Они обнялись.

– Иди, иди… Знаешь, Настя, я его никогда не провожаю, я не могу возвращаться с вокзала домой.

Леша попрощался с Настей, взял чемодан.

– Мы ничего не забыли? – волнуясь, спросила Катя. В прихожей они еще раз обнялись.

С площадки крикнула вниз, на лестницу:

– Как только ты меня вспомнишь, обещай, что ты сразу поешь!

Она вернулась в комнату, постояла, огляделась.

– Ну вот…

Она обернулась к Насте, спросила:

– Почему так приятно обожать одного человека? Вот Валентин, его товарищ, или Саша – они для меня не существуют, хотя на своем месте они, может быть, хороши. Как мне повезло, что я сразу поняла, что он – это он!.. Два человечка у меня есть, он и ты.

– И у меня два человечка, ты и мама… Мама болеет. Она хочет, чтобы я привела домой какого-нибудь ухажера, тогда она успокоится. Ты же знаешь, у меня тут ресурсы незначительные. Что делать? Дай мне твоего братишку, я его приведу, пускай посидит.

– Брось ты, он влюбился! Я его даже начала уважать. Сейчас это не так часто случается. Сейчас, если мужчина утруждает себя объяснениями в любви, ему надо ставить памятник… Что же с тобой делать, горе мое! Может, сходишь к Нине Сергеевне, у нее сегодня гости. Может, с кем-нибудь познакомишься? Только надо приодеться. Давай-ка…

Она стянула с Насти платье, достала свое.

– Господи, такую девочку не любить, вот охламоны! Теперь прическа. Надо что-то придумать, а то ты похожа на Коперника.

Занялись прической.

– Одно только прошу тебя – не влюбляйся. Любовь – это помешательство. Только когда два помешательства пересекутся – тогда получается счастье. Но это редкость, об этом потом двести лет пишут книги.

Отошла, оценила прическу.

– Получше. Туфли. Какие хочешь? Ты посмелей, будь гордая. Они не то чтобы любят гордых, но удивляются. Наверно, думают, неспроста, что-то там есть.

Настя надела туфли, прошлась. Катя осмотрела ее, ругнулась:

– Вот гады, а? Ну что им еще нужно? Ладно, иди завлекай.

Настя снова бежит краем мостовой, села в троллейбус.

Ей открыла дверь Нина Сергеевна, медлительная женщина лет сорока, которая уже сильно тревожится за свою внешность.

– Молодец, что пришла, у нас гости, раздевайся, – сказала она Насте и, пока Настя снимала пальто, подошла к большому зеркалу.

– Может, не стоит? – спросила Настя.

– Идем, идем.

Она привела Настю в комнату и громко сказала:

– Товарищи, это моя подруга по работе. А это – друзья моего мужа. Ну ладно, общий поклон, и садись. – Она переставила тарелки и усадила Настю. – Муж, покорми ее.

Константин Петрович обернулся, улыбнулся и тут же забыл о Насте. Она была рада этому, она стеснялась, когда на нее обращали внимание.

Настя сразу поняла, что цель, с которой она пришла, здесь была невыполнима. Константин Петрович и сам был немолод, а гости его были все старики. Это были разумные, уверенные в себе старики, которые внушали уважение. Они попивали вино и беседовали – мирно, неторопливо, с удовольствием выслушивая друг друга до конца.

– Иными словами, Рассел утверждает, – сказал один старик, – что такой комплекс состоит из ингредиентов, большинство которых может быть членом многих других комплексов.

– Естественно, – сказал другой старик.

– Весьма зыбкое рассуждение, – сказал третий старик.

– Рассел – идеалист, – сказал кто-то из глубины комнаты, и старики весело и вежливо посмеялись.

Настя посмотрела уже с тоской на дверь, но Нина Сергеевна в это время кого-то к ней подвела, договаривая:

– …ее танцевать.

Это был молодой человек, который, судя по всему, уже крепко выпил.

– Я плохо танцую, – сказала Настя.

– Я тоже, – ответил он и пошатнулся.

По голосу это был тот, кто сказал, что Рассел идеалист.

Старики задвигали стулья и столы, уважая тот факт, что кто-то на свете еще танцует. Они, впрочем, тут же забыли о танцующих и продолжали свой разговор.

– Рассел – это борец за мир? – спросила Настя своего партнера.

– Борец.

Они благополучно дотанцевали, правда, когда пластинка кончилась, тот все еще продолжал танцевать.

– По-моему, я немного упился, – сказал Настин партнер. – И я теперь понял почему. Старики чокаются и ставят, а я чокаюсь – и выпиваю. Я не сразу это заметил.

Настя усадила его на стул и сказала:

– Вот и все. Я пошла.

– Я вас не пущу, – неубедительно сказал молодой человек.

– У меня мама больна, мне надо домой, – объяснила ему Настя.

Партнер поднялся.

– Тогда я вас провожу.

– Вы же пьяный. Сидите себе.

И быстренько, чтобы ни с кем не прощаться, пошла в прихожую. Однако, когда она уже надела пальто, туда выбрался партнер.

– Где мое пальто? – спросил он.

– Зачем вам пальто, вы на ногах не стоите!

– Мне все равно здесь надоело, я ухожу.

Настя внимательно посмотрела на него.

– Ну, давайте выйдем, там будет видно. Это не ваше пальто?

– Мое, – сказал парень, но, надев его, покачал головой. – Нет.

Потом сунул руку в карман, достал какую-то бумажку и переменил мнение:

– Мое.

Они вышли на улицу.

– Вы где живете, далеко? – спросила Настя.

– Я вас провожу, – настаивал парень.

– Ну что ж, давайте попробуем. Вас как звать?

– Толя.

– Настя. Очень приятно.

Она помогла Толе взобраться в троллейбус. Там он задремал, но Настя разбудила его и вывела из машины.

У самой двери она повернула его лицом к себе, посмотрела серьезно.

– Мы зайдем ко мне. Вы меня сейчас понимаете?

– Понимаю.

– У меня больна мама, надо очень тихо. Мы попьем чаю, вы отдохнете и поедете домой. Но только условие – не разговаривать. Вы нетрезвый, мне будет неудобно перед мамой. Сидите спокойно, хорошо?

– Хорошо, – сказал Толя и попробовал обнять Настю. Но она оттолкнула его:

– Что это!

Толя виновато понурился.

– Ну ладно, я не обиделась, – сказала Настя и отперла дверь.

В прихожей она помогла Толе снять пальто, спросила:

– У тебя расческа есть?

Он достал расческу. Настя взяла ее, причесала Толю по своему вкусу. Он стал поскромней и попроще, чем был на вечеринке. И вообще он выглядел неплохо. Настя была довольна.

Направляя Толю, чтобы ничего не задел, Настя ввела его в комнату.

Мать не спала: у ее постели сидела соседка, тетя Оля.

Мать посмотрела на дверь и одобрительно улыбнулась, но так, что это могла заметить только дочка. В маминых глазах появилась даже надменная гордость, но такая, что ее могла заметить только тетя Оля.

– Вот и хорошо, – сказала тетя Оля. – Дочка пришла с молодым человеком, теперь вам будет весело, я могу идти…

Она вышла в прихожую, потрогала Толино пальто – хорошее пальто – и, в душе пожелав девушке счастья, пошла к себе.

А Настя и Толя сидели за столом, пили чай.

– Там было так весело, – рассказывала Настя. – На вечеринках редко бывает весело, а сегодня прямо очень хорошо, правда, Толя? – И не дожидаясь ответа: – И никто не напился, и рано разошлись… Да, я же не познакомила вас! Это – Толя, а это моя мама.

Толя привстал и кивнул матери по уговору молча.

– Вы сидите, – сказала мать. – А я сплю. Мне спать – главное лекарство.

И закрыла глаза. Но из-под прикрытых век она долго смотрела на молодых.

Они пили чай молча, видно, уже наговорились или не хотели ей мешать.

Толя был тихий, скромный человек. Это мать больше всего ценила в людях.

Он что-то хотел сказать, но Настя приложила палец к губам, – так и не сказал. Вежливый парень, скромный. И слушается ее, это хорошо.

– Толя, ты спишь, – сказала Настя. – Отправляйся-ка лучше домой, пойдем.

Они вышли в прихожую.

– Я, кажется, здорово сегодня надрался, – сказал Толя, застегивая пальто.

– Ничего, все хорошо, – шепнула ему Настя и поцеловала в щеку. – Домой доберешься?

– Как-нибудь.

Она вывела его на лестницу.

Толя вдруг обернулся, сказал серьезно и трезво:

– Спасибо, Настя.

– За что!

– Вы знаете – Нина Сергеевна вам, наверно, сказала, – у меня неприятность по работе, довольно активное невезение. И вы так меня пытались утешить, так деликатно… Вы хороший человек.

Насте захотелось погладить его по голове. Она смотрела на его голову и не решалась. Но потом подумала, что он все равно пьяный, – и погладила.

– А как мы встретимся? – спросил он.

Настя пожала плечами, словно и не думала о том, словно ее и не заботил этот вопрос.

– Мы должны встретиться, это обязательно, – повторил Толя. – Я вам позвоню.

– A у меня телефона нет.

– Тогда вы мне позвоните, я вам запишу номер.

– Не надо, – быстро сказала Настя.

– Почему?

– Ну, не надо.

– Нет, я все-таки напишу.

Он достал из кармана газету, написал на ней номер телефона и отдал ей.

Она проследила, как он спустился по лестнице, и вернулась.

– Вежливый парень, – сказала мать. – Скромный.

– Хороший, – согласилась Настя.

Она придвинула к изголовью матери стул, поставила ей на ночь воду.

– Капли принимала?

– Пила, пила, ложись.

Настя погасила свет.

– И давно ты с ним дружишь?

– Давно уж, не помню…

– Что ж он не заходит?

– Стесняется.

– Ты скажи ему.

– Скажу.

Настя лежала у окна, слабо освещенная уличным фонарем, с открытыми глазами. Она смотрела рассеянно прямо перед собой. Просто на стену.

А на стене висела картинка, иллюстрация к сказке Пушкина о мертвой царевне.

На эту картинку тоже падал с улицы свет, поэтому она была ясно видна, она и сама как будто светилась. На ней было изображено, как на шести чугунных цепях «во мгле печальной гроб качается хрустальный, и в хрустальном гробе том спит царевна мертвым сном».

Художник учел указание поэта, что «она как под крылышком у сна так тиха, свежа лежала, что лишь только не дышала», и такою ее нарисовал.

Настя усмехнулась и подумала: «Была бы я такая, вот было бы здорово!»

Подумать так заставили ее обиды и огорчения этого дня. Мы даже услышали эти слова, как будто она их сказала.

На улице проехала машина. Потом хохоча прошла какая-то компания – может быть, те четверо? Или другие?

Потом фонарь на улице погас, в комнате стало совсем темно.

ДВА ВИТЯЗЯ – НЕМОЛОДЫЕ, УСТАЛЫЕ, ТОПОРИКИ НА ПЛЕЧО – СТОЯЛИ НА СТРАЖЕ У ВХОДА В КАМЕННУЮ ПЕЩЕРУ.

ИЗ ТУМАННОЙ ЕЕ ГЛУБИНЫ ВДРУГ ВЫЛЕТЕЛИ СOHНЫЕ, ЧЕМ-ТО ВСТРЕВОЖЕННЫЕ ПТИЦЫ.

СТОРОЖЕВЫЕ ПЕРЕГЛЯНУЛИСЬ, ПОМЯЛИСЬ, ЗАГЛЯНУЛИ В ПЕЩЕРУ.

НА ШЕСТИ ЧУГУННЫХ ЦЕПЯХ ПОКАЧИВАЛСЯ ХРУСТАЛЬНЫЙ ГРОБ. ОН БЫЛ ПУСТ…

ВИТЯЗИ ПОСТОЯЛИ В РАСТЕРЯННОСТИ, ПОТОМ, НИ СЛОВА НЕ ГОВОРЯ, ПОБЕЖАЛИ К СВОИМ КОНЯМ, ОТВЯЗАЛИ ИХ ОТ ДЕРЕВЬЕВ, ВСКОЧИЛИ В СЕДЛА И ПОСКАКАЛИ, РАЗБРЫЗГИВАЯ ЛУЖИ. ВЕТВИ ХЛЕСТАЛИ ИХ ПО ШЛЕМАМ.

ВДАЛЕКЕ ЗАБИЛ КОЛОКОЛ.

В комнате тем временем стало светлее, и мы начали различать постель и лежащую на ней девушку.

Это была не Настя.

Это была девушка, в точности подобная красавице, изображенной на иллюстрации. Она спала, и легкое напряжение мысли виднелось на ее лице.

– Ах, если бы я была такая! – все еще думала она. Но она была уже такая.

Наступило утро.

Девушка открыла глаза. Она словно бы чему-то удивилась и, привздохнув, произнесла:

– Как же долго я спала!

Приподнявшись на постели, она посмотрела на мать – та еще спала, на будильнике – было около девяти.

Она оделась, пригладила руками волосы. Она боялась опоздать на работу. И все-таки все делала немного медленней, раздумчивей, чем обычно, словно позабыла, где что находится.

Она плеснула в лицо холодной воды из-под крана, поставила матери завтрак на стул, чтобы съела, когда проснется, а сама есть не стала.

На улице светило солнце. Все спешили и, как водится, особого внимания друг на друга не обращали.

Но тут Настя начала замечать некоторые странности.

Мужчина, стоявший перед нею в ожидании автобуса, посмотрел на нее, чему-то удивился и пропустил без очереди.

– Что вы! – смутилась Настя, но прошла.

Едва она начала искать монетку, чтобы бросить в билетную кассу, как сидевший неподалеку немолодой уже человек улыбнулся ей и, тоже чем-то удивленный, уступил ей место.

– Что вы, что вы! – растерялась Настя, но села.

Она заметила, что на нее смотрят пассажиры. И мужчины и женщины, и молодые и пожилые, и все словно бы чем-то немного удивлены.

Она мельком оглядела свое пальто, поправила шапку – все было в порядке. Но на нее все равно смотрели. Тогда она взглянула в окошко, чуть прижмурясь, чтобы увидеть отражение в стекле. Отражение было неясное и странное. Она немного отодвинулась, чтобы увидеть яснее… Она пошевелилась, и отражение пошевелилось. Она повернула голову – и отражение повернуло голову. Она оглянулась на пассажиров – они смотрели на нее еще более удивленно.

Она встала и заторопилась к выходу.

– Простите, пожалуйста… Простите, пожалуйста… – говорила она, и ее быстро пропускали.

Выскочив из автобуса, она нерешительно подошла к стеклянной витрине. Здесь отражение было почти совсем ясное. Она побежала по улице и зашла в магазин шляп.

– Простите, пожалуйста, – сказала она какой-то женщине, оттолкнула ее и посмотрелась в овальное зеркало.

Она потрогала себя за щеку – цвет лица был настоящий. Она потрогала ресницы – стрельчатые ресницы были свои.

Она вышла на улицу и медленно пошла, сама не зная куда.

Часы показывали уже бог знает что, на работу она опоздала. Да она и не могла явиться в таком виде. Что это? Кто это? Она ли это?..

Она зашла в будку автомата, позвонила.

– Яков Алексеевич?! – слабым голосом спросила она. – Здравствуйте, это я, Настя.

Яков Алексеевич стоял у стола, прижимая плечом телефонную трубку. Вместо правой руки у него был протез. Левой он подливал чернила в подушечку для печати.

– Слушаю тебя, Настя.

– Яков Алексеевич, у меня мама совсем разболелась, дайте мне за свой счет на несколько дней. Яков Алексеевич, я у вас никогда ничего не просила…

– А, черт, – поморщился Яков Алексеевич, но согласился: – Ладно, только недолго. Вернешься – оформлю.

– Спасибо, Яков Алексеевич.

– Матери привет, – сказал он на прощание и повесил трубку.

Настя вошла в кабинет врача.

Заполняя карточку предыдущего больного, врач спросил ее:

– Что у вас?

– У меня нервное, – сказала Настя. – Мне иногда кажется, что я…

Врач поднял голову, посмотрел на нее и словно бы забыл вдруг, что следовало делать дальше.

– Где-то я вас видел, – сказал он.

Настя пожала плечами.

– Не знаю.

– Садитесь, – оживился врач.

Настя села на стул, он сел напротив нее.

Он немного оттянул ей веко и отпустил… Но, глядя в ее глаза, опять забыл, зачем это сделал.

– Пожалуйста, ногу на ногу, – встряхнувшись, попросил он.

Врач хотел стукнуть ее молоточком по колену. Женщина была спокойна, строга и прекрасна. Он опять немного забылся, а Настя, стыдясь, одернула юбку.

– Все в порядке, – вздохнул врач. – Вы просто переутомились, вам надо отдохнуть.

– Спасибо.

Настя поднялась и пошла из кабинета.

Врач пошел за ней.

– Если вам нужен санаторий, я могу написать направление.

– Спасибо, не надо.

Врач нагнал ее.

– Виноват, может быть, хотите записаться в плавательный бассейн? У меня как раз есть возможность.

– Спасибо, не надо.

Настя вышла на улицу.

Врач тоже вышел прямо в халате, остановился и долго смотрел ей вслед.

Она вернулась домой, постояла у двери не раздеваясь. Потом решилась и вошла в комнату.

Мать открыла глаза, увидела ее, испугалась:

– Ты что?..

– Я?

– Почему на работу не пошла?

– Мне отгул дали.

– Сама попросила или сами дали?

– Я попросила, а Яков Алексеевич дал. – Мать успокоилась, залюбовалась дочкой: – Красавица ты моя!

Значит, для матери она осталась прежней? Или для нее Настя всегда была такой?..

Она прошлась по комнате, взглянула на себя в зеркало.

– Где ты там? – спросила мать.

Настя подошла к матери.

– Отгул – это хорошо. Придется тебе поработать за меня. А то прибегал Моргунов и пилил, что он нам дал площадь, а я не работаю.

– А я уберу, – сказала Настя и стала надевать материны валенки.

Она, не отрываясь, глядела в небольшое зеркало, надевая валенки.

Она смотрела в зеркало, завязывая белый фартук.

Она вышла на лестницу и, прислонясь к стене, постояла здесь в полумраке. Но услышала чьи-то шаги и заторопилась. Достала из кладовки ломик и фанерный совок и, мягко переступая валенками, вышла на улицу.

Снег лежал всюду, где положено и где не положено.

Что-то важное и грустное есть в первых зимних снегах. Они напоминают нам о прошлых зимах, которые были совсем иными, а снег был точно такой же.

Настя вскинула голову и обвела взглядом верхние этажи домов.

Их освещало солнце. На подоконниках лежал розовый свет, и трубы были розовые.

Оказалось, что несколько человек смотрят на нее. Мальчик смотрел на нее, стоя на подгибающихся коньках. Двое мужчин поглядывали на нее от газетного стенда.

Настя по своей привычке неопределенно улыбнулась им, мужчины смутились и быстро пошли своей дорогой. Настя улыбнулась мальчику – он покачнулся, замахал руками и поехал по тротуару.

Настя принялась сгребать снег.

Издалека, наклонясь вперед и неся перед собой опущенные руки, к ней поспешал человек в зимнем пальто.

– Вы за Плотникову? – спросил он, приближаясь.

Настя сделала вид, что только сейчас его заметила. Она ахнула и обернулась:

– Ой, напугали…

Но на Моргунова это не подействовало. Лицо его было иссечено сильными мелкими заботами.

– Вы за кого, – снова спросил он, – за Плотникову?

– Да, – мелодично ответила Настя, глядя на него.

И в морозном воздухе послышались звуки вальса из балета «Спящая красавица». Но они тут же смолкли, потому что Моргунов оказал:

– Ну тогда давайте убирайтесь, а то кто болеет, кто что. Если ей трудно, пусть скажет, возьмем другого, это для нас не проблема, мы площадью обеспечиваем.

Настя посмотрела на него длинным синим взглядом, вслед за чем поморгала ресницами.

И музыка снова зазвучала.

На этот раз Моргунов услышал ее. Но, не поняв, что она значит, переспросил:

– Что?..

Настя не ответила.

– Ну, вам-то здесь нечего делать. Без вас, без вас, гуляйте, веселитесь…

И отобрал у нее ломик и улыбнулся, как умел. И, сказав «эх!», принялся колотить лед, да так удало, что белые искры – до второго этажа.

Но тут же снова увял, потому что увидел кого-то на улице.

– А, черт, сейчас начнется.

Настя оглянулась. Сзади к ним подходил другой человек, в зимнем пальто. Он тоже торопился, но устремлялся вперед под меньшим углом, и в руке у него был портфель.

Моргунов, приподняв кепку, его поприветствовал:

– Здравствуйте, товарищ Коноплянников.

– Приветствую, – рассеянно ответил Коноплянников, глядя на Настю. – Трубы завез?..

– Что вы спрашиваете, – со сдержанной укоризной сказал Моргунов.

– А что с олифой? – спросил Коноплянников, глядя на Настю.

– И с олифой так же…

Коноплянников покрутил головой и улыбнулся, но почему-то не Моргунову, а Насте. Тем самым он как бы приглашал ее вместе посмеяться над этой комедийной ситуацией.

Настя вежливо улыбнулась.

Это взволновало Коноплянникова, и он засмеялся.

Настя тоже засмеялась.

– Что же смеяться-то, – обиделся Моргунов.

Но Коноплянников все хохотал и крутил головой. Глядя на Настю, он махнул ему рукой.

– Иди, выпишу тебе олифу.

– А трубы?

– И трубы, и трубы, иди!.. – Моргунов прислонил совок к стене.

– А ты – иди веселись, я сюда пришлю человека, – сказал он Насте и побежал обратно.

Коноплянников, все еще смеясь и вытирая глаза платком, спросил Настю:

– А вы что, новый дворник?

– За маму я, Плотникова тут работает.

– Плотникова, знаю, что-то помнится, – успокаивался постепенно Коноплянников. – Слушайте, я вас где-то видел!

Рядом с ними остановилась легковая машина. Оттуда позвали:

– Эй, Коноплянников!

Открылась дверца, и высунулся человек помоложе Коноплянникова, однако и значительней, и голос у него был ниже.

– Вам куда? Давайте подвезу.

– Мне? – спросил Коноплянников, потому что мужчина смотрел не на него, а на Настю.

– Разумеется, с дамой, – сказал тот.

– А мне никуда не надо, – улыбнулась Настя, – я здесь живу.

– Постойте, я вас где-то видел, – забеспокоился мужчина и вылез из машины. – Давай, знакомь.

– Это товарищ Тетерин, – уважительно представил его Коноплянников. – А это…

– Настя, – сказала Настя и сняла варежку.

Тетерин крепко пожал ей руку, живо и любопытно глядя в глаза.

– У меня конструктивное предложение. Не прокатиться ли нам?

– Куда? – испугалась Настя.

– Туда и обратно.

– Что вы, у меня мама больна!

– А мы пойдем к ней и уговорим.

Настя пожала плечами, подумала и согласилась.

Когда они вошли в комнату, мать так удивилась, что спросила:

– Кто там?

– Это я, мама. А это к нам, гости, – сказала Настя.

– Раздевайтесь, – сказала мать.

Тетерин и Коноплянников разделись.

– Садитесь, посидите, я вам не буду мешать…

Они сели к столу, и Настя с ними.

Мать сразу оценила Тетерина, его спокойную, сильную осанку и добротный костюм, и молодые еще года.

– Все болеете, мамаша? – спросил Тетерин.

– Болею, – счастливо ответила мать.

– Болеть плохо, – посочувствовал Коноплянников.

– Ничего, за мной дочка ухаживает. Такая дочка – и по хозяйству все умеет…

– Ладно, мама, – прервала Настя.

– Скромная, – договорила мать.

– Вот мы решили за это все покатать вашу дочку на машине, – сказал Тетерин. – Поедем медленно, прогуляемся.

– У них своя машина, легковая, – сказала Настя. – Но я предупредила, что я не могу.

– Почему же ты не можешь, что тебе дома сидеть, – сказала мать. – Насиделась уж, хватит.

Машина стремглав летела по снежным трубам улиц…

Потом она остановилась, и Коноплянников вылез.

Тетерин и Настя попрощались с ним, и он остался на улице. Он стоял с портфелем в руке, провожая их взглядом.

Они стремглав летели дальше.

Потом они еще раз остановились. Тетерин, ни слова не говоря, выскочил из машины, вбежал в подъезд, по обеим сторонам которого висели таблички с наименованием учреждений, и почти сразу же выбежал обратно, чем-то раздраженный.

Обежав машину, он занял свое место за рулем и погнал ее дальше.

– Как дети, ей-богу, ничего не могут самостоятельно, всем нянька нужна, – проворчал он.

Вскоре он еще раз остановил машину, на этот раз возле сберегательной кассы.

Мелькнув за стеклом машины, он скрылся в кассе и тут же выскочил оттуда, что-то на ходу засовывая во внутренний карман пиджака.

– Эх!.. – только и сказал он и снова погнал машину.

– Куда мы? – пугаясь, спросила Настя.

Не ответив, Тетерин включил радиоприемник. Оттуда забила такая странная музыка, что Настя сказала:

– Я хочу домой.

Тетерин рассмеялся.

– Да смотрите вы на дорогу! – крикнула Настя.

Тетерин и правда то и дело поворачивал голову к ней. Он оторваться от нее не мог. Он снял шапку, швырнул на заднее сиденье.

– Откуда это чудо на меня свалилось? За что? Кто вы, Настя?.. Вы – королева, вам надо носить царские одежды, почему вы так скромно одеты?

– А я не рассчитывала на массовый эффект, – засмеялась Настя.

– Что вы, я не в укор. Вы такая, как должно быть!..

– А это уж – уменье. Купишь вещь и стараешься сделать так, чтобы она выглядела хоть чуть дороже.

– Черт возьми, у вас трудно с деньгами? Настя! Мы друзья?..

– Не знаю, – улыбнулась Настя.

– Разрешите, я что-нибудь вам подарю.

– Не надо, я этого не люблю.

Машина остановилась, Тетерин выскочил, исчез в маленьком магазине цветов и появился с большим букетом в целлофане.

– Ой, что вы! – расстроилась Настя. – Не надо, мне не надо, отнесите обратно!

Но Тетерин был как бы не в себе.

– Не надо? – проговорил он и огляделся.

– Извините, пожалуйста, – сказал он проходившей мимо девушке, – примите это от нас.

Он отдал ей цветы и снова сел в машину.

– Покормить хотя бы я вас могу? – спросил он.

– Я не хочу есть.

– Ну что-нибудь вы хотите? Ну что-нибудь?

– Я хочу пирожное. Тут на углу есть кондитерская, там бывают безе, такие круглые. А если там нет, то бывают в «Севере» на Невском.

В «Севере» пирожные выбирают сосредоточенно и едят их задумчиво, не спеша. Сюда приходят те, кого бури взрослой жизни не заставили забыть это детское удовольствие.

Настя и Тетерин кусали самые пышные из пирожных, которые созданы человечеством.

– Когда я была маленькая, я думала: если у меня будет много денег, как пройду мимо булочной – куплю пирожное.

– Нет, откуда вы такая, – тихо говорил Тетерин. – Не может быть, чтобы у вас никого не было, не может быть. Расскажите мне про него.

– У меня? Никого.

Тетерин смотрел на нее во все глаза.

– Я вам не верю.

– У меня был один знакомый, Шурик. Если бы его увеличить в полтора раза, он был бы ничего. Он кончает техникум.

– А я институт окончил, уже забыл об этом…

И снова машина летела сквозь снежную пыль.

Глядя перед собой, Тетерин читал стихи:

В кругу миров, в мерцании светил

Одной звезды я повторяю имя

Не оттого, что я ее любил,

А оттого, что я томлюсь с другими.

И если мне сомненье тяжело,

Я у нее одной молю ответа

Не потому, что от нее светло,

А потому, что с ней не надо света!..

Потом тихо позвал:

– Настя!

– Что?..

Он прибавил скорость.

– Мне кажется, что я помешался. Я боялся этого, я не хотел…

– Чего вы не хотели?

– Я не хотел влюбиться. Потому что у меня это все не как у людей. У нас был один шофер, так он бросил в реку с обрыва машину с девушкой, которую любил. Он узнал, что она ему изменила. Вот я, наверно, такой… Не бойтесь, с вами ничего плохого не случится. Только мне будет плохо.

Настя пожалела его и погладила по рукаву.

Тетерин глухо проговорил:

– Спасибо. Этого я не забуду.

– Это вам спасибо, – тихо сказала Настя. – Мне еще никто не объяснялся в любви. Сейчас это вообще бывает редко.

– Настя. Я один, – сказал Тетерин, не глядя на нее. – Мне надо, чтобы рядом был человек. Иначе я пропал.

– Остановите, пожалуйста, мне надо купить свеклы для борща.

Тетерин усмехнулся, остановил машину.

Они зашли в магазин.

– Станьте пока в эту очередь, – попросила Настя.

Она заплатила в кассу, отдала чек Тетерину, тот рассовал по карманам свеклу, и они вернулись в машину.

– Вам домой? – угрюмо спросил Тетерин.

– Покатаемся еще немного?

Тетерин казался усталым и молчал.

– Мне нравится, что вы вместе со мной покупали свеклу, – сказала Настя. – Другой бы не пошел.

Тетерин не ответил.

– А бутылки сдавать вы пошли бы?

Тетерин нетерпеливо улыбнулся, но опять промолчал.

– Вы что, поссорились со своей женой? – спросила Настя.

– Я не ссорился с женой, – глухо сказал Тетерин. – Мы уже пять лет не ссоримся и не миримся. Потому что мы уже пять лет друг другу не нужны. Не дай бог вам узнать, что это такое.

Тетерин говорил нетерпеливо, видимо, этот разговор был ему неприятен.

– Не надо об этом, – сказала Настя. И опять положила руку на его рукав.

– Вот здесь я живу, – показал он. И вдруг, вглядевшись, недовольно дернулся и затормозил.

– Вот досада. Посидите, я сейчас. – Он вылез из машины.

Настя приняла позу независимой женщины, которая пресытилась удовольствиями.

Тетерин не возвращался.

Настя посмотрела в заднее стекло и увидела, что он стоит рядом с молодой женщиной. Разговор был нервный, Тетерин в чем-то раздраженно оправдывался и что-то объяснял. Судя по всему, это была его жена.

Настя открыла дверцу, чтобы лучше ее разглядеть.

Это была женщина, точно такая, как та, что спала на картинке. Точно такая, какою сама Настя была сейчас. Только она немного поблекла и смотрела жалко и в чем-то виновато.

Настя выпрыгнула из машины и, не оглядываясь, побежала по улице.

Свеклу она забыла в машине, пришлось еще раз идти в магазин, становиться в очередь.

Не заметив, она стала впереди парня с кошелкой. Он ухмыльнулся по поводу ее нахальства и постучал девушке в спину, как в телефонную кабинку.

– Послушай, дорогая, а ты здесь стояла?

Настя обернулась. Просто обернулась, больше ничего не сделала.

Но парень вдруг воспламенился столбом пламени и исчез. Позади одна женщина для проверки спросила другую:

– Простите, вы за кем?

– Не знаю, тут молодой человек был, куда-то делся…

Настя же, ошеломленная этим происшествием, не стала покупать свеклу и ушла.

Мать ждала ее.

– Как погуляли?

– Хорошо.

– Видишь – не хотела идти.

Настя собрала матери поесть, присела рядом.

– Ну, будем кушать?

– Не хочется. Как же вы гуляли? Все втроем или вдвоем?

– Вдвоем, – сказала Настя и поднесла ложку матери.

– Значит, он и на работу не пошел? – проглотив, спросила мать.

– Он там распорядился и уехал.

– Значит, большой начальник.

– Мама, тебе надо много есть.

– Подожди ты. Ну а так-то он тебе нравится?

– Ничего, – сказала Настя.

– Надежный человек, на него можно положиться.

– Надежный, – согласилась Настя и, когда мать опять открыла рот, сунула ей ложку.

– И на здоровье, видно, не жалуется.

– Он совсем не болеет, даже не знает, что это такое.

Мать задумалась. Пользуясь этим, Настя быстро ее кормила.

Но мать отвела ложку.

– А Толя мне больше понравился.

– Какой Толя?

– Какой Толя. Со вчерашнего дня забыла?.. Скромный мальчик, тихий.

– Толя очень скромный.

– Стеснительный.

– Он тебя стесняется, – объяснила Настя.

– Что ж, зови его почаще, может, привыкнет, – усмехнулась мать.

– Ну, за Толино здоровье.

Мать поморщилась, но приняла ложку.

– Ты приведи его.

– Хорошо, мама, надо только адрес узнать.

– Как же вы до сих пор встречались? – удивилась мать.

– Он прямо в магазин приходит, – соврала Настя. Это обеспокоило мать.

– Как же это? Во время рабочего дня?

– У него ненормированный день, он научный сотрудник.

– А где он работает?

– Не знаю.

И этим обеспокоилась мать.

– Что же ты не поинтересовалась?

– Он часто ко мне приходит, – перевела разговор Настя. – Я говорю ему: «Нам нельзя разговаривать во время работы. Что ты пришел?» А он говорит: «Тогда я после работы приду». А я – как когда. Один раз соглашусь, другой раз скажу: «Я сегодня остаюсь Якову Алексеевичу помогать». В общем, знаешь, как я его гоняю!

И Настя засмеялась, уж очень живо представила себе, как она его гоняет.

И мать посмеялась, хотя и видела, сколько ошибок делает ее дочь. Но значит – такая дочь, ей многое разрешается…

Дома ей не сиделось. Надо было что-то делать, куда-то идти. С кем можно бы посоветоваться, как теперь быть – это только с Катей. Придется все же заявиться в «Культтовары».

Прежде чем войти туда, она остановилась перед витриной и еще раз проверила положение дел со своей внешностью. Оно не изменилось.

Настя вошла в магазин.

Культтовары маленькие, их много, ими битком набиты полки. И покупатели в этом магазине тоже в основном маленькие, их тоже много. Поэтому кажется, что здесь тесно. А чтобы было веселей, в отделе грампластинок на проигрывателе все время крутится какая-нибудь пластинка.

Валя взглянула на Настю гордо.

Нина Сергеевна взглянула на Настю ревниво.

Катя взглянула на Настю рассеянно. Она была безразлична к жизни, потому что муж еще не вернулся.

Настя подошла к Катиному отделу. Она смотрела на подругу прямо, глаза в глаза. Может быть, что-нибудь почувствует, о чем-нибудь догадается?.. Нет, Катя не почувствовала. Странное поведение незнакомой женщины только удивило ее.

Настя переждала, пока два мальчика приобрели необходимый инвентарь, и сказала:

– Настя Плотникова просила передать привет.

– Настенька? – обрадовалась Катя. – Как она там?

– Ничего, ухаживает за мамой.

– Я сегодня к ней приду.

– Не надо приходить, она просила. Ее матери вредно, когда шум. Я сама приехала к ним из Москвы погостить – и чувствую, что мешаю.

Из внутренней двери магазина вышел Яков Алексеевич. Он постоял, собираясь сделать замечание Кате, но увидел Настю, постеснялся и ушел к себе.

– Это от Насти, родственница, – сообщила Катя подругам.

В магазине культтоваров покупатели почему-то больше подсчитывают и совещаются, чем в других магазинах.

– Восемь да шесть – четырнадцать? И еще остается сколько, три?..

– Как она у вас тут работает, не жалуетесь? – спросила Настя.

– На кого? На Настюшку? – Катя удивилась этому вопросу.

– Настенька – это наш местный ангел, – сказала Нина Сергеевна. – Мы здесь все перессорились, только с ней никто ни разу не поссорился.

И даже Валя откликнулась на эту тему:

– Все были бы такие, как она, было бы другое дело…

И Настя вдруг неожиданно для себя, а еще более неожиданно для всех – заплакала.

Кое-как сдерживалась, ища платок, но, когда достала, начала всхлипывать и сморкаться вволю.

Дети, смирив на время свои приобретательские инстинкты, столпились вокруг нее.

Выглянул и Яков Алексеевич.

– Что такое? Что такое?

Настя сразу перестала плакать.

– Простите, Яков Алексеевич, – сказала она.

Яков Алексеевич удивился.

И все удивились.

Он всегда был симпатичен Насте. Правда, раньше она не решилась бы с ним пошутить. А теперь она улыбнулась ему и сказала:

– Вы Яков Алексеевич? Вам привет от Насти Плотниковой.

Однако Яков Алексеевич так отвык от женского внимания к своей особе, что не принял эту улыбку на свой счет и растерялся.

– Спасибо, спасибо, – забормотал он. – И ей также передайте. Девочки, не отвлекайтесь.

Настя подошла к Нине Сергеевне.

– Скажите, это, наверно, вы Нина Сергеевна? Настя велела спросить, у вас позавчера был в гостях один молодой человек, Толя. У Насти к нему какое-то дело, вы не знаете, где он живет?

– Ах, это Толя, аспирант Константина Петровича! Он на Фонтанке живет, дом семь.

Яков Алексеевич стоял, страдая от непорядка и не решаясь еще раз сделать замечание.

– Я ухожу, – успокоила его Настя.

– После рабочего дня – пожалуйста, а сейчас не полагается, – извиняясь, сказал ей Яков Алексеевич.

– Что ж, пора идти, – вздохнула Настя. Но уйти не могла.

– Вообще-то у меня здесь и знакомых нет… Что ты, мальчик, не можешь выбрать? Эта резинка для карандаша, эта резинка для чернил. Плохо, когда в городе никого нет знакомых. А я тем более не привыкла одна, прямо погибаю…

Когда Катя шла с работы домой, Настя увязалась за ней. Кате было не до нее, она собиралась кое-что купить, постирать. Однако странная женщина не отставала от нее ни на шаг.

– Мне надо в магазин, – остановилась Катя.

– И я с вами, – сказала женщина, – я все равно никуда не спешу.

Катя пожала плечами, и они зашли вместе. И вместе вышли из других дверей уже с покупками.

– Давайте я понесу, вам тяжело, – предложила Настина родственница.

Но Катя отстранилась.

– Зачем же, мне нетрудно.

– Вам сегодня нечего делать? – вдруг спросила женщина. – Давайте сходим в кино.

– Какое кино, у меня сегодня стирка.

– Хотите, давайте вместе постираем, отдохнем и пойдем. – Кате была подозрительна эта настойчивость, и она затруднялась ответить.

– Не хотите – не надо, – отступилась женщина. – Тогда до свиданья.

Радуясь освобождению, Катя сказала:

– Будет время – заходите в магазин.

– Спасибо, – сказала дама и вдруг неожиданно поцеловала ее.

Катя не успела сообразить, к чему бы это все, как та оставила ее и пошла назад.

Настя шла по улице, поглядывая на номера домов и сверяясь с адресом, записанным на полях газеты.

Свернула в подъезд, поднялась по лестнице и позвонила в дверь.

Ей открыла школьница лет пятнадцати.

– Толя дома? – спросила Настя.

Но школьница смотрела на нее и не отвечала.

– Мне нужно Толю, он дома? – еще раз спросила Настя.

– Толю?.. Его нет, – ответила наконец девочка. – Но он, может быть, скоро придет. Подождите его.

Настя поколебалась, но прошла.

– Пальто можно повесить здесь.

Настя сняла пальто.

– Сюда, пожалуйста. Садитесь, можете почитать.

Настя села и взяла с полки книжку.

Девочка до ее прихода делала уроки и снова пристроилась к тетрадкам, но за дело не принималась. Она во все глаза смотрела на гостью. Взгляд у нее был прямой и несколько даже мрачноватый, какой бывает в этом возрасте у натур целеустремленных и сосредоточенных.

– Простите, какое у вас удивительное лицо! – сказала она. – Кто вы? Если не хотите, можете не отвечать.

– Почему? Зовут меня Настя, я работаю в магазине.

– Это правда? Хотя – простите, – какие основания у меня не верить. Вы хотите, чтобы вас звали Настя? Хорошо, я так вас и буду звать. Знаете, до четырнадцати лет я была гадким утенком. Когда я поняла, что могу кому-нибудь нравиться, я потеряла к этому интерес и стала синим чулком. Сначала я думала о людях лучше, чем они есть, потом – хуже, чем они есть. А теперь вижу, что все гораздо обыкновенней. Вы со мной согласны? Меня зовут Ирина.

– Не знаю, по-моему, на свете много необыкновенного.

– Это почти цитата, – улыбнулась Ирина. – Из Шекспира. Раньше мне казалось, что в подонках есть что-то привлекательное. Сильные, свободные люди. А как вы относитесь к подонкам?

Настя удивилась.

– Это хорошо. Я тоже поняла, что они отвратительны. Не потому, что я идейная, я и правда так думаю. Вообще, может быть, дело в возрасте, но все меняется. Раньше я ждала, что любовь придет одна, как солнце. И вот – я не могу влюбиться. Хочу! Влюбиться чисто, ничего не требуя взамен. И – не могу.

– Может быть, еще не время? – предположила Настя. – Я намного вас старше и то…

– Я поняла вас. На всякий случай готовлюсь к одинокой старости, когда я буду вот такая, – она втянула щеки, показывая, какой будет. – Но мне нужно кого-нибудь почитать. Если я никого не буду почитать, я буду чувствовать себя сумасшедшей. Странное ощущение: мне кажется, если бы вы только захотели, я бы пошла за вами куда угодно.

– Все-таки молодость – это страшная вещь, – сочувствуя и переживая, проговорила Настя. – Надо быть мудрой, надо быть очень мудрой.

– Вам это как-то удалось. Вы и хороши собой, вы и умная, и скромная, а это, может быть, главное. Но откровенность за откровенность. Настя! Я не знаю, какие у вас отношения с Толей. Он мне брат, и я его люблю. Но, поверьте мне, – он не стоит вас! Я знаю его пятнадцать лет. Нет, он хороший. Но при всех его качествах – вас он не стоит.

– Злая ты девка, – сказала Настя. – Сейчас это у вас модно: сердитые молодые люди. Но если молодые люди сердитые – это еще полбеды, а вот если женщины станут все злые, что тогда за жизнь начнется, ты себе представляешь?

Больше ей не хотелось разговаривать, она встала и пошла к двери.

Но девочка побежала за ней на лестницу и крикнула вниз:

– Я поняла вас! Вы считаете, что главное – это доброта… Но постойте, как же тогда понять Гамлета: «Чтоб добрым быть, я должен стать жесток?..»

Настю волновали противоречивые чувства.

Как-то в школьном кружке юннатов я видел растение, которое посадили вверх корнями. Нечто подобное случилось с Настей: корни ее прежней жизни были вынуты из земли и повернуты к солнцу. И как сразу стало светло! Но за воздух очень трудно держаться…

Странное дело – когда Настя удивлялась и улыбалась, встречные прохожие, глядя на нее, тоже удивлялись и улыбались. Когда же ее одолевала рассеянность – с прохожими происходило то же самое.

Она и не заметила, как снова оказалась у своего магазина. Он был уже закрыт, но сквозь стеклянную дверь в глубине была видна другая, полуотворенная дверь в конторку. Там горел свет и за столом сидел Яков Алексеевич. Он что-то писал, придерживая бумагу протезом правой руки.

Подняв голову, Яков Алексеевич вгляделся в сумрак магазинного помещения. Из-за наружной стеклянной двери, из уличного света фонарей прямо на него смотрела женщина. Он узнал ее сразу. Она смотрела приветливо и, казалось, хотела войти.

Яков Алексеевич поднялся и подошел к наружной двери.

Женщина кивнула ему.

Яков Алексеевич тоже кивнул, они же были знакомы.

Женщина повертела рукой, показывая, что просит открыть ей дверь.

Яков Алексеевич вернулся в конторку, взял ключи и от волнения присел на стул, но так, чтобы она не видела. Потом он встрепенулся и заторопился к двери.

Женщина была там.

Яков Алексеевич отпер дверь.

Деликатно, не заходя внутрь, она сказала:

– Меня прислала к вам Настя. Ей неудобно, что она в такое время взяла отпуск, как раз отчетность… И она просила вам помочь.

– Как же вы можете мне помочь, – растерялся Яков Алексеевич, – что вы говорите, зачем это…

– Почему же, я работаю в этой же системе. Я очень прошу вас.

Не дожидаясь ответа, она прошла в конторку, села на свое обычное место и повернула к себе бумаги.

– Садитесь же. Ну?.. – велела она Якову Алексеевичу, и он сел.

– Вчера писал, сегодня пишу, писателем стал, – смущенно проговорил он. – Ну что же, взялись помогать, тогда приступим… План выполнен за квартал… по канцелярским товарам сто два процента. Вот здесь. Написали? Дальше.

– Переворачивать на другую страницу? – спросила Настя.

– Спасибо, переверните, правильно.

Зазвонил телефон.

Яков Алексеевич взял трубку.

– Виноват… Да. Ну, ну. Я… Да ты не реви, давай условие… Вот конкретный предметный разговор. Начерти круг. Ну, окружность. Есть? Теперь проведи диаметр. Так? Откладывай градусы. Вправо. Ну, сколько там сказано? Сорок пять? Значит, сорок пять. Уяснил? Дальше давай сам. Там в шкафу холодное мясо. Ты его поджарь с картошкой, сам поешь и покорми Вову. И не звони зря, я занят.

Он положил трубку.

– Вот как без жены-то, – посочувствовала Настя. – Вы ведь еще дома не были? Давайте я сбегаю в гастроном, колбасы вам принесу.

– Зачем вы мне будете бегать в гастроном, – проговорил Яков Алексеевич, щелкая дыроколом.

Все это было так странно, невозможно, что он потерялся.

– Видите, приложение номер четыре, вот где мы ничего не сделали… Шли бы вы домой, поздно уже. Хватит, вы мне помогли. У меня, вот видите, главная трудность – что писать неудобно, все в голове держу.

– Если надо, я могу вам писать. Что-либо по отчетности или по заказам, мне нетрудно, – сказала Настя. Она всегда жалела Якова Алексеевича, а теперь у нее прямо сердце щемило.

Яков Алексеевич молчал. Настя видела, что ему не по себе, и тоже молчала.

– Зачем же, скоро Настя выйдет, – сказал он. – А вы – идите, прошу вас. Не знаю, как вас звать, прошу вас, вам все равно, а мне так будет лучше. Я вам серьезно говорю.

Настя встала.

Яков Алексеевич тоже встал, не глядя на нее.

Настя обошла стол и поцеловала его в щеку. Он и тут не пошевелился и глаз не поднял.

Настя вышла из конторки. Она достала из сумки сплюснутый белый цветок, положила его на стеклянный прилавок и, привычно отперев дверь, ушла.

Она долго шлялась по улицам с веселыми и смешными мыслями в голове. Перемена, которая с нею произошла, открыла перед ней немалые возможности. Одно то, что она сумела так взволновать Якова Алексеевича, уж он запомнит ее надолго… А что еще предстоит ей? Какие приключения ей суждены? Каких людей ей доведется узнать?

Дом культуры. Не из гигантов, а проще, районный. Со всеми колоннами и балкончиками, какие положены, но – поменьше, и с художественным полотном в вестибюле, изображающим несколько башенных кранов разной величины.

Обычный вечер отдыха, небольшой концерт и танцы.

На сцене немолодой, привыкший к небольшому успеху конферансье поет песенку. Начало каждого куплета адресуется невидимому начальству и исполняется взволнованным грудным голосом, вторая половина посвящена неверным женам или неполадкам снабжения и адресуется непосредственно зрителям.

В зале сидят Катя с Лешей и Настя. Катя не вникает в суть конферанса – муж только сегодня вернулся из командировки.

Происходящее в зале ему не нравится.

– Вот халтура, – ворчит он. – И это сегодня, в Ленинграде, фантастика! Зачем ты меня сюда привела?

– Леша, откуда я знала! Вот предложили билеты, – кивнула она в сторону Насти, – я думала, покажут что-нибудь стоящее.

А Насте просто хорошо, она сидит рядом с Катей.

Конферансье обратился в зал:

– Товарищи женщины! Прошу кого-нибудь на сцену. Психологический этюд угадывания мыслей. Не бойтесь, это совершенно безопасно. Кто-нибудь!..

Внимание его привлекла Настя.

– Хотя бы вы, прошу вас!

Никогда бы в жизни Настя не решилась выйти на сцену. А теперь вышла.

В зале стало тихо.

– Как вас зовут, девушка? – наклонив к ней ухо, громко спросил конферансье.

– Угадайте, – сказала Настя.

– Посмотрите мне в глаза, и я скажу, о чем вы сейчас думаете, – провозгласил конферансье голосом коверного.

Настя посмотрела ему в глаза.

Он хотел сказать что-то смешное, но запнулся.

– Вы сейчас думаете о том… – все же начал он и снова запнулся.

И замолк.

Тогда Настя сказала:

– Правильно.

– Что? – спросил конферансье.

– Вы правильно угадали, о чем я думаю. Только прошу вас, не говорите этого вслух.

– Прекрасно, – оживился и возликовал конферансье. – Пускай это остается между нами.

Протянув руку, он символически помог ей спуститься со сцены и раскланялся.

Все захлопали. Кто веселому конферансье, кто – Насте, а некоторые просто потому, что вот все было привычно и понятно и вдруг случилось что-то непривычное и не совсем понятное.

– Ан-тракт!! – триумфально оповестил конферансье, и в зале загорелся свет.

– Он что, правда угадал? – спросила Катя.

– Что вы, мне его просто жалко стало.

– Нет, как вы нашлись, – все поражался Леша, – вы очень здорово сказали, просто остроумно!

– А по-моему, его надо было наказать, – сказала Катя.

Тем временем они вышли в фойе, где уже начались танцы. Теперь все, кто проходил мимо и кто танцевал, оглядывались на Настю.

У нее было хорошее настроение, и она решила пошутить.

– Расскажите, чем вы занимаетесь, – попросила она Лешу.

– Я занимаюсь инфрагетеропепсией.

– Инфрагетеропепсией? Как странно!

– Что же странного?

– Что вы занимаетесь именно этим! Ведь не может быть, чтобы вы еще в детстве начали увлекаться инфрагетеропепсией!

– Что вы! В детстве я и не знал, что такое инфрагетеропепсия!

– Но ведь в детстве никто не знает, что такое инфрагетеропепсия. Как же потом появляются специалисты по инфрагетеропепсии?

Катя смотрела на них с беспокойством.

– Вас это действительно интересует? – спросил

Леша.

– Меня вот что интересует: когда вы впервые услышали это слово – инфрагетеропепсия, что вы почувствовали? Вы почувствовали, что это ваша судьба?

– Пойдем потанцуем, – сказала Катя.

Они пошли танцевать, и Леша сказал:

– Чехов правильно писал, что когда мы видим красоту в истинном смысле этого слова – то нам становится грустно. Начинаешь чувствовать, что ты – это явление временное, а красота – это вечное, как небо, как море…

Катино лицо стало замкнутым, она страдала.

Настя пожалела, что начала этот дурацкий разговор. Решила не расстраивать больше Катю, уйти.

Но Леша заметил это, оставил жену и заторопился за Настей. Нагнал ее в гардеробе, где она завязывала платок, повесив плащ на руку гипсовой скульптуре.

– Зачем же, еще рано!

– А если ей надо? Как можно задерживать человека, – одернула его Катя.

– До свиданья, – оказала Настя и пошла к выходу.

Звенели звонки, но никто не шел в зал. Все стояли и смотрели, как она надевает пальто, как она открывает дверь и как дверь за ней захлопнулась. Только тогда все пошли на второе отделение концерта.

– Ее надо проводить, – сказал вдруг Леша. – Пойдем проводим.

– Мы остаемся здесь, – подходя, сказала Катя.

– Нет, нет, это неудобно, я так не могу.

– Можешь.

– Ну хорошо, я провожу и вернусь. – Он бросился к выходу.

Катя быстро пошла за ним.

Он надел пальто. Катя тоже одевалась и тихо говорила:

– Опомнись, бессовестный…

Они вышли на улицу и стали догонять Настю.

– А мы решили вас проводить, – сказал Леша, когда они догнали ее.

– Зачем же, вот мой автобус.

– Может быть, погуляем? Хотите, мы вам покажем город? Правда, Катя? Я могу показать вам дом, где жила графиня из «Пиковой дамы». Хотите?

Настя замялась.

– Вообще-то я спешу…

– Почему же, – вмешалась Катя, – пойдемте гулять. Вам повезло, мне он не показывал дом, где жила графиня. Заодно уж и я ознакомлюсь.

– Катя, глупо сейчас обижаться! – сказал Леша.

– Счастливо погулять.

Катя отняла у мужа руку и побежала прочь.

– Что же вы стоите, догоните ее! – крикнула Настя. – Скорее же!

Леша побежал было, но вернулся.

– Ее уж не догнать. Она пошла домой, тут недалеко.

Настя стояла, сведя брови и не глядя на него. Горькие мысли пронеслись в ее голове. Потом она с отвращением подняла глаза, и Леша испугался.

– Стыдись! – крикнула она, забывшись и перейдя на «ты». – Как она тебя любит, ты задумывался над этим? Стоишь ты этого? Слепой человек, тебе выигрыш достался сто тысяч! Ты привык, что тебя любят, и думаешь, так и надо. Но знай, если с Катей, не дай бог, что-нибудь случится, ты жить не сможешь, ты пропадешь, будешь день и ночь о ней вспоминать, день и ночь, и вся твоя работа к чертям полетит! А ты за кем-то бегаешь! Уйди ты от меня, чтобы я тебя не видела, беги за ней!

Настя замахнулась и то ли ударила, то ли толкнула, чтобы он шел за Катей, повернулась и побежала. Она бежала по улице и бормотала про себя:

– Зачем это… зачем это… какой ужас, Катенька!.. За что нам эта беда, лучше бы я такая и оставалась, как раньше, и ничего бы этого не было…

Она выбежала на обрыв. Далеко внизу текла вода.

Оглянулась назад, в смятении помедлила и бросилась вниз. Где-то ударил колокол.

Она летела долго, то появляясь в отблесках зари, то пропадая.

ЕЩЕ РАЗ УДАРИЛ КОЛОКОЛ, И ЕЩЕ, ЭТО НА КОЛОКОЛЬНЕ – ШАТРОМ ОДНА НА ДРУГОЙ ДЕРЕВЯННЫЕ ЛУКОВИЦЫ – БИЛИ В КОЛОКОЛА.

НАРОД ПОВАЛИЛ ИЗ ГОРОДА, ЧЕРЕЗ РАСПИСНЫЕ ВОРОТА НА ДОРОГУ. ОБОЧИНАМИ БЕЖАЛИ ХОЛОПЫ, В КАРЕТАХ КАТИЛИ БОЯРЫНИ, СКАКАЛИ НА КОНЯХ ВИТЯЗИ.

А В ПЕЩЕРЕ, СИНЕЙ ОТ ЛЕСНОГО ТУМАНА, В МЕРЦАЮЩЕМ СТЕКЛЕ ОПЯТЬ ЛЕЖАЛА ЦАРЕВНА. КАЗАЛОСЬ, ОНА ЧУТЬ УСМЕХАЕТСЯ, КАК ЛОВКО ВСЕХ ПРОВЕЛА…

Настя лежала у окна в слабом свете уличного фонаря. Она была такая, как прежде.

На улице проехала машина. Потом, смеясь, прошла какая-то компания.

Фонарь на улице погас, и в комнате стало темно.

Потом начало светать.

Настя спала.

Наступило утро.

Настя открыла глаза, посмотрела на мать – та еще спала; на будильник – надо было торопиться.

Она натянула платье, плеснула в лицо холодной воды из-под крана и поставила матери завтрак. А сама есть не стала, она спешила на работу.

На улице было пасмурно, падал снег.

Наклонясь вперед и неся перед собой опущенные руки, к ней поспешал Моргунов.

– А где мать? Все болеет?

Он спросил таким тоном, от какого Настя отвыкла.

– Кто болеет, кто что, если ей трудно – пускай скажет, возьмем другую, это не проблема.

Как и в то утро, к ним уже бежал Коноплянников. Он тоже торопился, но устремлялся вперед под меньшим углом.

Рядом остановилась машина. Опустив стекло, из нее высунулся Тетерин. Он спросил Коноплянникова:

– Трубы доставили?

Трубы не доставили.

– Вот сапог, а? – поразился Тетерин. – Вот кретин, а? Вот дуб!

– Это стыдно, – сказала Настя.

– Что? – Тетерин поразился еще больше.

Настю он, разумеется, не узнал, да она в этом и не нуждалась. Просто ей стало тошно слушать, как он разговаривает с подчиненным человеком.

– А если бы он вас так? – сказала она.

От удивления Тетерин не нашелся, что ответить.

Настя подождала, но он никак не мог собраться с мыслями. Тогда она ушла.

А Тетерин все стоял неподвижно и смотрел ей вслед.

Он был уже совсем маленький вдалеке, а все стоял…

Женщины в ватниках укладывали трамвайные рельсы. Они не обращали внимания на прохожих.

Женщины торопились на работу,

ели,

кормили,

умывались,

ругались,

просыпались,

целовались,

прощались на целый день.

Когда подъехал ее автобус, мужчина с поднятым воротником начал в нетерпении ее подталкивать, чтобы она поторопилась.

– Не толкайтесь, – сказала Настя.

Но мужчина, по-видимому, очень спешил и полез в автобус одновременно с нею, притиснув ее к дверце.

Настя обозлилась и начала выбираться обратно.

– Что там такое, не знают, куда садятся, – зашумела на нее очередь.

Настя кое-как выбралась из автобуса. Порывшись в сумочке, она подсчитала деньги и подняла руку, чтобы остановить такси. Она села, сказала адрес и приняла независимую позу, как тогда, в машине Тетерина.

– Вот здесь, пожалуйста, – сказала она. – Благодарю вас.

И вошла в магазин.

Нина Сергеевна и Валя стояли за прилавками, и каждая была погружена в свои заботы.

Так событие, которое задело многих и ушло в прошлое, предоставляет каждого своим переживаниям.

– Здравствуйте!

– А, Настя… – сказала Нина Сергеевна.

– Привет, как мама? – спросила Валя.

Но все это как бы с половинчатым выражением лица: так, наверно, актеры дублируют под экран текст иностранной картины.

– Мама поправилась.

– Тут приходила твоя родственница, – пробудившись, сказала Нина Сергеевна. – Удивительная женщина. Я все время о ней думаю. Кто такую может обнимать? Господь бог?..

– Правда, вот кому житуха, – позавидовала Валя.

– Ах, не в этом счастье, – возразила Нина Сергеевна. – Красота наша – тоже палка о двух концах. Когда она проходит, надо еще думать: чем ее заменишь?..

За окном проходили люди с поднятыми воротниками. Пускай были бы ненастные вечера, ночи, все равно ничего не видно, но сумрачное утро…

– Можно я пока пластинку поставлю? – спросила Настя. Она поискала, выбрала и включила проигрыватель.

Это была печальная фортепианная музыка, которой полагалось бы звучать тихо, но Настя поставила проигрыватель на полную громкость – музыка мощно, горестно и странно гремела в пустом магазине.

– Что ты душу мотаешь? – разозлилась Валя и хотела снять, но Настя не дала.

Музыку было слышно и на улице, потому что к витрине подошел мальчик, приплюснул к стеклу нос. Настя махнула ему рукой, чтоб уходил. Но он скорчил ей гримасу и остался.

Из конторки вышел Яков Алексеевич, посмотрел на всех немного отрешенно.

– Здравствуйте, Яков Алексеевич…

– А, пришла, это хорошо…

– Вы нездоровы?

– Бессонница.

– А где Катя? – спросила Настя.

– Ей уже муж позвонил, – сказала Нина Сергеевна. – С утра не виделись.

Настя тихо зашла в конторку.

Катя, не видя ее, говорила по телефону. Лицо ее то и дело меняло выражение, как будто собеседник находился в телефонном аппарате. Она говорила только одно:

– Да…

Видимо, Леша в чем-то справедливо ее обвинил, и она, не споря, призналась:

– Да…

И повторила убито:

– Да…

По всей вероятности, он требовал признаний и уверений. Катя три раза тихо повторила:

– Да. Да. Да…

Тут она увидела Настю.

– Ой, Настюха!

Она положила на стол трубку, обняла и, не отпуская, потащила к телефону.

– Это Настя пришла! – объяснила она Леше. – Хочешь с ней поговорить? На!..

Она сунула Насте трубку, но та стала отбиваться.

– Нет, нет, не буду. Не хочу я!..

– Не хочет. Ну ладно, Леша, мне пора. Ты звони, звони… – Она повесила трубку.

– Знаешь, Настя, что-то происходит, – сказала она и задумалась. – Что-то происходит… То ли он чувствует, что виноват… Он никогда так со мной не говорил. Разбудил ночью, начал говорить, сейчас позвонил и опять, мне неловко даже повторять что, получится нескромно. Не понимаю даже, как он мог это говорить с работы, наверно, вышел, позвонил из автомата. Настя!..

Они опять обнялись и молчали.

– Не знаю, что это такое. Ничего не понимаю… – Зазвонил телефон.

Катя взяла трубку.

– Магазин…

И, зажав трубку рукой, растерянно сказала:

– Ну вот… – И в трубку: – Что ты забыл?

– Настя! – послышался из магазина Валин голос. – Открывать пора.

Настя взяла с гвоздя ключи, пошла открывать. За дверью дисциплинированно толпились дети. Проигрыватель действовал вовсю. Автоматы для карандашей не действовали. Школьники покупали тетради и резинки. Рабочий день начался.

После школьных каникул в магазине было битком.

Наколоть чек – завернуть-переспросить: «Карандаш какой?» – пощелкать на счетах – подсчитать тетрадки – наколоть чек…

Настя сгоряча обругала студента-иностранца, который молча показывал пальцем на полку.

– Сказать трудно?

– Note-book.

Извиняться не стала.

Потом произошел конфликт с девочкой.

– Ластик, блокнот и нотную тетрадь…

– Тридцать две копейки.

– Ой. Тогда не надо нотную тетрадь.

– Двадцать копеек.

– Ой. Тогда не надо блокнот.

– Ну вот, голову морочит, – разозлилась Настя. – Бери свой ластик и иди.

А потом начались беспорядки в очереди, и она прогнала от прилавка мальчика, который не стоял в очереди. Но он заплакал, наверно, все-таки стоял.

Чувствуя себя немного виноватой, Валя подошла к Насте.

– Хочешь, приходи сегодня ко мне? Мальчишек позовем.

– Ну их знаешь этих мальчишек. Он тебя спрашивает: «Как жизнь?» Ты ему отвечаешь, а он и не слышит, ему неинтересно. Умные люди тоже не лучше. Я видела в одном иностранном журнале такую иллюстрацию: мужчины в черных костюмах читают газеты – сидят на скамейках, стоят на перекрестках, шагают по улице – все с газетами. А тут, рядом, бродят обнаженные женщины, и никому до них нет дела… И вообще, как они мне надоели – и мальчишки, и женатые, которые не любят своих жен, и те, которые любят, но не прочь…

Даже Нина Сергеевна прислушалась к Насте со своего места, и теперь и она и Валя прыснули и закатились на удивление покупателям.

– Ну, знаешь… у тебя богатый опыт, – только и проговорила Нина Сергеевна.

Однако Настя не обратила на это внимания.

– И вообще, надо хоть самой знать себе цену. А как другие к тебе относятся – это их дело, пускай как хотят…

– Ого! Давай показывай пример, будем учиться, – сказала Валя.

Такой произошел разговор, а последствия его сказались позже.

Снова появился Яков Алексеевич с помятым от бессонницы лицом.

– Девушки, кто-нибудь!

– Настя, сходи-ка, – сказала Валя.

В конторке было тихо. Из репродуктора слабо слышалась музыка. Яков Алексеевич и Настя сидели за столом. Он подсчитывал на счетах, Настя переписывала ведомость.

– Девять часов время, – потянулся Яков Алексеевич. – Вот зараза, есть хочется.

Кто-то постучал в стеклянную дверь магазина. Там стояли Катя и Леша. Они показывали на часы и делали кругообразные жесты, обозначавшие, что пора закругляться.

– Меня зовут, – сказала Настя.

– Ну что ж, на сегодня хватит.

В бокальчике для карандашей стоял Настин цветок. Он уже немного привял.

Надевая пальто, Настя спросила:

– Кто это вам цветок подарил?

– А что, думаешь, я уже никому не нужен? – загадочно пошутил Яков Алексеевич.

Настя погрозила ему пальцем, подошла и поцеловала в щеку.

Яков Алексеевич окаменел.

Настя вышла на улицу. Она старалась сосредоточиться на обычных заботах, их за это время накопилось немало. Надо было что-то купить, надо было куда-то забежать… Старалась и не могла.

Она остановилась. И так неожиданно, что сзади кто-то на нее наткнулся. Постояла, постояла и направилась в другую сторону.

Она поднялась по лестнице и остановилась у двери, где живет Толя. Здесь она попыталась привести себя в порядок, высморкалась, убрала платок в сумочку и хотела позвонить, но не решилась.

Пока она собиралась с духом, наверху хлопнула дверь. Кто-то спускался. Настя быстро пошла наверх, навстречу. Пропустив человека, она переждала, вернулась и снова остановилась у двери, прислушиваясь, что там происходит. Там ничего не происходило.

Она опять подняла руку к звонку и задумалась. Уткнулась лбом в согнутый локоть, опершись на дверь и размышляя. Потом сама себе покачала головой, покинула дверь и стала спускаться по лестнице.

Внизу она чуть не столкнулась с Толиной сестрой. Та посвистывала и помахивала авоськой, но, как и прежде, была сосредоточена. Девочка без интереса взглянула на Настю и тут же вернулась к своим мыслям.

Усмехнувшись заносчивости невзрослого сердца, Настя пошла домой.

Похождения зубного врача

Райздрав помещался в белом доме, который возбуждал мысли о покое и выздоровлении или о несерьезной болезни, когда ты лежишь на белой постели и посматриваешь в окно.

Чесноков оставил чемодан у секретарши и вошел в кабинет заведующего.

Заведующий производил впечатление симпатичного, простого и способного человека. Он посмотрел доброжелательно, еще не зная, зачем тот пришел.

– Здравствуйте, моя фамилия Чесноков.

Заведующий обрадовался:

– Наконец-то! Здравствуйте. Что с вами стряслось?

– Я задержался, – уклончиво ответил Чесноков.

На следующее утро Чесноков проснулся рано. Он нажал кнопку будильника, чтобы не звонил, поднялся и присел к окну.

На улице было солнечно и пусто.

Он достал плоскогубцы из чемодана, походил по комнате, нашел крепко вбитый гвоздь и быстро вытащил его. Положил этот гвоздь на стол, еще походил вдоль стен и вытащил из дверного косяка шуруп. И тоже положил на стол. Затем он вынул гвоздь из стула, но, так как стул после этого стал шататься, он теми же плоскогубцами вбил гвоздь обратно.

Он сунул плоскогубцы в карман, снова присел к окну и начал писать письмо.

«Здравствуй, Женя! Итак, я приехал. Через полчаса мне уже идти на работу, а я не могу…».

Он не стал дописывать письмо и начал одеваться, не спеша, как человек, знающий, что ничего хорошего его впереди не ждет.

Одевшись, он вышел на улицу и зашагал по ней, глядя то направо, то налево.

В нашем городе люди ходят по улицам медленней, чем в Москве, медленней, чем в Ростове, примерно так, как в Костроме или Кинешме. Третий век, не спеша, прошел по его улицам, и теперь здесь все о чем-нибудь напоминает. Здесь есть дома каменной кладки восемнадцатого столетия, есть улочки, особняки и парки, напоминающие о купечестве разных гильдий, о студенческих вечеринках, о декадентских стихах, здесь непременно когда-то жил и работал А.Н. Островский или А.П. Чехов – вот в этой беседке он любил сидеть. Город с бывшими торговыми рядами, с новыми стандартными домами, с бывшей главной площадью, которая начинается солидно, но сразу же катится вниз к реке, и с новой центральной площадью, которая просторней и пустынней, чем старая, и рассчитана на толпы новых поколений.

На городскую поликлинику Чесноков набрел неожиданно, оробел и повернул назад. Потом остановился, поглядел на нее словно бы от нечего делать, как посторонний.

Поликлиника находится у нас в старом особняке с двумя полногрудыми девами, которые, кажется, специально высунулись из стены, чтобы внушать посетителям уважение к здоровью.

Чесноков зашел внутрь, на всякий случай держась так, будто попал сюда случайно. В коридоре он миновал немногочисленных больных, которые сидели в ожидании у разных кабинетов, и остановился перед кабинетом зубного врача.

Дверь была отворена. У зубоврачебного кресла стоял приземистый пожилой человек, похожий на такелажника с гуманитарным образованием. Он весь был словно сплюснут сверху, чтобы таскать тяжести, а глаза смотрели ясно и умно. Голос у него был приспособлен, чтобы орать с палубы на пристань, но он говорил тихо.

– Потерпите, – сказал врач и включил бормашину. Чесноков, страдая за больного, поморщился. Отпуская своего пациента, врач заметил Чеснокова, обрадовался и вышел в коридор.

– Здравствуйте, – сказал он радушно. – Заходите.

– Я? – испугался Чесноков.

Врач рассмеялся, протянул руку и представился:

– Рубахин.

Чесноков пожал протянутую руку и сказал:

– Вы, наверно, ошибаетесь…

– Нет, я не ошибаюсь, – засмеялся Рубахин. – Привыкайте к тому, что в нашем городе все всем известно.

Он продолжал посмеиваться удивлению Чеснокова, тот тоже вежливо посмеялся в ответ и вошел в кабинет. Здесь стояло еще одно кресло, около него, так же как и возле первого, – бормашина, стеклянный шкаф и столик.

– Вот это ваше рабочее место, вот это ваш инструмент, халат, а вот это ваша тетрадь для записей. Акклиматизируйтесь и приступайте.

– Приступим, – вяло согласился Чесноков и надел халат.

Рубахин открыл дверь и пригласил больных.

– Прошу вас. Два человека.

В кабинет вошли рослый мужчина и решительный мальчик, которого мама в двери погладила по голове.

Мальчика Рубахин поманил к своему креслу. Мальчик сел, но сразу же крепко стиснул зубы, с тем чтобы ни в коем случае их не разжимать.

Мужчина, стараясь не нарушать покой и порядок кабинета, уселся в кресло Чеснокова. Лицо его приняло достойное выражение, словно он собирался фотографироваться.

– Так, – сказал Чесноков и опустил кресло. Затем он повернул лампу, снова приподнял кресло и еще поправил свет.

Чтобы не смущать его, Рубахин отвернулся и занялся мальчиком.

Новый врач вел себя странно. Он словно бы только и думал, как оттянуть время. Помыл и вытер руки, подошел к шкафу, приоткрыл и закрыл его и вернулся к пациенту.

– Так, прошу вас… Ясно, надо удалять. Разрешите, я проверю остальные… Очень хорошие зубы. А этот – да, этот придется удалить.

– Только знаете, доктор, – сказал пациент, – мне не надо замораживать, я не люблю.

– Как не надо? – смешался Чесноков и пошел снова мыть руки. – Всегда лучше обезболить.

Но пациент стоял на своем.

– Лучше уж я сейчас потерплю, зато потом сразу пройдет.

– Раз больной просит сам, – вмешался Рубахин, – можно и не обезболивать, тем лучше…

Он подошел к Чеснокову, слегка подтолкнул его к столику.

Чесноков взял щипцы.

– Ну и правильно, и чего же тут думать! – ободрил Рубахин и повернул его к креслу.

– Виноват, минутку, – сказал Чесноков и хотел снова отойти, но Рубахин придержал его сзади и не пустил.

– Чего уж там, – сказал он, – давайте мы его пока удалим, а потом уж…

Вот тогда это и произошло. Чесноков наклонился к больному и выпрямился в странном изнеможении, держа в щипцах удаленный зуб.

Больной, не закрывая рта, недоверчиво косился на него.

– Все, – сказал Чесноков.

– Уже? – спросил больной.

– Уже.

– Ха!..

– Что?

– А я и не почувствовал.

– Ну уж не говорите, – не поверил Чесноков.

– Нет, я, знаете, вообще ничего не почувствовал, – все больше удивлялся больной. – Очень удачно, очень.

– Вот и все в порядке, – сказал Рубахин.

Больной поднялся и вышел из кабинета, посмеиваясь и крутя головой. Чесноков нагнал его и спросил еще раз:

– Нет, вы действительно ничего не почувствовали? Я интересуюсь, потому что это очень странно, этого не может быть.

– Медицина! – сказал больной и, обращаясь к очереди, посоветовал: – Главное, это не надо обезболивать. Раз! И готово.

Чесноков вместе с ним вышел на улицу. Здесь он сердечно пожал больному руку и стоял, глядя ему вслед, и халат его развевался на ветру.

Из двери выбежал Рубахин:

– Сергей Петрович, вас ждут!

Когда они вернулись в кабинет, в кресле Чеснокова уже сидела женщина.

– Я сейчас, мальчик, подожди еще немножко, – сказал Рубахин своему пациенту и на всякий случай опять занял место за спиной Чеснокова.

– Тогда уж мне тоже не надо делать укола, – попросила женщина. – А то я укола боюсь.

Чесноков опять упал духом и взглянул на Рубахина.

– Может быть, все-таки лучше обезболим? – сказал Рубахин.

– А впрочем, – перебил его Чесноков и взял со столика щипцы.

Он сосредоточился и на минуту стал равнодушен ко всему на свете, кроме сидевшей перед ним женщины. Лицо его было спокойно, и только глаза возбуждены и даже, казалось, веселы. Он наклонил голову, сделал незаметное движение и сказал:

– Все.

– А зуб? – спросила женщина.

– Вот он.

– Что же я мучилась! – воскликнула она.

– Следующий, – волнуясь, позвал Чесноков.

– Видал? – сказал Рубахин своему мальчику, который сидел, по-прежнему стиснув зубы.

Мальчик покачал толовой.

– Что же, я так и буду стоять над тобой целый день?

Мальчик молчал.

Следующим пациентом Чеснокова был я. Мою первую встречу с ним я запомнил навсегда. Он стоял над креслом, в котором я сидел с разинутым ртом.

– Все, можете идти, – сказал он мне.

Я не сразу понял его.

– Как, уже?

– Следующий, – сказал Чесноков.

Он уже не смотрел на меня. Он не совсем понимал, что происходит, но сердце у него колотилось медленно и весело.

Мне надо было уйти, чтобы не мешать ему, а я не мог.

Я остановился в дверях и смотрел.

В кресло усаживался следующий, а Чесноков подошел тем временем к мальчику, который, стиснув зубы, сидел перед Рубахиным, и сказал:

– Ну-ка!

Мальчик поспешно открыл рот.

Чесноков наклонился, одновременно прихватив со столика щипцы, и через мгновение сказал:

– Иди к маме.

Рубахин смотрел на него молча. Он немного испугался. Но затем преодолел свою робость, вздохнул и обнял Чеснокова.

Вечером он вел Чеснокова по городу, знакомя с ним всех, кого считал того достойным. Едва ли не первым Рубахин познакомил с ним меня.

– Это наш учитель. А это наш новый зубной врач, новое пополнение. А какой это врач – скажу лишь одно: я за свою практику такого еще не видел.

– Бросьте вы! – отбивался Чесноков.

– А что он может мне сказать нового, – и я показал Рубахину то место, где прежде был зуб, – когда я сам свидетель! Жаль, что я не сохранил этот зуб на память.

– Что, совсем не было больно, в буквальном смысле слова? – недоверчиво спросил Чесноков.

– Абсолютно.

Чесноков засмеялся. Он был в том настроении, какое наступает после долгого уныния. Все страхи и беды вдруг остались позади, судьба повернулась – и как! В эту минуту ему нравилось все, ему казалось, что и он симпатичен всем. После долгого молчания, когда ни с кем нельзя было поделиться, ему хотелось рассказывать о том, что его мучило прежде. Теперь уже нечего было стыдиться, напротив: чем хуже было прежде, тем удивительнее казалось то, что произошло с ним сейчас…

– Если бы вы знали, в каком жутком настроении я сюда ехал! Теперь я могу рассказать. Я вообще впечатлительный человек, а в училище на выпускном зачете со мной произошел убийственный случай: я сломал человеку зуб, и преподаватель у меня на глазах вынужден был выдалбливать корень!

– А вот и Ласточкина, – обрадовался Рубахин. – Познакомьтесь.

Ласточкина – тоже наш зубной врач – полная, крепенькая женщина из резиновых округлостей, в меру надутых изнутри. Вид у нее оживленный и задорный, и мягко вздернутый нос, и ямочки на щеках, и очень блестящие черные глаза. Она любит похохотать, все время клубится папиросным дымом – активная, целеустремленная, оживленная. Ее хватает и на кокетство с мужчинами, и на работу в поликлинике, и на исполнение многих общественных обязанностей, и на неофициальную практику дома – она принимает больных по рекомендациям.

– Вот теперь наш коллектив в полном составе, – сказал Рубахин.

Но, видимо, начатая история волновала Чеснокова, он сказал, обращаясь к Ласточкиной:

– Я тут рассказываю, как я сломал корень. Это была молоденькая девушка, я ее знал. Она стеснялась плакать. По щекам катились слезы, но она молчала… Скажете – случай, надо бы забыть, а впредь работать осторожней. А я не мог этого забыть! Я стал бояться подходить к зубоврачебному креслу, я стал бояться, что причиню кому-то боль, я вообще не мог больше смотреть, как удаляют зубы!..

Этот человек был чем-то необыкновенно привлекателен для меня. Поэтому, увидев дочь, которая шла, помахивая портфелем, из техникума, я позвал ее:

– Маша, пойдем-ка с нами.

Она подошла.

– Вот с кем вы должны познакомиться, – сказал Рубахин Чеснокову. – Это Маша, она сочиняет песни, сама придумывает слова, сама придумывает музыку, сама себе аккомпанирует и поет. А это наш новый зубной врач, который…

– Я знаю, мне папа говорил. Я соберусь с духом, тоже как-нибудь к вам приду.

– Буду счастлив, – сказал Чесноков. – Я тут вспоминал, как я получал диплом… Получаю диплом и направление, но понимаю, что не могу работать! Сегодня утром я не хотел идти на работу!.. Нет, это действительно чудо, я просто не могу это расценить иначе.

Вечером у нас все ходят по береговой аллее. Под руку, не спеша, одни в одну сторону, другие – в другую. Здесь городские новости утверждаются, опровергаются и обретают свой истинный вес.

В этот вечер движение то и дело нарушалось. Дневные пациенты излагали свои впечатления о новом враче. Вокруг каждого концентрировались слушатели, переходя от одного очевидца к другому.

Рассказывал первый пациент Чеснокова, разъясняла женщина, которая боится уколов, а мальчик – его специально привел сюда папа – показывал всем желающим дырку во рту.

Дочь моя стояла в студенческой компании, прислонясь к бревенчатым перилам, и напевала под гитару свою новую песенку про зубного врача.

(Какие песни поет моя дочь?

Как я могу это объяснить…

Если бы их пела незнакомая девушка

Или незнакомая женщина в незнакомой компании,

Я бы слушал и слушал,

Я бы вспоминал свою жизнь,

Еще одна строчка – еще одно воспоминание,

И все они говорят: живи! живи!

И постарайся быть счастливым,

Потому что другой жизни

Не будет!..)

Скоро Чеснокова знал весь город. Когда он шел по главной улице, с ним здоровался чуть ли не каждый встречный. Девушки, пройдя мимо, оглядывались на него. Пожилые горожане уважительно приподнимали кепки. И он торопился ответить на все приветствия, опасаясь кого-нибудь обидеть невниманием.

Эта неожиданная слава волновала его и поражала каждый день заново. Он стал веселым, открытым, счастливым человеком. Если он проходил мимо Дома культуры, его останавливали и уговаривали зайти. Его усаживали поблизости от сцены, и соседи по ряду привставали, улыбались и здоровались с ним. Он присутствовал на третьих турах городской и сельской самодеятельности. Ему уже случалось сидеть в президиумах во время торжественных собраний.

Он полюбил ходить в гости, на вечеринки. Кто-нибудь непременно провозглашал тост за него, а он смущался и возражал, но тоже чокался и выпивал свою рюмку. Как многие счастливые люди, он стал невнимательным. Он и не заметил, как Рубахин решил покинуть этот город.

Рубахин шел, засунув руки в карманы пиджака и глядя перед собой на тротуар, чтобы ни с кем не здороваться и не разговаривать.

Маша все же остановила его.

– Яков Васильевич, это правда, что вы от нас уезжаете? – Она спросила это весело, потому что переезды и даже вести о чьих-то переездах с детства нас увлекают.

Рубахину не хотелось объясняться, и он ответил:

– Уезжаю.

– Что же это так! Жили-жили – и вдруг…

– Вот так, – развел руками Рубахин. – Складываются обстоятельства.

– Когда же вы едете, мы хоть вас проводим!

– Еще не знаю, билета нет. Но я вам сообщу… – Приподняв кепку, Рубахин снова сунул руки в карманы пиджака и зашагал дальше.

Он поднялся на крыльцо, постучал в дверь и в ожидании стоял, глядя на свои ботинки.

– Кто? – спросил голос Чеснокова.

– Я, – отозвался Рубахин.

Чесноков открыл, обрадовался и даже обнял его. Рубахин быстро закивал головой, похлопал Чеснокова по спине и прошел в комнату.

– Посоветуйте мне, что делать, – говорил Чесноков, прибираясь в комнате. – Я обалдел от знакомых, полузнакомых и малознакомых людей! То и дело я их путаю: сегодня спрашиваю одного, как дела с квартирой, а это, оказывается, не тот, у которого квартира, а тот, у которого близнецы…

Чесноков засмеялся, но Рубахин укорил его:

– Вас любят, это естественно, этим надо дорожить.

– Нет, я дорожу! Но я просто не привык… Когда говорят в глаза комплименты, я не знаю, что делать. Молчать и ухмыляться?

– Не мешало бы вам жениться, – сказал Рубахин.

Он испытывал неловкость, касаясь деликатного вопроса, но все же сказал, потому что это было нужно:

– И надо подать заявление на квартиру. Раз вы не подаете, значит, вам не нужно. Напишите сейчас. Я посижу, а вы напишите. Вот вам ручка, вот у вас бумага. Сверху – кому: председателю горисполкома.

– Это правда, что вы уезжаете? – спросил вдруг Чесноков.

– Разве я вам не говорил? – удивился Рубахин. – Пишите, пишите.

– Пишу. Зачем вы уезжаете? Неужели в Кинешме настолько лучше условия, чем у нас?

– Лучше, – сказал Рубахин. – Ну что там у вас? Предоставить мне…

Утром обнаружилось, что Рубахин не явился на работу.

Крутя в пальцах и покусывая папироску, в кабинет вошла Ласточкина.

– Ну вот, Рубахин уехал, – сказала она, не глядя на Чеснокова. – Уехал ночью, никому ни слова не сказал. Сорок лет жил в городе! Довели старика…

– Кто довел? Что случилось? – Чесноков растерялся.

– А вам и невдомек? Прелестно.

– Я не понимаю, даю вам честное слово. Я просто думал, что ему действительно так удобней. Почему я должен был ему не верить!

– Значит, все в порядке? – издевательски улыбнулась Ласточкина. – Да вы мудрец.

– В чем дело? – бледнея, официально спросил Чесноков.

– Действительно, почему-то удобно совершить подлость и неудобно сказать об этом в лицо, – усмехнулась Ласточкина. – Давайте-ка лучше начинать прием.

Она выглянула в коридор – там вдоль стены уже сидели больные, в основном, как бывает по утрам, женщины.

– Чья очередь? – спросила она.

– А я к доктору Чеснокову, – быстро сказала молодая женщина.

– Кто следующий?

Мужчина, потрепанный бессонной ночью, смущаясь, сказал:

– У меня, собственно, тоже договоренность.

Взглянув на женщину, которая сидела, держась за щеку и отвернувшись, словно не слышит, Ласточкина вернулась в кабинет, уселась в свое зубоврачебное кресло и достала книгу.

Чесноков стоял у шкафа, к которому подошел, видимо, чтобы достать инструмент. Но он забыл об этом и просто стоял.

– Там очередь, надо что-то предпринять, – сказала Ласточкина.

– Да-да, – заторопился Чесноков. – А у меня, как назло, какая-то трясучка, наверно, заболеваю…

Он отворил дверь, и молодая пациентка вошла в кабинет. Она села в кресло и зорко глядела на доктора, затем осмотрела и весь кабинет, чтобы потом можно было рассказать. Чесноков опустил спинку кресла. Девушка засмеялась.

– Откройте, пожалуйста.

От волнения она не сразу поняла его.

– Что?

И открыла рот как можно шире, по-прежнему внимательно глядя на доктора.

Чесноков направил свет, взял металлическое зеркальце.

– Что же так, – расстроился он. – Надо было лечить. А теперь придется удалять.

– А я вообще не люблю лечить. Вырвала – и забыла. Девушка снова открыла рот, пристально следя за доктором.

И все же не уследила.

– Можете идти, – сказал он. – Часика два не надо есть и пить.

– Уже?.. А где?..

– Вот он.

– Можно, я его возьму?..

Она завернула свой зуб в приготовленный платок и за неимением аудитории показала Ласточкиной:

– Ничего, ну ничего не почувствовала!

– Попросите, пожалуйста, следующего, – сказал ей Чесноков.

Она выскочила в дверь.

В кабинет вошел следующий пациент и, с любопытством глядя на Чеснокова, стал устраиваться в кресле.

…Несмотря на упомянутые переживания, Чесноков по-прежнему был одним из самых общительных и веселых жителей нашего города.

Ласточкина была по-прежнему активна и клубилась папиросным дымом, но теперь, когда профессиональная ее деятельность сократилась – пациенты не приходили даже домой, – она все свои силы устремила на заботы общественные. Впрочем, она оставляла за собой право считать, что это область более значительная и доступная не всем.

– Должен же кто-то заниматься и этим, – говорила она, живо блестя глазами и разбираясь в протоколах.

Если же ее спрашивали: «Ну как там Чесноков, это правда, что о нем говорят?», – она смешно поднимала бровь в знак некоторой иронии по этому поводу.

– Я, наверно, необъективна. Я вообще скоро уберусь из этого города, как Рубахин.

– Что вы говорите! – восклицал посетитель.

И она, озабоченно стряхивая пепел, поясняла уже серьезно:

– Что делать, видно, нам с ним тоже не сработаться…

Однажды, забавы ради катаясь на парковой карусели, Чесноков заметил, что поодаль на скамье сидит Ласточкина. Она сидела странно, словно вот-вот собиралась уйти. Совершая новый круг, Чесноков опять задержал на ней взгляд. Она была, видимо, в таком настроении, когда все равно, видит тебя кто-нибудь или нет.

Когда карусель остановилась, Чесноков слез с верблюда и подошел к ней. Она посмотрела на него рассеянно.

– Людмила Ивановна, я слышал, что вы собираетесь уезжать из нашего города. Это правда? – спросил он и присел рядом.

Она продолжала смотреть, словно не понимая, что ему нужно, и ожидая, когда он уйдет. Но он не уходил и ждал ответа.

– Ну уезжаю, какое это имеет значение, – сказала она и отвернулась.

– Людмила Ивановна, я прошу вас, не уезжайте. Не надо уезжать.

Она не отвечала. Разговор был ненужным и бессмысленным.

– Я знаю, вы меня не любите, – сказал Чесноков. – Вам кажется, что я самодовольный человек. Это неправда! Вы думаете, для меня это так легко прошло – история с Рубахиным. Просто я не дал себе воли это переживать. Я бы пропал. Я самоед, я бы съел себя живьем!

– Вас очень беспокоит, что я вас не люблю? – удивилась Ласточкина. – Вас любит столько людей, что один человек – это не страшно.

– Но за что? За что? Скажите мне, я хочу бороться со своими недостатками.

– Я не люблю людей, которые вызывают во мне плохие чувства, – сказала Ласточкина, каменея ямочками на щеках и сумрачно поблескивая главами.

Чесноков решил пойти к заведующему райздравом и попросить, чтобы тот подействовал на Ласточкину и убедил ее остаться.

– Я прошу вас, – сказал он, – уговорите ее остаться. Я знаю, она уезжает из-за меня. Она считает, что Рубахин тоже уехал из-за меня. Скажите, что я должен делать, чтобы она осталась.

Заведующий посмотрел на него, усмехнулся и сказал:

– А очень просто. Вы должны плохо работать, чтобы к вам больные не хотели идти.

– Я понимаю, в чем тут беда. Больные – люди возбужденные и общительные. Они питаются слухами и распространяют слухи. Начинается нездоровая шумиха, преувеличиваются репутации. И это сразу осложняет отношения.

Заведующий старался смотреть на него серьезно и официально, но не мог сладить со своей симпатией к Чеснокову и невольно улыбался его чистосердечной наивности.

– А что вы хотели? Чтобы больные не делились своими впечатлениями? Так не бывает. Вам не нравится, что они говорят о вас хорошо? Вы хотите, чтобы они говорили о вас плохо? А я считаю: врачей должны почитать и верить в них. Почему всегда почитали знахарей и шаманов, а на врачей пишут жалобы в жалобные книги? – говорил он, отыскивая номер телефона Ласточкиной. – Ласточкина, Ласточкина… Опасная баба, она ведь там у вас деятель… Надо ее нейтрализовать. Людмила Ивановна? Котиков говорит, приветствую вас. А знаете, кто меня попросил вам позвонить?.. А вот угадайте! Сергей Петрович, вот напротив меня стоит на коленях и молит, молит, чтобы я вас уговорил остаться!.. Что… – Котиков подул в микрофон. – Повесила трубку. Черт с ней, учитесь не зависеть от недругов.

Зазвонил телефон.

– Да, Котиков… – Он сразу подобрался, как это происходит с нами, когда мы говорим с начальством. – Просили, просили. А у нас Ласточкина выбывает… Почему? А не поделили что-то с Чесноковым, знаете, как это бывает. Кто прав, кто виноват? Чесноков, во всяком случае, не виноват, он человек тихий… – Подмигнул он Чеснокову. – Что?..

Он долго молчал, глядя на Чеснокова и дивясь наивности того, что говорилось по телефону.

– Почему Рубахин? Ну, у Рубахина были свои обстоятельства. Безусловно что-то было, не без того. Что?..

Он опять долго молчал, становясь все серьезней и уже не глядя на Чеснокова.

– А мы с ним поговорим, ему тоже есть о чем подумать, а то что же, так он у нас всех распугает… Что?.. – Он опять замолчал и на этот раз был чем-то недоволен и что-то записал на память. – А вот это резонно, это опасение у нас тоже возникло. Действительно, складывается странное положение: все предпочитают удалять зубы у Чеснокова, нежели лечить у других врачей. Тут, знаете, до чего дошло? Общий процент зубов у населения за последнее время уже сократился. И не только в нашем городе, но и в ряде других городов и поселков области. Вот о чем надо подумать!.. Что?.. И шумиха – это, верно, ненужная шумиха, это есть, есть…

Как и все, Маша входила в кабинет, волнуясь в ожидании чудес, о которых наслышалась, но не очень в них веря. У нее была сильно вздута и перекошена щека. Она мучилась всю ночь.

– Наконец-то я к вам попала, – сказала она Чеснокову.

– Посмотрим, что с вами стряслось, – весело оказал он, усаживая ее в кресло.

Тут вошли четыре человека в белых халатах. Их сопровождал заведующий райздравом Котиков.

– Работайте, – сказал он. – Это областная комиссия, хотят познакомиться.

Четыре члена комиссии один за другим поздоровались с Чесноковым, неясно произнося свои фамилии. (С Ласточкиной они, вероятно, уже виделись.)

– Продолжайте, – сказал один из них, – мы не будем вам мешать.

Котиков чувствовал себя скованно, Ласточкина, напротив, была возбуждена, и Чесноков понял, что комиссия эта не к добру. И сразу, как бывает в подобных случаях, он стал думать о том, какое он производит впечатление. Он стал деловитым и внимательным, он свел брови и еще раз озабоченно наклонился над пациенткой, но никак не мог сосредоточиться.

– Так, понятно, – на всякий случай проборомо-

тал он.

Он повернул лампу, еще раз наклонился над Машей, еще более серьезно вгляделся. Он так долго смотрел, покачивая головой, что Маша устала и закрыла глаза.

– Ничего, ничего, еще немножко, – попросил Чесноков. – На какой зуб вы жалуетесь, на этот?

Маша кивнула головой.

– Периоститис ретромолярис. Ничего страшного нет, но лучше вам будет съездить в областную стоматологическую поликлинику.

– Сергей Петрович! Я не могу сейчас ехать, – взмолилась Маша. – Прошу вас. Если что – я потерплю.

Глядя на членов комиссии, Чесноков улыбнулся.

– Зачем же вам рисковать! В стационарных условиях вам сделают рентген и операцию проведут быстро, квалифицированно. Я просто здесь не имею права делать такую операцию.

Один из членов комиссии вежливо сказал:

– Позвольте взглянуть.

Чесноков передал ему зеркало.

Член комиссии взглянул и согласился:

– Совершенно верно, периоститис ретромолярис.

И вручил зеркало другому члену комиссии.

Тот тоже взглянул и кивнул головой:

– Периоститис ретромолярис.

Другие смотреть не стали.

– Ну, девушка, жаловаться на врача вам не приходится, – сказал первый, – диагноз поставлен верно. На денек съездите, послезавтра будете грызть орехи…

Потом он крепко пожал руку Чеснокову.

– Рад был познакомиться.

Остальные члены комиссии тоже пожали руку Чеснокову. И Котиков крепко пожал ему руку и даже подмигнул, что, мол, все в порядке, наша взяла!

В коридоре члены комиссии остановились, посмотрели на Котикова и развели руками в знак того, что полностью удовлетворены. И заведующий райздравом Котиков развел руками, мол, видите сами, какие у нас врачи.

Чесноков, едва закрылась за комиссией дверь, развеселился, как рапирой сделал выпад пинцетом, проткнув невидимого противника насквозь.

Только Маша расстроилась.

– Да ну вас! – сказала она и, не простившись, побежала прочь.

Этот случай серьезно повлиял не только на судьбу Чеснокова, но и на судьбу Маши. Поэтому мы пока оставим Чеснокова (пускай он подождет нас в этой позе) и вернемся ненадолго назад.

Случалось ли вам видеть праздничную демонстрацию в небольшом городе? Если бы я, как учитель, не был обязан участвовать в демонстрации вместе со своей школой, я ходил бы все равно. Особенно Первого мая. Бухают оркестры, и, так как городская колонна не слишком велика, мы слышим сразу все оркестры города. Мы идем, сбиваясь с ноги, и все время здороваемся: учителя – с родителями, врачи – с пациентами, девушки – с молодыми людьми. А когда приходится все время здороваться, невольно все время улыбаешься.

Здесь, на демонстрации, и произошло это знакомство утром, часов в одиннадцать.

Маша шла в колонне, держа под руку приятельниц, как они обычно ходят вечером по набережной.

Он стоял на тротуаре, прислонясь к столбу, и смотрел на проходящих мрачно. Видимо, он вышел на улицу просто потому, что все вышли.

Так они увидели друг друга в первый раз.

После демонстрации хорошо собраться своей компанией в комнате с открытым окном, когда ты почти на улице и в то же время дома. Из репродукторов доносится музыка, слышно все, что говорится и поется на улице, а здесь – несколько мальчиков, которые не танцуют, и побольше девочек, которые танцуют.

Здесь каким-то образом оказался и мрачный молодой человек – Костя. Так они увиделись второй раз.

– У вас плохое настроение? – спросила Маша.

– Пройдет, – сказал Костя.

– А я думала, мужчина не бывает несчастлив, я думала – только женщина.

– Что вы! – улыбнулся Костя.

Маша поняла, что он страдает и что причина серьезна и говорить о ней не следует.

Тут, как водится, Машу попросили спеть. Она присела на стул, настроила гитару и стала петь, поглядывая на Костю. С этой минуты как бы толстое стекло отделило от них все остальное.

Когда Маша кончила петь, Костя сказал:

– Потрясающе.

Маша положила гитару и пошла на улицу. Костя пошел за ней.

– Нет, это просто потрясающе, – еще раз сказал Костя.

Время от времени из-за стекла кто-то выпускал отдельную человеческую фигуру для того, чтобы они могли переглянуться по этому поводу.

– Я могу изобразить любое животное, – сказала Маша. – Какое вы хотите.

– Марабу, – сказал Костя.

Маша заложила руки за спину, согнулась и подозрительно, искоса повела глазом. Потом осторожно ступила ногой в сторону и приставила другую…

– Я могу даже неживой предмет. Говорите что.

– Шлагбаум, – попросил Костя, потому что кто-то в это время достал из-за стекла дорожный шлагбаум.

Маша подняла, соединив ладонями, руки, занервничала, поворачивая голову вслед машинам, проезжавшим слева направо и справа налево, наконец опустила руки, преграждая им путь, и только тогда успокоилась.

– Черт возьми, – сказал Костя.

И он рассказал ей про свое горе. У него была девушка, с которой он пошел в загс и заполнил анкеты. Им сказали, что две недели они могут подумать, а потом прийти расписываться. А неделю спустя девушка поняла, что любит другого, и в назначенный день не пришла.

Через некоторое время из-за толстого стекла вынули меня, и дочь сказала мне:

– Я выхожу замуж.

В загсе на полу стояли горшки с зелеными растениями, а на стенах висели репродукции известных картин.

– Здравствуйте, – профессионально улыбнулась им женщина, которая сидела за столом.

– Мы желаем вступить в брак, – сказал Костя.

– Очень хорошо, – сказала женщина. – Паспорта при вас?

– При нас, – сказал Костя и достал два паспорта.

Женщина полистала паспорта и вручила им два листа бумаги.

– В соседней комнате заполните анкеты.

Маша и Костя перешли в соседнюю комнату. Там тоже были зеленые ветки и репродукции картин.

– Давай, я знаю, как заполнять, – сказал Костя и мигом заполнил обе анкеты.

Женщина приняла у них анкеты и сказала:

– У вас есть еще время подумать о своем решении, приходите семнадцатого числа.

Но в назначенный день у Маши разболелся зуб. Вот тогда-то Чесноков, как мы помним, и отправил ее в областную поликлинику.

Закрыв глаза и грея щеку воротником кофточки, она ехала в поезде.

Прикрыв глаза и грея щеку кофточкой, она записалась на прием.

В три часа позвонил Костя.

– Это Костя, здравствуйте.

– Здравствуйте, Костя. А Маши нет дома, у нее заболел зуб, она поехала…

– Что случилось?

– Ничего не случилось, у нее заболел зуб.

– Сегодня среда, я ничего не понимаю!..

– Ну и что?

– Мы сегодня должны расписываться, я ничего не понимаю, сегодня среда!

– Ничего не случится, если вы пойдете в четверг.

– В четверг. – Костя рассмеялся. – В четверг! Понял вас. После дождичка в четверг!..

Он опять захохотал и повесил трубку.

Когда Маша вернулась и побежала в строительную контору, где работал Костя, ей сказали, что он взял расчет и уехал, куда – неизвестно.

Но вернемся к Чеснокову. Итак, он полностью удовлетворил комиссию, сделал выпад пинцетом и стал убирать инструменты.

В кабинет вернулась Ласточкина.

– Поздравляю, произвели благоприятное впечатление.

И вышла покурить.

Но в коридоре, проходя мимо нянечки, которая мыла пол, она сказала:

– Что-то сегодня наш Сергей Петрович сробел, не стал удалять зуб. И не такой трудный зуб, странно…

– Ай-яй-яй, – расстроилась нянечка. Она очень почитала Чеснокова.

Ласточкина ушла, а она все стояла, озадаченная полученным сведением.

Знакомая больная, проходя по коридору, даже спросила ее:

– Случилось что-нибудь?

– Вот мы говорим – Чесноков, Чесноков… Значит, и ему не все дано.

Тут из кабинета вышел Чесноков. Нянечка хотела его спросить о происшедшем случае, но не решилась. В конце коридора Чесноков оглянулся – обе женщины смотрели ему вслед.

Вернувшись домой, он завалился на диван и открыл книжку. Но почитать ему не удалось, постучали в дверь.

Это пришел Мережковский, нервный человек лет двадцати семи, который постоянно перед кем-нибудь преклонялся и кого-нибудь ненавидел. Так, он преклонялся перед Чесноковым, видел в его деятельности особую идею и выдержал по этому поводу немало боев со скептиками и маловерами.

– Как дела? – спросил он, не интересуясь ответом. – Слушайте, что там опять затеяли эти подонки?

– Какие подонки?

– Вы что, не знаете? Пустили по городу слух, что вы испугались и не стали удалять зуб. Хотя это естественно. Я, наоборот, удивляюсь, как они еще долго молчали, как они еще могли столько времени терпеть, что в нашем городе появилось что-то незаурядное. Но знайте, если вы пойдете на какие-нибудь компромиссы, – Мережковский посмотрел на него воспаленно и пальцем перечеркнул его крест-накрест… – Так, завтра утром к вам придет человек с зубом. Мы придем с ним, пускай будут объективные свидетели. И все – с кривотолками надо кончать…

На другое утро Мережковский вел под руку по улице человека в свитере, похожего на артиста Никулина. Гражданственно поглядывая на встречных, он время от времени останавливал знакомых, чтобы рассказать, куда, с какой целью он идет. Он остановил двух рослых десятиклассников и сказал им:

– Привет, направляемся к Чеснокову. Какие-то гады пустили о нем сплетню, надо давать бой. Очень сложный случай, – кивнул он на Никулина. – Пойдемте с нами, надо, чтобы были свидетели.

– В школу опоздаем, – заколебались десятиклассники.

– Успеете.

По пути Мережковский остановил и повел за собой старика, который прогуливался без дела.

В поликлинику они вошли в довольно людном обществе и проследовали к зубоврачебному кабинету.

В двери кабинета показался Чесноков, он надевал халат.

Мережковский выдвинул Никулина вперед.

– Вот человек, о котором я вам говорил…

– Пройдите, – сказал Чесноков. – Только закройте, пожалуйста, дверь.

– Ничего, ничего, – успокоил его Мережковский и прикрыл дверь слегка, так, чтобы было видно всем.

– Садитесь, – сказал больному Чесноков.

У него был усталый вид, и двигался он замедленно, скучно, как человек, делающий что-то надоевшее в сотый или тысячный раз.

– Ну что же, этот зуб вам не нужен, сейчас мы его…

К двери кабинета подходили медсестры и больные, спрашивали:

– Что случилось?

– Чесноков, – оборачиваясь, объяснял Мережковский. – Очень трудный случай. Тихо.

Из кабинета послышался стон.

– В чем дело?! – раздраженно спросил Чесноков.

– …ойно! – простонал Никулин, очевидно, с открытым ртом.

– Не может быть, вам не больно!

– А! – крикнул Никулин.

– Черт возьми, не можете минутку потерпеть?..

– А! – еще громче вскричал больной.

– Все же, все! – разозлился Чесноков.

В коридоре было тихо.

Через некоторое время Никулин вышел. Его пропустили, затем в растерянности все пошли за ним по коридору.

– Ну что? В общем, порядок? – бодро спросил Мережковский, надеясь выправить положение.

Никулин взглянул на него печально и не ответил.

– Чудес не бывает, – сказал старик.

Чесноков, опершись на руку лбом, сделал запись в тетрадь. Потом он снял халат и повесил на гвоздик, хотя рабочий день только начался. И запер шкаф на ключ.

Вернувшись домой, он лег на диван и закрыл глаза, чтобы ничего не видеть. Кто-то постучал в дверь – он лежал тихо, словно спит или умер, чтобы поняли, что комната пуста.

Пробили стенные часы. Еще раз постучали в дверь.

Эта пришла Вера, врач той же поликлиники, – жизнерадостная хорошенькая девушка в очках, которые ей очень к лицу.

– Абсолютно нормальная, – встряхнула она градусник. – Я просто не имею права выписывать вам бюллетень! Вставайте и марш на работу.

– Я не могу, – сказал Чесноков, – я болен.

– Нельзя быть таким впечатлительным. Больные вас обожают, начальство вас опекает, что вам еще нужно? – Говорила она весело, лучась улыбкой, которая ей очень шла. – Вы должны ходить вот так! Вам завидуют! Черт подери, этим надо гордиться. Если бы вам все время было легко, то грош вам цена. Это хорошо, что у вас трудности. Только не гневите судьбу. Вы вот можете себе позволить – лег и не пойду на работу. И знаете, что вам за это ничего не будет. А если бы я это себе позволила? – Она помолчала, глядя на него серьезно, подозрительно. – Смотрите, а то я буду думать, что я в вас ошиблась.

Когда она ушла, Чесноков снова натянул на себя одеяло и закрыл глаза.

Но вскоре в дверь опять постучали.

Не дожидаясь ответа, вошел Мережковский с Никулиным, щека которого была обвязана сложенным платком.

– Поняли, что творят?! – воскликнул Мережковский, усаживая пострадавшего. – Воспользовались случаем и устроили свистопляску. У него как на грех разболелась десна, решил снова сходить в поликлинику. Я ему говорю: не ходи, не ходи. Но он пошел, и вот результат: попал к Ласточкиной, она обрадовалась и вызвала специалиста из области. Якобы для консультации, а, в сущности, это на вас донос. Поняли, что творят?..

– Понял, – равнодушно сказал Чесноков.

– Но мы решили так: он будет говорить, что операция прошла благополучно, все в порядке и никаких претензий у него нет. Так?

Никулин кивнул.

– Но вы, Сергей Петрович, должны лично покончить с этим его осложнением. Так что в вашем распоряжении минимум времени. Вставайте.

– Я не могу, – сказал Чесноков. – Я болен.

Мережковский пристально вгляделся ему в глава. Какая-то догадка вдруг пришла ему в голову, и он подмигнул.

– В чем дело? – спросил Чесноков.

Мережковский подмигнул еще раз.

– Это ход?

– Какой ход? Оставьте меня в покое, я болен.

Не решаясь еще поверить новой мысли, Мережковский проговорил:

– Что же тогда?.. Значит, вы капитулировали? Решили жить послушно? Значит, они вас все-таки скрутили? Значит, получается, что победа за ними?..

– Я ни с кем не воюю, – сказал Чесноков. – Я воюю только с собой.

Мережковский смотрел на него и улыбался. Смотрел таким же взглядом, как тогда, когда предупреждал, что в случае чего перечеркнет Чеснокова навсегда.

– Да, с вами я бы не пошел в разведку, – сказал он.

– Я бы с вами тоже не пошел, – ответил Чесноков.

Мережковский вздохнул, поднялся и, забыв о своем спутнике, вышел. Тот тоже встал, глядя на Чеснокова.

Чесноков смотрел на больного, бессильно страдая. У него даже лицо сделалось похожим. Он закрыл глаза и отвернулся к стене.

Через несколько дней я узнал о том, что произошло. Я застал Чеснокова на том же диване. Мне показалось, что он обрадовался моему приходу.

– Посидите, – сказал он.

Я сел за стол, вынул из портфеля тетради и стал проверять.

Чесноков приподнялся на диване и заговорил:

– Забавная ситуация! Одни требуют, чтобы я делал чудеса, на меньшее не согласны. А другие все на чем-то стараются подловить и ставят капканы.

– Вы преувеличиваете, – сказал я.

Он посмотрел на меня злобно, словно во всем был виноват я.

– Достаточно того, что у меня пропало хорошее настроение. Мне нужно, чтобы у меня было хорошее настроение, иначе у меня вообще ничего не получится. Что делать, я такой, сам я себе надоел. Так переделайте меня, вставьте в меня все другое, я буду вам благодарен по гроб жизни!..

Но тут я на него закричал:

– Вы можете делать то, что не умеет никто на белом свете, вам этого мало?..

– Я могу делать либо то, чего никто не умеет, либо я не могу работать никак вообще. Я не могу иначе!

Тем временем в поликлинике председатель комиссии, которая приезжала к Чеснокову, осматривал Никулина. Ласточкина стояла рядом.

– Что такое? – удивился председатель. – У вас было два больных зуба?

Никулин показал один палец.

– Что же тогда он удалял? – спросил председатель, оборачиваясь к Ласточкиной. – Он удалил шестой верхний, а надо было седьмой верхний.

Ласточкина кивнула головой.

– А что он записал? – спросил председатель.

Ласточкина уже держала наготове карточку больного.

– Пятый нижний? – прочитал председатель. – Черт знает что!

Ласточкина улыбнулась.

Сдергивая с себя халат и багровея на ходу, председатель комиссии вышел из кабинета.

Ласточкина, сдержанно торжествуя, обратилась к больному:

– Ну, что же у вас там такое?..

Выходя от Чеснокова, на крыльце я встретил людей, судя по всему, приезжих. Полковник, крупный человек с простоватым лицом, красивая женщина, видимо, жена его, и чем-то недовольный парень лет пятнадцати. В силу семейной дисциплины всю поклажу нес он один. Это была семья Чеснокова. Затем я заметил девушку, которая немного от них отстала и вообще, казалось, была не уверена, удобно ли ей зайти вместе со всеми в дом. Молоденькая, моложе Маши, она была ни красива, ни дурна собой, она была как бы выше этого, чем-то иным приковывала к себе взгляд.

Отец постучал в дверь. Так как ответа не было, я сказал им:

– Дома он, дома. Входите.

Чесноков по-прежнему лежал на диване, прикидываясь спящим.

– Привет, – сказал ему брат и сел на чемодан.

– Привет, – сказал ему Чесноков, не спеша повернулся к двери.

– Сережа! – воскликнула мать и бросилась к нему.

Он испугался, вскочил, забормотал:

– Что такое? Что такое?

Отец раскрыл объятия, и они обнялись.

Тут Чесноков увидел в двери Женю.

Он обернулся к отцу и спросил:

– Вы что приехали? Как же вы приехали?

– Женя решила съездить к тебе в гости. А я решил поехать с ней. А мама решила поехать со мной. А Коле пришлось ехать с мамой.

– Вот это здорово, – озабоченно сказал Чесноков. – Здравствуй, Женя, значит, ты тоже приехала?

– Я ненадолго. Как раз дали стипендию, думаю, съездить? Я в Доме колхозника устроюсь…

– Ну как тебе здесь живется? – спросил отец.

– Плохо, – сказал Чесноков.

– Сейчас будет хорошо.

Отец взглянул на Колю. Тот поднялся с чемодана, пристроил его на стуле и открыл. Мать достала оттуда закуску, отец откупорил бутылку «Столичной».

– Стаканы есть? – спросил он.

– Стаканы? Два есть.

– Я вообще не пью, – предупредила Женя.

– А я-то, – махнула рукой мать.

Отец достал два граненых стакана, налил – сыну побольше, себе на донышко.

– Петр! – испугалась мать.

– Ничего, выпьет. Это нужно.

– Алкоголь – яд, – сказал Коля.

– Помолчи, – сказал отец.

– С пьянством мириться нельзя, – сказал Коля.

Мать сказала:

– Конечно, пить вредно. Ты же знаешь, папа этого не любит. Но сейчас Сереже надо выпить. Просто для поднятия тонуса.

– Каждый оправдывается как может. Пили бы и молчали.

Отец поднял стакан.

– Ну, Cepeга, все твои подробности и упадочнические настроения – это нам известно.

– Откуда вам известно?

– Ты меня напугал, я хотела посоветоваться, – сказала Женя.

– Все путаете, ничего этого сейчас не надо, – перебил их отец. – В кого ты такой впечатлительный? Посмотри на мать – она прошла войну, она три раза рожала, посмотри на нее, она может сниматься в кино. Вот учись у нее, тебе оптимизма не хватает, вот чего. Ну? Будь здоров.

Чесноков стал пить, и все на него смотрели. С непривычки он хотел остановиться, но отец приговаривал:

– Пей до дна, пей до дна…

– Хватит, – попросила мать.

– Правда, не обязательно все, – сказала Женя.

Но отец приговаривал:

– Пей до дна, пей до дна…

Когда он выпил, женщины сразу протянули ему бутерброды, он взял и стал есть оба.

Мать нежно сказала:

– У всех бывают трудности, надо их преодолевать. Посмотри на своего отца, вот с кого ты должен брать пример.

Чесноков сидел, подперев щеки кулаками.

– Сережа, прости меня! – взмолилась вдруг Женя. – Если ты меня не простишь, я сейчас уеду. Хочешь, я уеду?

Чесноков не ответил.

– Он спит, – сказал Коля.

Все четверо, стараясь не разбудить, перенесли Чеснокова на диван и присели вокруг, как консилиум врачей.

– Боже мой, – сказала мать.

– Военное детство – это сказывается, – объяснил отец.

– Ему неприятно, что я приехала, – сказала Женя. – Не надо было вам показывать письма.

– Что? – в смятении спросил Чесноков и сел.

– А ты поспал! – улыбнулась мать.

– Вставайте все, вставайте все, вставайте, люди доброй воли! – пел ему отец.

– Сережа, ты на меня сердишься? – спросила Женя. – Ты абсолютно прав.

– Сыграем? – сказал Коля, ставя на стул шахматную доску.

Чесноков, дико поглядывая на присутствующих, сделал ход. Некоторое время они играли молча. Зрители уважительно смотрели на шахматную доску.

– Ладья под угрозой, – сказал отец.

– Не подсказывать, – разозлился Коля.

– Зевки никогда не считаются, – возразила Женя.

– Новое правило!..

– Это не игра, – стояла на своем Женя, – когда человек зевнул!

– Сдаюсь, – сказал Чесноков.

Он встал и, покосившись на стол, походил по комнате.

– Сережа, может быть, тебе хочется погулять? – спросила мать. – Пойди погуляй, тебе это хорошо. И Женя с тобой пройдется.

– Может быть, он хочет один, – сказала Женя. – Зачем я буду ему мешать?

– Что значит мешать! – сказал отец. – Шагом марш, вдвоем веселей.

Женя поднялась, ожидая ответа Чеснокова.

– Конечно, идем, какой разговор, – встрепенулся Чесноков.

Они вышли на пустоватую дневную улицу.

– Я знаю, мне не надо было приезжать, – сказала Женя. – Когда ты без меня, ты что-то фантазируешь, и тебе кажется, что ты меня действительно любишь. А вот я приехала – и ты разочаровался.

– Только прошу, не надо меня сейчас ни в чем обвинять.

– Я тебя не обвиняю.

– Нет, у тебя такой вид, будто я тебя чем-то оскорбил.

– Ты меня ничем не оскорбил.

– Но я вижу, что ты не в духе.

– А ты?

– У меня есть на это причины.

– И у меня есть причины. Я все время завишу от твоего настроения. А твое настроение зависит от твоей работы. Только от меня ничего не зависит.

– Ах, я обязан веселиться? Вот я веселюсь: ха-ха-ха!..

– Не надо веселиться.

– Тогда я не понимаю, чего ты от меня требуешь.

– Я ничего от тебя не требую.

– Нет, требуешь!

– Не кричи на меня.

– Ну, я вижу, у тебя воинственное настроение, тебе необходимо поссориться. Но можно не сейчас? Давай отложим.

– Давай.

Женя остановилась, а Чесноков некоторое время шел впереди, не замечая этого.

Потом заметил и обернулся.

– В чем дело? Что случилось?

Женя что-то тихо сказала.

– Не слышу, – сказал он и вернулся.

Она поднялась на цыпочки и обняла его.

– Сереженька! Сделай что-нибудь, чтобы нам было хорошо. Придумай что-нибудь, постарайся.

Чесноков смотрел вдоль улицы. Прохожие, сколько хватал глаз, все как один обернулись и стояли, глядя на них.

Он сосредоточился, что-то решил и повел Женю дальше. И прохожие, словно только того и ждали, тоже пошли по своим делам.

Неподалеку от поликлиники Чесноков и Женя остановились. Он показал девушке, как идти обратно. Она пошла домой, а он направился в поликлинику.

В коридоре было пусто – время обеденного перерыва. Но из красного уголка, где обычно проводились пятиминутки, доносились голоса.

Чесноков пошел туда.

Дверь была отворена, но врачи и сестры сидели к ней спиной, и потому его никто не видел.

Собрание вела Ласточкина. За председательским столиком она чувствовала себя удобно, как дома. Опершись на ладошку, она слушала выступающих как бы рассеянно, но учитывала и замечала все.

– А, именинник! – улыбнулась она Чеснокову через дверную щель. – Вот, послушайте, как вас тут честят.

Все обернулись к нему. Врачи и медсестры улыбались, давая понять, что относятся ко всему этому несерьезно, понимают, что тут недоразумение, или случай, или чьи-то козни…

Чесноков насильственно улыбнулся в ответ: «Ничего, мол, я не унываю!..»

Однако люди доброжелательные, как это часто бывает, вели себя пассивно, считая, что такой врач в заступничестве не нуждается. Выступала Вера, которая навещала Чеснокова дома. Ее возмущало поведение Чеснокова, его особое, привилегированное положение и вообще несправедливое отношение руководства к молодым специалистам. Поэтому она говорила возбужденно и сердито:

– Захвалили Чеснокова, в этом надо сознаться. И вот он уже имеет право посредине рабочего дня устроить себе прострацию и уйти с работы. Представьте себе на минутку, что произошло бы, если бы это разрешил себе кто-нибудь из нас, особенно молодые специалисты. А результат всего этого налицо: вместо одного зуба удален другой, а записан третий…

После нее поднялся Никулин, приглашенный сюда в качестве свидетеля и жертвы. Ему было неловко, что из-за него ругают Чеснокова. Страдания уже были позади, и теперь ему хотелось, чтобы все кончилось мирно и по-доброму. У него еще побаливала десна, поэтому он говорил с трудом:

– Лишьно я нишего не имею просив тоуаришшя Шеснокова. Помимо того, я хошю поулагодарить за отлишную рауоту тоуаришшя Уастошькину.

Этим он несколько нарушил ход собрания, и Ласточкина решила вернуть разговор в нужное русло:

– Может быть, мы послушаем виновника торжества? А то ругаем его, ругаем, а, может быть, он хочет что-нибудь ответить? Пускай объяснит нам, как он дошел до жизни такой.

Но Чесноков уже быстро шел по коридору прочь.

– Сергей Петрович! – услышал он за собой чей-то голос и побежал.

Заведующий райздравом Котиков был смущен и как говорить с Чесноковым – не знал.

– Нет, как это вы ухитрились, не могу понять. Не тот зуб! Это же чепе. Но уж записать-то надо было либо этот зуб, либо другой – как-то можно было бы объяснить. Но вы записали вообще какой-то третий!..

– Я прошу отпуск за свой счет, – сказал Чесноков.

– Это можно, – обрадовался Котиков. – Я лично считаю, что все дело в переутомлении. Отдохнете, и все будет в порядке.

Он даже проводил Чеснокова до двери и улыбнулся ему вслед, но тот уже этого не видел.

На улице Чесноков приметил Мережковского и хотел было куда-нибудь свернуть, но тот, увидев его, сам быстро перешел на другую сторону улицы.

Чесноков поднял воротник и шагал, не глядя по сторонам. Увидел еще одного знакомого, замедлил шаг и сделал вид, что вспомнил о важном деле, перешел через дорогу. Ему ни с кем не хотелось встречаться. Через некоторое время он снова увидел знакомого, опять сделал вид, что вспомнил важное дело, и перешел через дорогу обратно. Затем увидел еще кого-то, свернул в переулок, спрятался там под арку ворот и постоял пережидая.

Он ни с кем не хотел разговаривать, чтобы ничего не объяснять. Выйдя из ворот, он перелез через изгородь и быстро спустился к реке – лишь бы подальше от знакомых.

Мне довелось долгие годы прожить рядом с ним. Я был свидетелем его успехов и его падений… Сейчас передо мной те страницы его жизни, которые я не люблю вспоминать. Он ушел из поликлиники. Больные постепенно оставили его в покое, и страдали от зубной боли, и лечились так, как это принято в наш еще несовершенный век.

Чесноков устроился преподавателем в зубоврачебное училище.

По утрам в коридоре толпились девушки, они были весело озабочены и здоровались со своим преподавателем рассеянно. Он тоже рассеянно здоровался с ними, сдавал в раздевалку пальто и проходил в учительскую. Оттуда с журналом в руке он шел в аудиторию. Приветствуя его, студенты вставали и садились. Это были веселые, но трудолюбивые молодые люди и девушки: специальность они выбрали трезво, не обманываясь иллюзиями.

– Бунчиков, Васильева, – выкликал он по журналу. Студенты деловито привставали.

– Котикова, Черножукова. Вставать надо.

В аудиторию хотела войти опоздавшая, но Чесноков ее не пустил.

– Закройте дверь, – сказал он.

– Пустите ее, – попросила подруга, – ей неудобно, она комсорг.

– Надо приходить вовремя. Пожалуйста, Котикова. Тетради закройте. Прорезывание зубов.

Котикова вышла к столу. Она сделала удивленные глаза, улыбнулась и пожала плечами. Однако на Чеснокова это не подействовало, и она начала отвечать довольно бойко:

– В прошлый раз мы говорили про аномалии прорезывания зубов…

Приоткрылась дверь, в аудиторию заглянул студент в лыжном костюме.

– Закройте дверь, – не повернув головы, сказал Чесноков.

– Он за городом живет, – вступился кто-то.

– Надо раньше выезжать.

Опоздавшие, стоя перед дверью, посмотрели друг на друга и отвели глаза. Случайность, которая свела их здесь, была из тех, что иногда во много раз ускоряет медлительные процессы жизни.

Они пошли в буфет. Там молодой человек взял два компота. За высоким, как в баре, столиком они съели компот и пошли на улицу. Потом свернули к реке и стали смотреть на текущую воду.

Возвращались они намного более близкие друг другу, чем сорок минут назад. Когда они подошли к аудитории, то услышали, как Чесноков диктовал:

– Радикальное хирургическое вмешательство в этих случаях применяется только при…

Прозвенел звонок.

Чесноков закрыл журнал.

– Давайте закончим предложение! – жалобно вскричали девушки.

– Это длинное предложение, – возразил Чесноков. – Завтра.

Домой он возвращался не торопясь. Встречи со старыми знакомыми уже не смущали его. Вот идет Мережковский. Как всегда, он чем-то возбужден и поглядывает на прохожих боевито.

– А, мое почтение, – поприветствовал он Чеснокова. – Как жизнь?

– Благополучно.

– Как работа?

– Отлично.

Мережковский проницательно улыбнулся. Перемена, происшедшая с Чесноковым, видимо, подтвердила его ожидания.

– Да… Укатали сивку крутые горки.

Чесноков пошел дальше, а Мережковский смотрел ему вслед, посмеиваясь над парадоксами жизни.

Чесноков расстегнул пальто, сунул в портфель шарф и снял кепку. Было тепло, вдоль тротуаров текли ручьи. Он зажмурился, чтобы проверить, сколько можно пройти не глядя.

– Здравствуйте, Сережа! – услышал он голос Ласточкиной и открыл глаза. – Что вы делаете?.. У нас с вами какие-нибудь трения? Или как? Я что-то не пойму.

Мы легко прощаем тех, кому больше не нужно завидовать.

– Все в порядке, – сказал Чесноков.

– Вот и хорошо. А куда вы направляетесь? Пошли на реку, там уже загорают!

– Мне некогда, – сказал Чесноков.

– Нельзя все время заниматься делами. А то, может, за город, поползаем на лыжах?

– В другой раз, – сказал Чесноков.

– В другой раз будет поздно, – засмеялась Ласточкина. – Последние деньки…

Помахав ему рукой, она побежала по улице, потому что в такой снежный солнечный весенний день трудно просто ходить, невольно куда-то торопишься.

Чесноков шел по главной улице. Она блистала, звенела и щелкала капелью. Он шел, поглядывая по сторонам, выбирая, с кем бы поговорить, пошутить.

Вот молодая мама поссорилась с сыном, и они разошлись в разные стороны. Чесноков включился в эту игру и взял ребенка за руку. Тот не возразил, и они пошли вместе, пока мать не догнала их и, смеясь, не увела мальчика с собой.

Он остановился у киоска, купил открытку и, заслонив ее от капели, стал писать:

«…Если у тебя появится какая-нибудь возможность – приезжай. Здесь сейчас…»

По покатой площади он спустился к реке. Она текла ровно и сильно, неся на себе остатки льда. А у длинной каменной стены уже стояли лицом к солнцу мужчины в трусах и девушки в купальниках.

Чесноков улегся на днище опрокинутой плоскодонки, положив под голову портфель. Дятел, размахивая головой, бил клювом в черный ствол дерева. И еще один дятел не в такт долбил дерево. Они были похожи на деревянную игрушку, где два человечка колотят молотками. Над ними по небу передвигались облака.

Чесноков перевернулся на живот и стал смотреть на другой берег. Он был странен и ничем не похож на этот. Туманные поля, неясные холмы, иноземный город…

Рядом села девушка в платке. Ее друзья поодаль раздевались, чтобы позагорать у стены. Заметив, что Чесноков смотрит на, нее, девушка улыбнулась и развязала платок. Ей было хорошо. И Чесноков улыбнулся. Ему тоже было хорошо.

– Сергей Петрович!

Его окликнула Ласточкина, которая в платье стояла у стены и загорала. Она смеялась и грозила Чеснокову пальцем.

– Главное – это не зависеть от мнений, – сказал Чесноков девушке, сидевшей на лодке. – Если ты стал зависеть от мнений каких-то людей, беги от них куда глаза глядят.

– Это вы мне? – удивилась девушка.

– Я говорю вообще. Но если это вам пригодится, пожалуйста. Вообще, когда ты ни от кого и ни от чего не зависишь, освобождаются гигантские резервы времени просто для радости и счастья жизни.

Он встал и пошел вдоль берега к дому. Сплетаясь, синели лыжни. Со снежных высоток скатывались лыжники, многие были раздеты до пояса, у некоторых на груди висели транзисторы – то громче, то тише, то тут, то там звучала музыка.

Чесноков достал из портфеля газету, прочитал телевизионную программу и пошел быстрей.

Я не согласен с теми, кто клянет телевизор. Как иначе мы увидели бы спортивные соревнования, крупных артистов, писателей, ученых, передачи из Москвы и Ленинграда. Чесноков любил телевизор. Он поставил его так, чтобы можно было смотреть лежа на диване. Под рукой у него всегда была книжка, чтобы почитать, конфеты, чтобы пососать, и соседские дети, чтобы было с кем обсудить передачу.

Но вот он взглянул на часы и поднялся.

– Дети, когда будете уходить, не забудьте выключить, – сказал он.

– А это кто? – напоследок спросил мальчик.

– Это крупнейший в Советском Союзе студент, – ответил Чесноков и ушел.

В те времена мы с ним виделись редко.

Его тогда тянуло к людям случайным, к таким знакомствам, которые не накладывали на него обязательства и никак не посягали на его независимость. Дружба всегда к чему-то обязывает.

Почему в этот вечер он пришел ко мне?.. Вероятно, потому, что, утвердившись в новых убеждениях, он захотел утвердить их и в глазах своих прежних друзей.

Маша уже спала – с тех пор как уехал Костя, кончились песни, исчезли приятели, она ложилась рано, и я боялся, что мы ее разбудим.

– Давненько мы не виделись, – весело сказал он. – Как жизнь?

– Ничего. Как вы?

– Я неплохо. И даже более того: хотите видеть счастливого человека? Вот он. Я решил написать краткое руководство о том, как это делается.

– Тише, – попросил я, – Маша спит.

– Во-первых, я перестал суетиться. Раньше любая неприятность приобретала для меня огромные размеры. Теперь у меня вообще нет неприятностей.

– Завидую.

– Хотите, я вас научу?

– Буду рад. Только потише.

– Хорошо. Вот один из частных способов: посмотрите на улицу.

– Смотрю.

– И представьте себе, что это другой город. И живут в нем другие люди, которые вас еще даже не знают. И сразу все переменится. И все неприятности остались в прежнем городе, они забыты, их нет!

– Если вам действительно хорошо, то я за вас рад.

– Мне действительно хорошо!

Машу мы все-таки разбудили.

Она вышла непричесанная, заспанная, взглянула на Чеснокова хмуро и хотела уйти, но он сказал:

– Маша! Вы все время смотрите на меня так, словно решаете вопрос, что бы вам предпринять – зажарить меня целиком или нарезать и положить в салат.

Маша пожала плечами в знак того, что не понимает даже, о чем речь.

– Ладно, не будем выяснять отношения. Как поживают наши песенки? Сочинили что-нибудь новое?

– Нет!

– Что так! Население требует песен!

– Песен нет и не будет, – сказала Маша и хотела уйти, но Чесноков ее задержал:

– Так нельзя, Маша. Я должен с вами поговорить.

Я знал, что разговор этот добром не кончится.

– Не стоит, Сергей Петрович, пусть идет, у нее плохое настроение.

– Это по моей специальности, – обрадовался Чесноков. – Это я беру на себя!

– Вы хотите со мной поговорить? – спросила Маша. – Пожалуйста. Веселый человек, я хочу напомнить вам один случай из вашей практики. Помните, как вы не стали удалять мне зуб, а решили гнать зайца дальше?

– Был такой случай, – сказал Чесноков. – Там была одна сложность, комиссия.

– Ах, комиссия? Тогда все в порядке. Где она помещается?

– Она нигде не помещается, это была временная комиссия.

– Куда же мне адресовать заявление?

– Какое заявление?! – рассмеялся Чесноков.

– Мне надо подать заявление, что в связи со всеми этими обстоятельствами оказались разбитыми две судьбы. Вот так получилось – две человеческие жизни…

– Не понимаю, – встряхнув головой, сказал Чесноков.

– И все, подумать, из-за одной временной комиссии, была бы хоть постоянная!..

– Маша, успокойся, – сказал я.

Я видел, что она уже не владеет собой.

Тут разозлился и Чесноков:

– В чем, собственно, дело? Товарищи! Я не могу нести ответственности за все зубы человечества!..

– Ну ладно, я спать хочу, – скучно сказала Маша. – Нельзя ли тут как-нибудь потише?

– Подождите, вы меня обвиняете черт знаем в чем. Я должен объясниться…

Но Маша так на него посмотрела, что я сказал:

– Потом, потом, Сергей Петрович. Мы об этом поговорим отдельно.

Чесноков, не прощаясь, вышел. В окно было видно, как он шел по улице, потом взялся вдруг за голову и сел на край тротуара. Я испугался и выбежал, но, увидев меня, он вскочил и быстро зашагал дальше.

На крыльце у его двери сидела неясная в темноте фигура. Он приблизился – это была Женя.

Случалось вам встретиться с любимым человеком в те минуты, когда вам тяжело, когда вам не везет? Помните восхищение, которое вы испытывали перед этим человеком, – так недосягаемо безупречен и чист он по сравнению с вами? Вы помните страх его потерять, потому что в эти минуты вы не уверены в себе, в том, что вас можно любить? И благодарность за то, что он относится к вам по-прежнему, и надежду на то, что он все поймет и исправит?..

– Я не предупредила, – поднявшись, быстро заговорила Женя. – Но знаешь, как раз дали стипендию, и я решила съездить.

Чесноков неуверенно шагнул к ней, и она пошла ему навстречу. Они обнялись и так, почти неразличимые в темноте, стояли долго. Он обнимал Женю, глядя поверх ее плеча в темноту. Когда она попробовала оторваться, чтобы передохнуть, или поговорить, или зайти в дом, Чесноков только крепче ее стиснул – он не хотел, чтобы Женя на него смотрела.

– Что-нибудь случилось? – спросила она.

– Да.

– Тебе не хочется говорить?

– Да.

– Тебя кто-нибудь обидел?

– Нет.

– Ты кого-нибудь обидел?

– Да.

Они стояли не разъединяясь.

Чесноков сказал:

– Я погибаю. Я погибаю.

Женя вздохнула.

– Что мы здесь стоим, – сказала она. – Пошли домой.

Они закрыли за собой дверь, и весенняя ночь вернулась к своим заботам. У всего снега, который лежал на ветвях деревьев, ночью хватило сил лишь на одну каплю. Она набиралась долго и на что-то со звоном падала, отмечая замедленное течение ночи.

Когда поднялось солнце, к ней присоединились другие капли. Они засверкали и зазвенели, торопясь и словно извиняясь, что поздно принялись за работу, но та, ночная, все отмеряла свои гигантские секунды, не подчиняясь общей суматохе.

Кто-то прошел по улице, напевая: «Пусть всегда будет солнце!..»

Где-то засмеялись сразу трое.

В доме открылась форточка.

Это Женя открыла. Кое-как просунула в нее голову, хотела посмотреть, что творится на белом свете, но от солнца не могла открыть глаза, чихнула и исчезла.

Из дому они вышли вместе.

Чесноков завел Женю во двор училища. Он нашел окна аудитории, где ему предстояло вести занятия, и посадил ее так, чтобы видеть ее оттуда. Послышался звонок, и он побежал в здание.

Он вошел в аудиторию. Студенты встали и сели.

– Где журнал? – спросил он и сам себе ответил: – Нет журнала, забыл. Ну ничего.

Он подошел к окну и посмотрел вниз. Вернулся, сел за стол и опять посмотрел в окно.

Девушки, сидевшие у окон, тоже посмотрели во двор, но ничего примечательного там не обнаружили.

– Так, надо начинать, – сказал Чесноков, но не начал. Он обхватил ладонями лоб, задумался.

Решив, что он забыл, на чем остановился прошлый раз, кто-то подсказал:

– Мы остановились на фразе: «Радикальное хирургическое вмешательство в этих случаях применяется только при…»

– Прошу вас, перечислите мне виды зубной боли.

– Боли при пульпите, невралгические боли, – поднялась студентка.

– Адская боль бывает при пульпите, – сказал Чесноков. – Она возникает на несколько минут и повторяется каждые два-три часа. Усиливается ночью, при горизонтальном положении. Спасибо, садитесь. Какие еще есть виды зубной боли?

– Боль постоянная, ноющая.

– Пульсирующая боль.

– Зубная боль, – сказал Чесноков, – это мучения физические и нравственные одновременно. Когда у человека болит зуб, ему кажется, что там происходит что-то таинственное и страшное. Если ты кому-нибудь пожалуешься, что у тебя болит зуб, то наверняка окажется, что у твоего собеседника в свое время зуб болел сильнее.

Так много видим мы забот,

Когда нас лихорадка бьет,

Когда подагра нас грызет

И резь в желудке.

А эта боль – предмет острот

И праздной шутки.

Это как бы комическое стихотворение. Но у римлян положено было писать стихами научные трактаты. Они понимали, что наука и искусство неразделимы!..

Женя сидела с поднятым воротником, засунув руки в рукава пальто и обратив лицо к окну. Перед скамьей натекла талая вода. Упершись каблуками, она приподняла носки туфель и постукивала ими.

В окне время от времени появлялся Чесноков. Он что-то говорил, воздевая руки, что-то протыкал и выдергивал гвозди из доски.

Прозвенел звонок, и он почти сразу же выбежал во двор.

– Тебе не скучно? – спросил он.

– Что ты!

– Тогда тебе надо пересесть.

Он усадил Женю на другую скамью и побежал к забору. Студенты азартно выдергивали из него гвозди. Забор трещал и шатался…

Один за другим преподаватели брали свои журналы, отправлялись на занятия. У двери, вежливо пропуская их, теснилась комиссия – три человека, из тех, кто уже приходили к Чеснокову, и Ласточкина. Чесноков нервничал, возился с портфелем, укладывая туда и вынимая обратно твердые куски пластилина. Он не спешил, он надеялся, что комиссия пойдет к кому-нибудь другому.

Мы бываем уверены в себе, независимы и держимся достойно более всего в то время, когда ни к чему особенно не стремимся душой. Но едва мы предприняли труд, который стал нам важен и дорог, – как мы становимся беспокойны, ожесточенны, как мы начинаем зависеть от всякого, кто может нам помешать!

– Что это у вас, Сергей Петрович? – спросила Ласточкина.

– Пластилин.

– Пластилин? А зачем? – удивилась Ласточкина.

– Лепить, – сказал Чесноков, и она засмеялась.

Все преподаватели, кроме Чеснокова, ушли из учительской. Главный член комиссии спросил его:

– А у вас что, нет занятий?

– У меня сейчас неинтересно, – сказал Чесноков. – Просто практическое занятие.

– Практика? – оживилась Ласточкина. – Напротив, это очень интересно!

– А почему вы пришли именно ко мне? – спросил Чесноков. – Объясните, в чем дело. У нас вообще нет условий, я давно хотел об этом поговорить. Нужна постоянная договоренность с поликлиникой, а то у нас нет больных. Оказалось, что одной студентке надо удалить зуб, будем практиковать на ней, но это же не выход!..

Ласточкина посмотрела на часы:

– Не будем тянуть, уже десять минут как начались занятия.

Чесноков пошел. Комиссия двинулась за ним.

Кресло в учебном кабинете было одно. В нем сидела девушка в белом халате и шапочке. В лицо ей ярко светила лампа. Она сидела, открыв рот, и другие студенты, тоже в халатах, по очереди подходили к ней, наклонялись и внимательно осматривали ее зуб.

Чесноков в сопровождении комиссии вошел в кабинет. Студенты поздоровались и раздвинулись, освобождая место.

– Случай всем ясный, – сказал Чесноков, осмотрев студентку. – Резекция нижнего моляра. Удаление сравнительно с остальными зубами часто представляет наибольшие затруднения. Где находится врач при удалении правых моляров? Завальнюк.

– Врач находится справа, несколько позади больного, лицом вперед, – сказала студентка.

– Приступайте, Завальнюк, – сказал Чесноков.

Завальнюк взяла со столика инструмент и стала позади больной лицом вперед.

– Ой, – на всякий случай сказала она и приступила.

Студенты сосредоточились.

– Трудный зуб, – сказала Завальнюк.

Больная деликатно застонала.

Завальнюк посмотрела на Чеснокова.

– Что-то не идет.

– Что значит – не идет? Наложите щипцы.

– Наложила.

– Продвигайте.

– Продвинула.

– Смыкайте. – Девушка опять застонала.

– Ну вот, – сказала Завальнюк, глядя на Чеснокова.

Больная тронула его за локоть, прося о помощи.

Ласточкина что-то шепнула на ухо главному.

– С ума сойти, с ума сойти, – повторяла она, вертя пальцами папиросу и не замечая, что говорит вслух.

– Завальнюк, сосредоточьтесь! – сказал Чесноков.

– Не кричите, – сказала Завальнюк. Она снова наложила щипцы, но от волнении у нее не ладилось.

Девушка в кресле застонала.

– Помогите вы ей, – сказал главный. – Нельзя же так.

– Она должна сама, – сказал Чесноков.

Ласточкина не выдержала и с досадой сказала:

– Сергей Петрович, как-нибудь прекратите это, вы же врач!

– Я не могу, – сказал Чесноков. – Вы же знаете, что я давно уже не практикую.

– Боитесь за свою репутацию? – спросил председатель комиссии.

– Я не боюсь за свою репутацию, я правда не могу.

– Нельзя сводить счеты с медициной, – сказал Котиков. – Нельзя обижаться на науку!

– Я не свожу счетов, – сказал Чесноков. – Я не могу! Я не могу!

– Как же вы тогда учите студентов? – спросила Ласточкина. – Если вы сами не умеете, чему вы учите студентов?

– Я плохо учу, – сказал Чесноков. Сдергивая на ходу халат, он быстро пошел прочь из операционной.

Студенты, теснясь, пропускали его. Они смотрели растерянно, не понимая его и жалея.

Он выбрался в коридор, однако там тоже толпились студенты и так же растерянно, не понимая, смотрели. Наклонив голову и ни на кого не глядя, Чесноков скрылся в преподавательской.

Здесь никого не было. Он надел пальто и остановился в задумчивости. Затем он схватил со своего стола клещи и как одержимый стал выдергивать ими гвозди. Раз! – из стола. Два! – из сцены. Три! – из доски расписания. И, отшвырнув клещи, бросился обратно.

Ласточкина уже наклонилась над студенткой, готовясь удалить зуб, когда у кресла вырос Чесноков.

– Дайте сюда, – сказал он.

Он не знал, что из этого получится, и пока еще не думал об этом. Забытое давно состояние овладело им вдруг. Он был почти ею: это он сидел с открытым ртом и устал так сидеть, это он боялся щипцов и новой боли и того, что, может быть, никому никогда не удастся вытащить этот злосчастный зуб!..

– Ей надо новокаин вколоть, – посоветовала Завальнюк, – а то уже все прошло.

– Вы думаете?

Чесноков сосредоточился, и лицо его стало спокойным.

Рыжая студентка выскочила из кабинета в коридор. Она подсела к телефону и набрала номер.

– Это кинотеатр? Это Витя? Витя, сбегай к бабушке, пускай скорей идет к нам в медучилище, тут Чесноков удаляет зубы!..

Однако бабушка пришла поздно. В коридоре медучилища по два-три человека на стуле уже сидела очередь. Перед ожидающими стояла девушка, у которой Чесноков удалил зуб, и давала интервью.

– Ничего-ничего?.. – спрашивали ее.

– Абсолютно.

– А сейчас?

– И сейчас ничего. Нет, какое счастье, когда ничего не болит!

В кабинет входил следующий пациент.

– Товарищи! Bce вышли из кабинета! Все вышли! – требовал руководитель комиссии.

Но так как сам он выходить не стал, все только сделали символическое движение в сторону двери, но тоже остались в кабинете.

Чесноков направил на больного свет, осмотрел его и сказал, обращаясь к студентам:

– Итак, поднимаем кресло настолько, чтобы удаляемый зуб находился на уровне плечевого сустава врача.

Он поднял кресло и взял со стола щипцы.

– Вот как надо располагать пальцы. Тогда одной рукой легко сдвигать и раздвигать щипцы.

Вот тут в этот момент, как теперь подтверждают многие, студентка Карпова и сказала:

– Сергей Петрович, можно мне?

По-видимому, ей очень этого хотелось, иначе она ни за что бы не посмела. Она была скромная девушка и никогда не лезла вперед.

Члены комиссии удивились, а подруги зароптали. Но она, мучаясь и проклиная себя, еще горячей взмолилась:

– Сергей Петрович, разрешите мне! Один раз – и все. Прошу вас!

– Пожалуйста, – сказал Чесноков и отдал ей инструмент.

– Доктор, – забеспокоился больной. – А вы?

– А я здесь, я не ухожу.

Карпова сосредоточилась и на минуту стала равнодушна ко всему, кроме сидевшего перед ней человека. Лицо ее было спокойно, и только глаза возбуждены и даже веселы. Она наклонила голову, сделала почти незаметное движение рукой и, тихо ликуя, сказала:

– Все.

– А зуб? – спросил больной не сразу.

– Вот он!..

Кто-то догадался сфотографировать эту сцену. По счастливой случайности эта фотография у меня сохранилась. На ней хорошо видна Карпова, которая в этот момент кричала: «Вот он!», и Ласточкина, которая смотрела на Карпову, насильственно улыбаясь, и Чесноков, который тоже смотрел на Карпову, гордясь, удивляясь и предчувствуя все, что, быть может, ей придется испытать в жизни.

Загадочный индус

Вместо пролога

Неказистый человек с длинным язвительным ртом, профессионально улыбаясь, демонстрировал фокусы. (Он сделал мрачное лицо, потом платком накрыл яйцо, потом смахнул платок – оп-ля! – и вот цыпленок на столе. Потом с ладони бил фонтан, потом он воду лил в карман, потом в кармане у него не оказалось ничего.) Происходило это в красном уголке студенческого общежития.

Во время этого выступления погас свет. Некоторое время студенты сидели тихо, отдыхая от дневной учебы. Вскрикнула девушка, заколотила кого-то ладошками, в коридоре кто-то запел дурным голосом, в углу дурашливо заверещали. (Они не так давно окончили школу.)

Кто-то спокойно сказал:

– Все сидят на местах, сейчас будет свет.

– А в комнатах горит?

– Нигде не горит.

Кто-то зажег фонарик, пошнырял лучиком по сцене. Фокусник сидел сбоку на стуле.

– Все видно, пускай показывает.

Фокусник встал, в свете фонарика поднял перед собой лист бумаги и показал его зрителям с обеих сторон. Но тут фонарик погас.

– Питание кончается.

Тогда фокусник сказал:

– Внимание, достаю из кармана горящую свечу. – И он достал из кармана горящую свечу.

Он поставил свечу на стол и снова развернул перед собой бумагу.

– Вот лист бумаги. Показываю. Не ходите за мной, – сказал он студентке, которая вела вечер.

– Боится.

– Я ничего не боюсь, я прошу, чтобы мне не мешали. Итак, в этой бумаге нет никаких секретов. Теперь вот цветок. Красный цветок, красного цвета. Девушка, удостоверьтесь.

Приглядевшись, она подтвердила:

– Красный.

– Сворачиваю бумагу в трубку, помещаю в нее красный цветок.

Фокусник на миг опустил цветок в трубку и за стебель вынул его обратно. В полумраке нельзя было различить, что произошло, поэтому зрители не реагировали.

– Цветок превратился в голубой! – оповестил фокусник.

Ему захлопали.

Он повторил манипуляцию.

– Желтый! – объявил он. – Сиреневый!

Затем развернул трубку и опять с обеих сторон показал лист бумаги.

– На этом придется закончить. Бессмысленно.

– Сейчас нельзя прекращать программу, – сказала ведущая. – Они в коридоре себе головы поломают.

Фокусник продолжал складывать иллюзионный столик.

– Тогда, может быть, мы вот что сделаем: это же очень интересно, вся ваша лаборатория. Пускай будет как бы творческая встреча. Товарищи, у кого есть вопросы к артисту?

– Как стакан летает? – спросили из зала.

– Это сложно объяснить, – сказал фокусник. – Но вот, например, развязывание платка – это я могу показать. Тут просто, смотрите внимательно: берете платок за углы по диагонали, завязываете и держите в воздухе за один из концов. Так? Узел сам собой развязывается.

Узел действительно развязался.

В зале забелели платки. Однако узлы не развязывались. Шутке были рады все – и зрители и фокусник.

– Товарищи, – предложила девушка, – можно задавать вопросы о творческой биографии, вообще о работе артистов…

Но в зале никак не могли успокоиться. Узлы не развязывались, и фокусник только разводил руками в знак бессилия помочь и тоже смеялся.

– Я вообще-то специалист по узелкам. Ничего голова не держит, то и дело завязываю узелки для памяти.

Он достал носовой платок, на нем и правда был узел.

– Вот завязал, а уже не помню, что это такое значит.

Зрители засмеялись, думая, что это тоже шутка. Захохотал и фокусник. Не привыкший по своей профессии к подобным разговорам с публикой, довольный тем, как уместно и смешно у него все получилось, фокусник сказал:

– Должен сознаться, что я не привык разговаривать, это я предупреждаю. Но если вы просите… Тем более что погас свет – тогда что же, даже интересно… Собственно говоря, заниматься этим делом я начал совершенно случайно. Хотя – что случайно в этой жизни? Может быть, ничего не случайно?…

1

На одной из улиц города находится дом, в котором есть коридор, где всегда чего-нибудь ожидают артисты, диспетчерская, где они получают направления на концерты, касса, где они получают деньги, и много отделов.

По соседству с закрытым окошком кассы, поглядывая по сторонам, стоял фокусник. Он остановил молодого человека, который бродил по коридору.

– Пятерку до двадцать третьего.

Молодой человек вывернул одновременно два кармана.

– Попытаться, что ли? – фокусник подошел к рослому жонглеру, который холодно и рассеянно смотрел на окружающих.

– Дима, ты не мог бы ссудить мне небольшую сумму? У меня период дождей.

– Нашел у кого спрашивать, – рассмеялся жонглер. – Я на мели.

– Так и знал.

Неподалеку, прислонившись к стене, человек с задумчивыми глазами остряка смешил девушку-администратора. Фокусник приблизился к нему.

– Присутствие дамы не позволит тебе отказать мне в пяти рублях.

Тот дал ему пятерку.

– У тебя всегда есть деньги, – позавидовал фокусник. – А меня администраторы держат в черном теле, никак не налажу отношения. Скажите, как он с вами обращается?

Девушка засмеялась:

– Прежде всего, он меня любит. А потом, он всегда интересуется, как мои дела. А когда я начинаю рассказывать, он вдруг делает вид, что вспомнил: «Кстати, у меня в этом месяце нет нормы…»

– А действительно, как ваши дела? – поинтересовался фокусник. – Вы же болели, вас долго не было видно.

– А я в отпуске была. В первый раз решила взять весной и, знаете, довольна.

– Кстати, у меня в этом месяце нет нормы, – вспомнил вдруг фокусник.

Девушка засмеялась.

– К сожалению – ничего…

– Благодарю вас.

Фокусник подошел к пожилой блондинке, которая говорила по телефону, вытащив трубку из окна диспетчерской. Он растянул длинный рот, обозначив улыбку. Блондинка тоже обозначила улыбку, прикрыла мембрану рукой.

– В чем дело?

– Хотел поинтересоваться здоровьем. Ничего или так себе?

Она взглянула недоверчиво, но ответила:

– Так себе.

– Кстати, у меня в этом месяце нет нормы.

– Я разговариваю по телефону, не дергайте меня! – разозлилась она.

– Благодарю вас.

Обернувшись, фокусник придержал за руку молодую женщину, видимо, постороннюю здесь.

– Как детки, еще здоровы?

– Что? – растерялась женщина.

– Кстати, у меня же в этом месяце нет нормы!

Фокусник сказал это громко, на него стали оглядываться.

Женщина не сразу поняла, чего он от нее хочет, оробела и отступила к стене. Он же стоял перед нею, ухватив ее за рукав и как бы в поклоне подавшись вперед.

Кто-то засмеялся, женщина подумала, что над нею, и сказала тоже громче, чем нужно:

– Что вам надо, пустите!

Она вырвала руку и ушла.

Фокусник еще некоторое время стоял, улыбаясь и подавшись вперед, потом повернулся и пошел вслед за ней. На лестнице он ее догнал.

– Простите, пожалуйста, я прошу у вас прощения.

– Не надо, – остановилась женщина, – зачем это?

– Я виноват, я не думал вас обидеть. Хотите, я при всех перед вами извинюсь?

– Наверно, вы просто пошутили…

– Я пошутил, просто пошутил, – обрадовался фокусник.

– А я вас не поняла. Значит, я сама и виновата, так?

– Так!

– Значит, это я должна перед вами извиняться?

Она уже и сама шутила. И это было так хорошо, что фокусник наклонился и поцеловал ей руку.

Тут он увидел заведующего отделом Рассомахина. Это был спокойный, добродушный человек. Все уважали его и даже любили, и это ему нравилось.

– В чем дело? – напал на него фокусник. – Одни не знают, куда деваться от выступлений, а другим норму не дают выполнить. Любимчики и постылые у нас появились.

– Только не обобщай, – добродушно сказал Рассомахин. – О ком ты говоришь конкретно?

– О себе я говорю конкретно, о себе!

– Так поговори с администраторами, это от меня не зависит. Раз к тебе так относятся люди – значит, чем-то заслужил.

– Не прикидывайся, все от тебя зависит, все! – крикнул фокусник ему вслед.

Только тут он заметил, что несколькими ступеньками ниже стоит его дочь. Она знала, что отцу будет неловко перед нею за эту сцену, и поэтому смотрела виновато.

– Нечего меня встречать, – покраснел он, – я не ребенок.

– Я с работы, зашла по дороге, – сказала дочь.

Фокусник побежал по лестнице, дочь заторопилась вслед.

Внизу их догнал Миша Тиунов, тоже фокусник. Он шел рядом, сочувствуя, и, как всегда, смущенно улыбался.

– Потому что они мне надоели, – сказал фокусник. – У меня от них глаз заболел.

– Да сходи ты к Рассомахину, – посоветовал Миша. – Поговори с ним по-хорошему, и он в твоих руках, он все для тебя сделает.

– Никогда в жизни.

– Ну и дурак. Твоя беда в том, что у тебя сто кнопок и каждая подключена к главному мотору. Надо вяло реагировать на конфликты. Стой себе, язык на плечо…

Фокусник оглянулся на дочь, которая шла чуть позади.

– Он хочет, чтобы я ему ласково улыбался, и тогда он будет давать мне работу. А я хочу вести себя соответственно своему настроению.

– А если у тебя настроение на всех бросаться, что же, они должны страдать? – улыбнулся приятель.

– Потому что они меня до этого довели!

– Да кто они-то?

– Все!

2

Молодой следователь, светя фонариком, осматривал железную дверь полуподвального склада при винном магазине. Его сопровождали две дворничихи и директор магазина, черный, восточный человек.

– Повреждения отсутствуют, – сказал следователь. – Замок могли отпереть только подобранным ключом.

Директор открыл дверь. По проходу между ящиками они прошли в глубину помещения.

– Здесь, – остановился директор и показал наверх. – И опять из того же ящика.

Следователь взобрался по стремянке. Ящик был почти пуст.

– Не хватает десяти бутылок, – сказал директор. – В прошлый раз не хватило восьми.

– Покроют, ничего с ними не станет, – сказала одна дворничиха другой.

Директор повел на нее горячим глазом, но отвечать не стал.

– Вечером дежурили, никто здесь чужой не ошивался? – спросил следователь у дворничихи. – С пакетом, с сумкой?

– Сегодня не заметила. А так один здесь повадился, через пролом лазит в заборе, да еще с чемоданом. Я ему говорю: забор сломаешь.

– Проводите-ка, – сказал следователь и пошел за дворничихой.

При выходе из склада он остановился, придержал дворничиху, чтобы не шумела.

Человек, плохо различимый в сумерках, поставил перед забором чемодан, пролез в дыру, взял чемодан и исчез.

– Этот? – тихо спросил следователь.

– Он.

Следователь подошел к забору, раздвинул доски. За забором тянулся разрытый пустырь, который готовили под строительство.

Человек с чемоданом шел быстро, видимо торопился. Следователь пошел за ним. Человек пересек пустырь и выбрался на улицу. На остановке он сразу же сел в передний вагон трамвая. Следователь побежал и на ходу вскочил в задний. Отсюда было удобно наблюдать через стекло.

Трамвай покатил. Ехали долго, центральные районы остались позади, между домами появились просветы. Замелькали деревянные постройки, затем по обе стороны дороги потянулись деревья…

Фокусник (это был он) свернул в неосвещенную аллею то ли парка, то ли небольшой рощицы. Однако вскоре впереди засветились окна стандартных домов.

Фокусник вошел в подъезд дома. Следователь не спеша направился за ним.

За деревянным барьером с прибитым оповещением «Вход только по пропускам» сидела нелюдимая вахтерша. Фокусника она пропустила без единого слова. Следователя, впрочем, тоже.

– Вы не знаете, кто это сейчас прошел? – спросил он.

– Откуда я знаю, – враждебно отозвалась женщина.

– Ай-яй-яй! А пускаете.

– А вы-то кто?

– А я в тринадцатую.

– Проходите, – разрешила вахтерша.

Следователь был недоволен собой: пока он расспрашивал несведущую женщину, человек наверняка скрылся уже в какой-нибудь комнате. Размышляя, что предпринять, он пошел по коридору, такому длинному, что по нему можно было кататься на велосипеде. Это было студенческое общежитие. Студенты, одетые по-домашнему, переходили из двери в дверь, выносили из общей кухни кастрюли и сковородки. Но основным было общее движение в одну сторону. Следователь зашагал туда же.

Конечной целью этого движения был, оказывается, красный уголок. У его двери на доске было объявление: «26-го вечер с участием иллюзиониста, викторина, танцы».

Мы уже видели этот красный уголок. Здесь было все, что необходимо для насыщенного досуга: рояль, трибунка и ряды стульев для зрелищ и лекций. Стулья передвигали от стен на середину, их тут же занимали; кому не хватило места, пристраивались сзади.

Сюда к стене протиснулся и следователь. Он был молод и мог сойти за студента.

– Маленькая викторина с призами, – объявила девушка с серьезным интеллигентным лицом. – В каких произведениях Пушкина встречается имя Мария?

– «Дубровский»!

– «Капитанская дочка»!

– «Мазепа»!

– «Бахчисарайский фонтан»!

– «Метель»!

– «Гавриилиада»!

– Кто первый ответил? – спросила девушка.

– Все ответили.

– Не все, а я.

– Хорошо. Второй вопрос. Кто говорит на всех языках?

– Эхо!

– Ноты!!

– Правильно, ноты!

– А почему эхо неправильно?

– Потому что молчи, – сказала девушка. – Какой болезнью на земле никто не болеет?

– С ума сойти…

– Морокой!

– Правильно. Тебе первый приз. – Девушка что-то подняла над головой и вручила победителю.

К ней пробился маленький студент в расстегнутой рубашке.

– А почему ты мне не дала приз? Я ответил на все три вопроса.

– Отстань, я не слышала.

– Я виноват, что они орут? А я тихо сказал.

Но в это время в дверях поднялась суматоха. Кивая и улыбаясь, к эстраде пробирался фокусник. Следователь узнал в нем человека с чемоданом.

– Исполнитель египетских тайн! – объявила девушка. – Загадочный индус Барбухатти!

Фокусник поклонился и встал за дощатую трибунку, которая стояла на случай лекций.

– Первые фокусники появились на Руси в двенадцатом веке, – сообщил он. – Тогда они делились на шулеров и шантажистов. Долгие столетия они дурачили народ всякого рода мистикой и таинственностью. У советского фокусника от советского народа тайн нет. Что, например, нужно для зажигания свечи без помощи спички? Свеча, спички и специальная аппаратура.

Подойдя к студенту, который требовал приза, фокусник вынул у него из кармана горящую свечу. Он прикрыл ее на миг рукой, и рядом с первой появилась другая горящая свеча. И третья. И четвертая.

Эти манипуляция он проделывал с удовольствием, у него было очень хорошее настроение, и зрители ему нравились все до одного.

Он сделал знак студентке, которая наготове сидела за роялем, и та заиграла. Взяв со столика газету и показав ее с обеих сторон, он свернул кулек и воскликнул:

– Рог изобилия!

Он сделал движение рукой, словно ловя что-то в воздухе. Затем опрокинул кулек над столом, из него посыпались конфеты в зеленых бумажках.

Фокусник собрал их в две горсти и пошел по проходу между рядами, раздавая направо и налево. Девушки брали, не очень удивляясь, и грызли.

Раздав конфеты, фокусник снова показал с обеих сторон газету, опять свернул кулек и опрокинул его над столом. На этот раз из него посыпались золотые шоколадные медальки. Аудитория одобрила это явление. Фокусник понес медальки по рядам, студенты, шелестя фольгой, разворачивали их или убирали впрок.

– Бутылка доктора Фауста! – оповестил фокусник, доставая из чемодана бутылку вина. – Попрошу стаканы!

В зале неизвестно откуда появилось несколько граненых стаканов.

– Благодарю.

Фокусник поставил их рядом на стол и разлил в них вино до последней капли, для наглядности даже опрокинул пустую бутылку.

– Прошу вас, попробуйте, это настоящий кагор.

Стаканы пошли по рядам. Один за другим стаканы возвращались на стол, и фокусник снова наполнял их из той же бутылки. И в третий раз вернулись к нему стаканы, и опять бутылка оказалась полна. Наконец он вставил бутылку в черный футляр, разнял его и вместо бутылки достал круглое поленце колбасы.

– Закусите, – предложил он и отдал колбасу зрителям.

Те стали резать и раздавать ломтики по рядам. Ломтик достался и следователю. Колбаса была докторская, по два тридцать.

Фокусник поклонился студентке, которая играла.

– Благодарю вас, вы хорошо играете.

– Что вы! – застеснялась она.

– Мне под вашу музыку было весело делать фокусы, им под вашу музыку было весело смотреть, – значит, это искусство. Аристотель говорил: искусство учит правильно радоваться.

Фокусник сложил столик. Студент, полыхая магнием, сфотографировал его.

– Я думаю, мы поблагодарим Виктора Васильевича, – сказала ведущая девушка, но ее не было слышно, потому что студенты стали аплодировать.

Фокусник кланялся и комично разводил руками в знак того, что он, мол, тут ни при чем: это все вы, для вас, ради вас, а я скромный человек, я без вас ничто!

– Я надеюсь, что в следующую суббо… – начала девушка, но в зале громко запели:

Ах ты, фокусник, фокусник-чудак,

Ты чудесен, но хватит с нас чудес,

Перестань, мы поверили и так

В поросенка, слетевшего с небес,

Не играй с носорогом в домино

И не кушай толченое стекло,

Ты втолкуй нам, что черное черно,

Растолкуй нам, что белое бело…

Затем ведущая провозгласила:

– Товарищи, в институт поступило официальное разрешение танцевать твист!

Студенты начали переносить стулья обратно к стенам и включили радиолу.

Правда, твист танцевали только две пары, остальные – обыкновенно, кто как умеет. Кто-то пригласил и фокусника. Он стал отказываться да так, отказываясь, и пошел. Его счастливая физиономия поворачивалась, мелькала то тут то там.

– Любопытный мужик, – невольно вслух проговорил следователь.

– Вот такой вот! – откликнулся сосед.

– Вы так думаете?..

Он вышел в вестибюль, отыскал телефон-автомат и, опустив монетку, снял трубку.

3

Следователь сидел перед столом Рассомахина.

– Каких-либо замечаний за ним случайно не числится? – как бы невзначай спросил он.

– В смысле знания своего дела – побольше бы таких, – ответил Рассомахин.

– Выпить любит?

– Не пьет.

– Совсем?

– Совсем.

– Странно.

– Что делать, бывает…

– Только не надо обязательно покрывать, – вздохнул следователь. – Не это от вас требуется.

– Что же от меня требуется?

– Ну, попросту вы можете мне сказать, что он за человек?

– Нормальный человек.

– И все? Где он сейчас?

– Не знаю, дома. Вы и меня-то случайно застали, засиделся.

– Вы не могли бы позвонить ему по какому-нибудь делу?

Рассомахин набрал номер.

– Лиля, попроси-ка папу… В какой поездке? – Он придвинул к себе и, водя пальцем, проглядел расписание концертов. – Нет у него никакой поездки… Сказал? Ну, раз сказал – ему виднее.

Он положил трубку и развел руками.

4

В окна отдела уголовного розыска веяло прохладой.

Перед столом следователя сидел фокусник.

– Позавчера, в субботу, в винном магазине на Лесной улице было совершено ограбление, – сказал следователь. – Похищено десять бутылок кагора. Что вы можете сказать по этому поводу?

– Я? А что я могу сказать по этому поводу? – удивился фокусник.

– Где вы были вечером в субботу?

– В субботу? Не помню.

– Постарайтесь все же вспомнить. Позавчера, ведь совсем недавно! Не можете вспомнить или не хотите вспомнить? – неприязненно спросил следователь.

– Ах, позавчера? У меня было выступление.

– В вашей организации мне сказали, что у вас выступления не было.

– Виноват. В субботу я был в одном месте по своим делам.

– Почему же вы сказали дочери, что едете с концертной бригадой?

– Я вас прошу, не впутывайте в эту дурацкую историю мою дочь! – вспылил вдруг фокусник. – Вы что, подозреваете меня в ограблении винного магазина? Так говорите со мной, она тут ни при чем.

– Не кричите, – спокойно сказал следователь. – Позавчера вечером вы находились в студенческом общежитии на Васильевской улице. Вы демонстрировали фокусы и разлили студентам не менее четырех бутылок кагора. Где вы их взяли?

Фокусник замялся, видимо, вопрос привел его в смущение.

Следователь терпеливо ждал.

– Хорошо. Я вам все расскажу, – проговорил фокусник. – Но вы обещайте мне не вмешивать в это мою дочь. О нашем разговоре она не должна знать.

Следователь встал, подошел к подоконнику, полил из графина цветок в горшке.

– Обещаю, – сказал он.

5

Когда фокусник пришел домой, дочь его, девушка девятнадцати лет, сидела за рабочим столом и клеила какое-то иллюзионное приспособление.

– Зачем ты возишься? Что, я сам не сделаю? – сказал отец.

– А мне интересно. – Она выстрелила из пистолета голубем, который, похлопав крыльями, влетел в открытую клетку и стал клевать зерно.

После разговора со следователем фокусник чувствовал себя перед дочерью неловко, но старался не подавать вида.

– Поцелуй отца, – сказал он.

Дочь поцеловала его в щеку.

– Я забыл, как ты относишься к отцу.

– Отец – это все, – без промедления ответила дочь.

Зазвонил телефон.

– Меня нет дома.

Дочь сняла трубку:

– Его нет дома.

– Мне вчера никто не звонил? – Он спросил это как бы между прочим.

– Вчера? По-моему, никто.

– Из милиции не звонили? Какие-то идиоты что-то там перепутали…

– Папа, что случилось?

– Ничего не случилось!

– Ты меня испугал.

– Ну, спутали там фамилию, чепуха какая-то, в общем, все в порядке.

Дочь поверила и успокоилась.

– А с работы никто не звонил?

– Звонил, кажется, Рассомахин.

– Почему же ты мне не говоришь! Что он спрашивал?

– Ничего, тебя спрашивал.

– А ты что сказала?

– Сказала, тебя нет.

– А он? Почему из тебя тянуть надо, расскажи все подробно.

– А что подробно? Вот и все.

– А он говорил, что я не был в поездке?

– Нет. А ты что, не был в поездке? – снова встревожилась дочь.

– Я говорю, все в порядке!

Он жалел уже, что затеял этот разговор. Захотелось чем-нибудь порадовать дочь, что-нибудь пообещать.

– Ты какая-то нервная стала в последнее время, ты мало развлекаешься. Я же могу провести тебя куда угодно, на любой концерт. Тебе скучно со мной – можешь взять любую подругу, приятеля. Летом у меня гастроли на Дальнем Востоке. Почему бы тебе не поехать с отцом? У меня колоссальные возможности, любая дочь может тебе позавидовать. Поцелуй отца, – приказал он.

– Боже мой, как он мне надоел. – Дочь поцеловала его в щеку. – Когда все это кончится!..

6

Она сидела в кабинете Рассомахина.

– Вызвал я тебя вот зачем, – сказал Рассомахин. – Несколько дней назад сюда пришли из милиции, расспрашивали о твоем отце. Я дал ему хорошую характеристику. Я надеюсь, что все в порядке, но тебя я хочу предупредить.

Лиля смотрела на него подозрительно.

– Вот он, оказывается, обманул тебя, что он в поездке, получилось нехорошо; я звоню тебе, а они слушают.

– Он не обманывал. Если он говорит, значит, так и было.

– Но вот же – так не было!

Лиля задумалась.

– Хотя – да, что-то случилось. В последнее время я замечала странности, куда-то уходят деньги. Правда, он говорит, что одолжил Мише Тиунову.

– Кому он одолжил, он сам у всех стреляет.

– Я чувствовала что-то неладное. Он же ничего не может скрыть, все видно, он чем-то мучится. Но что такое – я не знаю.

– Милая моя, в этом возрасте с одиноким человеком может случиться все. Один вдруг начинает играть на скачках, другой попал в дурную компанию. Я ничего не говорю, не хочу тебя пугать. Но ты должна за ним последить. Он тебя очень уважает, если кто может его выручить, так это в первую очередь ты. И давай в этом деле держать союз. Если тебе что-нибудь будет нужно – приходи.

Она закивала головой:

– Да, он меня действительно уважает, может быть, странно, но это так. Я даю вам слово, я пойду на все. Если у него появилась другая жизнь – я ее узнаю. Если это дурная компания, я ее разыщу. Теперь я все время буду с ним вместе…

7

Отец и дочь шли по вечерней улице. Он был рад, что дочь так привязалась к нему и все свободное время проводит с ним. Хорошо гулять по улицам со взрослой уже дочерью.

– Тебе, наверно, скучно со мной ходить? – сказала Лиля. – У тебя, наверно, свои знакомые?

– Никого у меня нет, кроме тебя, – возразил отец. – Это тебе, наверно, скучно со мной?

– Что ты!

– Тем более что я не могу тебя даже повести в кафе. Миша, черт его знает, не отдает долг, в кассе задержка.

– Проживем, – успокоила его дочь.

В это время из пивного бара вышел пьяный человек. Он навалился на фокусника и, держась за него, сказал:

– Друг.

– Пошел, пошел, – отстранился фокусник.

Но дочь заволновалась:

– Это твой знакомый?

– Какой знакомый! Иди, милый, проспись.

– Зазнался? – с обидой сказал пьяный, глядя ему в глаза.

– Папа, он тебя знает!

– Ты не видишь, что он пьян? Ты где живешь, приятель?

Приятель не ответил и продолжал смотреть ему в глаза с обидой.

– Видишь, папа, ты его обидел. Товарищ, а вы откуда знакомы?

– Брест.

– Вы перепутали, в Бресте папа не был. Может быть, Белоруссия?

– Белоруссия.

– Что ты с ним разговариваешь, он же ничего не соображает!

Но пьяный уже обнимал их обоих и уходить от них не собирался.

– Ну и что, – вступилась дочь, – мало ли кому случается выпить, может быть, он хороший человек. И он говорит, что он с тобой знаком. Вполне вероятно, что ты сам забыл, пьяные иной раз лучше помнят, чем трезвые.

– Возьмем на троих, – предложил знакомый.

– Ты что, рехнулся! – сказал отец.

– А почему, на троих у нас как раз хватит, у меня есть, – сказала дочь. – Только давайте купим и пойдем домой. Ты, папа, не романтик.

– Это не романтика, романтика – это совсем другое.

– И другое. И это. Нельзя смотреть так узко.

– На троих, – сказал пьяный.

– До свидания. – Фокусник прислонил его к водосточной трубе. – Только не упади, а то тебя заберут.

– Артист, – подмигнул пьяный, сочтя это за остроту.

Отец повел дочь дальше, но, вновь охваченная подозрением, она упиралась.

– Почему ты уходишь, нехорошо бросать друзей в таком положении. Товарищ, – обернувшись, позвала она.

Но пьяный уже держался за другого прохожего.

8

Они сидели рядом за рабочим столом, ремонтировали реквизит и переговаривались лишь для того, чтобы еще раз подивиться своей необыкновенной дружбе.

– А другие девочки даже не понимают, как это быть откровенной с родителями, – сказала Лиля, вскинув брови по поводу этой странности.

– Надо сознаться, тебе повезло с отцом, это тоже не часто случается.

– Главное, мне нравится, что у нас нет друг от друга секретов, – нежно сказала она. – Ведь ты все про меня знаешь. Одно время, правда, у меня был от тебя секрет, я имею в виду Павлика, так я места не находила, пока не рассказала тебе.

– И, по-моему, не пожалела? – усмехнулся отец.

– Наоборот, я не знаю, что бы я делала без тебя. Но больше всего я удивляюсь, что я про тебя ведь тоже знаю все. У тебя тоже нет от меня секретов, правда?

– Да, да, – поспешно подтвердил отец.

– Хотя ты имеешь право со мной не откровенничать. Но я знаю, если бы у тебя что-нибудь и было за душой, ты все равно бы не постыдился меня!

– Конечно, – убежденно подтвердил он.

– А почему? Потому что ты знаешь: я все пойму…

– Лиля, я должен тебе сознаться.

Дочь оставила работу.

– Все это время я вел себя нехорошо. И прежде всего и по отношению к тебе. Я безобразно тратил наши деньги на вино и конфеты. Я тебе врал: мне уже ничего не полагается, я все давно получил. Я знаю, как тебе трудно, ты работаешь и учишься, а я не думаю о тебе, не спрашиваю тебя… Не знаю даже, как тебе рассказать, ты будешь надо мной смеяться.

– Я не буду.

– Лиля, у меня появились друзья. Если бы ты видела, как они ко мне относятся, ты бы поняла. Я даже не знаю, кому это нужнее – им или мне. Может быть, все это глупо. Я хочу, чтобы ты увидела их сама. Поедем со мной!

– Куда? Сейчас?

– Сейчас.

Дочь заторопилась, стала одеваться.

– Хорошо, я быстро…

Фокусник взял свой чемодан и стоял у двери, ожидая ее.

– Мы поедем с тобой в одно место. Ты все поймешь. Я познакомлю тебя с людьми, которые считают, что твой отец все-таки чего-то стоит. Вот, оказывается, есть и такие…

9

Трамвай выбрался на окраину, пошли заборы, затем по обе стороны потянулись деревья, за ними, как карты, тасовались освещенные окна.

Фокусник с дочерью зашли в общежитие. Вахтерше он сказал беспечно:

– Это со мной.

Он боялся, как бы та не унизила его перед дочерью.

Женщина не сказала ничего, она устала противиться беспорядку жизни.

Они шли по коридору, и фокусник победительно поглядывал на встречных и некоторых даже громко приветствовал:

– Здравствуйте! Мое почтение! – опять немного нервничал, что ему вдруг не ответят и сконфузят перед дочерью. Но ему отвечали.

И все же что-то странное было в поведении студентов.

Они шли по коридору быстрее, чем обычно, скрывались в комнатах более неожиданно, чем всегда. Они останавливали друг друга на перекрестках и обменивались конспектами более нервно. И у всех был такой вид, словно главное в их жизни происходит не здесь, а где-то далеко отсюда…

Фокусник остановился и постучал в одну из дверей. Ему не ответили. Он подергал ручку – было заперто.

– Сейчас…

Он взял чемодан и поставил его у другой двери, которая была приоткрыта. Он улыбнулся и опять постучал, но ему и здесь не ответили. Он заглянул в комнату. Там горел свет, но никого не было.

– Раздевайся, – сказал он дочери и внес чемодан в комнату.

– А удобно?

Он рассмеялся, снял с дочери плащ и повесил его на дверь.

– Садись. Смотри, как они раскрасили себе стены. Стихийный абстракционизм. И никто ничего. Здесь, – он открыл белый стенной шкафчик, – продукты, у них коммуна. Так, что сегодня? Фасоль и колбаса. Хочешь есть?

– Что ты!

– Не стесняйся, вот, возьми бутерброд.

Он стал резать батон, но дочь остановила его:

– Перестань, что ты делаешь!

– Видишь, тебе это не под силу понять.

В это время в комнату вошел здоровенный, но измотанный занятиями парень. Он странно посмотрел на фокусника, который делал бутерброд.

– Здравствуйте, – приветливо сказал фокусник, но студент не ответил, возможно, по рассеянности.

– Никого нет, – сообщил ему фокусник. – Свет горел, а никого нет. Должно быть, скоро придут.

Парень присел на стул, расшнуровал кеды, хотел прилечь на кровать, но в присутствии девушки постеснялся.

– Ах, вы здесь живете! – сообразил фокусник и положил нож. – Потешно. А я вас почему-то не видел. Будем знакомы.

Он протянул руку, но в замешательстве не назвался. Студент пожал ему руку, но тоже ничего не сказал.

Фокусник прикрыл дверцу шкафа с продуктами и присел рядом с дочерью. Так они втроем сидели и молчали. Студент стал хмуро читать тетрадку, а им было нечего делать.

Пришел другой студент. Он был тоже озабочен, словно главное дело его жизни происходило далеко отсюда.

– Здравствуйте, Виктор Васильевич! А у нас как раз сессия, завтра жуткий экзамен.

– Здравствуйте! – обрадовался фокусник. – А мы тут сидим с вашим товарищем, и он, наверно, думает: кто такие? Как мы ухитрились здесь ни разу не встретиться – просто непонятно!

– Он спортсмен, духовная жизнь его не интересует.

– Сашка, у тебя все лекции? У тебя что-то пропущено, – спросил спортсмен, листая конспекты.

– Вам надо заниматься, не обращайте на нас внимания! – воскликнул фокусник.

– Ничего, ничего, – студент стал перелистывать конспекты обратно.

Здесь автор просит разрешения представить обстановку лишь в общих чертах, так как подробности для главных действующих лиц не имели значения. В комнату приходили, просили или возвращали «шпоры» и конспекты, сообщали необходимые сведения, и уходили, и снова приходили те или уже другие – фокусник не различал. С ним здоровались, приветливо, но рассеянно, однако главное для них происходило не здесь, а далеко отсюда.

– Учтите, что там вопросы вообще повторяются; если внимательно слушать, то можно сориентироваться.

– А схемы висят?

– И висят и лежат, выбирай, что тебе нужно.

– Всего билетов двадцать четыре, единственно, что они не по порядку.

– Вы хоть все билеты знаете или нет?

– Вот именно, что только два.

– Вот это да, какие «шпоры»! Если можно было бы, их бы надо на выставку.

– Резонно было бы размножить.

– Если будет Елкина – отличная тетя.

– Брось ты, Елкина – зверь!

– Знаешь, Валька, что мы прошли с тобой? Вот, восьмую часть мы прошли. Еще семь восьмых – и мы на вершине.

– В общем, эту ночь мы решили спать, да?

– Здравствуйте, Виктор Васильевич, рады вас видеть! Жалко, время сейчас немножко неудачное…

– Ничего, ничего, в другой раз, не обращайте на нас внимания!

Пока Лиля надевала плащ, в комнате примолкли.

– До свидания, сдавайте получше, – поклонился фокусник.

– Кончится сессия, заходите! – ответили ему студенты и снова заговорили о деле.

…Бог знает где случаются трудные для нас объяснения: и улица какая-то неподходящая, и ветер дует, и трамвай долго не подходит.

Фокуснику казалось, что он вмиг растолкует дочери, в чем дело, он даже не ставил чемодан, однако вид у него был встрепанный и неубедительный.

– Если бы ты видела, как они меня встречают, как они радуются, когда я прихожу, ведь это легко отличить, по-настоящему тебе рады или делают вид. Я им не только показывал фокусы, я им делал пантомимы, пародии (голосом конферансье): ваш смех – это моя зарплата, значит, ваш смех и мои слезы где-то рядом. Так что вы смейтесь, пожалуйста! Ха-ха-ха-ха-ха! (это за зрителя). Вот товарищ рассмеялся на две ставки!.. Или, смотри…

Он потащил ее под арку ворот и стал открывать чемодан с реквизитом.

– Не надо, папа, потом, – попросила дочь.

Но он достал из чемодана белую веревку, раскрутил ее и принялся впрыгивать в ее круг и выпрыгивать обратно.

У арки начали останавливаться прохожие. Со двора подходили женщины с детьми.

– Хорошо, папа, я видела, пошли.

– Постой.

Отец достал из чемодана несколько серебристых палочек и стал ими жонглировать, ловя то спереди, то сзади.

– Жонглирование на пятьдесят процентов может исполнить каждый: бросать легко, ловить трудно.

Из серебристых палочек вдруг развернулись и затрепыхались флажки. Фокусник поймал их и, подняв над головой, поприветствовал случайных зрителей.

– Не в том дело, что я их развлекал. Если ты так поняла, то это неверно! Я обосновался там в одной комнате, вошел в коммуну, по субботам мы собирались, ели картошку, читали стихи, там один студент пишет. Правда, так мрачно, что я даже собрался с духом и говорю ему…

– Ой, ой, – застонала дочь, – зачем ты там показываешь свое невежество, что ты понимаешь в стихах!

– Не знаю, там почему-то никто так не считает. Во всяком случае, он ко мне потом подошел и говорит: «Я с вами не согласен, но в ваших словах есть логика».

Прохожие начали расходиться.

– Они меня все время к себе приглашают, то туда, то сюда. Вот пригласительный билет на свадьбу.

– Фу, какая пошлость, – сказала дочь, взглянув на приглашение с овальными портретами жениха и невесты.

– Ладно, хуже другое. Практически всем известно, что жених не очень-то хотел жениться. Я взял и рассказал им кое-что о себе. Я рассказал, как твоя мама в первый раз мне позвонила, как она провожала меня в армию, как я вернулся из госпиталя и сказал, что не хочу жениться вообще, чтобы никому не портить жизнь, а она сказала, что и сама не собирается, и так далее.

– И что, они сидели за столом и слушали?

– Да, они сидели и слушали, человек пятьдесят, не меньше, а потом, когда все танцевали, невеста нашла меня и плакала!

Дочь смотрела на него молча, сочувствуя, жалея и злясь на то, что он так переживает сегодняшнюю встречу. Она-то знала, чего это ему стоит.

– Верю, что это было так, – вздохнула она. – Но пойми, папа, у них у всех свои дела, своя жизнь, так же пылать ответными чувствами они не могут. Не сейчас, так через год они тебя забудут, это естественно. Они, наконец, окончат институт и разъедутся, а ты уже начал от них зависеть. Вот они не так тебя встретили – и ты уже страдаешь, зачем тебе это! У тебя тоже свои дела, у тебя тоже своя жизнь, показывай свои фокусы мне, я это оценю и не покину тебя никогда.

Послышалась музыка.

Фокусник обернулся и стал вглядываться в просвет арки.

Там стояла женщина и смотрела прямо на них. Солнце светило с улицы, и ее неподвижный контур, осененный круглым нимбом ворот, был отстранен от городской суеты. Беглого взгляда было достаточно, чтобы почувствовать, что она хороша собой.

Фокусник отвел глаза.

– Кто это? – опросила дочь.

– Черт возьми, как звать, как звать, забыл, дико неудобно, мы же знакомы, она обидится.

Женщина подошла к ним. У нее был необыкновенный цвет кожи: где нужно белый, где надо розовый, где надо голубоватый. Глаза? Разумеется, серые. Волосы? Разумеется, золотые. Губы? Разумеется, полные. Нос? Разумеется.

– Здравствуйте, – улыбнулась прекрасная женщина.

10

– Здравствуйте… Познакомьтесь, это моя дочь.

– Очень приятно. А как меня зовут? – спросила она неожиданно.

Фокусник сделал вид, что вдруг в эту минуту забыл.

– Постойте… Я помнил.

Женщины рассмеялись. Дочь смеялась, как флейта, красавица – как виолончель.

– А я ему не скажу! – воскликнула знакомая. – Пускай сам вспомнит.

– Никогда в жизни, – заливалась дочь.

– Что же мы здесь стоим? – сказала женщина. – Пошли в садик.

И они оказались в садике. Фокусник сидел на скамье посередине, а флейта и виолончель – справа и слева.

– Я плохо знаю вашего папу, но мне кажется, он из тех людей, кому удобней, чтобы проходили через его комнату и мешали ему, чем проходить через чужую и мешать другим.

– Мы как-то жили за городом. Он поздно вернулся, побоялся будить хозяев и всю ночь бегал по улице в одной рубашке.

Женщины говорили, словно его здесь не было: одна – как флейта, другая – как виолончель.

– Но студенты наши: и мальчишки и девчонки – все! – они ведь никого ни во что не ставят, а за вашего папу – я что-то посмела сказать – они мне ухо готовы были откусить.

– Правда? – удивилась дочь. – Смешно.

– Я из-за этого к вам и подошла, что мне захотелось еще раз посмотреть нa этого человека.

Все это было так странно и женщина так весело улыбалась, говоря о нем, что фокусник перестал улавливать подробности разговора и теперь уже слышал только звуки флейты и виолончели поочередно. Инструменты о чем-то пожужжали шепотом, женщины встали и пошли. Фокусник с чемоданом заторопился за ними.

На углу вдруг, не сговариваясь, они разошлись в разные стороны. Он растерялся, не соображая, за кем следует идти, но тут обе музыкально рассмеялись и обернулись.

– Несчастный, мы загадали, за кем ты пойдешь, – объяснила ему дочь. – Я с вами прощаюсь, у меня дела.

Фокусник и женщина, которую звали, оказывается, Елена Ивановна, очутились посередине пустынной площади.

Был ли в вашей жизни такой разговор, изложить который кому-либо другому невозможно? Отдельные фразы можно вспомнить, но почему вдруг речь зашла об этом или о том? И как вы оказались у Зоологического сада? И как попали на вокзал?

– Вы любите абстракционистов? – спросила Елена Ивановна.

– Люблю, – ответил фокусник.

– Неужели вы действительно любите абстракционистов? – удивилась она и даже остановилась от удивления.

– Собственно говоря, абстракционистов – не очень, – сознался фокусник.

– Я почему-то была уверена, что вы не любите абстракционистов, – с облегчением сказала женщина. – И давайте всегда говорить правду, иначе ничего не получится…

– Чего не получится? – не понял фокусник и быстро взглянул на спутницу. Она шла мраморная, серьезная. Она сдула со лба светлую прядку волос. Прохожие смотрели на нее пристально. Сначала на нее, потом на него.

– Пошли на вокзал? – предложила она. – Вы любите ходить на вокзал?

– Люблю.

– Вы же обещали говорить правду, – опять остановилась она.

– Нет, серьезно… Я вообще-то не ходил так специально, но почему бы и нет?

– Пойдемте.

На вокзале было все, как обычно. Правда, если смотреть с интересом, то становится интересно. Они стояли на платформе. Фокусник боялся, что не поддерживает разговор, но Елена Ивановна как будто и не собиралась разговаривать. Тогда и он успокоился.

Провожали, толпились у вагонных дверей, рисовали на окошках буквы. А вот девушка стоит одна, плачет.

– Плачет – провожает или сама себя оплакивает? – заинтересовалась Елена Ивановна.

Фокусник хотел тоже высказать какое-нибудь наблюдение, но не нашелся.

– Надо бы как-нибудь летом поехать по старинным городам, – сказала Елена Ивановна. – Переяславль, Суздаль… Вы любите церкви, древность?

– Вообще-то нет.

– Полюбите.

Фокусник неуверенно пожал плечами, выражая тем надежду.

Вскоре и он заметил интересное: женщина в платке стояла перед вагонным окном и улыбалась.

– Надо издать указ, чтобы женщины все время так улыбались, – сказал он.

Елена Ивановна посмотрела, закивала головой и тоже улыбнулась, да еще лучше. Он тут же подтвердил:

– Да, да, так.

Она отвернулась, стала смотреть вдоль перрона, но фокусник уже не мог остановиться.

– Знаете, когда я буду помирать, я напишу просьбу, чтобы у моего гроба стояли красивые женщины. Или просто симпатичные. Пускай откуда-нибудь приведут.

– Я подойду?

– Еще бы!

– Тогда вы предупредите, я буду начеку.

– Черт побери! Вы красавица, на редкость привлекательная женщина, кажется, более чем достаточно! Но вы еще и хороший, добрый, умный человек, это уж лишнее!

– Боже мой, сколько времени? – спохватилась Елена Ивановна. – Мне надо в один дом, в гости. Это не очень интересно, но обязательно.

– Мы же хотели в кино!

– Вам не кажется, что у нас роман? Все забываем, всюду опаздываем…

От этих слов у фокусника пресеклось дыхание.

– А пошли вместе! Только там интеллектуалы, будут сидеть за столом и острить.

Они бежали по улице, возбужденные тем, что у них есть неотложное дело.

…Вдоль длинного стола сидели и закусывали люди с разнообразными интеллигентными лицами.

На вошедших оглянулись и стали приветствовать. Но Елена Ивановна замахала руками и тихо пристроилась к столу, усадив рядом фокусника.

– Не приставайте к нему, – сразу сказала она хозяйке и сама положила ему в тарелку, что было повкусней.

Все слушали молодого человека с особенно индивидуальным лицом.

Взволнованный событиями, фокусник не вникал в слова: ему слышалось сиплое воркованье саксофона, затем короткая барабанная дробь и удар в тарелки. И все засмеялись.

За ним что-то пробормотал хмурый старик-контрабас, и снова барабанная дробь, и опять удар тарелок, и все опять засмеялись.

Затем засвистала девушка-дудочка, но барабана не последовало, поэтому никто не засмеялся, и она сконфузилась.

Вступил еще какой-то музыкальный инструмент, и тут грянула такая барабанная дробь и так здорово ударили тарелки, что все опять развеселились.

– Что-то наш гость ничего не пьет, ничего не ест, молчит. Расскажите нам что-нибудь, – попросила хозяйка.

Но фокусник так пожал плечами и так развел руками, что всем стало ясно: ему решительно нечего рассказать.

– Ну тогда произнесите тост, у нас все уже говорили тосты.

Фокусник прижал руку к груди:

– Не губите меня!

Тогда его оставили, и он мог молчать сколько угодно. Вид у него был несчастный, он понимал, что Елена Ивановна должна стыдиться за него перед своими знакомыми. Правда, она сидела гордо и слегка улыбалась и не собиралась вступать в разговор – ей-то можно было!

А барабаны рокотали, и тарелки били непрерывно.

Вот все начали вставать, и хозяйка сказала:

– Какой нам разговорчивый гость попался.

Но Елена Ивановна возразила:

– Почему, он весь вечер разговаривал, только про себя.

Когда они вышли на улицу, фокусник воскликнул:

– Откуда вы знаете, что я все время разговаривал! Я действительно мог несколько раз что-нибудь рассказать и очень к месту, но пока собирался с духом – уже было поздно.

– Что вы оправдываетесь передо мной, вы лучше их всех!

– Да чем же, чем! – воскликнул фокусник.

– Да всем.

– Вы не знаете меня, вы что-то себе придумали, но это не я! Посмотрите на меня внимательно.

Он дал ей возможность вглядеться в его лицо.

– Ну, что?

– А что, ничего, – сказала она одобрительно.

– У меня совершенно нет памяти. Я понимаю, ни у кого нет памяти, но у меня действительно. Это дефект, результат контузии.

– Это хорошо, что у вас нет памяти, – сказала Елена Ивановна.

– Что? – переспросил фокусник.

– Значит, вам легко забывать мелкие неприятности жизни.

Они шли молча. Фокусник размышлял над ее словами, она же смотрела прямо перед собой и странно, легкомысленно усмехалась.

– Я неразговорчивый, малообразованный человек, без чувства юмора. Может быть, это результат неправильного воспитания…

– Вам нужен близкий друг, лучше всего женщина, и все это пройдет.

Фокусник опять стал размышлять над ее словами, но не успел прийти ни к какому выводу, потому что им встретился Рассомахин. Он так удивился, встретив фокусника с женщиной, что не решился поздороваться, и прошел мимо. Потом он оглянулся. Фокусник тоже оглянулся. Рассомахин обрадовался, закивал и вернулся.

– Привет, дорогой. Как жизнь? Мы, кажется, незнакомы? – как бы ненароком взглянул он на Елену Ивановну. Ему очень хотелось познакомиться.

Елена Ивановна протянула руку, но фокусник торопливо схватил ее за рукав, делая вид, что он смущен ее бестактностью.

– Здравствуйте, Степан Николаевич! – низко поклонился он и помахал кепкой, как испанской шляпой. – Мое почтение, Степан Николаевич! Кланяйтесь, Елена Ивановна, кланяйтесь, это большой человек, он любит почет, любит улыбки, улыбайтесь, улыбайтесь!

– Клоун! – с обидой сказал Рассомахин и, повернувшись, пошел своей дорогой.

Фокусник взял Елену Ивановну под руку и хотел идти дальше, но она отняла у него руку и осталась на месте.

– Что? – спросил он.

– Да разве это можно так? Ни с того ни с сего оскорбить человека! Я и не знала, что вы умеете злиться, никак не предполагала.

– Почему бы и нет?

– Мне это не нравится. – Женщина глядела на него прямо и серьезно. – Все, что вы о себе говорили, – это ерунда. Но вот это мне правда не нравится.

Она сказала это так, словно сомневалась, идти с ним дальше или принять какое-нибудь другое решение.

– Я думала, вы легкий, веселый человек. Вот вы можете прийти к незнакомым людям и показывать им фокусы и рассказывать им все откровенно – незнакомым людям. Это значит, что у вас открытый, доброжелательный характер.

– Если бы мы встретились до войны! – воскликнул фокусник. – Или даже сразу после войны. Я – да, я был точно такой, как вы говорите, я еще в госпитале был веселый, я потому и начал делать фокусы, чтобы всех веселить в палате. А сейчас нет, я уже не такой. Может быть, это возраст. А вам что-то показалось, это вы ошиблись, что же, это бывает, это бывает…

– Нет, я не ошиблась, – твердо сказала Елена Ивановна. – Вы и сейчас такой, я это видела своими глазами.

– Но я – да! Я хотел бы быть именно таким, – задохнувшись, вскричал фокусник. – Это для меня трудно, но если вы этого хотите… Потому что я – да что, вы же понимали – я боялся на вас смотреть, я и думать не мог!

– Да, я этого хочу, – сказала Елена Ивановна. – Я хочу, чтобы вы были веселый, легкий, добрый, открытый, чтобы вы всех веселили и радовали и со всеми говорили откровенно, потому что вам нечего скрывать. Иначе я не могу. Другого я уже навидалась. У меня был муж – это был редкий человек, но он слишком все переживал – и важное и неважное, и он получил инфаркт. Дайте слово, что у вас никогда не будет инфаркта!

– Даю! – воскликнул фокусник. – Никогда, ни за что! Я буду жить вечно!

– Вот это другой разговор, – засмеялась женщина. – Только мы очень кричим, надо тихо.

Они молча пошли дальше. Теперь они разговаривали стуком каблуков, то в лад, то чуть вразнобой, коридорами ночных улиц, которые они окидывали взглядом одновременно или чуть врозь, ночными звуками…

– А вот я и дома, – сказала Елена Ивановна. – Давайте прощаться.

Фокусник не знал, зайти в подъезд вместе с ней или надо попрощаться здесь. Словно догадываясь о его колебаниях, Елена Ивановна вошла в парадное. Здесь было темно. Он постоял в нерешительности, потом приблизился к ней и положил руку ей на плечо. Женщина молчала и не двигалась. Тогда он просунул руку под воротник пальто и тем самым как бы обнял ее. Но Елена Ивановна сняла с себя его руку и вывела обратно на улицу.

– Давай поцелуемся здесь, а то в парадном унизительно. – Она обняла его сама и поцеловала. Так они стояли долго…

11

Он шел по коридору Концертного объединения в новом костюме.

– Я вам должен три рубля, – сказал он любезно спортивному парню в свитере. – Возвращаю с благодарностью.

И направился дальше, проверяя по бумажке список заимодавцев.

– Я вам должен. Возвращаю с благодарностью.

– Возможно, – человек с глазами остряка принял деньги, делая вид, что он выше этого. – Что это с вами?

– Начинаю новую жизнь. – Он пошел дальше.

– Привет, Миша. Возвращаю долг, я не ошибся?

– Мне не к спеху, – сказал Миша Тиунов. – Я могу обождать.

– Спасибо, мне не нужно.

– Ты что, выиграл?

– Начинаю новую жизнь. Так, кто еще? Товарищи, я мог не записать, кому я еще должен?

Никто не откликнулся. Тогда он совсем занесся и провозгласил:

– Может быть, кому-нибудь нужны деньги? Я могу одолжить, у меня с собой деньги, я продал телевизор.

…Фокусник шел по пустоватой вечерней улице и смотрел в лица встречным прохожим. Наверно, они спешили по своим делам, но от солнца, от блеска и свежести весеннего вечера немного обалдели, и то, что минуту назад казалось срочным и существенным, стало вдруг не так уж важно, а то, что давно забыто, вдруг вспомнилось.

Прежде фокусник никогда не вглядывался в лица прохожих, да и кто, собственно, этим занимается, зачем? А сейчас он смотрел вовсю, и в каждом лице была жизнь, своя забота или радость, свое ожидание или волнение.

Он оглядывался вслед каждому и смотрел, жалея, что они уходят навсегда, что подойти и познакомиться с ними невозможно.

Возле винного магазина он увидел следователя и обрадовался:

– Это вы!

– Мы, мы, – озабоченно оглянулся следователь и свернул в ворота.

– Опять что-нибудь? – весело полюбопытствовал фокусник, идя за ним.

– То же самое.

– Черт знает что, – возмутился фокусник.

– Если хотите, пошли, будете понятым, – вяло предложил следователь.

…Вместе с директором магазина они стояли перед ящиками с винными бутылками. Как всегда в минуты сосредоточенности, следователь насвистывал.

– Хоть Шерлока Холмса из могилы выкапывай, – пошутил директор.

Следователь взглянул на него устало, и тот осекся. Только фокусник был весел. Он похаживал по проходу между ящиками, дивился разнообразию бутылок.

– А наверху у вас что? – спросил он.

– Наверху жилое помещение, – скучно ответил директор. – Тут все слышно, все разговоры. Недавно трубы меняли, вообще была дырка.

Следователь оборвал свист.

– Заделали? – спросил фокусник.

– Вчера.

– Проводите нас в эту квартиру, – распорядился он.

Следователь начал наконец что-то понимать.

Они поднялись по лестнице на несколько ступенек и позвонили в дверь.

Им открыла старушка.

Следователь предъявил ей служебное удостоверение.

– Дети в доме есть? – спросил фокусник.

– А как же, двое… Котя!

Два белоголовых мальчика вышли в прихожую. Они смотрели настороженно, исподлобья.

– А ну, братцы, рассказывайте, зачем вам понадобилось вино?

Мальчишки, словно только этого и ждали, заревели в две глотки.

– Тихо. Принесите-ка ваше лассо, которым вы доставали бутылки.

Мальчики, не переставая реветь, скрылись в комнате и тут же принесли длинную веревку с петелькой на конце.

– Вино продавали?

– Нет, мы бутылки сдавали в школу.

– Что вы с вином делали, бандиты?! – вскричал директор.

– Вино мы на пустырь выливали, – сказал второй мальчик.

– Что? – вскричал директор и опять что-то проговорил на своем языке.

– Спокойно, – сказал следователь. – Тут мы все проглядели.

– Потрясающе! – воскликнул фокусник. – Нет, как вы сообразили? Феноменально!

Он вынул у каждого из присутствующих по цветку, собрал букетик, преподнес его следователю.

…Фокусник и Елена Ивановна опять сидели за столом в кругу ее знакомых. Но на этот раз все было иначе. Все смотрели на фокусника.

Он же рассказывал и рассказывал, исторгая из себя поочередно звуки струнных и духовых инструментов, время от времени он ошеломлял всех цирковым барабанным тушем и ударял в блистающие тарелки – и тогда все смеялись, и веселее всех хохотала Елена Ивановна.

…На улице она сказала:

– На свадьбу пригласи всех своих друзей, кого только можно. Я хочу, чтобы было весело.

Фокусник хотел что-то возразить или оговорить, но Елена Ивановна перебила его:

– Уговаривай, как хочешь, но чтобы были все. Понял?

Фокусник опять хотел возразить, но она сказала жестко:

– Иначе я не согласна.

Фокусник позвонил в дверь. Ему открыл человек с глазами остряка. Он смотрел на фокусника, стараясь сообразить, что тому нужно: отношения между ними были прохладными. Однако фокусник ничего не говорил, а только улыбался, как будто пришел просто в гости.

– Давай заходи, – сказал наконец хозяин. Дома он был скучным и сонным.

– Как жизнь? – спросил фокусник.

– Ничего, – промямлил хозяин.

– «Вы забывали, как живете, и отвечали – ничего», – процитировал гость.

– Что? – не понял хозяин.

– Это стихи.

– А…

– Шел мимо, решил зайти, – сказал фокусник.

– А…

– Как-то мало мы общаемся.

– Да, с этим плохо.

– Все некогда…

– Все некогда.

– Где думаешь отпуск проводить?

– Не знаю, как жена. А ты?

– Не знаю, пока еще не думал. Хочется поездить по старинным городам: Переславль, Суздаль…

– А я, может, в Финляндию поеду.

– В Финляндию – это неплохо, Финляндия – это интересно.

– Говорят, тут была как-то финская делегация, – тонко улыбнулся хозяин, – кто-то из них спрашивает нашего переводчика: «Какой у вас в городе процент смертности?» Тот, не задумываясь, отвечает: «У нас смертности нет!»

Фокусник засмеялся, да так радостно, что и хозяин засмеялся.

– Нет, как… смертности нет? – проговорил фокусник и закатился еще громче.

Захохотал громче и хозяин. У него поднялось настроение, и он спросил:

– Ты проходил мимо наших ворот, не видел там табличку: «Дворник этого дома борется за звание бригады коммунистического труда»?

– Нет, не видел.

– Наверно, сняли.

– Нет, как? – спохватился фокусник. – Дворник за звание бригады?.. Ха-ха!

– Ха-ха-ха!

– Ха-ха-ха-ха-ха!

Хозяин совсем развеселился.

– Постой, это знаешь что мне напоминает? – еще смеясь, сказал он. – Один конферансье объявил: маленький квартет в составе трех человек исполнит дуэт…

– Ха-ха!..

– Дуэт «Выхожу один я на дорогу»!

– Ха-ха-ха!

– Ха-ха-ха-ха-ха!

– Вообще, это был тот тип. Помню его остроты, я тебе не рассказывал? Торт «Отелло» – днем вы его едите, а ночью он вас душит.

– Да брось ты!

– Это с эстрады!..

– Ха-ха-ха-ха-ха!

– Или вот еще, что я слышал своими ушами: чем больше градусов содержит угол, тем он тупее, видите, от градусов даже углы тупеют!

Фокусник запрокинулся от хохота и чуть не свалился со стула.

– Не упади. Но главное – что это нравится публике! – Фокусник поднялся со стула и, стеная от смеха, повалился на диван.

– Все улучшаем работу, – согнулся над ним сатирик, – иногда в ответ хочется спеть: «Не улучшай, мой друг, не улучшай!»

Они смеялись и вытирали слезы. Потом фокусник посмотрел на часы и сказал:

– Чуть не забыл, приглашаю тебя на свадьбу. Будешь негодяй, если не придешь. Завтра в девять часов, не позже, вот я тебе оставляю адрес.

…Он позвонил в другую дверь. Ему открыла Саша Макарова, исполнительница русских песен. Ее тоже удивил приход фокусника, но он не торопился объяснять, в чем дело, и она провела его в комнату.

– Как дела? – спросил фокусник.

– Неважно.

– Что такое? – нахмурился фокусник.

– Так…

– Поссорились с Димой?

– Да.

– Надолго?

– Навсегда. Я прогнала его, уже три недели, разве вы не знаете?

– Да ты что, с ума сошла?

– Нет, это вопрос уже решенный.

– А что случилось?

– Ничего не случилось, просто он сделал по отношению ко мне глупость. Это именно была не подлость, а глупость. Я считаю так. Что говорит он – неизвестно, наверно, и он что-нибудь по этому поводу думает… Он ужасно безвольный человек, страшно не уверен в себе, то и дело поддается влияниям, я не успеваю разобраться, кто на него в эту минуту влияет. А без меня он пропадет, и он это знает, и вот… – Она развела руками.

– Он не уверен в себе? Он? Да ты что! – оторопел фокусник.

Но девушка только махнула рукой, не считая нужным спорить.

– Наоборот, твой Дима – волевой парень, даже слишком самоуверенный. Причем он действительно без тебя пропадет, только наоборот, из-за своей надменности и самодовольства.

– Как глупо вы все говорите. Так ошибаться в человеке, даже смешно.

– А я тебе советую, теперь со стороны приглядись к нему получше.

– Ладно, переменим тему.

– С удовольствием. Приходи ко мне завтра в гости, будет что-то вроде свадьбы.

– Поздравляю вас. Но я не смогу, наверно.

– Тебе надо отвлечься. Я бы на твоем месте напился вдребезги, сразу станет легче. Один раз это необходимо.

– Я бы рада, но я не пьянею.

– Это плохо.

– Так что видите…

Ей хотелось остаться одной и продолжать свои мучения без свидетелей. Фокусник понимал это. Тогда он сказал откровенно:

– Саша, ради меня, приходи, мне это важно. Елена Ивановна просила, чтобы были все. Если никто не придет, мне будет худо. Поэтому я тебя прошу!..

12

…Фокусник позвонил в дверь. Ему открыл жонглер.

Главная особенность его конституции была в ширине плеч. Он любил посмотреть на одно плечо и на другое и лишь потом, удовлетворенный тем, что они простираются так далеко, холодно и рассеянно смотрел на окружающих.

Комната, в которую он привел фокусника, была не прибрана, очевидно, он не приводил ее в порядок с тех пор, как ушел от жены к родителям.

– Как дела, Дима?

– Садись, я покажу тебе гениальный трюк.

Он собрал рассыпанные по полу жонглерские шарики и стал подбрасывать, ловя то внизу, то наверху, то справа, то слева.

– Помнишь, как я раньше делал? Теперь я это усложнил. – Потряса… – фокусник не успел закончить, потому что один шарик упал на пол.

– То идет, то нет, – сказал Дима и стал жонглировать снова. – Я считаю, что это предел техники.

– Потрясающе! – быстро откликнулся фокусник.

– Я понял – все ерунда по сравнению с шариками.

– Слушай, ты здорово растешь!

Дима был доволен.

– Все, что я делаю, – я делаю гениально.

Он принялся перекидывать руками и ногой три теннисные ракетки.

– Ты говори давай, я могу разговаривать.

– Как думаешь отпуск проводить? – спросил фокусник.

– А, все планы полетели, – сказал Дима. – Ты ведь знаешь?

– Знаю.

Жонглер, не торопясь, сложил шарики и ракетки, засунул руки в карманы и прошелся по комнате.

– Ну. Что ты об этом думаешь?

– Я думаю, что ты за нее должен держаться руками и ногами.

– Вот этого не будет.

– Тебе видней.

– И знаешь, почему? Я тебе объясню. В жизни каждый человек стремится подчинить себе другого, это закон. Я не из тех, кто склонен подчиняться. Может быть, я слишком честолюбив, не знаю.

Он посмотрел на гостя с дьявольской усмешкой в глазах.

– Саша – прелестный человек, но в этом смысле и она не исключение. Знаешь, чем она меня держала? Она меня пугала, что разочаруется во мне. Можно жить все время под такой угрозой? Я не могу.

Он оглядел свои плечи и стал ждать возражений. Однако фокуснику он стал так неприятен, что он не хотел ни возражать, ни соглашаться и только довольно вяло сказал:

– Хочешь, приходи ко мне завтра, посидим. Саша будет.

– Мимо, – сказал Дима.

– Можешь с ней не общаться. Елена Ивановна очень хотела, чтобы ты пришел, ты ей сильно понравился тогда. Она говорит, что ты очень талантливый человек.

– Да брось ты, – отмахнулся Дима, но весь засветился изнутри.

– Серьезно.

– Уговорил.

– Вот я тебе оставляю адрес.

Фокусник поднялся и вручил ему бумажку, но Дима все не выпускал его.

– А что она говорила? Что именно ей понравилось, какой номер?

– Да все ей понравилось, все, – фокусник уже злился. – Пока.

Он вышел на лестничную площадку, но не стал спускаться, а задумался. Ему было не по себе. Он уже жалел, что пригласил Диму. Зря так уговаривал. А что теперь делать? Ну, можно сказать, что правда ему лучше не приходить, зачем травмировать Сашу. Он снова позвонил в дверь.

– А знаешь, – сказал он, когда Дима открыл, – я подумал, может, и правда тебе не стоит приходить? Зачем тебе травмировать Сашу? Тем более она просила, чтобы тебя не было.

И вот тогда-то фокусник увидел другого Диму. Сейчас он был точно таким, каким его описала Саша. Да и что здесь удивительного, кто знает нас лучше, чем любящая женщина?

– Знаешь, я тоже об этом подумал, – сказал Дима. – Тут действительно надо сообразить.

Он снова повел фокусника в комнату и сел напротив. Теперь он смотрел потерянно, и плечи были не так широки, он словно ждал, что ему посоветуют и объяснят.

– Честно говоря, я жутко переживаю эту историю, – сказал он. – И если разобраться, чего она от меня хочет? Только одного: чтобы я не поддавался разным влияниям. Надо сознаться, она феноменально разбирается в людях, сразу видит, кто чего стоит. А я – нет. Я, бывает, увлекаюсь, тут она права… И главное – это все совпало, у меня сейчас не ладится с работой, бьюсь, бьюсь, черт его знает! Вот этот трюк то идет, то не идет. Не могу же я показывать его в таком виде. Чего-то, видимо, у меня не хватает… Вот Кисс – у него все время импровизация идет, то перехваты, то по два шарика сразу. Он на десять голов выше всех. Я кое-что делаю, но он это делает легко, а я – смотри…

Он снова начал номер с шариками и стал делать его довольно красиво, пока один шарик снова не упал.

– Видишь?

– А что, неплохо, – искренне сказал фокусник.

– Правда? – заволновался жонглер. – Нет, ты это что, серьезно?

– Абсолютно. И знаешь, что я решил? С другой стороны, тебе стоит прийти. Потому что она насчет тебя как-то неопределенно сказала. Она так сказала: «Хорошо бы его не было. Хотя…» – и так пожала плечами.

…Фокусник позвонил в дверь. Ему открыла жена Рассомахина.

«Как ошибочно мнение, что сорок лет для женщины – уже много, – подумал он. – Именно в эти годы самая заурядная внешность женщины может неожиданно стать привлекательной, если тому отвечает характер».

– Здравствуйте. Степан Николаевич дома? – спросил он.

– Его нет дома, но есть его жена. Это я.

– Тогда у меня к вам просьба. Я Виктор Васильевич Кукушкин, работаю с вашим мужем. – Фокуснику было много легче говорить с женой Рассомахина, чем с ним самим. – Я хотел пригласить вас и вашего мужа в гости. Не то чтобы свадьба, это мне не по возрасту, но как бы вроде того.

– Поздравляю вас. Благодарю за приглашение. Но прийти, к сожалению, мы не сможем.

– Почему?

– У меня дежурство в больнице, Степан Николаевич тоже будет занят. Скажу откровенно, я не люблю, когда он куда-то ходит. Степан Николаевич очень хороший человек, он любит делать людям добро, но у него есть одна слабость: ему очень приятно, когда это ценят. Поэтому я не люблю, когда его приглашают. Ничего плохого я не хочу сказать, но почему-то с тех пор, как он стал начальником, его приглашают чаще.

– Я его никогда никуда не приглашал, – сухо сказал фокусник. – Это свадьба.

– Ой, я обидела вас! Простите меня ради бога! – чувствуя себя виноватой, воскликнула Рассомахина и схватила его за руки. – Тогда, конечно, это совсем другое дело, я скажу ему, он обязательно придет!

– Моя жена, то есть будущая жена, попросила меня. Для нее это почему-то имеет значение.

– Все ясно. Мне даже стыдно, что я не поняла этого сразу.

– Жалко, что вы не сможете прийти. Честно говоря, я больше хочу, чтобы вы пришли, чем он…

13

Жильцы дома номер пять по Васильевской улице до сих пор вспоминают тот вечер, когда была свадьба «у артистов». Теперь уже трудно сказать, что там происходило на самом деле, потому что из разных окон было видно разное: что-то преувеличила фантазия, что-то размыло время.

Говорят, что гости, пользуясь теплой погодой, переселились из комнаты во двор.

Говорят, что жонглер прямо во дворе жонглировал столовыми ножами.

Говорят, что девушка-каучук свивалась в колесо и стояла на локтях.

Говорят, что два (говорят – и три) акробата делали кульбиты поперек всего двора.

Говорят даже, что присутствовал укротитель змей, но это неверно, просто клоун показывал комический номер с поддельной змеей в корзине.

Говорят, что девица с русой косой пела песню специально про жениха, который работает фокусником. Это уж достоверно, потому что жильцы успели записать два куплета:

Он сделал мрачное лицо,

Потом платком накрыл яйцо,

Потом смахнул платок – оп-ле! —

И вот цыпленок на столе.

Потом с ладони бил фонтан,

Потом он воду лил в карман,

Потом в кармане у него

Не оказалось ничего…

Но говорят, что лучше всех присутствующих женщин была сама невеста, хотя имелись там и помоложе и понарядней. Она жила в этом доме недавно, преподавала английский язык в институте, а муж у нее два года назад умер от инфаркта.

Молодожены тихо сидели за дощатым столиком, где обычно играли в домино, и, рассеянно внимая веселью, говорили вот о чем:

– Вот сейчас ты мне нравишься. Ты будешь таким всегда?

– Да.

– Какие у тебя друзья, как они умеют веселиться! Ты рад, что у тебя такие друзья?

– Да.

– На первых порах будет туго с деньгами. Я не жадная, но мы все-таки потратились. Ты уж не ходи больше к своим студентам, благотворительность им ни к чему. Поверь, они и без тебя проживут.

– Да.

И она поцеловала его, и все мужчины, которые это видели, еще раз удивились, как ему повезло. А его приятель Миша Тиунов, который со своей смущенной улыбкой стоял рядом, решил даже отойти, чтобы их не стеснять. Но фокусник не отпустил его.

– Лена, ты его люби, это друг.

– И последователь, – смущенно улыбаясь, добавил Миша. – Как говорится, не важно, есть ли у тебя исследователи, а важно, есть ли у тебя последователи.

– Жалко, что опаздывает дочь, у нее смена до десяти, – сказал фокусник. – Она все время беспокоится, что отца мало уважают. А я никак не могу изловчиться и предстать перед нею в достойном виде. Надеюсь, сегодня наконец получится.

– А вот твой начальник, – встала Елена Ивановна. – У вас какие-то конфликты? Степан Николаевич, идите сюда! Смотрите, как весело. Иметь таких подчиненных – это, наверно, одно удовольствие.

– Орлы, – оглядев гостей, согласился Рассомахин.

– Идемте в комнату, мы должны выпить втроем, – пригласила Елена Ивановна.

Рассомахин развел руками.

Прямо со двора они вошли в комнату. Здесь было пусто и потише. Елена Ивановна достала бутылку.

– Специально зажала для вас. – Фокусник наполнил три рюмки.

– За дружбу, – со значением сказал Рассомахин.

Они выпили.

– А теперь я вас оставляю, мне надо к гостям, а вы посидите, – сказала Елена Ивановна. – Вам, наверно, есть о чем поговорить?

Фокуснику было не по себе: с одной стороны, надо было, наверно, извиниться за свое поведение тогда, на улице, а с другой – Елена Ивановна так старалась, что вышло, будто они заискивают перед начальством. Но Рассомахин сам пришел ему на помощь:

– Я на тебя не злюсь. Я долго не могу злиться, мне скучно. Мир?

– Мир.

Они чокнулись.

– Теперь ясно, куда у тебя летели деньги, любовь требует трат. Сказал бы мне, что у тебя такая проблема, я бы тебя завалил работой. Вот я к тебе пришел в гости. Сейчас я тебе не начальник, ты мне не подчиненный, мы с тобой друзья. И я тебе по-дружески советую: если ты меня попросишь по-человечески, я для тебя все сделаю. Действительно, почему всюду – твой друг Тиунов, а ты где-то на задворках? Но если ты меня не уважаешь – то фига тебе.

– Пойдем отсюда, – сказал фокусник.

Он поднялся и пошел к двери, но Рассомахин схватил его за пиджак и повернул к себе.

– Подожди. Ты со мной говорить не хочешь? А напрасно. Садись. Что тебе нужно? Категория? Правильно, уже давно пора, будет категория. Дальше? Говори, что тебе еще от меня нужно.

– Да ничего мне от тебя не нужно, – уклонился фокусник.

– Не понимаешь, что я говорю? Или не хочешь понять?

Рассомахин немного обиделся. Но фокуснику стало невмоготу продолжать этот разговор, он решил поскорее закончить его.

– Видишь ли, я не люблю от кого-нибудь зависеть. Если человек посягает на мою независимость, я от него бегу куда глаза глядят.

– Человек зависит от общества, тут ничего не поделаешь.

– От общества – это другое дело. Общество дает мне возможность работать, получать за свой труд вознаграждение и положенное время отдыхать. Оно доверило все это тебе, делает это, так сказать, твоими руками. Ты же на этом основании требуешь благодарности лично себе. Вот этого не будет.

Фокусник сказал это так вдумчиво, что Рассомахин решил, что он пьян.

– Ну ладно, ты сейчас выпил. Придешь ко мне – потолкуем.

Фокусник усмехнулся.

– Придешь, милый, придешь, – бледнея, заверил его Рассомахин.

– Не могу обещать. Вот я даже завяжу себе на память узелок: что мы вот так сидели и я тебе сказал: улыбаться ради какой-нибудь выгоды я тебе не буду никогда. Я свободный и независимый человек. И что бы там ни случилось, мало ли – достану узелок и вспомню.

…Во дворе тем временем веселье упорядочилось, гости танцевали.

Елена Ивановна кружилась с Мишей Тиуновым, когда Рассомахин, обозленный, вышел во двор и направился к воротам.

– Степан Николаевич, – окликнула она, – куда вы?

Тот оглянулся, ничего не ответил, но заметил Мишу и позвал его:

– Миша, пошли-ка отсюда! К чертовой бабушке!

– Почему! – растерялась Елена Ивановна. – Что случилось?

Рассомахин и на это не ответил, а Миша смущенно улыбнулся ей.

– Простите, приходится вас покинуть. – И заторопился за ним.

Фокусник тоже показался во дворе. Стараясь не смотреть на Елену Ивановну, он как ни в чем не бывало подошел и стал с интересом наблюдать за теми, кто еще танцевал. Однако почти все уже смотрели на Рассомахина, который в сопровождении Миши уходил прочь.

– Что случилось? – спросила Елена Ивановна.

– Не знаю, – соврал он.

– Догони их, извинись и верни обратно.

Она сильно расстроилась из-за этого происшествия, и фокусник, еще не зная, что предпринять, поплелся к воротам.

– Если ты действительно хочешь их догнать, то, пожалуйста, побыстрей.

Он пошел быстрей.

– Без них и не думай возвращаться! – острастки ради сказала она вслед.

В подворотне он различил парочку, это были свои, Дима и Саша. Дима что-то сказал и приветственно помахал ему рукой.

Он шел по улице, не выпуская из виду Рассомахина и Мишу. Но в то же время он боялся слишком приблизиться, чтобы они его не заметили. Когда он уставал или расстраивался, глаза у него становились растерянными, словно он что-то потерял или чего-то вдруг испугался.

Через дом он повстречался с дочерью. Она прыгнула на него, обхватила за шею и не отпускала.

– Ты меня встречаешь!

– Да, да. Но ты пока иди, а я сейчас вернусь.

– Куда ты?.. – окликнула она.

– Ловлю гостей, убегают.

Она уронила руки.

– Ну что опять у тебя такое?!

– Ты иди, я сейчас. Вот я их догоню, и мы вернемся. Только ты не мешай, прошу тебя. Иди, ну говорю же я тебе! – разозлился он.

Дочь вздохнула и пошла дальше.

Рассомахин и Миша повернулись друг к другу и закурили. Фокусник тоже задержался. Он делал вялые кренделя по тротуару, пока те не двинулись дальше. Так он плелся вслед, то принимая решение догнать, то снова отставая.

На углу он остановился. Отсюда было видно, как Рассомахин и Миша постояли на автобусной остановке, сели в автобус и уехали.

14

Он проснулся у себя дома.

Дочь была уже одета. Она сидела за столом и грустно смотрела на него.

– Поцелуй отца, – сказал он.

Дочь подошла и поцеловала его в щеку.

– Кстати, я забыл, как ты относишься к отцу.

– Отец – это все, – привычно ответила дочь. – Папа, что ты наделал…

– Было ужасно, да?

– Вообще-то ужасно.

– А, после войны для меня жизнь – подарок. Значит, этой женщины нет: немножко меньше подарили, что делать…

– Почему ты не вернулся?

– Она сказала, чтобы я без них не возвращался.

– Не говори глупости. Ей и в голову не могло прийти, что ты поймешь все буквально. Дикое положение: ты вытворяешь бог знает что, и она же чувствует себя виноватой.

– И потом я знаю одно. Я такой и другим быть не могу. Даже ради Елены Ивановны, даже ради нее. Я знаю, что ей со мной будет трудно, плохо. Что мне делать? – спросил он.

– Ты должен ей сказать это сам.

– Да, я скажу.

– Причем сегодня же, не надо тянуть.

– Да, сегодня.

Позвонили в дверь. Дочь пошла открывать. Фокусник прислушался и узнал голос Елены Ивановны. Он стал поспешно одеваться, но Елена Ивановна уже входила в комнату. Пришлось остаться под одеялом.

– Здравствуй, милый! – Она поцеловала его и поставила на стол сумку. – У меня осталось много закуски, будем доедать.

– Лена, – страдая, сказал фокусник. – Я перед тобой страшно виноват.

– Еще бы, убежал со свадьбы, опозорил перед коллективом.

– Мне надо с тобой поговорить.

– Говори, – серьезно сказала она.

– Я должен одеться.

…Их было трое за круглым столом: он, Елена Ивановна и дочь.

– Понимаешь, Лена, есть вещи, которые мне всегда были противны, – говорил он. – Я ни к кому не подлаживался ради благ жизни. Измениться я не могу.

– Хорошо, – сказала Елена Ивановна.

– И знаешь, прости меня, но в общежитие я ходить буду, – не теряя твердости духа, продолжал он. – Хотя, может, это и глупо.

– Хорошо.

– Но это программа минимум, – предупредил он на всякий случай.

– Хорошо, – сказала она.

Дочь молчала и гордилась своим отцом. А Елена Ивановна тяжело вздохнула.

15

Сначала он зашел в магазин, поставил чемодан, пошарил в карманах и сосчитал ресурсы. Оглядев прилавок, стал соображать, на что хватит. Хватило на апельсины. Он купил несколько штук и уложил в чемодан.

Однако в знакомом общежитии было пусто. Вахтерша не сидела у барьера. И барьера не было. И коридоры были пусты. У стен стояли сложенные железные кровати и заляпанные известью малярные козлы.

Фокусник стоял с чемоданом в пустом коридоре, когда вдалеке показалась девушка с рюкзаком.

Она издали закричала:

– Виктор Васильевич!

И побежала к нему, начав говорить на ходу, потому что очень спешила:

– Мне необходимо с вами поговорить, куда вы делись? Я вам писала на филармонию, а вы, оказывается, не от филармонии. Я на практику, наши уже все уехали. Виктор Васильевич, после свадьбы все было хорошо, но потом вступили в силу его родители. Сейчас некогда, я вам напишу на Главный почтамт до востребования, можно?

И она побежала.

– Постой! – крикнул фокусник и, колотя себя по ноге чемоданом, побежал вслед за ней.

– Не могу!..

Он вышел на улицу.

В небе, каждое на своем месте, стояли облака. Скромно блистали березы в рощице. К лету сюда была завезена громадная куча песка. В ней, как вставленные, торчали дети. На садовых скамейках сидели внимательные старухи, воспитательницы из окрестных детских садов, отцы с книгами, матери с вязаньем.

Фокусник тоже присел на скамейку, подставил голову солнцу и, закрыв глаза, стал слушать слабые птичьи голоса детей.

– Петя, отойди, не трогай дядин чемодан.

Это мать сделала воспитательное замечание мальчику. Он пытался обхватить чемодан руками в надежде ощутить его своей собственностью.

Фокусник открыл чемодан и дал ребенку апельсин.

– Зачем же это, не надо. Петя, отдай дяде апельсин. Он тебе дал подержать, ты подержал, и довольно.

– Ничего, пускай кушает, – сказал фокусник.

– Он не должен привыкать, – возразила мать.

Но ребенок держал апельсин крепко и не зря: роняя на ходу ведерко и лопатку, к нему быстро шла девочка, ровесница. Она тоже схватилась за апельсин и стала тянуть к себе.

– Петя, не жадничай, – сказала мать. – Ты подержал, теперь дай девочке подержать.

– Ничего, ничего, – проговорил фокусник и встал. – Сейчас, одну минутку.

Он взял свой чемодан, отошел в сторону и поставил у дерева складной иллюзионный столик.

– Загадочный индус! – громко объявил он. – Известный египетский маг Нон Саиб!

Взрослые посмотрели на него с удивлением, дети с интересом.

Он произнес что-то по-индусски, показал всем крупное желтое зерно и бросил его на столик. Из него тут же выбился апельсиновый куст. На ветвях закачались оранжевые плоды.

Тогда фокусник что-то сказал по-египетски, сорвал апельсин и вручил его девочке. Затем он стал срывать другие апельсины и раздавать их другим детям.

Зрители от удивления засмеялись. Женщины, однако, испугались, что дети попортят и надкусят апельсины, и стали отбирать и возвращать фокуснику. Но тот отказался, объяснив жестом, что, мол, пусть едят.

Это всем понравилось, и ему захлопали.

(Он проделал это под открытым небом. На земле, которая закруглялась к горизонту, доказывая тем самым, что она – шар.)

Затем он взял у молодой женщины косынку, показал ее с одной стороны и с другой стороны – это была обыкновенная косынка….

Дочки-матери

Действующие лица

ОЛЬГА

ЕЛЕНА АЛЕКСЕЕВНА

ВАДИМ АНТОНОВИЧ

АНЯ

ГАЛЯ

РЕЗО

ДРУГИЕ

Ольга отряхнула с пальто снег, завязала наверху уши шапки, выпустила локон и позвонила.

Отворила Галя, ровесница ей.

ОЛЬГА. Мне нужно Елену Александровну.

Девушка некоторое время смотрела на нее задумчиво, потом ушла.

Ольга стояла в прихожей. В одной руке она держала небольшой чемодан, в другой – коробку с тортом.

Снова вышла девушка.

– Вам кого?

ОЛЬГА. Вы обещали позвать Елену Александровну.

– Я?

Теперь только Ольга поняла, что это была не та девушка.

– Простите, тут другая выходила.

АНЯ. Вот халда, у нее ничего не разберешь.

И она скрылась в комнате.

Из сумрачной квартирной глубины послышался мужской голос:

– Кто там?

АНЯ. Не к тебе, не к тебе. Мама!

Но мужчина, не удовлетворясь этим, вышел в прихожую.

– Вам кого?

ОЛЬГА. Мне нужно Елену Александровну.

Он ушел, ничего не обещая.

Наконец появилась женщина с совком и веником.

– Ты ко мне?

Ольга смотрела на нее и, казалось, забыла, что нужно ответить.

Потом спросила:

– Вы Елена Александровна?

ЕЛЕНА АЛЕКСЕЕВНА. Елена Алексеевна.

ОЛЬГА. Простите, значит, спутала.

ЕЛЕНА АЛЕКСЕЕВНА. Хочешь поступить в коллектив?

ОЛЬГА. В коллектив? Нет, я по другому вопросу. Мне надо с вами поговорить.

ЕЛЕНА АЛЕКСЕЕВНА. Раздевайся.

Ольга повесила пальто на рогатую вешалку, а коробку с тортом и сверток в магазинном пакете оставила при себе.

ЕЛЕНА АЛЕКСЕЕВНА. Вот тапочки.

Ольга обула тапочки, почувствовала себя маленькой и бесправной и пошла за женщиной в комнату. Комната была просторная, красивая, душистая.

На тахте в ожидании интересного сидели обе девочки.

ЕЛЕНА АЛЕКСЕЕВНА. Садись.

Оля присела возле стола.

Ты их стесняешься? Идите, что вы действительно торчите здесь?

Дочки вышли. Одна весело, быстро, другая задумчиво, медленно.

ОЛЬГА. Меня зовут Ольга.

На женщину это не произвело впечатления.

Я Ольга Васильева.

ЕЛЕНА АЛЕКСЕЕВНА. Постой, дяди Петина дочка?

ОЛЬГА. Нет.

В комнату вошел ее муж, сел на тахту, пристально глядя на Олю.

ЕЛЕНА АЛЕКСЕЕВНА. А чья же? У Ивана Егоровича еще маленькая. А так я больше не помню.

Оля молчала.

Вадим, она тебя стесняется, я сейчас приду.

Муж вышел.

ОЛЬГА. Елена Алексеевна, я ваша дочь.

ЕЛЕНА АЛЕКСЕЕВНА. Вот это да.

ОЛЬГА. Но вы не беспокойтесь, вам это ничем не грозит. Просто я приехала на каникулы.

Она положила на стол пакет и коробку с тортом, которую до того держала на коленях.

Это косынка. Может быть, вам не понравится, подарите кому-нибудь.

ЕЛЕНА АЛЕКСЕЕВНА. Вот это да.

ОЛЬГА. Торт совершенно свежий, вчера купила, называется «Свердловский сувенир».

ЕЛЕНА АЛЕКСЕЕВНА. Ты из Свердловска?

ОЛЬГА. Да. Но я остановилась в комнате отдыха на вокзале. И, конечно, никто ничего не будет знать. Ни ваши дети, ни ваш супруг. Это пускай вас не смущает.

ЕЛЕНА АЛЕКСЕЕВНА. Но почему ты решила, что ты моя дочка?

Оля достала из кармана письмо, положила на стол.

Что это?

ОЛЬГА. Письмо.

ЕЛЕНА АЛЕКСЕЕВНА. Какое письмо?

ОЛЬГА. Посмотрите.

Елена Алексеевна вынула письмо из конверта, вернула.

Письмо было старое, стертое на сгибах.

ЕЛЕНА АЛЕКСЕЕВНА. Так. «Извините меня за беспокойство, но я должна написать всю правду. С мужем мне не повезло, он очень тяжелый человек. Конечно, я мать, и у меня есть материнские чувства. Но в моем положении лучше всего, если Оленьку возьмет на воспитание любая советская семья. Боже, как все ужасно и ужасно. Муж категорически против. Простите меня». Страшненькое письмецо… Что же, тебя кто-нибудь взял на воспитание?

ОЛЬГА. Нет, никто не взял.

ЕЛЕНА АЛЕКСЕЕВНА. Почему?

ОЛЬГА. Слишком поздно пришло письмо. Без согласия матери нельзя, а усыновляют только в таком возрасте, когда ребенок еще ничего не понимает.

ЕЛЕНА АЛЕКСЕЕВНА. Постой. Значит, ты считаешь, что это мое письмо?

Ольга отвела взгляд. Казалось, она забыла, что надо ответить на вопрос. Или решила, что отвечать не нужно.

Ну, что ты?

Ольга потянулась за письмом, хотела взять его, но женщина не дала.

Нет, ты все-таки объясни мне, пожалуйста.

ОЛЬГА. На конверте все указано.

Она понимала, что надо подняться и уйти. Но вдруг сил на это не стало, и она продолжала сидеть, глядя в угол комнаты.

ЕЛЕНА АЛЕКСЕЕВНА (взяла конверт). Так, это письмо в детский дом. От кого? Е.А. Васильева. Обратный адрес. Это наш адрес.

ОЛЬГА. Да, это ваш адрес.

ЕЛЕНА АЛЕКСЕЕВНА. Не понимаю.

ОЛЬГА. Тогда простите, значит, ошибка.

Ольга взяла письмо и вложила его в конверт.

ЕЛЕНА АЛЕКСЕЕВНА. Подожди, девочка. Давай все-таки разберемся, в чем дело.

ОЛЬГА. Зачем разбираться. Уже ясно, что это ошибка.

ЕЛЕНА АЛЕКСЕЕВНА. Но ведь адрес-то наш? Ведь почему-то именно наш? И фамилия моя. Все-таки странно.

ОЛЬГА. Возможно, совпадение.

ЕЛЕНА АЛЕКСЕЕВНА. Хотя ты говорила, кажется, Елена Александровна?

ОЛЬГА. Я сказала уже, я могла спутать. Или там, в детском доме, ошиблись. Но, если хотите, так и будем считать, что все это недоразумение.

ЕЛЕНА АЛЕКСЕЕВНА. Что значит – я хочу считать? Давай считать так, как есть на самом деле.

ОЛЬГА. Если хотите, давайте считать так.

ЕЛЕНА АЛЕКСЕЕВНА. Опять если хочу… Расскажи хотя бы, кто тебе дал это письмо.

ОЛЬГА. У меня уже год это письмо. Как только получила паспорт, сразу же пошла в детский дом и попросила сведения. Правда, там все работают уже новые, но письмо мое дали. Я уже год назад собиралась приехать. Но все откладывала. Я решила: сначала куда-нибудь устроюсь, начну зарабатывать деньги, потом можно ехать. Потому что тогда я уже никому не буду в тягость, а, наоборот, сама сумею помогать ей материально.

ЕЛЕНА АЛЕКСЕЕВНА. Да, это можно понять, это я тебя понимаю. Куда же ты теперь?

ОЛЬГА. Посмотрю Москву, поживу пару дней. Раз уж сюда попала… Если разрешите, я к вам, может быть, еще зайду. А то у меня здесь и знакомых-то нет.

ЕЛЕНА АЛЕКСЕЕВНА. Заходи, конечно. Жаль, что так неудачно…

ОЛЬГА. Почему неудачно?

ЕЛЕНА АЛЕКСЕЕВНА. Ты же к матери ехала.

ОЛЬГА. Просто хотела на нее посмотреть. А так я от нее ни в чем не нуждаюсь. Учусь в ПТУ, живу в общежитии. Стипендия тридцать три рубля. Кроме того, я работаю, кормлю подопытных животных в мединституте, мышей. Зарплата семьдесят рублей.

ЕЛЕНА АЛЕКСЕЕВНА. Это хорошо. Но все-таки. Только посмотреть на мать? А дальше что?

ОЛЬГА. Дальше было бы видно.

ЕЛЕНА АЛЕКСЕЕВНА. Но если она столько лет даже не пыталась узнать про тебя! И вдруг ты являешься. Ты уверена, что она бы тебе обрадовалась?

ОЛЬГА. Все правильно. Тогда я просто уезжаю: льготный билет, почему не воспользоваться.

В комнату снова заглянул муж.

ОЛЬГА (встала). До свиданья.

ЕЛЕНА АЛЕКСЕЕВНА. Что же, всего доброго.

Она вышла в прихожую, сняла с вешалки пальто. Муж и жена смотрели, как она одевается.

Ольга ушла.

ЕЛЕНА АЛЕКСЕЕВНА. Совершенно дурацкая история. Ты знаешь, что это за девочка? Считает, что она моя дочь. И показала какое-то дикое письмо. От своей матери. Причем обратный адрес наш. И фамилия – Е.А. Васильева.

ВАДИМ АНТОНОВИЧ. Может быть, это недоразумение, но может быть, и шантаж. Покажи письмо.

ЕЛЕНА АЛЕКСЕЕВНА. Какое письмо, я его отдала.

ВАДИМ АНТОНОВИЧ. Ну вот. Откуда ты знаешь, что это за письмо, куда она его понесет?

ЕЛЕНА АЛЕКСЕЕВНА. Это не мое письмо.

ВАДИМ АНТОНОВИЧ. Жизни она хлебнула всякой. От нее можно ждать чего угодно. А потом ходи оправдывайся.

ЕЛЕНА АЛЕКСЕЕВНА. Оставь, девочка учится в ПТУ, приехала увидеть свою мать, которая когда-то бросила ее и скрылась. А она все равно хочет ее найти, привезла подарки – торт, косынку… Черт возьми, она же все оставила здесь, забыла забрать!

Вошли дочки. Принесли поднос с чашками и нарезанный торт. Одна по-деревенски повязалась косынкой.

ЕЛЕНА АЛЕКСЕЕВНА. Кто вам разрешил! Вы спросили у меня?

АНЯ. Мы думали, это подарок.

ЕЛЕНА АЛЕКСЕЕВНА. Ну и что. Это же не вам подарок!

ВАДИМ АНТОНОВИЧ. Нет, что за привычка хватать все, что попадется под руку!

ЕЛЕНА АЛЕКСЕЕВНА. Что делать, что делать… (Сняла с дочери косынку.) Где пакет?

АНЯ. Мы его выбросили.

ЕЛЕНА АЛЕКСЕЕВНА. Куда?

ГАЛЯ. Мама, все равно поздно. Нельзя же отдавать половину торта.

ЕЛЕНА АЛЕКСЕЕВНА. Торт можно купить.

ВАДИМ АНТОНОВИЧ Где купить? Свердловский торт, свердловская коробка!

ЕЛЕНА АЛЕКСЕЕВНА. Ну, Вадим, в конце концов, ничего страшного.

ВАДИМ АНТОНОВИЧ. А ты знаешь, что это значит? Ты приняла подарок!

ЕЛЕНА АЛЕКСЕЕВНА. Ну и что? Ну и приняла.

ВАДИМ АНТОНОВИЧ. От кого ты приняла подарок? Соображаешь? Почему ты сочла себя вправе принять этот подарок?

ЕЛЕНА АЛЕКСЕЕВНА. Ах ты мой хороший! Садись, ешь торт.

Родители сели за стол и некоторое время молча пили чай.

Дочкам было любопытно разобраться, что происходит, но они надеялись, что скоро все выяснится само собой. Они погодки, но не похожи друг на друга: Галя повеселей, Аня посерьезней.

ВАДИМ АНТОНОВИЧ. Где она остановилась?

ЕЛЕНА АЛЕКСЕЕВНА. Говорит в комнате отдыха на вокзале.

ВАДИМ АНТОНОВИЧ. Надо ее найти.

ЕЛЕНА АЛЕКСЕЕВНА. Зачем?

ВАДИМ АНТОНОВИЧ. Я хочу прочитать письмо.

ЕЛЕНА АЛЕКСЕЕВНА. Если она из Свердловска, значит, на Казанском. Только давай договоримся, никакого расследования. Пожалей девочку.

АНЯ. А что случилось?

ЕЛЕНА АЛЕКСЕЕВНА. Ничего, ничего.

ГАЛЯ. Нет, что-то наверняка случилось! Папа, в чем дело?

ВАДИМ АНТОНОВИЧ. Дело в том, что эта девочка предъявила маме странное письмо, из которого следует черт знает что. Либо дура, либо авантюристка.

ГАЛЯ. Исследовать письма, сличить почерки, установить даты.

ВАДИМ АНТОНОВИЧ. Все, довольно. Я уверен, что эта девица, которая выросла в детском доме, знает, что после себя надо вымыть посуду и подмести. А вам надо тысячу раз напоминать, легче сделать самому.

ЕЛЕНА АЛЕКСЕЕВНА. Вадим!

АНЯ. Папа, это твоя дочь?

ВАДИМ АНТОНОВИЧ. Чья дочь? Моя дочь?

Елена Алексеевна шла с Ольгой по улице.

ОЛЬГА. Как вы меня нашли? Когда я вам говорила, я ведь еще и сама не знала, где буду ночевать. Я и сунулась-то на Казанский вокзал только потому, что так вам сказала. Тогда мне и стукнуло в голову: дай попробую! И повезло, устроилась. А вот вы почему туда пошли?

ЕЛЕНА АЛЕКСЕЕВНА. А я – потому что тебе поверила.

ОЛЬГА. Смешно!..

ЕЛЕНА АЛЕКСЕЕВНА. А ты знаешь, у тебя очень легкая красивая походка.

ОЛЬГА. Обыкновенная.

ЕЛЕНА АЛЕКСЕЕВНА. Ты могла бы хорошо танцевать.

ОЛЬГА. А я хорошо танцую.

ЕЛЕНА АЛЕКСЕЕВНА. Нет, я говорю о балете… Для меня существуют две идеальные балерины: Анна Павлова и Галина Уланова. В честь этого я и дочек так назвала. Только они не оправдали моих надежд.

ОЛЬГА. Нет, в балете я не специалист. Мне и не до того. Я знаете как живу? Учеба да работа, так и бегаешь, как заяц. Я и комсорг группы, и профориентация на мне, и клуб «Верность» на мне, и спортлагерь. Кроме того, из-за моего голоса и дикции мне поручают выступать с приветствиями, с репортажами…

ЕЛЕНА АЛЕКСЕЕВНА. Ты, я вижу, активная девочка, все совмещаешь.

ОЛЬГА. Не знаю… Во всяком случае, если мастеру, скажем, нужно отлучиться, на меня можно оставить любую группу. У нас в ПТУ все домашние дети, а дети, воспитанные дома, это совсем не то…

Потом они сидели в комнате, где были вчера.

Ольга продолжала рассказывать – небрежно, между прочим, чтобы это не выглядело похвальбой.

ОЛЬГА. А специальность у меня будет – газорезчица, уже проходим практику на заводе. Тут и голова нужна, необходимо разбираться в чертежах. Ну, отметки у меня какие? У нас только одна девочка не имеет троек. Я тоже близка к этому результату. Если бы я еще не работала помимо учебы…

ЕЛЕНА АЛЕКСЕЕВНА (рассеянно). Где же ты работаешь?

ОЛЬГА. Я уже вам говорила.

ЕЛЕНА АЛЕКСЕЕВНА. Ах да, прости.

ОЛЬГА. Я животных кормлю в мединституте, мышей. Семьдесят ре плюс стипендия тридцать три, вот считайте.

ЕЛЕНА АЛЕКСЕЕВНА. Как же ты тратишь эти деньги?

ОЛЬГА. После интерната первое время у меня все на еду шло. Я думала: как это взрослые не хотят пирожное, например, съесть или яблоко? А сейчас уже настолько наелась, поняла, взрослые за свой век тоже наелись…

ЕЛЕНА АЛЕКСЕЕВНА. Ну вот, Оля. Мы с Вадим Антоновичем тут о тебе говорили. Как эта ошибка могла произойти? Все-таки какая-то неясность. Хотелось бы кое-что узнать поточнее. Кроме этого письма, что ты знаешь о своей матери? Кто она была? Хоть какие-нибудь сведения у тебя есть?

ОЛЬГА. У меня есть сведения, что она сдала меня в Дом младенца. И сама туда попросилась санитаркой, чтобы быть все время при мне. А через три месяца исчезла. И не вернулась.

ЕЛЕНА АЛЕКСЕЕВНА. Санитарка, санитарка… Постой, санитарка… Вадим!

Вадим Антонович вышел из своей комнаты с двумя книгами в руке, косвенно давая понять, что он работал и его оторвали. Но Елена Алексеевна была слишком возбуждена, чтобы обратить на это внимание.

Вадим, помнишь, когда ты болел, к тебе приходила делать уколы медсестра Леля. Леля Васильева.

ВАДИМ АНТОНОВИЧ. Ну, была.

ЕЛЕНА АЛЕКСЕЕВНА. И помнишь, на наш адрес один раз пришел штраф за какой-то скандал, который она затеяла в «Якоре»?

ВАДИМ АНТОНОВИЧ. Не помню.

ЕЛЕНА АЛЕКСЕЕВНА. Ну да, я же тебе тогда ничего не сказала.

ВАДИМ АНТОНОВИЧ. Это естественно.

ЕЛЕНА АЛЕКСЕЕВНА. Потому что эта Леля сразу же прибежала ко мне, плакала, просила прощения. Она тогда только что устроилась на работу, получила комнату, боялась, что скандал дойдет до начальства и ее уволят. А мне, мол, ничего не будет. И вот она в панике дала наш адрес. Из милиции проверили – правда, Васильева проживает. Она мне даже деньги за штраф оставила! Потом ее все равно уволили, уже за что-то другое. И она куда-то уехала.

ВАДИМ АНТОНОВИЧ. Ну, ты даешь!

ЕЛЕНА АЛЕКСЕЕВНА. И вот я думаю: если ей один раз могла прийти в голову мысль дать наш адрес, почему она не могла и в другом случае этим же воспользоваться? Чтобы ее не заставили забрать свою дочку из детдома.

ОЛЬГА. Ее никак не могли заставить. Потому что это письмо матери, которое я вам показала, оно и значит как бы официальный отказ. А как только мать отказалась от ребенка, то все заботы о нем государство уже берет на себя.

ЕЛЕНА АЛЕКСЕЕВНА. Но она могла и не знать! Когда человек что-то нарушает, он всего остерегается. Решила на всякий случай замести следы. Прости, что я так говорю. Но ведь согласитесь, такая возможность не исключена? Конечно, это только предположение.

ВАДИМ АНТОНОВИЧ. Так ты считаешь, что это и есть ее родительница? Вот эта самая Леля Васильева?

ЕЛЕНА АЛЕКСЕЕВНА. Я же говорю, это только гипотеза. Если у тебя есть другие соображения, скажи. Давайте все думать. Оля, ты как думаешь?

ОЛЬГА. Не знаю…

ВАДИМ АНТОНОВИЧ. В таком случае можно попытаться выяснить, куда она уехала.

ЕЛЕНА АЛЕКСЕЕВНА. Судя по ее характеру, она с тех пор могла двадцать раз переменить и работу, и место жительства.

ОЛЬГА. Честно говоря, не она мне нужна. Я думала, может быть, я ей нужна? Но раз нет, так нет…

Она встала.

Тогда простите за беспокойство.

ЕЛЕНА АЛЕКСЕЕВНА. Нам-то какое беспокойство. Это тебе беспокойство, ехала в такую даль.

ОЛЬГА. Сначала я должна была все уточнить, а потом уже ехать. Вот это моя оплошность.

ЕЛЕНА АЛЕКСЕЕВНА. Да, еще вот что! Такая получилась неловкость… Мы ведь твой торт-то съели… И косынку девчонки куда-то задевали… Я искала, искала, не могла найти.

ОЛЬГА. Какая чепуха, смешно. Не везти же обратно.

ЕЛЕНА АЛЕКСЕЕВНА. А что ты, собственно, всполошилась? Необязательно сразу ехать. Ты же хотела пожить, Москву посмотреть.

ОЛЬГА. Может, и поживу.

ЕЛЕНА АЛЕКСЕЕВНА. Зашла бы на занятия нашего коллектива, у нас интересный коллектив.

ВАДИМ АНТОНОВИЧ. К чему ей твоя самодеятельность.

ОЛЬГА. Нет, почему же, возможно, и зайду. Рада была с вами познакомиться.

ЕЛЕНА АЛЕКСЕЕВНА. Мы тоже.

Ольге не хотелось еще уходить. В полусвете прихожей лицо Елены Алексеевны казалось ей необыкновенно хорошим. Волосы пышные, узлом сзади. Смотрела она, правда, куда-то поверх.

ОЛЬГА. Спасибо вам большое за все.

ЕЛЕНА АЛЕКСЕЕВНА. Ладно, ладно.

Ольга ушла.

ЕЛЕНА АЛЕКСЕЕВНА. Хорошая девочка.

ВАДИМ АНТОНОВИЧ. Волевая.

ЕЛЕНА АЛЕКСЕЕВНА. Ну и что, это неплохо.

ВАДИМ АНТОНОВИЧ. Активная, активная. Из таких вырастают самые вредные бабы. Придет время – она будет тебе указывать, какие ты должна разучивать танцы, и станет обвинять тебя в беспочвенном экспериментаторстве.

ЕЛЕНА АЛЕКСЕЕВНА. Ты хороший, ты хороший, не злись.

ВАДИМ АНТОНОВИЧ. Поверь, милая, она будет именно такая. Твоя беда в том, что сначала ты всеми восторгаешься, а потом не знаешь, как от них отвязаться…

В Доме культуры занимался хореографический коллектив, пятнадцать девочек и один южно-смуглый мальчик.

Вдоль трех стен этого зала – палка, у которой они проделывают свой урок. Вдоль четвертой стены – составное зеркало.

Елена Алексеевна вела занятие.

И… раз! И… два! Первая позиция, руки и – раз! И – на эфасе! На пальчиках, остренько, как лошадки. Ножки гордые, красивые! Спинки держите. На ручку посмотрели. Коленки еще выворотней… Марина! Надо улыбаться, улыбаться надо! Головки красивые! Девочки, не халтурьте. И… сели на арабеск. Э-эх, плохо!

Ольга сидела неподалеку от нее на скамье.

ЕЛЕНА АЛЕКСЕЕВНА. Мы любим, когда кто-нибудь присутствует. Пусть учатся преодолевать стеснительность. Обрати внимание вот на эту, третью справа, Флора. Когда был фестиваль, она покорила Москву.

Флора закинула ногу на палку, внимательно глядя на себя в зеркало.

Галя, брызгая из лейки на пол, шла вдоль станка.

ЕЛЕНА АЛЕКСЕЕВНА. Почему, Галя, ты так тяжело ходишь? Десять пудов прошло.

Галя смотрела на мать, безмятежно улыбаясь.

ЕЛЕНА АЛЕКСЕЕВНА (хлопнула в ладоши). Приготовились. Стали по четыре. Флора, поменяйся, пожалуйста, с Ирой местами. Плие… Руки – это главное. Руки и глаза. Руки вздохнули! Отдаетесь нам! Арабеск, акарте назад, гран батман жете и – плие. Начали!

…Веками отлитые движения, повороты, округло плывущие руки («ручки» называют здесь), взлеты медлительных «вывернутых» ног («ножки» называют их здесь) и взлет, полет, перелет по воздуху над землей, отдельно, оторванно от земли, заодно с воздухом, почти с небом, когда «спинка» выгнута и «ручки» округлы и «ножки» словно одна продолжение другой летят, стелются параллельно далекой, забытой на пять мгновений, земле…

ЕЛЕНА АЛЕКСЕЕВНА. На Флору, на Флору смотри. У нее нет таких уж особых данных. Шаг – средний и прыжок средний. У нее душа не средняя.

Девочки отдыхали. Южный мальчик отошел в сторону, стоял, облокотясь на палку, как будто попал сюда случайно и не имел к ним никакого отношения.

ЕЛЕНА АЛЕКСЕЕВНА. Плохо, что у нас нет мальчиков. Трудно придумывать номера. Нашего Резо в школе дразнят балериной. По-моему, он ходит сюда только из-за Ани, у них, кажется, роман. Резо и Флора, приготовились. Вступление к танцу.

Пианистка заиграла вступление к танцу.

Резо, не тащи ее за руку. Не приказчик идет – интеллигент девятнадцатого века. Веди ее внимательно, восхищайся ее красотой. А ты идешь впереди, будто муж уже сорок лет, собственник. Тебе что, она не нравится? Нет, нет, она тебе не нравится. Смотри, что ты делаешь.

Елена Алексеевна изобразила, как девушка летит, волоча за собою оглядывающегося по сторонам партнера.

На нее смотри, не на меня.

РЕЗО. Я в зеркало смотрю.

ЕЛЕНА АЛЕКСЕЕВНА. Я-то воображаю, что он на меня смотрит, а он, оказывается, на себя. Так, начали. Торжественный, праздничный польский, чуть-чуть надменный танец…

Флора шла, подав руку Резо. Не шла, а гордо и счастливо ступала.

ЕЛЕНА АЛЕКСЕЕВНА. Оля, тебе не скучно?

ОЛЬГА. Что вы!

Елена Алексеевна засмеялась, отвернулась, сказала что-то девочкам, показала слегка, особенно не стараясь, новую комбинацию. Понаблюдала, что у них получается, обругала, снова засмеялась…

В сквере на скамейке сидели Резо и Аня. Обоих припорошил снег. По другую сторону дорожки сидела Галя.

АНЯ. Иди сюда!

ГАЛЯ. Чего это я буду вам мешать!

АНЯ. Резо, ну позови ее, что она там сидит.

РЕЗО. Галя, ну что ты в самом деле!

ГАЛЯ (встала, быстро подошла к ним). Атас! Вон она идет.

РЕЗО. Что она за нами таскается, честное слово.

АНЯ. Мы сами за собой ее таскаем, мать велит.

РЕЗО. Скоро уедет?

ГАЛЯ. Мы так хорошо ее развлекаем, что, боюсь, она останется здесь навсегда.

АНЯ. Одно спасает: когда она начинает выхваляться, можно отдохнуть. Ее надо только навести на тему.

РЕЗО. Хотите, я приведу ее в норму?

ГАЛЯ. Ее нельзя обижать, она сирота.

АНЯ. Главное, никуда не спрячешься, у нее нюх какой-то.

ОЛЬГА (еще издали). Это вы? А я иду и думаю: вы или не вы?

ГАЛЯ. Это мы. Как ты нас нашла?

ОЛЬГА. А я иду, иду, просто гуляю. И вдруг вижу: кто-то сидит…

ГАЛЯ. Познакомьтесь – это Реваз. Вам есть о чем побеседовать, он тоже собирается поступать в ПТУ.

ОЛЬГА. Правда?

РЕЗО. Мечтаю. Правда, еще не выбрал, в какое.

ОЛЬГА. Тут самому надо разобраться, к чему у тебя наклонность. Но в принципе – очень советую.

АНЯ. Расскажи ему про свое училище. Ты знаешь, им присвоили звание «Училище высокой культуры».

ОЛЬГА. Что там! Наше училище – вообще лауреат премии Ленинского комсомола.

ГАЛЯ. Только понимаешь, Оля, какая сложность, у него главная склонность – это литература. Он даже воплотил это в стихотворной форме. «Люблю урок литературу, она нам всем дает культуру, писателей мы узнаем и все хорошее от них берем».

ОЛЬГА. А у нас литература очень хорошо поставлена, мы же проходим все общеобразовательные предметы! За три года ты получаешь законченное среднее образование и в то же время у тебя специальность. Ты уже самостоятельный человек!

ГАЛЯ. Если бы я была самостоятельный человек, я поступила бы на курсы кройки и шитья.

АНЯ. А я бы лучше устроилась в гормясорыбторг.

РЕЗО. Тогда уж лучше в горплодоовощ.

ГАЛЯ. На худой конец, в горвторсырье.

АНЯ. Или в горснабпотребсоюз.

РЕЗО. Или в торгпосредконтору…

ОЛЬГА. А пошли вы к едрене фене.

Голос у нее сделался хриплый, блатной.

РЕЗО. Пардон?

ОЛЬГА. Отвали, моншер.

РЕЗО. Вас плохо вижу. Прием.

ОЛЬГА. Очки надень, мышь белая. Балерина из Берлина.

Елена Алексеевна возила по полу воющий пылесос и потому плохо слышала, что говорил ей муж. Пришлось выключить.

ВАДИМ АНТОНОВИЧ. Где моя рубашка, не видела?

ЕЛЕНА АЛЕКСЕЕВНА. Тебе сейчас, в эту минуту нужна рубашка?

ВАДИМ АНТОНОВИЧ. Если бы я был уверен, что к нам сегодня никто не придет…

ЕЛЕНА АЛЕКСЕЕВНА. Кто к нам сегодня придет, ты болен.

ВАДИМ АНТОНОВИЧ. Тогда я не буду одеваться. Буду жить в пижаме.

ЕЛЕНА АЛЕКСЕЕВНА. Живи в пижаме.

Позвонили в дверь.

ВАДИМ АНТОНОВИЧ. Вот она, идет.

ЕЛЕНА АЛЕКСЕЕВНА. Кто идет?

ВАДИМ АНТОНОВИЧ. Эта, твоя.

ЕЛЕНА АЛЕКСЕЕВНА. Почему она моя?

ВАДИМ АНТОНОВИЧ. Она к тебе ходит, а не ко мне. Тогда что, одеваться? Где что? Где рубашка? Рубашки нет. Где свитер?

ЕЛЕНА АЛЕКСЕЕВНА. Ничего не надо, сиди у себя. Я скажу, у тебя разболелась голова.

Вадим Антонович побрел в свою комнату.

ЕЛЕНА АЛЕКСЕЕВНА (впустила Ольгу). А где девочки?

ОЛЬГА. В кино пошли.

ЕЛЕНА АЛЕКСЕЕВНА. А ты почему не пошла?

ОЛЬГА. У них было только три билета. Но это ничего, фильм я и дома увижу, а к вам уж оттуда не доберешься.

ЕЛЕНА АЛЕКСЕЕВНА. Почему три билета? А кто третий, Резо? Я же им сказала!

ОЛЬГА. Елена Алексеевна, честно говоря, мне даже лучше посидеть с вами. Если только я вам не помешаю.

ЕЛЕНА АЛЕКСЕЕВНА. Конечно, посиди.

ОЛЬГА. Вадим Антонович дома?

ЕЛЕНА АЛЕКСЕЕВНА. Он лежит, у него голова разболелась.

ОЛЬГА. А что такое?

ЕЛЕНА АЛЕКСЕЕВНА. Ничего страшного, у него это бывает.

ОЛЬГА. Значит, мигрень.

ЕЛЕНА АЛЕКСЕЕВНА. Ему в таких случаях нужен только покой.

ОЛЬГА. Но есть простое средство! Я вас научу, и вы всегда будете им пользоваться. Это массаж. От переносицы вниз и под глазом.

Елена Алексеевна не успела остановить ее. Ольга постучала в дверь.

Вадим Антонович!

ВАДИМ АНТОНОВИЧ (болезненно). Да.

ОЛЬГА. Можно к вам?

ВАДИМ АНТОНОВИЧ. Заходи…

Ольга зашла.

Вадим Антонович в пижаме лежал на кожаном диванчике.

ОЛЬГА. У вас мигрень?

Больной смотрел на жену, которая стояла позади. Она дала глазами понять, что ничего не могла поделать.

Ольга придвинула стул к диванчику.

Закройте глаза, будем делать массаж.

ВАДИМ АНТОНОВИЧ. Зачем?..

ОЛЬГА. Я в детдоме всех лечила, даже врача. У вас с обеих сторон болит или с одной?

ВАДИМ АНТОНОВИЧ. С одной.

ОЛЬГА (растирая руки). Вам будет только приятно. (Приступив к массажу) Разговаривать не надо.

ВАДИМ АНТОНОВИЧ. Спасибо, уже прошло.

ОЛЬГА. Не могло пройти так быстро.

ВАДИМ АНТОНОВИЧ. Но я говорю, что прошло, мне же лучше знать!

ОЛЬГА. Это обманчивое впечатление.

Зазвонил телефон.

Ничего, я возьму трубку… Алло. Вадим Антоновича? Сейчас. Лежите, я вам поднесу.

ВАДИМ АНТОНОВИЧ (в отчаянии, что придется с кем-то разговаривать, но произнес приветливо и весело). Да?.. Ах это ты!

Он даже приподнялся на диване, как будто собеседник мог его видеть.

Живу ничего, живу ничего. Ты когда приехал?

ЕЛЕНА АЛЕКСЕЕВНА (приоткрыла дверь). Кто это!

ВАДИМ АНТОНОВИЧ (замахал на нее рукой, чтоб уходила). К нам-то, к нам когда? А, ну давай! Давай, ждем!

ЕЛЕНА АЛЕКСЕЕВНА. Кто, кто?

ВАДИМ АНТОНОВИЧ (опять замахал на нее рукой). Привет тебе тут!.. Да, да, и нам привет. Словом, приходи…

Он положил трубку и сказал, досадливо перекосившись:

Петр приехал.

ЕЛЕНА АЛЕКСЕЕВНА. Боже мой.

ВАДИМ АНТОНОВИЧ. Что такое? Что – боже мой?

ЕЛЕНА АЛЕКСЕЕВНА. Обед же нужно!

ВАДИМ АНТОНОВИЧ. Какой обед! Через двадцать минут он будет здесь. Да он и всего на час, от самолета до самолета.

ЕЛЕНА АЛЕКСЕЕВНА. Да ведь надо же как-то принять.

ВАДИМ АНТОНОВИЧ. Что же я должен был сказать? «Посиди в самолете, мы еще не готовы»?.. Можешь не беспокоиться, он принесет барана, разведет на кухне костер и станет делать шашлык.

ЕЛЕНА АЛЕКСЕЕВНА. Оля, пошли на кухню.

На кухне все было домашнее, уютное. Не интернатские котлы и чаны, а семейные кастрюльки и сковородки. Ольга была весело деловита – рядом с Еленой Алексеевной, вокруг Елены Алексеевны, – и все получалось у них слаженно и быстро.

ОЛЬГА. А кто придет?

ЕЛЕНА АЛЕКСЕЕВНА. Это крупный ученый, знаменитость. Они вместе учились с Вадимом Антоновичем, были друзьями. Вадим Антонович – он ведь тоже очень одаренный человек. Когда мы с ним познакомились, он был еще аспирантом, но уже тогда от него многого ждали, я имею в виду научные способности. И у него прекрасный голос, он поет! То есть пел, теперь уже перестал. Он сочинял экспромты, причем не каламбуры какие-нибудь, а настоящие стихи! Да что там…

Это была больная для нее тема.

Беда в том, что Вадим Антонович не волевой человек. Как только родились наши девочки, а я еще с утра до ночи в театре, все легло на него. Он растерялся, бросил свою диссертацию. И вот теперь, когда к нам залетает Петр, мне кажется, что Вадим Антонович немного расстра– ивается. А я чувствую себя виноватой.

ОЛЬГА. Вы-то при чем? Вы-то при чем?

ЕЛЕНА АЛЕКСЕЕВНА. Я виновата, что ему пришлось жениться на мне. И главное – две девочки, вот чего он не ожидал.

ОЛЬГА. Какая разница, ей-богу, где один, там и двое.

ЕЛЕНА АЛЕКСЕЕВНА. Где один, там и двое, где двое, там и трое, все так…

ОЛЬГА. Странно. Вы такая интересная женщина, а так унижаетесь. Что ни говорите, ваш супруг мрачный, нелюдимый человек. Вы совсем другая. Ведь я сама такая же, как и вы. Мне необходимо, чтобы вокруг были люди. Я не могу без людей. Я другой жизни не понимаю.

ЕЛЕНА АЛЕКСЕЕВНА. У тебя, наверно, в Свердловске много друзей?

ОЛЬГА. У меня со всеми хорошие отношения, я хорошо контачу. Но с кем-то дружить отдельно от всех – это я не люблю. Потому что тогда возникают секреты от других. А я за глаза ни о ком не говорю. Все равно дойдет до человека, только в искаженном виде. Я все в глаза говорю. Потому я и с вашими дочками не могу найти общий язык. Если бы нас связывала учеба или комсомольские дела – тогда все стало бы на свои места.

ЕЛЕНА АЛЕКСЕЕВНА. Кажется, мои злодейки пришли.

Вошли Аня, Галя и Реваз.

ЕЛЕНА АЛЕКСЕЕВНА. Почему вы не взяли Олю в кино? Прошу вас…

ГАЛЯ. Будет сделано.

ЕЛЕНА АЛЕКСЕЕВНА. Теперь так. Приехал Петр.

АНЯ. Приехал Петр.

ГАЛЯ. Его глаза…

АНЯ. Сияют. Лик его ужасен.

ГАЛЯ. Движенья быстры. Он прекрасен.

РЕЗО. Он весь, как божия гроза.

Теперь к приему гостя стали готовиться все члены семьи. Вадим Антонович вышел из своей комнаты уже в костюме, постоял, посмотрел и вдруг начал суетиться, бегать, поднял парусом скатерть, перестелил ее, сдвинул и снова раздвинул шторы. Жена смотрела на него с укором.

ВАДИМ АНТОНОВИЧ. Есть хочется.

ЕЛЕНА АЛЕКСЕЕВНА. Я пока могу что-нибудь тебе дать. Только не наедайся, скоро будем обедать.

Он стал шататься по комнатам, изображая предстоящий разговор.

ВАДИМ АНТОНОВИЧ. А где вам больше понравилось, Петр Никанорович? В Англии или во Франции? Но вам, наверно, надоели такие вопросы? А помните, как вы?.. А помните, как мы?.. Все помнит, подумать только! Нисколько не зазнался, просто поразительно! Смотрите, какой он скромный, смотрите, как он стесняется!

ЕЛЕНА АЛЕКСЕЕВНА. Не мешай, Вадим. Выбери себе какое-нибудь место и посиди спокойно.

Вадим Антонович подчинился, выбрал стул в углу комнаты и продолжал, обращаясь уже к одной Ольге.

ВАДИМ АНТОНОВИЧ. А помните, Петр Никанорович, как вы забегали сюда пообедать, в таком вот пальтишке, а вот у этого окна вам ставили раскладушку, она так и называлась: Петина раскладушка. Запомни, Оля, эти слова и потом проверь. Запомнишь?

Зазвонил телефон.

Иногда хочется подключить к телефону пленку с записью: «Вадим Антонович просит считать его несуществующим».

ЕЛЕНА АЛЕКСЕЕВНА. Подойди же!

ВАДИМ АНТОНОВИЧ. Сейчас он перестанет.

Но звонки продолжались.

Иду, иду. Вот я уже беру трубку, вот я уже улыбаюсь, черт побери! (В трубку.) Слушаю вас… Петя? Лена, это Петр! Так мы ждем! Что?.. Лена, он не может!

ЕЛЕНА АЛЕКСЕЕВНА. Как не может! Спроси почему.

ВАДИМ АНТОНОВИЧ. Лена спрашивает почему! То есть это мы спрашиваем почему!.. У него конференция: это постоянно с ним происходит.

ЕЛЕНА АЛЕКСЕЕВНА. Скажи, пусть хоть покажется.

ВАДИМ АНТОНОВИЧ. Петр, ты хоть покажись! Все хотят тебя видеть!.. Говорит, не может.

ЕЛЕНА АЛЕКСЕЕВНА. Какая досада!

ВАДИМ АНТОНОВИЧ. Какая досада! Ну что делать – беги. (Лене.) Он бежит. (Положил трубку.) Кто же будет есть мамонта!

ЕЛЕНА АЛЕКСЕЕВНА. Ты нехорошо говорил с ним. То, что вы друзья, еще не дает тебе права…

ВАДИМ АНТОНОВИЧ. Да, начинаешь понимать, как это важно: уменье все делать вовремя.

ЕЛЕНА АЛЕКСЕЕВНА. Что ты имеешь в виду?

ВАДИМ АНТОНОВИЧ. Я никогда не умел вовремя улыбнуться, отпустить невольный комплимент… Ведь впоследствии, через какое-то время, необходимость в этом отпала бы. Но зато тебя уже все уважают. И улыбаются уже тебе…

ЕЛЕНА. Господь с тобой! Ты считаешь, что это Петр улыбался?

ВАДИМ АНТОНОВИЧ. А может, как-нибудь ненароком и улыбнулся? А? Незаметно для себя?

ОЛЬГА. Известных людей легко критиковать. Всем почему-то хочется выискивать недостатки. Отсюда и анекдоты. Хотя вообще-то я люблю анекдоты. Например, пьесу «Горе от ума» народ растаскал на анекдоты.

ГАЛЯ. На пословицы.

ЕЛЕНА АЛЕКСЕЕВНА. Она оговорилась.

ОЛЬГА. Я что-то не так сказала?

АНЯ. Все так.

ВАДИМ АНТОНОВИЧ. Ну кто же в этом городе достоин съесть этого мамонта?

ОЛЬГА. Может, позвать кого-нибудь в гости?

РЕЗО. Можно позвать девочек.

ОЛЬГА. А тебе только девочек. Елена Алексеевна, интересно, почему грузины…

ЕЛЕНА АЛЕКСЕЕВНА. Остановись. Была не была, звоните девочкам.

ВАДИМ АНТОНОВИЧ. Вы считаете, что девочки достойны?

ОЛЬГА. Девочки неплохие.

ВАДИМ АНТОНОВИЧ. Звонить буду я. Легче жить надо, товарищи, легче.

Пошли звонить в прихожую. Елена Алексеевна и Ольга остались.

ОЛЬГА. Нет, Вадим Антонович тоже неплохой человек. Непьющий, нескандальный.

Хореографические девочки сидели вокруг стола тихие, пряменькие и по глоточку отпивали из рюмок, по кусочку брали из тарелок.

ЕЛЕНА АЛЕКСЕЕВНА. Катя, Вера, Аня, Галя, Флора пьют только лимонад. Остальным можно немножко вина.

Вошел Вадим Антонович, приодетый, веселый.

Салют.

Сел рядом с женой, быстро разлил, выпили вдвоем.

ЕЛЕНА АЛЕКСЕЕВНА. Надо хотя бы раз в полгода вот так собираться. Кто никогда не веселится, тот обкрадывает себя.

ВАДИМ АНТОНОВИЧ. Внимание! Мамонт остается на столе – небольшой танцевальный антракт!

Он пригласил Елену Алексеевну, стал танцевать с нею современное, да так лихо, будто он прошел у нее балетный тренинг. За ними поднялись и девочки. Только Резо и Флора остались за столом, у них свой неслышный разговор.

ВАДИМ АНТОНОВИЧ (подражая жене, восклицал). Спинки держите! Улыбаться, улыбаться! Головки красивые, девочки, не халтурьте! Гран батман жете и плие!

ЕЛЕНА АЛЕКСЕЕВНА. Вот сейчас ты хороший. Запомни, какой ты сейчас, и постарайся таким быть всегда.

Ольга перенесла свой стул к двери в прихожую и села там, чтобы никому не мешать.

Но Елена Алексеевна и здесь углядела ее и сказала укоризненно:

Оля!

Ольга замотала головой, что ей, мол, очень хорошо и не скучно и все в порядке. Елена Алексеевна подтолкнула к ней мужа.

ВАДИМ АНТОНОВИЧ. Приглашаю.

Вадим Антонович стоял перед нею, ухмыляясь, как гуттаперчевый клоун, от уха до уха.

ОЛЬГА. Я не умею так!

ВАДИМ АНТОНОВИЧ. А мы будем так, как вы.

С ней Вадим Антонович плясал еще потешнее – делал вид, что швыряет через плечо один ботинок, потом другой ботинок, потом пиджак…

Галя и Аня, обе хмурые, вышли в прихожую и там о чем-то совещались.

Резо сидел рядом с Флорой. Оба были прижаты столом к стенке и выбираться оттуда не собирались.

Вадим Антонович проводил Ольгу к столу, усадил.

ОЛЬГА. Вы развеселились.

ВАДИМ АНТОНОВИЧ. Потому что я понял, в чем главная беда человечества. В пожизненной конкуренции. В детские годы – кто выше подпрыгнет, кто быстрее добежит. Потом – конкуренция по поводу служебных успехов и жизненных благ, то есть опять-таки кто выше подпрыгнет… Нет! Отметаю своды правил, условий и другой муры. На этом точку я поставил и с богом вышел из игры. Кто хочет – ловит, салит, тащит, кто хочет – бьется в стенку лбом. Отныне скромный и молчащий, поставил точку я на том.

ОЛЬГА. Елена Алексеевна говорит, что вы целиком зависите от своих настроений.

ВАДИМ АНТОНОВИЧ. Это она тебе говорила?

ОЛЬГА. Мне, а что?

ВАДИМ АНТОНОВИЧ. По какому же поводу? У вас был обо мне разговор?

ОЛЬГА. Был, а что?

ВАДИМ АНТОНОВИЧ. Что же она еще говорила?

ОЛЬГА. Зачем вы ставите меня в трудное положение, это говорилось не для передачи.

ВАДИМ АНТОНОВИЧ. Не хочешь, я у нее спрошу.

ОЛЬГА. Вот этого не надо делать. Получается, что она говорила мне, а я разболтала.

ВАДИМ АНТОНОВИЧ. А ты и так уже разболтала.

ОЛЬГА. Что вы как маленький, ей-богу! Девчонки так выясняют, кто о ком что говорил.

ВАДИМ АНТОНОВИЧ. Но это моя жена. Интересно же мне знать, что обо мне говорит моя собственная жена.

ОЛЬГА. Ничего плохого о вас не говорилось, даю вам слово.

ВАДИМ АНТОНОВИЧ. А если плохого не говорилось, почему ты скрываешь?

ОЛЬГА. Я не скрываю, а просто неудобно.

ВАДИМ АНТОНОВИЧ. Тогда я все-таки спрошу у Елены Алексеевны.

ОЛЬГА. Ну, хорошо. Только дайте слово, что будете молчать.

ВАДИМ АНТОНОВИЧ. Даю слово.

ОЛЬГА. Ну, она, например, говорила, из-за чего у вас подавленное состояние. Из-за того, что вы не добились больших успехов в жизни, а другие добились.

ВАДИМ АНТОНОВИЧ. Что же, она права.

ОЛЬГА. Вот видите? Она вас понимает, она болеет за вас, разве это плохо? Я, кстати, тоже считаю, что это не причина для переживаний. Есть люди более способные, более удачливые, а есть менее.

ВАДИМ АНТОНОВИЧ. Значит, я менее.

ОЛЬГА. В каком-то смысле да.

ВАДИМ АНТОНОВИЧ. И это тебе говорила Елена Алексеевна?

ОЛЬГА. Это любой скажет. Даже у нас в училище. Надо знать, от кого можно требовать большего, а кого надо похвалить и за тройку. Зависть – это самое страшное чувство. Всегда найдется кому завидовать. Ну вот, я вижу, у вас опять испортилось настроение.

Вадим Антонович пошел в прихожую, стал одеваться.

Куда! У вас же гости!

ВАДИМ АНТОНОВИЧ. Не у меня гости, а у вас гости.

ОЛЬГА. Да вы и нездоровы, для вас теперь самое опасное – холодный воздух. Елена Алексеевна!.. Я скажу, что вы уходите.

ВАДИМ АНТОНОВИЧ. Отстань.

Ушел.

ОЛЬГА. Елена Алексеевна! Ваш муж куда-то ушел.

ЕЛЕНА АЛЕКСЕЕВНА. Куда ушел! У него же горло, на улице мороз! Что произошло?..

ОЛЬГА. Я не знаю.

ЕЛЕНА АЛЕКСЕЕВНА. О чем вы с ним там говорили?

ОЛЬГА. Мы о вас говорили, о том, как вы его понимаете, как за него болеете…

ЕЛЕНА АЛЕКСЕЕВНА. За что я болею?

ОЛЬГА. За то, что он не добился успехов в жизни. Ничего плохого я не сказала.

ЕЛЕНА АЛЕКСЕЕВНА. Зачем ты вообще об этом говорила?

ОЛЬГА. Просто зашел разговор.

ЕЛЕНА АЛЕКСЕЕВНА. Как он зашел? Почему он вдруг мог зайти? Кто тебя просил обсуждать эти вопросы! Кто тебя уполномочил!..

Елена Алексеевна накинула пальто, схватила платок и отправилась искать мужа.

Проигрыватель замолк.

ОЛЬГА (стоит перед Резо и Флорой). Что же вы не танцуете?

ФЛОРА. А?..

РЕЗО. А что?

ОЛЬГА. Я говорю, все танцуют, а вы сидите.

ФЛОРА. Правда. Сидим, сидим…

Девушка поспешно встала. Но Резо за руку усадил ее на место и уставился на Ольгу.

РЕЗО. А кто танцует? Никто не танцует.

Ольга оглянулась: правда, никто не танцевал.

РЕЗО. Что дальше?

ФЛОРА. Не надо.

ОЛЬГА. А ты, Резо, ничего не понимаешь. Какой хороший.

РЕЗО. Что ты все хлопочешь? Я с тобой не знаком. Я видел тебя один раз в жизни. Что тебе от меня надо?

ОЛЬГА. Ладно, не злись. Тебе не идет, когда ты злишься.

РЕЗО. Ну, ты дождешься. (Ушел.)

Галя и Аня заговорили шепотом, быстро-быстро. Галя настаивала, Аня возражала. Потом вдруг, обе сразу, – тоже на улицу.

ОЛЬГА. Теперь, наверно, я за хозяйку? Ну что же, ничего страшного, вечер продолжается. Все за стол, пока пирог не остыл.

Девочки сели за стол.

Но у нас такое правило: никто ни за кем не ухаживает. Каждый берет сам себе.

Девочки брали пирог, молча ели, запивая из рюмочек кому можно – вино, кому нельзя – лимонад.

Но вдруг, сразу все, непонятным способом договорившись, одновременно встали.

– Спасибо.

– Спасибо, мы пошли.

ОЛЬГА. Почему? Вы уйдете, а они вернутся. И никого нету. Неудобно же!

– Нам пора.

Возникла небольшая толкотня, но оделись быстро.

– До свидания…

– До свидания…

Ольга постояла, не зная, что делать дальше. Принялась убирать со стола. Странно было одной в чужом доме заниматься хозяйством. Стулья стояли как попало, стол прижат к стене. Разгром.

Вернулась Елена Алексеевна.

ЕЛЕНА АЛЕКСЕЕВНА. Где все?

ОЛЬГА. Ушли.

ЕЛЕНА АЛЕКСЕЕВНА. Что так быстро?

ОЛЬГА. Резо на меня обиделся. Тогда за ним Аня с Галей ушли. А тогда и все остальные ушли.

ЕЛЕНА АЛЕКСЕЕВНА. За что он на тебя обиделся?

ОЛЬГА. Не знаю.

ЕЛЕНА АЛЕКСЕЕВНА. А почему Аня с Галей ушли?

ОЛЬГА. Они, по-моему, за Резо обиделись.

ЕЛЕНА АЛЕКСЕЕВНА. Ну и размах у тебя.

ОЛЬГА. Когда вы ушли, я растерялась и, может быть, сказала что-нибудь лишнее.

ЕЛЕНА АЛЕКСЕЕВНА. Что именно?

ОЛЬГА. Не знаю. Что-нибудь могла и допустить.

ЕЛЕНА АЛЕКСЕЕВНА. Припомни, пожалуйста.

ОЛЬГА. Резо сидел рядом с Флорой, вот здесь за столом. Я спросила, почему они не танцуют. Я сначала даже не поняла, на что он разозлился. Но когда поняла, то и сама разозлилась. Вчера с одной, сегодня с другой…

Ольга сказала это только для того, чтобы Елена Алексеевна простила ее и пошутила в ответ. Но та молчала. Тогда она поняла, что на самом деле пора отсюда уезжать. И сказала уже серьезно, деловито:

Я, пожалуй, завтра уеду.

ЕЛЕНА АЛЕКСЕЕВНА. Что же, наверно, пора. У тебя там свои дела…

ОЛЬГА. Да и вообще уже поздно, не буду больше вас утруждать.

ЕЛЕНА АЛЕКСЕЕВНА. Куда?

ОЛЬГА. На вокзал. Переночую в комнате отдыха, а утром домой.

ЕЛЕНА АЛЕКСЕЕВНА. А места есть?

ОЛЬГА. Неужели вы думаете, что я останусь на улице? Плохо же вы меня знаете.

ЕЛЕНА АЛЕКСЕЕВНА. Переночуешь у нас.

ОЛЬГА. Ни за что.

Она лежала на раскладушке, закрыв глаза. Но не спала и потому слышала шепоты Гали и Ани.

ГАЛЯ. Как ты думаешь, она идейная или глупая?

АНЯ. По-моему, и то и другое.

ОЛЬГА. Спокойной ночи.

АНЯ. А Флорка. Ну, тихая.

ГАЛЯ. Резо тоже хорош.

Стараясь не скрипеть сеткой кровати, Галя встала и принялась изображать Резо. Тогда Аня тоже поднялась и стала изображать Флору.

Ужимки их превратились в потешный танец. Этот танец понравился Ольге. Она вскочила с раскладушки и принялась плясать вместе с ними что-то свое, полугородское, полудеревенское.

Сестры остановились, снова улеглись.

ОЛЬГА. Девки! Хорошо же! Попляшем! Я за парня могу. Я в самодеятельности всегда за парня плясала!

Галя. Ну, ты за парня и высказаться можешь, слышали.

ОЛЬГА. А пошли вы…

ГАЛЯ. Вот-вот.

Родители стояли в дверях.

ЕЛЕНА АЛЕКСЕЕВНА. Что такое? Девочки! Да и ты, Ольга…

АНЯ. Это наши дела, мама, все в порядке.

ЕЛЕНА АЛЕКСЕЕВНА (увела мужа). По правде говоря, устала я от нее. Боюсь волевых людей. Представь, вырастет…

ВАДИМ АНТОНОВИЧ (обнял, для нее неожиданно). Хорошая. Хорошая. Такая умная. Такая цельная, гармоничная натура. Рабочая лошадка моя, таскает, готовит, стирает, моет, утешает, прощает, таскает, готовит, терпит… Тогда, раз уж все равно не спим, послушай сочинение…

Жена моя! Мой друг! Такие

слова испошлены вконец.

Как тот, кто их сказал впервые,

хочу сказать: союз сердец.

Союз двух душ. Моя опора.

Учитель мой в годину бед.

Жизнь закругляется. И скоро,

возможно, я. И ты вослед.

Жена моя, там встречи нет…

ЕЛЕНА АЛЕКСЕЕВНА (засмеялась). Но зачем же так мрачно-то, под конец! Вадя! Так хорошо начал…

Утром Ольга стояла над Аниной кроватью, не зная, будить ли ее, чтобы попрощаться. Решила разбудить.

ОЛЬГА. Аня!

АНЯ. Что…

ОЛЬГА. Я уезжаю.

АНЯ. Куда?

ОЛЬГА. Куда, домой.

АНЯ. Ну да, ты домой уезжаешь. Который час?

ОЛЬГА. Полседьмого. Я бы не стала тебя будить, но скорей всего я больше сюда не приеду, хотела попрощаться.

АНЯ. Ну что же, счастливого пути… А Галю ты разбудила?

ОЛЬГА. Может быть, ты ей передашь? А то я не знаю, удобно ли.

АНЯ. Удобно, удобно, иначе она обидится.

Ольга стала будить Галю.

ОЛЬГА. Галя, прости, но я уезжаю. Я не стала бы тебя будить, но мы, наверно, больше не увидимся…

ГАЛЯ. Мы ведь уже попрощались вчера! Который час?

ОЛЬГА. Полседьмого.

ГАЛЯ. Боже мой!

ОЛЬГА. Я не хотела уезжать, чтобы осталось что-то недосказанное. Наверно, я надоела вам. Тогда простите.

ГАЛЯ. Простили, простили. До свиданья, пиши, я сплю.

Едва Ольга приоткрыла дверь в комнату Вадима Антоновича, он вздрогнул, застонал и проснулся.

ВАДИМ АНТОНОВИЧ. Что случилось?

ОЛЬГА. Вадим Антонович, я уезжаю.

Он пошарил на столике часы, посмотрел.

ВАДИМ АНТОНОВИЧ. Заснул в три часа. Где Елена Алексеевна?

ОЛЬГА. Она одевается.

ВАДИМ АНТОНОВИЧ. Зачем?

ОЛЬГА. Хочет меня проводить.

ВАДИМ АНТОНОВИЧ. Куда?

ОЛЬГА. Я ей говорила, что не надо.

ВАДИМ АНТОНОВИЧ. В аэропорт ходит автобус, зачем провожать?

ОЛЬГА. Не знаю, она хочет.

ВАДИМ АНТОНОВИЧ. С ума все посходили.

ОЛЬГА. Вадим Антонович, я хотела попросить прощения за беспокойство.

ВАДИМ АНТОНОВИЧ. Все посходили с ума.

Ольга. Я не хочу, чтобы вы обо мне вспоминали плохо.

ВАДИМ АНТОНОВИЧ. Да, да. Конечно, какой разговор. Спал три с половиной часа. Как все это изматывает. Лена!

ОЛЬГА. Не надо, Вадим Антонович, не ругайте ее.

ВАДИМ АНТОНОВИЧ. Совершенно выбит из колеи. Отупел. Лена! Где она там?

Ольга шла по темной еще улице. Проговорила печальное, поэтическое:

Мальчик куда-то шагает по снежному полю…

Подумала, сказала иначе:

Мальчик в ушанке по снежному полю шагает…

Захотелось еще поэтичней:

Мальчик по снежному полю шагает печально…

Ее слушали сотрудники детского дома, кто не был занят с детьми.

ОЛЬГА. Очень привлекательная женщина, имею в виду внешность. Белокурая, с карими глазами.

ВОСПИТАТЕЛЬНИЦА. Очень привлекательная. И как же она объясняет?

ОЛЬГА (не обратив внимания на иронию). Как она объясняет. Все и просто и сложно. Тогда она училась в балетном училище. И там она полюбила своего соученика. Совсем еще молоденькая, семнадцать лет. Но когда у нее родился ребенок, это была я, – отец оказался трусливым человеком. Что ей оставалось делать? Пришлось бросить училище и отдать меня в Дом младенца. Но учтите, что сама она, чтобы все время находиться рядом, устроилась туда же санитаркой.

ВОСПИТАТЕЛЬНИЦА. Почему же сбежала?

ПОВАРИХА. Ты слушай, Наташа. Слушай!

Мало кто так жаждет легенд, как воспитательницы и няньки детских домов. Необыкновенные усыновления, неожиданно найденные родители, раскаяние матерей…

ОЛЬГА. А дальше – что. В нее влюбляется молодой аспирант. Познакомились случайно, в компании. Человек бесхарактерный, не приспособленный к жизни. Но она ответила на его чувство. И тут – да, совершила ошибку, не решилась сразу сказать, что у нее есть ребенок. Откладывает разговор со дня на день, со дня на день, а тем временем аспирант уезжает в Москву. Что делать молодой женщине? Она бросает Дом младенца и едет за ним. Рассчитывает там, на месте, во всем признаться и тогда уже взять ребенка к себе. Но не тут-то было. Вдруг у нее рождается еще дочка.

ВОСПИТАТЕЛЬНИЦА. Вдруг.

На это общественность откликнулась еще более сурово.

ПОВАРИХА. Не придирайся к словам.

СТАРШАЯ ВОСПИТАТЕЛЬНИЦА. Ты дежуришь? Иди дежурь.

НЯНЬКА. Молодая еще судить.

ОЛЬГА. Правда, хотите – слушайте, хотите – не слушайте. Итак, муж, я уже сказала, человек безвольный, легко падает духом. Конечно, ребенок осложнил ему жизнь. И главное, его диссертация. Перед мамой встал вопрос: что же, повесить ему на шею еще одного ребенка? Таким образом, признаться стало еще труднее.

СТАРШАЯ ВОСПИТАТЕЛЬНИЦА. У нее и в письме было, что муж – тяжелый человек.

ОЛЬГА. Это правда, он нервный, к нему надо привыкнуть. Но он имеет на это право. Теперь это крупнейший ученый, все время научные эксперименты, которые, конечно, требуют напряжения. Мировая известность тоже накладывает ответственность. Непрерывно летает, сегодня в Ташкент, завтра где-нибудь в Париже… И в то же время – совсем простой, что его отличает – это скромность. Но вот вдруг у него рождается еще одна дочка, вторая. Причем обе очень способные девочки.

ВОСПИТАТЕЛЬНИЦА. Ну, а сейчас-то она хотя бы ему призналась?

ОЛЬГА. Сейчас? (Она не была готова к этому вопросу и несколько сбилась.) Сейчас-то, конечно, призналась.

ВОСПИТАТЕЛЬНИЦА. И что он?

ОЛЬГА. Против всех ожиданий, отнесся прекрасно. Даже ругал ее, что молчала до сих пор.

ПОВАРИХА. Шестнадцать лет промолчала! Волевая женщина.

ОЛЬГА. Конечно, трудно. Ей надо было сознаться уже не только в том, что у нее растет дочь, но еще и в том, что она столько лет скрывала!

ВОСПИТАТЕЛЬНИЦА. А если бы ты сейчас к ней не поехала? Значит, так все и осталось бы? Сама она так и не собиралась тебя разыскивать.

Нет, эту историю не должно дискредитировать. И общественность возмутилась.

НЯНЬКА. Что ты привязалась? Ведь кончилось хорошо.

СТАРШАЯ ВОСПИТАТЕЛЬНИЦА. Будем гадать: искала бы, не искала бы. Ведь она ее приняла?

ОЛЬГА. И еще как! Вхожу в квартиру, спрашиваю: «Мне Елену Алексеевну». Это, говорит, я. Сразу в прихожей начинаю рассказывать, в чем дело. Но только успела начать – она в слезы. Она стоит плачет, и я стою плачу.

ВОСПИТАТЕЛЬНИЦА. Теперь что же и не поплакать. Взрослая дочь, сама зарабатывает.

НЯНЬКА. Зачем дочь восстанавливать против матери? Кому это на пользу?

ВОСПИТАТЕЛЬНИЦА. Я не восстанавливаю, но она должна учитывать все.

ПОВАРИХА. Честно говоря, я не верила, что так удачно получится. Редкий случай, чтобы человек с годами изменился к лучшему.

ОЛЬГА. А почему вы думаете, что она изменилась? Если хотите знать, именно плохие люди не делают ошибок в жизни. Они все прикинут. А хороший человек – вот он-то и может совершить ошибку. Нет, как любят судить! Хотя еще неизвестно, как они сами поступили бы в таком положении. И чего ей это стоило – только я знаю. И какие у нее были трудности в жизни. И она через все это прошла.

ПОВАРИХА. Работа какая-то странная. Ведет кружок, и все?

ОЛЬГА. Не кружок, а коллектив. Хотя она могла бы работать и в театре. Но она не хочет, потому что любит свою работу, любит своих учениц, хочет весь свой опыт передать им. Разве плохо? И дома жизнь идет интересно… Все время гости, встречи с интересными людьми, взаимные сюрпризы. И зачинщик всего этого – мама.

ПОВАРИХА. Ты ее так и звала – мама?

ОЛЬГА. Сначала звала Елена Алексеевна, потом она говорит: «Если можешь, зови меня, пожалуйста, мама». Но я так до конца и путалась. То Елена Алексеевна, то мама.

НЯНЬКА. Как же ты теперь? Она там, а ты здесь.

ОЛЬГА. Летом опять съезжу. А кончу училище – сразу к ним. Уже навсегда.

В директорской комнате было тихо. История выдержала испытание. В детском доме одним преданием стало больше.

Ольга с подругой стояла в вестибюле общежития.

ОЛЬГА. Сначала я просто так сказала, не знаю почему. Потом смотрю – все только этого и ждут: как я ее нашла, как я ее полюбила, как она меня полюбила…

ПОДРУГА. В общем, завралась.

ОЛЬГА. Теперь возникает такая проблема: раз я ее нашла, значит, я должна ехать к ней. Как же это – нашла и вдруг не поеду. Как будто все обязательно живут с матерями.

ПОДРУГА. Есть наоборот, хотят отделиться… Скажи, что привыкла жить свободно, хочешь жить одна.

ОЛЬГА. Но она и правда женщина необыкновенная, это объективно. Разве только родственников можно любить? Прежде всего она всегда хочет помочь людям в беде. К ней со всего дома приходят дети, и она им объясняет непонятное. Хотела подарить мне платье, но я не согласилась.

Она протянула руку к своей ячейке в стенном ящике для писем, достала конверт.

Вот как раз письмо от нее.

ПОДРУГА. Читай, читай, я пойду.

Подруга ушла.

Ольга разорвала конверт, достала письмо. От волнения запинаясь, стала читать: «Дорогая Ольга! Спасибо за письмо и фотографии. У нас есть для тебя новости. Вадим Антонович все-таки сумел кое-что для тебя выяснить. Васильева Елена Александровна, которая работала у нас медсестрой, живет в городе Торопец Калининской области. Работает в городской больнице. Судя по всему, это и есть твоя мама. Мы решили, что ты должна это знать, хотя сведения о ней не слишком обнадеживают. У нее есть слабость. Ты, наверно, догадываешься, какая. Она злоупотребляет спиртными напитками. Не знаю, что тебе посоветовать…»

Ольга стояла на вокзальном перроне в маленькой очереди у вагона. В одной руке она держала чемодан, в другой – коробку с тортом.

Осенний марафон

– А что природа делает без нас? Вопрос.

Бузыкин диктовал. Алла стучала на машинке с профессиональной быстротой.

– Кому тогда блистает снежный наст? Вопрос.

Кого пугает оголтелый гром? Вопрос.

Кого кромешно угнетает туча? Вопрос.

Зачем воде качать пустой паром,

И падать для чего звезде падучей?

Ни для чего? На всякий случай?..

Алла смотрела на него.

– Что ты? – спросил Бузыкин.

– Как бы я хотела, чтобы у нас был ребеночек! – сказала она.

– Зачем?

– Он был бы такой же талантливый, как ты…

– Это не я талантливый, это они. А я только перевожу.

– Он бы тебя веселил, мы бы вместе тебя ждали…

– Алла, я свою жизнь переменить не могу.

– И не надо. Тебя это не будет касаться.

– Нет, Алла. Нет и нет.

У нее были на редкость крупные глаза. Они придавали ее облику трагическую миловидность.

По двору среди недавно поставленных домов и недавно посаженных деревьев шел человек с яркой спортивной сумкой. То, что он иностранец, чувствовалось, даже когда он молчал.

Бузыкин в трикотажном тренировочном костюме дремал, сидя на стуле.

Звякнул дверной колокольчик. Бузыкин открыл дверь, радушно улыбаясь. Иностранец сиял утренней свежестью.

– Монин!

– Монин! – бодро откликнулся Бузыкин.

– Вы готов?

– Готов! Секундочку, доложусь жене.

Заглянул к Нине. Она была еще в постели.

– Нина, мы побежали.

– Господи, когда это кончится! Полчаса могла еще поспать.

Они бежали по улице. Бузыкин вслед за Биллом. Тот громко бросал советы через плечо, что привлекало внимание прохожих.

– Ту степс ин! Фор степс аут!

Бузыкин чувствовал себя неловко. Кроме того, ему хотелось спать. Кроме того, в его жизни сейчас было столько неприятностей, что обретение спортивной формы ничего не решало.

Из машбюро, где рабочий день еще не начался, Алла набрала телефонный номер. Нина сняла трубку.

– Алло!.. Слушаю. Ну что вы там молчите и дышите? Мяукнули хотя бы.

Положила трубку, сказала Бузыкину:

– В следующий раз бери трубку сам.

Бузыкин, Билл и Нина пили чай.

БИЛЛ. Это как называется?

НИНА (лучезарно улыбаясь). Хворост.

БУЗЫКИН (радостно улыбаясь). Хво-рост.

БИЛЛ. Очень вкусно.

БУЗЫКИН. Нина прекрасная кулинарка.

НИНА. Не напрягайся, дорогой.

БИЛЛ. Простите, очень быстро, плохо понимаю.

НИНА (улыбаясь). Это я не вам.

БУЗЫКИН (улыбаясь). Это она мне… Билл, рассудите, почему, если кто-то где-то молчит и дышит, то это звонят именно мне?

БИЛЛ. Простите, как?

БУЗЫКИН. Я говорю…

НИНА. Может быть, мы без Билла разберемся?

БИЛЛ. Простите?

БУЗЫКИН. Это она мне.

НИНА. Это я ему.

Трудно выяснить отношения такого рода в присутствии иностранного гостя. Он может не так истолковать, сделать неверные выводы, увезти с собою за рубеж ложное впечатление.

Снова зазвонил телефон. Нина поставила аппарат перед мужем.

БУЗЫКИН. Да?..

Это была Варвара Никитична.

Бузыкин, срочно звони Алле. Она у себя в машбюро.

БУЗЫКИН. К сожалению, сейчас не могу. Загружен работой.

ВАРВАРА. Слушай, Бузыкин, не валяй дурака. Ты у нее какую-то рукопись забыл. Она пыталась тебе об этом сообщить, твоя Нинка ее обхамила. Так что давай успокаивай.

БУЗЫКИН. К сожалению, сейчас очень загружен работой.

ВАРВАРА. Ясно. Нинка там рядом. Ладно, я ей сама позвоню.

БУЗЫКИН. Вот это не надо.

ВАРВАРА. Надо. Пока.

Бузыкин положил трубку.

– Веригин звонил из издательства… – обратился к Флетчеру: – Все торопят, торопят. У вас в Англии тоже так?

БИЛЛ. Тоже так, да.

НИНА. А тебе не показалось, что у него женский голос?

БУЗЫКИН. У кого?

НИНА. У Веригина.

Взгляд жены сделал его прозрачным.

БУЗЫКИН. Он через секретаря разговаривал. Через секретаршу…

БИЛЛ. Очень вкусно. Это как называется?

НИНА. Хворост. Извините, мне пора.

Вышла в прихожую.

БИЛЛ (тихо). Немножко сердится?.. Может быть, я лучше уйду? Или лучше остаюсь? Будет меньше скандал?

БУЗЫКИН. Плохо себя чувствует.

Нина показалась в пальто, весело улыбаясь.

Мне пора на работу, Билл! Дальше вас будет развлекать Андрей.

БУЗЫКИН. Нина, если что-нибудь надо купить, скажи. У меня после института будет время.

НИНА. Купи цветы. Секретарше.

Ушла.

БУЗЫКИН. Пошла на работу.

БИЛЛ. Может быть, у вас тоже есть дела? Может быть, я отнимаю время?

Бузыкин посмотрел на часы.

Немного времени есть.

Взял с полки иноземную папку, раскрыл.

Я прочитал. В принципе все правильно. Но русское просторечие лучше бы переводить также просторечием. Вот, скажем, здесь у Достоевского: «Да за кого ты себя почитаешь, облизьяна зеленая». У вас «грин манки» – обезьяна. Здесь «облизьяна» – сленг.

Снова зазвонил телефон.

Прошу прощения. (Снял трубку.) Слушаю вас.

Это опять была Варвара.

Бузыкин, она ненормальная.

БУЗЫКИН. Кто?

ВАРВАРА. Наша Аллочка. Я ей сейчас попыталась все объяснить, причем очень деликатно. А она велела тебе передать, чтобы ты к ней больше не приходил. Бузыкин, что делать? Может, мне к ней подскочить?

БУЗЫКИН. Ни в коем случае. И вообще, кто тебя просил вмешиваться!

ВАРВАРА. Ну, братцы, вы мне надоели. Я всю ночь работала, я хочу спать. Пока.

БИЛЛ. Я думал, «облизьяна» – это неправильная печать.

БУЗЫКИН. Нет, это правильная печать.

В его наручных часах заверещал звоночек.

Извините, Билл, мне пора в институт.

БИЛЛ. Все. Я вас больше не задерживаю. Только еще один маленький вопрос.

Снова стал листать рукопись.

Сейчас найду…

Бузыкин бежал по улице. Короткими перебежками, чтобы не бросалась в глаза его унизительная поспешность.

Свернул в институтский двор.

Устремился вверх по лестнице. Но в коридоре остановился. Навстречу ему шел Шершавников. Добродушный, непринужденный, простой.

Бузыкин свернул в первую попавшуюся дверь. Это была читальня. Там занимался его приятель Евдокимов. Бузыкин прильнул к дверной щели.

– Что там? – спросил Евдокимов.

– Шершавников.

– Ну и что?

– Не хочу подавать руки этой скотине.

– А что случилось?

– Знаешь, что он сделал? Он Лобанова завалил, Куликова протолкнул, и тем самым Васильков стал замзав кафедрой.

Тут он отпрянул от двери.

В читальню вошел Шершавников.

– Здравствуйте, – сказал он.

– Добрый день, Владимир Николаич, – ответил Евдокимов.

Шершавников протянул руку Бузыкину. Тот уставился на протянутую руку оцепенело.

– Здорово, Бузыкин! – окликнул его Шершавников.

Он так приветлив, обаятелен и открыт, что не подать ему руки невозможно.

Рукопожатие было крепким.

Наконец он смог дозвониться на работу к Алле.

– Это машбюро? – кричал в трубку Бузыкин. – Мне Аллу, пожалуйста!

В машбюро звякали каретки, стучали клавиши машинок. Девушка в пулеметном их клекоте кричала в ответ:

– А ее нет! Ей плохо стало, ее с работы отпустили!

Алла лежала на тахте. Она была бледна и непричесана.

БУЗЫКИН. Что с тобой? Что случилось?

АЛЛА. Ничего особенного, просто сердце закололо.

БУЗЫКИН. Надо же к врачу!

АЛЛА. Была.

БУЗЫКИН. Что он сказал?

АЛЛА. Сказал – полежать.

БУЗЫКИН. Что тебе наговорила Варвара?

АЛЛА. Ничего нового. Что у вас дружная семья, что вы живете душа в душу сто пятьдесят лет, что ты не хочешь ее расстраивать… Я и сама все прекрасно знаю. Но когда говорит чужой человек – это страшно. Ты-то веришь, что мне от тебя ничего не нужно? Только бы видеть тебя иногда.

БУЗЫКИН. Нашла кого слушать! Надо было трубку бросить.

АЛЛА. Ну да! Она говорит, говорит, а меня всю колотит, и вот до сих пор.

Алла не хотела обвинять в чем-либо Бузыкина. Но не собиралась и скрывать свои обиды. И Бузыкин чувствовал себя виноватым.

Он присел на стул возле Аллы в позе лечащего врача. Но тут в его часах задребезжал звоночек.

АЛЛА (слабо усмехнулась). Домой пора?

БУЗЫКИН. Да нет же, дела. В издательство вызывают, Веригин. Я сбегаю! И через часок у тебя.

АЛЛА. Беги…

В издательстве разговор мог оказаться долгим. Поэтому, чтобы сэкономить на дороге, он бежал. Возле автобусной остановки задержался, оглянулся – автобуса не было видно. Он побежал дальше.

Редактор издательства Веригин был добродушен и приветлив.

– Хорошо, Андрей Палыч. Как всегда, хорошо. Всем понравилось. Обсудили, отзывы только положительные, по существу, без замечаний. Надо бы отдавать в набор.

– Я рад, – смущаясь, проговорил Бузыкин.

В официальных местах Бузыкин всегда чувствовал себя неловко и потому старался держаться посвободней. Но тогда выходило, что он ведет себя развязно. От этого он чувствовал себя еще более натянуто.

– Но разговор у нас будет печальный, – сказал Веригин.

Бузыкин встревожился:

– А что такое?

– Срывается у нас это дело.

– Как – срывается?!

– Да этот Саймон, оказывается, выступил там с какой-то расистской статьей. Прогрессивная общественность возмущается. А мы, получается, переводим его, рекламируем?

– Вот это да. Год работы. И что же, все коту под хвост?

– Ну кто же мог предвидеть!

– Это верно, это верно, – бормотал Бузыкин. – А может быть, как-нибудь обойдется?

– Милый мой! Ну как обойдется? Пока, во всяком случае, пускай полежит. А там видно будет.

– Понятно, понятно…

– Андрей Палыч, ты так уж не расстраивайся. У тебя «Разбитая луна» в каком состоянии?

– В каком? В разбитом.

– Как это – в разбитом? Вот у меня записано: «Бузыкин. Десятое». А сегодня какое? Четвертое. Через неделю чтобы перевод был на столе. Мы ее пустим вместо этого Саймона.

– Это мне не успеть.

– Ну хорошо. Тринадцатого сдашь? Тринадцатое – крайний срок.

– Не знаю. Придется ночью сидеть…

– Посиди, посиди. Для здоровья полезней, чем по бабам бегать. В нашем возрасте.

– По каким бабам? – заволновался Бузыкин.

– Ленинград – маленький город, Андрей Палыч…

Нина говорила негромко, прикрывая трубку, чтобы не слышал Билл.

– Слушай, это уже хамство. Он час уже тебя ждет, ты же обещал повести его по местам Достоевского!

– А, черт, совсем из головы вон. Бегу! – отвечал Бузыкин из автоматной будки. – Скажи, через десять минут буду.

– А ты где?

– Я же сказал, у меня кафедра.

– Ты говорил, что кафедра у тебя в пятницу.

– Нина, некогда, здесь уже стучат.

– Где стучат, на кафедре?

– Ладно, приду домой, все объясню…

Пошел – побежал, пошел – побежал. Через арку ворот, по лестнице.

Алла по-прежнему лежала в постели, но была уже причесана. Бузыкин выложил перед ней яблоки.

– Вот яблоки, вот валокордин. Как ты себя чувствуешь?

– Уже ничего.

– Тогда я побежал.

– А поесть!

Тут он заметил, что стол накрыт.

– Я же старалась… Правда, что было в холодильнике, я же не могла выйти.

– Да. Да. Сейчас.

Бузыкин сел за стол, стал проворно есть.

– А твоя дочка на кого похожа? – спросила Алла. – На тебя или на Эн Е?

– Ни на кого. Бросила институт, моет стекла в магазинах…

– А ты разве не помогаешь им?

– Да муж у нее такой же обормот, не велит брать, хотят жить самостоятельно. Пытаюсь наладить контакт – ничего не получается.

– А вот если бы у нас был ребеночек, он бы тебя уважал, я бы уж его воспитала…

– Алла, меня ждет Билл.

– Ничего с ним не случится.

В разговорах с ним все почему-то легко находили точные и убедительные формулировки. Бузыкин понимал их несостоятельность, но быстро найти убедительные возражения не умел.

Постучали в дверь.

– Входите, дядя Коля! – крикнула Алла.

Вошел сосед. Достойной повадкой он внушал уважение. Бузыкин встал.

– Сидите, сидите, Андрей Павлович. Ну, как ты, болящая? – спросил дядя Коля.

– Уже поправилась, дядя Коля.

– Вот до чего себя довела. Все нервы.

Бузыкин виновато покачал головой.

– Дядя Коля, Андрей Павлович торопится, его английский профессор ждет. Андрей Павлович в порядке культурного обмена помогает ему переводить Достоевского на свой язык.

– Сейчас пойдет… Я чего пришел-то. Андрей Павлович, я хочу, чтобы вы знали. Мы с ее отцом были кореши. И вот его нет, а я остался. Так?

– Конечно, дядя Коля! – подтвердила Алла.

– Так вот, может быть, я забегаю вперед, тогда простите, что касаюсь этой темы. Но ведь рано или поздно, я думаю, вы как-то оформите ваши отношения?..

– Дядя Коля, зачем это?!

Дядя Коля смутился.

– Андрей Павлович, может быть, я лишнее говорю?

Засмущался и Бузыкин.

– Почему же лишнее…

– Разве я стал бы вмешиваться? Тут каждый себе хозяин.

– Дядя Коля, я же прошу!

– Погоди, Алла, я к делу веду. Так вот, я думал, думал… Когда решитесь, оформите ваши отношения – я уеду в деревню, и моя комната в вашем распоряжении. И вот, у вас будет отдельная квартира.

– Ну, зачем это, – проговорил Бузыкин.

– Что за бредовая идея! – воскликнула Алла.

– Я сказал.

Волевые люди подавляли Бузыкина. Они не слышат объяснений. Они выстроили в своем представлении такой определенный образ мира, нарушить который может только катастрофа.

Дядя Коля поднялся и пошел. У двери остановился.

– Вы уж берегите ее. А то ведь все сказывается. Вот результат…

И ушел.

– Андрюша, поверь, я тут ни при чем! – взмолилась Алла. – Он же думает, что… Он же не знает, что ты у нас семейный!

– Я понимаю… – Посидели молча.

– Ну, беги, – сказала Алла.

– Да. Побежал…

– Подожди, сядь. Пять секунд.

Бузыкин присел. Она взяла его за руку, подержала.

– Теперь можешь бежать.

Когда он был уже у двери, снова остановила:

– Андрюша, сними пиджак, пожалуйста.

– Зачем?

– Я прошу.

Он снял.

– Закрой глаза.

Он закрыл.

Она тихонько встала, вынула из шкафа синюю куртку, накинула на него.

– Покажись-ка… Как раз. Нравится?

– Нравится.

– Ко дню рождения тебе купила – вот, не вытерпела.

– Зачем?! Просил же тебя не тратиться на это!

– А я хочу, чтобы ты у меня модный был. Вот, в ней и беги.

Бузыкин замялся.

– Пусть она пока здесь побудет, ладно? А то приду, что скажу?

Он снял куртку, снова надел пиджак.

Алла снова легла, отвернулась к стене.

– Ты обиделась?

– Я же понимаю: там все можно, здесь ничего нельзя. Иди, иди!

Бузыкин сел на стул, скрестил руки на груди, вытянул ноги.

– А ну его! Не пойду.

– Но ведь неудобно! Раз тебя ждут. Тебе перед всеми неудобно. Кроме меня.

– Что я, не имею права с больным человеком посидеть?

– Не знаю я твоих прав! Уходи!

– Только позвоню, чтобы не волновались.

– Тогда уж потише, чтобы дядя Коля не слышал.

Бузыкин вышел в коридор к телефону. На кухне у плиты стоял дядя Коля.

– Ты что, в туалет? Иди, не стесняйся.

Бузыкин зашел в туалет, постоял, вышел.

– Хочешь вымыть руки? Там полотенце чистое висит.

Вымыл руки, вернулся в комнату.

– Позвонил? – спросила Алла.

– Да.

Ночной Ленинград был тих. Поплескивала Нева. Вот камни набережной начали светлеть.

Бузыкин проснулся. Он лежал в постели с Аллой. Посмотрел на часы, ахнул. Стал вытаскивать руку из-под ее головы. Алла недовольно помычала.

– Спи, спи, – шептал он.

Бузыкин бежал по сумрачным еще предрассветным улицам с подаренной курткой в руке.

Бежал по утреннему городу с подаренной курткой на плече. Мимо, распустив веера воды, ехала поливальная машина. Он замахал шоферу. Машина вобрала в себя струи воды, остановилась.

Бузыкин подбежал, поговорил с водителем, залез в кабину. Машина развернулась, поехала в обратную сторону.

Бузыкин бежал с подаренной курткой по двору.

В дом вошел тихо, прикрыв за собой дверь. Огляделся, поднял крышку пианино, стал запихивать куртку.

– Андрей!

Жена стояла у двери балкона, смотрела на него. Она, видимо, не спала ночь. Ждала его. Бузыкин был беззащитен и виден ей насквозь.

Он вытащил куртку обратно, крышка захлопнулась, инструмент музыкально загудел.

– Это Евдокимова куртка… Ему мала, я подумал, может, Виктору подойдет?

– Где ты был?

– Я? У Евдокимова. У него был день рождения, я хотел тебе сообщить, почему-то не соединяли, а потом развели мосты… Прости меня.

Нина стояла у окна, спиной к нему.

– Иди спать, я тебе на диване постелила.

– А куртку я в пианино положу, – предложил Бузыкин. – Лена с Виктором придут, начнут играть – звука нет. Что такое? Будет им сюрприз.

– Никому я не нужна, – проговорила Нина не оборачиваясь.

– Что?

– Никому!

– Нина! Ну пошел мужик на день рождения к институтскому приятелю. Что такого?

– Как это страшно, когда ты никому не нужна!

– Ты мне нужна. Ты на работе нужна. Ты Леночке нужна. Ты всем нужна!

– И Леночке я не нужна. Купила им занавески, а они меня прогнали, говорят, у них свой вкус. Я всем мешаю. Я всем только мешаю!

Тогда Бузыкин сказал:

– Нина, я не был у Евдокимова.

Жена обернулась к нему. Она ждала. Сейчас он скажет правду.

– А где?..

– Это стыдно, мне трудно выговорить…

– Говори, мужик… Теперь трудно – зато потом будет легче всем.

Бузыкин молчал. Жена смотрела на него в слезах.

– Я был в вытрезвителе.

Нина показала на куртку.

– А это… Что, там выдавали?

– Я же сказал, это Евдокимов привез…

Нина протянула руку за курткой.

– Можно?

– Конечно!

Она брезгливо повертела ее, бросила на пол, наступила ногой, уцепилась за рукав и рванула. Рукав затрещал. Взялась за другой рукав, стала отрывать и его. Подняла куртку и вышвырнула в окно.

– Вот так, вот…

Комната дочери. Матрас на полу, гитара, запасное колесо к мотоциклу.

– А почему я должна вешать в комнате то, что мне не нравится! – возмущалась дочь.

– А потому, что нельзя быть эгоисткой! – возмущался отец. – Нельзя только брать! Надо что-то и отдавать!

– А я как раз не беру, а отдаю. На!

Она сунула отцу свернутые занавески.

– Лена, перестань дурачиться. Сейчас же повесь занавески и вернись в институт! Неужели тебе не жалко мать? Посмотри, до чего ты ее довела! Это уж, не знаю, садизм какой-то!

– А может быть, это не я ее довела? – сказала дочь.

– Что ты имеешь в виду?..

– Да мне к вам приходить неохота! У вас там нежилая атмосфера! Отрицательные биотоки носятся!..

Бузыкин стоял в телефонной будке.

– Алла, я сегодня не смогу прийти.

– Почему?

– Тут такие дела…

– Приходи после дел.

– Будет поздно. Я тебе завтра позвоню, тут уже стучат…

Билл бежал гордо, гарцуя, как цирковой конь. За ним тянулся Бузыкин. Прохожие провожали их взглядами.

– Темп, Андрей! Темп! – покрикивал через плечо профессор.

– Пошел к черту, – бормотал Бузыкин.

Нина, войдя в прихожую, замерла. Все было загромождено стульями. Билл работал на углу столика, на кухне.

– Здравствуйте, Билл! Что происходит?

– Маленький рас-кар-даш!

Она прошла в комнату. Мебель была сдвинута, шторы сорваны с окон, книги свалены на тахту. Бузыкин стоял на стремянке, оклеивал стену газетами.

Нина села на стул, не понимая еще, чем это ей грозит.

– Решил переклеить обои, – сказал Бузыкин. – А то слишком мрачно. Посмотри там. Других не было.

Ничем это не грозило ей. Наоборот…

– Эти? – спросила она.

– Да.

– Красивые…

Смотрела на мужа благодарно.

Бузыкин проводил занятия. Хмуро смотрел в листок студенческой работы.

«– Ну что ты на меня так смотришь, дружище? Думаешь, мне легко, парень? – малодушно сказал он Смиту и потом бегал от него и убегал…» Извините, Лифанов, но это подстрочник, а не перевод.

– Почему это подстрочник? – обиделся Лифанов.

– Вот, скажем, у вас тут написано «убегал». И рядом «бегал». Неужели так трудно поискать что-нибудь еще? Прошу вас, – обратился он к студентам, – припомните родственные слова.

– Мчаться, – предложила студентка.

– Припуститься.

– Носиться.

– Удирать.

– Улепетывать.

– Драпать.

– Драпать. Допустим. Как именно драпать? Лифанов.

– Ну… быстро. Не знаю.

– Кто больше?

– Во весь мах.

– Во всю прыть.

– Во весь дух. Во весь опор.

– Еще?

– Дунуть, дернуть.

– Унести ноги. Дать стрекача.

– Опрометью. Без оглядки. Сломя голову…

Бузыкин глянул в окно – у ворот стояла Алла. Лицо его сразу утратило волевой склад.

На институтском дворе было тихо. Осень перекатывалась по деревьям.

Студентки стояли у стены, как подсолнухи обратив золотые головки к солнцу.

Он подошел к воротам.

– Алла?

– Да, Алла. Ты здоров?

– Здоров.

– Ты меня бросил?

– Понимаешь, так сразу все навалилось – и институт, и перевод мой, и Билл…

– Но хоть позвонить ты мог? Всю неделю как привязанная сижу у телефона. В магазин боюсь выйти, вдруг ты позвонишь?..

Рядом остановилась машина Шершавникова.

– Здорово, Бузыкин! – крикнул он.

Бузыкин поздоровался.

– Могу подвезти. Вам куда?

– Спасибо, не надо.

Шершавников оглядел Аллу.

– Наша? Что-то никогда не видел.

– Чужая, – сказала Алла.

– А то могу. Вам в какую сторону?

– В другую, – сказала она.

Шершавников подмигнул Бузыкину и уехал.

Алла протянула руку:

– Прощай, Андрюша.

Он хотел было задержать ее, но она вырвала руку и пошла прочь.

– Алла, подожди, дай же мне сказать!

– Не надо, Андрюша. Ты – как тот хозяин, который жалел собаку. И отрубал ей хвост по кусочку. Это больно…

Бузыкин смотрел ей вслед.

– Андрей Павлович!

Бузыкин обернулся. За ним стоял Лифанов.

– Помните, в прошлом году вы мне поставили незачет?

– Да, помню.

– А теперь мне стипендию не дают. А ведь то было в прошлом году, а не дают в этом. Они говорят, если вы поставите, тогда дадут. А я вам сдам, вы только поставьте!

Он положил раскрытую зачетку на портфель, протянул ручку.

Бузыкин подписал и ринулся за Аллой.

Алла услышала позади визг тормозов, оглянулась.

Бузыкин стоял на мостовой перед микроавтобусом. Он потрогал рукой голову, посмотрел на руку – нет ли крови.

Водитель выскочил из кабины, завопил:

– Ты что, водохлеб слепой, не видишь, куда идешь?

– Простите, пожалуйста, я загляделся.

– Что с тобой? – подбегая, спросила Алла. – Он тебя задавил?

– Да нет, я сам… Алла, ты пойми меня. Я все это время думал и понял. Ведь, кроме страданий, я тебе ничего не приношу. Только ломаю тебе жизнь!

– Потом, Андрюша, потом. Покажи-ка… Не тошнит? Потряси головой.

Бузыкин потряс.

– Не больно?

– Нет.

Водитель, который тем временем осматривал дверцу машины, подошел к ним.

– А ну-ка ты. Смотри, что натворил.

Алла отстранила Бузыкина.

– Что там у вас?

– А вот – вмятина. Теперь выправлять, красить. Гони червонец.

– Вот нахал! – возмутилась Алла. – Задавил человека и еще деньги требует! Да я сейчас милицию позову!

– А вы, девушка, топайте отсюда, пока по хлебальнику не схлопотали, – сказал водитель.

Тут Бузыкин неумело, но сильно ударил его кулаком в грудь.

И Алла ударила его кулаком в грудь.

На некоторое время все оторопели. Уже появились и зрители – женщины, маленький человек в шляпе.

Первым опомнился водитель.

– Так, – сказал он с удовлетворением. – Значит, ты меня первый ударил. Это хорошо.

Он стал снимать спецовку, пошел на Бузыкина.

Алла уперлась ладошками ему в подбородок, отталкивая.

– Отойди, девушка! – рычал водитель.

– Не надо, – просила Алла. – Он ненарочно.

– Отойди, Алла, – попросил Бузыкин.

Тогда Алла закричала, обращаясь к зрителям:

– Товарищи, помогите! Он человека задавил, а теперь еще избивает!

Маленький в шляпе подскочил к Бузыкину, ловко заломил ему руку за спину, пригнул к земле.

– Да не этого! Вот этого! – закричала Алла.

– Так этот же стукнул.

– А задавил-то этот. Что вы руки ломаете, вам же говорят!

– Тот, тот, я видела, – включилась женщина. – Ездят как ненормальные.

Человек в шляпе отпустил Бузыкина, кинулся на водителя, тем же приемом скрутил руки.

– Есть! Зовите милицию, гражданка.

– А ну его, пусть гуляет. Пойдем, Андрюша.

Варвара стояла в пальто с телефонной трубкой в руке, говорила потерянно:

– Не удивляйся, Бузыкин, я догадалась, где ты. Будешь смеяться – у меня опять не приняли. Сказали – не соответствует стилистике. Мне худо, Бузыкин, приезжай!

БУЗЫКИН. Извини, Варя, но сейчас – никак.

ВАРВАРА. Ну, попозже.

БУЗЫКИН. И попозже никак.

ВАРВАРА. Ну, все. Тогда я пропала.

Бросила трубку.

Бузыкин вернулся в комнату Аллы.

АЛЛА. Что она от тебя хочет?

БУЗЫКИН. Просит, чтобы я ей помог, что-то там у нее не получается.

АЛЛА. А ты?

БУЗЫКИН. Сказал, что не могу, занят.

АЛЛА. И правильно. Хочет, чтобы ты всю жизнь на нее ишачил?

Стояла перед ним в позе манекенщицы.

Хорошо?

БУЗЫКИН. Что – хорошо?

АЛЛА. Наблюдательный ты мой! Я же себе новую юбку сшила! Ну, где ты еще найдешь себе такую? И шьет, и готовит, и печатает!

БУЗЫКИН. И изводит.

АЛЛА. И любит! И спасает!

На руке Бузыкина заверещали часы.

Все? Твое время истекло?

БУЗЫКИН. В ЖЭК надо забежать, пристают, чтобы я им лекцию прочитал.

Алла промолчала.

БУЗЫКИН. Никуда не пойду.

АЛЛА. Подари мне этот твой… будильник.

БУЗЫКИН. Пожалуйста.

АЛЛА. Вот. А теперь я спрячу его так далеко, чтобы никто никогда не услышал этого проклятого верещания!

Шли в кино, шагали не торопясь по выгнутому мостику над каналом. Давно уже Бузыкин не прогуливался так, никуда не торопясь.

Здесь повстречался им, прошел мимо молодой человек интеллигентного вида. Алла окликнула его.

– Женя!.. Это же Пташук! Идите сюда!

Он вернулся.

– Вы что не здороваетесь, Женя?

– Здравствуйте. Я вас не видел, – смутился Пташук.

АЛЛА. Видели, видели, прямо в глаза смотрели. Это Женя Пташук. А это Андрей Павлович. Помните, я вам его стихи читала! Я им на даче твои стихи читала.

БУЗЫКИН. Я же тебя просил. Это не мои стихи. Это переводы.

АЛЛА. Какая разница. Слова все равно твои.

ПТАШУК. Очень приятно.

АЛЛА. Ну ладно, идите.

Он постоял, глядя на Бузыкина внимательно, пошел дальше.

АЛЛА. Андрюша, а почему ты мою куртку не носишь?

БУЗЫКИН. Что я буду трепать ее на работу. Такая хорошая вещь.

АЛЛА. А ты трепи. Чаще будешь меня вспоминать. Чтобы завтра надел!..

БУЗЫКИН. Ладно…

АЛЛА. А знаешь, почему он с нами не поздоровался?

БУЗЫКИН. Почему?

АЛЛА. По-моему, он в меня влюблен. Два раза звонил, в театр приглашал.

БУЗЫКИН. А ты?

АЛЛА. А я не пошла.

БУЗЫКИН. Почему?

АЛЛА. Потому что я однолюбка. К сожалению…

Потом ели мороженое в фойе кинотеатра.

– Обиделась, – сказал Бузыкин.

– Кто?

– Варя. И на что она только живет – не представляю. Напечатает один рассказик за год. И то с трудом.

– С твоим.

– Шла бы в Интурист, что ли, гидом…

– Андрей, если ты собираешься весь вечер так терзаться, так лучше иди уж к ней.

– Что же, я тебя одну здесь брошу?

– Ну и что. Я не ребенок.

– Нет, не пойду.

– Иди, иди!

– Хотя на часок-то можно было бы и сбегать… А знаешь что? Сделаем так. Я сейчас быстренько смотаюсь, переведу ей там несколько фраз, а как кончится сеанс, я буду ждать тебя у выхода. Если отсюда – правый угол. Договорились?

– Договорились…

Еще угнетенный неловкостью перед Аллой, но уже озабоченный предстоящим объяснением с Варварой, он то трусил перебежками, то припускался стремглав.

Варвара сидела на тахте, беспокойно следила за Бузыкиным. Он черкал и правил работу.

– Очень плохо, да?

– Да нет, не очень.

– Но ты же все вычеркиваешь?

– Не все. Но какие-то вещи я не могу оставить. Ну, вот: «Коза кричала нечеловеческим голосом».

– А каким?..

– А никаким. Просто кричала.

– Андрей, скажи честно, может быть, я просто бездарная, а?

– Почему бездарная. Просто в этот раз не очень получилось. Со мной, думаешь, не бывает?

– А как по-твоему: чьи переводы лучше – мои или Шитовой?

– Какое сравнение! – успокоил ее Бузыкин.

Варвара повеселела.

– Хочешь рюмашку?

– Нет.

– А я люблю так работать. Допинг.

Налила себе, выпила.

Зазвонил телефон. Варвара взяла трубку. Невезенье в работе не мешало ей носить на руках дорогостоящие перстни.

– Да?.. Одну минутку.

Перенесла аппарат в другую комнату.

– Аллочка? А он уже ушел домой. Давно, часов в одиннадцать.

Вернулась, поставила телефон, заглянула через плечо Бузыкина.

– Ты что, очумел? Опять сначала пошел, да? Зачем?!

– А потому что не получается. Все равно никуда не годится.

– Тебе не годится, а мне годится. Слушай, уже половина первого, а мы десяти страниц еще не сделали.

– Как половина первого?

– А так, без двадцати.

– Все, погиб. Пускаю пузыри. Где пиджак? Был пиджак. Вот он… Меня же Алла у кинотеатра ждет!

– Успокойся, не ждет. Это она сейчас звонила. Я ей сказала, что ты ушел домой.

– Зачем?!

– А потому что мне жалко эту дурочку. Вот так мой Володька меня мурыжил до сорока лет. И что? Кому я теперь нужна?

Бузыкин бросился к телефону, набрал номер.

– Ну вот, никто не подходит… Алла! Когда ты звонила, я был здесь! Я и сейчас здесь! Ты же забрала у меня часы!

АЛЛА. Слушай, Андрей Павлович! Врал бы в одном месте. А то и там и тут…

Повесила трубку.

Бузыкин добежал до моста к тому времени, когда крыло его со спичинками фонарей уже вздымалось вертикально.

Подняв воротник пиджака, он сиротливо бродил между легковыми и грузовыми машинами, которые беспомощным стадом стояли на площади.

Темные баржи двигались по Неве почти незаметно, но быстро – от Литейного моста в одну сторону, от Дворцового моста – в другую.

Зашел в телефонную будку.

– Нина, это я. Я был у Варвары, а сейчас развели мосты…

Послышались короткие гудки.

Крыло моста стало опускаться. Фонари постепенно принимали обычное положение, зафырчали моторы машин.

Едва убрали шлагбаум, Бузыкин первым ринулся через мост.

Небритый, бледный после бессонной ночи, Бузыкин вошел в разгромленную квартиру. Повесил пиджак на вешалку, побрел к себе. Ему было постелено на диване. Снял ботинок, когда позвонили в дверь. Так, с ботинком в руке пошел открывать.

На лестничной площадке, по-утреннему свежий, стоял Билл.

– Монин!

– Монин!

– Вы готов?

– Готов.

Бежали обычным маршрутом. Англичанин бежал сегодня как никогда спортивно. Бузыкин едва поспевал за ним.

– Темп, Андрей! Темп! Темп!

– Пошел к черту, – бормотал Бузыкин.

Сосед в куртке, которую Бузыкину подарила Алла, звонил в дверь.

Бузыкин работал за своим столом в сумбуре начатого ремонта. Положил ручку, тяжело поднялся, побрел к двери.

Открыл соседу.

– Четверг! – напомнил тот, входя.

– Проходи, – в некотором замешательстве пригласил его Бузыкин. – У нас небольшой раскардаш…

– Ремонт затеяли?

На кухне, за столиком, работал Билл.

– Знакомьтесь, – сказал Бузыкин. – Это профессор из Англии. А это наш сосед Василий Игнатьич.

– Зовите меня просто Билл, – сказал англичанин.

– Вот, Василий Игнатьич, сидим, трудимся, – сказал Бузыкин.

Сосед сел на диван и посмотрел на него снизу вверх, но так, словно смотрел на него сверху вниз.

– Он по-русски понимает?

– Еще не совсем, – повинился Флетчер.

– Прибыли в Советский Союз? – громко, как глухого, спросил сосед.

– Прибыл, да.

Бузыкин приглядывался к синей куртке.

– Надолго? – спросил сосед.

– Надолго, да. Скоро уезжаю.

– А у меня свободный день. В субботу работаем, в четверг гуляем.

– Василий Игнатьич, ты где эту куртку купил? – спросил Бузыкин.

– Нашел! Во дворе валялась! Вот, Билл, у вас такие заграничные куртки на улицу выкидывают?

– Нет. Это чистый хлопок. Это очень дорого.

– А у нас выкинули. Рукав тут чуть отпоролся – и сразу выкинули.

– Василий Игнатьич, продай мне эту куртку, – попросил Бузыкин. – Она тебе мала.

– Извини, Палыч, не могу. Я бы так отдал, да только жена уже видела, подумает, что пропил… Ну, что же мы так сидим? Знакомство надо отметить. Вы уберите бумаги, запачкаем.

Он достал пол-литра, поставил на письменный стол.

– Василий Игнатьич, мы пас, у нас работа, – сказал Бузыкин.

– Работа не помешает, – возразил сосед. – Русская водка, им она нравится.

– Нет, Василий Игнатьич, давай на следующий четверг, – сказал Бузыкин.

– Обижаешь, Палыч! – возразил сосед.

Достал из холодильника сыр, масло.

– Сам время тянешь. Рюмки.

Бузыкин поставил рюмки. Сосед разлил, обратился к Биллу:

– Мир, дружба! (Выпил.)

БУЗЫКИН. Мир, дружба. (Выпил.)

БИЛЛ. Мир, дружба.

Приподнял рюмку, поставил обратно.

СОСЕД. Палыч, а чего он не пьет?

БИЛЛ. Утром вино вредно.

СОСЕД. Да тут всего по сто пятьдесят. Чистая формальность.

БИЛЛ. Спасибо, нет.

СОСЕД. Палыч, он что, принцип держит?

БИЛЛ. Мир, дружба. (Отпил из рюмки, поставил ее.)

СОСЕД. Тостуемый пьет до дна.

БИЛЛ. Не понял.

СОСЕД. Я за вас выпил – значит, вы тостуемый. Я до дна, и вы до дна, у нас такой порядок.

БУЗЫКИН. Василий Игнатьич, ну что ты насел? Видишь, человек не в форме. Я же выпил? Нет, все народы мира должны с ним пить.

СОСЕД (англичанину). Обижусь, понял?

Билл выпил до дна.

Помолчали.

СОСЕД. Хорошо сидим.

Снова налил рюмки.

Бузыкин накрыл свою рукой:

– Стоп. Больше не будем, нам работать.

СОСЕД. Так ведь налито уже!

БУЗЫКИН. Нет, нет. Все! Я работать.

СОСЕД. Не обратно же выливать! Что он про нас подумает? Палыч, что мы, крохоборы?

БУЗЫКИН. Ладно, Василий Игнатьич, не будем конфликтовать из-за ерунды. (Отпил.) Но уже последняя.

СОСЕД. Тостующий пьет до дна.

Бузыкин допил.

Выпил и Билл.

СОСЕД. А я сегодня, пока вы тут сидите, корзину грибов уже набрал. Ты, Палыч, все спишь, лентяй, съездил бы за грибами. Пол-литра купил, стопку водки выпил, и один грибочек. И жена у тебя тоже не ходит за грибами. Плохо он воспитывает свою жену. Я тебе, Палыч, при госте говорю.

Зазвонил телефон. Бузыкин встал. Сосед продолжал, обращаясь к Биллу:

У вас там за рубежом леса грибные есть? Ходите?

БИЛЛ. За рубежом грибных лесов нет.

Веригин устало говорил в трубку:

– Что же, ладно, что поделаешь… Тогда уж можете не торопиться. Что-нибудь придумаем взамен. Только вот я теперь не знаю, как со Скофилдом быть? Ведь та же петрушка будет…

– Нет! Скофилд – это мое! – вскричал Бузыкин. – Это я на коленях!

ВЕРИГИН. Не знаю, Андрей Павлыч, не знаю. Придется подумать.

Бузыкин положил трубку.

В комнату вошел сосед:

– Довольно колготиться, собирайся.

БУЗЫКИН. Да подожди ты, честное слово…

Зазвонил телефон.

Бузыкин снова взял трубку.

Варвара сидела за столом. Перед ней лежала небольшая стопка листов, перепечатанных на машинке.

ВАРВАРА. Бузыкин, я перепечатала. Сейчас все получилось. Слушай, «Горестная жизнь плута», – она переложила заглавный лист, стала читать взволнованно: – «Земля была замусоренная, уродливая. Консервные банки, клочья газет, мотки проволоки валялись на ней. Между черными покосившимися столбами были протянуты веревки, на них висело серое белье. Старик в белой одежде вглядывался в панораму давних человеческих бедствий…»

Она читала неторопливо, с невольным творческим волнением. Сейчас ей казалось, что все это ею выношено, выстрадано, создано.

Подошел сосед, надавил на рычаг телефона.

– Ну вот, разъединил. Я же по делу говорю! – рассвирепел Бузыкин.

– И я по делу. У тебя резиновые сапоги есть?

– Какие сапоги? Зачем?

– Идем по грибы.

– Какие грибы?

Бузыкин начал набирать номер, но сосед остановил его.

– Погоди, Палыч. Человек жил, грибного леса не видел! Вернется – хоть будет что рассказать.

– Вы идите, а я не могу. У меня видишь что творится?

– Мы ненадолго, туда и обратно, всего и делов.

Появился несколько затуманенный выпитым Билл.

– Всего и делов, – сосредоточенно повторил он.

Они уже подружились. Они говорили на одном языке. Они предлагали войти в этот союз и Бузыкину. По-хорошему…

Они шли по лесу. Солнечные пятна струились по осенней листве. Сосед и англичанин были в ватниках и резиновых сапогах.

– Не тот лес, – веско сказал сосед. – На машинах понаехали, ханурики дешевые, все подмели.

– Что он сказал? – спросил Билл.

– Сленг, – пояснил Бузыкин. – Просторечие.

– Говорю тебе, Палыч, купи машину, – настаивал сосед.

– На какие шиши… Василий Игнатьич, поехали домой, ведь ясно уже, грибов нет.

– Сейчас поедем. Дай человеку с нашей природой ознакомиться. Нравится наша природа? – Он спросил это несколько даже грозно.

– Нравится, да, – радостно откликнулся англичанин. Натура Василия Игнатьича так и порывалась развернуться.

Он приглядывался к Биллу.

– Хотели бы отдохнуть пару деньков на свежем воздухе?

– Хочу, да.

– Могу устроить. Есть знакомый в санатории. Главный врач. Туберкулезный санаторий. Но это не опасно. Врачи же работают, ничего. Так вам на когда?

– Сейчас очень занят. Лучше следующий приезд.

– Тогда вы через Палыча сообщите. А ты, Палыч, хочешь, устрою? – без прежней уверенности спросил сосед.

– Не хочу.

– А зря, – успокоился тот.

Билл нашел гриб, показал.

– Гриб?

Сосед выкинул его.

– Поганка.

Они вышли на опушку. Дальше простиралось поле, речушка со старым мостом.

– Ну, все, лес кончился, – с облегчением сказал Бузыкин. – Поехали.

Сосед показал на голую пашню.

– Вот там роща будет, подосиновики должны быть, голову даю. Сейчас быстренько смотаемся и поедем.

Бузыкин остановился.

– Ну нет, вы как хотите, а я домой.

Сосед тоже остановился.

– Билл, ты хочешь домой?

– Не хочу.

– И я не хочу. Вот, Палыч, мы тебя не отпускаем.

– Что значит не отпускаем? Вы хотите собирать грибы? Вот и собирайте. А я не хочу, и все.

– Не хочешь – не собирай, так походи. Ты же в компании приехал?

Сосед зашагал дальше, через поле. Билл за ним.

– Василий Игнатьич, погоди! Куда это вы пошли? Я же сказал, что не пойду, а вы даже не реагируете, как будто меня здесь нет.

– Вот что, Палыч, – не оборачиваясь, сказал сосед. – Пришел в компании и уйдешь в компании.

– Нет, постойте! – вскричал Бузыкин. – Вот вы, Василий Игнатьич, простой и цельный человек, вас голыми руками не возьмешь. И вы, Билл, тоже простой и цельный человек, вас тоже голыми руками не возьмешь. Так вот я тоже простой и цельный человек, меня тоже голыми руками не возьмешь! И прошу вас привыкнуть к этой мысли!

Он поставил свою корзину на землю.

– Счастливо оставаться!

Повернулся и пошел обратно.

– Очень быстро, я плохо понял, – сказал Билл.

– Это хмель в нем говорит, – объяснил сосед.

Бузыкин отпер дверь в квартиру Аллы.

В прихожей стоял дядя Коля. Он смотрел молча, странно.

– Ключ, – сказал он.

– Какой ключ?

– От моей квартиры.

– Пожалуйста…

– Спасибо.

Дядя Коля спрятал ключ в карман.

– Большое спасибо!.. – добавил он гневно. Из комнаты Аллы слышался стук машинки.

– Что это с дядей Колей? – входя, спросил Бузыкин.

– Я ему все рассказала, – не переставая печатать, ответила Алла. – Секретов больше нет.

– Зачем?

– А затем, что врать надоело.

– Алла, когда ты позвонила Варваре, я действительно был у нее! Она тебе наврала, я не понимаю зачем! А потом я не мог тебе позвонить, потому что я ходил за грибами! Мы были в лесу!

– Врал бы в одном месте. А то и тут и там – хлопотно…

– Перестань хотя бы стучать, когда я с тобой разговариваю!

– Я работаю, Андрей Павлович. Иногда приходится подрабатывать.

– А я ведь тоже могу обидеться. И уйду. Что же дальше?

– Будешь спокойно жить со своей Ниной Евлампиевной. А я выйду замуж.

– За кого?

– Хотя бы за Пташука.

– А что, он сделал тебе предложение?

– В данном случае это зависит от меня.

Она печатала. Молчали.

– Ну что же. Единственное, чего я хочу, – это чтобы ты была счастлива. Если тебе будет хорошо, я буду рад.

– Ты будешь рад?.. Уйди! Уходи отсюда, я не могу тебя больше видеть!

Он направился к двери.

– А все-таки, Алла, не надо принимать скоропалительных решений. Сейчас я очень устал, ничего не соображаю. Пойду высплюсь, а завтра после работы я у тебя, и мы все решим окончательно.

Жена, дочка и ее муж Виктор сидели перед телевизором.

ДОЧЬ. А вот и глава семьи. Папка, ты где пропадаешь?

БУЗЫКИН. За грибами ходил.

ДОЧЬ. А где грибы?

БУЗЫКИН. Биллу оставил.

Жена усмехнулась.

– Ах и Билл там был с тобой?

БУЗЫКИН. Да, и Билл.

На телевизионном экране человек в немецкой форме надел черные перчатки, посмотрел на часы.

ДИКТОР. Отто Шлезингер знал: в его распоряжении осталось сорок минут.

БУЗЫКИН. Он так сорок минут будет лежать?

ВИКТОР. Нет, сейчас Ганс придет.

НИНА. Андрей, они уезжают.

БУЗЫКИН (глядя на экран). Куда?

ДОЧЬ. На остров Жохова. Это недалеко от Северного полюса.

БУЗЫКИН. Что это они, шутят?

НИНА. Нет, они не шутят.

ДОЧЬ. Там заболел гидролог, предложили Виктору. Всего на два года. Вернемся – ты еще не кончишь ремонт.

БУЗЫКИН. Постой! Когда вы едете?

ДОЧЬ. Завтра.

БУЗЫКИН. Завтра? Черт знает что!

НИНА. Андрей, ты что, их отпускаешь?

БУЗЫКИН. Нет, я вас не отпускаю.

ДОЧЬ. Папка! Милый! Мы уже договор подписали. Вот билеты.

ВИКТОР. С деревянной ногой – это Ганс. Сейчас сейф вскрывать будут.

ДОЧЬ. Да подожди ты со своим Гансом. (Выключила телевизор.) Сейчас мы вас запишем. Вы пойте, а я вас сфотографирую. Виктор, тащи вертушку.

НИНА. Может, нам еще сплясать на радостях?

ВИКТОР. Это же на память, Нина Евлампиевна. Мы всех записываем. А там будем слушать.

ДОЧЬ. Так, сядьте поближе. Виктор, включай. Пойте. Вспомните что-нибудь.

БУЗЫКИН.

Что стоишь, качаясь,

Красная рябина…

Нина вступила:

Головой склоняясь

До самого тына…

Господи, чушь какая-то!

Прижалась к мужу, заплакала.

Бузыкин лежал на диване. Поднялся, посмотрел на открытую дверь в комнату, где спала жена. Взял телефонный аппарат, понес его в ванную, запер дверь и открыл кран.

Алла спала.

Из коридора послышался телефонный звонок. Проснулась, босая побежала к телефону.

– Алла, это я. Я тебя разбудил?

– Неважно. Я слушаю.

– Завтра я не смогу к тебе прийти… Ты слышишь?

– Слышу.

– Тут такое дело. Лена с мужем улетают. Куда-то к черту на кулички.

– А почему они два часа назад никуда не улетали?

– Алла. Это долго объяснять, я тебе потом позвоню.

– Нет, дорогой, больше ты мне не позвонишь…

Она рванула трубку и со шнуром оторвала ее от аппарата.

Лил дождь. Жена Бузыкина под раскрытым зонтом стояла на дворе, кричала:

– Андрей!..

Бузыкин вышел на балкон.

– И миксер уложи, я забыла! Он на кухне, в нижнем ящике!

– Зачем миксер? Миксер-то им зачем?

– Давить соки! Витамины!

– Ладно…

Он вернулся на кухню, достал миксер, стал заталкивать его в картонную коробку. Позвонили в дверь. Открыл – перед дверью стоял Пташук.

– Здравствуйте, – смущаясь, сказал он. – Я к вам.

– Прошу.

– Я на секундочку. Вот, просили передать.

Пташук протянул ему бумажный пакетик. Бузыкин развернул – там были его часы.

– Спасибо, – сказал он. Положил их в карман. – Простите, мне собираться надо.

– Да, да… – Пташук мялся, не уходил. – Андрей Павлович, и еще. Алла Михайловна просила вам сказать, чтобы вы больше к ней не приходили. Такая нелепая миссия…

В дверь, мимо Пташука, протиснулся сосед. Он был подавлен, встревожен.

Когда Пташук, простившись, ушел, сосед спросил:

– Это кто?

БУЗЫКИН. Пташук.

СОСЕД. Из милиции?

БУЗЫКИН. Нет.

СОСЕД. Палыч, беда. Биля в вытрезвитель замели.

БУЗЫКИН. Зачем?

СОСЕД. После грибов пообедали – пошли в гастроном. Не хватило. Опять сходили. А там дружинники. Я говорю им: это профессор! Из Англии! Они ржут. Он в ватнике, я ему ватник подарил…

БУЗЫКИН. Где он сейчас?

СОСЕД. В пятом, у поликлиники… Я же их нормы не знаю, он хочет – беру, а то подумает, мы жмоты. Беги, Палыч, там до девяти.

БУЗЫКИН. Сейчас не могу. Жена на работу пошла отпрашиваться, а я сейчас соберусь – и в аэропорт. Вернусь – схожу.

СОСЕД. Я же тебе толкую, там в девять перерегистрация. Ему пятнадцать суток, а мне телегу на работу. Кто поил? Харитонов… И ты, – со значением добавил он.

БУЗЫКИН. Ладно.

СОСЕД. Ну, я пошел. Там трубы привезли… Если про меня будут спрашивать – молчи. Только оденься, а то подумают, что ты тоже…

Бузыкин сидел перед столом дежурного милиционера. Тот спрашивал:

– Фамилия?

– Флетчер.

– Имя?

– Билл. Два эл.

– Отчество?

– Не знаю.

– Что же вы, свое отчество забыли?

– Это не мое, это его.

– А я вас спрашиваю. У него же нет документов, с кого я буду штраф брать?

Бузыкин, с трудом собравшись:

– Бузыкин, Андрей Павлович…

– Имя?

– Прошу вас, нельзя ли побыстрей, у меня дочь улетает…

Бузыкин под руку вел Билла по коридору гостиницы. Вид у англичанина был помятый, он в ватнике, ворот рубашки расстегнут, в руках резиновые сапоги.

БУЗЫКИН (коридорной). Триста двадцатый, пожалуйста.

КОРИДОРНАЯ. Его нет. Он не ночевал сегодня.

БУЗЫКИН. Это он.

БИЛЛ. Это я.

КОРИДОРНАЯ. Не мутите голову, там иностранец живет.

БИЛЛ. Это я иностранец.

БУЗЫКИН. Побыстрей, пожалуйста, я опаздываю.

Коридорная пригляделась.

Не узнать… – дала ключ.

Бузыкин быстро повел профессора в номер.

БИЛЛ. Там было много новых слов. Я запомнил.

БУЗЫКИН. Хорошо, хорошо.

Билл рухнул на кровать.

Я алкач, да?

БУЗЫКИН. Алкач, алкач.

БИЛЛ. А ты – ходок.

БУЗЫКИН. Ходок я, ходок.

БИЛЛ. Хорошо сидим…

По зданию аэропорта Бузыкин бежал с коробкой к справочному бюро.

– Товарищи, простите. Товарищи, простите, у меня самолет улетает, – пробился к окошку. – На Норильск не улетел?

– Вон на Норильск. Летит.

Дождь все лил. Автобус ехал по шоссе, разбрызгивая воду.

Бузыкин сидел рядом с Ниной, смотрел в окошко.

– Вот и остались мы одни.

– Не мы, а я.

– И я.

– Не надо, Андрюша. Ты, наверное, сейчас думаешь: раз Леночка уехала, значит, я теперь осталась одинокая, несчастная, и ты теперь обязан быть рядом, опекать… Наоборот! Я все это время унижалась, боролась за тебя только потому, что не хотела травмировать Лену. А теперь ты свободен! Живи как хочешь! Если честно, мне даже лучше, чтобы ты ушел. Я тебя боюсь! Все время думаю: вот сейчас он что-нибудь соврет. Вот что-нибудь соврет!.. Ведь так можно с ума сойти. В конце концов, я тоже буду свободна…

– Нина. Там у меня все. Было. Но теперь – все. Прости.

Не сразу она поверила. Не сразу даже поняла это. А когда поняла, слезы покатились по щекам.

Чтобы как-то объяснить это, укорила:

– Хоть сегодня-то мог прийти бы вовремя… Леночка так тебя ждала! «Где отец? Где отец?..»

– Да меня в этом чертовом вытрезвителе промурыжили.

Вспомнить бы ему, что вытрезвитель – тема опасная.

Жена поднялась.

– Выпусти меня.

– Постой! Я же говорю, что я был в вытрезвителе! Это Билл был в вытрезвителе!

– Товарищ водитель, прошу вас, остановите машину!

– Товарищ водитель! – рванулся за ней Бузыкин. – Не надо останавливать!

Автобус все же остановился. Она выскочила. Бузыкин за ней. Она увидела такси, подняла руку. Бузыкин схватил ее за руку.

НИНА. Не трогай меня!

БУЗЫКИН. Нина. Я был в вытрезвителе. Клянусь Леной.

НИНА. Клянешься Леночкой! Когда она сейчас там… в воздухе!

Стукнула его по физиономии – сильно, так, что у него мотнулась голова. И снова подняла руку.

Машина остановилась. Она села. Бузыкин остался один. Пошел к городу. На дороге валялась картонная коробка. Наподдал ее. Но тут же запрыгал на одной ноге. Вернулся, хромая, развернул коробку – в ней лежал кирпич.

В институте на лестнице стояла Варвара.

– Что с тобой? Бузыкин! Почему хромаешь?

– Так надо, – сказал он.

– Ну, Бузыкин, ты сейчас упадешь. Знаешь, что сказал Веригин? Что мои переводы стали лучше твоих.

– Поздравляю.

– А знаешь, почему я сюда притащилась?

– Ну.

– На Скофилда в плане ты стоял?

– Ну.

– Передали мне… Как ты к этому относишься?

Вот это Бузыкина подсекло. Это было несправедливо, нечестно, глупо, нелепо, больно! И главное, если бы это произошло само по себе, без его участия, помимо него! Но нет, он сам все устроил, сам этого добился. Как дальновидный, но сумасшедший гроссмейстер тщательно готовил себе мат… Как он к этому относится?

– Отрицательно.

– Ну вот, так и знала!.. Бузыкин, совесть у тебя есть? Наконец мне дали серьезную работу! Что же мне – идти отказываться?

– А что же тебе от меня-то надо? – спросил Бузыкин.

– Я хочу, чтобы ты не считал, что с моей стороны это свинство.

– Ладно, это не свинство.

Он пошел дальше.

Варвара шла за ним.

– Тогда слушай, Бузыкин. Ты еще не начал? Может быть, у тебя есть какие-нибудь наброски? Я бы воспользовалась?

– Что?.. А полы помыть тебе не требуется? А то я вымою, ты только свистни!

Оставил ее, пошел дальше.

Теперь, однако, он шел совсем иначе. Он прихрамывал как участник больших сражений. Он смотрел на встречных орлино. Он отвечал на приветствия приказным голосом.

Углядев в коридоре Шершавникова, который беседовал с пожилым профессором, Бузыкин направился к ним. Он почтительно поздоровался за руку с профессором. Шершавников рассеянно протянул ему руку:

– Здорово, Бузыкин!

– А вот вам я руки не подам, – сказал Бузыкин.

Шершавников не понял:

– Почему?

– Потому что вы мне глубоко антипатичны.

Лицо у Шершавникова затвердело.

– Не идет тебе это, Бузыкин. Не идет.

– И все-таки, Шершавников, прошу тебя на будущее. Не ставь себя в глупое положение.

Он попрощался за руку с профессором и сурово захромал в аудиторию.

Студенты занимались своими кропотливыми делами.

Бузыкин сел за стол, принялся проставлять зачеты. Зачетную книжку протянул и Лифанов.

– Андрей Павлович, у нас тут недоразумение произошло. Помните, вы поставили мне зачет?

– Ну, помню.

– Так число-то вы проставили этим годом, а надо было тем годом. И теперь мне стипендию все равно не дают. Ведь не сдал-то я за прошлый семестр!

Бузыкин поднял голову.

– Слушайте, Лифанов! В хартии переводчиков говорится, что перевод в современном мире должен способствовать лучшему пониманию между народами! А вы будете только разобщать! И прошу иметь в виду всех! Никаких поблажек не будет! Никаких!

Он ехал в «Запорожце». Евдокимов был за рулем.

Машина остановилась.

– Помочь? – спросил Евдокимов.

– Чего там, у меня две рубашки, – сказал Бузыкин.

Вошел в развороченную комнату. Сразу увидел лист бумаги, приколотый к стремянке.

Написано было красиво, фломастером:

«Андрей, я ушла. Освобождаю тебя от прощания с красивыми словами».

Он вышел на балкон, свернул записку в трубку, крикнул в нее как в рупор:

– Володя, тебе повезло, живи один! Она сама ушла!

Машина развернулась, уехала со двора.

Он вернулся в комнату. Решил передвинуть письменный стол, чтобы можно было ходить по комнате. Но стол был дряхловат, ножка подкосилась, книги рухнули на пол. Стал собирать – зазвонил телефон.

– Бузыкины! Вы когда-нибудь кончите базарить?

– Кто говорит?

– Снизу говорят!

– А в чем дело?

– А в том, что у нас тут люстра качается!

Чувство обиды и мести не оставило Бузыкина. Он взял чашку, приподнял ее и бросил на пол. Она звонко раскололась.

Снизу застучали в потолок.

Бузыкин стал искать, что бы еще швырнуть, но в это время вошел сосед, Василий Игнатьевич. Он был тих и вежлив.

– У тебя дверь настежь.

– Так надо.

– Билла отпустили?

– Отпустили.

– Обо мне треп был?

– Был.

– А чего?

– Ты портвейн с водкой мешал?

– А им какое дело?

– Значит, есть дело.

– Да там полбутылки и было всего, – оробел сосед. – Портвейна.

– Какая разница.

С лестничной площадки крикнули:

– Деда! Иди, тебя бабушка зовет.

Сосед совсем увял.

– Уже сообщили. Я говорю ему – пошли домой. А он – коктейль, коктейль. Хиппи лохматые. (Ушел.)

Бузыкин перелез через диван, пошел в комнату жены, подальше от людей. Включил по пути телевизор, загремела музыка.

Тахта гола, постель убрана. Только подушка осталась. Просторно и свободно стало в доме. Он стал подплясывать под телевизионную музыку. В этом просторном и пустом мире можно было подплясывать как угодно, никто не увидит. Он посматривал на себя в зеркало. Ему хотелось быть сейчас еще более неуклюжим, бестолковым, загнанным, чем он был в жизни. Вы другие? Вы умные, деятельные, удачливые? Вам повезло. А он – вот такой. Просто подплясывает. Один. И судить некому.

Зазвонил телефон…

Он снял трубку.

– Андрюша, это я.

Это был голос Аллы. Робкий, виноватый. Это был голос прежней жизни. Ответить значило отозваться на него. Он молчал. Но молчать было больше нельзя.

– Да, – сказал он.

– Ты мне звонил?

– Да, – не сразу ответил Бузыкин.

– Ты решил что-нибудь?

– Да…

– Правда?

– Да.

– А у нас тут аппарат сломался. Зато теперь починили, у меня стоит свой, в комнате. Вот, послушай!

Она поднесла трубку к телевизору. Не знала, что у него там – та же музыка. Все плохое уходило из ее жизни в прошлое. Больше не будет этой постылой спешки, отсюда – туда. Теперь покой, теперь счастье…

Бузыкин устало опустил трубку на колени. Кто-то вошел в дом. Это была Нина.

– Андрей, ты правду мне сказал? – спросила она. – Там действительно все кончено?

– Да.

Нина поставила чемодан, прислонилась к вешалке. Все обиды и унижения, годы обид и унижений становились прошлым. Устала она, устала. Но теперь, что бы ни предстояло им впереди, будет счастьем…

Из телефонной трубки Бузыкин услышал:

– Эй, где ты там?

Бузыкин поднял трубку к уху.

– Хорошо, записываю. Завтра в девятнадцать ноль-ноль кафедра.

Жена смотрела на него больным взглядом.

Алла сидела молча. В лице ее стали видны утомленные припухлости, приметы несбывшихся надежд.

Перед Бузыкиным появился Билл.

– Вы готов?

– Готов.

Они бежали по пустынной ночной улице. Бузыкин вслед за англичанином. Долго бежали, пока не исчезли.

Проза

Всё наши комплексы

Она словно медлила перед тем, как постареть всерьез, и с приветливым видом все держалась. Теперь не редкость такие женщины: умные, с юмором, эрудированные, им нелегко найти мужа под пару.

А другая была из шахтерского поселка. Постарше ее и попроще. И все сложение более тяжелое, и волосы – мелкими кудряшками, провинциальная завивка.

Первую звали, скажем, Оля, а вторую звали, предположим, Таня. Они отдыхали зимой в доме отдыха. А когда пришло время уезжать, скажем, эрудированная Оля сказала провинциальной Тане:

– Давайте выпьем на прощание вина. Посидим вечерок вместе!

Таня присела к тумбочке и стала мучиться:

– Как нехорошо, даже не поломалась.

– Учтите, Таня, ломаться глупо.

Но Таня прикрыла стакан ладошкой.

– Мне не надо, я боюсь, опьянею.

– Это же сухое вино, как лимонад! От него разве можно опьянеть?

– Да я вообще не пью.

– Неужели никогда не пила? Я думала, ты водку хлещешь!

– Нет, дома у нас пьют, что ой-ой-ой! У меня муж классический алкоголик. Но я только накрываю и подаю. Потому что я терпеть этого не могу. Начинается хорошо, а кончается…

– Ну что, так и будем сидеть? Ты как хочешь, а я гуляю.

И вот, Оля стала пить вино, а Таня сидела так.

– В первый раз я в такой компании. В первый раз за всю жизнь!..

– Так хорошо же! Чего же плакать, глупая!

– Вы будете мне писать? – спросила Таня. – Я вам письмо напишу, вы мне ответите?

– Вообще-то я не пишу писем… – Но, взглянув на Таню, соврала: – А тебе я отвечу, это я обещаю.

– А детей у меня шестеро… Четыре своих да две дочки мужа. Раз пришла домой – ко мне дети с плачем. Отец на полу, лицо забинтовано. Что случилось? А он пил с друзьями и захотел перед ними похвалиться, как его щенок слушается. Орет на него, грозит ему пальцем, а пес и так его не любит, а тут еще алкогольный запах. Как тяпнет его за морду! Тогда он стал бить щенка сковородкой. Шваркнул его об угол и бросил через окно в уборную. Я туда. Щенок лежит внизу, одним глазом смотрит и не шевелится. Я ору: «Доставай мне щенка или уходи к чертям из дома!» – «Кто тебе дороже, муж или собака!» – «Сегодня мне собака дороже!..» Нет любви, нет. Я долго верила. Я только недавно перестала верить.

Но раз уж зашел разговор о любви, Оля принялась рассказывать свою историю:

– Когда я еще училась в школе – двести лет назад! Еду в трамвае и вдруг чувствую: на меня смотрит молодой человек. Синие глаза, бледное лицо, и смотрит как-то вскользь, но на меня. На остановке выхожу, но и он выходит вслед за мной. Я испугалась еще больше и скорей забралась обратно в вагон. А он чешет по тротуару вслед. Наконец приехала и скорей домой. А дома ничего не могу делать: ни есть, ни пить, ни заниматься. Все думаю, как он там бежит. И вспомнила, что вижу его уже второй раз! А в первый просто не обратила внимания. Посидела, посидела и вышла на улицу. А он еще там, но уже уходит. И тогда, сама не понимаю зачем, пошла за ним и догнала. «Вы, спрашиваю, за мной шли?» – «Да». И смотрит так странно глазами. «Вы уже во второй раз шли?» – «Третий, говорит, вы не заметили». – «Не ходите больше, я не хочу!» С тех пор он больше не ходил за мной… И вдруг. Через несколько лет. Попадаю на концерт. Вижу – он. Выходит с виолончелью. Оказывается, это известный музыкант! Я сижу довольно близко, так что и он может меня видеть. Кончился концерт, девицы вопят, в общем, противно. Когда же я оделась и вышла, он тут как тут. И снова подходит. И хочет проводить. Но я уклонилась. Думаю, он теперь знаменитость, а я…

А потом пошли слухи, что его женила на себе какая-то стерва, изменяла ему у всех на виду. Он стал пить, по-черному пил, не хуже наших, и сгинул где-то под забором. От него даже некролога не осталось. А мне говорят: «Знаешь что? Ведь мимо тебя прошел представляешь кто?..»

Всё наши комплексы, всё наши комплексы… Таня! Зачем он меня послушал! Зачем перестал за мной ходить! Повел бы за собой, как собачонку. Я ведь пошла бы… Таня, у меня и детей нет. Сначала не хотела, а теперь поздно. Таня, он бы со мной не погиб! Он бы жил, я это чувствую!.. – Тут Таня не удержалась, обняла ее.

– Красавица наша, глазки твои зеленые! А какие у тебя ножки пряменькие! Ну, где вы видели еще такие ножки!

– Вот в детстве у меня были ножки, это да… Один мальчишка в пятом классе даже сказал: «У тебя ноги красивые». Я пожаловалась учительнице, и она на собрании сказала, что этот мальчик циник… Таня, зачем он меня не послушал, почему не потащил меня за шиворот!..

Тут Таня выпила и сказала:

– А у меня ведь было жутко похоже! Только у нас этих комплексов не было… В общем, за мной тоже ухаживал молодой человек, один парень с какого-то курса какого-то института. Его звали Сережа, Сергей. Когда он уезжал в Киев, он сказал: «Таня, захочешь – напиши мне письмо, и через неделю я буду у тебя навсегда». Но я думала только одно: он культурный, а я необразованная. Не по мне он, не по мне он, я ему только жизнь загублю! И не стала отвечать ему на письма. Потому что чувствую, я его не стою… А однажды одна моя знакомая рассказала, что один мужик овдовел, уже не такой молодой, и у него две дочки на руках, маленькие девочки. Я всю ночь не спала, не сомкнула глаз. Вот кому я нужна, вот это по мне!.. А муж мой – это страшный человек, я всего не расскажу, это подсудное. Я, собственно, недавно перестала верить в любовь. Всего только несколько лет. Нет любви, нет! Я долго верила! Я только недавно перестала верить…

– А я, Таня, знаешь? Старею. Внешне еще не так заметно. А вот тут, тут…

(Она имела в виду, наверно, сердце.)

Каково же было их удивление…

Отец был алкоголиком. Приучил к этому и жену, мать мою. Нет, лучше мою мать. А то мало ли как поймут. Мать отдает ребенка в детдом и исчезает навсегда.

Гордый, одинокий, несчастный…

Но у меня врожденные способности. Чуть не окончил институт – вот эта пагубная моя привычка к спиртному. Турнули. Дальше – больше. Незаконно лишили квартиры – я один, к тому же пьющий. В квартире из двух комнат. Потом турнули с работы. Сейчас устроился почтальоном, разношу и эту вот газетку. А деньги нужны, и еще как. Зарплата скудная, да на одном месте не удержишься. Уже было замечание – медленно разношу. Тут поговорил с хозяйкой, там поговорил с хозяином – уже и рабочий день кончился. Приходится, от случая к случаю, кому что понадобится. Но все – честным путем. А вот Очкастый – это уже не ко мне. Это значит опуститься на дно жизни. При писании рука дрожит – первый результат неумеренного алкоголя. Приму – перестает дрожать, но, чтобы перестала дрожать, надо немного принять. Замкнутый круг. Единственное, что вселяет надежду, я до удивления легко все схватываю. И активно совершенствуюсь в любом деле. К сожалению, скоро бросаю. Опять же результат неумеренного алкоголя. Я-то еще ничего, некоторые напиваются до омерзения.

Кажется это мне или нет? Меняются лица. Лбы стали уже. Рты сделались грубей. Просто для еды. И все остальное. Руки, например. Для мордобоя. Ноги пошли в ход. Вчера в пивной: один осатанел от злости, вопит: «Что сказал? Ты что сказал? А ну, выйдем!» Другой: «Не надо туда, там у меня сын, давай лучше здесь». Но осатанелому нужен простор, обязательно там. Выволок на улицу. Драка прицельная, ногами. Маленький сын стоит, смотрит. Еще кто-то подбежал, схватил по пути дощатый ящик, с размаху огрел осатаневшего по голове. Тот свалился. Теперь оба стали бить его ногами. И мальчик подошел, тоже постукал ножкой по затылку. Это один пример. Немало привел бы.

Полицейские джипы рыскают по городу, пышут зелеными колпаками.

Убийства! Девушка, жила в соседнем доме, приветливая, тихая. К ней ходил нотариус. Оказалось, что она больна, нотариус ее пристрелил. Восьмилетний мальчик заблудился за городом ночью, запутался в сетке ракетной установки. Часовой его пристрелил. Лютует шайка Одноухого. Убийства в драках и на любовной почве суды уже не рассматривают.

Осенний дождь на улице. Не льет, не капает, не моросит – просто находится в воздухе. Как будто навсегда решил поселиться в нашем городе. В этой жизни. Темнеет, улицы пусты. Еще светится окошко бара, но и там пусто. А мне пора устраиваться на ночь. Вот сараюшка. Подошел – замок навесили, гады. Наверно, сообразили, что я тут обосновался. Вот магазин, это – не для нас. Пустые полки, все упрятано на ночь. Лампочка освещает внутренность, поэтому кажется, что там тепло. Вот бы где пристроиться, в углу, за прилавком. Но окна забраны решетками, на двери наверняка сигнализация.

Город мой! Переночевать негде. Нашел другую сараюшку. Доски выломаны, ветер свищет.

Утром, только просыпаюсь – передо мной предстает Землеройка. Так ее называли в школе. Почему – неизвестно. С нею я провел тогда несколько лет. Дальновидная была. «Ты же уйдешь в армию, и еще неизвестно…»То есть – еще вернешься ли. Заботилась о будущем. Отношения наши стали так тягостны, что, вернувшись из армии (будь проклята родная казарма!), я зарекся не встречаться.

Но вот – нашла все же меня. И где! Стоит, скосив глазки, склонив к плечу головку.

Надо оправдываться.

– А я все собираюсь зайти…

Она с готовностью закивала головкой: конечно, мол, собирался, и, конечно, что-то помешало. И вдруг:

– Жду, когда скажешь человеческие слова… Нет. Ни одного!

С болезненной какой-то злобой. Что-то неисправимо изменилось в ней. И странно представить, что некогда она могла возбуждать воображение.

– Пить-то зачем! Помнится, хотел быть независимым человеком. А зависишь от выпивки! В городе говорят! Кличку тебе уже дали! Каково мне это слышать…

Ответил. Просто вырвалось, непечатным выражением.

– Что?..

– Ну прости…

– И запомни…

– Сказал же, прости…

– Не думала, что мы так встретимся.

– И я не думал.

– Может быть, мне и приходить не надо было?

Промолчал. Может быть, не надо было.

– Я наблюдала за тобой издали. У тебя нервное перевозбуждение, оно граничит уже с патологией. Но я не просто пришла. У меня к тебе предложение. Хочу отвести тебя к человеку, который излечит от этого навсегда. Все его зовут просто по инициалам, К. М. Давай попробуем… А? Нет – так нет. А вдруг!..

– Тактично не сказала – от алкоголизма? Алкаш я. Так понял?

– Да он лечит вовсе не от этого! Он избавляет именно от нервных перенапряжений. А это только следствие – тяга к алкоголю. Конечно, не алкоголик. Какой же ты алкоголик. Но есть же у тебя нервное перенапряжение!

– Нету меня нервного перенапряжения! Это сейчас я нервный. Все остальное время я спокоен.

– Не знаю, это трудно объяснить. Он не просто психопатолог. Он излечивает от астмы, от экземы. От рака! Возвращает человеку память, свежесть восприятия, о нем легенды ходят! Станешь опять такой, какой был в восемнадцать лет! Помнишь, какой ты был?

– Не помню.

– Прежде ты был другой!.. И опять станешь такой! У него лечатся большие люди, которых я тебе назвать не могу! К нему попасть – это великое везение! К нему очередь! И я о тебе уже договорилась! Причем он не терпит людей с гонором, а ты скромный человек.

Землеройка вела меня через старое кладбище. Потом потянулись пустырь, бывшие мастерские, угрюмые, приплюснутые к земле завалы ржавых труб, заскорузлых досок, завезенных сюда невесть когда, мостики через болотистый ров. И наконец – линялое полурухнувшее здание. Когда-то здесь что-то помещалось.

Землеройка постучала в многостворчатую железную дверь. Через некоторое время ее открыла девушка в белом халате.

– Это со мной, – сказала Землеройка. – К. М. разрешил.

Значит, она – своя здесь? Может быть, и лечилась?

– В комнату бесед, пожалуйста, – сказала девушка. Комната бесед была обширная, по-казенному беленная, напоминала нашу госпитальную палату.

Когда мы вошли, за длинным столом, накрытым клеенкой, люди пили чай. Они сразу же стали приветствовать Землеройку: «Что же вы, где же вы, а мы тут вас!..» Затем принялись здороваться и со мной. Добросердечно, но как бы сдерживая до поры радость предстоящего, более близкого знакомства:

«Пожалуйста, с нами чаю, наверное, остыл, надо подогреть, вот сушки, вот пирог, домашний пирог, не стесняйтесь, у нас не стесняются!»

И сразу же перестали обращать на меня внимание, чтобы я не стеснялся. Продолжали застольную беседу, из которой явствовало, что здесь все друг к другу привязаны и мне будет предложена такая же всеобщая симпатия и ненавязчивые знаки внимания.

Ожидание в «комнате бесед» длилось и длилось, никому не было скучно. Время от времени заваривали чай: «Попейте еще, хороший чай, целебный, а пирог наша Улочка спекла!»

А Улочка – это была общеизвестная уличная. Иностранцы нас не посещают – провинция, штат девушек постепенно сократился в конце концов до одной, да и ей теперь приходится искать клиентов не в гостинице, а на улице, поэтому ее так и назвали. Здесь же ласково – Улочкой. Рыжие волосы не полыхают, как обычно, а по-домашнему гладко, жакетик на все пуговички, чтобы и в мыслях ни у кого не было и не подумал бы никто ничего такого. Никто и не думал.

За шахматной доской сидели трое, которых я помнил по вышеупомянутой драке: тот, что с маленьким сыном, тот, что бил ящиком, и осатанелый, – здесь приветливые, тихие.

Я обратил внимание на человека преклонного возраста с ироническим лицом. Оказалось, что он был членом парламента, специально приехал лечиться. Характерно, что никто не высказывал здесь особых знаков уважения к нему. Вели себя так, будто и не знали, кто он. Землеройка, пожалуй, даже злоупотребляла этим: завела разговор довольно рискованный да, по-моему, и бестактный.

– Вот, объясните, пожалуйста, почему у вас там, в верхах, торжествует ординарность?

Член парламента добродушно отбивался.

Но вот в двери появилась девушка в белом. И, прежде, кажется, чем она появилась, все встали. К молодым сотрудникам, как убедился позже, относились с особенным любовным почтением. Они работали сутками, спали здесь же, по три часа, многие приехали издалека.

– Пожалуйста, на обследование.

Отправилась простая женщина с веселыми бровками треугольником. Ее проводили пожеланиями успеха. (В чем?)

А члена парламента все не оставляли в покое.

– Как это Одноухий набрал себе столько бандитов, что с ними справиться нельзя? – спросил тот, что бил ящиком.

Этот вопрос и меня заинтересовал.

– Набрать просто. Есть люди за чертой бедности, есть привилегированные. Как перераспределять? Отсюда и терроризм… Это первое. Кому-то надо держать людей в напряжении, чтоб не отвлекали свои мысли на ненужное. Кому-то нужны погромы.

– А мне нужна война! – Это Улочка. – Захватили бы все страны, тогда можно жить где угодно, хоть в Париже!

Снова появилась девушка в белом. Мы встали. Она вызвала следующего. Мы сели. Но Землеройка зашептала:

– Тебя, тебя же!

Дело в том, что я поотвык от своего имени. Кличка же моя, надо сознаться, Алкаш. Такая уж мне досталась, хоть пьет в городе каждый третий.

Иду за девушкой по запущенному коридору.

Привела меня в голый кабинетик. За канцелярским столом сидел молодой человек воинственно-скандинавского вида. Он заговорил со мной мягко, неторопливо.

– Простите, у нас не принято так сидеть.

Я не сразу понял, как не принято. Потом сообразил: сижу нога на ногу.

– Это вредно?

– Это будет… это затруднило бы наши взаимоотношения. Руки, пожалуйста, на стол. На один стук отвечайте левой рукой, на два – правой. Постарайтесь не ошибиться. Внимание…

Стал постукивать облезлой шахматной пешкой по столу. Я старался не ошибаться. Он подсчитал ошибки, записал количество, сказал:

– У нас принято говорить «спасибо».

– Спасибо.

– Пожалуйста.

Смерил давление. Смотрит, чего-то ожидая.

– Спасибо.

– Следите за собой.

– Ну да, простите.

– У нас не принято говорить «ну».

Должен сказать, что эти пустячные запреты – не говорить «ну», не говорить «ага», не сидеть нога на ногу, вставать при появлении девушек в белом – оказались в дальнейшем не так просты и осваивались с трудом. Первое время надо было являться каждый день, затем через день, потом раз в неделю. Обследовали нас сотрудники очень молодые и все с высшим образованием, энтузиасты. Результаты обследований поступали на ЭВМ (реакция на световые сигналы, запоминание знаковых сочетаний, разное другое). Расшифровка продолжалась долго, так что в основном мы проводили время в комнате бесед. Причудливая компания здесь собралась.

Но я успел уже привыкнуть к жизни уединенной, общаться мне было затруднительно.

Однако на обследовании мне было сделано замечание:

– У нас не принято держаться от других в стороне. Здесь есть интересные, одаренные люди. Они открытые и общительные, потому что избавляются от своих болезней. Постепенно и вы станете так же открыты и доброжелательны. Но к этому надо приложить усилия.

Сегодня показалось солнце. Кто-то отворил балконную дверь. Все вывалили на балкон. Правда, и смотреть-то отсюда не на что. Захламленный пустырь, заброшенные мастерские…

На этот раз меня обследовала девушка, у которой был стойкий деревенский румянец.

– Сегодня вам предстоит просто поговорить, – сказала она.

– Спасибо, – сказал я.

«Пожалуйста» не успела сказать, наверное, потому, что я поторопился и преждевременно сказал «спасибо».

– Что вас беспокоит?

– Ничего.

– Но что-то, наверное, есть. Хотите же вы излечиться. От чего?

Не хотелось признаваться в том, что я попиваю.

– Хорошо, тогда я буду спрашивать, а вы отвечайте. Просто: да или нет. Тяжесть на душе?

– Это есть. Именно тяжесть. Особенно когда…

– Следите за собой, просто: да или нет. Чувство безнадежности?

– Бывает. Иногда. То есть не полной безнадежности… Прошу прощения – да.

– Отвращение к себе?

– Да.

– Отсутствие радости жизни?

– Да.

Она стала проглядывать свои листочки. Так студентки проверяют перед экзаменом, не упущено ли что-нибудь. Наверное, начинающая. Дальше, наверное, начнется по психоанализу, детские травмы, это даже я знаю.

– Расскажите, пожалуйста, о своих родителях.

Я рассказал.

Она ничего не отвечала, лишь записывала это в свою тетрадку. Но странно – мне становилось легче.

Правда, во второй раз, когда я отправился сюда уже один, без Землеройки, – надо сознаться, заплутался. Иду за небольшой компанией, которая направляется, видимо, туда же. Долго шли, то вперед, где бывшие мастерские, то назад, где бывшее кладбище, наконец добрались. Куда? В бывший туалет. Словом, едва нашел болотистый ров этот и дом этот бывший.

В чем же заключается наше лечение, спросите вы. Этот вопрос задаю себе и я. Обследуемся и обследуемся. И никаких. Даже иглоукалывание противопоказано. Что же дальше?..

Но потом я понял: лечение – вот оно! Нас пытаются вернуть к тому, что всегда само собой разумелось, было естественным для любого человека. И забыто. Напрочь. Хотя бы к этому вернуть нас! Пускай поначалу внешне. Чтобы с течением времени…

Наш город мал. Вообще все в нашей стране как бы уменьшилось. Областной город стал похож на наш райцентр, а наш райцентр и вовсе… Вечером ни одного огонька в домах, боятся банды Одноухого. Улицы выходят прямо в поле. Зимой снег прикроет завалы мусора. Все станет белым, округлым. Но весной все равно оголится мусорная земля. И никому в голову не придет убрать все это. Вывезти и сжечь, что ли.

А вот этот дом – желтый, с облупившейся штукатуркой, с одним окошком в стене – как будто повернулся к улице задом. Этот дом надо миновать осторожно и быстро. Снаружи-то он такой, как все, а внутри живет глава торгованов. И вот обхожу этот дом незаметно, а он из этого окошка как вперится гипнотическим взглядом и говорит по-дружески:

– Ты что же это?..

А я что, я ничего, я только бы пройти мимо, и все.

– Прячешься? Боишься, я тебя пить заставлю?

Это верно, боюсь. Теперь мне нельзя, нарушу лечение. Если потянет, я должен даже ночью срочно звонить дежурному К. М., и он тут же сделает процедуру, вроде укола, и сразу же исчезнет желание выпить. А он говорит:

– Зашел бы!..

Я, как обычно, при нем мешкаю с ответом. А он, как обычно, этим пользуется. И калитка в бревенчатой ограде уже отворяется.

– Извини за порядок, – говорит. – Живу один. Баб предпочитаю это… А то, мало ли, обчистят, потом ищи ее. Верно?

– Верно, – говорю. Потому что хочется всю разговорную пластинку поскорей провертеть до конца. Мне с ним почему-то неприятно разговаривать. У него кличка «Очковый». Не потому, что он носит очки, эта кличка идет от очковой змеи. Такой гипнотический взгляд. Может быть, так загипнотизирует и забудет!

Не забыл. Смахнул со стола ботинок (у него такой сумбур в комнате, что если кто туда и проникнет, то подумает, что он бедный) и достает из холодильника бутылку. И похвалился еще:

– Эстонская!

– Я пас, – говорю. – Я завязал.

– Неволить не буду.

И достает колбасу, и опять похвалился:

– Финская.

Бокалов поставил два: но это опять для того, чтобы похвалиться.

– Чешский хрусталь!

Но налил только в свой. Это обнадежило. Может, и правда неволить не станет.

И вот я отсидел, казалось, достаточно. И чувствую, он начинает тянуть время. И понимаю, надо бы скорее позвонить в клинику Каэма. Поднимаюсь прощаться, но сразу же – бдительный взгляд, трезвый еще, в упор.

– Куда?

– Пора.

– Сиди.

И высится надо мной на стуле. Еще и еще наливает себе, а я сижу под его взглядом. Но вот глаза его гипнотически начинают мутнеть – кажется, задремал. Поднимаюсь. Но, подумайте, таращится! Недобро эдак, обиженно. Виртуозно умел обижаться. Этим и брал.

Да что ты, ей-богу. Спокойно.

Одна задача у него, чтобы я не ушел. Для чего, думаю, ему?

Оказывается, вот для чего. Попросил завтра сходить в торговище, продать платье, настоящее польское, рукава жито.

– Ты же понимаешь, моих-то все уже знают в лицо.

Понимал я, зачем ему нужен.

– Не могу, – говорю, – не хочу, не умею.

Тут от обиды глаза его прямо увлажнились.

– Ты, это… Скажи мне одно: дружба есть или нет? Или это…

Наливает в оба чешских бокала.

– Ты, это… Пей.

Я удержался. Ценой неимоверных усилий. Весь сконцентрировался.

Хитроумное это словечко «это»… Простак, мол, он, тугодум. Ты еще и сообразить не успел, чего ему надобно от тебя, а он в уме своем проиграл все твои варианты.

На другой день – торговище.

Держу свое кружевное прозрачное так, чтобы было непонятно: продаю или сам купил. Однако дамы видят насквозь, подходят по-деловому, справляются о цене, ахают. День простоял в позорище. Окоченел. Но к вечеру подошла какая-то дурында, теневичка из провинции, что ли, деньги некуда девать? Приобрела!

Доволен. Возвращаюсь к Очковому. А он ухмыляется натянуто.

– А ведь сейчас, это… Все торговище над нами потешается. Кто у тебя платье купил?

– Какая-то из провинции, что ли… И не торговалась.

– Из провинции. Так вот, эта из провинции, сука, не сходя с места, перепродала втрое! Две пачки за тобой.

И оскалился. Так он смеется.

– Так вы же, – говорю, – сами цену назначили!

– На месте ориентироваться надо! Дурбень недоделанный! Не обижайся.

Неприятный случай.

На торговище продал, да еще задешево, французский пистолетик с газовым несмертельным баллончиком. Только ослепляет и на время лишает человека дееспособности. Они у нас сейчас в ходу. Но продал-то я, чтоб не мерзнуть, первому, кто подошел. А подошел-то мальчик лет двенадцати, который сам продавал цветы бегонии, которые наверняка стащил на кладбище.

Однако что тут началось!

Вот чего я не учел. Мальчику нельзя! Нельзя маленькому! Это прямо закон такой негласный. Рост рождаемости все падает, они, которые все же рождаются, стали неприкосновенными.

– Что продаешь маленькому, негодяй! – закричала какая-то косая.

– Шатаются, дурью промышляют, – подключилась другая.

Я сразу понял свою оплошность, молю их:

– Тихо, красавицы, виноват!

Но красавицы уже надвигаются.

– Вот сами таких хамов и плодим!

Чувствую, бить собираются.

– Еще и хулиганить! Над кем нашел хулиганить!..

И так далее. У одной появился откуда-то резиновый шланг, хлестнула меня, да больно. И у других откуда-то появились резиновые шланги. Исполосовали меня хорошо. А мальчик прицелился и стрельнул в меня своим неопасным газом. Боль в глазах нестерпимая. И не вижу ничего. И ноги надломились. А дальше ничего не помню, очнулся – сижу, спиной прислонясь к дому Очкового. Наверное, отвели и посадили меня именно тут.

Очковый все может, связи далеко идут. Намекнул мне: ты, мол, без прописки и постоянного места жительства. В сущности, типичный бомж. Смотри, мол, выметут из города. А жилищный вопрос стоит остро.

Устроил мне комнату. Пусть кособокую, с низким потолком. Наверно, никто из очередников не хотел брать. Надо бы отказаться от этого благодеяния – не хватило душевных сил. Живу теперь оседлый, прописанный, полноправный.

Прибежала Землеройка. Навела порядок.

– Люди видели, что ты похаживаешь к Очковому. Стыдно это! Не понимаю я эту дружбу!

– Какая дружба!

– Дружите, дружите! Хуже того, ты у него кромешник на побегушках.

«А ведь и правда, – подумал, – я теперь в замазке, то есть по мелочовке, по темным делишкам».

– Теперь жди молодчиков Одноухого. Двух торгованов они уже прикончили. Наверняка и ты у них на прицеле. Зря французский пистолетик продал. Теперь покупай настоящий.

На этот раз она перестраховалась. Молодчики Одноухого не давали о себе знать. К тому же в юные годы я любил пострелять. На стрелковых соревнованиях занимал призовые места, что интриговало городских девушек. Хищный глазомер. Суровый, невозмутимый, опасный. Жалко, в армии разучился. Хотя выстрелить в человека я бы все равно не мог.

Теперь при стучании пешкой по столу, как ни странно, ошибаюсь все чаще. Тупею, подумалось. Но девушка сказала:

– Вот это другое дело. Это хорошо! Значит, вы расслабились, начинаете жить в мире с самим собой!

И она была рада этому. Взглянула так добро…

Мало нужно нам, чтобы почувствовать благодарность, легко тронуть наше сердце, когда мы отвыкли от таких слов, от такого взгляда.

И тут я увидел вдруг, что деревенский румянец ее померк, что у нее-то не все ладно в душе, что она-то как раз и не живет сейчас в мире с самой собой.

Вот в этот миг и переместилось что-то в моей груди. Вдруг стала рассказывать мне про К. М. – инициатора и руководителя всего этого. У кого он там, в столице, побывал на приеме, что ему пообещали, как не выполнили обещания, в какой депрессии он сейчас находится.

– Когда никому ничего не нужно, никто ничего не хочет! Всем удобно, что ничего не происходит. А ему что-то надо, он чего-то требует. Тогда очень просто: решили, что его идеи вредны, что он вообще шарлатан. А мы все – сектанты. Клинику закрывают, отказали в дотации! В чем же, спрашивается, его преступление? В том, что он собирал людей воедино, возвращал к тому, что когда-то само собой разумелось! И вот довели его, довели!.. Я сначала не поверила, теперь слухи подтвердились – он запил! Кто бы поверил, пьет по-черному!.. Такой мозг! Уничтожает себя. Он же как ребенок, теперь его самого надо лечить!..

Она уехала из нашего города. Я успел увидеть ее на перроне в финском плащике. Заметив меня, она быстро пошла прочь, потом побежала. Этим же поездом, хотя и в другом вагоне, покидал наш город К. М. Он был под хмельком.

Правда, случай на торговище, отношение ко мне горожан привели меня, как я ни противился, в бар. А потом, как я ни противился снова, – потянуло в бар, чтобы на этом и покончить. Но тянуло и после этого. Тянуло!.. Обратиться за помощью к К. М.? Так и не довелось его увидеть. И вот его нет. И помощники его разъехались. Так я снова стал спускаться. А что делать? Все пьют. Надо только знать свою норму, сколько граммов – граница, все, и не уговаривайте.

Бацилла эта, алкоголь. Если бы я не зашел в разливочную, где нельзя навынос, не пришлось бы ночевать на улице, не было бы собрания жильцов, не было бы ничего этого. В повседневной жизни я то и дело совершаю глупые поступки. За мной просто волочится хвост глупых поступков. Глупость моя замаскирована тем, что я говорю, как интеллигентный человек, с причастными оборотами. Однако стоит мне принять, как мысль моя обостряется. Чем объяснить, например, что Одноухий так терроризирует город? Милиция раскинула сеть широко, и круги сужаются. Но почему они так долго сужаются?..

И вот к чему это привело.

Возвращаюсь, правда за полночь уже, домой – не могу вспомнить код калитки. А стучать в бревна ограды – жильцов перебудишь, жалко. Затемно уходят на работу, проводят там тусклый день, в сумерках возвращаются. Хватает сил лишь на свары с соседями.

Холодно! Попытался подремать на скамейке на бульваре – не заснуть, покрылся изморозью. До утра бегал по мертвым улицам.

На другой день обошел квартиры нашего дома, объявил общее собрание жильцов. От удивления, думаю, почти все явились, собрание состоялось в облезлом чешуйчатом коридоре.

– Сегодня ночью, – говорю, – один из наших жильцов случайно запамятовал цифры кода. И был вынужден ночевать на бульварной скамейке.

– Пить надо меньше, – сказали жильцы.

– На это мы ему укажем. Но раз уж так случилось. Человека могли обобрать, могли пристукнуть. Поставьте себя на его место.

– Записал бы код и носил бы с собой. И никто бы его не пристукнул, – сказали жильцы.

– Записывать нельзя, – возразили другие жильцы. – Пьющий человек, потеряет где-нибудь, любой может воспользоваться.

Но я задаю очередной вопрос:

– А если ваш ребенок? Заигрался на улице или его задержали в школе на занятиях для отстающих? А код сложный, не всем детям под силу. Что тогда?

И тут я понял, что попал в точку. Пронзил сердца. Не знаю, обратили ли вы внимание, я уже написал, что прирост населения в нашем городе сильно понизился. Не теряя времени, я сразу задал вопрос:

– Так что же? Пускай наши дети замерзают на улице? Или еще хуже – пропадают без вести?

– Пропадают! Пропадают! – вскричали женщины.

– Детки! – попытался возразить кто-то. – Посмотрите, что они пишут на стенах!

– Вы вообще бездетный и молчите! – Массовое возмущение.

Я почувствовал, что собрание жильцов в моих руках.

– Мое предложение. Каждый, кто не тревожится за детей, устанавливает в своей двери собственный код. Что же касается общего замкового устройства в ограде, то ограды снести и на ночное время установить поочередное дежурство.

Долго молчали.

Потом наступает ропот.

К полуночи были вынуждены перенести решение вопроса на другой день.

На другой день тайным голосованием с преимуществом в один голос было принято решение ограды снести.

Результаты превзошли ожидания.

Вскоре на соседних улицах залязгали тягачи. В городе начали выкорчевывать бревна, сносить ограды. Наконец-то!

Последствия не заставили себя долго ждать.

У кого-то взломали дверь, но обокрасть не успели.

Кого-то на лестнице стукнули чем-то по голове. Правда, не насмерть.

Пытались изнасиловать женщину, но она носила в сумке скалку.

Город еще более страшненький стал, ограды, не снесенные до конца, жутко щерятся оставшимися бревнами.

И вот что характерно: все вдруг охладели к этому мероприятию. Бревна никто не убирает, но и обратно не ставят. Азарт иссяк, никто ничего не хочет делать.

Между тем Землеройка начала атаку. Случайные встречи у дома, на улице. Я делаю вид, словно что-то забыл, поворачиваю обратно. Но иной раз избежать невозможно.

Почему же я чувствую себя виноватым перед ней?

– Значит, тогда для тебя это был только эпизод? – спрашивает она.

Что ответишь?

А она начинает выходить на простор обобщений.

– Раньше как было? Даже если ты ошибся в женщине – неси свой крест. Была ответственность, была честь, люди стрелялись!

Это как бы укор, почему я не стреляюсь.

– Не думай, что ты такой уж идеал, тоже не мед. Но кто еще? Нет людей! Пусто! Все противно. И противно то, что все противно. Гигантская банальность. Устала я. От себя устала. Каждое утро становлюсь перед зеркалом, учусь улыбаться. Не получается…

Она выследила сарай, где я упражняюсь в стрельбе. Явится, сядет на пенечек поодаль, наблюдает. Принесла неожиданную пользу. Ко мне стали обращаться с предложениями провожать из гостей припозднившихся дам. Порядочный, вооруженный человек, на полудружеских основаниях, за умеренную плату… Нетрудно догадаться, кто меня рекомендует.

Что-то должно было произойти.

Произошло.

Вчера. Отправляюсь за город, к старому сараю, где можно укрыться от дождя. И принимаюсь бить из старого пистолета по мишени. Так каждое утро.

Хотя убить человека…

Это я уже писал.

Как вдруг слышу здоровый жеребячий гогот. По пустоши шагают двое в робах. Это в банде Одноухого униформа. Остановились у сарая. Две веселые пасти на круглых физиономиях.

– Привет, торгован.

– Привет, налетчики.

– А нас знаешь кто к тебе прислал?

– Чем обязан? – отвечаю достойно.

– Пугать тебя будем. Мы всех торгованов пугали, некоторых напугали до смерти.

Тут во мне заговорило честолюбие. Решил удивить. Пустил пулю в девятку, другую – в десятку. Неплохо, впечатление произвел.

Один – другому:

– А вот ты мог бы так? А? Попал бы?

– Мне бы хоть в сарай попасть.

Снова загоготали.

– Ладно, земляки, идите, куда шли.

– Ладно, земляк, не будем мешать.

И вдруг заломили мне руку за спину. Да так, что я и пистолет выронил. Из шайки Одноухого?

– Вы что!

А это один заломил, а другой шагает к сараю. Выдернул болт, выдвинул засов, вернулся, и теперь уже оба метнули меня с разбегу в распахнутую дверь. Налетел на дощатый топчан, проехался по неструганому полу, не понимаю, что происходит.

Слышу: задвинули засов, вколотили болт.

– Вставай, пехота. Ориентируйся в обстановке!

Поднялся. В двух стенках в две стороны окошки размером в школьную тетрадку. Глянул в окно – там стоит с пистолетом в руке. Подбрасывает, ловит за рукоятку, как в старых фильмах. Где другой?..

– Алло! – слышу с другой стороны.

Тот тоже с пистолетом.

– Правого в угол! – объявил первый.

С правой доски брызнула щепа.

– Прыгай, дядя! – предупредил другой.

Прыгаю.

– Ложись! – первый.

Успел залечь, дунуло ветерком по волосам.

Сколько времени это длилось? Не знаю… Прыгаю, перебегаю, валюсь на пол. Убийство с шуточками. Бессилие. Страх. Отвращение к себе. Да что же это я? Если все равно конец, так хоть не быть шутом.

Бросил метаться, стал посередине между двумя окошками, чтобы виден был обоим. Пускай уж разом, в лоб и в затылок. Погогатывают, не торопятся. Интересная игра. Тогда тот, что передо мной, сказал:

– Стоп.

Убрал пистолет.

– Молись своему богу.

Верить, нет? Уходят. Оба. Не спеша. Стою, как фанерный человечек в тире. Лязгнул болт, заскрипел засов – в двери Землеройка.

– Кто… здесь? Ты?..

Вошла в сарай, вывела меня. На свет. Холодный ветер дул сквозь меня. Сквозь кожу, поры и артерии. Униженный, ничтожный.

Пистолет мой лежит в грязи, не взяли.

– Вот и в-все… – Придыхать стала, заикаться. – Тебе уже пора. П-поздно…

Стоит, все глядя в сторону. Чувствую, что просто уйти уже нельзя. Нерешительное мое шевеление она поняла по-своему, подалась вперед, и вышло, что я как бы уже обнимаю ее. Оказалось, ее трясет. Так что это уже не объятие – удержать бы ее, успокоить. А ее трясет все сильнее. Сняла очки, встряхнула, вытерла платком. Слезы. Плачет, а лицо спокойное. Слезы катятся по спокойному лицу. Постукивая зубами, проговорила:

– И в-все, в-все, иди.

Перед Землеройкой, чувствую, виноват. Это меня тяготит.

Она приходит ко мне в платье собственного покроя. Этим и зарабатывает: кроит туалеты по журналу «Бурда», и городские дамы ценят ее вкус.

Появляется она каждый раз в новом одеянии, и все они, не буду спорить, идут ей. Вырезы ненавязчиво открывают то одно, то другое, и это против воли привлекает взгляды. Она осунулась, отчего глаза стали играть большую роль в ее облике.

А однажды… Ни слова не говоря, открыла тумбу, как будто делала это уже не раз, достала свернутое одеяло, простыню и принялась аккуратно, деловито стелить постель. Отогнула угол одеяла, повернулась ко мне и только теперь слегка зарделась.

Бывают ситуации, когда мужчина должен поступить так, а не иначе.

– А помнишь? – спрашивает стеснительно. – Помнишь? Ха-ха! Как мы мечтали, чтобы было вот так… – Она очертила ладошками квадрат комнатки. – И вот все есть. Можно воспользоваться. Давай, а?

Хотела бесшабашно, а не вышло.

Не знаю, как это описать. Тело у нее было необъяснимо молодое. Что же касается меня, то я понял, что я человек чувственный, страстный, опытный.

Итак, двое потрепанных жизнью, неуверенных в себе, неуверенных друг в друге, объединились, переплелись, совместились.

– Почему ты какой-то такой? Необыкновенный? – пошучивала она. – Я не могу, я тебя не достойна, я лучше уйду.

Или:

– Почему ты такой магнитный? Опять я к тебе прилипла! Ночи безумные…

Я поселился у нее.

Когда началось? Кто первый сказал: «Я в депрессии, я в психологической яме?»

Родственные чувства пошли на убыль. Все охладели ко всем. Теперь никто не может с уверенностью сказать, как другой относится к такому-то событию. Впрочем, и событий уже нет. На бывшем торговище – стоянка чешских машин. Однако спроса нет, никто никуда не хочет ехать.

Если классифицировать основные разновидности наших горожан, то получится: апатики, дремотники, уединенцы, нервозники, отвращенцы, несообразники, глумцы.

У кого зародился этот почин, теперь уже не разобраться: для максимального продления супружеских чувств они, супруги, должны жить (у кого позволяет жилплощадь) в разных комнатах. Можно перестукиваться через стенку, можно по договоренности переходить из одной комнаты в другую. Сначала мне показалась странной эта идея. Но Землеройка неожиданно ею увлеклась. Отношения наши, как вы можете догадаться, были непросты. Она оставалась девушкой дольше, чем следовало, возможно, это стало причиной особой возбудимости ее натуры. И она решила как-то определиться на будущее.

– Не думай, никуда я не уйду. Пока ты меня не прогонишь. Но, наверное, люди прежних времен были мудрей нас. Или им позволяли квартирные возможности. Видимо, нельзя жить так близко друг от друга. Мне трудно все время быть объектом твоего наблюдения. Да ведь и ты… тоже, извини, не безупречен… когда ты – как это у вас там? – поддашь. Конечно, мы будем продолжать нашу супружескую жизнь. Но так – я перед тобой всегда в форме, всегда одета. Ты передо мной всегда трезв…

И вот мы, как все, кто имеет возможность, живем в разных комнатах. Дверь между комнатами заколочена, два разных выхода на разные улицы.

Вставать не хотелось. Время катилось пусто, ничего в себе не содержа. Оно слабо сипело. И было вино, но пить не хотелось. Тут еще вдруг жаром обдало. Заболеваю? Ладно, отлежусь. Как вдруг холодом обдало. С чего бы? Посмотрел в окно: похолодало, что ли? Вот это да, снегу навалило. Сползает с крыш, ссыпается с ветвей.

Землеройка постучала в стену.

– Ты слышал?

– Что слышал?

– Про женщину?

– Про какую женщину? Я болен.

– Ну, про ту, которая все видела!

– Что видела?

– Ты что, ничего не знаешь?

– Я не понимаю через стенку!

– Быстро выходи на улицу! Женщина видела инопланетян, пришельцев! В сигарообразном аппарате! Он опускался – жаром полыхнул! А улетал – наоборот…

Действительно, что-то странное. Вышел. На улице, что удивительно, было людно. Но никто никуда не шел, все стояли, смотрели вверх. Все выползли на улицы! А то встречаются только в голых магазинах. Сколько, оказывается, населения в городе! А картошку из деревни убрать и привезти себе же некому. Никто ничего не хочет делать. Проживем без картошки. И никак не выбраться из кризиса. Это и не кризис уже, а просто мы так живем.

Это все сказывается даже на так называемой единственной любви. Как, например, у Грина. Вот вам вопрос: люблю я Землеройку? Каждый раз она меня удивляет, какое у нее молодое тело. Но это все равно не Грин. И, кстати, тогда возникает другой вопрос. А она как? Может быть, я у нее за неимением лучшего?

И Очковый здесь. Выгнутый, энергичный. За ним отрядик торгованов. Тоже смотрят вверх, чего-то ждут. Самого-то главного начальства нет, наверно, тоже смотрят из окон – неизвестно еще, чем все обернется.

Землеройка была возбуждена, она прямо парила.

– Даже если это ерунда, все равно интересно! Но это не ерунда! Я знаю эту женщину! Шла на хутор к родственникам, как вдруг ее прямо жаром обдало. И спускается сигарообразный объект! И выходят существа, похожие на людей, только лица плоские. Она сначала испугалась, но они ее успокоили каким-то своим способом. Тогда она стала задавать разумные вопросы, учительница начальных классов. «Есть ли жизнь помимо Земли»? Отвечают телепатически, она все понимает. «Есть, только в другой галактике». Спрашивает: «На каком горючем вы прилетели?» Они не поняли, что такое горючее. «С какой целью вы сюда прибыли?» Оказывается, следить за нами, в случае чего помочь. Так поговорили, забрались в свой аппарат и быстро поднялись обратно. А ее холодом обдало. Кстати, всех холодом обдало. Снег, это тебе ничего не говорит? Они часть земной энергии с Земли захватили, для взлета!

Спорить было скучно. Подумалось: может, и правда был какой-то неопознанный предмет. В газетах пишут, то там видали, то тут видели. Может быть, и правда какие-то человекоподобные. Вышли из своей тарелки, огляделись (если у них есть глаза) – и каково же было их удивление! Земля к весне оголилась, завалы мусора; некрасивые дома с прихлопнутыми ставнями, мелкая илистая речка, торговище, шайка Одноухого… Что они здесь услышали (если у них есть уши)? Скучные, бескровные, тщетные слова… А у них все это было уже давным-давно, в ихнюю первобытную эпоху. Махнули рукой (если у них есть) и улетели обратно без желания вмешиваться.

Ленинград

1989

Записки нетрезвого человека

Все с ума посходивши. Все с ума посходивши. Все с ума посходивши. Все посходивши с ума. Проба пера.

Рыба теперь гниет не только с головы, но и с хвоста.

Все больше вампиров, все меньше доноров, нехватка крови.

Любящие люди сосут нас больше, чем остальные. За это и любят.

Прежде Россия славилась пушниной, лесом и бабами. Теперь бабы стали деловые, волевые. Прежде, когда становилось постыло, все могла заменить одна женщина. Теперь эту одну найти невозможно. Может быть, потому, что глаз пригляделся, чувства притупились, бдительность ослабла. Если мелькнет такая, ты ее и заметить не успеешь.

Да и мужики. Тех, кто не мог жениться (война), сменили те, кто не хочет жениться. Еще чего, взваливать на себя? Хватит и без того.

У интеллигенции вместо идей и страстей – сплетни. Называется информация.

В искусстве размножились дегустаторы. Этак, язычком: ц… ц… – устарело это, сейчас нужно вот что… Прежде сверху указывали, каким и только каким должно быть искусство. Теперь прогрессивные дегустаторы решают, каким и только каким оно должно быть. Одноместный трамвай.

Сейчас, например, надо, чтобы было страшно. В черных машинах, в бежевых дубленках приезжают посмотреть спектакль из жизни коммунальных квартир, из жизни насекомых.

Правда, война была все же страшней, чем даже такой театр.

Время – само время насколько стало умней! Так высветило нашу глупость. И в мыслях и в разговорах стало возможно все. Почти. Только понимаем мы теперь еще больше, чем…

Для нас, учеников тридцать третьей школы роно на Первой Мещанской, предвоенные годы были безоблачны. Было уже ясно, что мировая революция не за горами, хотя немного и удивляло, что это там рабочий класс медлит.

Как хорошо однажды понять, что ты – человек прошлого. Знакомые думают, что они знают тебя, а на самом деле они помнят тебя. Женщины прошлого красивы, деревья прошлого густы. Переулки прошлого, праздники прошлого, дожди прошлого, книжки прошлого… Стать человеком прошлого в старости – поздно: когда ничего нет в настоящем, то и прошлое не поможет. Но сейчас, когда можно еще жить настоящим, хорошо бы не зависеть от него. Да и от прошлого можно не зависеть. Каким я его вспомню, таким оно и вспомнится.

Когда мы влюблялись, не казалось ли нам, что это – на всю жизнь? Сколько раз мы ошибались в этом. Когда мы переходили на новую работу, не радовались ли мы обилию новых людей, новой жизни, не похожей на прежнюю? А когда мы привыкали к этим людям, как разочаровывались. Сначала в этом человеке, затем в том, как стали безразличны многие, а другие остались такими же незнакомыми, как прежде. И только несколько человек, а когда мы немолоды – один или двое, оставались нам друзьями. Так мало…

Сын спросил: «У тебя так бывает? Вот ты знаешь, впереди будет что-то хорошее. А что хорошее – никак не вспомнить. Но что-то хорошее будет». Было у меня так, было. Очень давно. Теперь же наоборот: знаю, что впереди что-то плохое. А что именно, точно не знаю.

Началось с того, что однажды утром, когда, как обычно, одолевали черные мысли, я, чтобы снять напряжение, принял рюмашку-другую. Что неожиданно толкнуло меня к пишущей машинке. И вот, стал выстукивать отдельные соображения и воспоминания. С тех пор и пишу это преимущественно в нетрезвом состоянии.

Дело в том, что в состоянии трезвом я то и дело поступаю глупо и пишу так, что потом стыдно, но уже поздно. Правда, как могу, я маскирую эту присущую глупость, усвоив грамотную фразеологию с причастными и деепричастными оборотами и так далее.

Почемучки

Почему

наши войска оказались в Венгрии, а не венгерские у нас?

Почему

наши войска оказались в Чехословакии, а не чехословацкие у нас?

Почему

наши войска оказались в Афганистане, а не афганские у нас?

Почему

наши войска оказались в Эстонии, Латвии, Литве, а не их войска у нас?

Почему

они добровольно присоединились к нам, а не мы к ним?

Как могли уцелеть невидимые нити, привязавшие мое сердце к этой стране?

Когда я попал в госпиталь, на спинку койки был намотан провод с едва слышным радионаушником. Превозмогая свое плачевное состояние, я прижимал его к уху и слушал нечто, напоминавшее музыку. Я не слышал ее с начала войны, забыл, что она существует. Звуки музыкальных инструментов еле-еле складывались в мелодию. Но она была, где-то там существовала!

Теперь музыка со всех сторон – по телевидению, по радио, – не слышу, нет ее нигде.

Раньше падал духом с высоких мест. Взбирался на них долго, а падал легко и ненадолго. Теперь же особенно высоко не взбираюсь. К чему? Все равно падать. И сами-то по себе эти вершины, откуда я теперь падаю духом, прежде служили теми местами, куда я падал духом сверху.

Из-за чего только не мучился! Из-за того, что обидел – нечаянно, и не думал. Из-за того, что опоздал, из-за того, что поступил глупо. Из-за женщин, порядочных и непорядочных, из-за порядочных больше. Из-за друзей, близких и не очень. Из-за близких больше. Никогда не мучился только из-за одного: из-за того, что мучаюсь понапрасну. А жизнь между тем идет, проходит…

Еще один день рождения. В детстве поздравляли старшие, и твоя жизнь становилась для тебя значительной, праздничной… Старших нет. А поздравления младших не поднимают тебя, как прежде, в собственных глазах…

…Небезопасное тяготение к спиртному у меня, как и у многих ровесников, отчасти появилось еще на фронте, с так называемых фронтовых ста грамм, тем более что, как правило, их доставляли нам на то количество личного состава, которое было до потерь, так что могло получиться вплоть до пятисот на рядового. Но теперь мой знакомый, бывший алкоголик, сказал, что я уже не сопьюсь, потому что не позволят возраст и состояние организма, он будет сопротивляться.

Беда в том, что я, когда не выпью, – не человек. То есть вялый, скованный, малоинтересный. Если же немного приму, то становлюсь раскованным, с чувством юмора и любовью к рядом сидящей женщине. Тогда мне и со случайными людьми хорошо и им со мной хорошо.

Мы дети стольких грехов, что надо научиться хоть что-то прощать самим себе.

Всему придумывается хорошее объяснение. Только ненадолго. Придумалось, успокоило и – исчезло.

Понял слово испытание. Это значит: послано испытание – совершу грех или нет.

Не могу объяснить, да не могу уже и почувствовать, как я еще в школе полюбил театр. Теперь уже мало кто любит. А это было еще тогда, когда: как снег был бел, как реки чисты, как небо в этих реках сине, валютные специалисты носили доллары в торгсины, а по небу аэропланы, а по земле автомобили, а пионеры в барабаны, а диверсантов посадили, а ввысь строительные краны, а вглубь большие котлованы, а мы – чтоб сказку сделать былью, преодолеть пространство и простор, нам разум дал стальные руки-крылья, а вместо сердца пламенный мотор.

Из пионеров меня исключали красиво. Перед строем нескольких пионерских лагерей. Старший пионервожатый произнес искреннюю горячую речь. Еще большее впечатление произвело на всех окружающих выступление начальника базы, человека уже немолодого.

– Мы таких расстреливали в девятнадцатом году! – исступленно гремел он.

Я был виноват в том, что над своей койкой приколол открытку с фотографией любимого артиста Качалова (в роли Пер Баста из пьесы «У жизни в лапах»). Почему я приколол эту открытку, а не Ворошилова или Буденного? Против чего я? Что я хочу этим сказать?

В юности многие не случайно бросают институт, уезжают в дальние места – жизнь видится огромной, существовать до самого конца только этим, только здесь – страшно, дико. Лишь много лет спустя станет понятно, что это и здесь может наполнить жизнь целиком.

Будучи уверен, что театральных способностей у меня нет, я все же подал заявление на театроведческий факультет. И – вот это да! – меня приняли! А через месяц пришла повестка в армию, в тридцать девятом году начали брать студентов.

Я должен был явиться на призывной пункт. Через пять дней. Я относился к этому равнодушно и даже с интересом. Что делать с собой, я в то время не знал, пускай делают со мной что захотят, хотя бы ТАМ. К тому же так вышло, что ничего дорогого здесь, на «гражданке», я не оставлял. Как вдруг по телефону позвонила незнакомая девушка, которая про меня от кого-то все знала. (Потом выяснилось – от бывшего одноклассника.) В общем, телефонный розыгрыш. Но говорила хорошо, умно. И голос. Долгий разговор был. И вдруг она предлагает встретиться. И тут я, не смейтесь, испугался. Мне представилась девушка прекрасная и вся в белом, а я как раз через пять дней ухожу в армию, и не судьба ли устроила так, чтобы уходить было тяжело, – так наказала меня судьба.

Сказал ей об этом. Но она?

– Что вы, я такое маленькое, серенькое…

Встретились – я сразу успокоился. Правда, маленькая, серенькая. Но пять дней по улицам погуляли.

И вот, сидим в грузовых машинах, еще не стрижен-

ные. Женщины кругом плачут, а она смотрит снизу и говорит:

– Видишь, какая я у тебя бесчувственная… – И запнулась. Моторы уже тарахтят, плохо слышно.

– Что ты сказала, не понял?

– Я сказала: видишь, какая у тебя будет бесчувственная жена?

Вот это да. Машины тронулись, она побежала вслед. Потом мотор, что ли, заглох, остановились. И она поодаль остановилась, прислонилась к водосточной трубе. Опять поехали – она опять побежала. Потом отстала. В войну переписывались – все с кем-нибудь переписывались. Когда попал в госпиталь, она приехала. Нянечка нас пожалела, дала обед на двоих, на кухне.

А после войны и правда поженились. Долго жили трудно. Но теперь ничего. Я уже не молод. И она не молода. Я часто устаю. Она болеет. Посмотришь отсюда назад – как коротко было все, как просто…

Безвыходных положений нет. Если трудно вместе – можно разойтись. Если, напротив, конфликт на работе – можно найти другую, похуже. Если плохо в этом городе – можно уехать в другой, поменьше. Если больше невмоготу жить – можно перестать. Это случалось, и не раз, и с более достойными. Умерли все: Эйнштейн и Эйзенштейн, Гомер и Флобер, Фарадей и Фет… Безвыходных положений нет.

Нашу часть повезли за Москву и разместили в гигантской кирпичной казарме. В первое же воскресенье получил от моей девушки письмо, что она приедет ко мне и чтобы я пришел ее встречать.

Я пошел. Увольнительных нам еще не давали.

На дороге, довольно людной, я встретил капитана Линькова. Черный человек с металлическим голосом.

– Товарищ боец, ваша увольнительная, – остановил он меня.

– Увольнительной у меня нет, но я договорился с девушкой, что встречу ее.

– А ну – в часть!

– Я не могу, товарищ капитан. Я обещал, что приду ее встретить. Наложите на меня любое взыскание, но – потом.

– Товарищ боец, я вам приказываю вернуться в часть.

Поодаль стали останавливаться прохожие, мне было неловко, что он так кричит.

– Товарищ боец! Станьте по команде «смирно»!

– Простите, товарищ капитан, – попросил я, – все-таки я пойду. Не надо кричать, неудобно.

Он схватился за кобуру. Тогда как раз вышел приказ Тимошенко, что за невыполнение приказа командир имеет право стрелять.

– Я пошел, товарищ капитан, – сказал я, страдая от мелодраматичности этой сцены. – Простите меня, пожалуйста.

Я пошел. Стрелять он не стал.

Несколько дней меня не водили на чистку лошадей и хорошо кормили. Где-то, видимо, решался вопрос, что со мной делать. Но так ничего и не сделали, и я снова стал ходить на строевую подготовку и в конюшню.

Дедовщины тогда еще не было. Взамен было другое: как раз было узаконено правило, что командир за невыполнение приказа может рядового ударить по физиономии.

Была узаконена гауптвахта. Служили не два года, а три, а то и четыре, словом, до предстоящей войны. И так далее. Но тогда еще никто не кончал самоубийством, еще никто не подал примера, что ли…

Лицо нашего отделения определяли трое ребят с Горьковского автозавода. Зайцев – длинный, с приятным лицом, ловкий и мягкий в обхождении, Пестин – очень смышленый красивый парень, и Суродин – черный, цыганистый, он был страшно деликатен. Долгое время, когда я слышал слова «интеллигентный человек», я сразу представлял себе его.

В армии все друг о друге понятно, никому ничего не скрыть. Особенно на фронте, там – чуть поприветливей повел себя с командиром, незаметно уклонился за счет другого, – значит, ты уклонился, может быть, от смерти, переложил кровь на другого. Склонность к этому угадывалась сразу. Появилось слово «денщик».

Армия делает человека обыкновенным, рядовым, я не лучше никого, такой же, как все, и все такие же, как я.

Однажды штатский лектор обратился к нашему политруку с просьбой выделить человека, который знает стихи Маяковского. Выделили меня. Я должен был иллюстрировать стихами его лекцию. Так в будний день я попал в город.

После лекции я сидел с увольнительной в кармане на садовой скамейке. Немного наискосок, на другой скамье сидела компания девушек. Они о чем-то договаривались, хихикая, потом одна пересекла дорожку и села рядом со мной. Что я начну к ней приставать – это было им ясно. Но в будний день я был безопасен. Я решил не унижаться, сидел, не глядя на девушку, и думал о том, что я – личность ничем не хуже их, что я люблю Достоевского и Пастернака, что у нас в школе были такие же девочки, перед которыми я не стал бы унижаться, и т. д. Независимо посидев так достаточное время, я решил посмотреть на нее. Это была школьница. Такой я не встречал в своей жизни и едва ли когда-нибудь встречу. Она была красивая, серьезная, умная, все могла понять. Когда я потом рассказывал о ней в отделении, Суродин так ее назвал: «Звезда».

Я не смог подняться и уйти достойно. Я заговорил с ней и сказал, что понимаю, в чем дело, что она просто поспорила с девочками… Мы разговорились, подруги прошли мимо, позвали ее, но она махнула им рукой. А я говорил и говорил, я торопился, потому что до этого, мне казалось, я молчал всю жизнь. Она обещала прийти к казарме в воскресенье, но не пришла.

Однажды летом в воскресенье нас строем повели в Дом Красной армии смотреть кино. Я отбился, чтобы полтора часа неполноправно бродить по городу. К концу сеанса я подошел к ДКА, чтобы незаметно просочиться в строй и вернуться в казарму. Когда открыли двери кинозала, солдаты-мальчишки выскакивали с радостными воплями.

– Что такое?

– Война! – кричали они. – Сейчас объявили. Война с Германией.

Война! Это значит – конец казарме, заграничные страны и после победы – домой!

Мы шли строем, но пели, хохотали, и командиры нас не останавливали. Было смешно, что женщины у дверей и у ворот, глядя нам вслед, плакали.

Мы сидели в бетонированных дотах старой линии обороны под Полоцком. Ходили слухи, что Буденный уже взял Варшаву, Ворошилов подступает к Берлину[1]. Война вот-вот могла кончиться без нас. Мы требовали политрука, мы спрашивали, когда же наконец! Немецкие самолеты тихо летели над нашими головами куда-то в тыл и там сбрасывали бомбы.

Вскоре нас подняли по тревоге и повели назад к Полоцку. Белый город стал красно-черной развалиной. Женщины с тяжелыми мешками, спотыкаясь, шли по городу. Я представил себе, как, согнувшись под мешком, по кирпичам бредет та девушка, Звезда. А ей пристало ходить только прямо, пощелкивая каблучками.

Через некоторое время нас повели обратно в доты. Это было первое окружение.

Наши винтовочки образца 1891/1930 гг. – против автоматов, «Мессершмиттов», радиосвязи.

Тяготы войны я переносил терпеливо, как интеллигентный человек. Стыдился быть хуже кого-нибудь другого. Моя бодрость злила друзей. Меня ругнули, и я притих.

И верно, в эти первые месяцы самое уместное было молчать. В действующей армии очень мало разговаривали, отступали молчаливые люди.

Мы придумывали, балдея и заходясь от этих разговоров, как обставить встречу после войны, если кто-нибудь из нас придет к другому домой. Ни слова не говоря! – к буфету, за бутылкой водки, которая специально стоит! – и молча! – у порога! – по стакану! – граненому!

Встречались, но – не так, проще, уже шла жизнь.

Была одна жизнь, я уже не знал, что делать с ней, и хотел другой жизни. И она началась – в армии, и была огромна, казалась бесконечной. Но вот и она кончилась, я уже думал, что и сам кончился вместе с ней. Но настала третья – и снова так огромна, и конец только-только еще начал проглядываться. И то – не ошибка ли?

Не отсюда ли, от ощущения бесконечности этой жизни, – вера в бессмертие? Может быть, эта вера – просто привычка жить?

Одна сторона любви была для нас как бы незаконной, несуществующей. После выпускного школьного вечера мы шли по улице и поспорили: кто первый возьмет девчонку под руку. Я собрался с духом и взял под руку самую толстую, всегда отстававшую в учебе. Я был уверен, что она начнет отбиваться, и будет смешно. Но она отбиваться не стала, а, наоборот, потянула меня в переулок, завела в парадное своего дома. Девушка была неуемная, но предусмотрительная и хорошо знала, что можно, а чего нельзя. Тогда все девушки берегли свою девичью честь. Некоторые доберегли до конца.

Очевидно, чувство любви, которое может стать радостью существования, не отказывает себе в праве поиздеваться. Подурачит, поводит за нос, собьет с толку, заморочит, десять раз обманет, а потом уж перед кем искупит свои забавы, а перед кем и нет. Так и проживут – и думают, что все в порядке.

И снова морочит: вон идет девушка – золотоволосая, платье треплется на ветру, она трубит в трубу… А это она просто пьет из бутылки молоко, в обеденный перерыв идет из магазина. Ну и что, ведь могла бы идти прекрасная с трубой где-нибудь в другом месте, в другое время. А вот на вокзальной скамейке задумалась, печально склонила голову… А приглядишься – лицо у нее одутловатое после портвейна: просто ей трудно поднять голову.

Через несколько лет после войны ко мне приехал друг по фронту. Сразу выпили из граненых стаканов, как раньше договаривались. Стали вспоминать о том о сем, как после ранения в легкое я не мог дышать и решил, что вот сыграл в ящик, и подумал: если бы мне дали прожить хоть один год, как много я успел бы за этот год сделать! Теперь-то я знал, чего стоит минута жизни!.. Это было смешно вспоминать, с тех пор прошло уже много лет. Но потом, когда приятель ушел, я начал подумывать на эту тему, и мне стало странно, что мысли, которые казались такими важными, теперь смешны. Да и смешны ли они? И что это со мной, и как я бестолково живу…

Нет, началось-то совсем не так. Были какие-то не до конца увядшие надежды. Едва меня демобилизовали, в обмотках еще, я пошел к желтенькому зданию Театрального института; по выданной некогда справке я имел официальное право вернуться на первый курс, с которого меня взяли в армию. Встречаю Евдокимова, его по зрению тогда не взяли. Уже кончает институт. Спрашиваю:

– Жень, я знаю, за войну потерял все, потерял память, никаких талантов. Воспользоваться мне этой формальной справкой или нет?

– Нет, Саша, – сказал он. – Не стоит. – Он был талантливый, я ему поверил.

Я решил пойти в Институт кинематографии.

Театр – это Шекспир, Островский, Гамсун, Чехов. А кино – это «Три танкиста», «Сердца четырех»… Попаду – хорошо. Не попаду – не страшно.

Перед экзаменом по специальности я досыта наелся хлеба (какой-то поддельный он был, сладкий). Задание было – написать рассказ, однако с непривычки к такому количеству хлеба я почти сразу почувствовал, что меня тошнит.

Преподаватель, который вел экзамен, обратился к поступающим:

– Что вы делаете, сразу пишете? Вот посмотрите на него. Он думает!

Думал же я о том, что меня тошнит.

Я успел написать около страницы, не подступив даже к началу задуманной фабулы. Пришлось отдать эту страничку и уйти.

Через несколько дней я пришел за документами. Девушки со старших курсов, которые там околачивались и были в курсе дел, рассказывали, что какой-то парень, солдат, написал потрясающий рассказ, всего одна страница, все в подтексте…

Для обучения сценарному (как и всякому другому) искусству время было трудное. Мы учились сочинять такие истории, где будто что-то происходит, но на самом деле – не происходит ничего. Мы знали такие секретные пружины, которые замыкали всякое событие на себя, отключая его от реальной жизни. Мы решали конкретные технические проблемы: способ проведения трассы, угол заточки резца – чем больше страсти в решении конкретной проблемы, тем больше убежденности, что все остальное – в порядке. Готовились утверждать утвержденное и ограждать огражденное. Для этого у нас были творческие дни, просмотры иностранных фильмов и Чехов, у которого мы учились. Но у него герои пили чай и незаметно погибали, а у нас герои пили чай и незаметно процветали.

Кто мог тогда сказать, что жизнь, самые тайные пороки и болезни ее, не могут остаться не отраженными в искусстве. Как двойные звезды, жизнь и искусство соединены невидимой тканью. Если эту ткань попытаться растянуть, рано или поздно она все равно сократится, и искусство нанесет свой запоздалый и потому особенно жестокий удар.

При распределении меня зачислили в сценарную мастерскую, где за солидную зарплату мы должны были писать сценарии. Я понял к этому времени, что писать их не могу и не буду никогда.

Моего старшего сына я начал уважать и даже стесняться, когда он еще учился в школе. В начальных классах он стал заниматься математикой, переходя постепенно к высшей. Университет он закончил рано, через год защитил кандидатскую. Обратился к области науки, которая тогда у нас считалась неперспективной. Он решил уехать в Штаты, где мог бы работать в этой области с наибольшей отдачей. Долго его не выпускали. Теперь же его несколько раз уже приглашали к нам в Союз на симпозиумы по искусственному интеллекту.

Когда в альманахе «Молодой Ленинград» первый мой рассказ приняли, воодушевленный этим, я пришел с шестилетним сыном в издательство. Редактор мне говорит:

– У вас такая фамилия, что вас будут путать. Один написал плохую статью о Шагинян, у другого какие-то нелады на радио.

Я-то понимал, в чем дело. Моя фамилия[2] немыслима в оглавлении среди хороших молодых русских писателей.

– Что же делать? – спрашиваю.

– Это кто – ваш сын?

– Да.

– Как его зовут?

– Володя.

– Вот и будьте Володиным. – И я стал.

Из письма сына, который в Америке: «Мне пришла в голову формула. Она красоты необычайной. К сожалению, вы ее не поймете. А впрочем, может быть, она вам все равно понравится. Вот она…» Хотел изобразить ее здесь, но в типографии таких знаков и фигур нет.

Ачу[3] Литве!

Ачу тем, кто на улице приветливо отвечает, как пройти туда-то и где что находится.

Ачу за то, что никто не напомнил мне, как наши войска перешли их границу в сороковом году.

Ачу поэту Мартинайтису за строки стихотворения:

Как похожа Литва на Литву!..

И никто не сумел истребить

это литовское сходство.

Сколько войн прокатилось —

все равно уцелело небо,

похожее на Литву.

Ачу женщине, которая ответила мне по-русски: «Всего доброго». А я не сообразил ответить ей: «Ачу».

Но —

Кровопролитие в Грузии. Резня в Сумгаите. Кровь в Узбекистане. Народные депутаты встают, почитая память погибших.

А Афганистан? А Венгрия 56-го года? А Польша 81-го года? А Катынь? А самосожжения в Чехословакии, в Литве? Так и стоять депутатам?

Три года довоенной казармы, непрерывное неодиночество. В Полоцк отпускали по увольнительным хорошо если раз в четыре месяца. Полагалось бы чаще, но в воскресенье обязательно обнаруживалось нарушение дисциплины где-нибудь в городском гарнизоне, и увольнительных лишались все. Вырвавшись наконец по увольнительной в город, мы ходили по улицам и садикам Полоцка в бесплодной жажде знакомства. По воскресеньям женщины и девушки старались не выходить на улицу. Те, что выходили, знакомились только с офицерами. С рядовыми совсем уж какие-нибудь убогие. Разговоры были однообразны, никто не пытался нарушить этот ритуал: «Ну, расскажите что-нибудь». – «А что мы расскажем, мы дома сидим, а вы всего повидали, вы и расскажите». – «А что нам рассказывать, мы в казарме сидим, мы вас послушаем…»

Переформировка. И – пятидневный отпуск с фронта! Домой! В тыл! Со справкой, выданной на руки комиссаром! И я получил это! В сорок третьем году! И все смотрели на меня, и все говорили обо мне, и каждый примеривался, что бы он делал эти пять дней дома! И подмигивали мне, и говорили про тех баб, которых в тылу полным-полно, которые только и ждут! Чтобы отдаться! Пять дней!

Пропускаю дорогу, потому что не в ней дело.

И вот Москва. И останавливает патруль. Рядовой – в генеральско-спекулянтской Москве? В районной комендатуре мне дали метлу, и первый день отпуска я провел, подметая двор.

Потом отпустили. Пошел на Сухаревскую площадь, там до войны жили родственники, у которых я неполноправно жил.

По улицам, как ни странно, ходили военные с портфелями. На фронте я знал, что в тылу остались только самые одаренные, необходимые Родине люди. Страшно было подумать, чем я смогу заниматься там, если останусь в живых. И вот я на углу Колхозной (наоборот, Сухаревской, теперь Колхозной) площади и Первой Мещанской (проспект Мира). Поднялся на второй этаж по грязной лестнице – дверь забита, родственники уехали неизвестно куда. Тогда я пошел на Гоголевский бульвар, где жила моя мачеха, вернее даже не мачеха, потому что она поставила условие отцу, что выйдет за него, но без ребенка. Поэтому я и жил у родственников.

По дороге я, конечно, смотрел только на женщин – их тоже было много на улицах, но они были все озабочены и, судя по всему, кому-то уже принадлежали. И никто из них даже не подал намека, что хочет со мной познакомиться.

Мачеха оказалась дома. У нее было слегка пухловатое лицо, интеллигентное. Нос тоже был интеллигентный. Ходила она утиной походкой, поклевывая головкой. Она впустила меня и заплакала. И у меня ком в горле. Стал доставать из вещмешка сухой паек. Там была свиная тушенка, и сухари, и шпик, и много чего еще на пять дней. Она так смотрела на это, что я выложил все на стол и, чтобы она могла поесть без меня, не стыдилась, вышел на Гоголевский бульвар. Когда вернулся, она уже все аккуратно сложила и опять заплакала. Мне стало стыдно, что я плохо о ней думал. На ночь она мне постелила на кушетке и стала рассказывать, как она не хотела идти за папу, потому что он был намного старше. Но она думала, что он обеспеченный человек, а оказалось, что он даже не обеспеченный человек. А она работала машинисткой, и ее один генерал называл «статуэтка».

На другой день в этой коммунальной квартире обнаружилась девушка. Но мачеха предупредила, что она проститутка. Она была некрасива, но не так, как бывают некрасивы студентки или домохозяйки. Я понял, что могу полюбить ее, уже люблю. Но мачеха заметила это и сказала, что она больна дурной болезнью и к ней ходит лейтенант. «А как же лейтенант?» – спросил я. «А лейтенант тоже болен. Сначала хотел ее убить, а сейчас они оба лечатся».

Вот так жил у мачехи, на улицу старался не выходить, а то заберет патруль. На третий день мне захотелось обратно. Но приехать на день раньше – ну это просто стыд будет перед всеми. Что скажу? Прожил еще один день и вернулся в часть, которая была на переформировке. И стал врать. Ведь это за них я побывал дома! За них за всех! Любой из них получил бы столько радости за эти пять дней! Это я должен был!.. И рассказывал, с кем я, и еще с кем, и что она, и что та…

Когда начались сомнения? Когда началась отдельная от государства жизнь? Точнее сказать, не мы от него отделились, а оно от нас отделилось, дало понять, что не нуждается в наших мнениях. А нам – то и дело стыдно за него. За другие государства не стыдно, они не наши, а за это стыдно, потому что оно наше, и все, что оно делает, – это как бы мы делаем. Нет, понять можно, ну – люди там, в правительстве, не очень умелые, никак не могут сообразить, не получается. К тому же, например, в бараке на пятьдесят человек труднее навести порядок, чем в квартире на троих. Словом, много объяснений можно найти.

Вопрос: почему отшельники удалялись от людей? Раньше я думал, потому, что все люди греховные, значит, подальше от них. На самом деле вовсе не так. А потому, что он, отшельник, среди людей то и дело допускает плохие, грешные, как говорится, поступки.

Соблазны, конечно, внутри нас, но возможность этот соблазн осуществить – она только среди людей.

Составляю списки, перед кем виноват. Прошу прощения. Некоторые даже не понимают, забыли за что. Но есть такие, у которых уже просил прощения и обижал снова. Грех не случается, а совершается. В результате всего предыдущего, всей жизни твоей. Позвонил по этому поводу Яше, святому человеку. А он говорит – да это у каждого есть! Думаешь, говорит, у меня нет? У него?.. Это меня сразило. Раз у всех такие мысли, значит, еще ничего. Значит, пришло время искупать, каяться. Но перед кем? Материалистическое воспитание… Вот в чем сложность.

Все многочисленнее клан людей, которым необходимо властвовать. Нельзя над многими – пусть хоть над кем-нибудь. Спрос рождает предложение. Выросла порода людей, которые и сами уже подготовлены к зависимости.

Рабство последних у предпоследних (по положению), рабство нижележащих у среднесидящих, рабство среднесидящих перед вышестоящими, рабство вышестоящих перед еще более высокостоящими.

Гена Шпаликов – поэт шестидесятых годов. Короткая жизнь его целиком уместилась в том времени, которое с войны дышало еще тяжело, но уже сулило неисчислимые радости жизни. Он писал так, как будто заранее думал о нас, чтобы мы вспоминали об этих временах наивных надежд, когда они станут прошлым. В жизни он успел быть только молодым. Его любили. Его любили все.

Я его встретил в коридоре киностудии, когда он работал над своим последним сценарием. Вид его ошеломил меня. В течение двух-трех лет он постарел непонятно, страшно. Он кричал, кричал!

– Не хочу быть рабом! Не могу, не могу быть рабом!..

Он спивался и вскоре повесился.

Как зависит дар художника от того, на какой максимум счастья он способен! У Шпаликова этот максимум счастья был высок. Соответственно так же глубока и пропасть возможного отчаяния.

Лишь гении неподведомственны рабству. Вся мощь государственной машины во главе с Хрущевым обрушилась на Поэта и оказалась бессильной перед ним. Признавшим себя побежденным, попросившим не выдворять его за пределы Родины. Это Пастернак, если непонятно. Это знаменитое «лягушка на болоте», как выразился кто-то из простых рабочих словами какого-то из простых журналистов.

Другой поэт, женщина, прибившаяся к Родине. Уничтожила себя сама. Пятно этой гибели осталось. До сих пор отмываем, никак не отмоем до конца. Цветаева.

Неполноправная долгая моя жизнь у родственников. Потом долгая неполноправная жизнь в армии в мирное еще время.

И война первых месяцев – с марсианами, в расчете на то, что гусеницы их танков пробуксуют на нашей крови. И госпиталь с палатой на пятьсот человек – кто мог, добирался, писал в ведро, которое стояло посередине.

Это просто воспоминание, первые месяцы войны. Как прорывались, но не на запад, а на восток. В Полоцке многие набрали в вещмешки денег из брошенных магазинных касс. А на берегу какой-то речки вывалили все. В деревнях молоко давали просто так, наши деньги были уже не нужны, теперь другие будут.

Какая-то полевая кухня вылила прямо в поле гороховый суп с молоденькой картошкой. Мы тянули его прямо с травы, пока не доставал автоматный огонь. Подхватили винтовочки, побежали дальше. Бегу рядом с танком. Выхлопные газы – не продохнешь. Хотя бы с одной стороны я защищен. Но глянул на этот танк – на броне белый крест. Фашистский. Они и не цокнули из пулемета, наверное, потешались там, внутри, надо мной, в обмоточках.

Появилось слово «окружение».

ЧОН – части особого назначения, предназначенные для того, чтобы бить с тыла пулеметным огнем по нам, отступающим.

Вдруг обнаружил записку. Чьи это слова? Кто посоветовал людям? Не знаю.

1. Не вспоминать прошлое.

2. Помнить о смерти.

3. Не думать о мнении людей.

4. Не принимать решений под влиянием настроения.

Не могу напиться с неприятными людьми. Сколько ни пью – не напиваюсь. Они уже напились – а я никак. И чем больше пью, тем больше их понимаю. И чем больше понимаю, тем противней. Никогда не пейте с неприятными людьми.

Эйдельман – человек Возрождения. Как он забрел сюда, к нам? Знавший все кровавые преступления человеческой истории, он был оптимистом. Хотя и объяснял это своеобразно: «Мы верим в удачу – не одноразовый подарок судьбы, а трудное движение с приливами и отливами… Верим в удачу, ничего другого не остается». Он верил, когда почти никто не верил. Но в те мгновения, когда он это говорил, мы тоже верили! И всем на время становилось легче. На время, на время.

Суды застойных лет. Михаил Хейфец – не кинорежиссер, а учитель истории, который одновременно писал книжки об исторических героях, – сидел на скамье подсудимых и улыбался, бодро и комично. А грудь – как бы колесом. Ему было неловко перед знакомыми в зале суда, что он оказался в роли судимого народовольца, как бы героя…

Среди свидетелей был очень хороший писатель, молодой. Судья пытался в чем-то уличить и его, припугнуть, припереть к стенке, выставить на посмешище перед простыми хлопцами, которых привели сюда для атмосфе– ры – погоготать в нужных местах над этими, диссидентами.

Дело в том, что подсудимый попытался сочинить предисловие к стихам Бродского, который к тому времени свое уже получил и, как тунеядец, отрабатывал положенный ему срок на лесоповале. И вот Хейфец показал как-то черновик своей статьи другу, любимому всеми писателю, который теперь и дает показания на суде. Я понятно объясняю?

– Почему после прочтения статьи вы сказали подсудимому, что его посадят? – спрашивает судья.

– Я выразился фигурально. Если, например, у меня кто-нибудь берет любимую книжку, я могу сказать: «Не вернешь – убью!» Но это же не значит, что я действительно возьму нож и…

Утомленный жизнью мозг судьи буксовал.

– Да о чем разговор-то, – продолжал свидетель, – о статье. Так ее ведь нет, есть черновик, который человек показал узнать мнение, я высказал ему свои замечания. Закончил бы он свою работу или нет и как закончил бы – неизвестно. Что же говорить о черновике?..

И далее пошел разговор, вопрос – ответ, вопрос – ответ. Человек по интеллекту примерно уровня Средневековья (я имею в виду судью) и человек Нового времени (я имею в виду свидетеля). И хлопцы, приведенные для гогота над диссидентами, тут, в зале суда, гоготали над судьей! Жаль, не увековечена эта беседа.

Суд неожиданно удалился на совещание.

Михаил Хейфец получил несоразмерный вине срок – четыре года строгого режима и два года ссылки. Думаю, на приговоре сказалась и обида суда на свидетеля.

Нынче что-то напало. Бежать, бежать… Отсюда – туда. От давних знакомых – к другим, незнакомым. А от других, незнакомых, – куда?

Никогда не толпился в толпе. Там толпа – тут я сам по себе. В одиночестве поседев, по отдельной иду тропе. Боковая моя тропа! Индивидуализма топь! Где ж толпа моя? А толпа заблудилась средь прочих толп.

Позвонили из ленинградского Союза писателей:

– С вами хочет встретиться американский писатель Олби – (о нем я тогда еще не слышал), – но с ним – один подонок из США. Он говорит по-русски и хочет, чтобы нашего переводчика не было. В общем, вам не следует встречаться.

Не надо, думаю, так не надо. Хватало и отечественных подонков, а низкопоклонством я не страдал.

Несколько раз звонил по телефону человек с акцентом. Жена сразу поняла, что это тот подонок, и отвечала, что меня нет.

А месяца через два я в Москве зашел в подвальчик «Современника», где студийцы собирались после спектакля. И вдруг Олег Ефремов говорит:

– Да вот же он!

И вот красивый черноволосый молодой человек поднимается мне навстречу и что-то говорит по-английски. Наш переводчик мне объяснил, что это американский драматург Олби, а говорит он о том, что в Ленинграде они долго охотились за мной, но меня все время держали на даче. Так что они видели перед собой лишь толстый затылок секретаря ленинградского СП.

Сможем ли мы встретиться, когда они снова приедут в Ленинград? – Конечно!

Про Олби мне уже рассказали, это был всемирно известный драматург-абсурдист, и приехал он в Россию с еще более знаменитым писателем Стейнбеком.

И правда, через некоторое время они – то есть Олби с подонком, говорящим по-русски, – снова приехали в Ленинград. Наш переводчик позвонил мне рано утром:

– Эти подонки опять хотят встретиться с вами без меня. Давайте сделаем так: вы как будто случайно узнали, что они остановились в гостинице «Астория». И приходите туда к трем часам, как раз к обеду. А я – тут как тут. Иначе у меня будут большие неприятности, да и вам, честно говоря, зачем это?..

Черт с ним, думаю, так и сделаю, мне и переводчик не помешает, а уловки уже надоели.

Подонок оказался атташе США по культуре – высокий, белокурый, похожий на Вана Клиберна. Он был близким другом президента Кеннеди, которого недавно убили. Едва зашел разговор об этом, подонок вдруг залился слезами и ненадолго покинул нас. В «Астории» мы сидели за столом с американским флажком.

И вот мы разговорились. Обо всем, что они любили, что я любил, – о Пастернаке, о Шварце, об Окуджаве; американский подонок-атташе уточнял перевод нашего переводчика то на английский, то на русский. О политике мы говорить избегали. А когда я подошел к официантке, попросить еще чего-то, наш переводчик побежал за мной:

– Вы так и говорите! С ними никто так свободно не говорил! Они охренели. Они даже меня стали считать за человека!

Олби спросил:

– Когда вы пишете, о ком вы думаете – чтоб кому было понятно?

Я – не задумываясь:

– Всем! (Я представил солдата, который по увольнительной гулял с девушкой, и вдруг дождь, и он купил входные в театр…)

Они расхохотались. Что такое?

– Я трачу много времени и сил, чтобы написать пьесу, – сказал Олби. – Пускай зрители потрудятся и попытаются ее понять.

Потом мы пошли в театр Товстоногова, уже поздно. Вахтерша нас не пускала, мы перелезли через заборчик и с галерки посмотрели финал пьесы «Океан»…

Много позже я узнал, зачем был нужен Олби. Дело в том, что они со Стейнбеком прилетели к нам для того, чтобы в личном общении проверить правильность предварительного выбора писателей, которых по поручению ПЕН-клуба решили пригласить в Америку на полгода (тогда еще никто никуда не ездил). Кандидатуры были такие: Евтушенко, Вознесенский, Аксенов, Некрасов и я. Олби, как драматургу, следовало познакомиться со мной. Знакомство, как кажется, полностью удовлетворило нас обоих. Потом, из Америки, Олби писал своему другу-атташе, что это был лучший день, проведенный им за несколько месяцев в России.

Через некоторое время названные писатели получили официальное приглашение. Нас вызвали в иностранную комиссию Союза писателей, объяснили, что ПЕН-клуб – это враждебная международная организация писателей и каждый из нас должен отказаться от приглашения: «У меня книга выходит», «У меня пьеса репетируется…». А потом мы сами всех вас пошлем.

Вежливые письма с отказом кто-то за всех нас написал. Последовало еще одно приглашение – и на него такие же приветливые ответы.

Так я никуда и не поехал…

Сталин был человеком номер один. Не потому ли он любил определять людей номер один в различных областях жизни. Сто пятьдесят миллионов знали, что тракторист номер один – Паша Ангелина, диктор номер один – Левитан. Шахтер номер один – Стаханов. Сборщица хлопка номер один – Мамлакат. Образец коммунистической морали – Павлик Морозов. Машинист – Кривонос, композитор – Дунаевский, летчик – Чкалов, режиссер – Станиславский. «Лучший, талантливый» – Маяковский.

За семьдесят с лишним лет страна прогнулась больше возможного. Теперь судорожно пытаемся выпрямиться.

У нее были глаза большой величины, она немного стеснялась этого. У нее был большой лоб, она немного стеснялась этого. Стоило ей немного притомиться, как она утрачивала свою привлекательность. Она стеснялась этого.

Комната блистала в зимнем солнце. Она и без солнца блистала… Мыла, циклевала, оклеивала, белила – заставляла эту комнату блистать. За окном бело, свежо. Это был ее цвет. Не цвет, а свет. Она еще бежала, а я уже набегался. Печальный марафон. А ушла – она. Была на двадцать лет моложе – сразу стала на тысячу лет старше.

Вчера, вчера она ждала меня из Москвы. А я задержался из-за какой-то киношной ерунды, бессмысленно!..

Лицо у нее было спокойное, лежала наискосок, поперек кухни, повернув лицо к двери, словно для того, чтобы было видно: оно спокойное. У нее был некомпенсированный порок сердца, с детства. Когда я был здесь – ночью вызывал «Скорую помощь». Надорвалась! Но – в минуту покоя. Старый Новый год договорились встречать вместе, втроем, с Алешей. Все было хорошо впереди.

Алешу взял к себе. Спрашивает: «Можно я возьму хлеба?» Говорю, что ты спрашиваешь! Ты же дома! «Я не дома, это твой дом». – «Нет, это наш дом. Может быть, тебе здесь не очень нравится?» – «Что ты, наоборот!» Очень взволнованно, искренне. Не решается поверить, что это навсегда.

Не любит выигрывать у меня. Играем в ножичек – жилит, но в мою пользу, чтобы я выиграл в том, что мне дается хуже.

«Я старался представить этот двор. И представлял точно такой. И квартиру пытался представить. Но не совсем такую представлял».

Влюбляется в женщин. «Ира, я вас люблю». – «Алешенька, я тебя тоже люблю!» Он – грустно: «Нет, я вас больше люблю, я это знаю…» Потом спрашивает у меня ее (артистки Алферовой) телефон.

Через несколько лет увидел на улице девушку, похожую на нее. «Это Ира Алферова?» – «Нет». – «А кто она?» – «Не знаю». – «А ты не можешь спросить, кто она?»

После слез, говорит, становится легче, я лучше сплю. Значит, знает уже, и хорошо, – как «после слез». Значит, пролил их уже немало, успел.

Заезжая француженка сказала: «Нигде так много не думают о своем правительстве, как в вашей стране».

А как иначе? Мало где люди так зависят от правительства, от его непостижимых ошибок и от решительного исправления этих ошибок на другие. Мало где так гадают, что следует ждать от правительства в будущем, что стоит за его словами и т. д. Хорошо, когда интересы членов правительства совпадают с нуждами страны. Это, к сожалению, случается как правило тогда, когда вся страна попадает в бедственное положение. И стоит с протянутой рукой. Вместе с правительством.

Заметил, что очень подвержен гипнозу. Например. Когда начальственное лицо в своем кабинете начинает сдержанно-начальственный разговор, вот тут-то, от его голоса и продуманных жестов, у меня закатываются глаза и гипнотически клонит в сон.

Общение с Екатериной Алексеевной Фурцевой.

Заочное: меня пригласили в Чехословакию, звонок Фурцевой: «Ехать не рекомендую. Вам будут задавать провокационные вопросы, вам будет трудно на них отвечать, а если ответите, вам будет трудно возвращаться». (А на Запад, даже капиталистический, тогда уже ездили многие, а я оказался «невыездной».)

…Екатерина Алексеевна собрала в ЦК несколько драматургов. Приветливо спросила, что кому нужно, чем кому помочь. Одному, оказалось, нужно помочь съездить в Англию. «Конечно, почему же и нет, возможно, вы хотите написать что-то о капиталистической системе…» Словом, у присутствующих (человек шесть) были разрешены все проблемы. Я же стал говорить о положении искусства вообще – о том, что тогда и на кухнях обсуждали, понижая голос.

Неслышащие глаза. Я замолк. «Но вас, я знаю, ставят хорошие театры, тут жаловаться не на что». Я рад, что меня снова слышат: «Но я не о себе! О том, что…» И снова про то же, так несколько заходов. А Фурцева – вдруг: «Вы ходите в бассейн?» Я не сразу понял, о чем она, замолк. «Вот видите, Володин не ходит в бассейн, не следит за своим здоровьем. Как же вы будете писать пьесы?..»

Там же, в ЦК. Круг созванных уже человек сорок. Один из драматургов спрашивает робко: «Екатерина Алексеевна, разъясните нам, что такое конфликт?» Она – не задумываясь: «Вам известно, какая себестоимость гидроэнергии по сравнению с тепловой?» Драматургу было неизвестно. «Ноль целых, одна десятая копейки на киловатт-час. (За точность цифры не ручаюсь, давно было.) Вот вам и конфликт!..»

Приехала в Ленинград запрещать у Товстоногова «Пять вечеров». Перед началом второго действия ведет меня по круглому коридору. Свет уже гасят, боюсь, не начнется ли (будто без нее могли начать!). Она спрашивает: «Какой ваш любимый драматург?» Не понял, к чему бы это. «Наш или заграничный?» – «Зарубежный». Никак не могу вспомнить – кто там? Вспомнил: «Миллер». – «А еще?» Кто же там еще?.. «Теннесси Уильям…» – «А еще?» Вспомнил: «Эдуардо де Филиппе». Она остановилась, обернулась: «Вот ваша ошибка! Итальянский неореализм – не наша дорога!»

Помню еще один ее совет: «Вы обобщаете. В искусстве никогда не надо обобщать».

Калифорния. Я в гостях у детей. Взглянешь на встречного – он улыбнется вам и даже скажет «Хай!» или «Монин!». А если идешь со своим привычным выражением лица, могут спросить: «Что с вами? Что-нибудь случилось?»

На бамперах почти всех машин – наклейки с надписями, чаще всего шутливыми. Это произвело на меня такое впечатление, что я просил переводить мне каждую.

«Три дня в неделю при мне заряженный пистолет. Догадайся, в какие дни».

Машину ведет молодая красивая женщина. На бампере: «Как много мужчин, как мало времени».

На маленькой дешевой машине: «Когда вырасту, я буду Кадиллак».

«Я люблю свою жену».

«Я люблю своего мужа».

«Я люблю свою собаку».

«Поцеловали ли вы на прощание своего ребенка?»

«Осторожно, машину ведет дедушка».

Вдруг – по-русски: «Я задолжал, я задолжал, я на работу побежал!» На двери дома надпись: «Стучите, если вам одиноко».

На двери мастерской: «Открыто. Хотя с большим удовольствием мы покатались бы на лодке».

В торговом центре Сан-Франциско держит речь против расизма яростный негр. Над ним плакат: «Живите улыбаясь».

В школах, колледжах, университетах не оглашают вслух оценки в присутствии учащихся. Так же и на родительских собраниях. Это может унизить. Только наедине.

– Вы хотите сделать всех людей хорошими, – сказал мне американец. – А наша демократия хочет создать такие условия существования для людей, в которых даже дурные их качества шли бы на благо нации.

Любой предприниматель из шкурнических интересов, ради прибыли, будет стараться сделать свой бизнес более выгодным для потребителя, нежели другие.

Как ни странно, когда после оттепели вернулись холода, время еще продолжало умнеть. Причем несмотря на то, что государство, напротив, судорожно погибало. Главы правительства щедро дарили народу темы для анекдотов. В столах писателей копилось то, что понадобится времени в другие десятилетия.

Некогда была Сухаревская башня, центр рынка, бескрайнего, как вселенная. У Сухаревской башни, где Сухаревский рынок, торгуют спекулянтши шнурками для ботинок. В рабфаках наши братья, сияют горизонты. Лишенки в модных платьях от солнца носят зонты. В ячейках сестры наши, багровые косынки. Оранжевая башня, кровавый палец рынка… Сестренки наши седы, состарили победы. И братьев треть от силы, победы подкосили. И пионеров больше не дразнят хулиганы. Туристы едут в Польшу, артисты едут в Канны. А Сухаревской башни уже в помине нет. Остался гром вчерашних и нынешних побед.

А в домах вокруг множество чердаков, каждый со своими удобствами и недостатками. Там ночевали торгаши и беспризорники. Я жил там у родственников. Правда, об этом, наверно, уже было. Но – и детство, и отрочество, и юность!..

Там был еще старший двоюродный брат, мой кумир. Он как-то между прочим спросил меня: «Пастернака читал?» Я тогда учился в пятом классе и не знал, что такое Пастернак. «Почитай». Почитал, не понял. Долго читал, ничего не понимая. Помогли мне упомянутые отлучения из дому. Тогда над подъездами были железные навесы. Там начал понимать. («…Так носят капли вести об езде, и всю-то ночь то цокают, то едут, стуча подковой об одном гвозде то тут, то там, то в тот подъезд, то в этот…») Начал понимать стихи о дожде.

А зимой начал понимать про снег. («Только белых мокрых комьев быстрый промельк маховой. Только крыши, снег и, кроме крыш и снега, – никого…») Потом начал понимать про женщин. («Ты появишься у двери в чем-то белом, без причуд. В чем-то впрямь из тех материй, из которых хлопья шьют…») Мне представлялось, что про Пастернака знаем только мы двое, я и брат. Потом прочитал повесть Эренбурга «День второй». В ней было о юноше Володе Сафонове, который любил математику и Пастернака… Значит, этот Сафонов – третий, который знал о нем! Мне не приходило в голову: о Пастернаке, видимо, знает и сам Эренбург, раз он об этом написал…

– Вперед, до пояса, назад до отказа! Р-раз! Р-раз!.. Носочек, носочек!.. Кто так койку, мать вашу, застелил! Зайцев? Два наряда вне очереди.

По уставу положено было служить два года, как и сейчас. Но нас не отпускали и три, и четыре. В общем, не было слышно, чтобы кого-нибудь отпустили. Готовились к предстоящей войне. Готовились, готовились, а она оказалась неожиданной.

Казарма, красноармейская служба. Мальчишки, виновные без вины. Уставы, учения, чистка оружия. Почетные лагерники страны. Служили, служили, служили, служили, служи… Бессрочное рабство, шинели-ливреи. Несметная армия в мирное время. Эпоха нежизни. Года – миражи.

Как было сохранить в себе душу на все эти три, четыре, неведомо сколько лет? Как сохранить вот здесь, внутри, Пастернака, Первую Мещанскую? Она убегала от рынка в свою особенность. На ней особняк, в котором, говорили, жил когда-то Брюсов. А на углу Грохольского – Ботанический сад, где оранжерея и Самая Высокая Пальма. И аллея, где на скамейках сидят с книжками Умные Девушки. А на Второй и Третьей и Четвертой Мещанских – дома с балконами, на которые иногда выходили просто так, попить чаю или посмотреть вниз. Теперь на балконы никто не выходит. А Рижский вокзал назывался Виндавским, теперь он последний по величине и значению, а тогда был самый заграничный.

Теперь трехэтажный желтый дом на углу Колхозной площади и проспекта Мира – лишь декорация с белой фанерной башней, которая открывает путь к ВДНХ. Этот дом, где я некогда жил, давно уже необитаем. Если будете проезжать мимо него вечером, – взгляните – все окна черны.

Описываю случай. Я был в Ленинградском доме ВТО, и там не очень знакомая женщина сказала, что она хочет есть, а денег нет. А у меня в кармане пиджака были. И я сказал: «Пойдем напротив в ресторан, там поедим». Конец цитаты. А это как раз было, когда наши танки вошли в Чехословакию. А я Чехословакию люблю за фильмы, которые все время в Америке получали «Оскаров». И вот я сильно напился, и встал, и обернулся к залу, и во всю глотку: «Стукачи, выньте карандаши и блокноты! Я за свободу, демократию и Чехословакию!» И все стали смотреть на меня, и никто не вынимал карандаши. Тогда я еще раз и еще раз: «Стукачи! Выньте карандаши и блокноты…» Конец цитаты и т. д. Тогда за наш стол, большой, перед самым оркестром, сели несколько молодых людей, они меня полюбили, и я их полюбил, и мы стали пить друг за друга. А женщина куда-то исчезла, я и не заметил. Потом она подошла ко мне со своим партнером, оказывается, она пока танцевала. И они схватили меня за руки и быстро повели к выходу и по лестнице вниз, и в машину, и отвезли домой. Даже не расплатились. А назавтра я рассказал кому-то об этом случае, и мне сказали: «Да она же стукачка и есть!» Конец цитаты. Но я не поверил. А если и да – то тем более благородная женщина. А через несколько лет я неожиданно встретился с ней, она занимала какую-то должность. И она говорит мне: «Помните?..» и т. д. И все напомнила. И оказывается, она-то как раз не стукачка, а оказывается, наоборот, те, которых я полюбил за столом, они и были стукачи! Поэтому они и разговаривали с оркестрантами как знакомые.

Достоевский писал, что длительная дискриминация усугубляет качества человеческой натуры, как хорошие, так и плохие. Евреи, мне кажется, разделились на две категории, не похожие одна на другую, как негры и эскимосы. Одни – бескорыстные, непрактичные, духовные, и другие – наоборот.

Давным-давно, до войны, только еще школу кончил или кончал, я каждый год в праздник Первого мая уезжал из Москвы в небольшой город, чаще – Серпухов. Тянуло. Провести там день, когда небольшая демонстрация, и все поют, и всем весело. И почти все друг друга знают – и почувствовать себя в совершенном и – поверьте, пожалуйста, – щемяще-прекрасном одиночестве в этих праздничных толпах людей, где почти все друг друга знают, и только ты – никого…

Теперь одиночество совсем другое, добровольное, но об этом и писать неохота, зачем дожил?

Нет, были радости, были…

«Осенний марафон» Георгия Данелии с его жизнелюбивым прекрасным грузинским юмором. Фильм, где сплетены быт и внезапное озорство…

Правда, дирекция и тут настаивала на изменениях. «Мы же его (героя) должны наказать. А что получается? Придет в кино трудяга, посмотрит – а у него две такие бабы, Гундарева и Неелова!» …И любимые актеры. Олег Басилашвили, Наталия Гундарева, Марина Неелова, Евгений Леонов, Станислав Любшин, Алиса Фрейндлих, Людмила Гурченко, Зиновий Гердт…

Фильм «Фокусник» Тодоровского. Двое, он и она, сидят на скамейке городского садика. А вокруг совершенно нетронутый снег. Как они подошли к этой скамейке, неведомо.

И фильм «Звонят, откройте дверь!» Саши Митты. Грустная и сердитая Лена Проклова, которая положила на алтарь своей детской любви к пионервожатому «первого пионера», который и пионером-то не был. И непостижимый Ролан Быков в этой роли.

Челябинский студенческий коллектив «Манекен» поставил трагикомический спектакль по пьесе «Две стрелы». И речь в нем шла не только о прошлом, но и о будущем (для тех лет, когда это было написано). Так, например, перед героем стоял вопрос: не убежать ли из своего рода в другой, потому что здесь ему грозила погибель. А тогда никто еще никуда не уезжал, да и мысли о том не могло возникнуть…

Николай Шейко поставил в Минском ТЮЗе «С любимыми не расставайтесь». Из веселых игр и всяческого легкомыслия так незаметно отделялись двое, между которыми происходило жалкое, жестокое, судебное… В конце все действующие лица, в том числе и прелестная золотоволосая судья, бродили в больничных халатах по коридору сумасшедшего дома.

Написал киносценарий о человеке, который жил плохо. Как я жил тогда.

Этот сценарий понравился очень хорошему режиссеру, который тогда как раз жил плохо и потому именно об этом и хотел снять фильм.

Но оказалось, что для Госкино такой фильм – о человеке, который жил плохо, – не нужен. А нужен фильм о человеке, который жил хорошо.

Чтобы переделать фильм таким образом, режиссер, который тогда снимал картину в Ялте, попросил как можно скорей вылететь к нему.

И я вылетел.

У этого человека была необыкновенно яркая фантазия. И он рассказал мне, что надо переделать в сценарии, чтобы он был о том же самом и стал даже лучше, чем прежде. Я тоже заволновался возможностью переделать сценарий так, чтобы он устроил Госкино и все-таки оставался о том же самом.

Прежде чем сесть за работу, я решил зайти в парк. Все-таки Ялта. Спустился по шоссе, пошел до Дома творчества «Актер», где я отдыхал много лет назад. До сетчатой изгороди, за которой внизу были корпуса для отдыхающих, и еще ниже – море. Некогда я провел здесь двадцать четыре дня весной, в мае. Некогда я прошел с чемоданом в эти ворота, спустился по витой дорожке и остановился. Белое, сладкое, душное кружилось над моей головой. Это были глицинии. Внизу что-то слабо гремело. Это было море. Я был посередине всего этого. Счастье еще не началось. Было предчувствие счастья, предвосхищение, предупреждение о том, что с этого мгновения начинается совсем иная жизнь. Та жизнь, для которой мы и рождены.

Двадцать четыре дня я взлетал и сбегал вниз по этим витым дорожкам, лежал на горячей гальке, переговариваясь с людьми, которых, казалось, не забыть до конца жизни. Двадцать четыре дня обедал за столиком у окна с людьми, которых никогда не забыть.

Пытаюсь вспомнить, кто были эти люди, – не могу. Кажется, стоит войти в эти ворота, и они вспомнятся.

Вошел – как все изменилось. Главный, царственный корпус пооблез. А за ним – что это? Сколоченный кое-как забор. Прямо под окнами первого этажа. Как же люди спускаются к морю? Я свернул по дорожке вниз, к беседке, – беседки нет. Забор серый, трухлявый – фанера, дранка, просто ржавые сетки от кроватей с грязной ватой в ячейках. Колючая проволока. Заглянул в щель забора – все до самого моря разрыто. Земляные всхолмья, груды битого кирпича, и на всем – что-то тряпичное, мусорное, истлевшее. Вот калитка к округлому, затененному зеленой зарослью спуску к морю. Однажды я остановился там и сказал себе: запомни это. Камни, из которых сложена стена, эту заросль, эту минуту. Надо запомнить навсегда. И забыл.

Навстречу мне брел человек с серым мятым лицом и во всем мятом, осеннем. Я спросил его:

– Здесь сейчас живут? Кто-нибудь?

– А как же. Человек двести.

– А это, – показал я, – давно уже?

– Лет десять. Стройка века.

Шутка тоже многолетней давности.

Здесь я жил, когда молодость уже прошла! И война была давно позади! Так, значит, с тех пор и еще одна жизнь прошла? Когда я уже мог быть счастливым?.. И не стал.

Я пошел в город и в кассе аэрофлота купил билет обратно домой.

Из небытия выходят в свет пьесы, фильмы, повести «новой волны» – об одиноких, смятых жизнью людях.

Интеллигенция постепенно перестает быть прослойкой.

Неприязненное отношение к ней верхов сменяется опасливым. Без нее, оказывается, не обойтись.

Эфрос болел терзаниями этой прослойки издавна. Розовские мальчики первых его спектаклей стали больной совестью времени. Их глазами многие увидели уродливым то, к чему за долгие годы притерпелись. Эти мальчики были и цельней и сложней многих упорядоченных послушанием взрослых. Они были интеллигентны.

У Эфроса Отелло в спектакле – в очках.

– Ну и что, что черный, – говорил он, – Поль Робсон тоже негр. Ну и что же, что военный, Вершинин в «Трех сестрах» тоже военный. Но ведь интеллигент! А Отелло и военачальник к тому же. Значит, не машет шашкой, а сидит за военными картами.

Интеллигентность была для него едва ли не главным достоинством человека. В телефильме «Несколько слов в честь господина де Мольера» интеллигент – Мольер. И еще один интеллигент – тушильщик свечей, преданный слуга его – Бутон. Обе роли играл необузданный интеллигент Любимов.

И Мольеру, и Бутону невыносимо, когда бьют. Пусть не его, пусть другого. Ненавистны обоим нагло-величественные хозяева жизни.

Эфрос, человек редкого дара, был заражен свойствами души интеллигента – жаждой работы и чужеродностью людям, управляющим театральными делами. Однако они сумели вовлечь его в поспешное осуществление своих планов и подвергли тяжким испытаниям. Это, думается, в конце концов и стоило ему жизни. Впрочем, тайна дара укрыта от нас тайной человеческой натуры.

В сложностях и тупиках своего труда люди театра не раз будут возвращаться памятью к его имени.

До войны, в армии, нас водили из казармы в баню, кажется, раз в две-три недели. Там, в банном непроглядном пару, надо было торопиться, потому что очереди ожидало следующее подразделение. А в войну нас водили в баню только на переформировке, раза три-четыре в год. Все остальное время мы были одетые, точнее сказать – в форме.

И вот. Уже после демобилизации мы с женой оказались на пляжном берегу речки, где загорали знакомые люди.

И надо было раздеться. Но чувствую – это невозможно, это стыдно. Потому что долгие, долгие годы я не представлял, каким окажусь перед знакомыми людьми – неодетым, как бы без солдатской формы. Чем-то странноватым, нечеловеческим. И вот сижу на жаре одетый. Наконец – что делать – скинул с себя все и скорей по берегу прочь, пока никто не разглядел. Когда же пришлось вернуться к загорелым, аккуратно оформленным, упитанным людям, жена мне тихонько сказала: «Вот этот – (показала) – увидел тебя издали и говорит: «Какой мальчик идет, а?» А этот тридцатилетний, иссушенный армией и войной «мальчик» и был я. Просто тогда уже входила в моду такая вот иссушенность.

Бог мой, зачем обрек меня жить так долго? Не такой уже иссушенный, лежу на тахте – «лежанке», называю ее. И подняться с нее неохота. И плевать мне на то, какой я стал. Только вот по-прежнему по разнообразным поводам то и дело стесняюсь, все равно как будто в солдатской форме хожу.

Еще в школе мне стала представляться такая картина: покрытая снегом деревня, изба, за окном валит снег. Я учитель…

Окончив школу, я купил билет на имевшиеся в наличии семнадцать рублей, хватило до станции Уваровка. Оттуда меня направили учителем в деревню Вешки.

В школе, к сожалению, я сразу попал в конфликтную обстановку. Завуч за бутылкой водки открыл мне глаза на директора школы. Однако потом директор за чашкой чая открыл мне глаза на завуча. Как заразительна суетность, изощренная зависть, обезумевшая мелочность – это как болезнь, заразиться может любой. Ощущение единственности жизни незаразительно, как здоровье.

Я сумел остаться вне конфликта, но в одиночестве. Теперь в моем распоряжении было сельпо, где я мог купить четвертинку и соевые батончики для закуски. Странно пить одному: выпил, закусил, подумал в тишине о том о сем, и совершенно неизвестно, пора ли выпить еще, или пока рано. В компании это получается само собой. К тому же изнурительная усталость после шести уроков.

Зато по воскресеньям в тесной избе «метелица» – под ручку в одну сторону – притоп – и в другую сторону. И стихи Пастернака.

В войну довелось брести через деревни, вмиг постаревшие, не догоревшие до конца, убитые. А сколько их теперь, с тех еще времен, кажется, такими же и остались.

Пришлось ехать в Дом кино, в Москву, на премьеру фильма, поставленного по моему сценарию, так принято. Мне не хотелось ехать на торжество по этому поводу, который того никак не стоил. Беда в том, что я всегда тороплюсь кончить работу, и тогда уже смотрю, что получилось. Но после того как кончишь, уже неохота смотреть, что получилось. И получилось ли вообще что-нибудь. Поэтому может получиться так, что получилось совсем не то, что ты думал. Так вышло и на этот раз. Но если бы я не поехал, то обидел бы киногруппу, которая не виновата же, что у меня не получилось. Но я-то все равно понимаю, что написал плохой сценарий. И причины этого я сам уже знаю. Он получился плохой помимо моей воли. Когда я писал, я думал, что он будет хороший.

И вот теперь надо выйти на сцену перед экраном вместе со всей группой и стоять там, демонстрируя свое мучительное лицо. Вышел, отстоял. И только одно все время думал: все забудется, все уйдет в прошлое.

А после картины, после стыда этого, группа поднялась в ресторан, он там наверху, на застолье по поводу картины. А я рестораны эти терпеть не могу. Гордые официантки, тосты и все такое. Надо было сказать тост и поблагодарить всех. Но я сижу, молчу, пусть первый тост скажет кто-нибудь другой. А после того как я охмелею, вообще все станет проще. А потом пройдет какое-то время и вообще все это забудется, уйдет в прошлое. Но режиссер постучал ножом и объявил, что я хочу сказать тост. А что говорить? Говорить-то что? Но так принято. И вот встаю и говорю нечаянно то, о чем думал все время:

– Все забудется, все уйдет в прошлое…

Но было шумно, кто-то еще праздновал что-то еще, и мне закричали:

– Громче, не слышно!

Но раз я так уже начал, то и повторяю, как попугай, уже громче:

– Все забудется, все уйдет в прошлое!

Тогда кто-то распорядился:

– Дайте микрофон, микрофон попросите!

С эстрады мне дали микрофон на шнуре. Но я не знал, что он так усиливает звук.

– Все забудется, все уйдет в прошлое!..

И больше ничего не могу добавить, такой рев получился. Да и мыслей других больше нет.

Наверное, подумали, что я пьян. А я тогда – совсем немного, просто чтобы отключиться.

Об этом трудно, об этом надо. Давно это было. Травили Зощенко.

В «Огоньке» прочитал статью о том, как его заставили каяться (в ленинградском Доме писателей). Английским студентам, которые спрашивали, согласен ли он со ждановским постановлением о нем и Ахматовой, он сказал: «Нет». Вот за это. После его выступления двое в зале решились зааплодировать ему, один был Меггер, другим был я. Меггер был редактором моей первой книжки, мы стояли где-то сзади, у дверей. Аплодировать, в общем, было неуместно, сейчас поймете почему.

Все же это означало бы, что зал принял и одобрил покаяние.

На сцене сидели приехавшие из Москвы на это мероприятие Кожевников и Симонов, сидели в президиуме. Симонов – вальяжно облокотясь на белую щеку. (Как любили мы его стихи на фронте, как ждали их!) Зощенко не каялся, а пытался объяснить. Долго. В войну его попросили написать что-нибудь смешное, для детей. Пусть голодные, холодные хоть повеселятся. Он написал про обезьянку, которая убежала из зоопарка. Уже после войны напечатали в журнале «Звезда». И вот Жданов написал статью, которая стала постановлением партии и правительства, где представил это произведение как злобный пасквиль на советских людей. (Как продуманно, по-иезуитски соединил «пошляка» Зощенко и утонченную «врагиню» народа Ахматову. Получалось, что между этими полюсами уже всякое писание подозрительно.)

Закончил Зощенко страшно. Крикнул в зал: «Не надо мне вашего Друзина, не надо мне вашего сочувствия, дайте мне спокойно умереть!» (Друзин был редактором журнала «Звезда»). Этого крика, этих слов не забыть. У сидевших в зале были гримасы страдания на лицах. У всех. Вот тогда Меггер и я захлопали. В тишине. На что вальяжный Симонов, грассируя, проговорил: «Ну вот, два товарища в задних рядах присоединили свои аплодисменты к аплодисментам английских буржуазных сынков».

В «Сентиментальных повестях» герои Зощенко жалки, ничтожны, бесталанны. Не способны оценить любовь к себе, не способны одарить своей бестолковой, беспомощной любовью других. Жизнь постепенно лишает их всего: веры в себя, крова, денег, к концу каждого рассказа они голы, нищи перед собой и перед другими, любившими и любимыми некогда. Зощенко как бы приравнивался, примерял себя к ним, лишенным права голоса в свою защиту. Вот тогда, в том зале его собственная мучительная жизнь прокричала о себе сама.

Только ранним солнечным утром и может это присниться. Дождь по крышам подъездов (тогда еще были навесы над подъездами). И дождь по крышам домов. По сиротливым (всю ночь под этим дождем) деревьям. И черное небо, потому что снится ночь. Но окна почему-то освещены. Там за ними живут люди, которым ты необходим. Но сейчас мы друг другу еще неизвестны. Но потом, в будущем, ты отдашь им свою жизнь и будешь умирать под этот белый шум дождя, а они выйдут из-за окон и будут тихо стоять вокруг.

Младший сын не любит, когда я выпиваю. Я стал прятать бутылку, причем в разные места. Сегодня стою посреди комнаты и вспоминаю, куда же я ее спрятал. А сын говорит: «Папа, она там». Значит, он знает! Но все равно стыдно, и прячу по-прежнему в разные места, но уже стараюсь не забыть, куда.

Если сказать встречному человеку: «Доброе утро», – то он подумает, что мы знакомы, просто он забыл, и ответит: «Доброе утро», – и улыбнется, так уж принято. А потом наступит время, когда можно уже сказать: «Добрый день». Можно тем же самым людям. И они ответят: «Добрый день», и, возможно, еще раз улыбнутся. А чуть начнет темнеть – я им: «Добрый вечер». Были такие, которые улыбались по три раза в день. А сегодня один спросил: «Батя, где тут винный магазин?» Как хорошо спросил! Как будто мы с ним давно уже свои. «Да вот, – говорю, – рядом!» Он обрадовался, что близко, улыбнулся и сказал: «Спасибо, батя».

Когда я начал становиться таким? В армии? Нет, совсем нет! Были тогдашние солдатские, родные, единственные друзья. А вот после войны… Нет, друзья появлялись и тогда еще, вспыхивали вдруг ярко, восхищали, ошеломляли, казалось, вот этот – навсегда, такого еще и не было! Живите у меня! Зачем в гостинице! Приезжайте с женой! А я приеду к вам!.. Обманы, пустые надежды.

Некогда были слова: «звезды», «небо», «счастье», «самоубийство». Теперь вместо них слова все простые, а тех – нет и в помине. Первая Мещанская (теперь проспект Мира) зимой была белая внизу и черная со звездами в вышине. Мерцали звезды наверху, мерцал снег на мостовой. Когда-то. До войны спектакли в театрах шли с занавесом. За ним была тайна, гнездилось неведомое. Вот сейчас оно оживет, но не сразу станет понятным, а постепенно, когда занавес начнет утомленно сдвигаться… Когда-то.

Видимо, я был запрограммирован на тот возраст. Как жить в теперешнем – не знаю.

А скромность? Пресловутая эта скромность. Не зря говорят: унижение паче гордости. Я, мол, вот какой скромный. А вы, мол, вот какие гордые. Не говоря уже о том, сколько ненужных обид и неудобств она доставляет самому «скромному». Сколько очередей он выстоял понапрасну, не спросившись, необходимо ли выстоять. А иные очереди по скромности выстоял дважды. А скольким людям, неприятным и чуждым, он подчинялся просто из боязни задеть их самолюбие, оказаться в их глазах гордым. Сколько раз сопровождал их бог знает куда и зачем, занимался их неинтересными занятиями, играл в их тоскливые игры, проводил с ними их пустынное время, поил их, веселил, развлекал их, а то и хуже, отдавал им то, что самому было важнее важного. Как торопился отдавать! Чтобы не подумали, что жалею! Но потом, потом – вот что главное – как бежал, как скрывался от них! Завидя вдали, переходил на другую сторону улицы и обращался в бегство у них на глазах, и они не понимали, в чем дело.

И все же. Все же. Все-таки. Возможно ли не быть скромным перед человеком, которого мы почему-либо вознесли в своей душе? Перед деревенской девушкой на речке мы скромны. И перед собором, костелом, мечетью, церковью мы скромны…

Давно это было, а забавно. Бригада в составе баяниста, лектора на политические темы и начинающего писателя (меня) обслуживала предприятия Мгинского района. В школе рабочей молодежи мне стали задавать вопросы о Дудинцеве и Пастернаке. (Это как раз тогда все было.) Я отвечал, как думал. На другой день меня вызвали в райком и прочитали вслух письмо учительницы, которая присутствовала на этой беседе. Она точно записала мои ответы, и все они были действительно по тогдашним временам никак недопустимы. А в конце письма, чтобы разоблачить меня до конца, она добавила:

«К тому же он был нетрезв».

– Что пил-то? – спросил секретарь райкома.

– Стакан красного вина и пиво. – Тут работники райкома оживились. – Кто же это вино с пивом мешает!

– Водку нельзя с пивом мешать, а вино еще хуже.

– Вот даже коньяк можно с шампанским. А вино с пивом никогда.

И поняв, в чем заключалась моя оплошность, письмо порвали, а меня отпустили.

В отрочестве мне снилось – вот я лечу, а внизу лежат светящиеся женщины, слегка приподняв одно колено каждая. А одна среди них – Прекрасная, с большой буквы. Наши девочки в десятом классе (в десятом, подумайте! но – в тридцать шестом году) говорили нам, дуракам: «Вы думаете, у женщины главное грудь? Какая ерунда. Главное – ноги!»

Пользуясь тем, что я по временам выпиваю (не становясь, подчеркиваю, алкоголиком), жена и ее свояченица, верней, моя свояченица, то есть ее сестра, разговаривают со мной развязно, иногда тоном приказания, как, например: «Садись. Не туда – сюда. Сейчас я тебе борща налью». В ответ на что я написал плакат и вывесил его на стенке: «Я свободный человек». Однако даже это не изменило к лучшему ситуацию. Тогда я вывесил другой плакат, в завуалированной форме, как бы цитата из Пушкина: «Он в семье своей родной казался девочкой чужой». Однако и это должным образом не повлияло. Поэтому вынужден обратиться к мнению общественности.

Стыды. Не ходил на Красную площадь с теми, семерыми, против наших танков в Чехословакии. Это например. А сколько лихорадочных, глупейших поступков, они же, как правило, и плохие?.. Ладно, у Соловьева: «Я стыжусь, следовательно, существую». Или: «Спокойная совесть – изобретение дьявола». Для утешения на полторы минуты. А как с этим жить по утрам? Ведь стыды-то не выдуманные, настоящие!

Всю жизнь бегал по двум лестницам. По одной не разрешали бегать, а по другой не было хода. Но все же бегал – то по одной, то по другой, пока меня не остановили знакомые. Они спросили: «Что с вами? Почему у вас такие грустные глаза?» А я и не знал, что у меня такие глаза. Если бы знал, сразу бы сменил. Для бегания по двум лестницам нужны совсем другие глаза.

Николай Павлович Акимов после моей первой пьесы «Фабричная девчонка» говорил: «И друзья и враги одинаково жаждут, чтобы Володин шел на Голгофу». Ту пьесу обвиняли в очернительстве всей нашей жизни. Во второй пьесе «Пять вечеров» этого очернительства не было. И я понимал, что друзей разочарую. Правда, там не было и партийного начальства, из рук которого люди принимали и наказания и поощрения. Вот это обстоятельство оказалось более неприемлемым. Что и сослужило впоследствии «плохую службу для пользы дела».

Товстоногов хотел умереть, как артист Бабочкин, в машине. Говорил так. И это было ему даровано. Успел подрулить к тротуару и притормозить. С такою же подробною точностью, какою он владел на сцене. Высшие силы позаботились о нем до конца.

В Москве тем временем возросла студия «Современник». Еще на площади Маяковского.

Помнится случай, в студии тех лет. Я написал пьесу, которая почитаемому мною режиссеру не показалась интересной. Ну не получилось. Из Москвы звонит Олег Ефремов:

– Я слышал, ты пьесу написал?

– Олег, написал, но не получилось.

– Приезжай, я почитаю.

– Зачем это, Олег! Стыда не оберусь!

– Я один почитаю, никто не узнает.

Приехал – сидит вся художественная коллегия, кажется, так называлось. Волчек, Табаков, Козаков, Евстигнеев…

– Ты же обещал, Олег, что почитаешь один!

– Ничего, они никому не скажут, тут все свои.

Он прочитал пьесу вслух. В тот же вечер состоялась первая репетиция пьесы «Назначение».

Молодые студийцы сходились на прогоны, толпились за кулисами, смотрели.

Начальственные просмотры, один за другим, плотный огонь по квадрату. Главное обвинение – «вбивается клин между народом и правительством».

Очередное многолюдное совместно с критиками судилище. Министр культуры РСФСР Попов:

– Словом, работать и работать. Теперь уж на тот сезон перенесем.

Тут я не сдержался, невольно как-то получилось, да при женщинах еще:

– А ну вас к е…й матери.

И ушел. По пути еще стало стыдно, тяжело. Больше года люди работали, а я все загубил. Звоню Олегу:

– Прости, – говорю, – ради бога!

А он:

– Что ты, Саня! Все было прекрасно!

– А что было-то? Потом?

– Ну, сначала долго молчали. А потом Родионов (начальник Московского управления культуры) говорит: «Но, с другой стороны, вот мы посмотрели – нам это не понравилось, а другой догматик посмотрит – ему другое не понравится. Приходите ко мне – без автора, без автора, только коллегия, пойдем по страничке, по страничке…»

– Да почему же он вдруг так? – спрашиваю.

– Да потому, что иначе по городу слух бы пошел, что ты их обложил, и вот они обложенные ходят.

Это была последняя разрешенная пьеса, и то одному лишь «Современнику». Потом несколько пьес, как говорится, «в стол», подальше от современности, из давних веков, несколько сценариев для кино – сейчас кое-что выползло на свет, но уже – осточертела сцена, осточертел экран, а делать-то что-то надо? Доживать?

Как скудно, какими урывками отмерено нам жизни!

Некогда Олег сказал мне:

– Если тебя посадят, я буду носить тебе передачи. Если меня посадят, ты будешь носить мне передачи.

Он – друг. Многим. Своим друзьям. Своим актерам. Если идти дальше – людям.

Он – свой сумятице человеческой жизни со всеми ее и уродствами, и взлетами. В небольшом телефильме он играл графомана, который по мере сил сочиняет стихи. Ефремов так читал их, что шахтер из Донецка попросил в письме, чтобы Олег Николаевич прислал ему свои стихи, а то жена его тоже не понимает.

Юрий Любимов взорвался, ошеломил всех, вместе с четвертым курсом Щукинского училища. Это родился будущий театр на Таганке. Необузданный, он ставил такие спектакли, что через один начальству приходилось их запрещать. К каждой новой работе театра оно собиралось с силами к изощренной борьбе.

Любимов ненавидел начальство и не скрывал этого. А начальство-то – государственное. Значит, он против государства? Но он одевал свою ярость в такие праздничные фантастически-изобретательные театральные одежды, что иной раз и начальству хотелось думать – мол, это не про них, про их начальство. Но запрещать-то надо! Запрещали.

Спектакль по стихам Вознесенского «Берегите ваши лица» был задуман так, что Любимов сидел в зале за режиссерским столиком с лампой и микрофоном и как бы вел репетицию, мог остановить, заставить повторить, сделать замечание. А во время прогона чуть позади справа от него сидел корпус министерского руководства, слева – несколько друзей.

Вот молодые актеры в черных трениках – свет сзади, лиц не видно, декламируют (или поют – забыл) стих, где слова «Запрещаем запрещать!». Любимов останавливает эту как бы репетицию, кричит:

– Надо, чтобы было понятно, что запрещаем! Кому запрещаем! Еще раз! – И теперь уже и сам кричит со всеми в микрофон, оборачиваясь то к начальству, то к нам:

– Запрещаем запрещать! Запрещаем запрещать!..

Потом меняется свет, и оказывается, что на актерах и актрисах дощечки с надписями, например: «Я люблю Кеннеди» – и так далее, обозначающие, что это, мол, там мы запрещаем запрещать. Но начальство уже привыкло к этим шуткам и накидало замечаний и указаний.

Потом (это мне говорили) Вознесенский сказал:

«У меня в ЦК комсомола есть кореш, он посмотрит, все замечания к чертям отменит».

Пришел ЦК комсомола и запретил спектакль вообще.

Репетиция «Бориса Годунова», кирпичная стена, два стула и доска.

Золотухин на репетиции был жалок перед надменной полячкой, Любимов спрашивает:

– А что бы ты сделал, если бы над тобой издевалась русская баба?

– Я бы ей съездил.

– Ну вот и давай.

И Золотухин «съездил» Демидовой. И сразу поставил ее на место. «Царевич ты!»

А не принятые критикой «Три сестры»?

Где сначала духовой маршик звучит с небес. И открывается стена зрительного зала, а за ней – Таганка, за деревьями купол церквушки, и ветерок дует в зал…

Может быть, оттого, что напомнило, как на фронте, думалось: «Поставили бы на Первую Мещанскую, дали посмотреть в одну сторону, потом в другую – а там пусть и прихлопнут…» Слезы к горлу. Проговорил: «Вот и весь спектакль…» Какая-то женщина, сидевшая рядом, встревожилась: «Уже все?»

А сестры, говоря о прекрасной будущей жизни, смотрят со сцены на нас, какие мы теперь, будущие? И Федотик фотографирует нас, будущих. И все под маршик маршируют в будущее. За красными флажками, в загоне. А предваряя дуэль, Соленый направляет на Тузенбаха палец:

– Бац!

И Тузенбах корчится в предсмертной конвульсии.

В журнале «Театр» критик проиронизировал: «Репетируют смерть».

А на фронте случалось подумать: «Если случится, – то как – сразу или с мучением?»

Да, забыл. Происходит это все как бы в казарме – койки под байковыми одеялами, умывальники-гвоздики… Полк на постое в городке.

Казарма вспомнилась – довоенная, нескончаемая, бессрочная.

Вдруг постарел. Это случилось позавчера. Но я даже сразу и не заметил. А сегодня вижу – да.

Неловко в таком виде быть среди людей. Если можно, не приходите без предупреждения. Чтобы я успел сделать вид человека, который еще. И хорошо бы больше не работать. Пришлось бы работать, делая вид. Давно, по правде сказать, это началось уже. В войну еще.

Умер Яша, святой человек. Легко умер, ночью. Моложе меня.

Умер Камил Икрамов. Но – сделав главное в своей жизни, опубликовав повесть об отце, секретаре ЦК Узбекистана, погибшем в лагерях. (Да он и сам, Камил, сначала сидел на коленях у Сталина, потом – тоже в лагерях.)

Умер любимый народом, блистательный, закомплексованный Андрюша Миронов.

Умер Даль.

Умер Высоцкий!

Сколько их уже, прекрасных, моложе меня…

«Что это у тебя пьесы какие-то сиротские?» Смотрю – правда, эти – из детдома, та – тоже, у тех неладно с родителями[4]. Отсюда у многих потянулась на всю жизнь неуверенность в себе и какая-то прорывающаяся неврастения.

Непонимание ничего про это, почти у всех тогда мальчишек. В госпитале медсестра спрашивала: «Так сладкого и не знал?» Многих могли так спросить. А после войны жизнь, как теперь говорят, «за чертой бедности», без прописки, в получердаках и полуподвалах и борьба с космополитизмом… Вот откуда и стыды за все, что сделано наспех, от усталости, каждый поступок – в ту секунду, когда еще и не подумалось: не надо, зачем! И каждое утро теперь – воспоминания об этих стыдах, кругами, от одного к другому.

– Алеша, ты видел, какой я вчера был?

Младший мой, с запинкой:

– Да…

– Ты никогда не будешь такой?

– Не знаю.

– Почему?

– Позовут в компанию, неудобно отказаться…

Бросаю. С завтрашнего дня. С сегодняшнего. На всем сказывается. Торможение какое-то.

Маленькие мысли, оставьте меня!.. Да что это такое, сгиньте, брысь! Я и не думаю о вас! Я думаю о той женщине, что переходит дорогу. Как хорошо, что такие переходят дорогу!.. Что, опять? Да я с ума сошел! Да я и не думаю об этом! Я думаю о море весной, о грохочущем, светло-зеленом… Сгиньте, брысь!

Каждый человек соответствует городу, населению определенного размера. Во время войны, когда мы занимали небольшой городок – Тирасполь, Андреаполь (какое греческое название!), Великие Луки, – перед нами открывалась мощенная белым булыжником мостовая и заборы, над которыми нависала сирень, и окна белых одноэтажных и двухэтажных домиков, за которыми скрывались девушки в белом, которые, наверно, умеют играть на пианино и читают Хемингуэя…

Она все время искала просто хорошего человека, с которым можно поделиться мыслями или провести время. Но все так привыкли казаться хорошими людьми и принимать за это плату, что она платила и платила…

Англия, Америка, Франция, Канада, ФРГ, Япония, помогите нам!

Провожанья, прощанья, прощенья,

сборы, споры в квартирах пустых.

Кому в путь, кому – снова под дых,

а кому ожидание виз,

не имеют еще разрешенья…

– Вы когда?

– Мы в четверг.

– Нам отказ.

Срок истек. Подадим еще раз. —

Чей-то родственник щелкал и щелкал

объектива внимательной щелкой.

Фото тем, кто уже собрались,

у кого ожидание виз…

Кто друзья? Кто сестра? Кто стукач?

Эта плачет. Плачь, милая, плачь.

А оттуда неясные вести.

Эти едут, те ждут, те на месте…

Сын мой был в долгосрочном отказе, я знал.

Но тогда кто кого – я его провожал.

Как вдруг.

Я увидел молодую женщину. Она не плакала. Она была красива, красива, красива!

Я спросил ее:

– Вы уезжаете?

Эта женщина не уезжала. Я не знаю, кого провожала. И я крикнул человеку с фотоаппаратом:

– Сфотографируйте эту женщину! И увеличьте ее портрет! И повесьте на стену дома! С надписью! «Эта женщина не уезжает!»

А недавно я узнал, что она живет в Париже.

Комик Макс Линдер покончил жизнь самоубийством из-за того, что Чаплин его превзошел. Достоевский карикатурно изображал собратьев по перу Тургенева и Гоголя. Булгаков в «Театральном романе» вывел в образе завистливого писателя популярного в те времена Бориса Пильняка. Каждый выбирает себе предмет для соперничества и терзаний.

Когда Марлен Дитрих, звезду мирового экрана, спросили:

– Как вам удается не стареть?

Она ответила:

– Я хорошо сплю и никому не завидую.

Бог, или что-то высшее, сначала дает тебе понять, в чем твой главный грех. А следствие его все остальное. Потом дает мучение за эти грехи. А потом – некоторым! – как бы очищение, покой. А так-то грехи есть у всех, с первого грехопадения человека.

Наш преподаватель С. был тощ, удлинен, лицо-профиль, лицо-ножик. Непонятно, где размещался его непостижимый для нас ум, его загадочная эрудиция. Он вел в Институте кинематографии сценарное мастерство. Мы по очереди садились к его столику и излагали свои сумбурные, расплывчатые замыслы. Он слушал, обратив к нам серьезное узкое лицо. Светлые глаза с навесами напоминали изображения французских просветителей. И тут же предлагал парадоксальный сюжет, безупречно прояснявший наше невнятное. Это напоминало американскую картину «Анна Каренина», где в автомат бросали монетку, внутри что-то щелкало, и выскакивала свечка.

Однажды, увидев его на улице, я бросился от него бежать. Как в стихах Пастернака: «Голоса приближаются. Скрябин. О, куда мне бежать от шагов моего божества!»

Мы знали, что у него множество патентов на технические изобретения. Мы знали, что у него гигантская картотека анекдотов. Мы знали, что он гомерически остроумен. Мы не знали, что раньше он был референтом Жданова и заведующим отделом кино у Сталина. Однажды, дожидаясь в его приемной, он достал из кармана зажигалку, чтобы прикурить. И сразу же боковым зрением увидел летящую на него фигуру с гирькой на ремешке. Он успел отклониться, и телохранитель вождя сказал ему: «Счастлив твой Бог». Узнали об этом потом, когда он начал пить. Запрется от семьи и пьет.

Годы прошли. И вдруг во мне слабо проклюнулось это его умение, это его щелканье. И когда ко мне кто-либо обращается за советом, иной раз вдруг возникает нечто похожее, – щелчок. И выскакивает свечка… Себе не могу помочь. Другим – иногда получается.

А немцы так близко, что мины только взвизгнут – сразу же разрываются. Бежали в атаку. А за мной бежали два нацмена. Как вдруг один изо всей силы стукнул меня сапогом в бок. Я свалился в черную минную воронку. А они оба – на меня. А я под ними не могу пошевелиться, да что там, дышать не могу. Наверно, здорово ударил сапогом. Я – матом на них, думаю, они решили отлежаться в воронке, пока атака кончится. А потом, когда меня вытащили из-под них, оказалось, сапогом меня никто не стукнул, просто это осколок попал в бок и увяз в легком. А они оба убиты.

Некогда Дождь – как в стихах Пастернака – это было Прекрасное. Теперь дождь – это надо шапку надеть. Впрочем, все, что у Пастернака, было Прекрасным.

В кашне, ладонью заслонясь,

Сквозь фортку крикну детворе:

Какое, милые, у нас

Тысячелетие на дворе?

Я тогда считал, что кашне – это не шарфик, а какая-то странная кашня, в смысле – каша, в которой сидит Пастернак, одинокий, как зверек в норе, в перловой каше, из которой и выглядывает в форточку.

Что-то изменилось. Были внутри круга и критиковали окружающую окружность. И злились на ее неровности, и старались их выровнять… Что-то изменилось. Стоим снаружи, каждый – поодаль, друг друга почти не видно, и круг этот вовсе и не круг, а черт знает что.

Ода кофейному ликеру

Кофейный ликер я однажды попробовал на дне рождения товарища. В десятом классе. Он поразил меня соединением душистого, поэтического, женского, прекрасного.

Потом началась такая сложная жизнь, что и не распутать. Время от времени я заходил в магазин за углом и брал домой бутылку водки или вина и всегда почему-то замечал: сверху на полке стояли пирамидкой бутылки кофейного ликера, темно-коричневые, с золотым названием наискосок. Но мне и в голову не приходило взять его. Все мои друзья и вообще все знали, что ликер – это пошлое, глицерин, отрава.

Но недавно я зашел в магазин, чтобы взять с собой чего-нибудь достойного моих знакомых, к которым я был приглашен в гости. Но оказалось, что ничего достойного моих знакомых в магазине не было. Были только бутылки кофейного ликера. Тогда я подумал: зачем я пойду к этим знакомым, где надо улыбаться в ответ на улыбки, а улыбаюсь я с трудом. И я решил не идти в гости, а взять бутылку кофейного ликера и вернуться домой. Стал пить мой кофейный ликер, и все запутанное начало распутываться, и стало вспоминаться хорошее. И жить становилось легче, несмотря на все плохое, что было в прошлом, и все тяжкое, что было в войну, и все запутанное, что сейчас.

Через несколько дней я снова зашел в магазин. И сразу увидел – на верхней полке не было коричневых бутылок с золотой надписью наискосок. Я пошел в другой магазин. Но там продавщица сказала, что она не помнит, когда кофейный ликер и был. Ни в одном магазине не было кофейного ликера. И никто не знал, будет ли он когда-нибудь.

А впрочем, пить осталось так недолго…

В школе, когда я учился, было принято время от времени собирать деньги на неимущих. И вот вдруг узнаю, что собирают деньги на ботинки неимущему мне. Тогда как семья, в которой я жил на правах родственника, была вполне обеспеченная. И было стыдно. Как будто собирают по недоразумению. Правда, ботинки были нужны.

Из-за унизительного положения в доме я разнуздывался в школе. Директор однажды пригласил отца моего товарища, спросил – как ему кажется, нормален ли я психически. Позже, в армии уже, до войны, приехавшую ко мне в воскресенье девушку (в Подольске еще, под Москвой) политрук спросил то же самое: как ей кажется, нормален ли я психически.

Но уже тогда жизнь изготовилась – занесла надо мной лапу. Об этом не надо. Только строчку Арсения Тарковского:

Жизнь моя, что я сделал с тобой!

Национальность, пятый пункт?

Когда наши танки вошли в Прагу, я был чех. Когда пролилась кровь в Вильнюсе, я был литовец. А кто я по любви к Достоевскому, Толстому, Чехову, Пастернаку, к городам, белым, с булыжными мостовыми…

В казарменной столовой, до войны еще, работала девушка неземной красоты. Я думал: за кого такая может выйти замуж? За генерала? После войны попал в Подольск, где была тогда наша казарма. Решил сходить, посмотреть на нее, постылую. Вижу: из проходной с тяжелой кошелкой выходит – кажется, она! Но опухлая, совсем пожилая, уставшая уже навсегда. Решился, спросил – глупое, а что умное придумаешь. Что-то вроде: «Как жизнь?» А она ответила деловито, грустно: «Жить надо…»

Когда начнутся мысли о том, что пора бы уже, – вспоминается это: жить надо…

В школе я знал, что Фрейд – это что-то неприличное. Потом оказалось, что Фрейд – это человек и даже как бы философ. Не вполне нормальный, что ли? Такая философия, по слухам, что несуразность просто бросается в глаза. Это я знал, когда его у нас даже не печатали. А теперь вышла его книга «Психология бессознательного». Раньше бы почитать ее лет на сорок!..

Рюккерт: «До чего нельзя долететь, до того надо дойти, хромая».

Еще в школьные годы я увидел два спектакля Мейерхольда. Оба очень мне не понравились. «Лес» Островского был нарочитым и претенциозным в сравнении со спектаклями Малого театра по тому же Островскому. Там спектакли исторгали слезы, а здесь – зачем-то качели, зеленые парики… А «Дама с камелиями» – холодный, пустынный, вообще непонятно ради чего. Читал некоторые выступления Мейерхольда в печати. Это были речи азартного, нетерпимого к инакомыслящим коммуниста. А молодые революционные массы и в то же время изощренные театралы были одержимо преданы ему.

Понял я это неинтересное и чуждое много лет спустя в работах другого режиссера – Юрия Любимова. Спектакль «Борис Годунов» по пьесе завершается словами: народ безмолвствует. В театре на Таганке фольклорный ансамбль Покровского поет безмолвие. Это – сегодняшнее мейерхольдовское поднимает нас над тяжким, искаженным, проникающим в наши дома, в наши души.

Осташков, Великие Луки, Кострома, Минск, Прибалтика – родные места. Вот Франция (Эйфелева башня), Италия (неореализм), Норвегия (Кнут Гамсун), Испания (Дон Кихот), Япония («Я вовсе не болен и спать мне не хочется тоже»), Зурбаган (А. Грин) – в вас побывать не довелось.

Ответственность перед народом. Ответственность перед прогрессивной интеллигенцией. Скольких погубила эта чрезмерная ответственность. Театр Шекспира «Глобус» работал, по нашим понятиям, безответственно. Срепетировал спектакль за две недели, актеров забросали гнилыми яблоками. Они расстроились, выпили. Стали репетировать другой спектакль, опять же за две недели. «Гамлет».

Году примерно в пятьдесят шестом мы получили наконец комнату, полуподвальную, семиметровую на троих. Окно выходило в темную подворотню.

Как-то мне позвонили из Союза писателей:

– Из Москвы приехал Назым Хикмет, хочет вас посетить. К вам высоко подниматься? У него больное сердце.

– Ко мне, – говорю, – спускаться.

Это был легендарный турецкий поэт-коммунист, бежавший из тюрьмы на лодке в Советский Союз.

Высокий, рыжий, красивый, войдя в комнату, он сказал:

– У меня в Турции камера была больше.

Когда мне удается выпить, то, вернувшись домой, я разговариваю с женой грустно, серьезно, обратясь в сторону. Но жена откуда-то знает. Тогда я стал разговаривать, не дыша. Но она откуда-то все равно знает. Что делать?

Когда, в начальные годы, я слушал в Парке культуры и отдыха армейский духовой оркестр, исполнявший увертюру к «Тангейзеру» или «Итальянское каприччио», мне представлялось, что я взбираюсь на что-то неприступное, бьюсь с чем-то неясным. Теперь, слушая по радио необыкновенный симфонический оркестр под управлением необыкновенного дирижера, я представляю руки на клавишах, или смычки скрипок, или блеск труб – никуда не взбираюсь, ничто мне не противостоит. Только всего лишь…

Да ведь глупо мучиться уже! Как будто сто лет жить осталось!

Как будто сто лет жить осталось!

Это теперь заклинание такое. Иногда помогает.

Старший мой сын Володя перед отъездом в Америку так и не видел своего младшего сводного брата Алешу. Тот жил у своей мамы, которая умерла молодой. И вот, недавно, приезжает из Стэнфордского университета Володя (на какой-то научный симпозиум) и с ним жена Лена. И вот, эта жена Лена проводит с Алешей целые дни на кухне, я уж советую ей хотя бы походить по родному городу – она ни за что, – говорит, что ей с Алешей интересно. Володя же в свободное время начал заниматься с ним чем-то научным. Теперь Алеша с утра стоит у окна, ожидая его возвращения с симпозиума. Я сказал об этом Володе, он говорит: «Ого, это ответственно, надо подучиться». А потом я понял: они полюбили Алешу, им представлялся он как бы довольно взрослым сыном. И Алеша полюбил их. И они стали уговаривать нас, чтобы мы отпустили Алешу жить в Калифорнию, там он будет учиться и так далее. И мы решили, как многие сейчас решают, – главное, детей куда-то отправить. И вот он скоро должен поехать.

Когда Алешина мама умерла, ему было пять лет. Только через полгода я решился сказать ему об этом.

– Алеша, тебя не удивляет, что мы давно не видим маму?

Не помню, что он ответил, но оказалось, что давно уже догадался. Спросил:

– Мама была красивая?

– Да, – говорю.

– А ты не можешь жениться на молодой и красивой, чтобы она мне тоже понравилась?

Я обещал.

Почему думают, что смерть – это страшно? Потому что больше не будет радостей жизни, ее удовольствий? Нет, смерть страшна не этим, а наступающим безразличием к радостям жизни и наступающим интересом к ее болям, ее лишениям и разочарованиям. Разумным, правильным разочарованиям во всем… Так смерть отнимает дни у жизни. Как будто ей мало – долгая жадная смерть отнимает у маленькой щедрой жизни.

Может ли разучившийся работать народ заново полюбить свой труд? Не знаю.

Чего потребуют от жизни разуверившиеся во всем молодые? Не знаю.

Олигархи, на которых вся надежда, – да ведь и они изуродованы временем, сколько среди них «чистых»? Не знаю.

Может ли возродиться сила, способная снова взять власть в свои стальные руки? Не знаю.

А не знаешь – и молчи.

Воспоминание. Год точно не помню, было это при Хрущеве, когда сажали за связь с иностранцами. Арестовали писателя Кирилла Косцинского. Меня вызвали в Большой дом свидетелем. Следователи в военном разговаривали со мной дружелюбно, давая понять, что они теперь не такие, как были раньше. Расспрашивали про разговор, который произошел в небольшой компании у Косцинского за столом, однако при американце. Я говорю, что ничего не помню. Тогда мне дают прочитать показания одного человека, который там присутствовал. И – слово в слово! Вот, думаю, память! Но я твержу, что выпил здорово и ничего не помню. В показаниях значилось, что моя жена, выйдя на балкон, обратилась к Косцинскому: «Кирюша, посмотри в окошечко, не кончилась ли советская власть?» Это цитата из пьесы Эрдмана «Мандат». Но дело в том, что у Кирилла балкона не было. Это кто-то приписал ремарку для большей достоверности, как делают плохие драматурги.

Потом выяснилось, что подслушивающее устройство было в люстре над обеденным столом.

На суде я отвечал: «Не было. Не помню. Не помню. Не было». Судья не сдержался: «Как же вы работаете, если ничего не помните!» А я говорю, причем грустную чистую правду: «Мне очень трудно работать». На что тот рявкнул: «Пить меньше надо!»

Прежде получалось, что все живут, как и я. Послевоенное снимание углов.

И я не пил! Совсем! Даже в главные революционные праздники. Нет денег на это!.. И вдруг. На Новый год. Жена принесла мне четвертинку! Это ошеломило меня. Чуть не до слез.

Жалко телефон. С самого утра звонит и звонит в соседней квартире. Подолгу звонит. Только кончит – сразу начинает. А в квартире никого нет. И не будет, это уже ясно. А телефон не может понять. То ли не может, то ли не хочет, то ли ему так необходимо, что он все звонит и звонит. Только перестанет – сразу начинает снова. Как будто у него жизнь от этого зависит. И чем ему помочь – неизвестно. Когда хозяева вернутся, передать? А кто звонил-то? Да им и не объяснить, как звонил! И я-то, собственно, тоже уезжаю, так им не скажет никто. Да, а если мне будут звонить? А, ничего, позвонят – перестанут. Так мне звонить никто не будет. Некому.

Пастернак: «Для вдохновителей революции суматоха перемен и перестановок единственная родная стихия… Построения миров, переходные периоды – это их самоцель. Ничему другому они не учились, ничего не умеют. А знаете, откуда эта суета вечных приготовлений? От отсутствия определенных способностей, от неодаренности. Человек рождается жить, а не готовиться к жизни. И сама жизнь, явление жизни, дар жизни так захватывающе нешуточны!..»

Еще Пастернак: «Я с детства питал робкое благоговение перед женщиной, я на всю жизнь остался надломленным и ошеломленным ее красотой, ее местом в жизни, жалостью к ней и страхом перед ней. Я реалист, до тонкости знающий землю, не потому что я по-донжуански и много развлекался с женщиною на земле, но потому что с детства убирал с земли камушки из-под ног на ее дороге».

Нынешняя молодежь умнее ли нас, когда мы были молодыми?

Да.

Будет ли она счастливей нас?

Не думаю.

Захожу на почту. И вдруг. За окошком сидит немолодая, подчеркиваю, женщина редкостной красоты и обаяния. Я бы описал, если бы на это не понадобилось много слов и эпитетов. И, кажется, с чувством юмора. Почему такое впечатление – тоже трудно объяснить и надо много слов. Я решил написать ей справку. И напечатал на машинке:

Справка

дана

(проставить фамилию, инициалы)

в том, что она очень красивая и обаятельная женщина и, кажется, с чувством юмора.

Союз Кинематографистов

Союз Писателей

Союз Театральных Деятелей

Вручил ей справку, она засмеялась и сказала, что пошлет в Управление почт.

Наверное, после долгой армии и войны до сих пор многие, многие женщины кажутся красивыми.

Думаю, что Бог навсегда оставил Марию такой, какою она была, когда родила Иисуса. Не потому ли художники и изображали ее как идеал красоты своего века.

Летят с накатанной снежной горки – маленькие, еще меньше, совсем крохотные – разноцветные, на санках, на попках, на животе… Ничего не понимают про нас, взрослых, про перестройку и так далее. А мы мало что понимаем про них – маленьких, еще меньше, совсем крохотных, они для нас инопланетяне.

Все глупое, что было некогда сделано, – пустяки, казалось, потом идут с тобой за руку всю жизнь, убивают, не убивая до конца.

Как часто наши пороки проистекают просто от недостатка ума.

И знаешь, что – плохие мысли, а все равно дума-

ешь их.

В армии скучается по любимым. В тюрьме скучается по любимым. Как смертно скучается, тоскуется в унижении, в стыде, в беде по любимым.

Чтобы я не ходил в разливочную, жена стала выдавать мне норму дома. Но наливает она всегда в нижнюю часть рюмки, которая узкая, а не в верхнюю, где рюмка как раз расширяется.

Время от времени, вспомнив что-либо, я говорю себе горько, случается, на улице: «Не было этого! Не было этого!»

А это было.

Или: «Забыто!»

А это не забывается.

В начале тридцатых годов в институты не принимали детей интеллигентов. Мой старший двоюродный брат пять раз сдавал экзамены в какой-то химический институт, но его проваливали. Благодаря росту и общему облику его взял в свою студию замечательный режиссер Алексей Дикий.

В войну он стал руководителем театра Черноморского флота. В книге Константина Симонова «Разные дни войны» есть упоминание о нем: «Вместе с ребятами из флотского театра мы пошли купаться. Художественный руководитель театра Лифшиц, большой, красивый, еще молодой парень, сидя на берегу, развивал мне свои идеи о синтетическом театре, с которыми он носился уже много лет. А идея заключалась в том, что публика должна активно участвовать в зрелище, действовать вместе с актерами и что вообще все это должно быть своего рода тонкой, умно подготовленной народной игрой…» Далее Симонов пишет, что, наткнувшись в дневнике на эту запись, он попробовал разыскать в морском архиве какие-либо сведения о нем. Оказалось, что в сорок третьем году брат погиб на десантном катере.

После войны один из актеров его театра вспоминал, что брат говорил: «Настоящий художник должен испытать страх смерти».

Смерть он испытал. Страх смерти? Не знаю. Стал бы он настоящим художником? Не знаю.

Мне надо было идти по делу. А на улице был ливень. Свояченица сказала: «Пусть возьмет зонт». А жена сказала: «Не надо, он его потеряет».

Приснился сон. Он (это я) был безалаберный, опустившийся. Его лицо было покрыто волосами. Они стояли в толпе рядом. Она накрепко привязала его волосы к своим. Он почувствовал это лишь тогда, когда они тронулись. Они катились на чем-то с горы, было весело. К вечеру она подарила ему ботинки, потому что он был бос. Она не знала, что когда-то у него было много друзей и много ботинок. Он и сам не заметил, как оказался бос. Но объяснить ей это уже не было времени. Ей пора было уходить (навсегда). Он вел ее среди многоэтажных кирпичных корпусов, заводских и жилых. Остатки грязного снега были освещены заревами заводских печей и очагов. Они так и назывались во сне – очаги. На мостовой валялся железный лом. Визжали женщины, горели огнями окна домов – это было одно общее пламя, которое сквозило отовсюду. Она была рада, что он теперь в ботинках. Но она торопилась домой и не понимала, зачем он здесь ее водит. А он прижимал ее руку к груди и знал, что ее здесь уже нет…

Хотел сказать о еще неявной тогда перегородке между «народом» и интеллигенцией. Написал сценарий о девушке, воспитанной в детском доме. Поставить фильм по этому сценарию решил один из первых мастеров тогдашнего кино – Сергей Аполлинарьевич Герасимов. Он создал свою кинематографическую школу, воспитал многих известных актеров и режиссеров. Но непоколебимо приверженный тогдашним официальным установкам, он шел даже еще дальше. В одной из статей писал о том, что детей следует воспитывать не родителям, а государству. В то же время часами мог читать на память Гоголя, Тютчева, поэтов Серебряного века. Помнится, выступая с официальным докладом на съезде кинематографистов, он перешел вдруг на поэму Пастернака:

Приедается все, лишь тебе не дано примелькаться.

Дни проходят, и годы проходят, и тысячи, тысячи лет.

В белой рьяности волн, прячась в белую пряность акаций,

может, ты-то их, море, и сводишь и сводишь на нет.

Молодые деятели кино посмеивались: слегка сбрендил старик.

Первыми своими картинами Герасимов сдвинул наш кинематограф с тогдашней полосы замерзания. Его наивная одержимость в области политики была кстати начальству, и, пользуясь своим авторитетом, Герасимов публично вступался за гонимых – Киру Муратову, Эфроса, Любимова.

Твердость его убеждений вызывала у одних иронию, у других активную неприязнь. Но в том-то и дело, что он был искренен. Думаю, что и сейчас не отрекся бы от Сталина.

К сценарию претензий у него не было. Лишь два пожелания: первое – чтобы один из героев картины был не рядовым интеллигентом, а серьезным ученым. Он объяснял это невинным желанием снять в фильме свою квартиру.

A второе пожелание – чтобы девушка ехала к своей, как она предполагала, матери не из Ленинграда в Томск, а из Свердловска в Москву. Потому что Сергей Аполлинарьевич в детстве жил в Свердловске и любит его. А сейчас живет в Москве. Ну и что, думаю, я-то пишу общечеловеческое, какая разница, откуда и куда она едет.

И вот картина снимается, и я вижу на экране один из эпизодов. Пораженный, спрашиваю Смоктуновского:

– Что это вы хихикаете как-то по-нэпмановски и вообще играете человека неприятного?

– А мне Сергей Аполлинарьевич так сказал.

Я – с тем же вопросом к Герасимову.

– Сашечка, – отвечает, – давайте сверим концепции. Из таких вот и вырастают Сахаровы и Солженицыны!

– Не из таких, – подумал я.

И тут понял смысл двух его пожеланий. Железная девочка, воспитанная государством, приезжает из рабочего Свердловска в загнивающую Москву. И этого крупного ученого с его смешными интеллигентскими терзаниями учит жить. Комсомолка-максималистка, она разметала многое, все, что, по ее мнению, не отвечает нормам жизни советских людей.

Когда картина была закончена, на художественном совете Сергей Аполлинарьевич в своем выступлении сказал:

– Вот, считается, что у нас нет классов. Классы есть. Рабочий класс и интеллигенция. Люди, которые всем недовольны. И если бы нас с Александром Моисеевичем спросили, за кого вы, за рабочий класс или за интеллигенцию, – тут он взглянул на меня и миролюбиво закончил, – мы бы сказали: «и за тех и за других».

Парадоксы…

Кинорежиссеры любили приглашать Евстигнеева на эпизодические роли ученых. Это было странно и, честно говоря, даже смешновато. За знаменитую лысину, что ли? По жизненному, так сказать, амплуа он был простонароден. И в речи на актерском собрании «Современника», и в застолье застенчив и немногословен. Так, бормотнет что-либо своим знаменитым металлическим баском и замолкнет.

Благодаря этой его непритязательной простоте с ним было легко и просто каждому, в общении он был не умнее никого, особенно интеллигентных людей, которые говорили с причастными оборотами.

С ним было хорошо и естественно выпить. Приходил после съемок в Ленинграде, и мы садились за свои рюмашки, не вдаваясь в подробности искусства и политики. И все, между делом, становилось ясным, и про политику, и про искусство, и про жизнь вообще. Потом он ложился на тахту и мгновенно засыпал. Но просыпался вовремя, так, чтобы можно было поспеть к поезду. (Так же на съемках: явившись, он ложился на какую-нибудь скамью, задремывал и мгновенно просыпался для своего эпизода.)

Пожалуй, ничуть не менее, чем актерская работа, ему были необходимы друзья. В Москве была компания… Сколько в ней было проведено прекрасных ночей!

Перед ним, таким простым, который не умней никого, таксисты останавливали машины, швейцары распахивали двери. Его, такого простого, любили приглашать в гости. Попали мы как-то к случайным знакомым, поклонникам его труднообъяснимого дара. Едва вошли – увенчанный своей причудливой славой, артист немного увял. Он понял, что люди ждут от него чего-то необыкновенного, пусть и наивного, чтобы было потом о чем рассказывать. После короткой паузы с разных концов стола его стали обстреливать вопросами и, как в телепередаче «Что? Где? Когда?», ждать стремительного ответа. Но он, избегая разговора, склонил свою любимую народом голову над салатом. Тут же интеллигентные люди простили ему эту неразговорчивость за простоту гениального самородка. И повели огонь телевопросов на меня (о нем, конечно). Но и я не мастер в жанре блиц-интервью. Выручил меня он. Не поднимая головы от маленького плацдарма в центре стола, начал подкладывать мне на тарелку салат, подливать в рюмку и, побрякивая баском, посоветовал:

– Прикроемся мужественной простотой.

От неловкости я не различал лиц за столом.

Он же:

– Погляди, на том углу стола в синей кофточке сидит. Ну, головастая, – все сечет!

А это – он все сек.

Дело в том, что, не стараясь быть остроумцем, он был наблюдателен и умен поразительно, но иначе, чем другие. Рассказывал мне как-то о спекулянтах, которых повидал в Одессе. Так точно, блистательно запечатлел типы тамошней мафиозной иерархии! Кто из них как относился к вышестоящим и к нижестоящим, и повадки каждого, и хитроумие каждого, у одного обаятельное, у другого наглое…

Нет, Евстигнееву по праву давали в фильмах роли ученых. Проницательных, ироничных интеллектуалов.

Олег Ефремов однажды показывал (он любил показывать) актерам, что надо сыграть в сцене. Репетировали «Чайку». И актеры, примеряя его показ к себе, постепенно выполняли все, вернее то, что требовалось.

Ефремов дал такой совет и Евстигнееву.

Но тот спросил:

– А может быть, так?

И показал вариант.

– Или так? И – иначе.

– А если так?..

Не помнится, сколько было предложений, каждое из них казалось самым убедительным. Кажется, пять или шесть.

В спектакле «Голый король» он, слегка обвитый парадной королевской лентой по голому телу, стоял лицом к зрительному залу, долго, молча, минуту за минутой и нерешительно, стараясь сделать это как бы незаметно для зрителей, пробовал пальчиками почувствовать хотя бы складочку несуществующей одежды.

Он был актер с головы до пят.

Он был человек пронзительного ума.

Он умел любить друзей.

Он со снисходительным презрением относился к уродствам нашей жизни.

Он – был.

Понял слово смирение. Давно уже понял. Но то и дело забывается.

Как живут, как вспоминают свое прошлое хоккеисты, которые перестали играть, певцы, которые перестали петь, писатели, которые перестали писать? Не может быть, чтобы все они пребывали в психологической яме. Некоторые, наверное, до конца дней своих благодарны жизни, единственной.

Митинг на Дворцовой площади 8 апреля 1990 года. Тема – отказ от применения военной силы для решения гражданских и политических конфликтов к годовщине трагедии в Тбилиси и современному положению в Литве.

Плакаты на митинге:

«Руки прочь от Литвы!» (таких много).

«Отпустим Литву без контрибуций!»

«Воры в Кремле, танки в Литве?»

«Петербуржцы! Не дадим захлопнуть литовскую форточку в Европу!»

«Прощай, империя!»

«Главное – выдержать испытание демократией!»

«Горбачев! Снова – тотальная ложь?»

«Отменить Ленинские субботники, как использование бесплатного труда!»

«Свободу братской Литве!»

З. Гердту

Правда почему-то потом торжествует.

Почему-то торжествует.

Почему-то потом.

Почему-то торжествует правда.

Правда, потом.

Людям она почему-то нужна.

Хотя бы потом.

Почему-то потом.

Но почему-то обязательно.

Евреи считали себя богоизбранным народом. Судьба рассеяла их по странам мира.

Японцы были воинственны. Для самурая честь – выше жизни. Судьба обрушила на них атомную бомбу – Япония стала миролюбивым народом.

Россия долго была империей. Покоряла себе, правила другими народами. Теперь зовем опытных американцев: «Помогите нам…»

«Превращать минусы в плюсы». (из телефонного разговора.)

О Хармсе долго молчали. Вспомнили уже Булгакова, Платонова, Бабеля, Олешу. Но вот маленький театр «Эрмитаж» прокричал и о нем. И это услышали. Это была одна из запоздалых побед справедливости.

…Три персонажа: Влюбленный, Девушка и Бестолковый дядя. Было бы довольно для смешного водевиля. А у Хармса они все трое еще и проглотили каким-то образом каждый по молотку. И в продолжение действия пытаются освободиться от них. Это как бы освобождение от наших собственных внутренних терзаний и комплексов.

…Актриса Полищук, так не подходящая своим ростом ко всем своим миниатюрным возлюбленным… А кто в жизни подходит другому полностью? Никто никому. А она и не замечает мелкости своих «предметов». Это такое трогательное, сегодняшнее. Никто никого по мерке для нас не создает. А как с тем, с тою, кто, казалось бы, не подходит нам?..

Поступки, совершенные в течение жизни:

Глупые и плохие.

Глупые, но не по моей воле – по моему безволию.

Глупые и нелепые, на беду только себе, и – на всю жизнь.

Гимн

Я летел в Америку. Там у меня работают сыновья. В самолете все было тихо, что-то слегка гудело. Как вдруг! Словно пересекая какую-то невидимую воздушную границу, половина пассажиров поднялась и что-то запела. Я понял только, что на английском языке, и сообразил, что поднялись-то американцы! Пересекая невидимую воздушную границу перед своей страной. И мы, остальные, с некоторым смущением тоже приподнялись, правда, молча. И с некоторым, сознаюсь, уважением смотрели на поющих гимн своей страны. И у меня промелькнула вдруг странная мысль: что если когда-нибудь, когда-нибудь, пересекая на обратном пути невидимую границу перед нашей страной, – пусть по негромкому указанию мы встали бы и запели бы гимн нашей страны?…

Правда, каким он будет тогдашний, тогдашний – неведомо. При текущей ныне доработке гимна – чтобы не было, как говорится, раскола, может быть, вот такой вариант: «Выпьем за Гитлера, выпьем за Сталина, выпьем и снова нальем»? И фашиствующие будут довольны, и коммунистствующие будут удовлетворены. История причудлива.

Я снова в гостях у детей. Пишу это в городе Остине. Это столица Техаса, но по американским масштабам – провинция. Правда, со столичными зданиями в центре и гигантским университетом, где работают мои дети.

По ночам луна здесь повернута в другую сторону, нежели у нас. На автомобильные трассы осторожно выходят олени. Город на холмах и в окружении холмов. Дороги то покаты, то круты, – округло вниз, спирально вверх. Двухэтажные особняки расположены ярусами, и каждый не похож на другой, и каждым можно любоваться подолгу.

В этой столице Техаса чувствуется провинциальное величие.

А дети – это:

Старшему сыну Володе уже сорок пять лет! Хотя обликом он забавно молод. Я никогда не видел персов. Но когда он, веселый иронист, становится серьезен, на память почему-то приходит что-то некогда читанное – поэтическое, персидское.

Младший сын – Алеша. Володе он сводный брат.

Вот он сидит, спиной ко мне, за компьютером. Золотистая в солнечном свете голова. Первый курс университета. Математика, программирование. (Это – от Володи.) Я его не видел уже два года, с тех пор как Лена и Володя уговорили отпустить его к ним, в Америку. Здесь я узнал его заново. В ленинградской школе он был неустойчиво-

средним. Здесь входит в почетный список декана.

На свои расходы зарабатывает сам официантом одновременно с занятиями в университете.

Хорошо ли за два года Алеша овладел английским языком – не знаю. Кажется, хорошо, потому что говорит очень быстро. Правда, я тоже говорю быстро, но лишь одну фразу: «Ай донт спик инглиш» («Я не говорю по-английски»).

Третий член семьи – Лена. В доме она главная, так исторически сложилось. С тех пор еще, в годы отказа на выезд, когда они с Володей были безработными в Ленинграде. В это тяжкое время она много взяла на себя.

По первому впечатлению – хохотушка. Но оказывается, проницательно разбирается в людях, любого, как говорится, сечет. Притом натура волевая. И воля ее устремлена на хорошее. Едва узнав о трудностях в жизни знакомых или прибывших в город эмигрантов из России, находит способ помочь. Она преподает в университете русский язык. Как я понял, очень изобретательно.

Из всех супружеских союзов, какие мне известны, этот – Володи и Лены – лучший. Жена моя, вот бы нам вовремя научиться у них.

Ну как писать о них, скажите: Володя любит Лену, Лена любит Володю, оба любят свою работу. Алеша любит Володю и Лену, они полюбили его, этого могло бы и не случиться! Опускаю то, как они любят своих друзей, – тех, что остались в Ленинграде, тех, кто за ними следом поехал в Америку, и тех, кто – во Франции, Англии, Португалии, Испании, Италии – но об этом уже было… Изымаю страницу за страницей, где о взрослых детях моих уже сентиментально. О тех, кого мы любим, мы можем рассказать меньше всего.

Я – у детей, а жена в бедствующем Петербурге. И еще советует мне пожить в Техасе подольше, там, мол, погода солнечная…

Она говорит, что с тяжелыми мыслями надо бороться не выпивкой, а хорошими мыслями… Но если они появляются именно после того, как выпьешь? Как, например: «Все забудется, все уйдет в прошлое».

И вины мои.

Не забываются, не уходят.

Утро. Бегущий постук ботинок (Володя), бегущий шелк туфель (Лена), бегущее пошлепывание кроссовок (Алеша). Я – к ним, хоть проводить, – доброе утро – доброе утро – доброе утро. Володя – с шуточкой, Лена – с указанием, что мне достать из холодильника на ленч, Алеша – «привет, папочка» – и нет их. Работают они, по существу, с самого утра допоздна, сначала в университете, потом за полночь дома. Я остался один. Вынул из холодильника водки, выпил. Что делать, черные утренние мысли…

Взрослый внук Саша (он живет отдельно от родителей) как-то спросил у них: «Шурик (это я) в какой войне участвовал: в первой или во второй?»

Война была уже позади, а эйфория победы еще не угасла… Душа моя была безоблачно аполитична. А должно, должно было бы понять, что уже совершалось в стране. И многие понимали. И кто-то платил за это страшной ценой.

Когда мне было семнадцать лет, я, помнится, решил: проживу свою жизнь коротко, но – прекрасно. Как именно прекрасно – не задумывался. И покончить с жизнью, пока она не превратится в тусклую, взрослую…

Как радостно, трудно, праведно живут мои дети.

Скоро предстоит с ними проститься.

Володя будет так же сидеть здесь, за компьютером. Молча, долго, за полночь, совершать неведомое мне. Лена – за сочинениями своих студентов. Алеша будет жить отдельно. Где? Как?.. Деревья будут так же шевелиться за окнами. Без меня, для них.

Еще одно слово понял – искупление. Все время пытаюсь что-то искупить – трудно.

Но другим-то хуже! Посмотри на эту женщину, едва ходит. А ведь была когда-то, это видно! Держится. Мол, пока еще ничего еще!

Посмотри на этого алкоголика. Его никто не любит, выгнала жена. Его сторонятся прохожие. А ему хоть бы с кем-нибудь поговорить по-человечески!

Посмотри на эту, согбенную, ей прожить бы хоть как-нибудь. Мать больна, лежит уже годы. Мужа нет, дочка недоразвитая. Нехватки, нехватки, на счету копейка. А ты!..

Помогает?

Не получается.

Обратно из Америки в Петербург летел с пересадкой в Нью-Йорке. Здесь, по договоренности с Володей, меня встретил сравнительно молодой человек по имени Ваня. Он подрабатывает тем, что встречает русских, которые не знают английского языка. В России он как политзаключенный отсидел пять лет в лагере с годом ссылки. И жена его сидела пять лет и была сослана в то же место, что и он.

– Вот там и познакомились?

– Мы поженились еще до лагеря, потому и ссылка у нас была общая.

А отец его отсидел десять лет. Сейчас он депутат Верховного Совета России, занимается правами человека. Вот перед такими – стыдно.

Слабый холмик Матвеевского садика на Петроградской стороне. Если сесть на скамейку в этом садике, а еще не весна и снег сер и небо серо, возникает мысль:

«Жизнь проиграна».

Какое ясное апрельское солнце!.. Стою в очереди, извивающейся сначала в поперечный переулок, потом обратно на людную улицу. Очередь эта змеиная ухитряется во всех своих изгибах стоять затылками к яркому, весеннему уже, солнцу! А повернуться к нему – нельзя, я же часть этой очереди.

Счастливые мгновения жизни – как они мгновенны!

Сегодня женщина шла навстречу в просвете арки. И смотрела прямо на меня. Солнце светило с улицы, женщина была осенена округлым нимбом этой арки и отстранена от городской сутолоки. Беглого взгляда было достаточно, чтобы почувствовать, что она хороша собой. Она смотрела так, словно мы знакомы. Она улыбалась. Но, улыбаясь, так и прошла мимо. Оказывается, она улыбалась не мне, а своим мыслям.

Усталые женщины, усталые девочки, глохнущие на прядильных фабриках. Усталые девочки, усталые женщины в удушливых цехах «Красного Треугольника»… Я постарел. А вы в памяти моей все не стареете.

Единственная была у матери – стеснительная, скромная. По выходным дням ходила на лыжах, Новый год встречала с мамой и телевизором. А годы то шли, то попрыгивали, она уже преподавала в институте, уже и студентки ее повыходили замуж. …Когда уезжала в дом отдыха, мать провожала ее до места, а когда пора было возвращаться, мать приезжала туда за ней. Она была единственная у матери – невзрослая, незамужняя.

Полные собою, переполненные собою до краев! Деловые, предприимчивые, валютные, полезные стране люди. Они выхватили глазом то тебя, то меня и косвенно сравнивают с собой, и каждый по-своему наполняется, переполняется еще более. Совками называют они нас. Новыми русскими называем мы их. И вот, ходим между ними, подавленные их ценностью, необходимостью стране, переполненностью собою. И смешим их своими неудачами и своей несообразностью ни с чем.

Читатели о «Литературной газете» (ЛГ, июнь 1991): «Авторов своих публикаций вы выбираете несерьезных: Старовойтову, Попова, Володина, Окуджаву, Собчака, Травкина, Афанасьева – всех, кто сеет смуту по белу свету и призывает к развалу Союза и гражданской войне. Я на месте Горбачева их давно бы пересажала.

Покровская, Волгоград»

Оранжевой краской, крупно, на стене дома:

Я не люблю деньги.

Наверное, какой-нибудь мальчишка вывел кистью. Придет время – поймет, что был неправ. Но – какой хороший мальчишка!

Так вышло, что жизнь моя целиком уместилась в годы «печального приключения русской истории» (Шульгин). Впрочем, что я на это киваю. И сам-то я, сам, воспаленная дурость моя…

И вот, только это написал и задумался, что дальше, – глянул в окошко – какое утро! И неслышно, плавно, чтобы не разбудить жену и свояченицу, пошел на кухню, к холодильнику. Там почти полная бутылка. Пока это есть – такое утро и такая бутылка – ведь можно жить! Ну кто возразит?

Один человек бился, старался долгие годы и создал, скажем, синюю кошку. Но тут все возмутились: как синяя кошка, зачем синяя кошка, кому это нужно! Но у этого человека был приятель, любящий последователь. Он подумал и сделал синюю собаку. Но так как к этой идее люди уже были немного подготовлены, то теперь это всем понравилось. Как это смело! Как это ново! Именно то, что давно всем необходимо! И синие собаки стали бегать по всем улицам.

Тем временем упомянутый человек снова вернулся к своим метаниям – сумел сделать фиолетовую лошадь. Ну, что тут началось! Его совсем затолкали, еще хуже, чем прежде. Добро бы еще синяя, это можно понять, но фиолетовая!.. Тогда его любящий последователь подумал и сделал фиолетовую корову. И все пришли в восторг, и превознесли его еще выше. За то, что он не остановился на достигнутом, но идет все дальше, открывает никому не ведомое. И фиолетовые коровы стали пастись на всех лугах.

Человек был уже совсем стар. И кто знает, суждено ли ему сделать в своей жизни что-нибудь еще? Ну, целого зеленого жирафа – не успеть. Так хоть зеленую ногу, бирюзовое копытце…

Бог мой! Приведи меня к чему-нибудь. К успокоению? К новой жизни? К единению с людьми? К преодолению пороков, слабостей моих? К смерти?

Прошло совсем немного времени, не знаю, сколько в минутах, и Он дал мне успокоение – от стыда моего за себя. Без доводов, оправдывающих меня, без новых мыслей по этому поводу. И желание общаться с людьми…

В проповеди, которую услышал первой, стал ощутим масштаб Божественной Вселенной в сравнении с моими мучениями. Малозначительны они стали.

Разрушение Земли? А вместе, неотрывно – разрушение себя, того Я, которое глубоко внутри, которое задумано было, сотворено Богом. И забыто, замусорено нами. Имеем дело только с этим замусоренным собой.

Как огромен стал подарок судьбы – не думать хотя бы недолго о стыдном, скверном, грехах жизни моей. И не заметил этот подарок, просто вдруг снова вернулся к мыслям этим черным. Оказывается, был перерыв в них – подарок судьбы.

В древности поэтов называли певцами: они сами сочиняли стихи и мелодии, сами пели их и сами себе аккомпанировали. Но постепенно отпала необходимость личного исполнения, затем отпала мелодия, стали необязательны рифма и размер, а иной раз даже мысль – сама поэзия стала служить недостойным целям… Тогда она спохватилась и потребовала: воссоединяйте меня!

В нашей стране первым это сделал Окуджава.

Первый раз в жизни я увидел его среди нескольких московских поэтов, которые приехали в Ленинград на поэтический вечер. Это было, кажется, в конце 50-х годов. После вечера мы поехали в гостиницу «Октябрьская», выпили. Невысокий, смуглый молодой поэт с усиками взял гитару, поставил ногу на стул и запел.

По мере того как он пел, у меня росло ощущение, что он был ниспослан нам откуда-то свыше. Слезы покатились по щекам… Катились и катились…

А на другой день – поэт еще был здесь, в Ленинграде, – я снова пошел в «Октябрьскую», нашел того, кто пел. Оказалось, что его зовут Булат, а фамилия Окуджава. Я взмолился, чтобы он пришел в Дом кино, а я соберу хоть немного людей, киношников, чтобы послушали это необыкновенное. А Окуджава говорит: «Да у меня и песен-то всего семь-восемь». Но, смущаясь, согласился.

Дом кино тогда был еще маленький, на Невском. И собралось человек пятнадцать. И он спел свои восемь песен. Но его уговаривали еще раз спеть эти восемь песен. И он, все больше смущаясь, спел их во второй раз.

Вскоре директор более парадного Дворца искусств позвонил: «А кто такой этот Окуджава? Что-нибудь антисоветское?» Я говорю, что это не очень советское, но и не антисоветское, это выше того и другого. Его решили все же пригласить. Я позвонил ему в Москву, он был взволнован приглашением.

Зал был набит до предела. Многих я уговорил по телефону.

– А что, хороший голос? – спрашивали.

– Не в этом дело! – отвечал я.

– А что, хорошие стихи?

– Не в этом дело! – отвечал.

– Хорошо играет на гитаре?

– Не в этом дело!

И вот перед Дворцом искусств – толпа. Спрашивают: «Кто приехал?» – «Аджубей приехал!»

Когда я, как мог, его представлял, он робко стоял за занавесом. Тревожился, не скажу ли я, что он композитор. («Я знаю всего три аккорда на гитаре, я просто начинающий поэт».)

А через день начались оголтелые поношения в газетах. Первое поношение у нас, в Ленинграде: «За такими, как Окуджава, девушки не пойдут. Они пойдут за Софроновым и Грибачевым…»

В этих песнях звучала невероятная его душа. И тем самым он пронзал души многих и многих, – и нонконформистов, и коммунистов, мещан и поэтов, даже номенклатурных миллионеров. Да и теперь души некоторых «новых русских».

Чем пронзал? Болью своей души и в то же время – ощущением счастья единственной жизни, подаренной нам. Почти каждого в самой глубине души эти чувства нет-нет а посещают. Своим существованием он объединил, сроднил друг с другом самых разных людей, то есть сделал то, чего никак не могут нынешние президенты.

До войны девушкам внушали девиз: «Берегите девичью честь». И они берегли. Во фронтовом госпитале, когда я дышал на ладан, медсестра спросила: «Сладкого небось так и не знал?» Не знал. Как многие городские мальчики.

У Булата в песнях женщины были прекрасны, совершенны, идеальны. Мне они представлялись в белом одеянии. «Ты появишься у двери, в чем-то белом, без причуд. В чем-то впрямь из тех материй, из которых хлопья шьют…» Это Пастернак. А у Булата – «Ваше величество женщина…»

Были у него тяжелые состояния, были. Звонил по телефону: «Шура (так меня звали в детстве, откуда он мог знать?), я к тебе приду? Только гитары у тебя нет?» Разлюбил петь!..

Но и тогда, на одном из его концертов, после песен его, я сказал тем, кто сидел в зале: «Какие у вас стали глаза. Носите их подольше!»

Годы, годы… Встречи в Москве, встречи в Ленинграде, но мне казалось, что это вся жизнь наша прошла рядом. Писать обо всем, что роднило нас, и трудно, и нескромно.

И вот половины моей души без него не стало. Как буду жить с оставшейся?

В последнее время он болел. Но совсем недавно позвонил: «Когда сможешь – приезжай. Я выздоравливаю. Снова начинаю писать, хоть несколько строчек в день, о себе. Да и все мы, в конце концов, пишем о себе…»

Я приехал.

Он дал почитать небольшую новеллу о том, как он в какой-то маленькой стране стоял на улице и вдруг мимо проезжает машина, в которой – королева этой страны. Он узнает ее по фотографиям. Королева оглянулась на него. Потом еще раз оглянулась. Булат написал ей письмо с вопросом, почему она на него оглядывалась. Она сразу же ответила: «Потому что вы не сняли шляпу».

Мы знаем, что есть две сверхдержавы: Россия и Америка. А не вернее было бы считать, что есть, скажем, одна сверхдержава, например Швейцария. Люди там живут хорошо и ни с кем не воюют. Простите, это к слову.

А про шляпу – это юмор снова пробуждался у выздоравливающего Булата.

Светлым он ушел от нас, оставив многим частицу своего света.

19 июня 1997

Пять вечеров

После моей первой пьесы «Фабричная девчонка», обруганной и захваленной, пьеса «Пять вечеров» казалась мне незначительной и несоциальной. Но Товстоногов попросил показать ее. Сам Товстоногов! Мне было совестно, но на вторичную его просьбу – осмелился показать.

Однако Георгий Александрович принял ее и сказал, что будет ставить спектакль «с волшебством». А волшебство состояло вот в чем: о людях с «неустроенными судьбами» – такой появился обвинительный термин, о женском одиночестве – «одинокая женщина», и такое появилось начальственное обвинение, о многом, о чем тогда не принято было говорить со сцены, – Товстоногов решил рассказывать так подробно, чего вовсе не стоили эти жалкие персонажи, с такой интонацией, сочувствием… В наш адрес обрушилось и такое: «злобный лай из подворотни», «взгляд через замочную скважину», что «он (я) вбиваю клин между народом и правительством…» (Фурцева). О таком в те времена не принято было говорить со сцены.

На застольных репетициях с Георгием Александровичем было мне, как и актерам, – легко. Если ему что-нибудь нравилось, он гоготал. Сначала я думал, что в театре потому его и звали Гога.

Когда он вывел актеров на сцену, было еще лучше. Мне говорили, что обычно он сверялся с пьесами, – кто куда пошел, кто на что сел. И просил автора внести в пьесу поправки. А тут – он давал актерам указания, советы, предложения – опережая текст пьесы, да так точно! Потом лишь заглядывал в страницу и оказывалось – да, так и следовало по пьесе! Он даже взял на себя роль автора, сопровождающего действие. «Эта история произошла в Ленинграде, на одной из улиц, в одном из домов…»

И все же, когда на прогоне спектакля мне дали рулончик билетов для знакомых, перед входом в театр я, смущаясь, предупреждал: «Не стоит смотреть, это случайная, маленькая пьеса, не получилась…» Но кто мог уйти со спектакля Товстоногова!

Вот уже и близится время прощаться с моим театром двадцатого века.

Я полюбил его неистово еще в школьные предвоенные годы. Низкорослый желтенький домик на Таганской площади (филиал Малого театра – теперь театр на Таганке). Спектакль «Без вины виноватые». И горло стиснулось в ниточку, и слезы, слезы… Я еще раз прорвался на этот спектакль, и снова – слезы, и в третий раз – опять… Потом выяснилось, что есть МХАТ! «У врат царства» Ибсена, где заглавную роль играл Качалов! «Дни Турбиных»… Уже и Хмелева мы не увидим.

Тошно было видеть спектакли о войне. К примеру это: стук каблуков, кирзовых сапог по деревянным доскам сцены. А где – глина, снег, болота?..

Когда кончилась бесконечная война, я получеловеком вернулся «в гражданку». Двадцатый век перевалил на вторую свою половину. А театр? Впервые после войны я ринулся в театр. Блистающие ярусы, очень хорошие артисты… а театра на сцене нет! Он был убит войной. Долгие годы он пытался ожить. Это сразу же пресекалось начальством. Олег Ефремов говорил мне: «Если меня посадят, ты будешь носить мне передачи, если тебя посадят, я буду носить тебе передачи».

Но далее начались отдельные взрывы: театр Товстоногова, театр Любимова на Таганке, театр Эфроса. А теперь – это всем знакомо – Марк Захаров, Олег Янковский, Александр Абдулов – любимые мои. А в зале – «новые русские» с сотовыми телефонами.

Появились театрики и в подвалах – ростки двадцать первого века. Печальные или нет? Неизвестно.

Утренние эти рюмашки, возможно, все же сказываются отрицательно. Надо сосредоточиться, иначе вообще может получиться непонятное. Проверка. Записываю мысли в порядке поступления.

Народ привык к страху больше, нежели к другим чувствам. Скажем, во время съезда депутатов Верховного Совета (1989 г.), впервые совсем демократического, обнаружилось: что глава правительства побаивается Политбюро и вообще мощного партаппарата. Но кроме того, оказалось, что что-то грозит и со стороны депутатов. Которые боятся мнения о себе своих избирателей. Которые боятся возобновления бесконтрольной власти упомянутого аппарата. Который боится порвать свою связь с… (коррупция). И все боятся разоблачений, которые могут зайти слишком далеко. Россия начала побаиваться присоединенных республик, то есть, как говорится, добровольно присоединившихся, которые, наоборот, боятся России, которая первая из равных. Тем более что есть опасение, что сопротивление этих добровольных республик все усиливается и приводит уже вот к чему, я имею в виду Грузию, и Карабах, и Прибалтику и т. д. А теперь даже правительство поняло, что надо считаться даже со своим собственным народом, а то мало ли что, распоясался. Который, в свою очередь, боится никак не преодолимой бюрократии и бесконтрольной власти аппарата, которому приходится опасаться возбужденных депутатов, которые боятся мнения о себе своих избирателей, которые боятся…

В воскресенье, катаясь на лыжах, я познакомился с молодой женщиной, лет около тридцати. Там же, на лыжне, выяснилось, что она простая, но в то же время самобытная; скромная, но в то же время начитанная; не эффектная, но в то же время привлекательная. Я спросил, хорошие ли у нее друзья. Она сказала, что очень, потому что она тщательно их отбирает. Тогда я пригласил ее заходить к нам вместе с друзьями. Она согласилась.

Как мало иной раз нужно человеку для хорошего настроения! Одна только возможность! Чего? Новых знакомых – неизвестных, может быть, странных, может быть, не похожих ни на кого из тех, кто был мне знаком до сих пор. А вдруг среди них затеряны и новые друзья? Цвет возможности, цвет надежды бел, как снег. В городе снега и в помине не было, я даже сомневался, можно ли кататься на лыжах, – а тут только снег и есть. Ели словно для того и стоят, чтобы держать на своих пагодных лапах голубой снег. Открылось озеро – словно для того, чтобы показать нам снег совсем иной, солнечный. Вот, солнечный снег – это, собственно, и есть основной цвет надежды.

В произведениях искусства, богатых смыслом, каждый находит свое. В спектаклях Някрошюса меня потрясает постоянная, то явная и мощная, то подспудная тема насилия и рабства. И насилие, и рабство у него разнообразны, как в жизни.

Рабство дяди Вани, Сони, Елены Андреевны, да и всех – перед вампироподобным Серебряковым в чеховском «Дяде Ване». Мучительно-горькая мелодия этого спектакля – хор рабов из оперы Верди.

В театральной повести «Квадрат» – рабство человека, сосланного в лагерь. Перед тем, кто подозрительно просвечивает его душу алым лучом таинственного рентгена, и перед лагерным надзирателем, и перед сторожевыми столбами, которые пронзительно сигналят, едва их коснется заключенный.

Манкурты в спектакле по книге Чингиза Айтматова – рабы своих властителей. Беспамятные, они прежде всего забыли свою свободу.

Не это ли главная боль всех времен? Рабство человека перед человеком.

Произведения Някрошюса разворачиваются перед нами с колдовской постепенностью, словно «Болеро» Равеля. Затягивают нас в свою воронку поначалу замедленно, затем все стремительней, все исступленней. И вот, оказывается, это уже трагедия – то, что в театре всегда объединяло людей общим состраданием.

Однако это трагическое время от времени пересекается потешным гротеском, непредсказуемой игрой искусства. Но вот – уже иное: грусть, утешающая грусть вступает в свои права.

Мы разучились преклоняться перед сегодняшними художниками. Някрошюс воскресил в нас это чувство. И у актеров знаменитых российских театров, и у простых женщин Литвы, которые говорят: «Мы в этот театр ходим, как в храм. Только не мы перед ними исповедуемся, а они перед нами».

Слова. К которым всегда был небрежен. Не в словах, мол, дело… Деревья, пленумы, колхозники, вороны существовали отдельно, а слова, которыми все это можно было обрисовать, – отдельно.

Слово, теперь нужда в тебе. Защити меня от моей собственной глупости, от неописуемых ошибок моих, от больной, каждое утро просыпающейся совести, от вин моих – настоящих, а не воображаемых, – чтобы слово к слову, чтобы одно слово осеняло другое, стоящее рядом. Чтобы они вступились за меня – не перед другими, передо мною самим. Не получается. Небрежен был к словам. Вины мои, ошибки мои, глупости мои – отдельно, а слова, которые могли бы защитить меня от меня самого, – отдельно.

Очень воспитанный, очень интеллигентный. Очень прогрессивный. Но тоже очень глупый. Среди очень левых оказалось немало глупых. Только это теперь не сразу заметно.

Говорят: «Что у вас такое грустное лицо?» – и показывают рукой в окно: «Смотрите, мол, как жизнь хороша!» Причем она действительно хороша! Для многих, почти для всех.

Бутылка стоит в холодильнике. А жена и свояченица следят, чтобы я не выпил рюмашку. Максималистки. Приходится ловить момент. Жена в соседней комнате, мимо открытой двери надо пройти, правда, у нее на ушах стереонаушники. А свояченица пошла в ванную, правда, еще неизвестно – умыться или принять душ. Если душ, то вода шумит, и я могу беспрепятственно. Но фиаско может произойти неожиданным образом. Например, жена снимет наушники или свояченица выйдет из ванной. Вопрос: что делать? Когда же я изловчился, добрался до холодильника и достал бутылку, то в ней оказалась вода! Ровно столько, сколько прежде было водки.

Город Достоевского

В 49-м году я впервые попал в город-легенду Ленинград, который, по слухам, не хуже Венеции. Но тут же выросла необходимость снимать для житья углы, чердачки, в каких примерно жили Мармеладовы, а Раскольников убил старуху.

Да нет же, знал я, что Ленинград прекраснее многих и многих городов мира, но дело в том, что Прекрасное есть единение красоты и душевного волнения.

Я помню и время от времени снова приезжал в те города, городки, через которые проходил фронт. Двухэтажные, полукирпичные-полубелые домики, улочки… Великие Луки, Торопец, Андреаполь, Ржев («я убит подо Ржевом»).

А полустоличный Питер все сводит свои счеты со сверхстоличной Москвой. А Полоцк для меня не хуже, чем Брюссель, которого я, правда, не видел…

Вожди наши. Сталин – естественно, бог земной.

Ельцин очень любил говорить, что он – первый президент России. Я лично про себя называю его первый президент Вселенной. Ненароком, приплясывая, ввергнувший страну в пропасть. А то, что при нем была свобода слова, так что ему, Первому, все эти подкаблучные муравьишки со своей критикой.

Главным словом преемника стало: «вертикаль». Но сложность в том, что вокруг этой неколебимой вертикали власти гигантская страна. Тогда как эта одинокая вертикаль может когда-либо и перевернуться – как случилось со Сталиным, как произошло с Ельциным.

Некогда, в самом начале перестройки, в редакции «Московских новостей» мне предложили написать «о чем хотите сами».

Говорю:

– Об империях и колониях.

Подразумевая, естественно, последнюю империю мира, то есть нашу. Члены редакции посмеялись, да я и сам понимал, что это было вроде шутки. И написал что-то другое. А через пару месяцев в этой же самой газете появилось словечко «имперское», а затем и «колонии». Уже и империи нет! А есть что-то не вполне понятное.

Если продавщица, или приемщица чего-нибудь, или заведующая чем-нибудь – словом, человек, к которому я обращаюсь по делу или с какой-нибудь просьбой, оказывается приветливым и добрым – каждый раз испытываю удивление. Зачем ему это! Ведь – не обязательно! Ведь, кроме меня, этого человека сейчас никто не видит!

Хитрая проза жизни может соблазнить лишь тем, что крадет у поэзии. Но, заблуждаясь и погибая (в который раз!), простодушная слепая поэзия то и дело одерживает победу и смотрит сверху на трезвую суетность жизни.

Человек начинает жить своей единственной жизнью, совершенно, как ему кажется, не похожей на жизнь его родственников и на жизнь всех людей прежних времен. А потом оказывается, что он живет в периферийном городке, работает инкассатором в городском банке, и жена его – не лучшая из лучших, как мечталось. Трудно примириться со своим нецентральным местом в этой огромной жизни.

В тридцатые годы герой романа Эренбурга Володя Сафонов, любивший математику и Пастернака, был странным, неполноценным, почти враждебным жизнерадостной комсомольской массе. «Изгой» – со стыдом и горечью называл он себя. Теперь таких, как Сафонов, уже немало.

С годами меняется многое. Обиды превращаются в вины. Говорят, это естественно, известно даже медицине. Но вины-то настоящие!

Перестал понимать: как жить? Что делать? Ради чего? Едва слышу, что кто-то все это знает и у него все в порядке, – скорей бегу спросить: почему у вас все в порядке? Как вы этого добились?.. Но у каждого свои причины, а мне ничего не помогает. А может быть, уже пора опускаться? Но долго опускаться скучно. А может быть, пора уже стать мудрым? Так я – с удовольствием! Но в каком смысле? Что мне надо мудро понять? Как жить, что делать, ради чего? Но ведь именно этого я и не могу понять!

У каждого есть право на собственное несчастье.

Любому плохому движению души надо бы воспротивиться чем-либо противоположным. Скажем, нечаянной гордыне – смирение. Суетливости – покой.

Важно разъединить свой индивидуальный букет недостатков на главные и второстепенные.

«Судьба, равнодушная к преступлениям, может карать за малейший промах», Борхес.

Видимо, Бог задумал человека таким, как все остальное, – вселенную с планетами и т. д. Которым должно существовать по Его законам. Но человека он создал свободным. Наделил его правом выносить решения, правом выбора. Пошел на сознательный риск.

Но – в войну видел же Он эти раны, сквозные и проникающие, внутренности, раскиданные по снегу. Слышал же эти предсмертные стоны! Мы же, не боги, слышали! Ради чего же Он это допускал и терпел?

Христос эту муку на кресте испытал. Хотя, может быть, предчувствовал, что даже Его казнь не сможет искупить несметные изуверские пытки, сужденные людям.

Нет, что-то Высшее есть. Тут – кто во что верит. Я верю в Иисуса Христа.

Страх божий – понятен. Страха перед Христом нет. Он – родной!

Что-то я охмелел! Не надо об этом, не надо!

А скромность? Пресловутая эта скромность. Не зря говорят: унижение паче гордости. Сколько неудобств она доставляет и самому скромному. Сколько очередей он выстоял понапрасну. А иные по скромности выстоял дважды! А скольким чуждым людям подчинялся просто из боязни их обидеть. Занимался их неинтересными занятиями, играл в их тоскливые игры, проводил с ними их пустынное время. Но – потом, потом – вот что главное, как скрывался от них, а они не понимали, в чем дело, они уже успели полюбить его скромность и готовность на все.

А дома! Тут уж совсем. На улице ливень. А мне надо по делу. Свояченица говорит: «Шурик, возьми зонтик». А жена: «Не надо, он все равно его потеряет». Или: «Садись сюда. Не сюда, туда».

Написал крупно «дацзыбао» (китайск.). Повесил на кухне на стенку. Слегка переформулируя Пушкина: «Он в семье своей родной казался девочкой чужой».

И все же. Все-таки. Можно ли не быть скромным перед человеком, которого мы вознесли в своей душе? И перед морем мы скромны. Перед деревенской девушкой на речке мы скромны. И перед собором, костелом, мечетью, церковью мы скромны.

Да что я, опять заговорился, – ……?……..!

Душа, однако, дожила до мира. Правда, захирела, стала почти невидимой глазу. Правда, мир получился не ослепительный, как ожидалось, а почему-то тусклый и опасный. Словно бы изнанка войны… Душу, словно бы по привычке, все топтали и поносили, и приустала она. Вот с этой, усталой, и живу.

Сначала она пылала. Потом попала в прокрустову армию, и там ее проучили. Она сделалась в точности похожей на все другие солдатские души – компактной, готовой в любой момент. И вот – первый момент.

В сороковом году наш полк, стоявший в Полоцке, был поднят по ночной тревоге. Куда-то ехали в грузовиках. Заняли боевой порядок перед границей какой-то страны. Указаны цели: дом со шпилем на башне, лесок с отдельной сосной. Но за час до назначенного срока объявили приказ огня не открывать, а перейти границу мирно. Так мы и сделали…

В конце шестидесятых примерно годов я написал пьесу о стране, где живут шестьдесят семь человек, она вымирает. Это чтобы были понятнее некоторые процессы, которые мне виделись в далеком, возможно, будущем, а может быть, ничего этого не произойдет. Олег Ефремов понес эту пьесу в Министерство культуры, но там, прочитав, сказали ему: «Вы нам этого не давали, мы этого не видели». Это по тем временам было еще благородно. В пьесе было про то, что у нас произошло сейчас и называется «перестройка». Однако там была и такая сцена, где все возвращается к прежнему. Я ее вычеркнул, и года два назад эту пьесу легко напечатали. Но теперь я бы эту сцену вернул.

Как хорошо начались, как хорошо взорвались эти новые годы! Но вот мощно поднялся гигантский партийно-административный Аппарат. Пустил свою гнилую кровь одновременно по всем каналам. Прилив сил ощутили сплетенные с ним Мафии. Рабочий Класс – работяги, которые давным-давно разучились, расхотели работать. А «котел народного гнева на грани взрыва». Проснулось молодое Поколение, ненавидящее это все. Вот и у нас пошли в ход резиновые дубинки, и не только они. А следующее Поколение? Но ведь его будет воспитывать нынешнее. Да, но потом придут новые. А не сметут ли они все? И в какую сторону? Неизвестно.

Свобода.

Это слово буду писать на отдельной строчке, потому что это важно.

Свобода

уехать туда, где тебя никто не знает.

От мстительных зловещих, которые таят. Но и от любящих, которые проникают в душу, где неладно.

Свобода

от энергетических вампиров – полная несовместимость, – которые отнимают годы и годы жизни, которые толкают тебя на необдуманные лихорадочные поступки, за которые потом расплата.

Свобода

от всех мнений, и оценок, и переоценок, и скидывания со счета.

Свобода

от правых, которым вчера было можно все, и от левых, которым можно почти все сегодня.

Свобода

от общества, в котором нельзя жить и быть свободным от него.

Не знал еще, что останусь несвободен от самого себя, глядящего себе в душу.

Мы, разумеется, уже не увидим, как наша страна станет не воровской, не бандитской, достойной. Генералы еще не отдадут свои особняки под казармы. Олигархи еще не отдадут свои особняки – бездомным. При нас власти еще не станут честны перед своим народом. Не увидим этого. Надо просить наших взрослых детей, чтоб рождали нам внуков, может быть, им суждено…

В семнадцать лет думалось: «Что же, так годы и годы жить взрослой тоскливой жизнью?» Прочитал как-то в журнале «Звезда», как человек любит женщину. А он – сорокалетний! Наверное, опечатка. Смотрю в конце журнала список опечаток – этой нет. А он еще любит! А после сорока, когда шестьдесят? Чем они живут? О чем разговаривают? «Нет!» – думалось – «Прожить два месяца, но – вовсю! (Как «вовсю» – не уточнял.) И – стоп! (Из чего «хлоп» – тоже не задумывался.)». А вот уже – восемьдесят! Ничего себе?

Нечто – высшее

Бог мой! Приведи меня к чему-нибудь, успокоению? К новой жизни? К единению с людьми? К преодолению пороков, слабостей моих? К смерти?

Прошло совсем немного времени, сколько в минутах, – и мне дано было успокоение. От стыда моего за себя. «Без доводов», оправдывающих меня, без новых мыслей по этому поводу. Так дано, непонятно за что.

Раньше было принято спрашивать: из какой он семьи? Это сказывается на характере человека. Я из плохой семьи. Из бесправия, без любви к родителям, их и не было. Самоутверждаться надо было. Да и глупо к тому же, получаются стыды одни из этих самоутверждений.

Приснилось: я пришел в театр на Таганке. Почему-то в солдатской шинели. (Это – после войны уже.) Началось уже нечто вроде спектакля. Здороваюсь с людьми (актерами?), сидящими на наклонном фанерном щите (спектакль такой условный). Первый не ответил на приветствие. И второй не ответил. И уже ясно мне, что никто не ответит. Я чем-то опозорен. Но здороваюсь и здороваюсь, зная, что я – никто. Но вдруг один понял мое состояние. Он поднял меня с земли (фанеры) и обнял. А я ткнулся головой в его грудь и зарыдал. Так, рыдая, и проснулся. И не понимаю, перед кем это я каялся? Перед чем-то высшим?..

Было в жизни разное. Вспоминается больше плохое.

Надорвался давным-давно. Полжизни уже дергаюсь, как лягушка под током. Уже и дергаться перестал.

Каждый раз, едва вспоминается дурацкий поступок – случайный, казалось бы, просто не задумался, к чему он ведет, – тут же говорю себе: «Это был я. То есть мне свойственно было так поступить, ничего не поделаешь…»

Но если я и совершал что-нибудь нелепое, так только по глупости, никогда – по злому умыслу.

Всему придумывается хорошее толкование. Ненадолго. Придумалось, успокоило и исчезло.

Опуститься до конца, а потом выплыть? Получится ли?

Когда мы вступаем в отрицательные отношения с кем-либо, происходит обмен разрушительными энергиями. И мы выходим из этого более опустошенными, чем если бы досадовали в одиночку.

Мария

…В пьесе события происходят на третий день после казни Иисуса, когда свершилось его воскрешение. В Евангелии не упоминается о том, что было с Девой Марией в те дни. Но народы сами создали для себя образ Богоматери.

Ее неуверенность в себе. И отчаяние оттого, что Ей не по силам помочь людям, которые к Ней пришли. И робкая вера…

Какие страдания, наверное, испытывала Она, видя, как божественную мудрость сына люди растаскивают каждый в свой закуток.

А кто эти?

Неполноценные писатели, временно известные публицисты – вдруг ненадолго вспыхнувшие недостоверной талантливостью? Неэрудированные, не по возрасту возбудимые, быстро устающие, а то и пьющие. Они просто не до конца убиты войной, они просто не до конца смяты временем и успели осветить вокруг себя лишь небольшое пространство.

Достоевский сказал…

Все говорят, что Достоевский сказал: «Красота спасет мир». Я думал, это он – в исступлении, в горячке. Но однажды я понял, что – нет.

В полевом госпитале подо Ржевом молодая женщина – хирург удаляла мне осколок из легкого. Но для общей анестезии чего-то почему-то не было. И молодая женщина, почти что смущаясь, сказала: «Вы кричите, стоните, это ничего, но вам будет легче».

И однако я ни разу не застонал. Когда мука кончилась, она сказала: «Ну вы феномен, даже не стонали!» Я кое-как пролепетал: «А я смотрел на ваши руки». У нее рукава халатика были закатаны до локтей. Ну а дальше резиновые перчатки. Но – руки ее! Прекрасные, белые руки ее!..

Правда, она была, наверно, начинающая, и осколок все же остался. Я теперь вижу его в экране рентгена. Мы с ним подружились. Напоминает… И понимаю Достоевского. «Красота спасет мир!» Но – потом, потом, нескоро, нескоро… Может быть, никогда.

Рассказ

Отец моего школьного приятеля позвонил моему дяде, у которого я жил нахлебником, и спросил: «Он нормальный психически?»

Прошло много лет.

В казарму, которая находилась неподалеку от Москвы, приехала ко мне девушка (еще не жена), и старший лейтенант у нее спросил: «Вот этот боец, ваш молодой человек, он нормальный психически?»

Почему он так спросил – долго объяснять.

Поэтому рассказ получился короткий.

Алтарь любви

Пьесы у меня к тому времени уже запрещали намертво. Олег Ефремов от театра «Современник» носил их в Московское управление культуры, но в ответ – «вы нам этого не показывали, мы этого не читали». Куда податься? В кино? А там – «Малокартина»! Распоряжение Сталина: «Картин должно быть мало, но только хорошие». И картин стало мало, но только плохие.

Я «думаю, может быть, детское что-либо? Я же учителем в деревне был. Так все же ходить по школам. Ну – учителя учат, ученики учатся…[5]. Как вдруг – в одной школе на стенке объявление: «Красные следопыты! Ищем пионера, который был в первой пионерской организации нашего города!» И вдруг что-то зашевелилось внутри…

Девочка, в классе, может быть, пятом, влюблена в старшего пионервожатого. (Неточно – Любит!) И вот в сердечке ее (неверно – в Сердце!) воспламенилось желание возложить на алтарь своей любви первого пионера. И она отправилась по квартирам, по улицам, по городу – искать.

Но вот что главное! Не нашла!

Так я и написал. Грустно, но что делать? Жизнь грустна.

Однако режиссер Александр Митта и Ролан Быков стали уговаривать меня, чтобы я все же дал Ролану финальный монолог. Вот тут я отказался наотрез. Дело в том, что некогда меня с позором исключили из пионеров. Под барабанный бой и сиплые крики горна выдворили из лагеря. И что же: теперь – «Кто шагает дружно в ряд! Пионерский наш отряд!», «Будь готов! Всегда готов! Как Гагарин и Титов!».

Но Митта и Быков заперли меня в комнатке редактора Наташи Лозинской и сказали: «Пока не напишешь – не выпустим». И вот сижу и тошно мне. Стучу в дверь: «Я пить хочу!» Дали стакан газированной воды. И опять сижу и тошно мне. И опять стучу в дверь: «Я есть хочу!» Дали два бутерброда. Что делать, надо попытаться. И ведь допытался!

На торжественный пионерский сбор явились немолодые, но подлинные первые пионеры. А у любящей девочки ничего такого нет. Лишь отец ее дружка, по профессии трубач, но который по правде и пионером-то никогда не был. Хотя в детстве на него произвел впечатление какой-то эффектный горнист… И вот Ролан вдруг взбирается на сцену и произносит возбужденную сбивчивую речь. И подносит к губам школьный горн. И зазвучала мелодия (знаменитого саксофониста), не имеющая никакого отношения к пионерскому сбору. Мелодия о том, что творилось в сердечке (в Сердце!) девочки с ее невзрослой мечтой о несбыточном. Мелодия о не замечаемых нами мимолетностях жизни. Она слышна была и на школьном дворе, и на улице, и дальше, дальше…

Секунда!.

Запрещали сценарий. А Михаилу Ильичу Ромму он очень нравился. И вот он привел в Министерство кинематографии весь художественный совет отделения. Писателей, режиссеров, операторов, композитора, художника – человек десять. Естественно, Элема Климова (не забываю тебя, дорогой мой), помню «Короля русской новеллы» тех времен Сергея Антонова, композитором предполагаемой картины был Шнитке.

Совещание вел Дымшиц (не помню, как звать). Но в ходе разговора худсовет размазал его по стенке.

Тогда Дымшиц (не помню, как звать) сказал: «Меня тут на пять минут вызывают (телефон действительно звякнул). Я тут же вернусь и подпишу разрешение».

Но – Ромм: «Так оно готово, мы его привезли. Вы только подпишите – секунда! – и идите – и мы свободны».

Но – Дымшиц: «Да я же на пять минут, вот вернусь и подпишу».

Но – Ромм: «Да это же – секунда – подписать! И вы тоже свободны. Все свободны».

Но – Дымшиц: «Вы что, мне не верите?»

Но – Ромм, укоризненно: «О чем вы, NN…» (забыл, как звать).

И – Дымшиц подписал! И мы с победой разошлись по домам.

А сценарий все же запретили. До следующего обсуждения.

Прощание с театром

Помню, вернулся «в гражданку» – скорей в театр! В какой угодно! И – ярусы, ярусы, ярусы, сколько их! И в первых рядах спекулянты с супругами, спекулянты с супругами, генералы с пепеже… генералы с пепеже – вот это я грешу, полевые жены были и прекрасные! И вот они – тянулись, тянулись к сцене! А генералы и спекулянты, вальяжно откинувшись в креслах, оценивают: вот эта ничего. (И – соседу, шепотком: «А эту стал бы?..») А хорошие актеры – к партеру, к партеру! «Как вам?..»

1945

Но вот пришло время и прощаться с театром двадцатого века. Кажется, вчера еще прокатывались эти взрывы духовной жизни. Театр Товстоногова. «Современник». Эфрос. «Таганка» Любимова.

1999

Заклинание 1

«Все уйдет в прошлое». Твои глупые поступки, и твое чрезмерное возмущение по пустым поводам, и то, в чем ты не был виноват, но другие подумали, что виноват. Все уходит в прошлое. Сначала оно будет уменьшаться в размерах – все меньше, все незначительней, а в конце концов исчезнет совсем, как будто и не было этого. И никто не будет помнить, как ты глупо себя вел, как неуместно шумел, и то, в чем ты не был виноват, а другие думали, что виноват, – тоже забудется ими.

Для спора с морем бед и тягот

мой способ прост, как дважды два.

Когда как все под землю лягу

и сверху вырастет трава,

когда, простившись с белым светом,

мой дух покинет шарик сей —

не то что это, вообще-то

как не бывало жизни всей!..

На людях – мордой об стол! То есть

покрыт позором и стыдом!..

Когда навеки успокоюсь,

я вспомню что-нибудь о том?

Вот этой мудрости учусь:

я буду помнить эту чушь?

Когда отсюда я уйду,

я вспомню эту ерунду?

Заклинание 2

А войну вспомни! Заелся!

Заклинание 3

Если ни один из лугов,

Ни один из лесов.

Ни один из прудов,

Если ни один из концертов

Для скрипки с оркестром

Или для рояля с оркестром.

Если ни одна женщина —

Ее печальный взгляд,

Ее веселый взгляд,

Ее случайный взгляд —

Не могут поднять меня

Над моей скудной жизнью, —

Значит, я другой и не стою!

Дерзкое величие жизни

Рассказ о том, как мы с женой и сыном приехали жить в Ленинград и поселились в поселке Дибуны и знать не знали, что через две станции – море. А моря мы с женой и сыном не видели никогда в жизни. И никто не сказал нам, что море близко. Всем это было так известно, что и говорить-то было незачем. А мы хлопотливо жили трудной, скудной жизнью, продлевая временную прописку, потому что постоянной были недостойны. А через две станции – десять минут езды на электричке! – было Море! Там не видно другого берега? А на этом берегу – Лес! Сквозь который видится это Море! Как в книгах Майн Рида, когда путники выходят из джунглей и кричат: «Море!» Ни я не знал об этом, ни жена, ни сын. Если бы мы тогда и услышали случайный разговор об этом море, то не обратили бы и внимания…

Деревня стоит непосредственно на земле.

Воды земли омывают ее реками и речками.

Травы и деревья земли растут в ней непрерывно в самые страшные времена.

Небо смотрит так же пристально, как никогда не смотрит на города. Оно словно тщится искупить свою вину за неполадки в погоде.

Осень, зима, весна и лето значат здесь больше, чем в городе.

К переменам погоды в деревне прислушиваются и приглядываются деловито, но вместе с тем незаметно принимают в душу вкрадчивую их прелесть.

Не считая военного времени, когда деревни – это просто часть войны из снега и гари.

Очевидно, чувство любви, которое может стать радостью существования, поначалу не отказывает себе в праве поиздеваться. Подурачит, поводит за нос, собьет с толку, заморочит, десять раз обманет, а потом уж – перед кем искупит свои забавы, а перед кем и нет. Так и проживут. И думают, что все в порядке.

Но вон идет девушка – золотоволосая, платье треплется по ветру, она трубит в трубу… А она просто пьет из бутылки молоко, идет из магазина. Ну и что, ведь могла же идти и прекрасная девушка с трубой. Это же случайность, что не прекрасная и не с трубой.

А вот на вокзальной скамейке – задумалась, печально склонила голову… Ну и что, ведь могла сидеть и тихая, печальная, склонив голову, и лицо было бы у нее не одутловатое после портвейна.

Дело в том, что жизнь поразительна. Например: земля – шар. Почему не куб? Буквально со всех сторон над нами устроено небо. Поразительно, что мы живем один раз. Почему не семь? Или – ни одного? Это было бы гораздо естественней.

От давних, античных времен до нас дошли только легенды, мифы. Возможно, тогда существовали и критические и даже соцреалистические течения в искусстве. Но только те произведения, в которых ощущалась поразительность жизни, дошли до нас.

Искусство по сути своей – вызов человека небытию, необжитой пустоте мироздания. В простейшей форме такой вызов – отчаянные, счастливые, хриплые песни-крики Эдит Пиаф, немолодой, неизлечимо больной женщины. Вахтангов незадолго перед смертью сидел на репетиции «Принцессы Турандот» и, согнувшись от боли, кричал актерам: «Это – смешней! Это – смешней!..»

Другой жизни вместо этой не будет.

Другой жизни вместо этой не будет.

Другой жизни вместо этой не будет!

…Замечать, ловить все, что уже перестал замечать. Вспомнить дождь, каким он был в детстве, когда мир вокруг обретал другой облик! Музыку, кто какую любил в молодости. Кто – джаз, кто – рок, кто – Шопена. А молодые женщины… Думаете, что мы на них уже не смотрим? Смотрим! Пусть с печальным восхищением.

Выиграть хоть этот светлый день у оставшихся дней жизни! Выиграть эту бессонную ночь у оставшихся ночей жизни! Хотя бы хорошим воспоминанием, хотя бы покоем души.

Примечания

1

Видимо – от тогдашней песни: «Даешь Варшаву! Даешь Берлин! Мы врезалися в Крым!»

2

Лифшиц. – прим. ред.

3

Ачу (лит.) – спасибо.

4

А у меня – так случилось – и родителей не было.

5

Учителя тогда еще получали зарплату, ученики еще не знали голодных обмороков.

Content

Александр Володин
Осенний марафон. Пьесы, сценарии, проза

Пьесы

Фабричная девчонка

Пять вечеров

Действующие лица

Первый вечер

Второй вечер

Третий вечер

Четвертый вечер

Пятый вечер

Назначение

С любимыми не расставайтесь!

Дело о разводе

Ирина и Митя

Дело о разводе

Митя

Дома

Дело о разводе

Митя и Ирина

Дело о разводе

Катя и Митя

Игры и танцы

Дело о разводе

Игры и танцы

Дело о разводе

Игры и танцы

Дело о разводе

Игры и танцы

Дело о разводе

Вечер отдыха

Свидание

Ящерица

Действующие лица

I. Выхухоль

II. Скорпионы

Сценарии

Мать Иисуса

Дульсинея Тобосская

Селенье

Дом изысканных удовольствий

Горы и долы

Происшествие, которого никто не заметил

Похождения зубного врача

Загадочный индус

Вместо пролога

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

Дочки-матери

Осенний марафон

Проза

Всё наши комплексы

Каково же было их удивление…

Записки нетрезвого человека

Почемучки

Ода кофейному ликеру

З. Гердту

Гимн

Пять вечеров

Город Достоевского

Нечто – высшее

Мария

А кто эти?

Достоевский сказал…

Рассказ

Алтарь любви

Секунда!.

Прощание с театром

Заклинание 1

Заклинание 2

Заклинание 3

Дерзкое величие жизни

Примечания