Лиготти Томас

Бледный клоун

Томас Лиготти

Бледный клоун

Давно уже кажется, будто все мое существование представляет собой сплошной — и надо сказать, нелепейший — бред. Сколько себя помню, каждое событие, каждое стремление в моей жизни оказывалось на поверку лишь очередной, ярко выраженной бессмыслицей, совершенной в своей бессмысленности. С какой точки зрения ни посмотри — с интимно-сиюминутной, отстраненно-вечной или любой другой — вся эта суета, именуемая бытием, всегда выглядела не более чем чудовищным несчастным случаем, тянущимся с болезненно-малой скоростью. По временам у меня просто захватывает дух от того безупречного хаоса, абсолютно идеальной бессмыслицы, творящейся вокруг, или же, наоборот, происходящей в глубинах моей души. В мозгу возникают уродливые образы: жутко искаженные фигуры, странные линии. Каракули сумасшедшего эпилептика, иначе и не скажешь. Если когда и случались просветы в столь тяжелом моем состоянии — хотя я сильно сомневаюсь, что их можно считать просветами — то все они так или иначе совпадали с теми странными посещениями, которые время от времени происходили в моей жизни. Особенно это касается посещения, имевшего место в гомеопатической аптеке мистера Визняка.

Однажды ночью я стоял за прилавком этого замечательного заведения. В столь поздний час не могло быть уже и речи ни о какой торговле: аптека, крохотная, словно шкаф, каморка, таилась в неприметной подворотне, да к тому же я погасил почти весь свет внутри и снаружи. Мистер Визняк жил в квартирке на втором этаже и обычно позволял мне оставаться внизу допоздна. Казалось, он знал, что отвлечь мой несчастный разум от зловещего бреда, наступающего со всех сторон, можно было одним-единственным способом: ночь напролет стоять за прилавком в почти полном — не считая нескольких тусклых светильников на стенах — мраке. А нижеописанные события, пожалуй, стоит считать своего рода подтверждением того, что между стариком и мной действительно существовало особое, тайное взаимопонимание.

Поскольку, как я уже сказал, аптека мистера Визняка располагалась в ничем не примечательном месте, по ночам там царила тишина, а, учитывая, что большинство уличных фонарей вокруг не работало, единственным, что я мог видеть через нашу маленькую витрину, была неоновая вывеска мясного магазина напротив. Сияющие бледным светом буквы горели там до самого утра, складываясь в три слова: говядина, свинина, козлятина. Иногда я так долго разглядывал и обдумывал эти слова, что они наполняли мою голову мясным бредом, наполняли ее говяжьим, свиным, козлиным бредом, и мне приходилось находить себе занятие в задней комнате аптеки, где не было никаких окон и никаких мясных магазинов. Но проблема в том, что стило мне оказаться в задней комнате, как я тут же неизбежно обращал внимание на хранившиеся там лекарства: пузырьки, бутылки и коробки, занимавшие почти все пространство от пола до потолка. Я успел узнать о них достаточно от мистера Визняка, хотя так и не получил разрешения на самостоятельное приготовление и выдачу их покупателям. Я знал, какие из этих веществ могут быть смертельны, если принять их в нужных количествах и нужным образом. А потому, как только я сбегал сюда от мясного бреда, вызванного чрезмерным наблюдением за магазином говядины-свинины-козлятины, то почти сразу становился озабочен смертельными лекарствами, становился одержим бредом смерти, а это, наверное, худший и самый бессмысленный бред из возможных. Обычно я убегал в небольшую уборную, находившуюся там же, и старательно приводил свои мысли в порядок, прежде чем вернуться на пост за прилавком аптеки мистера Визняка.

Именно там — имею в виду, за прилавком — мне и довелось участвовать в одном из тех посещений, которые я всегда рассматривал как исключения из сплошной бессмысленности моего существования, но которые, надо признать, были квинтэссенцией бессмыслицы и бреда. Я называю эту встречу посещением в гомеопатической аптеке, потому что каждое подобное событие всегда происходило на неком новом месте, после чего я неизменно отправлялся на поиски следующего места и следующего события, как бы они ни походили на предыдущие. По сути, каждое из прежних посещений мало чем отличалось от посещения в гомеопатической аптеке, и неважно, в каких именно обстоятельствах они происходили. Одно случилось, когда я работал ночным сторожем, другое — когда трудился смотрителем на кладбище в отдаленном городке. Причиной могли послужить бесчисленные серые вечера, проведенные в какой-нибудь бессмысленной библиотеке, или бесцельное шатание по галереям никому не нужного монастыря. В основе своей все эти ситуации походили на ту, что случилась в аптеке, и все они обязательно завершались посещением- в монастыре, в библиотеке, на кладбище или во время доставки посылки из одного конца города в другой посреди ночи. И в то же время, посещение в гомеопатической аптеке обладало собственными, неповторимыми чертами, определенными элементами, которые делали его уникальным.

Все началось с уже привычных явлений. Я стоял за прилавком поздно ночью, и вдруг свет, источаемый светильниками на стенах, начал менять цвет. Из мутно-желтого он стал красно-золотым. Мои интуиция так и не научилась предсказывать подобные вещи, я так и не обрел способности вдруг понимать: «сегодня ночью свет станет красно-золотым, сегодня ночью произойдет очередное посещение». В этом новом освещении внутреннее убранство аптеки выглядело словно изображение на старинной картине, выполненное масляной краской; все казалось иным, изменившимся под покрывалом богатого, но мрачного сияния. Мне всегда было интересно, как мое собственное лицо выглядит в такие моменты, но подобные мысли обычно запаздывают, приходят после, потому что в процессе не до них — в процессе я знаю, что должно произойти, и мечтаю только о том, чтобы все скорее закончилось.

Лишь несколько мгновений обычно проходит между изменением цвета освещения и возникновением, которое означает, что посещение началось. Я до сих пор понятия не имею, существует ли какая-либо причина для этой последовательности, хотя вряд ли понятие "причина" вообще применимо к такому явлению, какпосещение, или любым его составляющим. Очевидно, что изменение цвета освещения — это предупреждение о приближающемся возникновении, но непосредственный процесс возникновения мне так и не удалось понаблюдать, и к тому моменту, о котором здесь идет речь, я уже оставил любые попытки. Все просто: если смотреть вправо, то оно случится слева, и наоборот. Всегда вне поля зрения, бесшумно и мгновенно. Только спустя несколько секунд, уже возникнув, гость издаст первый звук — глухое деревянное постукивание — и появится передо мной: зловещее создание, выглядящее как старинная марионетка, архаичная, даже антикварная кукла.

Оно было размером со взрослого человека и возвышалось над полом ровно настолько, чтобы его лицо находилось на одном уровне с моим. Я описываю это существо так, как оно выглядело в тот раз в аптеке, но и во время всех остальных посещений оно неизменно принимало вид клоуна-марионетки в светлых панталонах, поверх которых было надето что-то вроде светлого комбинезона. Тонкие бескровные руки торчали из его рукавов, и над круглым гофрированным воротником болталась бледная, даже белая, словно пудра, голова. Мне всегда поначалу было тяжело смотреть в лицо таинственному созданию, потому что лицу этому было придано выражение вроде бы простое и вкрадчивое, но в то же время явно извращенное и злобное. Посетители театров кукол знают, что марионетки выражают эмоции и чувства не с помощью головы или лица, как живые актеры, а с помощью конечностей. Но в случае с куклой, висящей передо мной посреди аптеки, все было иначе. Ее лицо, бледное и покрытое мелкими выбоинами, ее слегка вздернутый нос и тонкие губы, ее мертвые глаза, не способные смотреть и видеть, но подернутые неизменной дымкой затаенного, сонного злорадства — все это создавало четкое впечатление оцепенелой порочности и жестокости. Поэтому я всегда избегал смотреть в лицо этому существу после его появления, а вместо этого принимался разглядывать его маленькие ноги, обутые в светлые шлепанцы и болтающиеся возле самого пола, едва касаясь его. Затем мой взгляд обычно цеплялся за проволоку, нити которой поддерживали тело марионетки в воздухе. Я всегда пытался разглядеть, куда же вверху тянутся эти проволочные нити, но каждый раз зрение неизменно подводило меня: нити уходили в густую рябь, противоестественное искажение теней на потолке над головой куклы. Сквозь эту преграду не удавалось различить ничего, кроме размытого, очень медленного движения — как если бы я смотрел издалека на густые облака, тонущие в тумане красно-золотых сумерек. Вообще, феномен проволочных нитей, исчезающих в загадочной ряби наверху, привел меня к убеждению, что жуткая марионетка не обладала собственной волей. Проволока позволяла этому существу двигаться, наполняла его тело фантомной жизнью (кстати, о фантомах: словом «фантош», как мне удалось выяснить в ходе в общем и целом бесполезного изучения предмета, в старину обозначали марионеток — например, во фразе «фантоши, представленные недавно на Ярмарке Святого Варфоломея, фиглярством, весьма сомнительным с моральной точки зрения, развлекали публику, которой следовало бы с куда большим вниманием отнестись к хрупкости и уязвимости своих бессмертных душ»).

Клоун мотнулся вперед, к прилавку, за которым стоял я. Детали, составляющие его тело, стукнулись друг о друга — звонко, слишком громко для окружающей тишины — и вновь повисли безжизненно. Одна из рук поднялась, неуклюже вытянулась в мою сторону. Пальцы сжимали клочок бумаги.

Конечно, я взял его — это был обрывок страницы, взятой из старого блокнота для рецептов. За годы, прошедшие с первого посещения, я научился безоговорочно следовать указаниям куклы. Во время первых наших встреч я, бывало, оказывался достаточно глуп или помешан, чтобы назвать и саму марионетку и ее действия так, как они того заслуживали — чудовищным, безумным бредом. Я, например, мог запросто сказать прямо в лицо клоуну: «убирайся отсюда вместе со всем своим бредом» или, возможно, «меня уже достал этот ничтожный и отвратительный бред». Но такое поведение не приводило ни к каким результатам. Кукла просто ждала, пока моя ни на чем не основанная отвага сойдет на нет, а затем вновь приступала к действиям, запланированным для этой конкретной встречи.

Поэтому я внимательно изучил бланк, который существо передало мне через прилавок, и мгновенно понял, что на нем не написано ничего осмысленного, только нелепые каракули и закорючки — сплошной хаос. Собственно говоря, иного и не стоило ждать от посещения в гомеопатической аптеке. Я знал, что мне нужно подыгрывать клоуну, хотя никогда не мог точно определить, чего он от меня хочет. Мой опыт подсказывал, что пытаться угадать его цель — бесполезно, ибо эта тварь на нитях была способна на все, что угодно. Например, однажды она посетила меня в захудалом ломбарде в трущобах. Я там работал в ночную смену и, дабы избавиться от непрошеного гостя, сказал, мол, пусть клоун добудет мне идеально обработанный бриллиант размером с йо-йо. Он с невозмутимым видом принялся шарить рукой где-то в глубинах своего комбинезоноподобного одеяния.

— Посмотрим-посмотрим, — рявкнул я на него. — Размером с йо-йо, учти!

И что бы вы думали? Эта тварь в самом деле извлекла из-за пазухи бриллиант — не только великолепно обработанный и размером с йо-йо, но даже выполненный в форме йо-йо — и принялась лениво играть с ним, вращая его на шнурке, крепившемся к одному из ее пальцев. Грани бриллианта ослепительно сверкали в полутьме ломбарда, наполняя своим сиянием даже самые темные и затхлые углы.

И сейчас, стоя за прилавком, разглядывая бесчисленные каракули на обрывке бланка, я прекрасно отдавал себе отчет в том, что пытаться узнать, чего хочет и к чему клонит марионетка, бесполезно — так же, как и пытаться угадать, чем окончится это посещение, явно отличающееся от всех предыдущих посещений. А потому я просто играл свою роль, свою роль-для-гомеопатической-аптеки, максимально близко к сценарию, который, как мне казалось, непременно был уже написан. Правда, кем и зачем, у меня не было ни малейшего представления.

— Не могли бы вы предъявить мне удостоверение личности? — спросил я клоуна, стараясь не смотреть в мертвые кукольные глаза на мертвенно-бледном кукольном лице и вместо этого глядя сквозь витрину на вывеску мясного магазина напротив. Снова и снова читал я слова ГОВЯДИНА-СВИНИНА-КОЗЛЯТИНА, ГОВЯДИНА-СВИНИНА-КОЗЛЯТИНА, наполняя свое несчастное сознание мясным бредом, который был в разы, в десятки раз привычнее и логичнее, чем то, что стояло по другую сторону прилавка.

— Не имею права выдать прописанное в рецепте, — сказал я, не отрывая взгляда от вывески мясного магазина. — По крайней мере, до тех пор, пока вы не предъявите удостоверение личности.

Тяну время. Понятия не имею, что делать, если мой бледный посетитель справится с этим препятствием. Я продолжал пялиться на витрину мясного магазина и размышлять о мясе, но краем глаза все равно видел, как кукла-клоун вращается на нитях в красно-золотом свете, слышал, как его части клацают, соприкасаясь, пока он пытается извлечь что-то из внутреннего кармана. Негнущимися, но не знающими ошибок пальцами существо все-таки достало загадочный объект — нечто вроде тонкого буклета — и принялось размахивать им у меня перед носом. Мне не оставалось ничего иного, кроме как повернуться к нему и взять буклет. Раскрыв его, я обнаружил, что это старый иностранный паспорт. Слова внутри были написаны на незнакомом языке, и разобрать удалось только два из них — имя законного владельца. Иван Визняк. Адрес, указанный под именем, наверняка, уже был недействителен, ведь мне хорошо известно, сколько лет прошло с тех пор, как мистер Визняк покинул свою родину, открыл здесь гомеопатическую аптеку и переехал в квартирку прямо над ней. Кроме того, фотография в документе тоже отсутствовала. Кто-то бесцеремонно и не особенно аккуратно вырвал ее с положенного места.

Ничего подобного не случалось во время предыдущих посещений. Посторонние люди еще ни разу не оказывались замешаны в наши отношения с этой бледной марионеткой, и теперь я совсем растерялся, не зная, что предпринять. Мистер Визняк жил наверху, над аптекой, и сейчас я держал в руках его паспорт, который получил от куклы в ответ на просьбу предъявить удостоверение личности для того, чтобы можно было притвориться, будто бы выполняю предписания из исчерканного каракулями бланка рецепта. И все это, несомненно, являлось именно тем, чем казалось. Ошеломительным, сногсшибательным бредом. Я стремительно терял способность держать себя в руках и вот-вот уже должен был взорваться, впасть в разрушительную истерику, которая так или иначе положила бы конец происходящему. Глаза создания напротив казались непроницаемо-черными и непроницаемо-мертвыми в красно-золотом сиянии, поглотившем аптеку, его голова слегка покачивалась и подрагивала, отчего мысли мои путались, мчались куда-то с невероятной скоростью, падали в темную бездну смятения. Но в тот самый миг, когда я уже готов был сломаться, клоун вдруг повернулся в сторону, и взгляд его уперся в занавеску, загораживающую проход в заднюю комнату аптеки. Затем он направился к ней, подергивая конечностями судорожно и безвольно, но в то же время с легким налетом бездумной игривости, как могут только марионетки. Ничего похожего прежде не случалось, это создание еще ни разу не покидало меня таким образом. Стоило ему скрыться за занавеской, закрывающей проход в заднюю комнату, как с улицы до меня донесся голос. Это был мистер Визняк.

— Откройте дверь, — сказал он. — Кое-что произошло.

Сквозь стекло входной двери я видел его худое лицо, его глаза, пристально вглядывающиеся в сумрак аптеки. Правой рукой он беспрерывно делал призывный жест, словно тот сам по себе должен был заставить меня открыть дверь. Другой человек собирается принять участие в посещении, подумал я. Но что можно было сделать, что можно было сказать? Ничего. Кукла-клоун прятался совсем рядом, всего в нескольких футах позади, в соседней комнатке. Я обошел прилавок, отпер входную дверь и впустил хозяина. Когда старик вошел, выяснилось, что он одет в старый халат с оторванными карманами и ветхие шлепанцы.

— Все в порядке, — прошептал я. — Идите-ка спать. Поговорим утром.

Но мистер Визняк, казалось, не услышал моих слов. Стоило ему войти внутрь, как настроение его резко поменялось. Та поспешность, энергичность, с которой он звал меня открыть ему дверь, теперь исчезла без следа. Он поднял один из своих бледных, кривых пальцев и медленно обвел взглядом аптеку.

— Свет… свет, — сказал он. Красно-золотое сияние обволакивало его тонкое, морщинистое лицо, превращало его в маску из неведомого металла, древнюю маску, за которой наполнялись страхом его старые глаза.

— Объясните мне, что произошло, — попросил я, пытаясь отвлечь хозяина. Просьбу пришлось повторить несколько раз, прежде чем он, наконец, ответил.

— Мне показалось, будто кто-то есть в моей комнате наверху, — произнес он монотонным голосом. — Они копались в моих вещах. Сначала я подумал, что это могло мне присниться, но потом услышал, как что-то идет вниз по лестнице. Не шаги. Просто… будто щеткой едва слышно провели по ступеням… Не уверен. Я не сразу спустился.

— Не слышал никого на лестнице, — заверил я мистера Визняка, который, судя по всему, окончательно впал в глубокую задумчивость. — Не заметил ни души на улице снаружи. Думается, вы просто видели тревожный сон. Почему бы вам не подняться к себе и не вернуться в постель, чтобы побыстрее о нем забыть?

Но мистер Визняк не слушал меня. Он пристально смотрел на занавеску, закрывающую проход в заднюю комнату.

— Мне нужно воспользоваться туалетом, — сказал он, не отрывая от нее взгляда.

— Наверное, лучше сделать это у себя, наверху, — сказал я.

— Нет, — сказал он. — Там, в задней комнате. Мне нужно воспользоваться туалетом.

Мистер Визняк поплелся к занавеске, шаркая подошвами старых шлепанцев — словно щетина щетки шелестела по выцветшим половицам. Я окликнул его пару раз, но он и ухом не повел, двигался, словно в трансе. Через несколько мгновений он исчез за занавеской.

Мне подумалось, что мистер Визняк вполне может и не обнаружить в задней комнате ничего необычного, ничего, кроме пузырьков, бутылок и бесчисленных коробок с лекарствами. Возможно, посещение как таковое уже закончилось. Возможно, оно закончилось уже давно, в тот самый момент, как жуткая марионетка удалилась в заднюю комнату. Возможно, мистер Визняк благополучно воспользуется туалетом и вернется оттуда, а затем поднимется к себе, в квартирку на втором этаже. В последние моменты этого конкретного посещения я слишком много размышлял о всякой чепухе, и мог попросту не заметить, как все завершилось.

Но некоторые аспекты произошедшего кардинально отличали этот визит от всех предшествующих. Более того, я начал сомневаться, что бледный клоун явился в гомеопатическую аптеку, чтобы посетить именно меня. По крайней мере, одного меня. Пусть я и прежде в глубине души был уверен, что все встречи с марионеткой являли собой лишь бред, самую квинтэссенцию бреда, как уже упоминалось выше, но все-таки мне казалось, будто они выделяют меня из серой массы человечества, готовят к некой особенной, уникальной судьбе. Однако после того, как мистер Визняк скрылся в задней комнате, я понял, как сильно заблуждался. Кто знает, как много вокруг других людей, уверенных в том, что вся их жизнь состоит только из чепухи, бессмыслицы и нелепейшего бреда — бреда, в котором нет ничего необычного, который не имеет никаких причин или предпосылок, кроме, пожалуй, еще большего бреда, абсолютно неведомого, но от того не менее бредового.

Каждое место, посещенное мной в жизни, оказывалось ареной для бреда о марионетках. Гомеопатическая аптека — не исключение. Я устроился сюда, чтобы стоять за прилавком и ждать посещения, но до этой ночи даже понятия не имел, что мистер Визняк тоже его ждет. Похоже, он знал, что скрывается за занавеской, закрывающей проход в заднюю комнату, и прекрасно отдавал себе отчет в том, что больше ему некуда идти. Только за занавеску. Ведь куда бы он ни направился, любое другое место в итоге окажется лишь очередной сценой для зловещего кукольного представления. Но, похоже, то, что ждало старика в задней комнате, оказалось для него неожиданностью. И это самое странное — то, с каким абсолютным изумлением закричал он, скрывшись за занавеской. Ты, закричал он. Не приближайся ко мне. Это были последние слова, которые мне удалось расслышать, прежде чем голос мистера Визняка стих где-то вдалеке. Будто кто-то утащил его, унес с огромной скоростью на невероятную высоту. Теперь он узнает. Наверху, за тенями, Мистер Визняк узнает, что управляет бледным клоуном.

Когда наконец настало утро, я заглянул за занавеску, но никого там не нашел. Сказал себе, словно пытаясь в чем-то убедить, что не удивлюсь, когда придет моя очередь. Уверен, однажды и мистер Визняк говорил себе то же самое. Чудовищный, непростительный бред.

Content

Лиготти Томас Бледный клоун

Томас Лиготти Бледный клоун