Петр Евгеньевич Букейханов

Курская битва. Оборона. Планирование и подготовка операции «Цитадель». 1943

Он танк увидел пред собой.

Он знал: всего лишь раб слепой

Стальное это существо.

Но смерть во чреве у него.

Бездушен он. Но там, внутри, —

Озлобленные дикари.

Теперь жестокий тот слуга,

Послушный воле злой врага,

Своим железным существом

Во мне, разумном и живом,

Смятенье хочет породить,

Чтоб дух бездушьем победить!

Так вот во что превращены

Труды порабощенных рук,

И залежи земной казны,

И ухищрения наук!

Но, встретив мужество и честь,

Железо превратится в жесть, —

И он гранатой танк поджег,

И вспыхнул тот, как сена стог,

И накренился, и увяз,

И содрогнулся всем нутром,

Чтоб в первый и последний раз

С живым сравняться существом.

Касым Аманжолов

1943 г.

История в проекциях информации (вместо предисловия)

Аттракторы хаоса и информационные координаты. Представления об окружающем мире, о прошлом, настоящем и будущем могут объединять людей, создавая основу общественной жизни и открывая перспективы коллективным устремлениям. Они могут и разъединять, порождая хаос в сознании и лишая надежд на новые горизонты бытия. Такие устойчивые аттракторы хаоса, в течение уже многих лет «раздирающие» сознание миллионов мыслящих граждан России «молодой», связаны с историей.

Прилавки книжных магазинов сейчас заполнены всевозможной исторической литературой – от сборников документов до романов, охватывающих практически все этапы и грани нашей цивилизации. Но одновременно все чаще возникают скандалы по поводу учебников отечественной истории. Они становятся предметом обсуждения на самых высоких уровнях: в Государственной думе, в Общественной палате, в комиссиях, создаваемых указами президента Российской Федерации.

Для широкой общественности стали доступными, например, свидетельства, мемуары, документы, аналитические выкладки, связанные с Великой Отечественной войной. Но указание президента страны, данное военным историкам в 2003 году, о необходимости иметь официальную версию истории самой кровопролитной и эпохальной для нашего народа и всего человечества войны не выполнено.

История неотделима от информационных взаимодействий, которые составляют основу отношений между людьми и народами как по «горизонтали», то есть здесь и сейчас, так и по «вертикали», то есть охватывая прошлое, настоящее и будущее. Сама же информация является источником и генератором социально-психологической энергии, которую в «вертикали» взаимосвязей прошлого, настоящего и будущего можно обозначить и исторической энергией. Более того, информационные воздействия являются теми запалами или спусковыми крючками, которые вызывали, вызывают и будут вызывать разрядку этой энергии. Но разрядка потенциалов энергии, накапливаемой народами, сообществами, выдающимися представителями своих эпох, приводит к решениям и поступкам и в результате судьбоносным событиям, анализ которых и является предметом истории. Основные проявления информации в открытых системах позволяют построить новую систему координат.

Во-первых, информация возникает в процессе реакций на внешние воздействия, которые испытывают объекты живой природы. Реактивная информация рождается в нашем сознании как функция целевой интерпретации того, что мы видим, слышим, ощущаем. Именно реактивная информация позволяет объектам живой природы адекватно реагировать на внешние воздействия, а людям понимать суть происходящих событий, их связь с прошлым и влияние на будущее.

Во-вторых, информация, возникая в открытых системах в процессе реакций, в ходе целевых интерпретаций может накапливаться на определенных носителях. Здесь мы сталкиваемся с ресурсной информацией. Эволюция живой материи связана с накоплением и передачей биологической ресурсной информации. В генетических кодах, в строении органов и тканей, в обменных процессах мы видим проявление ресурсной информации. На различных носителях накапливается и социальная ресурсная информация, которая включает исторические сведения. Буквально все существенные этапы становления цивилизации связаны с усовершенствованием технологий накопления и передачи ресурсной информации (от наскальных рисунков до электронных носителей).

Третья проекция информации в открытых системах – фоновая. Все, что мы видим, слышим, ощущаем, осязаем, может не вызывать у нас видимых реакций, не иметь ресурсного значения, однако именно окружающий нас фон отражает существующую реальность в доступных для восприятия формах. Если мы попадаем в обстановку прошлых веков, знакомимся с произведениями искусства, технологическими достижениями ушедших поколений, мы попадаем под воздействие исторической фоновой информации. Известны случаи, когда, окружая себя атрибутами той или иной эпохи, человек психологически оказывался в другой исторической реальности.

В целом реактивная информация в открытых системах позволяет объектам природы выживать, адекватно реагируя на внешние воздействия, а людям понимать суть происходящего, осознавая себя в исторических процессах; ресурсная информация передает опыт выживания и осознания следующим поколениям; фоновая информация включает тончайшие механизмы адаптации к изменяющимся условиям обитания у объектов живой природы или к условиям социального окружения у людей. Причем если реактивная и ресурсная информация бывает постоянно востребована активной частью населения, непосредственно принимающей участие в исторических процессах: войнах, революциях и контрреволюциях, восстаниях и перестройках, то фоновая информация помогает подавляющему большинству людей пережить эти социально-политические катаклизмы, приспосабливая их к восприятию перемен, адаптируя к реально происходящим событиям и неизбежной переоценке исторического прошлого.

Три вектора построения истории. Находясь в информационных координатах, то есть опираясь на ресурсные, реактивные и фоновые проявления информации, можно наметить основные векторы формирования исторических знаний.

Во-первых, фундамент исторического здания составляют ресурсы сведений, данных, знаний о прошлом. Естественно, это дошедшие до нас вполне определенные материальные и документальные свидетельства: данные археологии, объекты архитектуры, письменные и художественные произведения, артефакты, объективно свидетельствующие о технологическом и культурном уровне людей, живших в те или иные эпохи. Ресурсом исторического познания является фактография – последовательность событий, фактов, обстоятельств, засвидетельствованная в письменных источниках, да и в памяти людей, если речь идет о не очень давних событиях. К ресурсам также можно отнести исторические труды и исследования, имеющие целью фактографическую реконструкцию событий прошлых лет и веков.

Второй вектор, без которого немыслим исторический анализ, обозначим как реактивный. Он неизбежно связан с интерпретацией имеющихся данных, сведений, материальных и нематериальных свидетельств. Только в процессе концептуального осмысления имеющихся исторических ресурсов рождаются новые знания. Дело в том, что новая информация в открытых системах возникает в процессе реакций как на внешние воздействия, так и на внутренние побуждения и стремления, будь то простейший организм, отдельная личность, социальная группа, элита общества или весь народ. Естественно, такая «историческая» информация рождается как интерпретация накопленных знаний о прошлом. Но это не просто некая «вкусовая», случайная, интуитивная или логическая интерпретация. Это, прежде всего, целевая интерпретация, которая является неизбежной реакцией на запросы того или иного общества. Она отражает определенные этапы его социально-политического развития. Интерпретация исторических событий, как правило, осуществляется в интересах правящих элит или зарождающихся контрэлит. Она даже может быть связана со стремлением самоутвердиться гениальному мыслителю или сделать карьеру авантюристу от науки.

Но целевая интерпретация исторических фактов, в свою очередь, немыслима без третьего вектора проявления информации в открытых системах, то есть того фона, который или объединяет общественное сознание, или дробит его на отдельные осколки. Говоря о третьем фоновом векторе истории, нельзя пройти мимо идеологии.

Под идеологией в данном случае будем иметь в виду не только всеобъемлющую систему взглядов и идей, в которых воспринимается и оценивается окружающая реальность, и не только глобальную матрицу обоснования права на тот или иной образ жизни, деятельности, мыслей, но и необходимый интеллектуально-духовный компонент, без которого не может быть полноценной жизни ни человека, ни общества.

Периодически возникают разговоры о необходимости идеологии «инновационного развития», «суверенной демократии», «пятой империи», «евразийской самобытности», появляются манифесты прогрессивного, консервативного или патриотического толка, но чаще об идеологии вообще стараются не вспоминать. И напрасно, поскольку ни история прошлого, ни перспективы будущего не вырисовываются без идеологического фона, то есть без позиции «художника». В свою очередь, идеология развития общества не может быть оторвана от его истории.

Более того, хотя будущее и можно представить многовариантным, на самом деле история того или иного народа, или этноса, глубоко инерционна. Она исходит из себя самой, из многовековой данности национальных традиций. Здесь, как говорится, «от себя не уйти». В таком ракурсе «построение» истории в ресурсных, реактивных и фоновых координатах имеет принципиальный характер для общества, претендующего на место под солнцем здесь и сейчас, в обозримой перспективе и в отдаленном будущем.

«Ледоколы» истории на мелях мировых идеологий. Памятные даты, связанные со Второй мировой войной, отмечаются как мировой общественностью, так и в нашей стране. Разноголосица подходов к изучению причин войны, анализу хода военных действий и оценке достигнутых результатов чрезвычайно болезненна для общества. Среди нас живут ветераны – участники и свидетели, победители и побежденные, герои и трусы, бойцы и командиры, выполнившие свой долг, и предатели, воевавшие на стороне врага, понесшие наказание и невинно репрессированные, их дети, внуки и правнуки.

Такой идеологический штамп, как «красно-коричневые», сыграл роль одного из мощных аттракторов хаоса в общественном сознании и нанес болезненный удар по психологии нескольких поколений людей, воспитанных в советских традициях. Этот деструктивный психологический вирус, вброшенный в 90-х годах, продолжает размножаться, находя питательную среду. Европейским международным судом в 2006 году была принята резолюция, осуждающая так называемые тоталитарные режимы, будь то фашистский или коммунистический.

Продолжают «всплывать» свидетельства и документы, якобы показывающие, что истоки и причины Второй мировой войны необходимо искать не столько в фашистской Германии, сколько в коммунистическом Советском Союзе. Аналитика Виктора Суворова (В. Резуна), десятки «ледоколов» которого наполняют прилавки ларьков и магазинов, детально показывает, что военный потенциал Советского Союза в 1941 году в несколько раз превосходил германский.

Убедительность доводов бывшего офицера ГРУ, нашедшего убежище в Англии, опирается на предельно четкую антикоммунистическую позицию. Но именно открыто обозначенные цели интерпретации исторических событий и ретроспективный анализ возможных альтернативных сценариев заставляют просто преклоняться перед грандиозностью замыслов, достижений и исторической миссии, которая выпала на долю народов нашей великой многострадальной страны.

Следуя заветам основоположников коммунистической доктрины о том, что война – это мать революции, вся политика первого на планете социалистического государства была направлена на осуществление мировой революции, а значит, и на войну, которая планировалась как серия грандиозных наступательных операций. В одной из своих последних книг, «Разгром», В. Суворов проводит более чем по тридцати позициям аналогию между Гитлером и Сталиным, между фашистским режимом и социалистическим строем. Действительно, многое совпадает – от усов у вождей до красного цвета знамени. Однако было опущено самое существенное – идеология.

Вообще взаимосвязь исторических событий и мировых идеологий сейчас старательно затушевывается. Хотя именно идеологии как глобальные матрицы обоснования права на веру, убеждения, мессианство, на завоевания и экспансию, на защиту и освобождение были рычагами основных разворотов в становлении современной цивилизации.

Еще недавно было бы просто кощунственно сравнивать коммунистическую идеологию и фашистскую. Сегодня же, когда делаются попытки их просто смешать и представить в сознании будущих поколений некоей красно-коричневой чумой ХХ века, необходимо четко представлять, что обе идеологии – и коммунистическая и фашистская – как глобальные матрицы обоснования права не только допускали, но и были нацелены на насилие для достижения поставленных целей. Достаточно вспомнить слова революционного гимна: «Мы старый мир разрушим до основанья, а затем…» Но здесь же сходство и заканчивается.

Ни один трезвомыслящий человек и не провокатор не поставит знака равенства между идеологией, провозглашающей превосходство одних и уничтожение других народов, и идеологией освобождения трудящихся от капиталистической эксплуатации и колониального гнета. Преступно смешивать человеконенавистническую фашистскую идеологию расового превосходства, обосновывавшую право на уничтожение миллионов граждан, и коммунистическую идеологию, допускавшую и даже нацеленную на революционное насилие во имя социальных преобразований, направленных на утверждение принципов справедливости, равенства и единения людей, непосредственно создающих национальные ценности и ресурсы цивилизации.

Загадки исторических драм. Одни из самых драматичных страниц нашей истории связаны с началом Великой Отечественной войны, а точнее, с тем сокрушительным разгромом и огромными потерями, которые понесла Красная армия в первые дни, недели и месяцы войны.

Ответы на эти загадки истории можно получить, непосредственно опираясь на новые представления о свойствах информации в открытых системах.

Было ли известно о неизбежности германского нападения? Безусловно, да. Готов ли был Советский Союз к большой войне? Конечно да. Боялись удара со стороны Германии? По-видимому, нет. Почему? Потому что высшее политическое руководство страны оперировало той реактивной информацией, которая рождалась в процессе интерпретации стратегических целей и тактических задач, формировавшихся на фоне коммунистической идеологии.

Именно идеология, направляя глобальную геосоциополитику на мировую революцию, была естественным фоном форсированной индустриализации, наращивания военной мощи и, можно сказать, духовно-нравственной подготовки народов к будущим сражениям. Этот духовный, в определенной мере мессианский, нравственный потенциал формировался, укреплялся и доминировал в советском обществе не только перед войной.

Нет ничего противоестественного в том, что Советский Союз в 30–40-х годах готовился к большой войне, стремился извлечь максимум выгоды и получить преимущества накануне и в ходе начавшейся Второй мировой войны, наконец, в том, что планировал и готовил грандиозные наступательные операции в Европе.

Если же обратиться к роли личности в истории, то окажется, что решающее значение имеет собственно та реактивная информация, которая рождается и владеет сознанием этой личности. Здесь-то история и подбрасывает самые «злые шутки», когда вопреки здравому смыслу, логике и расчетам те или иные личности, от которых зависит ход истории, руководствуются исключительно своими представлениями, планами и амбициями!

Драма начального этапа войны заключалась в том, что военный потенциал и ресурсы Советского Союза действительно были таковы, что можно было не беспокоиться об обороне. Народы оккупированных фашистами стран Европы ждали освобождения. Будущие союзники просили о помощи и подталкивали к решительным действиям. Нет ничего удивительного в том, что ударные силы советских войск были сконцентрированы на западных границах, естественно, не для защиты рубежей. Но именно эти факторы и заставили военно-политическое руководство Германии принять самоубийственное решение о нападении, которое ценой беспрецедентно высоких жертв с обеих сторон только отсрочило неизбежное поражение немцев.

Нельзя исключать сигнального воздействия на развитие ситуации тех факторов, которые, казалось бы, не могли иметь решающего значения. Глобальной задачей геополитики с другой, то есть с атлантической и тихоокеанской, стороны было максимальное ослабление как врагов, так и союзников обоих континентальных цивилизаций (советской и германской). Незадолго перед советско-германским столкновением на секретном совещании военного руководства в США четкие аналитические выкладки показали, что в случае удара советской армии в июне – июле 1941 года Германия потерпит поражение в течение 7–10 недель и большая часть континентальной Европы перейдет в сферу коммунистического проекта. Но при ударе германских войск война на европейской арене примет затяжной характер, что в итоге станет мощнейшим стимулом развития американской экономики и залогом будущего мирового доминирования.

Так, собственно, и получилось, и на осколках двух мировых идеологий, скомпрометировавших себя правом на насилие, сформировалась идеология «мирового порядка» и «политкорректности», с правом учить и заставлять народы жить по западным «демократическим» стандартам, не брезгуя при этом диверсионно-террористическими спецоперациями, бомбежками, «цветными» революциями и прямыми военными интервенциями.

В целом, вникая в причины и последствия побед и поражений, важно понимать, что истинные «кукловоды» истории могут оставаться в такой глубокой тени тайной дипломатии и скрытых информационно-психологических воздействий, что о них можно только догадываться, стараясь найти объяснения происшедшим событиям. Одновременно возникает ощущение, что далеко не все развороты истории поддаются рациональному анализу и мы сталкиваемся с проявлением действия сил, истоки которых лежат за пределами нашей реальности.

Ресурсы знаний, идеологический фон и позиционные интерпретации. Пытаясь понять причины исторических коллизий, мы сталкиваемся как с колоссальной многофакторностью взаимодействий, так и с синергией открытых систем, когда вклад отдельных факторов не только неаддитивен, но и приводит к катастрофическим последствиям. Определенно негативную роль в беспрецедентных неудачах и потерях советской армии в первые дни войны сыграла история предыдущих войн. Высшее военно-политическое руководство страны прекрасно понимало бесперспективность позиционного противостояния в Первой мировой войне, поэтому опиралось на уникальный опыт глубоких наступательных операций, решивших победный исход Гражданской войны. Только в 1943 году в переломном грандиозном сражении под Курском успешному наступлению советских войск предшествовала глубоко эшелонированная стратегическая оборона. Этому центральному периоду Великой Отечественной войны и эпохальному сражению мировой истории посвящено предлагаемое исследование.

Курская битва являет собой грандиозное военно-историческое событие Второй мировой войны, включающее сражения под Курском, Орлом, Белгородом и Харьковом, которые продолжались около двух месяцев, – первые бои в сражении за Курск начались 4 июля, а последние, под Харьковом, оканчивались уже в последних числах августа 1943 года. Историография Курской битвы весьма обширна. Только ей можно было бы посвятить отдельное исследование. Мы ограничимся указанием наиболее знаковых работ, которые представляют определенные этапы на пути исторического исследования военных действий в июле – августе 1943 года на курском, орловском и белгородско-харьковском направлениях и составляют ресурсы имеющихся исторических знаний.

Первые серьезные исследования событий Курской битвы были предприняты советскими военными историками. Еще до окончания войны Управление по изучению военного опыта Генерального штаба Красной армии, отвечавшее за анализ и обобщение боевого опыта, подготовило ряд тематических обзоров по оперативно-тактическим особенностям проведения войсковых операций в Курской битве. С января по апрель 1944 года были выпущены, например, сборники материалов по изучению опыта войны: «Прорыв обороны на фланге орловской группировки немцев», «Маневр подвижными противотанковыми резервами в оборонительной операции», «Некоторые вопросы боевого использования артиллерии (по опыту боев на орловско-курском направлении)», «Танковые войска в обороне Курского плацдарма». Закономерно, что первой фундаментальной исторической работой, посвященной истории Курской битвы, также стало исследование Генерального штаба. Сразу же после войны, в 1946–1947 годах, Военно-историческое управление Генерального штаба Вооруженных сил СССР подготовило и выпустило фундаментальный труд «Битва под Курском», который затем планировалось расширить до многотомной монографии.

Однако уже в тот период данный труд получил много критических отзывов в военно-научной среде, поскольку содержал в основном подробное описание боевых действий с советской стороны только на оперативно-тактическом уровне. При этом не было анализа замыслов и действий противника, его численности и потерь. Отсутствовала и комплексная оценка решений и действий обеих сторон на оперативно-стратегическом уровне, фактически умалчивалось об ошибочных решениях советского командования. В итоге состоявшихся обсуждений никакого продолжения и развития исследование так и не получило. Тем не менее когда уже в 2006 году оно было опубликовано под названием: «Битва под Курском: От обороны к наступлению», то в предисловии редакции указывалось, что большинство книг о Курской битве, выпущенных в последующие 50 лет, носили мемуарный характер либо представляли собой упрощенные переложения генштабовской работы.

В действительности проблематика Курской битвы продолжала периодически возникать в отдельных исследованиях советских военных историков, например в сборнике статей: «Прорыв подготовленной обороны стрелковыми соединениями: По опыту Великой Отечественной войны 1941–1945 гг.», вышедшем в 1957 году. В совокупности с сотнями мемуарных свидетельств участников и очевидцев событий в звании от маршала до рядового, а также работников тыла, которые широко издавались в 1960–1980 годах, труды Генерального штаба представили достаточно объективную и качественную картину событий с советской стороны. Они послужили основой для последующей исторической работы, в том числе при подготовке соответствующих тематических разделов в различных энциклопедических изданиях, посвященных истории Великой Отечественной войны.

Значимым этапом в исследовании Курской битвы явилась одноименная работа «Курская битва» военных исследователей Г. Колтунова и Б. Соловьева, вышедшая в 1970 году. В данном труде был тщательно собран, обобщен и проанализирован историографический материал, накопленный специалистами Генерального штаба. Это исследование до настоящего времени является фактически справочным в части изложения оперативных замыслов и планов советского командования; качественной и количественной характеристики сил и средств Красной армии, сосредоточенных на курском, орловском и белгородско-харьковском направлениях; расчета оперативных плотностей на разных участках фронта; указания диспозиций и группировок войск; изложения общего хода операций; подготовки картографических материалов. По существу, работа Колтунова и Соловьева представляет собой окончательное развитие и завершение военно-исторической традиции Генерального штаба.

Начиная с 1968 года функции военно-исторического анализа постепенно перешли от Генерального штаба к вновь созданному Институту военной истории Министерства обороны СССР. С этого момента приоритет идеолого-пропагандистской составляющей обусловил постепенную деградацию военно-научных исследований. Публикации стали готовиться не столько в интересах боевой подготовки войск, сколько для обеспечения военно-политического аппарата вооруженных сил и укрепления идеологических позиций в управлении социальными процессами. Это до некоторой степени лишило исследования прежней глубины, точности и беспристрастности. Последующий «советский» период изучения Курской битвы характеризовался главным образом выпуском различных юбилейных изданий, которые готовились по принципу компиляции отрывков из указанных выше трудов и мемуарных свидетельств (одним из последних примеров такого рода изданий является коллективный труд «Огненная дуга», опубликованный уже в 2003 году). Лишь изредка в этот период появлялись труды, открывавшие новые ракурсы военно-исторического анализа битвы, например исследование В. Иминова «Организация и ведение обороны в битве под Курском на примере 13-й армии Центрального фронта (июль 1943 г.)», подготовленное в 1979 году.

В целом, учитывая политическую ангажированность деятельности военных историков, их работы, несмотря на различие по методическому и методологическому уровням исследования, не свободны от ряда типичных недостатков и ограничений, связанных, прежде всего, с установкой на доказательство неоспоримого превосходства Красной армии над вермахтом летом 1943 года. Отсюда прослеживается стремление всех авторов манипулировать цифрами соотношения сил, средств и боевых потерь, подчеркнутое невнимание к противнику относительно качества боевой работы его войск и оперативного искусства командования на армейском, корпусном и дивизионном уровнях, некритический подход к оперативным решениям советского командования, замалчивание неудач и ошибок, превознесение характеристик своей боевой техники. Опять-таки в силу идеологизированной интерпретации событий количественные оценки в большинстве советских военных исследований немногочисленны и недостоверны. Ситуацию здесь радикально изменил выход военно-статистического исследования «Россия и СССР в войнах XX века: Статистическое исследование». Хотя и оно отражало лишь главные количественные показатели по силам и средствам на уровне крупных войсковых объединений к началу и окончанию операций стратегического характера на советско-германском фронте, что не позволяло уточнить динамику наличия сил и средств и их потери за те или иные периоды времени по ходу операции, а также на уровне оперативных и оперативно-тактических объединений (в особенности по потерям боевой техники).

Переходя к следующему периоду в отечественном изучении истории Курской битвы, необходимо отметить, что в последние годы был подготовлен и опубликован ряд выдающихся исследований российских историков, весьма подробно отражающих некоторые основные моменты и события битвы. Это работы В. Замулина («Прохоровка – неизвестное сражение Великой войны»), Л. Лопуховского («Прохоровка. Без грифа секретности»), В. Горбача («Над Огненной Дугой. Советская авиация в Курской битве»), В. Давыдкова («Анализ Курской битвы: историко-документальная эпопея»). Их отличает сосредоточение внимания авторов на детализации событий, которая дана весьма качественно, с привлечением обширного круга источников, открывающих новые аспекты Курской битвы. Интересные работы, касающиеся Курской битвы, подготовлены Г. Олейниковым, Б. Соколовым, М. Свириным, М. Коломийцем. Весьма емкими ресурсными источниками стали сборники документов, публиковавшиеся издательством «Терра» в серии «Русский архив: Великая Отечественная». В то же время практически все указанные исследования и работы были посвящены либо отдельным операциям Курской битвы, либо специальным вопросам, таким как особенности боевого применения авиации или бронетанковых войск. Соответственно, та исследовательская задача, которая была сформулирована в 1968 году по итогам научной конференции, посвященной 25-летию Курской битвы: оценить соответствие между оперативно-стратегическими решениями обеих сторон, повлекшими соответствующие затраты сил и средств, и достигнутыми в итоге битвы результатами, так и осталась нерешенной. Нового комплексного аналитического исследования Курской битвы в российской историографии до настоящего времени так и не появилось, хотя оно крайне необходимо с учетом появления большого объема не принимавшихся ранее во внимание данных и сведений о противнике.

Первичными источниками о Курской битве с германской стороны были мемуары и военно-исторические исследования немецких военачальников. Наиболее известные источники – работы Г. Гудериана, Э. Манштейна, Ф. Меллентина, В. Неринга, Л. Рендулича, К. Типпельскирха и некоторых других авторов, где имелись разделы, посвященные битве, – были известны в СССР и эпизодически использовались Генеральным штабом в сочетании с трофейными материалами, а также более поздними трудами западногерманских историков: В. Герлица, Я. Пикалькевича, К. Рикера, К. Центнера, Й. Энгельманна и др. При этом, исходя из идеологических установок, советские историки исключали из числа источников некоторые весьма авторитетные материалы, например специальное исследование участника Курской битвы с германской стороны, командира частей и соединений войск СС С. Штадлера «Наступление под Курском». Более того, вообще не учитывались обширные, но разрозненные данные, которые содержались в историях отдельных немецких частей и соединений, участвовавших в Курской битве, публиковавшиеся в Западной Европе и США.

Вместе с тем недостаточное внимание к германским источникам объясняется не только их разрозненностью или пропагандистскими соображениями. Если попытаться оценить перечисленные выше работы в общем плане, то всех их в большей или меньшей степени отличает «взгляд побежденных», то есть пристрастная интерпретация событий с позиции оправдывающихся. Эта позиция отражается стремлением представить немецких солдат и офицеров «джентльменами поля битвы», а также возложить всю ответственность за ошибки, неудачи и военные преступления на Гитлера и его ближайшее окружение, а также тех военачальников, кто не смог или не стал оправдываться после войны, активно сотрудничая с оккупационными властями. Немецкие исследования Курской битвы имеют скорее обзорный характер, поскольку авторы не располагали ни точными данными о советской стороне, ни данными о численности и потерях собственно германских войск.

В то же время, помимо хорошо известных публикаций крупных германских военачальников, в США был собран значительный объем неопубликованных первичных источников, неизвестных широкому читателю, – это тематические очерки и аналитические обзоры германских военных, которые в первые послевоенные годы согласились подготовить материалы для Исторического отдела командования Вооруженных сил США в Европе (Historical Division of USA European Command). В их число входят, например, теперь хорошо известные работы Э. Рауса (сведенные в общий труд под названием «Танковые сражения на Восточном фронте»), а также Г. Хейнрици и Ф.В. Гаука («Цитадель»: атака на Курский выступ русских»). Кроме этих значительных по объему исследований, тогда же было аккумулировано множество отдельных тематических отчетов участников Курской битвы из числа германских офицеров армейского, корпусного и дивизионного звена управления: Г. Брейта, Т. Буссе, Г. Зейдемана, Ф. Клесса, Г. Теске, Р. Романа, Ф. Фангора.

Американские военные историки Д. Гланц, С. Ньютон, Дж. Хауз обработали имеющийся в их распоряжении массив этой уникальной ресурсной информации, представляющей профессионально выполненный анализ различных тактических, оперативных и стратегических аспектов войны на советско-германском фронте. В итоге результаты исследований, в особенности, на наш взгляд, выводы С. Ньютона, являются наиболее достоверными и обоснованными в части действий и решений германского командования. В совокупности с материалами о ходе боевых действий, изложенными в работах П. Кареля и В. Хаупта, исследования Д. Гланца и С. Ньютона позволяют сформировать достаточно полное представление о войне «по-германски» на Восточном фронте. В сравнении с трудами Д. Гланца и Дж. Хауза («Курская битва. Решающий поворотный пункт Второй мировой войны»), а также С. Ньютона («Курская битва: немецкий взгляд»), другие работы, например исследования У. Данна («Курск: рискованная ставка Гитлера, 1943») или Р. Кросса («Операция «Цитадель»), являются больше компилятивными и не содержат существенно значимой новой информации или новых аналитических выводов.

В то же время американские и западноевропейские авторы, концентрируя свое внимание на операции вермахта «Цитадель», оставляют почти без внимания операции советской армии «Кутузов» и «Полководец Румянцев», превосходящие «Цитадель» по своим масштабам и последствиям. Их исследования опять-таки ограничены отсутствием достоверных данных о потерях с обеих сторон на различных этапах битвы. Относительно германской стороны это ограничение было частично устранено лишь благодаря работам немецкого военного историка К.Г. Фризера и труду шведских военных историков Н. Цеттерлинга и А. Франксона «Курск 1943: Статистический анализ», вышедшему в Лондоне в 2000 году. Указанные авторы оперировали в основном данными, полученными из Федерального военного архива Федеративной Республики Германии (ВА-МА). Заметим, что, пользуясь этим же ресурсами, Н. Цеттерлинг несколько ранее, в 1996 году, подготовил исследование «Потери на Восточном фронте во время Второй мировой войны». Но и эти работы оказались не свободны от тенденциозности, парадоксальным образом оставаясь в рамках традиции «взгляда побежденных». Авторы явно стремятся преуменьшить как потери германских войск в ходе операции «Цитадель», так и вообще значимость операции в целом.

Таким образом, при всех отличиях методологических принципов изучения истории Курской битвы беспристрастный взгляд показывает, что почти все указанные выше исследования являются в первую очередь различными интерпретациями событий, которые отражают идеологические позиции авторов в оценке истории. Так, например, С. Ньютон, пытаясь объективно критиковать немецких военачальников и четко показывая допущенные ими ошибки, в целом оказывается «заложником» их версий происходившего и разделяет общие выводы именно германского генералитета по поводу Курской битвы. Знаменательно, что аналогичной тенденцией отмечены и труды одного из лучших аналитиков в сфере военной истории Б. Лиддел-Гарта в той их части, которая посвящена войне на советско-германском фронте.

Построение истории. История, какой бы объективной или не объективной она ни представлялась, какой бы правильной или неправильной ни была, всегда неизбежно является позиционной. Попытки создания неких стабильных учебников, где бы излагалась какая-то усредненная или компромиссная история, с треском провалились. К примеру, немцы с поляками полтора десятилетия пытались создать такой современный учебник, и ничего у них не вышло.

В этом плане предлагаемый на суд читателей труд а является своего рода уникальной попыткой представить события Курской битвы с позиции свободной от господствовавших ранее идеологических ограничений и превалирующих задач превознести или принизить роль и значение тех или иных эпизодов, решений, успехов и неудач. Перед нами комплексное объемное монографическое исследование, в основе которого аналитическая обработка ресурсов исторических данных, сведений, документов и свидетельств, в значительной мере свободная от пристрастного отношения к победителям или побежденным. Основное внимание аналитика направлено на исследование оптимальности тех или иных решений как советских, так и германских военачальников.

Ведение военных действий и управление войсками относятся к экстремальным видам социальной деятельности, где ошибки неизбежны в силу самого характера и условий этой деятельности. Все известные в истории «великие полководцы» совершали ошибки, причем во многих случаях они имели решающее влияние на судьбу военных кампаний. Но констатация и смакование ошибок военачальников мало что прибавляет к пониманию существа происходивших событий. Необходимо проанализировать совокупность факторов, детерминировавших принятие ошибочных решений, чтобы выявить существенные закономерности в деятельности отдельных военных вождей или целых военных систем. Здесь-то автором и проделана значительная работа по анализу огромного массива ресурсной информации обо всех операциях Курской битвы. Исследование отличает даже корректное использование математико-статистических методов обработки данных. В отличие от предшествующих заданных интерпретаций результаты проведенных исследований направлены на установление целесообразности и обоснованности оперативных и оперативно-тактических решений командования с обеих сторон в реально складывавшихся ситуациях. При этом рассматриваются и альтернативные варианты решения оперативных задач. Еще раз отметим, что такой подход прямо противоположен имевшим место ранее идеологизированным интерпретациям событий, когда априори постулировалось, что цель оправдывает средства, и, таким образом, любые жертвы были оправданы для достижения тех или иных оперативных и стратегических задач.

Необходимо обратить внимание, что можно по-разному оценивать события тех лет и их последствия. Но то обстоятельство, что одним из центральных моментов истории ХХ века была смертельная схватка двух мировых идеологий – коммунистической и фашистской, жизнеутверждающей и человеконенавистнической, обосновывающей право на освобождение и обосновывающей право на порабощение, еще долгие годы будет отдаваться эхом в интерпретации таких столкновений, в которых ни одна из сторон не считалась ни с какими жертвами.

В этой ситуации автор делает попытку анализировать переломные моменты истории, не снимая ответственности за необоснованные потери и жертвы ни с одной, ни с другой стороны, представляя суть происходившего в обостренной правдивости фактов и аналитики…

Именно такой подход сейчас крайне необходим, чтобы ослабить действие аттракторов хаоса в историческом сознании общества, отойти от идеологического противостояния, сужающего это сознание до озлобленности к расширению границ понимания неразрывной связи событий прошлого, настоящего и будущего. Непредвзятый, искренний, страстный подход к истории людей, обладающих научным мышлением и методами аналитической обработки ресурсов данных и сведений, должен позволить общественному сознанию выработать общую консолидированную позицию к нашему прошлому, что открывает возможность перехода и к тому, что очень емко отметил русский историк и философ И. Забелин в конце XX века: «Всем известно, что древние, в особенности греки и римляне, умели воспитывать героев… Это умение заключалось лишь в том, что они умели изображать в своей истории лучших передовых своих деятелей не только в исторической, но и поэтической правде. Они умели ценить заслуги героев, умели различать золотую правду и истину этих заслуг от житейской лжи и грязи… Они умели отличать в этих заслугах не только реальную и, так сказать, полезную их сущность, но и сущность идеальную, то есть историческую идею исполненного долга и подвига, что возвышало характер героя до степени идеала».

Так какая нам нужна история? И нужна ли она вообще? Из глубины древности до нас дошли мысли о то, что «та или другая слава и знаменитость народа или человека в истории зависит вовсе не от их славных или бесславных дел, вовсе не от существа исторических подвигов, а в полной мере зависит от искусства и умения или даже от намерения писателей изображать в славе или уничтожать народные дела и деяния исторических личностей».

Пройдут столетия, отойдут в тень разногласия, но, как в древних мифах, останется память о героях, мудрецах и провидцах, о трусах, глупцах и предателях. История создавалась раньше и будет в дальнейшем строиться и выкристаллизовываться с развитием общественного сознания, которое аккумулирует интеллектуальное и духовное подвижничество лучших представителей народа. Предлагаемый вниманию читателей труд можно рассматривать как весомый вклад не только в историческое познание, но и в формирование общенациональной позиции в условиях крайне поляризованных оценок недавних событий родной истории.

Овчинский Анатолий Семенович

доктор технических наук, профессор

Введение

Актуальность данной работы обусловлена многовековой историей военного противостояния русских и немцев на границе Западной и Восточной Европы. Периодически возобновляющаяся вооруженная борьба, где сторонами конфликта выступали русские и немцы, имела результатом огромные потери среди воинских контингентов и мирного населения воюющих стран. Тем не менее в России и германских странах до настоящего времени не сформировано ясной позиции по поводу внутреннего смысла многочисленных повторяющихся войн между ними, которые по ожесточенности и количеству жертв с обеих сторон не имеют равных в обозримой истории настоящей человеческой цивилизации. Примитивные трактовки на уровне понятий «жертва/агрессор» не позволяют окончательно разрешить и оставить в прошлом почти тысячелетний спор двух этнических групп, которые доминировали в Западной и Восточной Европе.

Относительно целей и задач исследования мы не стремились ввести в научный оборот и представить читателю ранее неизвестные ему факты, тем более что в последнее время нельзя быть уверенным в их новизне в условиях постоянного появления в огромном количестве все новых российских и зарубежных работ, посвященных истории Второй мировой войны. Однако при внимательном рассмотрении многие из этих работ лишены самого главного, а именно анализа излагаемых фактов, который позволяет ответить на вопрос о причинах событий, степени их обусловленности и закономерности в связи с окружающими условиями. При этом, как отмечает американский историк С. Ньютон (Steven Newton)[1], достаточно много общепризнанных интерпретаций и трактовок событий Второй мировой войны построено на основании каких-то исходных данных, которые, как впоследствии выясняется, были вымышленными или просто ошибочными. Именно отсутствие во многих исследованиях ответов на вопросы по поводу обусловленности и закономерности тех или иных событий и ситуаций, а также необоснованные трактовки, «голословные» суждения и выводы, не подкрепленные ни фактически, ни аналитически, и побудили автора к подготовке своей работы. Объективную оценку полезности и необходимости предпринятого труда покажет степень читательского интереса к работе.

С фактографической стороны история любой войны представляет собой совокупность множества личных историй всех ее участников, пересекающихся друг с другом в контексте динамического развития военных событий и ситуаций. Однако подробное рассмотрение всех этих отдельных историй вовсе не означает понимания природы войны и ее основных закономерностей. Точно так же по своему содержанию военные действия складываются из множества боевых столкновений вплоть до индивидуальных вооруженных противоборств, когда победу обеспечивает в конечном итоге большая сумма противоборств, выигранных одной из сторон. Тем не менее для выявления существенных закономерностей, решающим образом повлиявших на ход и определивших исход всех этих противоборств, нецелесообразно детально изучать каждое из них. Для решения указанной задачи требуется исследование самых существенных признаков происходившей вооруженной борьбы на общем уровне, поэтому все более и более подробное рассмотрение отдельно взятого боя или даже крупной операции не позволяет понять закономерности развития боевых действий вообще. Здесь требуется синтез разрозненных фактов на более высоком уровне, когда эти факты соотносятся с оперативными и тактическими формами боевого применения войск в данный период времени, их вооружением, наиболее распространенными тактическими приемами и способами ведения боя. Только тогда хроника отдельных боев и личные свидетельства участников войны позволяют определить, насколько организация военного дела, то есть усилия военно-политического руководства страны, соответствовала реальным требованиям стратегической и оперативной обстановки на театре военных действий. Наиболее характерно и отчетливо все это проявляется в ходе больших сражений с решительными целями, при которых стороны противоборства задействуют все имеющиеся ресурсы для достижения успеха, а личные истории участников и прошедшие бои запечатлеваются в многочисленных мемуарных свидетельствах.

Именно поэтому в качестве центральной темы данного исследования выбрана Курская битва, история которой, по нашему мнению, содержит в себе все наиболее важные ретроспективные и перспективные стороны и аспекты военного противостояния на советско-германском фронте.

Благодаря историкам теперь хорошо известно, что история не имеет сослагательного наклонения. Однако если событие может быть реализовано только в единственном варианте, то его изучение не имеет никакой практической пользы, поскольку из этого нельзя извлечь никаких уроков или сделать прогностические выводы. По-видимому, точка зрения, что история не терпит сослагательного наклонения, выгодна тем, кто стремится закрыть саму возможность извлечения практических уроков из исторического процесса, запретив его действительно глубокое изучение под предлогом борьбы с так называемой «фальсификацией истории». Напротив, главная ценность истории заключается в сослагательном наклонении, поскольку только сравнительный анализ альтернативных вариантов позволяет предложить оптимальные способы действий в той или иной ситуации и предположить ошибочные (неоптимальные) действия и решения исполнителей и ответственных руководителей, приведшие к данному результату. Без такого анализа история становится более или менее подробным описанием хронологической последовательности фактов и событий, пригодным только для тренировки памяти и совершенно бесполезным для организации текущего управления социальными процессами.

Соответственно, основной смысл проведенного исследования Курской битвы заключается в ответе на следующие вопросы: 1) почему при всем богатстве выбора альтернативных вариантов действий противоборствующими сторонами был избран только тот, который и привел к известным последствиям; 2) кто непосредственно отвечает за верный или ошибочный выбор, сделанный в той или иной оперативной ситуации.

Вместе с тем, по нашему мнению, никто, кроме полевых командиров, не имеет морального права высказывать критические замечания в адрес рядовых солдат, а также офицерского состава батальонного, полкового и отчасти дивизионного уровня, потому что эти люди вместе участвуют в боях, постоянно рискуют своей жизнью, а также выполняют огромный труд (марши, оборудование позиций, охранение, разведка, обслуживание боевой техники и т. д.), перенося при этом все тяготы и лишения воинской службы (голод, холод, грязь, болезни). Однако высшие военачальники вполне подлежат критике, поскольку, во-первых, они добровольно взяли на себя ответственность за армию перед обществом и принимают решения, от которых прямо зависит судьба подчиненных солдат и офицеров – членов этого общества. Во-вторых, даже тогда, когда военачальники лично вели в бой свои войска, они оставались под прикрытием солдат, поэтому и опасность для их жизни всегда была меньше, чем для жизни солдата. Так, например, в битве под Полтавой погибло около 7 тысяч шведских солдат (≈35 % общего состава армии), но при этом не был убит ни один из шведских генералов. С развитием технической стороны военного дела полководцы вообще все больше и больше удалялись от переднего края битвы на все увеличивающееся расстояние до места расположения своих командных пунктов. Поэтому, например, на советско-германском фронте в 1941–1945 годах боевые потери среди советского командного состава фронтового, армейского и корпусного уровня, включая военно-воздушные силы и военно-морской флот, составили всего 165 генералов и адмиралов – менее 0,02 % от безвозвратных потерь всего офицерского состава Красной армии (1023 тысячи человек)[2]. Следовательно, на каждого погибшего в бою генерала или адмирала приходится свыше 6200 других безвозвратно выбывших из строя офицеров и военнослужащих, занимавших офицерские должности. Это на порядок больше соотношения между генералами и адмиралами и другими офицерами в действующей армии и на флоте. Так что война для крупных военачальников оказывается довольно безопасным видом деятельности, причем хорошо вознаграждаемым, недаром русская пословица говорит: «Кому война, а кому мать родна».

С другой стороны, хотя войны выигрывают солдаты, но, в отличие от огромного большинства забытых историей рядовых и офицеров, которые незаметно вели свои маленькие сражения, складывающиеся в общие победы или поражения, широко известными остаются только военачальники. Разные стороны образа этих людей отражаются в материализованной информации – анналах, летописях, мемуарах, документах, портретах, личных вещах и т. д. Это предопределяет наличие некоторого объема централизованных данных, позволяющих сделать выводы по поводу особенностей их личности, образа мышления и действий. Поэтому военные руководители являются уникальным объектом для изучения с точки зрения установления внутренней и внешней обусловленности их решений; определения степени влияния этих решений на реальное развитие событий; анализа спектра альтернативных решений и ближайших последствий их реализации. Кроме того, единолично консолидируя славу и известность, полководцы, соответственно, принимают на себя и коллективную ответственность за качество ведения и результаты войны. Следовательно, критика военачальника этически допустима, в отличие от критики в адрес солдата, жертвовавшего по приказу свыше своей жизнью, здоровьем и элементарным бытовым комфортом.

Тем не менее критика военачальников, по-видимому, должна несколько отличаться от суждений кадета, который всегда знает, как надо было выиграть проигранное сражение. Интересно проанализировать степень вероятности (реализуемости) альтернативных вариантов решений и действий полководца. Причем не углубляясь в развитие далекой от действительности так называемой «альтернативной истории», поскольку уже доказано, что в связи с многофакторной обусловленностью развития исторического процесса гипотетическое возмущение по одному из факторов все равно нивелируется остальными, что в более или менее обозримое время (в зависимости от силы возмущения) возвращает процесс к его наблюдаемому виду. В данной работе анализ различных вариантов развития событий служит целям лучшего объяснения существующей реальности.

Учитывая изложенное, основной целью исследования стало установить закономерности в решениях и действиях военного командования германских и советских войск, найти обусловленность этих закономерностей объективными и субъективными причинами, а также изучить динамику причинных связей в установленных исследованием временных рамках исторического процесса. Для достижения этой цели использовались методы познания, базирующиеся на синкретическом подходе к анализу исторической информации. Поэтому автор сосредоточил внимание на аналитической интерпретации имеющегося фактографического материала, стремясь использовать для этого максимально широкий круг источников информации, чтобы решить следующие задачи:

1) указать главные причины и факторы, определившие ход и исход вооруженного противоборства русских и немцев под Курском, Орлом, Белгородом и Харьковом летом 1943 года;

2) выявить закономерности развития оперативной ситуации на каждом из этапов Курской битвы, от обороны до наступления, для определения вероятности и целесообразности различных вариантов оперативных и тактических решений обоих противников;

3) установить степень боевого мастерства каждой из сражавшихся сторон на основе данных о геометрии операций, а также скорректированных сведений о наличии и потерях личного состава и боевой техники;

4) рассмотреть ход событий, исходя из личностного аспекта, показав широкий круг участников боевых действий с обеих сторон, чтобы акцентировать внимание на роли личности бойца и командира в решении тех или иных оперативных и тактических задач.

Вместе с тем в предмет исследования не входило изучение вопросов развития боевых средств, а также организации и тактики вооруженных сил противоборствующих сторон, поэтому они отражаются по мере необходимости, в связи с анализом тех или иных боевых действий.

Наряду с этим автор также не ставил перед собой задачу дать моральную или юридическую оценку гитлеровскому или сталинскому политическому режиму, поскольку разделяет мнение, что оба режима одинаково преступны, а их идеология по существу антигуманна и ограничивает основные возможности для реализации естественных и неотъемлемых прав и свобод человека. Вместе с тем такое убеждение отнюдь не препятствует выявлению и сопоставлению отдельных сторон военной деятельности Гитлера и Сталина, которые оба являлись главнокомандующими своими войсками на советско-германском (Восточном) фронте и в этом качестве оказали существенное, вероятно, даже определяющее влияние на ход и исход очередного вооруженного противоборства русских и немцев.

Преступный характер политического режима также не препятствует объективному анализу боевой работы особых военных формирований, имеющих политическую окраску, таких как части, соединения и объединения войск СС. Эсэсовцы решали те же типовые оперативные и тактические задачи, что и вся германская армия на Востоке, отличаясь только качеством решения этих задач.

Структура исследования построена по хронологическому принципу.

Основные источники, использованные при подготовке данной работы, можно разделить на следующие группы:

1. Специальная научная, учебная и справочная военная литература – являлась обязательной для формирования поля исследования в связи с необходимостью соблюдения выработанного в данной области социальной деятельности базового методологического подхода к интерпретации фактов, применения сложившейся системы понятий и определенной специальной терминологии.

2. Исторические и военно-исторические исследования – послужили в основном источником фактографической информации, поскольку обширные задачи, поставленные при подготовке настоящей работы, ограничили время на поиск информации. Идеи и выводы, привлекающие внимание в таких исследованиях, могут казаться интересными, однако они не свободны от влияния авторской позиции, а строгого формально-логического или математического доказательства исследуемых вопросов практически никогда не предлагается. В результате анализ одних и тех же фактов, изложенных в исследовании, но проведенный с другой точки зрения или на основе другого методического подхода, может привести к противоположным выводам.

3. Мемуарная литература – широко использовалась в качестве материала для сравнительного анализа с целью повышения достоверности имеющейся информации путем сопоставления дублирующих источников. Вообще, жанр мемуарной литературы подразумевает свободу авторской трактовки фактов и событий и широкое использование не подтвержденных или недостаточно подтвержденных субъективных оценочных выводов и суждений. Однако все это следует отнести в большей степени к мемуарам немецких офицеров, за исключением отдельных работ, например исследования, подготовленного генерал-фельдмаршалом Эрихом Манштейном. Напротив, среди воспоминаний советских военачальников некоторые из них скорее представляют военно-исторические исследования аналитического характера, преследующие целью строгое доказывание определенной военно-исторической концепции. К таким исследованиям следует причислить мемуары маршалов СССР Ивана Баграмяна, Александра Василевского, Георгия Жукова, Ивана Конева, Кирилла Москаленко, Константина Рокоссовского, Василия Чуйкова, а также труд генерала Сергея Штеменко. Однако другая значительная часть мемуаров советского генералитета выполнена в виде сборников патриотических рассказов, авторы которых достаточно вольно обращаются с цифрами и фактами, относящимися к описываемым событиям. Поэтому, учитывая, что мемуары все-таки являются первоисточниками информации, они были использованы не только для сопоставления сведений, чтобы повысить их достоверность и более или менее точно восстановить реальную картину происшедшего, но также для отражения субъективной позиции тех или иных руководителей по интересующим исследователя вопросам.

Новизна данной работы состоит в том, что в ней впервые сделана попытка на основе сопоставления сведений из различных источников, а также и расчетным путем определить потери советской и германской сторон в каждой из крупных операций в ходе Курской битвы – операции вермахта «Цитадель», Орловской и Белгородско-Харьковской наступательных операций Красной армии.

Кроме этого, автором разработан критерий, предназначенный для сравнительной ретроспективной оценки боевого мастерства противоборствовавших сторон при наступательных операциях против заранее подготовленной обороны на протяженном фронте. Соответственно, по данным о материальных и людских потерях и некоторым другим параметрам, которые отражают объективные пространственные (геометрия операции) и временные (сроки решения боевых задач) характеристики проведения указанных выше операций, в работе установлена сравнительная результативность боевых действий советских и германских войск в наступлении и обороне в ходе Курской битвы.

В порядке общих замечаний и уточнений, предваряющих исследование, необходимо отметить следующее. По мнению генерала Гюнтера Блюментрита[3], который в 1942–1944 годах был начальником штаба германской группы армий «Д» (нем. Heeresgruppe D), опыт штабной работы во время войны показал, что обсуждения, предшествующие принятию решения, не отражаются в оперативных приказах, а люди, подписывающие приказ, часто думают совсем не то, что излагают на бумаге. Поэтому документы не являются надежным руководством для историка, и было бы неправильно считать документы, обнаруженные в архивах, достоверным свидетельством мыслей и убеждений того или иного военачальника.

В связи с этим автор во многом придерживается феноменологического подхода к изучению исторического процесса, при котором большое внимание уделяется анализу так называемых субъективных, личностно-психологических факторов – тех или иных индивидуальных свойств и качеств людей – участников исследуемых событий, оказавших влияние на принятие и реализацию значимых решений.

Как частное замечание, согласно русской народной мудрости, генеральский чин – это не должность и не звание – это счастье. В Союзе Советских Социалистических Республик (впрочем, аналогично Московскому царству, Российской империи, всем их правопреемникам и многим другим государствам) присвоение генеральского звания означало вхождение в узкую элитарную касту со своими особыми кастовыми нормами и правилами поведения, включающими и особую систему отношений между людьми «генеральской породы». Так, советский генерал Николай Попель в своих мемуарах отмечает[4], что командир 3-го механизированного корпуса 1-й танковой армии генерал-лейтенант Семен Моисеевич Кривошеин при личном общении просто не замечал начальника разведывательного отдела штаба армии Алексея Михайловича Соболева и не считал нужным пригласить его за свой стол, потому что тот был всего лишь в звании полковника.

Поэтому в данной работе различия в званиях от генерал-майора до генерала армии и рода войск не прослеживаются как несущественная информация, мало значимая для понимания существа событий. Главное отметить, что данное лицо входило в генеральскую касту, то есть было причислено к военачальникам высшего ранга.

Конечно же в некоторых случаях, например при несоответствии в звании и должности взаимно подчиненных друг другу генералов (когда прямой или непосредственный начальник был ниже своего подчиненного по званию), это придавало их взаимодействию и отношениям определенные психологические нюансы. Однако такие нюансы практически невозможно объективно оценить, а тем более определить степень их влияния на принятие решений, что не позволяет формировать обоснованные выводы и предположения.

По этой же причине в работе специально не указываются дворянские титулы, а также приставки к фамилиям германских аристократов, указывающие на их дворянское происхождение или «рыцарское» звание, такие как «фон», «риттер», «фрейхерр», «цу», «цур» и т. п. (нем. von, ritter, freiherr, zu, zur). Иностранные имена и фамилии даются как в русском, так и в немецком или латинском написании.

Стороны конфликта в данном исследовании иногда терминологически обозначаются как «немцы» и «русские», хотя фактически это неточно, поскольку и германские и советские вооруженные силы во время Второй мировой войны были многонациональными по составу. Тем не менее в советской и российской историографии и мемуарной литературе общепринято использовать термин «немцы», а в западноевропейских и американских военно-исторических исследованиях широко употребляется обозначение «русские». Поэтому автор счел для себя возможным обогатить лексический ряд за счет указанных именований.

В работе использованы общедоступные фотографии и портретные изображения участников Курской битвы, сделанные в предвоенное время, в разные годы Второй мировой войны и за послевоенный период, поэтому видимые знаки различия и награды могут не соответствовать званию и наградам в июле – августе 1943 года.

В заключение целесообразно предупредить читателя, что предлагаемая его вниманию работа достаточно плотно нагружена фактами и цифрами (возможно, местами даже излишне), потребовавшимися для комплексного анализа изучаемых исторических событий. Линия изложения часто прерывается отступлениями, необходимыми для более полного и целостного отражения и восприятия происходившего. В целях наиболее адекватного отражения уровня боевого и тактического мастерства сражающихся сторон их действия детализированы настолько, насколько это позволяло наличие источников и требовалось для решения основных задач исследования.

Вместе с тем, несмотря на большой объем используемых сведений, мы не предполагаем, что аналитическое исследование одной только Курской битвы позволяет исчерпывающе судить о характерных особенностях военного противостояния русских и германцев. Поэтому автор рассчитывает продолжить изучение данной проблемы в широкой исторической ретроспективе, в рамках серии исследований, объединенных общей темой «Русские победы над германцами», используя открытые в настоящее время обширные источники информации для решения всех указанных выше задач.

Часть первая

РОЖДЕНИЕ КУРСКОЙ БИТВЫ

Глава 1

ФОРМИРОВАНИЕ ЛИНИИ СОВЕТСКО-ГЕРМАНСКОГО ФРОНТА ПОД КУРСКОМ В ЯНВАРЕ-МАРТЕ 1943 ГОДА

Подковообразный выступ Восточного (советско-германского) фронта Второй мировой войны в районе Курска образовался в ходе зимне-весенней кампании 1942–1943 годов в связи с поражением немецких войск под Сталинградом, крупным советским наступлением от Воронежа до Харькова и последующим удачным контрнаступлением группы армий «Юг» под командованием фельдмаршала Эриха Манштейна.

В результате тяжелого поражения под Сталинградом в конце 1942 – начале 1943 года немецкий Восточный фронт испытывал сильное давление со стороны советской армии[5]. Пока советский Донской фронт в январе – феврале 1943 года ликвидировал окруженную сталинградскую группировку противника, на других участках советско-германского фронта осуществлялся ряд наступательных операций Красной армии, направленных на развитие захваченной русскими стратегической инициативы. Высшее советское командование планировало развернуть общее наступление по всему фронту, проведя серию наступательных операций, согласованных друг с другом по целям и времени. Соответственно, на южном крыле фронта проводились: Ростовская операция – с 1 января по 18 февраля; Нальчикско-Ставропольская – с 3 января по 4 февраля; ликвидация сталинградской группировки – с 10 января по 2 февраля; Краснодарско-Новороссийская операция – с 11 января (завершилась только в мае). В центре проводились: Острогожско-Россошанская операция – с 13 по 27 января; Воронежско-Касторненская – с 24 января по 2 февраля. На северном крыле осуществлялись: прорыв блокады Ленинграда – с 12 по 18 января; ликвидация Демянского плацдарма германских войск – с 15 по 28 февраля. Как видно, все операции были организованы во второй половине зимней военной кампании 1942–1943 годов, чтобы парализовать германскую армию целым рядом одновременных и последовательных ударов сразу на нескольких основных направлениях.

В ходе Воронежско-Касторненской и Острогожско-Россошанской наступательных операций были частично окружены и уничтожены, частично отброшены на запад 2-я немецкая и 2-я венгерская армии, немецкий 24-й танковый корпус и итальянский Альпийский корпус 8-й итальянской армии, удерживавшие фронт группы армий «Б» в полосе между группами армий «Дон» и «Центр». В результате в обороне групп армий «Б» и «Дон» на курском и харьковском направлениях образовался разрыв протяженностью 350–400 километров от Воронежа до Ворошиловграда, слабо прикрытый войсками. Развивая успех, армии Воронежского и Юго-Западного фронтов перешли к Харьковской и Миллерово-Ворошиловградской наступательным операциям. Армии Воронежского фронта 8 февраля взяли Курск, 9 февраля – Белгород, 16 февраля овладели Харьковом, на левом фланге вышли к Рыльску, Лебедину и Опошне. На правом фланге Воронежского фронта подключившаяся к операции 13-я армия Брянского фронта 7 февраля выбила немцев из города Фатежа. Соединения подвижной группы войск Юго-Западного фронта 8 февраля перешли реку Северский Донец юго-восточнее Харькова и продолжали наступление к переправам через Днепр, 20 февраля выйдя на подступы к Днепропетровску и Запорожью, что создало угрозу окружения группы немецких армий «Юг» (нем. Heeresgruppe Sud, образована 13 февраля 1943 года из группы армий «Дон», нем. Heeresgruppe Don). Казалось, что в День Красной армии 23 февраля русские будут праздновать новое катастрофическое поражение немцев на Востоке. Однако командующий группой армий «Юг» фельдмаршал Эрих Манштейн (Erich Manstein) подготовил и успешно провел контрудар (ряд концентрических ударов по флангам наступающего противника), позволивший, по немецким данным, в период с 19 февраля по 5 марта разгромить и частично уничтожить восемь корпусов, три бригады и семь стрелковых дивизий Воронежского и Юго-Западного фронтов – почти 35 тысяч советских солдат погибли, более 9 тысяч попали в плен, не считая потери около 700 танков и 650 орудий[6]. 6 марта контрудар перешел в полномасштабное контрнаступление, в результате которого безвозвратные людские потери войск Воронежского и Юго-Западного фронтов в период с 4 по 25 марта 1943 года, в ходе Харьковской оборонительной операции, по данным советской историографии, составили более 45 тысяч человек, общие – более 80 тысяч, а также было утрачено 322 танка, 3185 орудий и минометов[7]. 16 и 18 марта немецкие войска вновь овладели Харьковом и Белгородом и вышли в этом районе приблизительно на ту линию фронта, которую они занимали весной 1942 года[8]. Таким образом, немцы вполне адекватно ответили на разгром под Сталинградом и захватили стратегическую инициативу, поскольку навязали свою волю противнику и создали условия, ограничившие его возможность перехода к активным действиям на стратегическом направлении, театре военных действий и на всем фронте в целом на длительный период[9]. Советскому командованию пришлось реагировать на вражеское контрнаступление, привлекать для его отражения стратегические резервы и временно отложить свои далекоидущие наступательные планы (так, в середине марта 1943 года было прекращено крупномасштабное наступление Брянского, Западного и недавно организованного Центрального фронтов, причем 21-ю армию из состава Центрального фронта пришлось передать Воронежскому фронту для усиления его обороны в районе Обояни[10]; в период с 9 марта по 4 апреля на обоянское направление с Ленинградского фронта была переброшена 1-я танковая армия, которая принимала участие во фронтовой операции по снятию блокады Ленинграда[11]).

Фамилия Манштейн (нем. Manstein), принятая урожденным Эрихом Левински после усыновления родственниками (по материнской линии Манштейн принадлежал к семейству Шперлинг, из которого происходила графиня Елена Шперлинг (Helena Sperling), супруга коменданта крепости Нарва генерала Хеннинга Горна (Henning Horn), погибшая при осаде русскими Нарвы летом 1704 года), в дословном переводе с немецкого означает «человек-камень» или «каменный человек». Данное определение как нельзя лучше отражает самосознание и соответствующий стиль поведения этого полководца, черты внешности которого показывают шизотимический тип личности. Эмоционально холодный аналитик, немногословный, мыслящий абстрактными категориями, по-видимому, внутренне считавший себя «краеугольным камнем», на котором зиждется германская армия, очень властный и амбициозный, добивавшийся назначения на пост главнокомандующего Восточным фронтом[12], Манштейн старался казаться близким к солдатам, но многие общавшиеся с ним фронтовики понимали, что являются лишь материалом для осуществления его честолюбивых стратегических и оперативно-тактических планов[13]. Это хорошо показано в работе В. Нинова[14], посвященной Корсунь-Шевченковской битве, где Манштейн отказался от оказания дальнейшей помощи окруженной группировке германских войск, когда анализ показал бесперспективность дальнейших усилий, хотя сами окруженные продолжали предпринимать попытки прорваться из котла.

Принадлежность к роду потомственных военных, а также родство с евреями, даже не скрывавшееся Манштейном (по отцовской линии семейства Левински, нем. Lewinsky[15]), позволяют предположить определенную генетическую предиспозицию – комбинаторный стиль мышления в сочетании с интуицией в военной сфере (Манштейн неоднократно предугадывал действия своих противников), обусловившую его успехи как военачальника. Во всяком случае, одних только аналитических качеств было бы недостаточно, чтобы выдвинуться из числа многочисленных офицеров, подготовленных германским Генеральным штабом[16].

В своих мемуарах Манштейн часто критически отзывается о попытках главнокомандующего (нем. Fieldherr) вооруженными силами Германии Адольфа Гитлера (Adolf Hitler) управлять ходом военных действий и указывает, что жестко отстаивал перед фюрером свою точку зрения по всем вопросам, касающимся командования подчиненными ему войсками. Вместе с тем известны и другие свидетельства. Генерал Гейнц (Хайнц) Гудериан (Heinz Guderian) отметил, что при Гитлере Манштейну часто «не везло», он бывал «не на высоте»[17]. Капитан Винрих Бер (Winrich Behr) офицер Генерального штаба сухопутных войск Германии, вспоминает высказывания своего друга, полковника Бернхарда Кламрота (Bernhard Klamroth, участник заговора против Гитлера в июле 1944 года, казнен. – П.Б.), который советовал ему быть осторожней с Манштейном, поскольку тот противоречит Гитлеру только на словах, а на деле выполнит любые его приказания[18]. С точки зрения некоторых историков[19], Манштейн резко критиковал немецкую военную стратегию только в частных беседах (дома он позволил себе демонстративно выучить свою собаку-таксу имитировать национал-социалистское приветствие. – П.Б.), но в реальности он настолько благоговел перед личностью Адольфа Гитлера, что очень робел и даже заикался в его присутствии. Как бы то ни было, весной 1944 года, решив отстранить Манштейна от командования группой армий «Юг», Гитлер наградил его и расстался с фельдмаршалом вполне дружески, а в октябре того же года, при содействии генерала Гейнца Гудериана, Манштейну было дано разрешение на приобретение в собственность поместья[20].

С точки зрения актуального психологического состояния фельдмаршала накануне Курской битвы интересным представляется сообщение по поводу появления у него признаков катаракты, причем еще не объяснявшейся возрастом, процесс развития которой немецкие врачи пытались предотвратить в апреле 1943 года, удалив Манштейну гланды (операция по удалению катаракты правого глаза была сделана ему через год, сразу после отстранения от командования)[21]. Некоторые авторы, которые посвятили свои исследования теоретическим предпосылкам и философии болезни, считают, что симптомы конкретного заболевания представляют собой форму физического выражения психических конфликтов и, следовательно, способны высветить личностные проблемы пациента[22]. Согласно этому взгляду, наиболее распространенные симптомы болезней нужно научиться понимать и интерпретировать как формы выражения тех или иных психических проблем. Соответственно, катаракта, которая приводит к потере остроты зрения, выражает стремление больного дистанцироваться от окружающего мира, скрыть его за мутной пеленой, чтобы как можно меньше видеть, поскольку будущее кажется опасным и безрадостным[23].

По-видимому, весной 1943 года Манштейн находился в состоянии глубокой депрессии, отразившейся даже на его физическом здоровье и вызванной сильным стрессом, связанным с тем нервным напряжением, которое фельдмаршал испытывал с декабря 1942 года. Склонность Манштейна к депрессии подтверждают и некоторые личные свидетельства, согласно которым он предпочитал видеть в своем деловом окружении оптимистично настроенных людей – например, такими были начальник штаба группы армий «Юг» генерал Теодор Буссе и начальник штаба 6-й армии генерал Вальтер Венк (Walter Wenck)[24]. Это было тем более важно, что, по свидетельству Р. Пагета (Rеginald Paget) – английского адвоката Эриха Манштейна, фельдмаршал ненавидел бумажную работу и редко читал документы, которые ему доставлялись, предпочитая ориентироваться в их содержании по устным докладам компетентных офицеров[25].

На протяжении четырех месяцев Манштейн нес ответственность за удержание фронта группы армий «Дон», пытался организовать деблокирование окруженной сталинградской группировки, фактически обеспечивал вывод большой части войск группы армий «А» с Кавказа, осуществил подготовку и проведение успешного контрудара против Красной армии. При этом дополнительные нервные силы отнимала необходимость постоянно удерживать маску «каменного человека». С учетом возраста – в ноябре 1942 года Манштейну исполнилось 55 лет – ему требовался длительный период восстановления, которого, однако, фельдмаршал не получил, будучи вынужден немедленно принять участие в подготовке операции «Цитадель».

Некоторые заинтересованные лица, например старший переводчик министерства иностранных дел Германии (в ранге посланника) Пауль Шмидт (Paul-Karl Schmidt), работавший с Адольфом Гитлером и Йоахимом Риббентропом, а после войны ставший историком и журналистом, пишущим под псевдонимом Пауль Карель (Карелл, Paul Karell), считают, что «контрудар Манштейна» в феврале – марте 1943 года мог в случае его развития привести к перелому в ходе всей войны[26]. Однако более трезвая оценка показывает, что немцы не имели ни сил, ни времени до весенней распутицы даже выйти к Курску. По некоторым данным[27], общие безвозвратные потери германской армии на всех фронтах за февраль – март 1943 года превысили 100 тысяч человек и 2800 танков и самоходных артиллерийских установок (далее – САУ)[28], из которых значительная часть приходится на Восточный фронт (по интегральной оценке «75 % потерь[29]; хотя с 14 февраля 1943 года проходили сильные бои в Северной Африке, однако количество танков в немецких частях в Ливии на 10 февраля составляло 408 машин, а в Тунисе в это же время находились одна танковая дивизия и несколько отдельных танковых батальонов, следовательно, в общей сложности на данном театре военных действий было не более 600–700 машин[30]), а здесь – на потери войск группы армий «Юг», понесенные в ходе контрударов и последующего контрнаступления.

Соединения, задействованные в этих операциях, оказались серьезно ослаблены и нуждались в пополнении. Так, потери трех дивизий 1-го танкового корпуса СС, переброшенного на Восточный фронт из Франции в январе – феврале 1943 года (нем. I SS-Panzerkorps, с апреля 1943 года – 2-й танковый корпус СС), за неполные два месяца составили 11,5 тысячи солдат и офицеров убитыми и ранеными[31]. По данным разведывательного отдела штаба Воронежского фронта, дивизии этого корпуса «Лейбштандарт СС Адольф Гитлер» (нем. I SS-Panzer-Division Leibstandarte Schutzstaffel Adolf Hitler) и «Рейх» (нем. 2 SS-Panzer-Division Das Reich) в январе – марте потеряли до 30 % личного состава, а дивизия «Мертвая голова» (нем. 3 SS-Panzer-Division Totenkopf) в феврале – марте (основные силы дивизии приняли участие в боевых действиях с 22 февраля) – до 35 % личного состава и материальной части[32]. После мартовских боев за Харьков в частях дивизии «Лейбштандарт СС Адольф Гитлер» осталось всего 14 боеготовых танков, а убыль личного состава превысила 4,5 тысячи человек[33].

С другой стороны, при попытке наступления на Обоянь немецкие 48-й танковый корпус, 1-й танковый корпус СС и моторизованная дивизия «Великая Германия» (нем. Gross Deutschland) столкнулись на линии белгородских высот с перебрасываемыми сюда частями и соединениями вновь укомплектованных и оснащенных советских 64, 21 и 1-й танковой армий[34], а также выделенным для их усиления 3-м гвардейским танковым корпусом (из состава 5-й гвардейской танковой армии)[35]. К тому времени 69-я армия Воронежского фронта, оставив Белгород, закрепилась на левом берегу Северского Донца, а 40-я армия отходила на север западнее Белгорода, в общем направлении на Готню, так что на белгородско-курском направлении образовался значительный разрыв в линии фронта. Однако русские упредили немцев, оперативно перебросив резервы на угрожаемое направление. В период с 18 по 21 марта соединения 21-й армии, усиленной 3-м гвардейским Котельниковским танковым корпусом, выдвинулись южнее Обояни и перешли к обороне на рубеже Дмитриевка, Приречное, Березов, Шопино, блокировав магистральное шоссе на Курск (3-й гвардейский танковый корпус уже 14 марта развернулся на рубеже Томаровка, Калинин, Ближняя)[36]; 1-я танковая армия 18 марта проходила через Курск, а 23 марта основными силами совершила 40-километровый марш в район Обояни после выгрузки в 25 километрах южнее Курска4; 64-я армия развернулась на восточном берегу реки Северский Донец в районе Белгорода к 23 марта, укрепив оборону уже находившейся здесь 69-й армии[37]. Бои на обоянском направлении начались 20 марта и продолжались до 27-го числа, без успеха для германских войск, после чего линия фронта на северном фланге группы армий «Юг» стабилизировалась на рубеже Гапоново, Трефиловка, Белгород, Волчанск, где заняли позиции 4-я танковая армия и вновь сформированная оперативная группа «Кемпф» (нем. Armee-Abteilung Kempf)[38] в составе 11, 42 и 52-го армейских корпусов, 3-го и 48-го танковых корпусов, а также 2-го танкового корпуса СС. С советской стороны на данном участке были развернуты в первом эшелоне – 21, 38, 40 и 64-я армии Воронежского фронта, а во втором эшелоне – 1-я танковая и 69-я армии. Так образовался южный фас Курского выступа.

В это же время группа армий «Центр» (нем. Heeresgruppe Mitte) не могла оказать никакого содействия группе «Юг» ударом с севера или запада, потому что отражала наступление советских войск и не располагала дополнительными силами или резервами. По результатам наступательных действий советских войск в январе 1943 года, с учетом неизбежной скорой капитуляции сталинградской группировки противника, в конце января советское Верховное главнокомандование и Генеральный штаб Красной армии разработали план ряда взаимосвязанных операций на центральном и северо-западном направлениях. В этих операциях должны были принять участие пять фронтов: Северо-Западный, Калининский, Западный, Брянский, а также вновь создаваемый Центральный. Замысел Ставки Верховного главнокомандования состоял в том, чтобы силами Брянского и левого крыла Западного фронтов разгромить 2-ю немецкую танковую армию в районе Орла; с прибытием войск Центрального фронта развить наступление через Брянск на Смоленск и выйти в тыл ржевско-вяземской группировки противника; во взаимодействии с Калининским и Западным фронтами уничтожить основные силы группы армий «Центр»; войсками Северо-Западного фронта окружить и уничтожить группировку противника в районе Демянска и обеспечить выход подвижной группы фронта в тыл противника, действующего против Ленинградского и Волховского фронтов[39]. Германское командование упредило реализацию этого плана, поскольку одновременно, в конце января, Гитлер принял решение об отводе войск с Ржевско-Вяземского и Демянского плацдармов[40]. Однако, когда сталинградская группировка германских войск капитулировала 2 февраля 1943 года, командование группы армий «Центр» еще только планировало отвести с Ржевско-Вяземского плацдарма соединения 9-й и 4-й армий, которые могли быть использованы для образования резервов, укрепления обороны и контрударов по наступающему противнику. В частности, вывод дивизий 9-й армии с фронта был начат в марте, а их передислокация от Смоленска в район Брянска заняла более 18 дней, полностью завершившись только в начале апреля[41]. В то же время советское командование немедленно использовало возможность перебросить на центральное направление войска Донского фронта. Директивой Ставки 5 февраля 1943 года был образован Центральный фронт в составе 21, 65, 70, 2-й танковой и 16-й воздушной армий (2-я танковая и 70-я армии из резерва Ставки[42]), командующим которого назначили генерала Константина Рокоссовского, а полевое управление Донского фронта переименовали в полевое управление Центрального фронта[43]. В ночь на 6 февраля Ставка поставила ему задачу к 12 февраля перебазироваться в район Долгое, Елец, Ливны, развернуть свои войска между Брянским и Воронежским фронтами на рубеже Курск – Фатеж и с 15-го числа наступать в направлении Севск, Брянск, а затем Рославль, Смоленск[44]. По плану операции, подготовленному Оперативным управлением Генерального штаба, оборону группы армий «Центр» должны были прорвать Западный и Брянский фронты, а войскам Центрального фронта следовало использовать их успехи, чтобы захватить Рославль, Смоленск и частью сил Оршу, создав для противника обстановку, близкую к окружению[45]. Для усиления Центрального фронта и создания им подвижных ударных группировок в его подчинение были переданы из резерва 2-я танковая армия и 2-й гвардейский кавалерийский корпус, два отдельных танковых полка и три лыжно-стрелковых бригады[46].

Войска Брянского фронта, перешедшие в наступление 12 февраля 1943 года, оказались связанными тяжелыми боями на заранее подготовленной позиционной обороне противника и значительных успехов не достигли. Максимальное продвижение в полосе 13-й и 48-й армий Брянского фронта, которые наступали против правого фланга 2-й танковой армии противника, стремясь обойти Орел с юга и юго-востока, составило до 30 километров. 61-я и 3-я армии, наступавшие на Орел с севера (через Болхов) и востока, продвинулись еще меньше. К 24 февраля наступление Брянского фронта оказалось окончательно остановлено на рубеже Новосиль – Малоархангельск – Рождественское. На Западном фронте 16-я армия, усиленная 9-м танковым корпусом, при поддержке одной стрелковой дивизии 10-й армии 22 февраля перешла в наступление через Жиздру на Брянск, навстречу войскам 13-й армии Брянского фронта, однако была остановлена после прорыва первой оборонительной полосы на левом фланге 2-й немецкой танковой армии, продвинувшись на 13 километров (по мнению маршала СССР Ивана Баграмяна, который тогда командовал 16-й армией, причиной неудачи Жиздринской операции стало отсутствие тактической внезапности, а также то, что командующий Западным фронтом генерал Конев дважды запретил ему ввести в прорыв 9-й танковый корпус)[47]. Теперь результат сражения для каждой из сторон стал определяться скоростью сосредоточения резервов на главных направлениях, причем советской стороне препятствовало значительное расстояние (от Сталинграда до Курска), а германская сторона должна была осуществить сложный маневр, выведя войска Ржевско-Вяземского плацдарма под давлением противника. Немцы смогли в сложных условиях отвести войска и успели произвести перегруппировки быстрее, что следует расценивать как крупную неудачу командования Калининского и Западного фронтов (командующие – генералы Максим Пуркаев и Иван Конев, были в марте 1943 года освобождены от командования, после чего Пуркаев в апреле назначен командующим Дальневосточным фронтом, а Конев вначале переведен на второстепенное направление – командующим Северо-Западным фронтом вместо маршала Семена Тимошенко (со слов маршала Георгия Жукова – по его предложению)[48], а в июне получил должность командующего Степным военным округом). В связи со значительными трудностями транспортного характера, возникшими в ходе переброски войск из-под Сталинграда (Константин Рокоссовский отмечает[49], что в распоряжении фронта находилась единственная одноколейная железная дорога, а подававшиеся составы не были приспособлены для перевозки людей и лошадей, зато меры к ускорению переброски войск принимали сотрудники органов государственной безопасности, из-за чего график движения вообще был полностью нарушен, части и соединения перемешаны между собой и выгружены в местах не по назначению), начало наступления Центрального фронта было отложено с 15 на 24 февраля. Благодаря этому германское командование своевременно ввело в сражение в полосе Центрального фронта ряд прибывших в район Брянска дивизий 4-й армии, приказ об отводе которой был отдан 17 февраля, а затем и 9-й армии, начавшей отход с 1 марта[50].

По завершении сосредоточения основной части войск Центрального фронта 26 февраля они начали наступление на брянском направлении силами 65-й и 2-й танковой армий, а также конно-стрелковой группы (21-я и 70-я армии все еще находились на марше к району сосредоточения восточнее города Ливны). Противник оказал упорное и организованное сопротивление, опережая советские войска в перегруппировке и развертывании сил на угрожаемых направлениях. Большой отрыв тыловых частей и баз от районов сосредоточения затруднял обеспечение армий Центрального фронта основными предметами снабжения, практически полное отсутствие дорожных и транспортных подразделений ограничили возможность маневра силами и средствами. В итоге 65-я общевойсковая и 2-я танковая армии добились ограниченного успеха, к 6 марта оттеснив противника на 30–60 километров до Комаричей, Лютежа и Середины-Буды. Ввод в бой 70-й армии, развернутой к 7 марта на стыке Центрального и Брянского фронтов на участке Хальзево, Трофимовка, Ферезево, Брянцево, не изменил положения, так как армия перешла в наступление прямо с марша, неукомплектованная техническими средствами, без необходимого артиллерийского обеспечения своих действий, командный состав не имел боевого опыта – управление боем и связь оказались не организованы, стрелковые соединения атаковали с ходу, по частям, взаимодействие внутри боевых порядков пехотных частей отсутствовало, автодорожная служба работала слабо – подвоз предметов снабжения и эвакуация раненых почти отсутствовали (уже 18 марта армия была вынуждена перейти к обороне, поэтому по результатам операции штаб 70-й армии был усилен опытными офицерами, а командующий генерал Герман Тарасов снят с должности)[51]. Участие в наступлении 21-й армии не состоялось, поскольку по приказу Ставки она была передана Воронежскому фронту для усиления обоянского направления. На это же направление были перенацелены значительные силы авиации.

Однако конно-стрелковая группа под командованием генерала Владимира Крюкова, сформированная на базе 2-го гвардейского кавалерийского корпуса (3-я и 4-я гвардейские кавалерийские дивизии и корпусные части), усиленного 28-й и 30-й лыжно-стрелковыми бригадами и отдельным танковым полком, успешно наступала на левом фланге фронта в направлении Стародуб, Новозыбков, Могилев, 2 марта овладела городом Севском, а затем передовыми отрядами вышла к реке Десне севернее города Новгород-Северский, прорвавшись на запад на 100–120 километров[52]. В результате этого прорыва (так называемый «Севский рейд») возникла реальная угроза для коммуникаций группы армий «Центр», но развить или закрепить успех оказалось невозможно в связи с отсутствием подвижных резервов. Несмотря на приказы Рокоссовского, генерал Крюков не принял своевременных мер для закрепления и обороны достигнутых рубежей, когда его группа была контратакована противником с флангов. К 12 марта фронт конно-стрелковой группы растянулся по дуге протяжением 150 километров, танки были без горючего, кавалеристы не имели фуража, тогда как противник нанес удар с севера и юга по флангам силами шести танковых и пехотных дивизий, рассчитывая полностью отрезать кавалерийский корпус[53]. Группа Крюкова стала отходить на восток, к Севску. По советским данным[54], всего против конно-стрелковой группы было направлено девять немецких дивизий, которые к 20 марта отбросили прорвавшиеся советские соединения и окружили их передовые части западнее Севска. С фронта коннострелковую группу удерживали части 137-й пехотной дивизии, 102-я и 108-я пехотные дивизии 8-го венгерского армейского корпуса и воинские формирования «Особого Локотского округа» – так называемая «Бригада Каминского», а с флангов атаковали кавалерийская дивизия СС (впоследствии 8-я кавалерийская дивизия СС «Флориан Гейер», нем. 8 SS-Kavallerie-Division Florian Geyer), 72-я пехотная и 9-я танковая дивизии 9-й армии (с севера); 4-я танковая, 340-я и 327-я пехотные дивизии (с юга).

Для того чтобы отразить контрудар германских войск, командование Центрального фронта было вынуждено остановить наступление и развернуть 65-ю армию на широком фронте по восточному берегу реки Сев. Понеся большие потери, части конно-стрелковой группы вели бои за Севск до 27 марта, когда они были окончательно выбиты из города, но сумели отступить и вырвались из окружения через долину реки Сев благодаря помощи со стороны вновь прибывшей 7-й Дальневосточной кавалерийской дивизии, войск 65-й и 2-й танковой армий (11-я отдельная гвардейская танковая бригада). Потери конно-стрелковой группы в ходе «Севского рейда» составили до 15 тысяч солдат и офицеров, поэтому 2-й гвардейский кавалерийский корпус пришлось вывести в тыл на переформирование, а для выяснения причин неудачного проведения операции работала комиссия военного совета Центрального фронта, но командующий фронтом генерал Рокоссовский постановил генерала Крюкова и других офицеров корпуса суду не предавать[55]. 21 марта 48, 65, 70-я и 2-я танковая армии Центрального фронта перешли к обороне по линии Мценск, Новосиль, Севск, Рыльск, образовав северный фас Курского выступа, причем в состав фронта были дополнительно включены 13-я и 60-я армии Брянского и Воронежского фронтов, переданные вместе с занимаемыми ими участками. Против Центрального фронта развернулись войска группы армий «Центр» в составе 7-го и 13-го армейских корпусов 2-й армии, 20-го и 23-го армейских и 46-го танкового корпусов 9-й армии, а также части сил 35-го армейского корпуса 2-й танковой армии.

Таким образом, после завершения весенних операций 1943 года Восточный фронт под Курском стабилизировался на линии Чернышино, Мценск, Малоархангельск, южнее Дмитровска-Орловского, восточнее Севска, Рыльска, Сум, севернее Томаровки и Белгорода и далее на юг по берегам реки Северский Донец[56]. Участок вклинения советских войск на стыке групп армий «Центр» и «Юг», названный германским командованием «Курским балконом», так и остался проблемной зоной, которая вдавалась в расположение немцев на 150 километров (увеличив общую протяженность позиций почти на 500 километров) и прерывала рокадные коммуникации между указанными группами армий, нарушая связность фронта и создавая угрозу глубоких ударов по их флангам и тылу[57]. Поэтому Курский выступ, превращенный в мощный плацдарм, глубоко врезавшийся в оборону противника, имел исключительно важное стратегическое значение для Красной армии. Сосредоточенные здесь крупные группировки советских войск не только сковывали орловскую и белгородско-харьковскую группировки неприятеля, но и представляли для них постоянную и вполне реальную опасность. Войска Центрального фронта, занимавшие северную часть Курского выступа, располагали возможностями нанести концентрические удар по тылу и флангам орловской группировки немцев, действуя совместно с войсками Брянского фронта и левого крыла Западного фронта. Аналогичная возможность создавалась и для войск Воронежского фронта, которые могли нанести удар с севера и востока по флангам и тылу белгородско-харьковской группировки противника. Соответственно, удержание Курского выступа обеспечивало советской стороне выгодные условия для развертывания наступления с целью разгрома важнейших вражеских группировок и развития операций на территории Украины и Белоруссии.

С другой стороны, поражение под Сталинградом, связанный с этим этап вынужденной обороны и последующее овладение стратегической инициативой в марте 1943 года вновь поставили перед немецким командованием вопрос о целях, задачах, способах и средствах продолжения войны против Союза Советских Социалистических Республик (далее – СССР).

Глава 2

СТРАТЕГИЧЕСКИЕ ПЛАНЫ ГЕРМАНСКОГО КОМАНДОВАНИЯ ПО ДАЛЬНЕЙШЕМУ ВЕДЕНИЮ ВОЙНЫ НА ВОСТОКЕ

Позднейшие воспоминания по этому поводу немецких военных и военачальников показывают противоречивую картину, где почти каждый пытается указать в качестве ответственного за неудачи главнокомандующего вооруженными силами Германии Адольфа Гитлера, а также изложить собственные мнения, точки зрения и планы, согласовав их или, наоборот, противопоставив планам, взглядам и мнениям других лиц, принимавших то или иное участие в выработке важнейших военно-политических решений.

2.1. Потенциал противоборствующих сторон

По поводу сил и средств борьбы с русскими П. Карель сообщает следующие сведения[58]. В мае 1943 года общая численность немецкой армии увеличилась по сравнению с аналогичным периодом прошлого года (далее – АППГ) на 2 миллиона солдат и достигла наибольшей величины за все прошедшее время войны – 11 280 тысяч военнослужащих и лиц вольнонаемного состава[59]. Вместо мобилизованных немецких рабочих, в соответствии с секретной директивой Адольфа Гитлера и инструкциями по захвату военнопленных, рабочей силы и трофеев, требовалось отправить в Германию всех военнопленных и трудоспособных гражданских лиц с оккупированных территорий (следовательно, в немецкой военной промышленности стал еще шире практиковаться принудительный и опасный вредительством «рабский» труд. – П.Б.). В 1943 году число иностранных рабочих в Германии достигло 4636 тысяч человек, а военнопленных, занятых в хозяйстве, – 1623 тысячи человек[60]. Благодаря этому общее число гражданских работников в данный период времени составило 36,6 миллиона человек, увеличившись по сравнению с АППГ на 1,1 миллиона. В начале 1943 года немецкая военная промышленность производила ежемесячно по 700 танков (АППГ – 350) и 200 штурмовых орудий (АППГ – 50). Производство боевых самолетов по сравнению с предшествующим годом увеличилось в 1,7 раза[61]. В промышленном производстве появились новые и модифицированные типы почти всех видов оружия, включая тяжелые и средние танки, самолеты – истребители, пикировщики и штурмовики, самоходные и несамоходные артиллерийские и зенитные орудия. Сокращение штатной численности пехотных дивизий компенсировалось увеличением их огневой мощи за счет более высокого насыщения автоматическим оружием, минометами, противотанковой и зенитной артиллерией.

Вместе с тем, по данным советских военных историков Г. Колтунова и Б. Соловьева[62], к июлю 1943 года на советско-германском фронте насчитывалось 60 пехотных дивизий, укомплектованных по сокращенному штату, однако, если по основному штату в дивизии имелось 9367 винтовок, 49 противотанковых орудий, 54 миномета калибра 81 мм, то по сокращенному штату числилось всего 6 тысяч винтовок, 15 противотанковых орудий калибра 75 и 88 мм, 48 минометов калибра 81 мм. Кроме того, у германского командования не было возможности в течение нескольких месяцев всесторонне подготовить в боевом отношении сотни тысяч вновь призванных в армию солдат и офицеров и вооружить их практическим опытом войны.

Следовательно, в 1943 году уже начало происходить то же самое, что и во время Семилетней и Первой мировой войн, – в связи с большими потерями германская армия стала утрачивать свой важнейший потенциал, заключающийся в профессионализме солдат и офицеров, за счет которого немцы вначале имели качественное превосходство над противником.

Соответственно, в отличие от переводчика и журналиста Кареля, офицер Генерального штаба, командир танковых войск и участник войны генерал Буркхарт Мюллер-Гиллебранд (Burkhardt Müller-Hillebrand) с гораздо меньшим оптимизмом отмечает[63], что за первую половину 1943 года убыль личного состава в действующей армии на Восточном фронте составила около 823 тысяч человек, а пополнение – 720 тысяч. Комплектованию армии мало помогло то, что 13 января 1943 года Гитлер издал указ «О всеобщем привлечении мужчин и женщин к обороне империи» с целью высвобождения для использования на фронте всех пригодных к военной службе мужчин. Поэтому в начале 1943 года были проведены организационные мероприятия, направленные на уменьшение некомплекта в частях за счет имеющихся резервов личного состава, – разработаны новые «экономные» организационно-штатные нормы, по которым часть должностей сокращалась, а 140 тысяч должностей замещались добровольцами вспомогательной службы (в основном из числа советских военнопленных. – П.Б.). Благодаря этому были уменьшены как потребности сухопутных войск в наборе мужчин из сферы хозяйства, так и некомплект по штатным нормам в действующей армии, который к началу операции «Цитадель» снизился до 257 тысяч человек (на 22 июня 1941 года некомплект равнялся нулю, а к началу летнего наступления 1942 года достиг 652 тысяч человек). Вместе с тем разработка «экономных» организационно-штатных норм для укомплектования войсковых частей отрицательно сказалась на боеспособности последних, поскольку в прежних «богатых» штатных нормах были скрыты так называемые «тихие резервы», которые позволяли воинской части собственными внутренними силами преодолевать временные кризисные ситуации и удерживать физические нагрузки на личный состав в допустимых пределах. В целом к июлю 1943 года ядро германской армии было ослаблено, снизился ее качественный уровень, стало невозможным привести в боеспособное состояние войска в смысле обеспечения их личным составом, вооружением и материальными запасами, а также добиться необходимого для наступательных операций уровня боевой подготовки. Возможности поддержки войск авиацией, тяжелой артиллерией резерва главного командования, специальными инженерно-саперными частями никогда еще с момента начала войны не доходили до столь низкого уровня. Численность личного состава сухопутных частей действующей армии на Восточном фронте к 1 июля 1943 года составила 3115 тысяч человек в 168 дивизиях, к которым присоединялись 6 дивизий и два полка СС; 12 авиационных полевых дивизий военно-воздушных сил (далее – ВВС); 14 дивизий и 8 бригад финской армии; 9 румынских, 5 венгерских, 2 словацких дивизии; от 130 до 150 тысяч так называемых «восточных войск» и от 220 до 320 тысяч «добровольцев вспомогательной службы»[64]: всего не более 4,5 миллиона человек. С учетом того, что на Восточном фронте была задействована значительная часть ВВС, насчитывавших в 1943 году 1700 тысяч военнослужащих[65], общая численность войск немцев и их союзников составляла около 5 миллионов солдат. По состоянию на 20–30 июня 1943 года на Восточном фронте было 2845 танков и 997 штурмовых орудий, всего 3842 боевые машины[66] (по другим данным[67], на 30 июня германская армия на Востоке имела 2398 танков, из которых 2122 боеготовых, и 1036 штурмовых орудий, из которых 938 боеготовых, всего 3434 боевые машины).

Стремясь сформировать резервы, в конце января Гитлер отдал приказ о сокращении линии фронта группы армий «Центр»[68]. В феврале – марте 1943 года немецкая армия оставила выдававшиеся на восток выступы фронта в районе Ржева – Вязьмы и Демянска, с боями эвакуировав оттуда войска и технику, что позволило высвободить 32 дивизии в целях создания оперативного резерва, формирования ударной группировки для будущих наступательных действий в составе 9-й армии группы «Центр», а также укрепления обороны группы армий «Север» (15 пехотных, 3 танковые, 2 моторизованные дивизии, одно армейское и четыре корпусных управления из района Ржева и Вязьмы, 12 пехотных и егерских дивизий и одно корпусное управление из района Демянска)[69]. Причем ликвидация Ржевско-Вяземского плацдарма, в свою очередь, позволила советскому командованию вывести в резерв две общевойсковые армии и танковый корпус[70].

Трудности с резервами привели к тому, что немецкое командование вынуждено было расширять практику доукомплектования частей иностранцами – прежде всего славянами из числа чехов, поляков, украинцев и русских, хотя в августе 1943 года Генеральный штаб сухопутных войск издал приказ, согласно которому число советских военнопленных в составе немецких дивизий на Восточном фронте не должно было превышать 15 % штатного состава (по некоторым данным, среди личного состава пехотных дивизий группы армий «Юг» летом 1943 года немцы составляли около 60 %, поляки от 20 до 40 %, чехи приблизительно 10 % и несколько процентов бывшие граждане СССР, перешедшие на сторону Германии и ее союзников)[71]. Тыл немецких войск в прифронтовой зоне практически полностью обслуживался частями, состоящими из советских военнопленных, добровольно изъявивших желание помогать немецкой армии (нем. Hilfswillige – добровольные помощники). Как указано выше, в июне 1943 года таких было от 220 до 320 тысяч человек[72].

По советским данным[73], к лету 1943 года на советско-германском фронте, имевшем протяженность 2100 километров, со стороны Германии и ее союзников было сосредоточено от 5,2 до свыше 5,3 миллиона солдат и офицеров (4,8 миллиона немецких и 525 тысяч союзных войск), 54,3 тысячи орудий и минометов, 5850 танков и САУ, 2980 самолетов. Хотя эти данные преувеличены, в особенности по поводу бронетехники (приведенные выше немецкие сведения представляются более верными, так как подтверждаются советскими же источниками, где указано, что сосредоточенные в районе Курского выступа около 2700 танков и САУ составляли 70 % от общего количества немецкой бронетехники на Восточном фронте[74], которое, следовательно, никак не укладывается в число 5850, поскольку равно 3850 машинам), в первом приближении они дают представление о силах и средствах, которыми располагало германское командование на Востоке.

Однако реальное значение приведенных цифр становится ясным лишь при их сопоставлении с аналогичными показателями, касающимися советского военного потенциала. К лету 1943 года численность и техническую оснащенность советских вооруженных сил на Восточном фронте характеризуют следующие данные: 6,6 миллиона человек личного состава, 105 тысяч орудий и минометов, около 2200 боевых установок реактивной артиллерии, 10 199 танков и САУ, 10 252 боевых самолета[75] (по информации некоторых источников[76], количество боевых самолетов в действительности достигало 13 тысяч машин). Причем, если советская военная промышленность в первом полугодии 1943 года выпустила 11 189 танков и САУ и 13 741 боевой самолет, то немецкая промышленность – 4541 танк и САУ и 10 449 самолетов[77]. Следовательно, к июлю 1943 года советская сторона в 1,5–2,5 раза превосходила противника в силах и средствах, и это общее превосходство постоянно увеличивалось. Всего в 1943 году советская промышленность произвела[78]: 22,9 тысячи танков, 61 тысячу орудий (включая реактивную артиллерию), 33,1 тысячи боевых самолетов, а немецкая промышленность[79]: 12,7 тысячи танков, 17,8 тысячи орудий, 25 тысяч самолетов.

При этом экономический потенциал, которым располагала Германия к началу войны на Востоке и в период 1941–1944 годов, учитывая союзников и оккупированные страны, по всем основным параметрам превосходил аналогичный потенциал СССР, за исключением добычи природных ресурсов, в частности нефти (см. таблицу 1). Например, по таким важным для функционирования военной промышленности показателям, как производство стали, чугуна и электроэнергии, Германия и ее союзники опережали СССР в 2–3 раза.

К ноябрю 1941 года, после пяти месяцев войны, германские войска оккупировали экономически развитую часть территории СССР, где проживало 41,9 % всего населения, производилось 33 % валовой продукции всей промышленности, до 71 % чугуна, около 60 % стали, 38 % валовой продукции зерна, а также находилось 47 % всех посевных площадей, около 60 % поголовья свиней и 38 % поголовья крупного рогатого скота[80]. Тем самым экономический потенциал СССР был дополнительно ограничен приблизительно на треть. Однако данные о годовом и среднегодовом производстве вооружений и боевой техники в 1941–1944 годах (см. таблицы 2,3) показывают обратную зависимость по сравнению с соотношением ресурсов (за исключением производства средств транспорта).

Таблица 1

Основные показатели экономического потенциала Германии (годовое производство в середине 1941 года) и СССР (годовое производство в конце 1940 года)[81]

П р и м е ч а н и е:

* по данным Б. Мюллер-Гиллебранда[82], население Германии, включая Австрию и протекторат Богемия и Моравия, в 1939 году составляло 38,9 миллиона мужчин и 41,7 миллиона женщин, всего 80,6 миллиона человек;

** по данным за 1938 год (максимальный показатель предвоенного производства автомашин в СССР).

Таблица 2

Основные показатели военного производства Германии и СССР[83].

П р и м е ч а н и е:

* по советским данным[84], в начале 1945 года выпуск вооружения в Германии снизился на 27 %, а к марту – на 65 %.

Таблица 3

Производство основных видов боевой техники Германией и СССР в 1941–1944 годах[85]

П р и м е ч а н и е: * за период с июля по декабрь 1941 года.

Как видно, при относительном недостатке, по сравнению с Германией (с учетом ее союзников и оккупированных стран), всех важнейших видов сырья, за исключением нефтепродуктов, а также при меньшем потенциале трудовых ресурсов, в СССР производилось больше основной военной продукции, чем в Германии. В особенности большое отставание Германии имело место в области среднегодового производства артиллерийских орудий и минометов. При этом преимущество над СССР по количеству ежегодно производимых Германией средств транспорта не имело существенного значения в связи со значительными поставками данного вида продукции из Великобритании и США. Так, за время войны в действующую советскую армию поступило от союзников свыше 240 тысяч единиц автотранспорта, что превышало объем четырехлетнего производства советской промышленности и позволило перевести советские автомобилестроительные заводы на производство легких танков (к июню 1943 года только из США было уже получено 17 тысяч легких вседорожных армейских автомобилей и 90 тысяч грузовых автомашин)[86]. По ходу войны превосходство СССР по выпуску военной продукции в целом только возрастало, причем советская промышленность превзошла германскую не только по количеству, но и по качеству многих образцов вооружения и боевой техники. Как отмечают Г. Колтунов и Б. Соловьев, если в СССР военное производство возросло в 1943 году по сравнению с довоенным уровнем в 4,3 раза, то в фашистской Германии только в 2,3 раза, хотя она больше производила металла, угля и электроэнергии[87].

Отсюда следует вывод, что советская военно-экономическая система оказалась гораздо более эффективной по сравнению с германской. Прежде всего, это было достигнуто благодаря милитаризации экономики, которую советское политическое руководство осуществляло начиная с 1929–1930 годов, проводя политику так называемых «коллективизации» и «индустриализации». СССР, в отличие от Германии, более длительно и целенаправленно готовился к ведению полномасштабной войны за установление своей гегемонии в Европе. Поэтому даже в 1940 году доля военной продукции в общем объеме производства была здесь в 1,7 раза выше, чем в Германии, которая, в отличие от СССР, уже активно участвовала во Второй мировой войне (см. таблицу 4). По советским данным, к лету 1941 года производственные мощности советской авиационной и танковой промышленности в 1,5 раза превышали мощности авиастроения и танкостроения Германии[88].

Как показывает приведенная информация, по доле военной продукции Германия приблизилась к СССР только в 1944 году, когда производство Германией боевой техники увеличилось в среднем в 4–5 раз по сравнению с началом войны на Востоке (по советским данным[89], военное производство Германии достигло наивысшего уровня в середине 1944 года, когда его объем в пять раз превышал объем производства в начале 1941 года). Однако, во-первых, за исключением авиации достигнутый уровень все равно оказался приблизительно в 1,5 раза ниже уровня военного производства противника. Во-вторых, в 1944 году было поздно исправлять положение на Восточном фронте за счет увеличения производства боевой техники, потому что германская армия уже понесла невосполнимые потери в людях и испытывала непреодолимые затруднения с производством горючего и его доставкой на театр военных действий.

Как отмечают советские исследования[90], специфика капиталистической экономики и общественно-политического строя Германии привели к тому, что, имея в 3–4 раза меньше стали и в 3–3,5 раза меньше угля, экономика СССР за время войны произвела почти в 2 раза больше боевой техники и вооружения, чем экономика фашистской Германии вместе с союзниками, причем СССР использовал 8–11 миллионов тонн годового производства металла более эффективно, чем использовались 32 миллиона тонн, производимых в Германии. Вследствие этого в 1943 году германские войска уже находились на «голодном пайке» по горючему и периодически испытывали дефицит боеприпасов и вооружения.

С точки зрения штаба ВВС Великобритании[91] основным фактором, препятствовавшим росту немецкой военной промышленности, оставалась нехватка кадров квалифицированных рабочих. В действительности в СССР существовала аналогичная проблема, что не помешало наращиванию военного потенциала этой страны. Длительный период милитаризации экономики позволил советскому политическому режиму наладить систему более оптимального использования всех видов ресурсов в интересах выпуска военной продукции, чем это удалось сделать в Германии. Например, в 1941–1944 годах в промышленности СССР было занято в 1,2–1,4 раза меньше человек, чем в промышленном производстве Германии (см. таблицу 5). Однако даже в 1943 году около 6 миллионов промышленных рабочих и служащих в Германии все еще были заняты на производстве товаров народного потребления[92] (по советским данным[93], в 1943 году в сфере военного производства в Германии было занято около 61 % всех промышленных рабочих, а в США – 67 %).

Таблица 4

Доля военной продукции в общем объеме валовой продукции Германии и СССР[94]

Таблица 5

Использование трудовых ресурсов в Германии и СССР в период 1940–1945 годов[95]

П р и м е ч а н и е:

* учитывая иностранную рабочую силу и военнопленных.

За время с 1940 по 1943 год товарооборот розничной торговли, отражающий снабжение населения предметами широкого потребления, сократился в Германии всего на 13 %, с 37,8 до 33 миллиардов марок, тогда как в СССР за аналогичный период он уменьшился на 52 %, со 175,1 до 84 миллиардов рублей (в сопоставимых ценах)[96]. Это показывает, в насколько большей степени ухудшился уровень жизни населения СССР по сравнению с Германией, в связи с двукратным увеличением объемов советского военного производства. Добровольные и обязательные платежи населения СССР в годы войны составили 26 % всех доходов государственного бюджета, причем налоги и сборы возросли с 5 до 13 % дохода бюджета (за счет введения так называемого «военного налога»), поступления от обязательных государственных займов превысили весь их довоенный объем, а денежные компенсации вместо неиспользованных отпусков работники обязаны были оставлять в бюджете в виде долгосрочных вкладов, помимо периодических «добровольных» пожертвований и взносов в фонд обороны и фонд Красной армии из заработной платы[97]. Таким образом, милитаризация советской экономики и рост эффективности военного производства обеспечивались, прежде всего, за счет увеличения налогообложения населения, а также снижения объемов производства и качества продукции народного потребления, что прямо вело к обнищанию советских граждан.

Другим важным фактором, хотя и внеэкономическим, являлось применение жесточайших методов государственного принуждения населения к обязательному и плохо оплачиваемому труду. Усиление эксплуатации населения со стороны правящей советской политической элиты наглядно демонстрирует Указ Президиума Верховного Совета СССР от 26 июня 1940 года «О переходе на восьмичасовой рабочий день, на семидневную рабочую неделю и о запрещении самовольного ухода рабочих и служащих с предприятий и учреждений». Фактически данный указ нормативно закрепил рабский труд без выходных дней, за самовольный уход с работы была установлена уголовная ответственность. Ровно через год – 26 июня 1941 года – был издан Указ Президиума Верховного Совета СССР «О режиме рабочего времени рабочих и служащих в военное время», по которому отменялись отпуска, а хозяйственные руководители получили право вводить обязательные сверхурочные работы продолжительностью от 1 до 3 часов в день[98]. В целях дополнительного закрепления рабочей силы 26 декабря 1941 года был принят Указ Президиума Верховного Совета СССР «Об ответственности рабочих и служащих предприятий военной промышленности за самовольный уход с предприятий», в соответствии с которым все трудящиеся, занятые на предприятиях военной промышленности, а также обслуживающих ее отраслей, считались мобилизованными на период войны и самовольный уход с этих предприятий рассматривался как дезертирство[99].

При этом одним из крупных источников дополнительных трудовых ресурсов для коммунистического режима явилось население, ранее не занятое в общественном производстве, – женщины и подростки. Так, в 1940 году женщины составляли 41 % всех рабочих и служащих, в 1942 году – 53,4 %, а в 1944 году – 57,4 % (следовательно, их насчитывалось свыше 15,5 миллиона человек. – П.Б.); в сельском хозяйстве на долю женщин в 1944–1945 годах приходилось 55,5 % всех выработанных трудодней; к началу 1945 года удельный вес подростков в возрасте от 14 до 17 лет, занятых в промышленности, строительстве и на транспорте, составлял 10,5 % от общего числа работающих[100].

Для сравнения: в Германии в 1939 году количество женщин, занятых в хозяйстве, составляло 14,5 миллиона человек (≈37 %), хотя в дальнейшем оно незначительно увеличилось в связи с привлечением иностранных трудовых ресурсов: в мае 1940 года среди иностранных рабочих было 200 тысяч женщин, а в мае 1941 года – уже 400 тысяч, тогда как число трудившихся немецких женщин к этому времени уменьшилось до 14,2 миллиона человек[101].

Таким образом, изложенное показывает, что военная экономика нацистской Германии оказалась в целом менее эффективной, чем советская социалистическая экономика, ориентированная на военные нужды. Исторический опыт свидетельствует, что максимально централизованная система управления, основанная на жестком принуждении насильственными методами, гораздо эффективнее в условиях кризиса, чем относительно децентрализованная и более либеральная. С другой стороны, отсюда очевиден ответ на вопрос: какая политическая система являлась более отвечающей социальным интересам своего народа – советская коммунистическая или германская национал-социалистическая? По мнению участника войны генерала Фридриха Меллентина (Friedrich Mellenthin)[102], одним из главных преимуществ России в войне является ее способность выдержать огромные разрушения и кровопролитные бои, а также возможность предъявить необыкновенно тяжелые требования к населению и действующей армии.

Соответственно, начальник штаба Верховного командования сухопутных войск Германии (далее – Генеральный штаб сухопутных войск)[103] Франц Гальдер (Franz Ghalder) уже в августе 1941 года зафиксировал в своих заметках[104], что общая обстановка все яснее показывает недооценку военным руководством Германии хозяйственного и организационного потенциала СССР, а также его чисто военных возможностей: «И даже если мы разобьем дюжину таких дивизий, русские сформируют новую дюжину». В ноябре 1941 года начальник вооружений сухопутных сил и командующий армией резерва генерал Фридрих Фромм (Friedrich Fromm) докладывал Гальдеру, что количество людских резервов Германии и возможность обеспечения ее вооруженных сил материальными средствами требуют немедленного перемирия с СССР, поскольку в апреле 1942 года некомплект на Восточном фронте составит 180 тысяч солдат. Соответственно, в том же ноябре Гальдер констатировал, что колоссальные размеры территории и неистощимость людских ресурсов СССР вообще не позволяют гарантировать полного поражения этой страны, поэтому война смещается из плоскости военных успехов в плоскость способности выстоять в моральном и экономическом отношении, а главной задачей становится нанести противнику максимальный ущерб возможными средствами.

Военные специалисты, начиная с Карла Клаузевица, отмечали, что переход к массовым армиям позволил государству шире использовать для ведения войны возможности управляемого им народа, поэтому существенно изменилось понятие тыла, которым, по существу, теперь становилась вся страна, за исключением фронтовой полосы. Благодаря этому армии приобрели большую живучесть, и, даже потерпев сокрушительные поражения, при наличии крепкого тыла, образованного психологически сплоченным и морально устойчивым народом, а также времени и пространства, они могли восстанавливать свою боеспособность, одновременно приобретая боевой опыт.

Стратегия молниеносной войны, или блицкрига (нем. Blitzkrieg), разработанная германскими военными специалистами вследствие поражения в Первой мировой войне, предусматривала именно необходимость исключить тыл из военного противоборства либо, по крайней мере, существенно ограничить для противника возможности использования своего тыла. Стратегия предусматривала проведение серии взаимосвязанных краткосрочных операций, в основном на окружение крупных группировок неприятельских войск, что обеспечивало поражение вражеских вооруженных сил опережающими темпами, по сравнению с их восполнением и реорганизацией за счет ресурсов тыла и развертыванием в следующем стратегическом эшелоне. Тактическим средством реализации данной стратегии являлся комплекс методов и приемов ведения наступательных действий силами мотомеханизированных соединений, включавших танки, моторизованную пехоту, артиллерию на механической тяге, подвижные разведывательные, саперные, инженерно-технические части и подразделения связи, что позволяло непрерывно развивать наступление в оперативной глубине расположения войск противника. Соответственно, тактика блицкрига заключалась в прорыве обороны противника за счет действий ударных пехотных дивизий при поддержке авиации, с последующим входом в прорыв подвижных соединений с задачей нарушить всю систему вражеской обороны. Они должны были упредить выдвигающиеся на угрожаемый участок резервы противника, разгромить их по частям и продвинуться в оперативную глубину, чтобы овладеть ключевыми объектами и перерезать коммуникации вражеской группировки. В начале войны против СССР данная концепция ведения военных действий себя полностью оправдала, но недооценка мобилизационных возможностей советской стороны не позволила немцам добиться цели быстрого поражения и уничтожения основной массы советских вооруженных сил. Как отметил уже после войны генерал Герман Гот[105], разгром кадровой армии создал только предпосылку для гораздо более длительного акта разрушения военной промышленности противника.

Однако советское военное руководство не предоставило германской армии ни времени, ни реальной возможности для разрушения своей военной промышленности, поскольку оперативно пересмотрело мобилизационные планы с целью быстрого восстановления и увеличения численности вооруженных сил. Вместо создания ограниченного количества полностью укомплектованных кадровым командным составом и штатно вооруженных соединений был организован непрерывный процесс создания новых формирований, хуже оснащенных и состоящих из плохо обученных новобранцев и добровольцев под управлением офицеров запаса. В результате, если к началу войны в Красной армии насчитывалось всего 303 стрелковые, кавалерийские, моторизованные и танковые дивизии, в течение второго полугодия 1941 года была вновь сформирована 391 дивизия (для сравнения: в 1942 году – 73 соединения, в 1943 году – 26, в 1944 году – 5, в 1945 году – 2), поэтому в 1941 году на военную службу было призвано не 4,9 миллиона человек, как предполагалось до войны, а более 10 миллионов[106].

Хотя вновь сформированные соединения с ограниченной боеспособностью можно только условно называть дивизиями, тем не менее их создание позволяло заблаговременно занимать войсками оборонительные рубежи, заранее готовившиеся на всех угрожаемых направлениях, задерживать продвижение германских войск и причинять им потери, вынуждая германское командование изменять оперативные планы и перегруппировывать силы, то есть терять темп и проигрывать время. Ценой за это было полное или частичное уничтожение новых соединений, что в особенности отчетливо прослеживается при рассмотрении боевого использования так называемых дивизий народного ополчения.

Дивизии народного ополчения начали создаваться с июля 1941 года, комплектовались добровольцами и лицами из числа призывного контингента в возрасте от 17 до 55 лет (в основном рабочими с предприятий Москвы и Московской области), затем переформировывались по сокращенным штатам стрелковых дивизий и получали номера стрелковых соединений Красной армии, разгромленных и уничтоженных в боях под Минском, Киевом и Уманью. Численность дивизий народного ополчения достигала 10–11 тысяч человек, командный состав представляли кадровые офицеры резерва и офицеры запаса, а вооружение зависело от наличия боевой техники. Так, 2-я дивизия народного ополчения (2-я стрелковая дивизия), которая создавалась в начале июля на основе призывного контингента и добровольцев Сталинского района города Москвы и Балашихинского района Московской области, насчитывала свыше 12 тысяч человек и была полностью укомплектована тяжелым оружием: в каждую пулеметную роту батальонов поступило по 12 станковых пулеметов, в минометную роту – по 6 легких минометов, полковые батареи получили по 4 полевых 76-мм орудия образца 1927 года, а дивизионный артиллерийский полк – 36 орудий новых образцов; 18-я дивизия народного ополчения была переформирована по штатам стрелковой дивизии сокращенного состава, также сохранив свой номер, и насчитывала более 10,5 тысячи военнослужащих, 7711 винтовок и карабинов, 453 пулемета и автомата, 28 полковых 76-мм орудий, 8 полевых 122-мм гаубиц, 14 зенитных 37-мм пушек, 18 средних 82-мм минометов и 51 легкий 50-мм миномет, 164 грузовые автомашины и 2,4 тысячи лошадей. Эти данные показывают, что дивизии народного ополчения по своей вооруженности и оснащенности не вполне отвечали стандартам кадровой стрелковой дивизии образца 1941 года (10 858 человек личного состава, 8341 винтовка и карабин, 468 пулеметов и автоматов, 36 полевых и полковых и 18 противотанковых орудий, 10 зенитных пушек, 78 минометов, 203 автомашины и 3039 лошадей)[107], в особенности по насыщению артиллерией и наличию средств транспорта (некомплект до 20 %), хотя количество личного состава в них примерно соответствовало штатной положенности. Причем 18-я дивизия народного ополчения, наряду с 1-й и 2-й дивизиями, являлась одним из наиболее хорошо вооруженных и оснащенных соединений, тогда как другие дивизии народного ополчения почти не располагали автоматическим стрелковым оружием, не имели полковой и зенитной артиллерии и не получили более сотни единиц автотранспорта и две с лишним тысячи лошадей. Тем не менее в ходе всей войны основная часть стрелковых соединений Красной армии, за исключением гвардейских, участвовала в боевых действиях, имея даже более значительный некомплект вооружения и оснащения, поскольку средняя численность личного состава в них не превышала 5–7 тысяч человек. Поэтому главной особенностью дивизий народного ополчения, определившей результаты их боевого использования, стало, во-первых, отсутствие боевой подготовки личного состава – добровольцы и мобилизованные вынуждены были участвовать в тяжелых боях после одного-двух месяцев подготовки в полевых лагерях, да еще в условиях передислокаций из одного района расположения в другой. Как известно, в Советской Армии один только курс предварительной подготовки вновь призванных военнослужащих по продолжительности составлял три месяца (так называемый «курс молодого бойца»). Во-вторых, в дивизиях народного ополчения полностью отсутствовало ядро ветеранов, то есть бойцов, уже имеющих боевой опыт. Именно такие бойцы, число которых в частях и подразделениях кадровых соединений постепенно увеличивалось по ходу войны, и обеспечивали «живучесть» дивизий, поскольку на личном примере обучали новобранцев непосредственно в боевой обстановке, за счет чего уменьшались потери в целом.

Тем не менее осенью 1941 года почти все вновь созданные дивизии ополчения были брошены в бой против хорошо подготовленного противника, причем в критической ситуации успешного развития вражеского наступления на смоленско-вяземском направлении. В результате, например, в 17-й дивизии народного ополчения после боев под Вязьмой к 18 октября 1941 года осталось 2,5 тысячи человек, а в 13-й дивизии (140-я стрелковая дивизия) из окружения под Вязьмой к 13 октября удалось выйти только нескольким группам бойцов, которые все вместе насчитывали около 900 солдат и офицеров (к 1 октября 13-я дивизия народного ополчения насчитывала около 11,6 тысячи человек личного состава, то есть потери соединения составили до 95 % добровольцев и мобилизованных военнослужащих)[108].

Двоюродный дядя автора по отцу – Искандер Смагулович Садвокасов, 1924 года рождения, уроженец Москвы, добровольно поступил на службу в Красную армию в августе 1941 года и был зачислен рядовым в 18-ю дивизию народного ополчения, сформированную на базе призывных контингентов Ленинградского района города Москвы, Красногорского, Дмитровского и Куровского районов Московской области. Среди добровольцев в дивизии было много студентов и школьников старших классов, в частности практически целый курс студентов Художественного института имени Сурикова. Первым командиром дивизии стал полковник Петр Живалев. В начале июля 1941 года дивизия выдвинулась в район города Красногорска Московской области, затем к Волоколамску, а в конце месяца соединение было включено в состав 32-й армии Резервного фронта и передислоцировано в район юго-западнее Вязьмы. В конце сентября 18-я стрелковая дивизия получила задачу передислоцироваться из-под Вязьмы во второй эшелон Резервного фронта и занять оборону на 25-километровом участке в излучине Днепра, в районе железнодорожной станции Сычевка. Однако еще на марше после выгрузки из эшелонов части дивизии были атакованы противником, понесли большие потери и в беспорядке отступили по направлению к Вязьме и Гжатску вместе с другими войсками Резервного фронта. Только в середине октября 18-я стрелковая дивизия завершила выход из окружения и сосредоточилась в районе Звенигорода, где вошла в состав вновь формируемой 16-й армии под командованием генерала Константина Рокоссовского, образовав резерв армии. К этому времени на истринском направлении немецкая 10-я танковая дивизия овладела населенными пунктами Агафидово, Козлово и Скирманово на территории Ново-Петровского (Истринского) района Московской области. Деревня Скирманово располагалась на западных скатах господствующей высоты с отметкой 260,4, поэтому германское командование превратило ее в хорошо укрепленный опорный пункт, обеспечивающий наступление на автомагистраль Волоколамск – Истра – Москва, которая уже простреливалась с высоты артиллерийским огнем. Новый командир 18-й стрелковой дивизии полковник Петр Николаевич Чернышев получил задачу вместе с 316-й стрелковой дивизией генерала Ивана Панфилова и 78-й стрелковой дивизией полковника Афанасия Белобородова овладеть Скирмановом, поэтому в течение всех последних дней октября и в начале ноября части дивизии безуспешно атаковали высоту и деревню. В дальнейшем командующий 16-й армией генерал Рокоссовский получил приказ командования Западного фронта нанести контрудар по противнику, чтобы отбросить его от магистрального шоссе, поэтому Рокоссовский принял решение произвести глубокий обход Скирманова силами специально созданной группировки в составе 18-й стрелковой дивизии, 50-й кавалерийской дивизии генерала Иссы Плиева, 1-й гвардейской танковой бригады полковника Михаила Катукова, при поддержке одного пушечного и трех истребительно-противотанковых артиллерийских полков, а также трех дивизионов гвардейских минометов. 12 ноября после сильной артиллерийской подготовки контрударная группировка 16-й армии перешла в атаку и 13 ноября овладела Скирмановом. Однако удерживать деревню удалось всего лишь два дня, поскольку 16 ноября Скирманово пришлось оставить в связи с новым наступлением противника на Москву.

19 ноября в ходе боев в районе Скирманова Искандер Садвокасов пропал без вести, как и многие другие семнадцатилетние добровольцы и восемнадцатилетние военнообязанные, служившие в 18-й стрелковой дивизии, его судьба так и не была установлена. В общем, находясь на фронте с сентября по декабрь 1941 года, 18-я дивизия понесла тяжелые потери, сменила командира, была выведена в резерв и к январю 1942 года переформирована в 11-ю гвардейскую стрелковую дивизию, то есть совершенно новое соединение было создано вокруг уцелевшего боевого знамени, штаба и тыловых служб практически уничтоженной в боях дивизии народного ополчения (при этом полковник Чернышев, ставший командиром II-й гвардейской стрелковой дивизии, в мае 1942 года был произведен в генералы).

По нашему мнению, использование на войне почти не обученных военному делу людей, мобилизованных принудительно или добровольно поступивших в вооруженные силы из чувства долга и патриотизма, является преступлением советской военно-политической элиты, совершенным в ситуации тяжелого военного поражения, чтобы за счет народа компенсировать некомпетентность и сохранить в своих руках власть над страной (аналогичным образом в 1945 году действовало и национал-социалистическое руководство Германии, осужденное Международным трибуналом в Нюрнберге). Ответственное военно-политическое руководство было обязано отвести вновь сформированные дивизии народного ополчения в глубокий тыл для боевой подготовки личного состава и довооружения, пожертвовав не людьми, а стратегическими интересами и политическими задачами по обороне Москвы и всего столичного региона. Исторические примеры оставления Москвы противнику уже были известны, но оказалось, что политическая элита царской России все-таки была способна в некоторых случаях пожертвовать политическими амбициями ради сохранения жизни русских людей, а вот советская элита всегда предпочитала противоположный путь. Поэтому нормальной реакцией со стороны гражданского общества на такие преступные мероприятия политического режима было бы гражданское неповиновение, например в форме пассивного отказа от исполнения гражданских обязанностей, в данном случае – дезертирство.

Тем не менее, как видно, вермахт тогда проиграл борьбу против русских на Восточном фронте, когда выявилась несостоятельность стратегии блицкрига в области расчетов силы сопротивления противника и соответствующих темпов продвижения германских войск. Благодаря гибкому изменению мобилизационных планов советское руководство все-таки получило время для использования огромных возможностей своего тыла – тотальной мобилизации людских резервов и развертывания производства на базе эвакуированных промышленных предприятий. В итоге формирование новых соединений и поступление нового вооружения на фронт стали по темпам опережать их уничтожение в боях (в том же 1941 году было разгромлено и уничтожено всего 177 дивизий Красной армии[109], то есть в два раза меньше, чем успели создать). Поэтому, в отличие от Западной Европы, реализация стратегии молниеносной войны при нападении на СССР обязательно должна была включать две взаимосвязанные составляющие – не только военную, но и политическую, которые дополняли бы друг друга с целью не только разгромить Красную армию (дипломатическая подготовка внезапного нападения со стороны германских вооруженных сил), но и разрушить ее тыл (политические мероприятия на оккупированной территории).

Учитывая исторический опыт, фактор пространства, общее соотношение сил и средств противников, а также вероятность войны на несколько фронтов, победа над СССР не могла быть достигнута Германией исключительно военными средствами. Начальник штаба Верховного командования вооруженных сил Германии (далее – Генеральный штаб вооруженных сил)[110] фельдмаршал Вильгельм Кейтель (Wilhelm Keitel) уже в августе 1941 года говорил своему сыну Карлу, что победить русских обычными способами не удастся[111].

Высшее германское военное руководство понимало это еще до начала войны, в частности, фельдмаршал Эвальд Клейст (Ewald Kleist), находясь в плену, показал, что надежды на победу в России основывались в основном на перспективе политического переворота, который должен был произойти в результате вторжения, когда советский режим, потерпев ряд серьезных поражений, будет свергнут собственным народом[112]. Следовательно, германские военные учитывали, что жестокая эксплуатация и обнищание вызывают недовольство населения СССР существующим политическим режимом, поэтому военные средства являются тем внешним разрушительным импульсом, который необходим для критического ослабления Советского государства, жестко укрепленного изнутри карательными органами внутренней безопасности.

Однако опыт разрушения военной силой больших, но преодолевающих серьезные внутренние противоречия государственных образований (Персидское царство, Киевская Русь, центральноамериканские государства инков и ацтеков) показал, что достижение и закрепление успеха всегда требовали как военных, так и политических мер – привлечения на свою сторону и использования в качестве союзников тех общностей, классов, групп, элементов социальной и государственной структуры, которые находились в конфронтации с правящей элитой или приобретали выгоду в ее устранении от власти. Только эти группы и элементы могли выступить в качестве аттрактора, быстро приводящего систему к полному крушению. Поэтому применение военных средств против СССР необходимо было одновременно дополнить использованием политических методов, направленных на обострение внутренних социальных противоречий, присущих феодально-рабовладельческой системе власти, выстроенной советским вождем Иосифом Сталиным (Джугашвили).

Благодаря эффективной системе пропаганды, организованной министерством доктора Йозефа Геббельса (Joseph Goebbels), в начале войны указанные противоречия, даже без использования дополнительных политических методов, привели к значительным военным успехам вермахта – по немецким данным[113], к концу 1941 года только в плен было захвачено 3335 тысяч человек из числа советских военнослужащих, специальных формирований гражданских ведомств, бойцов народного ополчения, рабочих батальонов и милиции, включая мобилизованных, попавших в плен при следовании к воинским частям. Эти данные свидетельствуют о массовой сдаче русских в немецкий плен в первые месяцы боевых действий, обычно в ситуации окружения или угрозы окружения. Как отметил в своих воспоминаниях член военного совета 1-й танковой армии генерал Николай Попель[114], в сентябре 1941 года, при охвате войск Юго-Западного фронта, их тыловые коммуникации вначале удалось перерезать лишь небольшой группе немецких танков и пехоты, однако войска уже почувствовали себя в окружении, и это вызвало панику, которая быстро привела к необратимым последствиям. Действительно, к 14 сентября 1941 года в 3-й танковой дивизии немецкого 24-го танкового корпуса, которая завершила окружение советских войск в районе Киева продвижением с севера из района Лохвицы, оставалось всего 10 боеготовых танков[115].

Руководитель Отдела общей политики министерства по делам Востока и офицер связи этого ведомства в Генеральном штабе сухопутных войск доктор Отто Бройтигам (Otto Bräutigam) отметил, что сопротивление русских солдат будет сломлено только тогда, когда они поверят, что Германия принесет им лучшую жизнь[116].

Психологическая неустойчивость советских солдат умело инспирировалась, использовалась и поддерживалась немецкими военными пропагандистами, которые, действуя в соответствии со специальными директивами Адольфа Гитлера, обеспечили распространение в частях Красной армии сотен тысяч листовок, содержащих пропуск для безопасной сдачи в плен. В это время основное идеологическое содержание германской пропаганды основывалось на тезисах о том, что Германия начала войну для защиты Европы и освобождения народов СССР от террористического режима Сталина, сговорившегося с враждебной трудящимся «жидовствующей» англо-американской буржуазией; СССР – «тюрьма народов», поэтому временное пребывание немецкой армии в России необходимо для освобождения русских от евреев, коммунистов, а также созданных ими карательных органов государственной безопасности; немецкая армия непобедима, однако ей требуется помощь в тылу со стороны русского населения; советское военное руководство бездарно и способно только посылать своих солдат на верную смерть и тому подобное[117].

Благодаря успехам немецкой армии и пропаганды в советском тылу вначале отмечались отдельные признаки недовольства политическим режимом. Осенью 1941 года в некоторых центральных и приволжских областях России был выявлен рост антисоветских настроений среди рабочих и служащих, а также появление забастовочных настроений[118]. Во время наступления германских войск на Москву в столице СССР стихийно развилась паника, 16 октября 1941 года были зафиксированы случаи антиправительственной пропаганды и мародерства (в стихотворении «16 октября» поэт Д. Кедрин засвидетельствовал разгром складов и магазинов: «Народ ломил на базах погреба, несли муку колхозницы босые…»[119]).

Однако «головокружение» немецкого руководства от временных военных успехов (с точки зрения штаба ВВС Великобритании[120] германские лидеры подсознательно позволили министерству пропаганды влиять на собственную оценку ситуации), а также принципиальная негибкость Гитлера в отношении национальной и экономической политики на оккупированной советской территории[121] не разрешили немцам в полной мере воспользоваться таким важным фактором, как недовольство населения СССР деспотическими методами управления со стороны своей правящей элиты во главе со Сталиным. Немецким руководством было упущено время для использования политических методов борьбы со сталинским режимом – демонстрации населению того, что жизнь при новом «немецком порядке» станет лучше. Хотя массовый и конкретный характер немецкой военной пропаганды, подкрепляемой успехами вермахта на фронте, вначале предоставил немцам идеологическое преимущество, однако оно не было обеспечено ни развитием и совершенствованием пропагандистского воздействия, ни реальными политическими мероприятиями.

Касаясь вопросов пропаганды, эффективность германской военной пропаганды вообще существенно уменьшилась с начала войны на Восточном фронте, поскольку ее первоначальное влияние было утрачено из-за изменения обстановки и целенаправленных контрпропагандистских мероприятий советской стороны, а собственные психологические приемы воздействия в то же время не совершенствовались, ограничиваясь прежними примитивными плакатами и листовками с лозунгами: «Где комиссар – там смерть!»

Общая социально-политическая направленность германской пропаганды стала не актуальной в связи с тем, что большинство недовольных советским политическим режимом военнослужащих (социально-репрессированные лица, подвергшиеся различным «чисткам», а также члены их семей) уже успели сдаться в плен в 1941–1942 годах. Значительная их часть была уничтожена в лагерях для военнопленных, что не только ограничило возможности использования людского потенциала СССР в интересах вермахта, но и принесло непоправимый ущерб результативности германской пропаганды. К 1943 году советская сторона уже получила большой объем документированных сведений о различных преступлениях, в массовом порядке совершенных германской стороной против советских военнопленных, и эффективно использовала данную информацию в своей контрпропагандистской работе.

Кроме этого, по мере мобилизации военнообязанных из внутренних районов СССР изменилось и настроение солдатского контингента Красной армии – люди узнали, что такое война, поэтому стремились не допустить ее прихода к своему дому, чтобы их семьи не сталкивались с бомбардировками, голодом, нищетой и карательными мерами немцев против «партизан»-диверсантов из органов государственной безопасности СССР. Такие настроения только укреплялись репрессивными санкциями, которые советское военно-политическое руководство стало применять в отношении семей тех военнослужащих, которые оказались в германском плену.

Положительное значение для успеха советской пропаганды и контрпропаганды имело и возвращение к эксплуатации идей национального патриотизма наряду с интернационализмом, возрождение православной религиозности и исторических традиций русской армии.

Наряду с этим, по мере увеличения технической оснащенности Красной армии, возрастала и доля военных специалистов с технической подготовкой и навыками среди артиллеристов, танкистов, летчиков, связистов, помимо собственно военных инженеров. Эти люди, являвшиеся в основном младшими офицерами, стали ощущать свою особую сопричастность к военным успехам на фронте, так что прежние пропагандистские приемы немцев на них практически не действовали.

Примечательно, что советское военно-политическое руководство извлекло уроки из опыта войны и впоследствии успешно использовало специальные пропагандистские операции, например в ходе военного конфликта в Афганистане в 1989–1990 годах. Тогда командование советской 40-й армии организовало так называемые боевые агитационно-пропагандистские отряды в составе врачей, агротехников, учителей, инженеров и журналистов-пропагандистов, которые выезжали в населенные пункты на контролируемой советскими войсками территории и здесь оказывали людям разностороннюю практическую помощь в решении повседневных бытовых вопросов и жизненных проблем. Одновременно эти выезды широко освещались средствами массовой информации и служили эффективным средством информационно-психологического воздействия как на население Афганистана, так и на международную общественность.

В части реальных мероприятий германского руководства советское население стало быстро разочаровываться в формах и методах проведения оккупационной политики. Со стороны оккупационных властей целесообразно было издание декларативных актов о правах и свободах, введение частной собственности на землю, орудия труда и средства производства, освобождение хотя бы части военнопленных и их передача на поруки родственникам и тому подобное, однако, по существу, все это оказалось не сделано.

Хотя отдельные попытки двигаться в данном направлении немцами предпринимались. Так, 25 июля 1941 года был издан приказ генерал-квартирмейстера командования сухопутных войск № 11/4590, касающийся освобождения советских военнопленных некоторых национальностей: немцев, эстонцев, латышей, литовцев, а также украинцев и белорусов, исповедующих католическую веру (всего было освобождено более 318 тысяч человек)[122].

В зоне оперативной ответственности командования 2-й танковой армии группы «Центр» по инициативе командующего армией генерала Рудольфа Шмидта (Rudolf Schmidt) был создан автономный «Особый Локотской округ», который летом 1942 года включал восемь районов Орловской и Курской областей с населением около 581 тысячи человек (по другим данным – до 1,5 миллиона человек), где власть находилась в руках органов русского самоуправления – администрации обер-бургомистра Бронислава Каминского (Каминьского), контролировавшего волостные и уездные власти, а также вооруженные формирования из числа местных жителей и военнопленных (в 1942–1943 годах насчитывали 10–15 тысяч бойцов)[123]. Колхозы и совхозы здесь уничтожили, их имущество и пахотные земли передали крестьянам в соответствии с указом обер-бургомистра № 185 от 23 июня 1942 года «О восстановлении справедливости в отношении раскулаченных»[124], а сотрудничество с немцами состояло в поставках продовольствия, ремонте дорог, поддержании порядка и борьбе с так называемыми «партизанами» (диверсантами советских специальных служб и органов государственной безопасности).

Однако, несмотря на такие исключения, в целом стиль управления немецкой администрации формировался в соответствии с так называемыми «Директивами по руководству экономикой во вновь оккупированных восточных областях», подготовленными еще до начала войны против СССР, а также общими предписаниями высшего руководства национал-социалистической партии Германии (например, предписание о сохранении достояния СССР, о конфискации еврейского имущества, о ценообразовании и заработной плате, об упразднении большевистских институтов в области сельского хозяйства, о реорганизации кустарного производства и мелкой промышленности и т. д.), среди которых главным было «Предписание фюрера об управлении вновь занятыми восточными территориями» от 17 июля 1941 года[125].

Эти директивы и предписания отличались принципиальной негибкостью и рассматривали население оккупированных областей не как партнеров, а как политико-экономический «объект». Так, даже на территории Прибалтики, вошедшей в рейхскомиссариат Остланд, предписанием от 29 ноября 1941 года было отменено наследование предприятий и фирм, что фактически подтверждало результаты советской экспроприации и позволило немецким компаниям присвоить себе почти всю местную промышленность[126]. Причем управление промышленными предприятиями со стороны немцев длительное время было неудовлетворительным, поскольку местные инженерно-технические и управленческие кадры произвольно замещались немецкими специалистами, которые не знали специфики производства и технологии. В совокупности подобных ошибок можно обнаружить те основные причины, по которым германское военное производство отставало от военного производства СССР, и одной из важных причин, как видно, был приоритет идеологических установок над принципами оптимального управления экономикой. Историки и экономисты всегда винили в этом советское политическое руководство, но в ходе войны оказалось, что управление советской экономикой организовано более рационально с точки зрения обеспечения военных нужд государства, чем в национал-социалистической Германии.

Аналогично в области сельского хозяйства в соответствии с аграрным законом от 15 февраля 1942 года (опубликован 26 февраля) земля на оккупированной территории СССР передавалась крестьянам только в пользование, а не собственность[127]. Такие структуры, как колхозы и совхозы, ненавидимые крестьянским населением, сохранялись в виде сельских товариществ, что позволяло централизовать их под управлением немецких чиновников. Только в 1943 году второй аграрной директивой рейхсминистерства Германии по делам оккупированных восточных территорий колхозы были распущены (хотя из их состава могли выйти только мелкие хозяйства), и в это же время началась реприватизация[128]. Однако данные мероприятия уже опоздали. Все сделанное ранее позволило советской пропаганде наглядно показать и доказать населению СССР, что жизнь при немцах станет хуже.

Кроме этого, специальным диверсионным отрядам, забрасывавшимся советским командованием в тыл немецкой армии, удалось развернуть так называемое «партизанское» движение, карательные методы борьбы с которым обострили отношения между населением и германскими военнослужащими (здесь и далее, за исключением изложения сведений из определенных источников информации, термин «партизаны» употребляется в кавычках, поскольку автор разделяет обоснованное фактическими данными мнение С. Веревкина[129], что так называемое «партизанское» движение на оккупированной территории СССР было организовано советскими органами государственной безопасности, централизованно руководилось ими и снабжалось основными видами предметов материально-технического обеспечения и вооружения, включая артиллерию и минометы, – за время войны «партизанам» было передано около 48 тысяч автоматов, свыше 4,6 тысячи пулеметов, более 3 тысяч противотанковых ружей, 29 орудий и 2365 минометов[130]; «партизанские» отряды пополнялось количественно и поддерживалось на качественном уровне за счет специально подготовленных бойцов-диверсантов, которые образовывали боеспособную часть «партизанских» групп и отрядов, – так, в марте 1943 года на Ленинградском фронте в районы Луги и Новгорода была переброшена авиацией партизанская бригада в составе 430 человек для совершений диверсий на железнодорожном транспорте[131]; в качестве примера: двоюродный дед автора по отцу – Валерий Николаевич Федорцев-Синицын, 1923 года рождения, уроженец поселка Салтыковка Московской области, с началом войны был призван в Красную армию, прошел специальную подготовку и десантировался в составе диверсионной группы на территорию оккупированной Брянской области, поскольку там у него имелись родственные и дружеские связи, после выполнения специального задания присоединился к «партизанам» и погиб в бою 10 марта 1942 года).

Также приказом германского главного командования вооруженных сил от 13 ноября 1941 года № 3900 было приостановлено освобождение военнопленных. Соответственно к весне 1942 года, когда дефицит людских ресурсов вынудил немецкое военное руководство начать формирование вспомогательных отрядов из советских военнопленных, а также широко использовать их труд в промышленном производстве, обеспечивая им условия для выживания (директивы Генерального штаба сухопутных войск от 7 и 16 марта и Генерального штаба вооруженных сил от 24 марта 1942 года), более 2 миллионов военнопленных уже были убиты, а также умерли от голода и тяжелых условий содержания[132]. Сведения об этой жестокости, активно распространяемые советской пропагандой, не могли не дойти до населения СССР в тылу и солдат Красной армии на фронте, соответствующим образом повлияв на их психологическое отношение к немцам и германской армии.

Предложение Генерального штаба сухопутных войск, направленное Гитлеру весной 1943 года по поводу формирования под руководством генерала Андрея Власова так называемой Русской освободительной армии из числа советских военнопленных и граждан, перешедших на сторону германских войск, было отклонено фюрером, поэтому все обращения Власова, касающиеся вопросов фактического формирования русских воинских частей и соединений, оставались нереализованными до осени 1944 года[133].

В то же время, с целью предотвращения массовой сдачи в плен на фронте, Ставкой Верховного главнокомандования СССР был издан приказ № 270 от 16 августа 1941 года, в соответствии с которым сдававшиеся в плен бойцы и командиры являлись злостными дезертирами, их требовалось уничтожать всеми средствами, члены семей оказавшихся в плену командиров подлежали аресту, а семьи рядовых лишались государственного пособия и помощи[134]. Этот приказ, возможно, заставил упорнее сражаться тех солдат, кто оказался в окружении, однако не предотвратил поражения и отступления Красной армии летом 1942 года. Тем не менее в какой-то момент войны в настроении советских солдат наступил перелом, отразившийся в уменьшении числа перебежчиков на сторону врага, с приблизительно 80 тысяч человек в 1942 году до 26 тысяч в 1943 году[135].

С точки зрения историка В. Замулина[136], в 1943 году советский солдат качественно изменился, потому что большинство мобилизуемых на фронт теперь принадлежали к поколениям, родившимся уже при власти коммунистической партии, не испытали на себе ее ошибок и были воспитаны в патриотическом духе. Военный хронист 6-й армии вермахта майор Мартин Франке отчасти подтверждает это, констатируя[137], что самые молодые солдаты Красной армии оставались самыми храбрыми и в атаке, и в обороне. Однако, во-первых, молодежь отличает неустойчивость психики, поэтому молодым людям свойственна как безоглядная храбрость, так и ее обратная сторона – паника и трусость, независимо от их убеждений. Во-вторых, даже летом 1943 года молодые люди, родившиеся после 1917 года, еще не составляли большинства действующей армии. Например, к началу Курской битвы в составе 5-й гвардейской танковой армии насчитывалось 43,7 % военнослужащих данного возраста – менее половины[138].

Поэтому мы скорее разделяем мнение В. Бешанова, связывающего переломный момент с изданием приказа Народного комиссариата обороны № 227 от 28 июля 1942 года, которым были введены карательные меры для укрепления порядка и дисциплины в войсках, вплоть до расстрела на месте трусов и паникеров, чтобы «…помочь честным бойцам дивизий выполнить свой долг перед Родиной»; формировались заградительные отряды для размещения в тылу неустойчивых соединений (3–5 отрядов по 200 человек в каждом на одну армию); создавались штрафные подразделения из бойцов, допустивших проявления трусости, нерешительности и дисциплинарные нарушения (от одного до трех батальонов по 800 человек в пределах одного фронта)[139]. Издание этого приказа сцементировало фронтовые части и повысило их устойчивость в бою, поскольку солдаты стали психологически более уверены в надежности своих однополчан. В дальнейшем, по мере приобретения войсками боевого опыта и появления небольшого слоя ветеранов, которые своим примером воздействовали на новобранцев, упорство русских постепенно возрастало, их окруженные части бросали боевую технику, но не сдавались, продолжая сражаться или прорываясь из кольца блокады. Окружение стало штатной боевой ситуацией, не являвшейся чем-то экстраординарным для солдат и офицеров. Например, участник Курской битвы генерал Николай Бирюков отмечает[140], что в результате изучения случайной выборки, в которую вошли 30 советских дивизий, участвовавших в войне с лета 1941 года, он установил, что только 5 соединений избежали окружения, тогда как остальные 25 попадали в окружение от одного до трех раз. По мнению Эйке Миддельдорфа (Eike Middeldorf, офицер Генерального штаба сухопутных войск Германии, участник боевых действий на Восточном фронте в составе 4-й танковой дивизии, после войны командовал в звании генерала 7-й бронетанковой дивизией армии Федеративной Республики Германии)[141], русская оборона значительно отличалась от обороны других армий тем, что от пехоты требовалось считать бой в окружении обычной формой обороны. Это подтверждается в исследовании Генерального штаба Красной армии, где указано[142], что в ходе обучения советских войск перед Курской битвой одной из обязательных тактических тем было ведение боя в окружении. Соответственно весной 1944 года советские войска уже уверенно действовали даже в условиях появления сотен танков противника в тылу и потери своих коммуникаций[143].

Таким образом, решающим фактором, повлиявшим на стойкость солдат и офицеров Красной армии в бою, стало применение жестоких репрессивных мер как непосредственно против самих бойцов, так и против членов семей военнослужащих, дезертировавших или сдавшихся в плен врагу. В соответствии с упоминавшимся выше приказом № 270 члены семей таких военнослужащих могли быть осуждены за связь с «изменниками Родины», подвергнуты принудительному выселению, ссылке в отдаленные районы, лишены продовольственного пайка. Именно прямая и реальная угроза карательных мер в отношении себя лично или своих близких родственников вынуждала солдат и офицеров стойко сражаться на фронте, а не какой-то «патриотический дух», разговоры о котором фактически маскируют репрессивную внутреннюю политику советского военно-политического руководства во время войны.

Вместе с тем ценой за это стали жизни и судьбы более 994 тысяч советских военнослужащих, осужденных в период 1941–1945 годов (в том числе за дезертирство – более 376 тысяч), из которых около 423 тысяч были направлены на фронт в штрафные подразделения (среднемесячная убыль личного состава здесь достигала 52 % от численности подразделения), около 437 тысяч отбывали наказание в местах заключения, а 135 тысяч – расстреляны[144]. Почти миллион солдат и офицеров понадобилось наказать, чтобы сделать Красную армию более или менее боеспособной, а сколько родных и близких этих людей были репрессированы в тылу, так и остается до настоящего времени точно неизвестным.

Как отмечает Фридрих Меллентин[145], коммунистическим органам удалось создать в русской армии то, чего ей недоставало в Первую мировую войну, – железную дисциплину. Подобная, не знающая жалости военная дисциплина, которую не выдержала бы ни одна другая армия, превратила неорганизованную толпу в необычайно мощное орудие войны; она явилась решающим фактором в достижении огромных политических и военных успехов Сталина.

Действительно, для сравнения, германское командование с самого начала Второй мировой войны также использовало и даже расширяло практику репрессий в отношении своих военнослужащих, чтобы укрепить дисциплину и повысить боеспособность армии, однако в испытательных частях и испытательных батальонах немецкого вермахта (аналоги советских штрафных подразделений) служило, по разным оценкам, всего от 82 до 110 тысяч человек, к смертной казни было осуждено менее 66 тысяч военнослужащих (безвозвратные небоевые потери германских вооруженных сил в ходе Второй мировой войны составляют 191 тысячу человек, из которых 125 тысяч умерло от заболеваний, а остальные погибли в результате несчастных случаев, покончили жизнь самоубийством или были казнены по приговорам военных судов[146]; при этом, по материалам журнала «Шпигель» от 29 июня 2007 года, за время войны немецкими военными судами было приговорено к смертной казни за измену и дезертирство около 30 тысяч солдат и офицеров вермахта), число отправленных в концентрационные лагеря из вермахта в период с 1938 по 1944 год насчитывало около 1 тысячи военнослужащих, а количество отбывающих наказание в полевых штрафных лагерях вермахта к 1 октября 1943 года достигло около 27 тысяч человек[147]. Следовательно, максимальное число осужденных немецких солдат и офицеров не превышало 200 тысяч человек, что в абсолютном выражении почти в 5 раз меньше, чем в Красной армии. Принимая во внимание, что в Германии за годы войны в вооруженных силах состояло около 21,1 миллиона человек, а в СССР – 34,5 миллиона человек (с учетом уже служивших до начала войны)[148], число осужденных немецких солдат и офицеров составляет около 1 % от общего количества мобилизованных, а советских – 3 %.

С другой стороны, нельзя также не учитывать, что кадровое советское офицерство – эта, по мнению историка и журналиста Ю. Мухина[149], в большинстве своем паразитическая прослойка общества, пригодная только для достижения карьеристских целей в условиях мирной службы и парадов, постепенно заменялась офицерами «по призванию», выходцами из различных социальных слоев, разных профессий, гораздо более подходящих для командования и прошедших естественный отбор в боевых условиях (например, маршал Баграмян указывает[150], что среди офицеров одной из лучших дивизий 11-й гвардейской армии Западного фронта своими выдающимися качествами отличался командир полка Николай Харченко, до войны работавший зоотехником). Новое офицерство, которое с 1943 года составляло на фронте большинство среди младшего и среднего начальствующего состава Красной армии, обеспечило лучшее качество командования и более высокий уровень доверия со стороны солдат, в то время как немногие остававшиеся кадровые офицеры оседали на высших командных должностях, в крупных штабах или тыловых органах управления[151]. Причем эти так называемые «кадровые» советские офицеры не имели даже преимущества в специальном военном образовании. Например, в 5-й гвардейской танковой армии, соединения которой оказали серьезное влияние на ход и результаты Курской битвы, в оперативном отделе штаба армии только его начальник имел высшее образование, а среди двадцати командиров танковых, механизированных и мотострелковых бригад всего трое закончили военные академии, в то время как большинство остальных получили подготовку на различных краткосрочных курсах усовершенствования командно-начальствующего состава[152].

Учитывая все изложенное, это означало, что основное влияние на исход борьбы на советско-германском фронте в конце 1942 года стали оказывать исключительно военные факторы. Однако в военном аспекте вслед за стратегией блицкрига перестала оправдывать себя и оперативно-тактическая схема блицкрига – глубокие прорывы с выходом на коммуникации противника подвижных танковых и механизированных соединений, успешно осуществлявшиеся благодаря тесному взаимодействию на поле боя моторизованных и механизированных артиллерийских и пехотных частей, танков и авиации. Немецкая армия за первые полтора года войны на Восточном фронте показала все оригинальные оперативные и тактические схемы и решения, нарабатывавшиеся германцами в течение столетий и в полной мере реализованные благодаря техническим инновациям и высокой боевой выучке вермахта. После этого планы и действия немецких военачальников перестали быть неожиданными для советского военного руководства и фронтового командования (в мемуарной литературе советских «полководцев-победителей» было принято снисходительно упоминать о шаблонном мышлении немецкого генералитета), а разработать что-либо принципиально новое в области оперативного искусства германский Генеральный штаб не сумел, да и вряд ли это было возможно. Соответственно органы управления Красной армии перестали допускать те ошибки, вынуждаемые оперативными и тактическими комбинациями немцев, которые могли принести противнику крупный успех оперативного или даже стратегического характера, как это было в начале войны. Как следствие, решающее значение для хода и результатов боевых действий приобрели количественные факторы соотношения сил и средств, так что военное поражение Германии стало только вопросом времени.

Благодаря прочности тыла и жестоким мерам по укреплению трудовой и воинской дисциплины Красная армия, потерпевшая в 1941–1942 годах ряд поражений, катастрофических для любой европейской армии любой европейской страны, не развалилась окончательно, а постепенно восстановила свою боеспособность и продолжала сопротивление, накапливая боевой опыт.

Высшее военное руководство Германии осознало крах своей наступательной стратегии на Восточном фронте после битвы под Сталинградом. 1 февраля 1943 года, на совещании в ставке главного командования вермахта, Гитлер вынужден был отметить, что «…возможность окончания войны на Востоке посредством наступления более не существует»[153].

Соответственно, по мнению известного английского военного специалиста генерала Джона Фуллера (John Fuller)[154], в марте 1943 года Гитлеру уже стало ясно, что предотвратить поражение в войне можно только политическими средствами (действительно, вовремя не использовав политические средства для обеспечения успеха стратегии молниеносной войны на Восточном фронте, затем понадобилось прибегнуть к ним, чтобы попытаться избежать разгрома на этом театре военных действий. – П.Б.). Теперь руководству Германии следовало противопоставить русским их англо-американских союзников, используя, прежде всего, страх европейцев и американцев перед вторжением Красной армии и одновременно недоверие, подозрения и опасения коммунистического руководства СССР по поводу действительных намерений правящей элиты капиталистических стран. Свое мнение Фуллер обосновывает изменениями в характере немецкой пропаганды, которая летом 1943 года вместо лозунга завоевания жизненного пространства для немцев (нем. Lebensraum)[155] выдвинула лозунг защиты общеевропейского дома от азиатско-еврейского большевизма СССР и агрессии великих внеевропейских держав США и Великобритании – превращение Европы в крепость («Крепость-Европа», нем. Festung Europa)[156]. В связи с этим от немецкой армии в дальнейшем требовалось максимально затянуть военные действия, чтобы выиграть время для искусственного и естественного развития противоречий между русскими и их англо-американскими союзниками. Вермахт должен был оставить стратегию «сокрушения» (нем. Niederwerfungstrategie) и перейти к стратегии «истощения» (нем. Ermattungstrategie).

Перейдя к стратегии затягивания войны, политическое руководство Германии должно было попытаться искусственно создать или использовать естественно складывающиеся условия, которые позволили бы обострить противоречия между союзниками. Некоторые возможности для этого оказались связаны с постоянно актуальным в отношениях между русскими и европейцами так называемым «польским» вопросом.

В марте 1943 года немецкое руководство попыталось искусственным образом повлиять на общественное мнение Англии и США, широко осветив с помощью пропаганды события расстрела советскими органами государственной безопасности польских офицеров весной 1940 года в Катынском лесу под Смоленском (их останки были обнаружены немцами еще в 1942 году). 20 марта 1943 года польское правительство в эмиграции одновременно с правительством Германии обратилось в Международный комитет Красного Креста с просьбой о расследовании данного факта. В апреле 1943 года эксперты из 12 европейских стран составили протокол изучения останков более 10 тысяч польских военнослужащих, находившихся в плену в СССР с 1939 года, где подтвердили обоснованность обвинений в адрес советских правоохранительных органов (по замечанию Сталина в послании Черчиллю, это была «следственная комедия», не вызывающая доверия у честных людей)[157]. В конце апреля советское правительство разорвало все отношения с польским правительством. Однако, оказавшись перед угрозой разрыва отношений с СССР после отзыва советских послов из Великобритании и США, англо-американская политическая элита продемонстрировала свою обычную беспринципность, якобы поверив советским заявлениям о том, что все случившееся – немецкая дезинформация и фальсификация.

В конце 1943 и первой половине 1944 года основная напряженность в отношениях между премьер-министром Великобритании Уинстоном Черчиллем (Winston Churchill) и советским лидером и Верховным главнокомандующим Иосифом Сталиным оказалась связана с вопросами по поводу советско-польской границы, территориальными претензиями Польши и СССР на земли Восточной Пруссии, а также конфронтацией между польским и советским правительствами (после расследования катынских событий Сталин в посланиях Черчиллю называл польское правительство империалистическим и профашистским)[158].

Соответственно еще одна возможность конфликта между СССР и его англо-американскими союзниками сложилась естественным образом, когда советское руководство из политических соображений не только не поддержало начавшееся 1 августа 1944 года вооруженное восстание польских «партизан» в Варшаве, организованное польским правительством из Лондона, но даже отказалось предоставить промежуточные аэродромы для «челночных» полетов англо-американской авиации, пытавшейся доставить полякам предметы снабжения с аэродромов в Италии (в ответ на прямую просьбу Черчилля и Рузвельта помочь их самолетам быстро осуществлять снабжение польских «антинацистов» в Варшаве Сталин отвечал, что кучка преступников затеяла восстание ради захвата власти, поэтому советское командование решило отмежеваться от варшавской авантюры, чтобы не нести ни прямой, ни косвенной ответственности за эту акцию)[159]. Варшавское восстание было подавлено частями германской армии, а западные союзники СССР не стали обострять возникший конфликт, сделав вид, что они оставили происшедшее без внимания (в связи с этим для военно-политического руководства Германии наиболее политически и стратегически целесообразным решением было бы не бороться с восстанием, а просто блокировать Варшаву (наиболее важные коммуникации проходили через пригород на восточном берегу Вислы – Прагу, и все время продолжали оставаться под контролем полевых частей группы армий «Центр», так же как и четыре главных моста через Вислу)[160] и только демонстрировать здесь военную активность, чтобы советским войскам при дальнейшем наступлении пришлось столкнуться с воодушевленными победой значительными силами так называемой Армии крайовой, руководимой польским правительством из Лондона, что неминуемо вызвало бы серьезный конфликт между поляками и русскими и новое столкновение англо-американских и советских интересов из-за «польского» вопроса)[161].

Помимо событий в Польше, в сентябре 1944 года появились противоречия по поводу раздела сфер влияния в Юго-Восточной Европе, связанные с вступлением советских войск на территорию Греции (во Фракию, которую Великобритания относила к зоне своих интересов), поэтому на совещании 13 сентября Гитлер объявил, что приблизительно через шесть недель Балканский регион станет районом столкновения между Англией и СССР, вследствие чего ход войны коренным образом изменится в пользу Германии[162]. Однако этого не случилось, а территориальные противоречия союзникам удалось урегулировать в феврале 1945 года в ходе Крымской (Ялтинской) конференции руководителей трех держав – США, Великобритании и СССР.

Последнюю возможность раскола союзников по «антигитлеровской» коалиции как будто предоставила сама судьба, когда в апреле 1945 года скончался американский президент Франклин Рузвельт (Franklin Roosevelt) и его место занял крайне негативно относившийся к коммунистическому режиму СССР Гарри Трумэн (Harry Truman). Гитлер тщательно изучал события Семилетней войны, и теперь, на его взгляд, история вновь повторялась – приблизительно через шесть лет после начала военных действий Германии против коалиции европейских держав и России, когда неприятельские армии уже вступили на территорию Бранденбурга и Померании, вдруг умирает один из антигермански настроенных вражеских вождей. Так, в январе 1762 года скончалась императрица Елизавета I Романова, и Пруссию Фридриха II фактически спасли от военного поражения и капитуляции сначала вступивший на русский престол поклонник короля, воспитанник прусской военной школы Петр III, а затем Екатерина II, отец которой был фельдмаршалом прусской службы, а мать – тайным агентом Фридриха. В боевом приказе вермахту от 15 апреля 1945 года говорилось, что теперь, когда смерть избавила землю от величайшего военного преступника всех времен (Ф. Рузвельта. – П.Б.), этот поворотный момент в войне станет решающим[163].

Однако в отличие от Семилетней войны катастрофические последствия противоборства с русской армией не оставили Гитлеру времени, необходимого, чтобы Гарри Трумэн успел вступить в серьезный конфликт с политическим руководством СССР. Суммарные стратегические, оперативные и тактические просчеты и ошибки вермахта на Восточном фронте (в том числе и в Курской битве) ограничили время сопротивления немцев первой декадой мая 1945 года. Последняя возможность так и осталась только потенциальной. Фридрих II оказался дальновиднее Гитлера, сделав расчет не только на военную силу, но и на внедрение агентов влияния в высшие эшелоны власти потенциального противника. По мнению генерала Гейнца Гудериана, Гитлер был лишен мудрости и чувства меры своего кумира – Фридриха Великого[164].

Как впоследствии признал фельдмаршал Кейтель, имея в виду возможность достижения сепаратного соглашения с Великобританией и США, начиная с лета 1944 года Германия вела войну за выигрыш времени в ожидании тех событий, которые должны были случиться, но не случились[165].

Соответственно, кроме призрачной возможности политической конфронтации между своими противниками, военно-политическому руководству Германии оставалось еще надеяться только на так называемое «чудо-оружие». Однако конструктивного подхода, знаний, опыта или интуиции у немецких лидеров оказалось недостаточно, чтобы, во-первых, заранее предусмотреть возможность негативного развития событий на фронте; во-вторых, сделать правильный выбор среди всех предлагаемых вариантов того вида оружия, которое могло быть реально сконструировано и произведено в нужном объеме за определенное, достаточно короткое время, а при боевом применении внесло бы кардинальный перелом в ход военных действий; в-третьих, согласованно принять и добиться выполнения решений о перераспределении дефицитных ресурсов для реализации проекта с непредсказуемым результатом. Хотя вблизи судить о том, какая из соперничающих исследовательских программ в итоге окажется наиболее эффективной, в большинстве случаев не могут даже выдающиеся ученые – эксперты в своей области. Это становится ясно только по прошествии определенного времени.

Теперь очевидно, что после 1942 года коренным образом изменить обстановку на Восточном фронте в пользу вермахта могло только применение ядерного оружия, тем более что Германия располагала даже такими средствами его доставки, как тяжелые бомбардировщики типа Не-177 (серийные машины типа Не-177А разных модификаций имели нормальную бомбовую нагрузку 6 тонн, дальность полета от 1,2 до 5,8 тысячи километров, скорость свыше 500 км/час, высотность 7–15 тысяч метров)[166]. Тем не менее ведущие немецкие ученые-физики Вернер Гейзенберг, Отто Ган, Пауль Гартек, Карл Вайцзеккер, Карл Виртц, Курт Дибнер оказались разобщены на несколько групп, конкурировавших между собой за скудные ресурсы и финансирование, в условиях постоянных диверсий со стороны англо-американской разведки и бомбардировок англо-американской авиацией промышленных объектов, задействованных при создании прототипа ядерного реактора[167].

Любое промедление в реализации программы ядерных исследований, вызванное несогласованностью действий, недостатком материалов или выходом из строя оборудования, служило на благо противников Германии. Причем в самом начале работы над атомным оружием немецкими физиками была допущена грубейшая ошибка, вызвавшая подозрение в преднамеренной недобросовестности со стороны ученых. В ходе лабораторных работ по определению сечения поглощения нейтронов графитом был использован плохо очищенный образец, что обусловило ошибку при вычислении коэффициента поглощения нейтронов и дальнейший неправильный вывод о предпочтительности использования в качестве замедлителя нейтронов тяжелой воды, которую было намного сложнее производить и использовать в реакторных системах[168]. Проведение только одной серии опытов с «грязными» образцами графита заставляет заподозрить немецких физиков, часть из которых не разделяла национал-социалистической идеологии из-за собственного национального происхождения, в умышленном вредительстве (существует версия, что благодаря своему авторитету в научном мире датский ученый-физик, лауреат Нобелевской премии Нильс Бор добился от Вернера Гейзенберга (Werner Heisenberg) обещания саботировать разработку ядерного оружия, чтобы гитлеровская Германия не получила возможности победить в войне и утвердить идеи национал-социализма «от Атлантики до Урала»). В итоге испытание наиболее перспективной модели реактора В-VIII с тяжеловодным замедлителем прошло только 28 февраля 1945 года и оказалось неудачным – в связи с малым количеством загруженного в реактор урана и недостатком тяжелой воды цепной реакции ядерного деления на произошло[169] (хотя корреспондент итальянской газеты «Коррьере делла Сера» (Corriere della Sera) некий Луиджи Ромерца (Luigi Romersa) после войны утверждал, что в октябре 1944 года он был на немецком полигоне на острове Рюген в Балтийском море, где присутствовал при успешных испытаниях так называемой «грязной» ядерной бомбы (контейнер с радиоактивными изотопами был помещен в оболочку из обычного взрывчатого вещества с целью добиться с помощью взрыва образования критической массы ядерного вещества и цепной реакции деления ядер тяжелых элементов), однако бомбы такой примитивной конструкции являются исключительно «радиологическим» оружием, поскольку они не позволяют добиться ядерного взрывчатого эффекта, и, следовательно, они не могли обеспечить перелом в ходе военных действий).

2.2. Основные факторы и условия выбора оперативных методов реализации стратегии «истощения»

По мнению Эриха Манштейна[170], которое частично отражает взгляды и оценки военно-политического руководства Германии, в связи с поражениями весной 1943 года итальянских и немецких войск в Северной Африке, что сделало вероятным скорое открытие Западного фронта против Германии в Европе, учитывая проблему сил и средств, требующихся для продолжения войны, решающий характер приобрел фактор времени. Поэтому до высадки значительных англо-американских сил в каком-то из районов Западной или Южной Европы, вероятной летом 1943 года, требовалось высвободить войска с Восточного фронта, которые могли бы нанести англичанам и американцам крупное поражение. С этой целью на Восточном фронте необходимо было добиться устойчивого равновесия, истощив советские вооруженные силы крупными потерями. В перспективе, при реальном нанесении каждому из противников крупного ущерба, у Германии появилась бы вероятность использовать недоверие между союзниками по «антигитлеровской» коалиции и заключить мирное соглашение или с западными державами или с СССР.

Высказанное мнение является идеалистическим, в особенности если учесть, что Манштейну уже было известно решение премьер-министра Великобритании Уинстона Черчилля, президента США Франклина Рузвельта и объединенной группы начальников штабов союзников, принятое ими по инициативе американской стороны на конференции, проходившей с 14 по 24 января 1943 года в городе Касабланке, в соответствии с которым Великобританией и США был провозглашен принцип безоговорочной капитуляции Германии и ее союзников, отныне представляющей единственное основание вступать с этими странами в переговоры[171].

Это требование, выдвинутое по настоянию Рузвельта, породило в Германии идеологическую концепцию так называемой «тотальной войны до победы или смерти» (официально объявлена Гитлером на съезде Национал-социалистической (социалистской) рабочей партии Германии в сентябре 1943 года), что заставило немецкий народ приложить максимальные военные усилия, придало боевым действиям еще более ожесточенный характер и, по некоторым оценкам, затянуло войну по крайней мере на два года[172]. По мнению представителей английской военной и политической элиты, которое приводит английский фельдмаршал Бернард Монтгомери (Bernard Law Montgomery)[173], заявление о безоговорочной капитуляции Германии ужесточило войну, сделало неизбежной борьбу до конца, захлопнуло дверь перед возможными предложениями условий с любой стороны или переговорами, придало немцам и японцам мужество отчаяния, укрепило позиции Гитлера как «единственной надежды» Германии, способствовало успеху геббельсовской пропаганды, сделало неизбежной высадку в Нормандии со всеми вытекающими из этого потерями, дало возможность Сталину оккупировать Восточную Европу, затруднило послевоенное восстановление Германии и Японии, ничем не способствовало упрочению моральных позиций союзников по антигитлеровской коалиции.

Требование безоговорочной капитуляции наглядно продемонстрировало планы правящих кругов США по достижению мировой гегемонии путем политического и экономического поражения Германии и Японии и максимального ослабления других геополитических конкурентов: 1) Великобритании, которая в ходе длительной войны до капитуляции противников стала должником США и впоследствии вынуждена была отказаться от своей колониальной политики (разногласия между Англией и США по поводу колоний начались уже на конференции в Касабланке); 2) СССР, лидер которого Иосиф Сталин в погоне за политическим контролем над странами Европы, в условиях соревнования с западными союзниками, возложил на русских основную тяжесть людских потерь в ходе боевых действий против вермахта. Причем интересно, что инициатива президента Рузвельта по поводу безоговорочной капитуляции совпала по времени с попытками германского политического руководства установить контакты с советской стороной через посольства обеих стран в Швеции, чтобы найти пути заключения сепаратного мирного договора между Германией и СССР. Принятие советской стороной предложения США о безоговорочной капитуляции Германии перед всеми союзниками должно было заблокировать такие попытки.

Известный английский военный теоретик и историк Б. Лиддел-Гарт (Лиддел Харт, Basiel Liddel Hart) указывает, что хотя военные специалисты (в частности, фельдмаршал Ганс Клюге) предлагали Гитлеру отвести немецкие войска с невыгодных рубежей, на которых они закончили зимнюю кампанию 1942–1943 годов, на рубеж Днепра, но Гитлер полагал, что лучшим средством обороны является наступление[174]. Согласно воспоминаниям Манштейна[175], в июле Гитлер заявил, что необходимость проведения операции «Цитадель» диктуется неизбежными вредными последствиями от дальнейшего выжидания русского наступления, которое может последовать зимой или одновременно с англо-американским десантом в Европе. Потери СССР Гитлер оценивал, по информации американской прессы, в 12–14 миллионов военнообязанных и считал, что новая кровопролитная битва приведет советскую армию к вынужденному бездействию.

По поводу людских ресурсов СССР и потерь среди военнообязанного советского населения можно высказать следующее мнение, основанное на сведениях российских военных историков[176].

На основе имеющихся статистических данных, с использованием демографического метода установлено, что в конце первого полугодия 1941 года численность населения СССР составляла приблизительно 196,7 миллиона человек (для сравнения: накануне Второй мировой войны население Германии вместе с Австрией, Богемией и Моравией составляло около 80–85 миллионов человек)[177].

К началу 1943 года немецкие войска удерживали в своих руках приблизительно 2 миллиона квадратных километров советской территории, на которой до войны проживало около 88 миллионов человек. В ходе эвакуации и призыва в Красную армию из этой части СССР убыло примерно 15 миллионов человек, а не менее 73 миллионов, или 37 % всего довоенного населения, осталось в оккупации. Почти 5,3 миллиона человек из числа оставшихся в оккупации были угнаны на принудительные работы в Европу; 8,5 миллиона умерли по естественным причинам; более 7,4 миллиона оказались уничтожены в соответствии с немецким оккупационным планом под кодовым наименованием «Ост» (нем. Ost, по-видимому, большей частью погибли из-за нахождения в зоне военных действий, в результате бомбежек, артиллерийско-минометных обстрелов, неразминированных минных полей. – П.Б.). Следовательно, людские ресурсы, которыми располагали оккупированные территории после их освобождения или реоккупации советскими войсками, ограничивались приблизительно 50 миллионами человек. Учитывая, что максимальная квота мобилизационных ресурсов обычно составляет примерно 16 % общей численности населения (за годы войны в СССР было призвано 17,6 % населения, но около 0,4 % уже составляли женщины, доля которых среди личного состава Красной армии в 1943 году достигала 8 %), из этих 50 миллионов потенциально возможно было призвать в армию приблизительно 8 миллионов человек. Однако, поскольку доля военнообязанных среди мужского населения на оккупированных территориях сильно уменьшилась после призыва в Красную армию в 1941 году, вывоза трудоспособных людей в Европу и уничтожения мужчин, оказавшихся в составе различных групп сопротивления и «партизанских» отрядов, постольку реальная величина призывного контингента была значительно ниже. Вместе с тем этот контингент все равно включал миллионы мужчин, которые могли пополнить ряды Красной армии.

Так, например, весной 1943 года (в ходе подготовки к обороне Курского выступа) общая потребность войск Воронежского фронта в личном составе была только на 31 % удовлетворена за счет маршевых пополнений, тогда как 27 % пополнения составили лица, мобилизованные на освобожденной территории[178]. Маршал Советского Союза Константин Рокоссовский в своих мемуарах указывает, что осенью 1943 года после значительных потерь части поредели и значительный приток людей давал призыв в армию граждан на освобожденной от немцев (реоккупированной. – П.Б.) территории Украины (только в 13-ю армию Центрального фронта, которым командовал Рокоссовский, было направлено 30 тысяч украинских «призывников»)[179]. По воспоминаниям другого участника войны[180], в ноябре 1943 года, после освобождения Киевского района, офицеры советских частей получили приказ приступить к мобилизации военнообязанного контингента из числа местных жителей, «отсиживавшихся» по домам с лета 1941 года, которых призывали в своей одежде и с лопатами (по словам командующего 13-й армией Центрального фронта генерала Николая Пухова[181], отличить новобранцев можно было по крестьянским зипунам, в которых они участвовали в первых боях), причем в одном пехотном полку ими за два дня было укомплектовано два батальона. Именно таким образом 38-я армия 1-го Украинского фронта в период с 1 по 15 декабря 1943 года получила пополнение из числа мобилизованного местного населения общим количеством около 18 тысяч человек в возрасте от 18 до 45 лет[182]. По информации П. Кареля[183], за три недели в августе– сентябре 1943 года в войска советского Южного фронта было мобилизовано около 80 тысяч человек, проживавших на территории только что «освобожденных» районов на северном побережье Азовского моря. Соответственно только из числившихся пропавшими без вести на бывшей оккупированной территории в Красную армию было вторично призвано почти 940 тысяч человек[184].

Аналогичная ситуация складывалась при отступлении германских войск и в сфере использования материальных ресурсов оккупированных территорий. Так, при отступлении немецкие войска не успевали вывезти или уничтожить местные продовольственные запасы, поэтому осенью 1943 года Государственный Комитет Обороны снял с централизованного снабжения продовольствием и фуражом группу южных фронтов, войска которых заняли Левобережную Украину и изъяли у местного населения для передачи в государственные запасы свыше 384 тысяч тонн зерна (в том числе из-за этого изменилась и структура потребления централизованно доставляемых советским войскам материальных средств в сравнении с русской царской армией в период Первой мировой войны – доля потребляемого продовольствия и фуража снизилась с 63,5 % до 19,4 % общего количества перевозимых грузов, что позволило увеличить поставки боеприпасов с 3,6 % до 29,2 %, хотя в общий объем перевозок дополнительно вошло горючее – 28 %)[185]. В итоге, если общий расход продовольствия и фуража на довольствие Красной армии за годы войны составил около 40 миллионов тонн, то свыше 20 миллионов тонн из этого объема поступило за счет местных ресурсов[186].

Как видно, немецким войскам необходимо было либо удерживать захваченные земли, либо организовать депортацию и/или массовую ликвидацию всех находящихся там мужчин призывных возрастов, а также уничтожение местных запасов сырья и продовольствия, что было невозможно по причине отсутствия сил и средств, требующихся для установления жесткого контроля за населением, его вывоза и реализации масштабных мероприятий по уничтожению людей и ресурсов.

В связи с изложенным, учитывая практику насильственного призыва в Красную армию мужской части населения, проживающего на занятой советскими войсками территории, что во многих случаях не находило никакого отражения в учетных документах воинских частей и подразделений (тем более если вновь призванные погибали в первых же боях), до настоящего времени так и остается неразрешенной проблема оценки истинного размера безвозвратных и общих потерь советской стороны. К 1 июля 1943 года в действующей армии СССР было около 6,6 миллиона военнослужащих, которые составляли 65–70 % общей численности вооруженных сил. За время военных действий в 1941–1942 годах, а также первом полугодии 1943 года безвозвратные потери личного состава советских вооруженных сил (убитые, умершие от ран при эвакуации и в медицинских учреждениях, умершие от болезней, погибшие в результате происшествий, пропавшие без вести и попавшие в плен) составили более 7,3 миллиона солдат и офицеров.

Санитарные потери (раненые, контуженые, обожженные, обмороженные, заболевшие) достигли почти 7,4 миллиона. Военно-медицинская статистика показывает, что за всю войну 20,8 % из числа находившихся на излечении военнослужащих были признаны негодными и уволены со службы (по другим данным[187], за время войны было возвращено в строй 72,3 % раненых и 90,6 % заболевших военнослужащих). Соответственно из 7,4 миллиона санитарных потерь не вернулись в строй приблизительно 1,5 миллиона человек. Кроме того, значительное число военнослужащих к началу Курской битвы пока еще находилось на излечении в различных медицинских учреждениях, хотя впоследствии они вновь пополнили вооруженные силы. В первом полугодии 1943 года было госпитализировано 1,4 миллиона раненых, контуженых, обожженных, обмороженных и 467 тысяч больных солдат и офицеров, не учитывая тех, кто уже находился на лечении. Отсюда следует вывод, что безвозвратные потери Красной армии к 1 июля 1943 года составляли около 9 миллионов, а всего из строя безвозвратно или временно выбыло до 11 миллионов военнослужащих.

В целом, учитывая число оставшихся в оккупации (73 миллиона), находящихся на военной службе (около 11,5 миллиона), безвозвратные потери (около 9 миллионов), а также естественную убыль мирного населения (11,9 миллиона умерших за все время войны), человеческий ресурс, остававшийся в распоряжении советского руководства, составлял не менее 90–95 миллионов человек. Это еще открывало широкие возможности для пополнения армии, несмотря на уменьшение доли мужчин призывного возраста (всего за войну было мобилизовано почти 29,6 миллиона, включая 957 тысяч человек, осужденных за различные преступления[188], а к 1 июля 1945 года в вооруженных силах оставалось 11,4 миллиона военнослужащих). Поэтому начиная с 1942 года военно-политическому руководству СССР удавалось обеспечить стабильный состав действующей армии на уровне около 5,5–6 миллионов человек, в то время как численность германской действующей армии и войск ее союзников за время войны на Восточном фронте уменьшилась с 6 до 3 миллионов военнослужащих (см. таблицу 1.2.6, рис. 1.2.1).

Таблица 6

Динамика численности личного состава и вооружений противоборствующих сторон в ходе боевых действий на Восточном фронте (1941–1945 гг.)[189]

Примечание:

* показатель вооруженности (ПВ) принят равным отношению общей численности (тыс. чел.) личного состава действующей армии к общему количеству (тыс. ед.) основных видов состоящей на ее вооружении боевой техники (ПВ = ЛС / ОМ; ЛС / ТС; ЛС / С).

Таким образом, те цифры, которыми располагал Гитлер по поводу людских потерь СССР, оказываются близки к истине. Однако величина советских вооруженных сил была такова, что, даже не принимая в расчет возможности их дальнейшего пополнения (оставленные Гитлером без внимания), для достижения временного равенства сил на Восточном фронте немецкая армия должна была в короткие сроки уничтожить, взять в плен, сделать инвалидами по ранению несколько миллионов солдат и офицеров противника. В районе Курска как раз и была сосредоточена почти двухмиллионная группировка советских войск. Вместе с тем их колоссальное, по сравнению с вермахтом, насыщение боевой техникой – прежде всего, самолетами, танками и САУ (во время боевых действий в 1941 году в советские войска поступило 5,6 тысячи танков и САУ; в 1942 году – 28,0 тысячи; в 1943 году – 27,3 тысячи; в 1944 году – 34,7 тысячи; в 1945 году – 13,5 тысячи, а также боевыми самолетами – в 1941 году в советские войска поступило 9,9 тысячи боевых самолетов; в 1942 году – 22,0 тысячи; в 1943 году – 33,1 тысячи; в 1944 году – 35,6 тысячи; в 1945 году – 15,0 тысячи)[190] – вряд ли позволяло легко решить такую задачу.

Общие данные, касающиеся наличия боевой техники в действующей армии СССР и Германии вместе с ее союзниками, показывают, что вооруженность советской стороны (число военнослужащих, приходящихся на единицу того или иного вида боевой техники) основными видами тяжелого оружия была лучше, чем у противника, практически все время войны, кроме короткого периода в конце 1941 – начале 1942 года (см. таблицу 6). Причем начиная приблизительно со второй половины 1944 года отставание Германии и ее союзников по вооруженности стало резко увеличиваться (по вооруженности самолетами разрыв начал заметно возрастать уже с начала 1943 года), поскольку оснащенность советских войск прогрессивно возрастала.

Следует заметить, что приведенные сведения почерпнуты в основном из советских источников, поэтому данные о величине сил и средств Германии и ее союзников на Восточном фронте несколько преувеличены, как это уже было показано выше относительно количества бронетехники в июне 1943 года. По другой информации, оснащенность противоборствующих сторон танками и САУ на разных этапах войны выглядела иным образом (см. таблицу 7).

Таблица 7

Количество единиц бронетехники на Восточном фронте в 1941–1945 гг.[191]

С другой стороны, эти новые данные обнаруживают еще больший разрыв в оснащенности бронетанковой техникой германских и советских войск, чем предыдущие, что, по-видимому, так же верно для артиллерии и авиации и, соответственно, аналогичным образом отражается на всех показателях вооруженности сторон.

Как следствие, насыщение советских войск боевой техникой привело к тому, что потери личного состава Красной армии каждый год уменьшались (28,9 % (от общих потерь) – в 1942 году, 20,6 % – в 1943 году, 15,6 % – в 1944 году), в то время как потери бронетехники и самолетов в целом возрастали (по танкам и САУ – 15,6 % в 1942 году, 24,4 % – в 1943 году, 24,6 % – в 1944 году; по боевым самолетам – 18,1 % в 1942 году, 26,0 % – в 1943 году, 22,5 % – в 1944 году)[192]. Германская армия уничтожала все больше вражеской боевой техники, но благодаря возрастающему превосходству по вооруженности русские теряли все меньше людей и причиняли все больший ущерб противнику – безвозвратные потери немецких сухопутных войск, из которых основная часть приходится на Восточный фронт, постоянно увеличивались, достигнув максимума за пятый год войны (1943–1944 годы – около 43 % от общего количества безвозвратных потерь, зафиксированных в период до 30 ноября 1944 года)[193].

Таким образом, немцам требовалось побеждать технически и численно превосходящего их противника, причем удерживая за собой оккупированные территории, чтобы продолжать эксплуатацию захваченных здесь природных источников сырья и материалов и не дать врагу в полной мере воспользоваться его людскими ресурсами.

Мнение Манштейна и цитируемые им высказывания Гитлера показывают, что во второй половине 1943 года немецкое военно-политическое руководство в целом осознало необходимость перейти на Восточном фронте от стратегии «сокрушения» к стратегии «истощения». Обычно такая стратегия предполагает преднамеренную передачу инициативы в руки противника и последующее адекватное реагирование на его действия, что возможно только при наличии запаса времени. У Германии, как отметил Манштейн, времени не было, поэтому бездеятельно ожидать наступления советской армии вплоть до открытия второго фронта в Европе немецкое военное руководство не могло. Вообще, немецкое командование, по-видимому, сомневалось, что противник решится в ближайшее время предпринять широкомасштабные наступательные действия, поскольку русским было выгодно затягивать время, накапливая преимущество и ожидая действий своих союзников, которые неминуемо должны были ослабить силы вермахта на Восточном фронте[194].

Начальник штаба группы армий «Юг» генерал Теодор Буссе (Theodor Busse) отмечает[195], что, по мнению Генерального штаба сухопутных войск, к весне 1943 года советская военная мощь была ослаблена зимним наступлением и немецким контрударом под Харьковом, поэтому Красная армия, по-видимому, не готова начать новое наступление до конца июня. Вместе с тем в апреле еще невозможно было предсказать действительные намерения советского командования.

Соответственно, по замыслу фельдмаршала Манштейна[196], истощения русских следовало добиваться путем проведения собственных наступательных либо контрнаступательных операций, в ходе которых предварительными маневрами спровоцировать противника на действия, желательные немецкой стороне. Следуя этому замыслу, Манштейн предложил оставить территорию Донецкого угольного бассейна (далее – Донбасс), а затем отрезать занявшие его советские войска ударом с севера, но Гитлер отклонил данный план, поскольку, не говоря о риске безвозвратно потерять территории с большим населением и важнейшими ресурсами, даже временная утрата Донбасса означала гибель созданной здесь немцами промышленной инфраструктуры по добыче стратегических ископаемых – каменного угля разных видов и марганца[197].

П. Карель, следуя за доводами Манштейна, делает вывод, что немецкие вооруженные силы, опираясь на пока еще не до конца израсходованные людские резервы на фронте и в промышленности, а также имеющийся военный потенциал, должны были отказаться от обороны захваченных территорий и, проводя мобильные контрнаступательные операции, причинить советским войскам такие потери в живой силе и технике, которые бы вынудили политическое руководство СССР пойти на мирные переговоры. Однако Гитлер воспротивился этому, решив нанести крупное поражение русским, от которого они уже не смогли бы оправиться, в результате широкомасштабной операции на окружение советских войск в районе Курска.

По мнению генерала Мюллер-Гиллебранда[198], в сложившейся обстановке Гитлер осознал бесперспективность и невозможность крупных операций с далекоидущими целями и теперь надеялся истощить уже сильно ослабленные советские войска целым рядом частных наступательных операций, благодаря которым противник окажется не в состоянии предпринять широкое наступление и инициатива останется в руках немцев.

Однако, как указывал начальник Генерального штаба сухопутных войск (с 24 сентября 1942 года) генерал Курт Цейтцлер (Цейцлер, Kurt Zeitzler), эта идея являлась правильной только при полной уверенности в успехе таких частных наступательных операций, а также в том, что потери наступающей стороны будут меньше, чем обороняющейся, иначе немецкие силы оказались бы истощены скорее, чем силы противника. Вместо наступательных акций Цейтцлер предлагал так называемую «эластичную» оборону с постепенным отводом войск на заранее подготовленные позиции и «перемалыванием» наступающего врага.

Гейнц Гудериан в своих поздних оценках войны с Россией констатирует[199], что в тех условиях, в которых оказалась германская армия весной 1943 года, никакого крупного наступления против русских войск предпринимать не следовало. Требовалось оперативно реагировать на действия противника и предпринимать частные операции в целях улучшения занимаемых позиций и высвобождения резервов. В феврале 1943 года Гудериан был назначен на должность генерал-инспектора бронетанковых войск Германии с широким кругом полномочий, необходимых для обновления этого рода войск из-за все возрастающего количественного превосходства русских бронетанковых сил. В связи с этим 9 марта 1943 года Гудериан выступил с докладом в ставке Гитлера в Виннице, обосновывая необходимость новых штатов танковых дивизий, которые должны быть введены с целью экономии личного состава и материальной части при одновременном повышении боеспособности соединений путем обеспечения их более совершенным вооружением и применения более целеустремленной тактики. Для этого, по мнению Гудериана, следовало снять с Восточного фронта и отправить на реорганизацию и доукомплектование в тыл большую часть танковых дивизий, заменив их частями самоходных противотанковых орудий в пехотных дивизиях и резерве главного командования, необходимых для отражения русского наступления. В то же время модернизированные и усиленные танковые дивизии потребуются для крупного наступления в 1944 году. В качестве главной задачи на 1943 год Гудериан указал создание некоторого количества полностью боеспособных бронетанковых соединений, необходимых для наступления с ограниченными целями. Здесь же Гудериан заметил, что новые танки Pz Kpfw V (нем. PanzerKampfwagen-V Panther, далее – «Пантера») и Pz Kpfw VI (PanzerKampfwagen-VI Tiger, далее – «Тигр») нецелесообразно использовать на фронтах до июля – августа.

Вместе с тем предлагаемое Гудерианом гипотетическое «крупное» наступление в 1944 году в действительности зависело от возможности выдержать вполне реальное советское наступление в 1943 году, что было проблематичным в силу нехватки сил и средств, особенно при условии скорого начала войны на два фронта.

Соответственно далее в своих воспоминаниях Гудериан указывает[200], что в действительности танковые части с фронта на пополнение не отводились, а соединения самоходных орудий в пехотных дивизиях так и не были созданы. Однако, согласно положениям его доклада, в конце марта была начата реорганизация моторизованных частей танковых дивизий, а крупные соединения новых танков действительно вступили в бой только в июле в ходе наступательной операции с ограниченными целями «Цитадель».

По мнению Б. Лиддел-Гарта[201], в 1943 году неблагоприятное соотношение сил для немцев привело к полной безнадежности проведения ими как наступательной стратегии, так и организации жесткой обороны – по причине недостаточной плотности войск. Единственным альтернативным вариантом оставалась подвижная оборона, связанная с преднамеренным оставлением территории и последующими маневренными контрударами с целью ослабить наступающего противника.

По свидетельству генерала Буссе[202], контрудар под Харьковом представлял собой первый шаг в том направлении, чтобы полностью перехватить инициативу на Восточном фронте. Удержание инициативы в кампании против Советского Союза в 1943 году стало решающим, поскольку было ясно, что это последний год, когда Германия может вести боевые действия без угрозы открытия нового фронта на Западе. Все, включая Гитлера, Генеральный штаб, командующих группами армий и армиями, полностью соглашались в этом, хотя, естественно, различались мнения относительно решения данной проблемы. Альтернативы были следующие:

1. Ведение оборонительно-наступательных действий, что означало предоставить советским войскам возможность наступать первыми, а затем перейти в контрнаступление. Такое решение предлагали начальник Генерального штаба сухопутных войск генерал Курт Цейтцлер, начальник Оперативного управления Генерального штаба сухопутных войск генерал Адольф Хойзингер, командующие группами армий «Центр» и «Юг» фельдмаршалы Ганс Клюге и Эрих Манштейн. Эти военачальники подчеркивали, что дело состоит не в том, чтобы удерживать территорию, а в том, чтобы разбить Красную армию, придерживаясь оборонительно-наступательной тактики. Они полагали, что, вероятнее всего, учитывая существующее соотношение сил между воюющими сторонами, к успеху приведут именно такие действия. После периода гибкой обороны, как только советские войска безвозвратно втянутся в наступление, контрудар застигнет их во время движения. Благодаря лучшему качеству немецкого командования и солдат (что нашло новое подтверждение в сражении под Харьковом) подобные действия скорее позволят нейтрализовать советское численное превосходство, в то время как удержание слишком протяженного фронта при одновременном наступлении с целью прорыва полосы вражеских укреплений и выхода армий на оперативный простор малоперспективно.

2. Нанести упреждающий удар, чтобы прекратить советские приготовления к наступлению на начальной стадии, в результате чего Красная армия не сможет начать общее наступление в 1943 году.

По мнению Буссе, Гитлер отказался от первого предложения и сделал выбор в пользу второго решения, поскольку полностью отвергал идею о какой-либо произвольной потере территории, опасаясь того, что оборонительно-наступательные действия начнутся с преднамеренного оставления территории, а это приведет к началу отступления на всем фронте, остановить которое больше не удастся. Помимо этого, Гитлер утверждал, что у него нет времени, чтобы дожидаться, когда Сталин позволит ему начать наступление, особенно в свете надвигающегося вторжения на Западе. Отсюда было принято решение ударить первыми.

Как видно, по вопросу дальнейшего ведения войны на Восточном фронте господствующей в кругах немецкого генералитета и военных специалистов оказалась идея о стратегии «истощения», целью проведения которой была долговременная стабилизация фронта и формирование резервов для сопротивления англо-американскому вторжению. В рамках этой стратегии требовалось решить задачу по нанесению советской армии таких потерь в живой силе и технике, которые парализовали бы дальнейшую активность русских. Однако по поводу способов решения этой задачи выявилось некоторое расхождение во мнениях. В военной среде Германии происходил активный поиск новых оперативных и оперативно-тактических схем, комбинаций и решений. Одни специалисты выступали за мобильные операции, инициатива ведения которых должна была оставаться за германским командованием благодаря более высокой маневренности немецких войск[203]. Другие предлагали «эластичную» оборону. Некоторые считали, что целесообразно проводить частные наступательные операции.

С точки зрения Маршала Советского Союза Георгия Жукова[204], при подготовке и проведении операции «Цитадель» у командования немецких войск отсутствовала правильная и глубокая оценка обстановки, а также не было единства по поводу планов и способов предстоящих действий.

Анализ предлагаемых способов ведения боевых действий на Восточном фронте показывает, во-первых, что неизбежно сопряженные с маневренной или «эластичной» обороной уступки территории приводили, как это уже было отмечено, к усилению советской армии людскими резервами, а также возвращению врагу источников сырья и ресурсов, жизненно необходимых промышленности и хозяйству Германии. К 1943 году немецкое военно-политическое руководство уже осознало данный факт, поэтому в марте, при отступлении 4-й и 9-й армий группы «Центр» от Ржева и Вязьмы по плану операции «Бег буйвола» (нем. Buffelbewegung), вместе с войсками с уступаемой противнику территории эвакуировалось местное население[205].

В ходе Курской битвы, при отступлении групп армий «Центр» и «Юг» в июле – августе 1943 года, германские войска, кроме угона скота и сбора материальных ценностей, забирали с собой всех мужчин старше 14 лет[206]. Соответственно, по данным штаба 9-й армии группы «Центр», при отступлении 2-й и 9-й армий с Орловского плацдарма германскими войсками было угнано 180 тысяч человек местного населения и около 30 тысяч голов крупного рогатого скота[207].

В сентябре 1943 года в секторе группы армий «Юг» вместе с отступающими германскими войсками было эвакуировано около 200 тысяч мужчин призывного возраста, столько же голов крупного рогатого скота, 153 тысячи лошадей, 270 тысяч овец[208].

При отходе 17-й армии группы «А» с Кубанского плацдарма осенью 1943 года всего было эвакуировано около 300 тысяч человек (включая германские войска), причем командующий группой фельдмаршал Эвальд Клейст отдал специальный приказ об очищении оставляемой территории, который включал мероприятия как по уничтожению экономической и социальной инфраструктуры, так и по добровольно-принудительной эвакуации всего трудоспособного и пригодного к воинской службе населения[209]. В дальнейшем, в связи с обострением обстановки на фронте, проводить организованное очищение территории немецким войскам становилось все труднее, поэтому командование групп армий старалось заранее эвакуировать население из зоны своей ответственности (что также облегчало борьбу с «партизанами» и диверсантами врага). Однако высокий темп наступления, характерный для операций Красной армии начиная с 1944 года, зачастую препятствовал проведению таких мероприятий.

Во-вторых, важнейшими условиями успешной реализации основных форм маневра (отход, обход, охват) являются мобильность и подвижность. Требование мобильности относится к управлению, техническому оснащению и системе снабжения войск[210]. Следовательно, достижение высокой мобильности войсковых частей, соединений и объединений лежит в сфере управления и организации, поэтому зависит от многих факторов, среди которых качество нормативно-инструктивной основы боевой деятельности, виды и формы организационно-штатных структур, уровень информационно-аналитического обеспечения и планирования, возможности использования технических средств, налаженность взаимодействия, система учета и контроля. В числе этих факторов есть и такие, которые не имеют точных количественных критериев оценки, например степень реализации военных способностей и боевого опыта в действиях командного и личного состава, что в принципе затрудняет сравнение немецкой и советской сторон по уровню их мобильности. С другой стороны, подвижность немецких и советских войск прямо зависела от их транспортных возможностей, то есть скорости и объемов перевозок войск и грузов при помощи водного, авиационного, железнодорожного, автомобильного, гужевого и трубопроводного транспорта.

Трубопроводным транспортом большой пропускной способности, использовавшимся в основном для промежуточной и конечной доставки нефтепродуктов к месту их переработки, располагали как Германия и ее союзники, так и СССР (например, развитая система нефтепроводов Румынии на участке Плоешти – Рени протяженностью около 225 километров или советский нефтепровод Сахалин – Комсомольск-на-Амуре, построенный уже во время войны для включения дальневосточных нефтепромыслов в топливный баланс страны). Однако только советской стороне удавалось создавать линии трубопроводного транспорта для решения стратегических и оперативных военных задач. Так, в течение 43 дней, с 5 мая по 16 июня 1942 года, был введен в эксплуатацию Ладожский трубопровод (27 из 35 километров длины трубопровода проходили по дну Ладожского озера), благодаря которому для снабжения блокированного Ленинграда до марта 1943 года было подано 40 тысяч тонн горючего (по 300–400 тонн ежедневно)[211]. В первом квартале 1943 года был проложен трубопровод через реку Дон в районе Ростова, позволивший перекачивать на правый берег Дона до 700 тонн горючего в сутки для обеспечения оперативных действий войск Южного и Юго-Западного фронтов, а в начале февраля 1944 года на 3-м Украинском фронте до восстановления моста через Днепр построили трубопровод длиной около 3 километров, по которому горючее подавалось на правый берег и затем направлялось в войска[212]. В связи с этим можно отметить, что перед войной в Красной армии даже началось создание специальных трубопроводных войсковых частей, предназначенных для прокладки магистральных трубопроводов с целью подачи войскам горючего, но война задержала осуществление этого проекта[213]. Напротив, германская сторона не построила ни одного нефтепровода стратегического или оперативного назначения, даже нефтепродукты из Румынии основную часть пути доставлялись водным транспортом по реке Дунай от Вены и Регенсбурга[214].

Напротив, водный (речной и морской) транспорт активно использовался обеими противоборствующими сторонами не только для доставки сырья и грузов, но еще и для снабженческих и оперативных войсковых перевозок, десантных операций, защиты и форсирования водных рубежей. Так, согласно имеющимся данным[215], советским водным транспортом за время войны было перевезено более 4,7 миллиона человек, 205 тысяч лошадей, 10,8 тысячи орудий, свыше 5,2 тысячи танков, около 59 тысяч автомашин и тракторов, а также 21,5 миллиона тонн различных грузов. Только тремя советскими военными флотилиями – Волжской, Дунайской, Ладожской (без учета еще семи военных флотилий и трех флотов, действовавших в зоне боевых действий на Восточном фронте) – в ходе отдельных боевых операций было транспортировано свыше 1 миллиона 332 тысяч военнослужащих и 1 миллион человек гражданского населения, около 1,5 тысячи танков и САУ, 7 тысяч орудий и минометов, более 1 миллиона тонн различных грузов[216]. Кораблями Черноморского флота в 1942 году было перевезено 175 тысяч военнослужащих и 11,4 тысячи лошадей[217].

В свою очередь, германская сторона производила водным путем войсковые перевозки аналогичного масштаба. Например, за 1942 год германский морской транспорт на Балтийском море перевез свыше 405 тысяч военнослужащих, 15,4 тысячи лошадей, 12,9 тысячи грузовых автомашин, около 378 тысяч тонн военных грузов; в сентябре – октябре 1943 года с Таманского полуострова было эвакуировано около 280 тысяч человек, свыше 21 тысячи автомашин, 1815 орудий, около 75 тысячи лошадей и почти 100 тысяч тонн грузов[218]; из Курляндии за время с 24 сентября по 25 ноября 1944 года было вывезено около 150 тысяч военнослужащих, 11,6 тысячи лошадей, 6,4 тысячи грузовых автомашин, 290 орудий; 18 марта 1945 года гроссадмирал Карл Дёниц (Karl Doenitz) докладывал Гитлеру, что морской транспорт в акватории Балтийского моря может за 9 суток перевезти свыше 23 тысяч человек, 4,5 тысячи лошадей, 3,6 тысячи грузовых автомашин. В целом приведенные сведения не исключают наличия у обеих сторон сопоставимых по грузоподъемности средств водного транспорта, хотя сравнительный анализ по данному виду транспорта затруднителен в связи с отсутствием точных данных, касающихся количества и тоннажа плавательных средств, которыми располагали противники на Восточном фронте[219].

Военно-транспортная авиация Германии к началу войны насчитывала 550 самолетов типа Ju-52 и Ju-90 (Junkers-52, -90, по фамилии конструктора Гуго Юнкерса (Hugo Junkers) и названию его самолетостроительной фирмы Junkers-Flugzeugwerke AG. – П.Б.), включая около 340 машин в школах пилотов двухмоторных самолетов, а за период с сентября 1939 по май 1945 года было произведено еще 3079 транспортных самолетов разных типов[220]. Следовательно, общее количество военных самолетов, специально предназначенных для транспортных целей, составило около 3630. В целом до 1944 года производство летательных аппаратов данного назначения в Германии увеличивалось, однако возможности немецкой военно-транспортной авиации оказались серьезно ослаблены в результате попытки организовать воздушное снабжение группировки, окруженной под Сталинградом. По немецким данным[221], с 24 ноября 1942 года по 31 января 1943 года германская авиация потеряла около 490 самолетов разных типов (включая самолеты-истребители), обеспечивавших транспортные перевозки людей и грузов в интересах сталинградской группировки, а потери летного состава за время воздушного снабжения Сталинграда составили около тысячи человек. По советским данным[222], в ходе воздушной блокады сталинградской группировки было уничтожено 1160 боевых и транспортных самолетов противника, треть из которых на аэродромах. О тяжести потерь косвенно свидетельствует мнение германского историка К. Беккера (Cajus Bekker, участник Второй мировой войны, настоящее имя Генрих Берендонк (Heinrich Berendonk). – П.Б.), что такой сокрушительный удар негативно повлиял на состояние немецкой авиации вплоть до конца войны[223]. Части для экстренных воздушных перевозок стали формироваться из машин и экипажей учебных подразделений подготовки экипажей бомбардировочной авиации, а также авиации специального назначения – связи и санитарных транспортировок[224]. В январе – феврале 1944 года для снабжения своей окруженной корсунь-шевченковской (черкасской) группировки германское командование смогло задействовать 832 самолета типа Ju-52 и 478 самолетов He-111 (Heinkel-111, по фамилии конструктора Эрнста Хейнкеля и названию самолетостроительной фирмы Ernst Heinkel Flugzeugwerke. – П.Б.), из которых в ходе боев было безвозвратно потеряно 45 машин[225].

С другой стороны, к 22 июня 1941 года на вооружении Красной армии, помимо боевых, состояло 12,1 тысячи учебных, транспортных и других самолетов, и в дальнейшем за войну поступило еще 22,9 тысячи таких самолетов – всего около 35 тысяч машин[226]. С целью расширения возможностей военно-воздушных сил, согласно постановлению правительства СССР от 23 июня 1941 года, вся гражданская авиация была передана в оперативное подчинение высшего военного командования, а из ее состава для обслуживания боевых действий сформированы особые авиационные группы, отряды и соединения Гражданского воздушного флота (личный состав которых считался призванным на действительную военную службу), решавшие в основном транспортные задачи: за время войны силами фронтовых частей Гражданского воздушного флота было перевезено около 2,3 миллиона человек и свыше 400 тысяч тонн военных грузов в интересах армии и флота[227]. Вместе с тем, по некоторым данным[228], производство собственно транспортных самолетов типа Ли-2 составило в СССР за время войны немногим более 3 тысяч машин, а также из США и Великобритании к 1 октября 1944 года было получено еще 1200 транспортных самолетов разных моделей, так что общий размер парка советской военно-транспортной авиации не превышал 4,5 тысячи самолетов (учитывая самолеты Гражданского воздушного флота, которые с началом войны стали использоваться в качестве транспортников). В конце 1943 года советская военно-транспортная авиация насчитывала 992 самолета[229].

Интенсивность использования военно-воздушного транспорта каждой из сторон была различной в разные периоды войны. Так, например, германская транспортная авиация начиная с 1942 года активно участвовала в обеспечении оборонительных боевых действий либо эвакуации войсковых группировок, окруженных или блокированных в районе Демянска и Сталинграда, на Таманском полуострове и в Крыму, в Курляндии и Пруссии (так называемые «воздушные мосты»). В частности, из района Сталинграда с начала декабря 1942 до 24 января 1943 года было эвакуировано около 42 тысяч раненых военнослужащих; с Кубанского плацдарма за февраль и начало марта 1943 года авиацией перевезено около 63 тысяч солдат и офицеров; в ходе Курской битвы транспортная авиация обеспечивала доставку маршевого пополнения из Германии и Польши для войск 9-й и 2-й танковой армий, оборонявших Орловский плацдарм, а также переброску сюда частей с других участков Восточного фронта – в середине июля таким образом каждый день перевозилось до 1 тысячи солдат и офицеров и до 100 тонн грузов; из Корсунь-Шевченковского котла с 28 января по 20 февраля 1944 года вывезено 2188 раненых и 2100 тонн военного оборудования; с территории Крыма в период с 8 апреля по 12 мая 1944 года эвакуировано 21 457 солдат и офицеров, в том числе 16 378 раненых[230]. По мнению участника войны генерала Курта Типпельскирха[231], напряжение, с которым было связано снабжение по воздуху окруженных частей на чрезвычайно обширной территории, негативно сказалось на состоянии и дальнейшем развитии германских военно-воздушных сил.

Напротив, советская транспортная авиация более широко привлекалась к обеспечению наступательных операций своих войск (за исключением снабжения блокированных городов – Севастополя и Ленинграда): за все время войны частями военно-транспортной авиации было перевезено свыше 1,5 миллиона человек и около 140 тысяч тонн воинских грузов; за время Сталинградской битвы самолеты военно-транспортной авиации перевезли почти 31 тысячу человек личного состава и 2,6 тысячи тонн грузов; за полтора месяца Курской битвы воздушным транспортом было перевезено около 63 тысяч человек и 4 тысячи тонн военных грузов; в ходе битвы за Днепр с сентября по декабрь 1943 года – около 61 тысячи человек и 10 тысяч тонн грузов[232].

Таким образом, советская сторона, по-видимому, обладала некоторым превосходством в подвижности, обеспечиваемой военно-воздушным транспортом, что было достигнуто за счет большего количества средств этого транспорта. Однако германская сторона более интенсивно использовала имеющийся парк транспортной авиации, а также задействовала для перевозок другие типы самолетов, поэтому в целом ее возможности здесь были соизмеримы с противником.

Тем не менее, несмотря на значимость водного и воздушного транспорта, главенствующую роль в обеспечении стратегической и оперативно-тактической подвижности групп армий и фронтов на Восточном фронте все-таки играли железнодорожные и автоперевозки.

Как отмечает начальник штаба Верховного командования вооруженных сил Германии фельдмаршал Вильгельм Кейтель[233], возможности железнодорожной транспортной системы, находившейся в распоряжении немцев, никогда не соответствовали потребностям вооруженных сил и военной экономики, поэтому кризис снабжения войск по железным дорогам в ходе войны против СССР, в период с декабря 1941 по март 1942 года, удалось предотвратить только с помощью чрезвычайных организационных мероприятий.

В связи с переоценкой роли автотранспорта Германия с самого начала войны испытывала дефицит подвижного состава, который на Восточном фронте усугубился проблемой разницы в ширине железнодорожной колеи между русскими и немецкими паровозами и вагонами, причем захватить значительное количество советского подвижного состава немцам не удалось[234]. Кроме этого, требовалось не только «перешить» русскую колею для использования немецкого подвижного состава, но и проложить новые железнодорожные пути в тыловых районах групп армий, чтобы повысить оперативность транспорта с помощью рокадного движения, поскольку оказывалось, например, что перебросить войска в группу армий «Север» удобнее из Франции, чем из Киева[235]. Также у немцев возникли значительные эксплуатационные трудности, в частности потребности немецкой армии на Восточном фронте требовали отправки 300 эшелонов ежесуточно, однако обеспечить такое количество было невозможно в связи с нехваткой обслуживающего персонала, угля, водяных насосов, рельс и маневровых запасных путей, ремонтных мастерских и железнодорожных депо, непригодностью немецких паровозов к работе при низких температурах[236].

Кроме того, организации железнодорожных перевозок немецких войск и грузов препятствовали действия диверсантов («партизан»), которые, по данным советской историографии[237], разрушили и повредили около 1600 железнодорожных мостов, спровоцировали аварии при движении 20 тысяч эшелонов.

В декабре 1941 года, еще до периода наибольшей активности советских партизанско-диверсионных групп и бомбардировочных ударов англо-американской авиации по коммуникациям, транспортным и промышленным центрам Германии, объем железнодорожных перевозок личного состава немецкой армии и необходимых ей снабженческих грузов составлял 122 эшелона ежесуточно, причем немцы могли перебросить 320 тысяч солдат за 3,5 месяца[238]. В среднем военно-транспортные перевозки по железным дорогам для обеспечения боевых действий против русских максимально составляли около 100 составов в день[239]. За период с 20 июля по 21 октября 1941 года группа армий «Север» и действовавший в ее полосе 1-й воздушный флот получили 2689 составов снабжения и воинских эшелонов, или около 29 составов ежесуточно[240]. Соответственно группы армий «Центр» и «Юг» получали 35–40 составов в день. По советским данным[241], в ходе сражения под Москвой группа армий «Центр» получала в среднем в сутки только 23 эшелона вместо требующихся ей 70 составов. Этого было явно недостаточно, поэтому даже теплое обмундирование, столь необходимое германской армии в период осенне-зимней кампании 1941–1942 годов, не доставлялось на фронт вовсе не из-за его отсутствия, а по причине нехватки подвижного состава[242]. Осенью 1942 года железнодорожный транспорт не справлялся с перевозкой раненых, которые умирали в пути из-за длительных сроков перевозки: например, в октябре в Польше из некоторых санитарных эшелонов, которые были в пути до месяца, выгружали по 100–200 умерших солдат и офицеров, при общем количестве раненых 350–400 человек[243]. В дальнейшем германскому командованию удалось добиться значительного повышения интенсивности работы железнодорожного транспорта. Так, в период с апреля по сентябрь 1943 года, который был особенно напряженным для транспортной системы германской армии в связи с подготовкой и проведением операции «Цитадель», а также последующими оборонительными боями, число железнодорожных составов, перевозивших войска и воинские грузы в полосе группы армий «Центр», в среднем составляло около 83 ежесуточно[244]. С января по август 1944 года (243 дня) эта же группа армий получила 14 320 грузовых и войсковых эшелонов – около 59 эшелонов в день[245]. Следовательно, общий объем военно-транспортных перевозок, производившихся в 1943–1944 годах для обеспечения трех основных групп армий на Восточном фронте («Север», «Центр», «Юг»), мог достигать от 200 до 250 составов в день.

В то же время СССР, промышленность которого за годы войны произвела всего 821 магистральный паровоз тепловоз и электровоз и 34 183 грузовых вагона (для сравнения: за один только 1940 год было выпущено 923 магистральных паровоза и электровоза, 30,9 тысячи грузовых вагонов), получил от своих западных союзников 1900 паровозов, 66 дизель-электровозов, 11 075 вагонов, а также более половины общего объема железнодорожных рельсов, произведенных в стране за военный период, вследствие чего паровозный парк, насчитывавший до войны 27,9 тысячи паровозов, в среднем уменьшился к началу 1942 года только на 14 % по сравнению с довоенным периодом, а парк товарных вагонов – на 21 %[246]. Благодаря помощи союзников объем перевозок советских войск и грузов по железным дорогам за всю войну (до 30 сентября 1945 года – 1562 дня) составил 443 213 эшелонов, следовательно, в среднем около 284 эшелонов ежесуточно, причем в ходе битвы под Москвой из разных районов страны менее чем за те же 3–3,5 месяца было переброшено 39 дивизий, 42 бригады и другие части и соединения, следовательно, основываясь на штатной численности стрелковой дивизии в 1941 году, более 400 тысяч военнослужащих (в ноябре-декабре 1941 года под Москву прибыло 2258 эшелонов с войсками пяти армий, то есть по 35–40 составов в день)[247]. По этому поводу генерал Гудериан заметил, что советские войска были переброшены к Москве с невиданной до сих пор скоростью (воинские эшелоны, следовавшие по железным дорогам Дальнего Востока и Сибири, продвигались со скоростью 800 километров в сутки[248]. – П.Б.), а генерал Фридрих Меллентин засвидетельствовал высокий уровень организации железнодорожных перевозок у русских, поскольку они осуществлялись с минимальными затратами времени[249].

Таким образом, подвижность советских войск, обеспечивавшаяся железнодорожным транспортом, не только не уступала, но, по-видимому, даже несколько превосходила соответствующую подвижность немецкой армии. С другой стороны, в некоторых советских военно-исторических исследованиях отмечается[250], что в ходе всей войны темпы наступления войск Красной армии опережали темпы восстановления и «перешивки» железных дорог (от 10–12 до 25–30 километров в сутки), что обусловило увеличение в оперативном и частично стратегическом звеньях тыла роли более мобильных видов транспорта – автомобильного, воздушного и трубопроводного.

По поводу наличия и возможностей автотранспорта высказывалось мнение, что подвижные войска вермахта к 1944–1945 годам практически перестали быть подвижными, поскольку оказались лишены дополнительных средств снабжения, что превратило их в обычные пехотные части, усиленные бронированной техникой[251]. Такая точка зрения представляется дискуссионной. Сопоставление совокупных количественных показателей действительно говорит о том, что в 1943 году советская армия сравнялась или превзошла немецкие войска по механизации и моторизации. Хотя по среднему уровню ежегодного производства автотранспорта СССР во время войны почти в два раза уступал Германии (51 тысяча единиц против 93,7 тысячи), однако поставки из США и Великобритании позволяли повышать оснащенность советской армии транспортом опережающими темпами по сравнению с противником (только из США за время войны было поставлено, по разным данным, 406 или 409,5 тысячи автомобилей)[252]. Соответственно к началу 1943 года в войсках Красной армии состояло 22,1 тысячи бронемашин и тягачей и 404,5 тысячи автомобилей всех типов (к началу 1941 года – 13,1 и 272,6 тысячи; 1942 года – 20,9 и 318,5 тысячи), а поступило в этом году еще 10,6 и 158,5 тысячи[253]. Для сравнения: в Германии в 1941–1944 годах было произведено всего 375 тысяч автомашин и тягачей, а также около 20 тысяч бронетранспортеров и 3 тысячи бронеавтомобилей основных типов – в среднем менее 100 тысяч ежегодно[254].

Состояние с колесным автотранспортом вермахта характеризуют следующие данные[255]: из общего числа около 500 тысяч автомашин (в значительной части – трофейных), находившихся в сухопутных войсках к началу боевых действий на Восточном фронте, в конце 1941 года вышло из строя 106 тысяч, а по итогам зимних боев 1941–1942 годов оказалось потеряно еще более 74 тысяч, причем поступило в качестве пополнения – 7411 единиц. В дальнейшем в ходе боевых действий на южном крыле Восточного фронта, на главенствующем сталинградском направлении безвозвратные потери немецких войск с августа 1942 по январь 1943 года составили еще около 75 тысяч автомашин[256]. Начиная со второй половины 1943 года, после перехода германских войск к стратегической обороне на Востоке, причиной большой убыли транспортных средств стала ситуация отступления. Генерал Меллентин отмечает[257], что при наступлении противника в узлах дорог скапливались тылы всех соединений первого эшелона, и в это время машин там было столько, что создавались огромные пробки, которые невозможно было ликвидировать, поэтому, если русские прорывались, приходилось бросать и сжигать тысячи автомашин. Вследствие таких потерь и недостаточно высокого уровня производства штатная численность автотранспорта в немецких пехотных дивизиях неуклонно снижалась[258]: в 1941 году – 902 единицы автотранспорта; в 1942 и 1942 годах – 834; в 1944 году – 546; в 1945 году – 334. По информации заместителя начальника штаба оперативного руководства Верховного командования вооруженных сил генерала Вальтера Варлимонта (Walter Warlimont)[259], в июне 1944 года Гитлер принял решение об изъятии автотранспорта для нужд сухопутных войск из гражданского сектора, а также у военно-морских сил; в сентябре того же года начальник Генерального штаба сухопутных войск Гудериан поставил вопрос о передаче грузового автотранспорта воздушных флотов в бронетанковые части.

Тем не менее, по некоторым данным[260], в сентябре 1943 года 8-я немецкая армия (шесть танковых и восемь пехотных дивизий) располагала автотранспортом в количестве около 70 тысяч машин, то есть примерно по 5 тысяч машин для каждого соединения. С учетом корпусной и армейской принадлежности транспортных средств, фактическая величина автопарка дивизий была значительно ниже. Однако данные российской историографии показывают[261], что в той мере, в какой штатная вооруженность соединений и объединений отражает их фактическую оснащенность, немецкие моторизованные и танковые дивизии до конца войны превосходили по количеству штатного автотранспорта относительно эквивалентные им по количеству и составу сил и средств советские механизированные и танковые корпуса: по состоянию на 1 января 1945 года в моторизованной дивизии предусматривалось 2497 автомашин против 1847 в механизированном корпусе; в танковой дивизии – 2171 автомашина против 1456 в танковом корпусе. Число автомашин по штатному расписанию немецкой пехотной дивизии стало меньшим, чем в советской стрелковой дивизии, только в 1945 году составив 334 машины против 445. Следовательно, если в начале февраля 1945 года на Восточном фронте с немецкой стороны было задействовано 103 пехотных, а также 32 танковые и моторизованные дивизии[262], то их общая оснащенность автомашинами составляла 100–110 тысяч единиц, что, учитывая предыдущие данные по количеству автотранспорта у немецкой армии, выглядит вполне реальным. Даже если не все немецкие танковые, моторизованные и пехотные дивизии были сформированы по штатам 1945 года, то разрыв в оснащенности транспортом между ними и соответствующими советскими соединениями по более ранним штатным расписаниям был еще большим. Это объяснялось тем, что значительная часть автотранспорта Красной армии (в 1944 году – около 100 тысяч единиц из 600 тысяч автомашин, имевшихся в действующей армии) была сосредоточена в специальных автотранспортных частях (полках, батальонах, ротах), которые находились в распоряжении фронтового и армейского командования, а также в автомобильном резерве Ставки Верховного главнокомандования, позволяя централизовать их использование, а также контролировать расходование топлива (в расчете на фронт общая грузоподъемность автотранспорта в дивизионном звене составляла 1,5–2 тысячи тонн, в армейском – 2,5–3 тысячи тонн, а во фронтовом – 5–7 тысяч тонн)[263]. Поэтому в отличие от германской стороны советское командование гораздо эффективнее использовало автотранспорт для решения задач по обеспечению Красной армии предметами снабжения. Это показывают данные по общему объему перевозок воинских грузов, выполненных за время войны советским автомобильным транспортом, – 625 миллионов тонн, что приблизительно соответствует 39 миллионам железнодорожных вагонов и почти в два раза превосходит аналогичную величину, характеризующую воинские перевозки железнодорожным транспортом (19,7 миллиона вагонов за период с 22 июня 1941 года по 30 сентября 1945 года)[264]. В то же время, по мнению начальника транспортной службы группы армий «Центр» полковника Германа Теске (Hermann Teske)[265], основным средством перевозки войск, снаряжения и боеприпасов в России всегда оставались железные дороги, в связи с удаленностью зоны боевых действий, относительно высокой плотностью железнодорожной сети по сравнению с наличием других видов всесезонных дорог, а также из-за постоянной нехватки моторных транспортных средств.

Основные трудности с топливом для двигателей внутреннего сгорания в немецкой армии начались с осени 1944 года, когда из-за поражения в Румынии, а также перенесения боевых действий на территорию Венгрии стало затруднительным или невозможным использование нефтяных промыслов этих стран. Так, в сентябре 1944 года бывали дни, когда в Германии не производилось ни одной тонны бензина, и в целом нехватка горючего превратилась в серьезную помеху, срывавшую или существенно затруднявшую подготовку и проведение всех оперативных мероприятий немецкого командования[266]. С марта по ноябрь 1944 года выпуск авиабензина в Германии снизился от 181 до 10 тысяч тонн в месяц, а полностью прекратился в марте следующего года[267]. Именно с конца осени 1943 года в немецкой армии начало возрастать количество случаев уничтожения экипажами своих танков, оставшихся без горючего[268].

Все это показывает, что еще более года после Курской битвы каждое из немецких соединений на дивизионном уровне превосходило аналогичные советские соединения по оснащенности гусеничным и колесным автотранспортом и располагало материальными возможностями для его использования. Однако преимущество в подвижности это могло дать только при наличии развитой сети дорог с твердым покрытием, следовательно, при ведении боевых действий на территории Западной Европы, где немцам пришлось воевать с русскими уже в условиях дефицита горючего, а с англо-американскими войсками – в условиях полного превосходства противника по количеству автотранспортных средств и его господства в воздухе.

Соответственно с началом войны на Восточном фронте во всех соединениях вермахта, как пехотных, так и мотомеханизированных, стало возрастать значение гужевой тяги. По поводу данной тенденции свидетельствует динамика численности конского состава[269]. Так, к началу войны в 1939 году в частях вермахта насчитывалось 514 тысяч лошадей, а к июню 1941 года – уже 625 тысяч голов, однако если за период с октября 1941 по март 1942 года было потеряно около 180 тысяч, то за это же время, а также в ходе подготовки весеннего наступления 1942 года из Германии поступило 130 тысяч лошадей (западноевропейские породы лошадей неудовлетворительно показали себя на Восточном фронте в связи с высокой требовательностью к качеству питания и условиям содержания) и 118 тысяч были дополнительно изъяты в оккупированных восточных областях (хотя эти лошади оказались физически слабыми и не могли перевозить тяжелые грузы)[270]. Следовательно, за полгода войны на Востоке в 1941–1942 годах германская армия получила лошадей в два раза больше, чем почти за два года до нападения на СССР. По мнению полковника Германа Теске[271], ввиду условий местности, климата и отсутствия дорог с твердым покрытием гужевой транспорт был в России вторым по значимости после железнодорожного. Это же отмечал и Мюллер-Гиллебранд в своей работе «Лошади в германской армии. 1941–1945 гг.».

По данным, которые приводит в своем дневнике Франц Гальдер[272], немецкой 11-й танковой дивизии приходилось уже летом 1941 года двигаться на Умань тремя эшелонами: 1) гусеничные машины с посаженной на них пехотой; 2) конные повозки с пехотой; 3) колесные машины, которые не могут двигаться по разбитым и покрытым грязью дорогам и поэтому вынуждены оставаться на месте.

Участник боев на Востоке генерал Эрхард Раус (Erhard Raus) указывает[273], что во время наступления на Москву в период осенней распутицы 1941 года трактора и тягачи стали беспомощны и двигаться мог только гужевой транспорт.

Соответственно не меньшее значение имел этот вид транспорта и для русских. По воспоминаниям маршала Рокоссовского, чтобы ускорить воинские перевозки, тогда, когда не хватало паровозов, вагоны двигали с помощью конной тяги[274]. Маршал Советского Союза Василий Чуйков свидетельствует[275], что в условиях распутицы войска выручали лошади, так что в феврале 1944 года командир 4-го гвардейского механизированного корпуса генерал Трофим Танасчишин просил у командования 8-й гвардейской армии 3-го Украинского фронта полсотни конных повозок, чтобы подвезти частям корпуса горючее и боеприпасы. Однако количество тягловых животных в германских войсках вплоть до 1943 года было несколько большим по сравнению с советской стороной. По некоторым данным[276], общее количество конского состава в германских войсках на Восточном фронте достигало около 2,5 миллиона голов, а в Красной армии – от 1,2 миллиона в начале войны до 2 миллионов. В начале июля 1943 года, накануне Курской битвы, 9-я армия группы «Центр» располагала конским составом в количестве 50 тысяч голов, а 5-я гвардейская армия Степного фронта в то же время имела всего лишь около 6 тысяч лошадей[277]. В начале войны в пехотных и горнострелковых дивизиях вермахта по штатному расписанию насчитывалось от 4077 до 6033 лошадей (в зависимости от типа дивизии по мобилизационному плану – например, в пехотной дивизии образца 1939 года штатной численностью 17 200 человек личного состава имелось 5375 лошадей), тогда как в советской стрелковой дивизии по штатам 1941 года – 3039 голов (фактически в 1943 году советские стрелковые дивизии имели в составе не более 800–900 лошадей)[278].

Вместе с тем начиная со второй половины 1943 года, когда германским войскам пришлось предпринимать крупные отступления, убыль конского состава у немцев, вероятнее всего, превышала аналогичные потери советской стороны. Так, военно-ветеринарной службой Красной армии за годы войны было возвращено в строй свыше 2,1 миллиона лошадей – в среднем 1,5 тысячи голов ежедневно, причем величину этого уровня восполнения потерь характеризует то, что у немцев на Восточном фронте ежедневно погибало от 700 до 1000 лошадей (причем боевые потери составляли до 75 %)[279]. Соответственно конский состав группы армий «Центр» к осени 1943 года насчитывал всего около 375 тысяч голов, следовательно, для трех групп армий, объединявших тогда основную часть германских войск на Восточном фронте («Север», «Центр», «Юг»), это количество вряд ли превышало 1,5 миллиона[280]. По свидетельству очевидцев, уже зимой 1942/43 года немецкие войска из-за нехватки лошадей использовали для транспортировки тяжелого оружия и повозок рогатый скот – быков и коров, тогда как советская сторона за всю войну массово применяла коров только в сельскохозяйственных работах – на пахоте (в конце 1942 года тракторный парк в хозяйстве СССР составлял менее 70 % от довоенного уровня, парк грузовых автомобилей – менее 20 %, а поголовье лошадей сократилось в 2,5 раза, поэтому в 1943 году в Курской области на весеннем севе было задействовано от 110 до 140 тысяч коров, а в Харьковской области – 11–14 тысяч из имевшихся 35 тысяч)[281]. В январе 1945 года в составе группы армий «Курляндия» насчитывалось около 400 тысяч человек, в том числе свыше 377 тысяч солдат и офицеров, но при этом группа армий имела только 12,3 тысячи грузовых автомобилей и 8,8 тысячи лошадей (с сентября по ноябрь 1944 года из района группы армий было эвакуировано всего 11, 6 тысячи лошадей и 6,4 тысячи грузовых автомашин)[282].

В то же время в советских войсках 1-го и 2-го Белорусских и 1-го Украинского фронтов в период Берлинской наступательной операции насчитывалось до 500 тысяч лошадей[283].

Значимость гужевой тяги показывает, что превосходство в оснащенности частей и соединений средствами моторизации и механизации в условиях боевых действий на Восточном фронте еще не означало превосходства в подвижности. Генерал Меллентин, два года воевавший на Восточном фронте, вообще пришел к парадоксальному выводу, что поскольку количество автомашин в советской дивизии меньше, чем в немецкой, то русская дивизия более мобильна, а в целом небольшое количество штатных автотранспортных средств дает русским войскам важное преимущество[284].

Поэтому, когда в период осенне-зимне-весеннего бездорожья немецкие войска зачастую просто бросали и уничтожали свою тяжелую технику, которую не могли сдвинуть никакие машины или тягачи, сами безнадежно застревавшие в грязи, советская сторона продолжала движение, максимально используя личный состав всех родов сухопутных войск, протаптывавший дороги в снегу, устраивавший гати среди болот, вырубавший просеки в лесу, буксировавший тяжелое оружие вместе с машинами и лошадьми.

По свидетельству Маршала Советского Союза Ивана Конева[285], весной 1944 года в условиях распутицы германские войска отступали с Украины «голые», то есть пешком, на волах и коровах, без артиллерии, без танков, без автотранспорта. Основываясь на этом, маршал Конев заключает, что метеорология, столь важная для ведения боевых действий армиями Германии, Великобритании и США, играла не столь большую роль в подготовке и проведении операций Красной армии, успешно действовавшей и зимой, и весной, и в ненастье, и в непогоду.

Главный маршал бронетанковых войск СССР Павел Ротмистров, комментируя труд Гейнца Гудериана «Танки – вперед!», заметил, что высказывание последнего о прекращении крупных передвижений и боевых операций войск в периоды осенней и весенней распутицы совершенно не относится к советской армии, которая имеет богатый опыт ведения успешных боевых действий именно в таких условиях[286].

Отсюда следует вывод, что жесточайшая эксплуатация рядового и младшего командного состава Красной армии, вынужденного под страхом военного суда и расстрела работать в качестве тягловой силы для передвижения боевой техники и предметов снабжения, обеспечивала советскому командованию оперативное и даже стратегическое преимущество. Поэтому, навязывая противнику бои в период распутицы, советская сторона не позволяла немцам использовать даже то превосходство в оснащенности средствами автотранспорта на дивизионном уровне, которое германские войска сохраняли до второй половины 1944 года.

Таким образом, приведенные данные свидетельствуют, что на Восточном фронте немецкая армия далеко не превосходила советскую в подвижности, а в целом даже уступала ей по этому параметру. Предположительно более высокая мобильность немецких войск, первоначально достигавшаяся за счет превосходства в основных элементах организации и управления частями, также снижалась по мере нарастания безвозвратных потерь и соответствующего снижения опытности рядового и командного состава младшего и среднего уровня. В Красной армии, напротив, качество организации боевых действий постепенно повышалось, в том числе возрастала и мобильность. Так, в период Орловской наступательной операции командование и тыл Центрального фронта за счет своих средств обеспечили передислокацию 17-го гвардейского стрелкового корпуса (25 тысяч бойцов с тяжелым оружием и лошадьми) на 100–120 километров за 24 часа[287].

Вместе с тем подвижность и мобильность, прежде всего, являются средствами проведения маневра, а маневр, в свою очередь, преследует целью создание выгодных условий для результативной атаки. В противном случае маневрирование является бессмысленной тратой времени, ресурсов, а зачастую еще и уступкой пространства.

Согласно оценкам некоторых военачальников[288], можно сделать вывод, что со второй половины 1943 года немецкие войска продолжали превосходить советские по маневренности при смене оборонительных позиций в ходе отступления, поскольку, во-первых, оставляли тяжелую технику, чтобы сберечь жизнь своих солдат; во-вторых, и немцы и советские «партизаны» выводили из строя значительные по протяженности отрезки железнодорожных и автомобильных дорог с твердым покрытием, что замедляло продвижение Красной армии. Вместе с тем немецкие части и соединения стали уступать советским по скорости маневра вдоль линии фронта, особенно в условиях отсутствия развитой сети рокадных коммуникаций и распутицы. Поэтому, не успевая оперативно перебросить силы на угрожаемые направления, немецкому командованию приходилось или заблаговременно формировать контрударные группировки в глубине обороны, в основном за счет своих немногочисленных резервов, или использовать паузы, предоставляемые перегруппировкой советских войск, и в это время подтягивать силы с относительно спокойных участков.

В роли этих сил обычно выступали так называемые «пожарные команды» – танковые и моторизованные дивизии, распределенные группами по разным секторам Восточного фронта. В северном секторе (группа армий «Север») в качестве «пожарной команды» в течение длительного времени использовались 24-я танковая и 18-я моторизованная дивизии; в центральном секторе на северном крыле группы армий «Центр» – 5, 4, 9 и 12-я танковые, 10-я и 25-я моторизованные дивизии; на стыке групп армий «Центр» и «Юг» («Северная Украина») – 1, 7, 8, 16, 17 и 20-я танковые, 20-я моторизованная дивизии; в южном секторе (группа армий «Юг», «Южная Украина») – 3, 6, 13 и 23-я танковые, 16-я моторизованная дивизии. Танковые дивизии войск СС и моторизованная дивизия «Великая Германия» перебрасывались вдоль всего фронта для усиления «пожарных команд», обычно при необходимости организовать контрудар в том или ином секторе. Поэтому данные о прибытии на участок фронта танкистов-эсэсовцев позволяли советскому командованию с высокой достоверностью предположить о готовящемся здесь контрударе и заблаговременно принять соответствующие меры.

Непосредственно после операции «Цитадель» и вплоть до весны 1944 года фельдмаршал Манштейн во главе группы армий «Юг» непрерывно вел маневренные боевые действия, постоянно отступая и уступая территорию, но в то же время перебрасывая свои подвижные соединения («пожарные команды») и оперируя резервами для контрударов по советским войскам. Так, в конце октября 1943 года силами 1-й танковой армии и 40-го танкового корпуса был проведен контрудар в районе севернее Кривого Рога; в ноябре силами пяти танковых и двух пехотных дивизий – в районах Фастов, Брусилов, Малин, Житомир, Радомышль, Коростень; в январе 1944 года силами 3-го и 46-го танковых, а также 7-го армейского корпусов – в районе севернее Умани и в направлении Винницы; в феврале силами 3-го и 47-го танковых корпусов – в районе Корсуни и Звенигородки с целью деблокирования окруженной корсунь-шевченковской (черкасской) группировки; в апреле силами 48-го танкового корпуса и 2-го танкового корпуса СС – из района южнее города Тернополя (до 1944 года – Тарнополь) в направлении реки Збруч, с целью деблокирования окруженной 1-й танковой армии. Однако, несмотря на участие в некоторых из этих операций до 500 и более танков и САУ, то есть того количества тяжелой бронетехники, которого в 1941 году хватало для достижения крупных успехов оперативного и даже стратегического характера, после Курской битвы маневренные действия и контрудары немцев оказывались малоэффективны, позволяя немцам иногда добиваться местных, оперативно-тактических и тактических успехов. Это было связано, во-первых, как уже отмечалось, с постоянно возрастающей вооруженностью советских войск всеми видами боевой техники, ростом боевого мастерства и опытности их низшего и среднего командного звена, а также приспособлением к основным оперативным и тактическим приемам из арсенала немецкого командования.

Во-вторых, в связи с постоянным увеличением числа советских танков и САУ (к началу войны Германии против СССР в советских войсках состояло и поступило на вооружение до конца 1941 году всего 28,2 тысячи танков и САУ, в 1942 году состояло и поступило всего 35,7 тысячи машин, в 1943 году – 47,9 тысячи, в 1944 году – 59,1 тысячи, в 1945 году – 48,9 тысячи)[289], немецких пехотных дивизий для ведения обороны было уже недостаточно, и вермахт оказался вынужден рассредоточивать свои танковые соединения для противодействия атакам и прорывам бронетехники противника на широком фронте. Причем существенно увеличить число танковых дивизий немцы не могли по причине не столько отсутствия промышленного потенциала (хотя за все время войны Германия произвела всего лишь 42,7 тысячи танков и САУ, которые действовали на разных фронтах)[290], сколько недостатка личного состава для укомплектования как непосредственно танковых, так и мотопехотных, артиллерийских, инженерно-саперных, разведывательных, автотранспортных и тыловых частей этих дивизий.

Сведения о динамике соотношения сил и средств на Восточном фронте свидетельствуют, что общее количество танков и САУ в действующей здесь немецкой армии, включая части и соединения ее союзников, не превышало 6 тысяч единиц, причем, по некоторым оценкам, в начале мая 1945 года в немецких войсках еще насчитывалось около 4500 машин[291]. Вместе с тем, по данным Мюллер-Гиллебранда[292], на 1 января 1945 года в наличии было 13 173 танка и САУ, а на 1 февраля – 13 362, хотя их производство за эти же месяцы составило 1721 и 1210 машин соответственно. Такие данные показывают, что широко распространенное мнение, будто бы танковая промышленность Германии с трудом удовлетворяла потребности армии в боевых машинах и это вызывало необходимость изменений организационной структуры танковых и моторизованных соединений в 1944–1945 годах, не совсем верно.

Валовой продукции военной промышленности Германии за 1944 год хватило бы на то, чтобы полностью вооружить и оснастить 225 пехотных и 45 танковых дивизий[293]. К началу 1945 года в резерве вооруженных сил Германии оставалось 2700 орудий, 5390 танков и штурмовых орудий, 3200 самолетов[294]. Германская промышленность в 1944 году с избытком обеспечила армию боевой техникой, которую уже невозможно было полностью использовать на поле битвы в связи с нехваткой личного состава для комплектования полноценных соединений, в том числе танковых и моторизованных (панцер-гренадерских) дивизий, включающих танковые, моторизованные, артиллерийские, пехотные, саперные, разведывательные части, автопарк и материально-техническую базу.

Так, офицер танковых войск Отто Кариус свидетельствует, что в 1945 году при комплектовании 512-го истребительного батальона самоходной артиллерии экипажей хватило только для 30 боевых машин[295]. По информации полковника Ганса (Ханса) Люка (Hans-Ulrich Luck und Witten)[296], когда 25 января 1945 года 21-я танковая дивизия получила новое вооружение перед отправкой на Восточный фронт, экипажи танков и самоходных орудий пришлось спешно комплектовать из плохо обученных солдат резервного батальона. То же самое относится и к немецкой авиации. Гудериан отмечает[297], что еще 29 июня 1944 года, когда рейхсмаршал авиации Герман Геринг предложил командующему 3-м воздушным флотом фельдмаршалу Гуго (Хуго) Шперрле (Hugo Sperrle) выделить для этого флота 800 самолетов-истребителей, выяснилось наличие экипажей только для 500 машин. Касаясь артиллерии, по некоторым данным[298], к началу марта 1945 года на вооружении германских войск имелось 2295 шестиствольных пусковых установок реактивных снарядов, но 311 из них оставались невостребованными на складах. В связи с этим значительная часть боевых машин и вооружения в конце войны досталась советской армии или ее союзникам в качестве военных трофеев.

Именно постоянная нехватка подготовленного личного состава обусловила необходимость периодических организационно-штатных изменений структуры не только танковых и моторизованных, но также и пехотных (гренадерских) дивизий, что подробно рассматривает в своей работе генерал Мюллер-Гиллебранд[299].

С другой стороны, формирование новых и действия уже созданных танковых и моторизованных частей и соединений германской армии ограничивал дефицит горючего. С весны 1943 года англо-американская авиация начала бомбардировки промышленных райнов Рура и Силезии, а затем центров нефтедобычи и производства горючего в Венгрии и Румынии.

Отсутствие горючего, естественно, снижало подвижность всей германской армии, но наиболее существенным образом это влияло на боевые возможности бронетанковых войск. С другой стороны, Красная армия была полностью обеспечена топливом и горюче-смазочными материалами, так что имела преимущество в данном компоненте организации военных действий, существенным образом увеличивавшее маневроспособность советских танковых и механизированных частей и соединений.

Таким образом, не превосходя противника в подвижности и уступая ему в силах, немецкие военачальники не могли (находясь в приблизительно равных прочих условиях с русскими по качеству разведки, оснащения, снабжения и т. д.) ни опередить врага, ни ударить по нему как следует. Поэтому Гудериан впоследствии говорил о нарушении основополагающего принципа: «Klotzen, nicht Kleckern!» – «Бить, так бить!»[300] В результате маневренная оборона превратилась в малоэффективные контрудары и контратаки отдельных оперативных танковых групп, как это было в период с осени 1943 до января 1945 года под Кривым Рогом, Фастовом, Житомиром, Уманью, Тернополем, Сандомиром, Шауляем, Секешфехерваром.

К идее маневренной войны против русских примыкала идея «эластичной» обороны на Восточном фронте, которая выдвигалась специалистами Генерального штаба сухопутных войск. Специфика такой обороны заключалась в предоставлении фронтовому командованию свободы отступления в зависимости от оперативной обстановки, в целях своевременного отвода основной массы личного состава и техники на тех направлениях, где противника сдерживать не удается (по свидетельству Гудериана[301], генерал Людвиг Бек (Ludwig Beck), находясь на посту начальника Генерального штаба сухопутных войск, пропагандировал ведение боевых действий методом «подвижной обороны» и ввел его изучение в качестве одного из видов боя, однако понятие «подвижная оборона» отличалось полной неясностью, а согласно уставам это был просто сдерживающий бой, так что изучение было прекращено командующим сухопутными войсками генералом Вернером Фричем (Werner Fritsch).

Сам Гудериан в качестве «эластичной» обороны предлагал создание главного рубежа обороны (нем. Grosskampflinie) не на глубине 2–4 километра от первой оборонительной полосы (нем. Hauptkampflinie), как это диктовалось приказами германского главного командования, а за 20 километров от переднего края[302]. С его точки зрения, это позволяло по усмотрению фронтовых командиров отвести войска перед началом наступления противника, чем избежать потерь от мощного артиллерийского огня русских, а противника, напротив, вынуждало вновь подготавливать свое наступление, натолкнувшись на хорошо подготовленный рубеж обороны.

По поводу такого метода ведения обороны Гитлер приводил следующие возражения: 1) единственная эффективная форма обороны – это фронтальная позиционная оборона, преодоление которой представляет наибольшие трудности для противника; 2) заблаговременное отступление освобождает силы противника, получающего свободу маневра и концентрации войск на новых направлениях удара, причем организация отвода войск требует дополнительного времени, которого в условиях вражеского наступления и так не хватает; 3) отступление всегда приводит к потере части боевой техники, следовательно, войска лишаются боеспособности, не принося никакого вреда противнику; 4) отступление ухудшает моральное состояние войск и снижает их боевой дух[303]. Аналогичное мнение высказывал и Гальдер, заметивший, что отступление не только дает свободу действий противнику, но и препятствует своевременной переброске соединений на угрожаемые участки в кратчайший срок, поскольку выводить части, продумывая организацию их отвода на запасные рубежи, возможно лишь до тех пор, пока удерживается фронт[304]. Кроме этого, в декабре 1943 года Гитлер указывал генералу Цейтцлеру, что даже отход на более короткий рубеж не позволит удержать оборону, если части утратили мобильность[305].

Обоснованность данных соображений подтверждают воспоминания советских военачальников. Так, касаясь действий 8-й гвардейской армии 1-го Белорусского фронта в ходе летнего наступления 1944 года на люблинском направлении в Белоруссии, маршал Василий Чуйков отмечает (об этом же упоминает и маршал Константин Рокоссовский), что советские войска сталкивались с преднамеренным заблаговременным отходом основных сил противника на 20 километров на запасные позиции[306]. По мнению Чуйкова, высокая подвижность и маневренность немецких войск, а также лесисто-болотистая местность особенно способствовали тактике так называемой «эластичной» обороны – поэтапной смены оборонительных рубежей, сопровождаемой внезапными контрударами. Для наступающего это оборачивалось затяжными маневрами, организацией дополнительных разведывательно-поисковых мероприятий, приводило к частому и напрасному развертыванию сил, в особенности артиллерии, а также неоправданному расходу боеприпасов. Поэтому, планируя операции, штаб 8-й армии в качестве одной из основных целей ставил «прихватить» немцев на их позициях и не дать выйти из соприкосновения с превосходящими советскими силами. Для этого применялся оперативно-тактический прием ведения разведки боем по всему фронту, которая, в зависимости от результата, или ограничивалась выявлением системы огневых средств противника, или перерастала после короткой (2–3-часовой) паузы в полномасштабное наступление атакующих группировок, заранее выдвинувшихся на исходные позиции.

Следовательно, применение «эластичной» обороны оказывалось успешным, пока к этому не приспосабливался противник. Затем данный метод ведения боевых действий приводил к тем негативным последствиям, на которые указывали Гитлер и Гальдер. Соответственно, когда назначенный на должность начальника Генерального штаба сухопутных войск генерал Гудериан предложил Гитлеру, чтобы при строительстве укреплений за первой полосой обороны в 20 километрах возводить вторую, более мощную, на которую заблаговременно отводить войска перед началом наступления русских, Гитлер справедливо возразил, что это означает бессмысленное оставление территории[307]. С точки зрения участника войны генерала Дмитрия Лелюшенко[308], разрешение вести маневренную оборону означало узаконенное бегство.

В общем, планируя свои действия в 1943 году, немецкое военное руководство должно было учитывать такие объективные факторы, как все возрастающее численное и материальное преимущество противника; отсутствие своего превосходства в подвижности во все время, кроме короткого летнего периода; необходимость бороться за территорию, чтобы как можно дольше пользоваться ресурсами и не допустить усиления противника за счет людского потенциала; неизбежное рассредоточение ударных сил при невозможности создания устойчивой обороны из-за общего превосходства противника в силах и средствах. После Курской битвы действие этих факторов привело к тому, что оптимальным способом реализации стратегии Гитлера по затягиванию проигранной войны осталась упорная борьба за каждый участок территории, основывающаяся на оборонительных действиях, приспособленных к условиям местности и погоды, с использованием различных тактических и технических ухищрений и обращением в свою пользу каждой крупной и мелкой ошибки противника. Эпоха крупных операций для немцев закончилась и вскоре после этого произошла соответствующая смена военачальников – в 1944 году на место фельдмаршалов Эриха Манштейна и Эвальда Клейста пришли организаторы обороны Вальтер Модель и Фердинанд Шернер.

Вместе с тем инициатива, на короткое время захваченная немцами перед Курской битвой, а также наступление весенне-летнего времени, когда погодные условия разрешали их войскам наибольшую подвижность, обязывали германское командование предпринять что-либо, чтобы предотвратить прогнозируемое негативное развитие войны на Восточном фронте.

Поскольку ни маневренные действия, ни «эластичная» оборона объективно не могли быть использованы в качестве методов «истощения» советских войск, немецкому командованию оставалось обратиться к проведению частных наступательных операций крупного масштаба там, где это позволяла оперативная обстановка.

Начало таких операций немецкого командования было положено указанным выше контрнаступлением войск группы армий «Юг» в феврале – марте 1943 года. В дальнейшем они были проведены на Восточном фронте под Курском, в Померании – в районе Штаргарда, а также Венгрии – в районе озер Веленце и Балатон, а на Западном фронте в Арденнах. Независимо от объявленных стратегических и оперативных целей, эти операции предпринимались в интересах обороны и отличались ограниченной шириной фронта наступления, краткосрочностью, стремлением использовать недолговременные, естественно сложившиеся факторы условий местности, погоды и оперативной ситуации, благоприятные для внезапных наступательных действий. Инициатива проведения частных наступательных операций принадлежала немецкой армии и ее союзникам, выбиравшим такой район и время наступления, где действия или бездействие противника, транспортные возможности и конфигурация фронта позволяли заблаговременно сосредоточить ударные группировки, в основном бронетанковых войск, поскольку массирование бронетехники оставалось для германского командования постоянным решающим условием обеспечения эффективности операции.

Вместе с тем, проводя частные наступательные операции в оборонительных целях, германское военное руководство фактически точно так же вынуждено было истощать противника методами «сокрушения», навязывая крупномасштабные боевые действия, вероятные большими потерями для обеих сторон. Поэтому от германских войск в этих операциях требовалось обеспечить большое качественное превосходство на оперативном и тактическом уровне ведения боевых действий, иначе они могли быть «обескровлены» раньше противника.

В качестве объекта самой крупной частной наступательной операции за время войны была избрана дуга линии фронта под Курском.

2.3. Формирование оперативного плана весенне-летней кампании 1943 года на Востоке – замысел операции «Цитадель», его обсуждение и окончательное утверждение

Когда Гитлер принял решение нанести упреждающий удар, перед германским командованием возникли вопросы по поводу того, где, как и когда организовать такое наступление.

Генерал Буссе отмечает[309], что для этого важнее всего было определить следующее: 1) где с наибольшим эффектом можно нанести удар по местам приготовления советского наступления; 2) где можно найти район/объект, который бы соответствовал ограниченным силам, которыми располагал вермахт для наступления на Восточном фронте; 3) когда выгоднее всего начать наступление. По информации Буссе, к началу мая германскому командованию стали ясны места расположения стратегических резервов противника и возможные направления его главных ударов: 1) три группировки против правого фланга и центра группы армий «Юг»; 2) одна основная группировка (пять или шесть армий), в составе которой находились многочисленные танковые соединения, располагалась перед северным флангом группы армий «Юг» и южным флангом группы армий «Центр»; 3) одна мощная группировка перед восточным и северным участками Орловского выступа; 4) одна группировка перед центральным участком группы армий «Север»; 5) одна группа стратегического резерва советской Ставки Верховного главнокомандования в районе Москвы. Отдел иностранных армий Востока Генерального штаба сухопутных войск (немецкая военная разведка), оценивая силы Красной армии в каждом из этих районов, пришел к выводу, что главный удар противника следует ожидать в полосе группы армий «Юг». Вероятно, цель удара состояла в том, чтобы прорваться между группами армий «Центр» и «Юг» и окружить группы армий «Юг» и «А», прижав их к побережью Черного и Азовского морей. Кроме того, ожидалось, что одновременно враг нанесет удар по Орловскому плацдарму группы армий «Центр». Цель этой вспомогательной операции заключалась, по-видимому, в том, чтобы отрезать германские войска в районе Орла, а затем окончательно прорвать фронт. По сравнению с этим любые другие операции, которые можно было ожидать из оставшихся районов сосредоточения, имели гораздо меньшее значение. Приведенная выше оценка расположения сил Красной армии позволяла уверенно предполагать, что главный удар противника будет нанесен в районе Харькова и к северу от него. Поэтому именно здесь было возможно с наибольшим эффектом помешать приготовлениям советских войск к их наступлению. Кроме того, выступ фронта, образовавшийся в этом же районе у Курска, соответствовал по своим размерам количеству сил, имевшихся в распоряжении германского командования для организации наступления. С уничтожением этого выступа цель наступления была бы достигнута, при одновременном сохранении численности германских войск на данном участке за счет сокращения протяженности линии фронта.

Таким образом, если конкретизировать, ликвидация «курского балкона», во-первых, позволяла германскому командованию сократить протяженность Восточного фронта (приблизительно на 270 километров)[310] и высвободить резервы. Во-вторых, по транспортным условиям здесь стало возможно с наименьшими трудностями осуществить сосредоточение сил и средств, достаточных для ограниченного наступления, а также привлекала в целом танкодоступная местность, не препятствующая продвижению танковых и мотомеханизированных частей. В-третьих, наступление решили предпринять против наиболее сильного сектора вражеской обороны, где, по данным разведки, концентрировалось максимальное количество войск и стратегических резервов советского командования, поэтому успех здесь сразу разрешал задачу максимального ослабления противника. В-четвертых, период времени года (поздняя весна – лето) особо благоприятствовал наступательным действиям немецкой армии, подвижность и маневренность которой в сильной степени зависели от колесного автотранспорта.

Генерал Цейтцлер отметил, что наступление на Курск наименее рискованно, не потребует предварительных уступок территории и не вызовет необходимости задействовать большие резервы[311]. Вместе с тем, чтобы отвечать этим требованиям, вначале операция задумывалась как быстрый упреждающий удар по ослабленному в предыдущих боях противнику.

По некоторым данным[312], замысел нанести упреждающий удар по советским армиям, занимающим Курский выступ Восточного фронта, принадлежал Манштейну и был доведен им до германского главного командования в феврале 1943 года, во время проведения подготовленного Манштейном контрудара группы армий «Юг». Первые приказы о подготовке к наступлению на смежных флангах групп армий «Центр» и «Юг» поступили в штабы этих групп армий в начале марта (в частности, в штаб группы армий «Центр» – 7 марта)[313]. Германское командование торопилось использовать результаты контрудара группы армий «Юг» против советских войск Воронежского и Юго-Западного фронтов. Поэтому общую подготовку к наступлению на противника в районе Курска – перед фронтом 2-й армии группы «Центр» – было предписано начать оперативным приказом № 5 от 13 марта 1943 года тогда, когда еще шли бои за Харьков, взятый 14-го числа.

В директиве о ведении боевых действий в ближайшие месяцы, утвержденной приказом ставки вермахта № 5, было указано, что летом следует ожидать нового крупного наступления русских, поэтому задача состоит в том, чтобы на одном из участков фронта упредить действия противника и навязать здесь свою волю, а на других – создать прочную оборону и ослабить противостоящие вражеские войска[314]. В качестве первоочередных мероприятий приказ предусматривал повышение боеготовности войск, предназначенных для наступления (пополнение личным составом и техникой, предоставление отдыха, повышение уровня боевой подготовки), а также максимальное укрепление тех участков фронта, где предполагаются только оборонительные действия (усиление частей тяжелым оборонительным оружием, совершенствование позиций в инженерном отношении, установка минных заграждений, оборудование тыловых опорных позиций, создание подвижных резервов, включая артиллерийские группы). Командующим группами армий было указано к 25 марта сообщить в ставку о своих планах. Вместе с тем основная часть оперативного приказа № 5 была посвящена совершенствованию обороны по всему Восточному фронту, причем ставка вермахта направила командованию групп армий карты с указанием рубежей, предназначенных для оборудования тыловых опорных позиций.

По свидетельству генерала Георга Гребена (Georg-Peter Groeben)[315], который до конца июля 1943 года был начальником оперативного отдела штаба 2-й полевой армии группы армий «Центр», а затем занял такую же должность в штабе этой группы армий (в то время еще в звании полковника), Генеральный штаб сухопутных войск первоначально планировал разбить советские войска в районе к западу от Курска фронтальным наступлением 2-й армии, к которой с юга должна была присоединиться 4-я танковая армия группы «Юг».

Начальник штаба 4-й танковой армии группы армий «Юг» генерал Фридрих Фангор (Friedrich Fangohr) указывает[316], что, по его сведениям, командование группы армий первоначально планировало начать наступательную операцию 27 марта 1943 года. Однако из-за двух решающих факторов от этого плана пришлось отказаться. Для формирования ударной группировки на южном крыле группы армий «Центр» приказ № 5 требовал высвободить дополнительные силы за счет отвода войск 4-й и 9-й армий группы «Центр» из района Вязьмы на сокращенную линию фронта (позиция «Буйвол», нем. Buffel). Однако недостаток в средствах для железнодорожных перевозок, обострявшийся атаками партизан, привел к невозможности осуществить стратегическое сосредоточение сил, выделенных для такого полномасштабного наступления, в отпущенное время. Кроме того, сезон распутицы начался в 1943 году в конце февраля, раньше, чем это ожидалось, поэтому мобильные боевые действия стали невозможными.

В докладе командующего группой армий «Центр» фельдмаршала Ганса-Гюнтера Клюге (Hans-Guenther Kluge) от 24 марта, определяющем состав сил, предназначенных для участия в наступлении, было отмечено, что пополнение личным составом, техникой и проведение боевой подготовки ударных соединений в соответствии с приказом № 5 будет окончено только к 20 апреля, а их сосредоточение под управлением штаба 9-й армии, который с 25 марта отвечает за подготовку операции, предположительно завершится к 1 мая[317].

Доклад Клюге соответствовал предложениям командующего 9-й армией генерала Вальтера Моделя, которые были представлены к 9 апреля в виде проекта и заключались в проведении глубокого охватывающего маневра с целью разгрома всех сил противника, сосредотачиваемых им для обороны «курского балкона»[318]. К тому времени Модель заслужил высокую военную репутацию умелой организацией оборонительных боев 9-й армии группы «Центр» в районе Ржев, Вязьма, а затем мастерски провел отступление оттуда в ходе уже упоминавшейся операции «Бег буйвола», позволившей перебросить 10 дивизий 9-й армии из района Смоленск, Ельня, Ярцево в район южнее и восточнее Брянска, для последующего удара на Курск. Однако, как отмечает Манштейн, Моделю пока не удавалось добиться крупных побед в качестве военачальника, проводящего наступательные операции (в действительности в апреле – мае 1942 года Модель организовал успешную наступательную операцию под кодовым наименованием «Зейдлиц», проведенную со 2 по 13 июля силами четырех танковых и пяти пехотных дивизий 9-й армии, которые концентрическим наступлением в районе юго-западнее Ржева нанесли серьезное поражение 39-й армии Калининского фронта: по немецким данным, в результате операции было взято в плен до 30 тысяч солдат и офицеров противника, захвачено или уничтожено 218 танков, 591 орудие, свыше 1300 минометов и пулеметов, хотя сам Модель этим наступлением уже не руководил, поскольку в мае 1942 года был тяжело ранен и отправлен на лечение в Германию)[319].

Фамилия Модель (нем. Model) означает «образец» или «образцовый», что точно характеризует внутреннюю психологическую мотивацию Вальтера Моделя. Сын учителя музыки, он стремился доказать свое превосходство над сослуживцами, происходившими из потомственных военных семей, и в результате приучился оказывать грубое давление на людей, не принимая в расчет ничего, кроме необходимости достижения поставленных перед собой целей. Годы службы в германской армии сделали Моделя типичным военным, чуждым увлеченности абстрактными идеями, поэтому он без колебаний жертвовал чужими жизнями и интересами, но делал это прагматично и, главное, добивался реальных результатов.

По мнению С. Ньютона[320], Модель являлся типичным профессиональным военным, главной целью жизни которого является достижение военной славы, получение наград и успешная служебная карьера в армии. Соответственно стиль военного руководства Моделя отличался безжалостностью и полным пренебрежением к формальным правилам. Кроме этого, Модель придерживался крайне узкого и прагматичного взгляда на организацию боевых действий, цинично пренебрегая общими интересами в личных целях и стремясь любыми средствами обеспечить благоприятное развитие ситуации лишь там, где он сам отвечал за результат. Так, зимой 1944 года Модель изъял из группы армий «Север» в три раза больше соединений, чем это было допустимо обстановкой, чтобы передать их в группу армий «Юг», куда его назначали командующим. Весной 1944 года Модель добился от главного командования ошибочного решения передать под его управление в группу армий «Северная Украина» две танковые дивизии 56-го танкового корпуса из состава группы «Центр». Он убедил Гитлера, что главной целью летнего наступления русских будет его группа армий. В результате группа армий «Центр» оказалась лишена танкового оперативного резерва непосредственно перед мощнейшим ударом противника. Однако затем, когда самого Моделя перевели на центральный участок фронта, он забрал эти дивизии обратно как раз накануне советского наступления теперь уже на львовском и рава-русском направлениях. Эти факты убедительно доказали нежелание и неспособность Моделя видеть весь Восточный фронт в целом, так как его интересовали только ресурсы подчиненного ему участка фронта, что бы ни происходило в других местах.

Неоспоримые военные успехи привели Моделя к вершине военной карьеры – в 1944 году он некоторое время фактически единолично командовал основной и наиболее боеспособной частью войск Восточного фронта, совмещая руководство группами армий «Центр» и «Северная Украина». Однако его полководческих дарований все равно оказалось недостаточно для того, чтобы не только остановить, но даже задержать на долгое время наступление Красной армии на запад.

По оценке генерала Гудериана[321], Модель являлся храбрым и неутомимым военачальником, который умел применять свои способности в бою и пользовался доверием солдат, но при этом оставался нехорош для ленивых и неспособных подчиненных, потому что он решительно добивался своего.

По мнению генерала Хассо Мантейфеля[322], Модель был очень хорошим тактиком, причем лучше показывал себя в обороне, чем в наступлении. Он очень хорошо понимал возможности войск, но его манеры были грубыми, а методы руководства неприемлемыми для стиля работы органов управления германской армии, хотя и то и другое нравилось Гитлеру.

По свидетельству Фридриха Меллентина[323], Вальтер Модель был живой, вспыльчивый, невысокого роста генерал, смелый, знающий и трудолюбивый, типичный представитель германского Генерального штаба, никогда не расстававшийся со своим моноклем, который обладал большой энергией, но оказался несколько непоследователен в своих методах, причем, будучи склонен к мелочной опеке, лично указывал командирам корпусов точное расположение их частей.

Болезненную привязанность Моделя к моноклю отметил не только Меллентин, но и другие знакомые с ним офицеры. С точки зрения психологии пристрастие к использованию монокля, лорнета, стека, трости и других подобных предметов, не оправданное объективными причинами или состоянием здоровья, означает внутреннюю неуверенность человека и его стремление обеспечить жесткий самоконтроль. По-видимому, внешне грубый и самоуверенный Модель внутренне был довольно робок и хотел скрыть это, постоянно контролируя свои эмоции и поведение на физическом уровне с помощью монокля. Согласно свидетельствам некоторых военных, служивших под командованием Моделя[324], он всегда чего-то боялся, так как постоянно требовал подробных докладов о положении, количестве здоровых и раненых солдат, участвующих в бою частях и т. д.

Согласно предложениям Моделя, Оперативный отдел штаба группы армий «Центр» к 12 апреля подготовил проект плана наступательной операции под кодовым названием «Цитадель» (нем. Zitadelle), представленный Гитлеру и Цейтцлеру[325] (см. рис. 1.2.3). По мнению маршала Баграмяна[326], смысл названия состоял в том, что германское военное руководство собиралось упорно оборонять Восточную и Западную Европу – две крайние части «Крепости-Европа», и при этом решительными вылазками из ее центра – Германии, то есть цитадели этой крепости, истощать силы противника. В то же время, по информации немецкого военного историка В. Герлица (Walter Gürlitz)[327], название операции означало, что она представляет наступление на укрепленный оплот сопротивления русских. Последнее, по-видимому, ближе к истине.

В проекте фигурировали следующие основные положения[328]: 1) противник временно перешел к обороне и укрепляет свои позиции перед фронтом 2-й и 2-й танковой армий, намереваясь приложить все усилия, чтобы удержать плацдарм западнее линии Белгород, Курск, Тросна, завоеванный им в ходе зимнего наступления; 2) для уничтожения противника на этом плацдарме предлагается наступление 9-й армии на юг с целью захвата Курска и окружения противника во взаимодействии с войсками группы армий «Юг»; 3) 9-я армия наступает тремя ударными группировками с фронта Тросна – Малоархангельск в направлении на Щигры, Курск и Фатеж, продвигаясь главными силами до возвышенностей севернее и восточнее Курска, тогда как западная и восточная группы обеспечивают фланги и образуют внешний и внутренний фронт окружения; 4) сосредоточение ударных соединений 9-й армии проходит в период с 24 апреля по 4 мая, они приводятся в боеготовность к 10 мая, материальная подготовка операции завершается к 15-му числу этого месяца – желательный срок начала наступления; 5) ввести противника в заблуждение относительно времени и направления главного удара можно лишь посредством тактической внезапности; 6) противник будет опираться на заранее подготовленную позиционную оборону и проводить контрудары с западного и восточного направлений; 7) расчет времени наступления – два дня на прорыв главной полосы обороны противника и четыре дня для выхода к Курску; 8) непременным условием выполнения предстоящих задач является пополнение личного состава, вооружения и техники, в особенности поступление новых танков и самоходных орудий, а также подкрепление авиации дополнительными летными частями пикирующих бомбардировщиков и истребителей.

В свою очередь, командование группы армий «Юг» в начале апреля сняло с фронта управление 4-й танковой армии и вывело его в тыл, в район Днепропетровска, поставив задачу провести пополнение и подготовку ударных соединений, выделяемых для операции[329]. Командующий группой армий «Юг» фельдмаршал Манштейн рассчитывал, что 4-я танковая армия и вновь сформированная оперативная группа «Кемпф», предназначенная для обеспечения наступления ударной группировки с востока, будут фактически готовы к активным боевым действиям в середине мая[330]. Этот срок и был предложен командованием группы для начала операции.

Указанные соображения и расчеты фактически предопределили всю дальнейшую организацию германского наступления на Курск.

Генеральный штаб сухопутных войск доработал проект группы армий «Центр» с учетом предложений группы армий «Юг», и 15 апреля, через две-три недели после стабилизации линии фронта (пока оперативная пауза еще была объективно обусловлена распутицей), Гитлер подписал приказ № 6, которым санкционировал наступление по плану «Цитадель» и определил войскам ближайший срок готовности – 3 мая 1943 года.

В оперативном приказе № 6, содержащем общие положения плана операции «Цитадель», было указано, что наступление должно дать германской армии инициативу на Восточном фронте на весну и лето текущего года; для этого требовалось добиться цели наступления – окружения и уничтожения противника в районе Курска, путем использования внезапности и максимального массирования ударных сил на узком участке, чтобы, используя местное подавляющее превосходство во всех средствах наступления, пробить оборону противника одним ударом и, перебросив силы из глубины для прикрытия флангов ударных группировок, обеспечить продвижение в максимально быстром темпе, лишив противника возможности избежать окружения и вовремя подтянуть мощные резервы с других участков фронта[331]. В приказе устанавливались начальные и конечные рубежи наступления (в итоге планировалось выйти на линию река Короча, Скородное, Тим, восточнее Щигры, река Сосна). В качестве даты начала сосредоточения ударных группировок было определено 28 апреля, а непосредственно операция должна была проводиться на шестой день после этого, самое раннее – 3 мая. Для успеха наступления, по изложенному в приказе мнению германского командования, решающее значение имеет то, чтобы противнику не удалось наступательными действиями на других участках фронта заставить отсрочить наступление по плану «Цитадель» или же преждевременно отвести участвующие в нем соединения. Для этого следует предпринять активные подготовительные мероприятия по обороне на всех угрожаемых направлениях. Кроме этого, Гитлер объявил, что в случае планомерного развития операции он оставляет за собой право незамедлительно начать наступление на юго-восток, по плану «Пантера», с целью окружения войск советского Юго-Западного фронта.

Приказ № 6 содержал лишь общие положения плана операции, отражающие намерения и требования германского главного командования, поэтому оперативно-стратегическое командование групп армий (далее – оперативное командование) должно было к 24 апреля доложить о мероприятиях по подготовке наступления, указывая группировку войск, распределение частей резерва главного командования и планы взаимодействия с военно-воздушными силами. Однако хотя усиление ударных группировок вермахта на северном и южном фасах Курского выступа стало производиться уже с марта 1943 года, но срок начала наступления, указанный в приказе № 6, оказался нарушен из-за сомнений немецкого оперативного командования в реализуемости плана операции. Оперативное командование групп армий не предоставило Главному командованию детальные планы операции. В связи с этим 3–4 мая 1943 года в Мюнхене было проведено специальное совещание, где кроме Гитлера присутствовали также представители Верховного командования и Генерального штаба вооруженных сил, начальник Генерального штаба сухопутных войск со своими ответственными работниками, министр вооружений Шпеер, командующий группой армий «Центр» фельдмаршал Клюге, командующий группой армий «Юг» фельдмаршал Манштейн, командующий 9-й армией группы армии «Центр» генерал Модель, главный инспектор бронетанковых войск генерал Гудериан и начальник Генерального штаба военно-воздушных сил генерал Йешоннек (Ешоннек, Hans Jeschonnek).

На совещании генерал Модель представил сведения о мерах противника по укреплению противотанковой обороны и заявил, что в сложившихся условиях для преодоления главной оборонительной полосы неприятеля необходимо около недели[332] (в проекте плана на выполнение данной задачи отводилось два дня. – П.Б.).

По свидетельству Манштейна[333], поскольку такое увеличение времени операции позволяло русским заблаговременно перегруппировать свои войска и избежать окружения, Гитлер признал необходимым усилить танковые части прорыва новыми тяжелыми и сверхтяжелыми машинами, а также приблизительно удвоить общее число задействованных в операции танков и САУ. Это требовало отсрочки наступления до 10 июня, поэтому Манштейн и Клюге якобы высказались против, причем Клюге утверждал, что глубина советской обороны не может достигать 20 километров, как это было видно на представленных Моделем данных аэрофотосъемки. Очень важно, что данные Генерального штаба Красной армии свидетельствуют в пользу мнения фельдмаршала Клюге – подготовка оборонительных рубежей на Курском выступе велась нарастающими темпами в мае и июне, так что на эти месяцы пришлась наибольшая доля оборонительных работ: по траншеям и ходам сообщения она достигала 82 %, по дерево-земляным огневым точкам – 70 %, по установке мин – 90 % общего объема (в частности, в апреле в полосе обороны Воронежского фронта было установлено всего 10 643 противотанковые мины и построено 104 километра противотанковых препятствий, а к июлю общее количество установленных мин достигало уже свыше 600 тысяч, а протяженность препятствий – до 500 километров)[334]. К 10 мая в полосе Воронежского и Центрального фронтов был полностью подготовлен только первый оборонительный рубеж глубиной около 5–6 километров, тогда как работы над вторым рубежом, который строился в основном силами местного населения, были еще далеки от завершения.

Таким образом, информация советского Генерального штаба подтверждает предположение американского военного историка С. Ньютона[335], что Модель постепенно пришел к отрицательной оценке вероятности добиться успеха в наступлении на Курск, поэтому стремился избежать его и умышленно преувеличивал оборонительные возможности советской стороны в расчете на отказ главного командования от проведения операции. Впрочем, также вероятно, что Модель, который никогда ранее не организовывал крупных наступательных операций, просто сомневался в своих возможностях и поэтому намеренно преувеличивал силу советской обороны, чтобы, во-первых, получить больше войск. Во-вторых, любые удобные предлоги для откладывания операции «Цитадель» служили Моделю средством дождаться наступления Красной армии, благодаря чему вновь оказаться в привычной ситуации обороняющейся стороны.

Согласно воспоминаниям Манштейна[336], он лично высказался в том смысле, что пополнение немецких войск танками будет намного меньше одновременного поступления танков к противнику, который при этом успеет еще больше укрепить свои позиции. Кроме этого, из-за отсрочки будет упущен момент слабости русских войск, а советское командование, накопив стратегические резервы, может попытаться атаковать на других участках. Также требовалось учитывать катастрофическое положение итальянских и немецких войск в Северной Африке (капитулировали 7–13 мая. – П.Б.), что позволяло предположить скорое согласование наступательных действий русских и англо-американских войск. Против отсрочки высказался также и Ганс Йешоннек. Гудериан предложил сосредоточить все силы танков на одном направлении – северном или южном фасе выступа.

Однако, как и на многих совещаниях в присутствии Гитлера, Манштейн высказывал свое мнение с колебаниями[337], что вообще присуще специалистам-аналитикам в области решения сложных задач социального характера, поскольку они прогнозируют различные комбинации событий, имеющие разные доли вероятности и приводящие к прямо противоположным результатам. Как следствие, неоднозначность прогноза вызывает сомнения и неуверенность при необходимости сформулировать ясные и конкретные предложения по достижению определенной цели. Поэтому соображения, высказанные Манштейном, так и не позволили Гитлеру окончательно решить вопрос о целесообразности проведения операции «Цитадель».

По воспоминаниям Гудериана[338], вопрос о летнем наступлении в районе Курского выступа обсуждался на совещаниях в Мюнхене 3 и 4 мая 1943 года по предложению начальника Генерального штаба сухопутных войск Курта Цейтцлера. По плану Генерального штаба, задачей этого наступления было ослабить наступательный порыв русской армии, чтобы создать благоприятные предпосылки для дальнейшего ведения войны на Восточном фронте. Успеху должно было сопутствовать широкое применение новых образцов танков «Тигр» и «Пантера». В начале совещания Гитлер представил присутствующим предложения Цейтцлера и возражения Моделя, доказывающего намерение противника противопоставить немецкому наступлению повышенную концентрацию противотанковых средств в обороне и подвижных танковых и механизированных соединений в резерве. Из этого Модель делал вывод, что от наступления лучше отказаться. По мнению Гудериана, Гитлер находился под впечатлением аргументов Моделя и не решался одобрить план Цейтцлера, поэтому сначала обратился с вопросом к Манштейну, однако ясного ответа не получил, поскольку фельдмаршал сказал, что наступление имело бы успех в апреле, а теперь он сомневается: «Манштейну не повезло, как часто бывало и во время его разговоров с глазу на глаз с Гитлером». Фельдмаршал Клюге, отвечая на аналогичный вопрос, высказался за проведение наступления. Далее Гудериан утверждает, что выступил категорически против наступления, поскольку оно должно было привести к невосполнимым потерям в танках, накопление которых теперь, в преддверии высадки в Европе десанта западных союзников СССР, особенно необходимо. Кроме того, новые танки «Пантера» имеют много конструктивных недостатков, причем их не удастся устранить до начала наступления. Эту точку зрения поддержал только Альберт Шпеер, также выступивший против наступления. В конце совещания Гитлер сказал, что в случае, если наступление закончится отходом на исходные позиции, это будет означать поражение.

Как видно, в своих воспоминаниях Гудериан несколько противоречит Манштейну, поскольку, если он твердо выступал против наступления, не следовало предлагать проведение одностороннего охвата и концентрацию танковых сил на единственном направлении главного удара.

Вероятнее, все участники совещания, так или иначе, высказывались неопределенно, поскольку других обоснованных и реально осуществимых планов по поводу действий на Восточном фронте ни у кого не было, а пассивное ожидание означало передачу инициативы противнику с непредсказуемыми последствиями. Вместе с тем, как справедливо отмечают американские военные историки Д. Гланц и Дж. Хауз (David M. Glantz, Jonothan M. House)[339], в тот момент германские военачальники в основном разделяли невысказанное мнение, что их войска всегда будут в состоянии преодолеть вражеские оборонительные позиции, как бы тщательно ни была подготовлена оборона.

С другой стороны, наряду со стратегическими и оперативными соображениями требовалось учитывать еще и политические, и военно-экономические, и психологические факторы – германское руководство должно было принять меры для нейтрализации негативного морального воздействия, причиненного поражением под Сталинградом.

Теодор Буссе отмечает[340], что в это время политическая обстановка впервые с начала войны серьезно изменилась к худшему. Нарастающее превосходство западных союзников стало очевидно во время мощнейших бомбардировок Берлина. Силы оси потеряли Тунис, и влияние этого поражения на Италию и на позицию Бенито Муссолини (Benito Amilcare Andrea Mussolini) еще нельзя было увидеть отчетливо, однако оно должно было привести к негативным последствиям. Во время зимних сражений 1942–1943 годов Румыния потеряла две полевые армии и были достигнуты пределы военных расходов этой страны. Таким образом, основные европейские союзники Германии стали ненадежными. В связи с необходимостью изменить ситуацию к лучшему Германии требовалась ощутимая победа, и это означало, что политическая обстановка обязательно будет оказывать влияние на решения командующих при ведении операций на Восточном фронте.

Генерал Сергей Штеменко, один из руководящих работников Генерального штаба Красной армии, сообщает[341], что советское командование учитывало в своих планах, что после разгрома под Сталинградом престиж Германии среди ее союзников чрезвычайно упал, поэтому ей необходима какая-то военная победа с целью укрепления существующего военно-политического блока европейских государств. Однако для достижения такой победы германское командование должно было отказаться от преднамеренной обороны, согласиться на жертвы и пойти на риск, двинув армию в наступление, даже если это было невыгодно по стратегическим и оперативным соображениям. В связи с этим возникла исключительная ситуация, когда германские войска в силу общего хода событий не могли не наступать и добровольно шли к надвигавшейся катастрофе.

По мнению генерала Джона Фуллера[342], для того, чтобы склонить русских к заключению сепаратного мира, Гитлеру требовалось демонстрировать силу Германии и тщательно скрывать все следы ее ослабления.

Как видно с точки зрения политической обстановки, немецкая сторона не могла отказаться от наступления, которое являлось важнейшей политической акцией, демонстрировавшей силу Германии ее начавшим колебаться европейским союзникам – Италии, Венгрии, Румынии, Финляндии. Соответственно начальник Генерального штаба вооруженных сил фельдмаршал Вильгельм Кейтель на совещании 3 мая заявил, что наступать необходимо из политических соображений[343].

С военно-экономической стороны круглосуточные бомбардировки англо-американской авиации, проводившиеся со все большей интенсивностью с января 1943 года, постепенно парализовали систему транспортного сообщения на территории Германии. Поскольку немецкая противовоздушная оборона не имела средств адекватного противодействия бомбардировкам, то в течение 1943 года следовало ожидать существенного ограничения транспортных возможностей переброски войск и доставки в действующую армию боевой техники и предметов снабжения. Об этом на совещании говорили Йешоннек и Шпеер.

Выслушав все изложенные мнения, Гитлер не смог принять окончательного решения и распустил совещание, однако 11 мая направил в войска приказ об отсрочке проведения операции до 11 июня. Дальнейшие отсрочки вплоть до июля якобы были связаны с опозданием прибытия новой боевой техники[344].

В период ожидания внутри военного руководства Германии продолжался обмен мнениями по поводу предстоящей операции и ее целесообразности ввиду изменения обстановки и переноса сроков наступления.

При этом особое значение имели не только оперативные и стратегические соображения, но также и вопросы соперничества между главными командными инстанциями сухопутных войск Германии – Генеральными штабами вооруженных сил и сухопутных войск, боровшимися, прежде всего, за распределение войск и боевой техники между подведомственными им театрами военных действий (ТВД). В этой борьбе любая крупная операция позволяла привлечь на фронт ее проведения дополнительные резервы личного состава и техники, которые могли быть там оставлены и после операции, облегчив в дальнейшем решение многих боевых задач. Ведение войны на Восточном фронте контролировал Генеральный штаб сухопутных войск и его начальник генерал Курт Цейтцлер.

Манштейн достаточно откровенно высказывает свое мнение о генерале Цейтцлере, говоря, между прочим, что он не был и не мог быть начальником Генерального штаба в духе Мольтке или Шлиффена, однако здесь же упоминает, что сотрудничество с ним развивалось в атмосфере доверия, поскольку Цейтцлер отстаивал позицию Манштейна перед Гитлером, причем их хорошему взаимопониманию способствовал бывший подчиненный Манштейна генерал Адольф Хойзингер – начальник Оперативного управления Генерального штаба сухопутных войск[345].

Генерал Вальтер Варлимонт констатирует[346], что на посту начальника Генерального штаба сухопутных войск Цейтцлер с самого начала не имел другого выбора, кроме как работать ассистентом Гитлера, но вряд ли кто-нибудь мог бы действовать в этой роли достойнее и лучше Цейтцлера. Геббельс отметил 9 мая 1943 года, что Гитлер полностью удовлетворен работой Цейтцлера, который является самым полезным помощником в проведении Восточной кампании. Однако Цейтцлер отказывался предоставлять подробную информацию Генеральному штабу вооруженных сил, который с осени 1942 года отвечал за ведение войны на всех театрах военных действий, кроме Восточного фронта, поскольку видел в руководстве этого штаба – фельдмаршале Кейтеле и генерале Йодле (Alfred Jodl) – своих конкурентов в части распределения материальных ресурсов, резервов и вооружения. Поэтому, с одной стороны, Цейтцлер скрывал сведения о планах, дислокации и передвижениях германских войск на Восточном фронте, а с другой – использовал все возможности, чтобы контролировать как можно больше армейских формирований. Разногласия обострялись тем, что соединения, поддерживаемые в боевой готовности для операций, вероятных в будущем на Средиземноморском театре, являлись одновременно ядром наступательных сил операции «Цитадель». Дата ее начала все время откладывалась, поэтому становилось все вероятнее, что она совпадет с предполагаемым началом наступления западных союзников СССР в Средиземноморье.

15 мая Гитлер выступил на совещании с военачальниками, где подчеркнул необходимость высвобождения резервов для противодействия наступлению англо-американских войск в Италии и на Балканах, что создавало угрозу источникам снабжения нефтью в Румынии и Венгрии, а также могло привести к политическому кризису в Италии и ее переходу на сторону противников Германии[347].

В связи с этим, как отмечает генерал Варлимонт[348], начальник оперативного отдела Генерального штаба вооруженных сил генерал Альфред Йодль несколько раз представлял Гитлеру свои возражения против проведения операции «Цитадель», мотивируя это угрозой крупномасштабного наступления англо-американских войск в Средиземноморье, в результате которого могла выйти из войны Италия и возникла бы угроза Балканам – источнику снабжения Германии медью, бокситами и хромом. Йодль категорически возражал против преждевременного ввода в бой главных резервов на Востоке; он и устно и письменно доказывал, что локальный успех – это все, что можно ожидать от операции «Цитадель». Генерал Йодль настолько не верил в успех наступления, что решил заранее подготовить почву для сообщений об отводе войск и указал отделу пропаганды вермахта представить операцию «Цитадель» в качестве контрудара, предупреждающего предстоящее наступление русских. Официальные сообщения должны были быть составлены таким образом, чтобы у западных союзников СССР сложилось впечатление, что Германия располагает крупными резервами, и в результате они склонились отложить реализацию своих планов в Средиземноморье, особенно на Балканах.

Одновременно с этим Генеральный штаб вооруженных сил планировал операцию по оккупации Швеции под кодовым наименованием «Песец» (нем. Blaufuchs). План данной операции предусматривал вторжение в Швецию немецких войск, дислоцированных в Дании, Норвегии и Финляндии, причем по срокам это совпадало с операцией «Цитадель», что являлось хорошим предлогом не передавать на Восточный фронт (в распоряжение Цейтцлера) те части и соединения, которые входили в состав германских воинских контингентов в указанных странах.

Соответственно 18 июня оперативный отдел Генерального штаба вооруженных сил представил Гитлеру оценку обстановки, в которой предлагалось отменить операцию «Цитадель» до прояснения стратегической и оперативной ситуации в Средиземноморье и сформировать как на Востоке, так и в Германии (в последнем случае из новых частей) мощный оперативный резерв, который будет находиться в распоряжении Верховного командования. Гитлер явно сомневался, однако в это же время ему поступила жалоба от Цейтцлера на Йодля: якобы выступления Йодля есть не что иное, как вмешательство в сферу ответственности сухопутных войск (согласно оценкам разведки ВВС Великобритании[349], генерал Йодль фактически выполнял функции начальника Штаба оперативного руководства германского главного командования и советника Гитлера по важнейшим вопросам стратегии и оперативного планирования, а его непосредственный начальник фельдмаршал Кейтель выступал в качестве военного министра).

По некоторой информации[350], после многократных отсрочек Цейтцлер и сам уже не хотел проводить операцию «Цитадель». Однако в усиленных возражениях Йодля он усмотрел стремление Генерального штаба вооруженных сил взять под контроль руководство боевыми действиями на Восточном фронте, поэтому стал еще более настаивать на проведении «своей» операции. Под его влиянием 18 июня Гитлер принял окончательное решение провести операцию «Цитадель» и назначил дату наступления сначала на 3 июля, а затем на 5 июля.

На запрос Цейтцлера о целесообразности операции «Цитадель» командование группы армий «Юг» (командующий фельдмаршал Эрих Манштейн, начальник штаба генерал Теодор Буссе) уклончиво ответило, что это будет трудная операция, которая даже в случае успеха не позволит высвободить силы для других театров военных действий, поэтому она целесообразна при условии отказа от снятия каких-либо войск с Восточного фронта до осени[351]. Такой ответ противоречил первоначально объявленным целям и задачам этого наступления и в косвенной форме указывал на его нежелательность. Командующий группой армий Манштейн в своих мемуарах констатировал ошибочность высказанного им тогда мнения, что операция должна быть проведена, поскольку дальнейшее выжидание является опасным по причине скорого открытия союзниками второго фронта, а также по причине значительной вероятности успеха наступления.

Командование группы армий «Центр» (командующий фельдмаршал Ганс Клюге, начальник штаба генерал Ганс Кребс (Hans Krebs), в свою очередь выступая за проведение операции «Цитадель», должно было быть уверено в успешном отражении силами, не задействованными в операции, возможного контрудара противника против Орловской дуги – исходного района развертывания 9-й армии внутри выступа в линии фронта на северном фасе «курского балкона».

Фельдмаршал Клюге в своем докладе начальнику Генерального штаба сухопутных войск вермахта от 18 июня по поводу ведения боевых действий летом 1943 года высказал следующие основные соображения[352]: главное русское наступление будет согласовано с началом десантной операции западных союзников СССР и состоится до зимы в направлении на Харьков, с оперативной целью рассечения группы армий «Юг» и выхода к Днепру; одновременно противник попытается сковать силы группы армий «Центр» наступлением против Орловского выступа; для того чтобы парировать действия русских на Восточном фронте, наиболее целесообразно упреждающее наступление по плану «Цитадель», предпосылками которого должны быть оперативность, сосредоточение всех имеющихся в наличии танковых и воздушных сил, а также создание людских и материальных резервов для ведения длительного сражения; оборонительные действия на Восточном фронте приведут к распылению сил и все равно закончатся потерей выгодных позиций, поэтому оборону можно рекомендовать только при условии полной бесперспективности наступления. При этом Клюге предложил, что если операция «Цитадель» будет невозможна по причине отсутствия резервов, то группе армий «Юг» лучше встретить русское наступление в обороне, тогда как силами, находящимися в районе Орла (предварительно пополненными за счет передачи соединений из группы армий «Юг»), следует нанести решительный отвлекающий удар в направлении Курска. Клюге обосновывал это предложение тем, что не верит в возможность русских решить сразу две задачи – провести решительное наступление и к Днепру и на Орловский выступ, однако, вероятнее всего, он просто стремился пополнить свою группу армий за счет группы армий «Юг».

По свидетельству генерал-инспектора бронетанковых войск Гейнца Гудериана[353], когда он еще раз встретился с Гитлером 10 мая, то якобы убедительно просил фюрера отказаться от проведения операции в районе Курска. При этом Гитлер не смог определенно ответить, почему он хочет предпринять это наступление. Затем 15 июня Гудериан снова напомнил Гитлеру о конструктивных недостатках танков «Пантера» и высказал сомнения относительно целесообразности их использования на Восточном фронте в ближайшее время.

Командование 4-й танковой армии группы армий «Юг» (командующий генерал Герман Гот (Готт, Hermann Hoth), начальник штаба генерал Фридрих Фангор) в своей оценке обстановки за две недели до начала наступления по плану операции «Цитадель» – 20 июня 1943 года – все еще считало возможным его успешное проведение[354]. Однако, ввиду широкого размаха оборонительных мероприятий русских, а также замеченного появления крупных танковых и механизированных резервов противника, генерал Гот предположил, что операция займет более продолжительное время, чем ожидавшиеся четверо суток. Причем главную задачу командование 4-й танковой армии видело не в территориальном выигрыше, а в том, чтобы уничтожить как можно больше наступательных средств противника. Поэтому Гот высказал особое мнение, что для разгрома подходящих советских резервов потребуется привлечение не только оперативной группы «Кемпф», но также и основных сил 4-й танковой армии, которые должны будут развернуться на восток, прекратив наступление в северном направлении. Продолжение операции Гот видел по плану Манштейна – удар в юго-восточном направлении, с целью уничтожения советских войск в излучине реки Донец и удалении линии фронта от Харьковского экономического района. Критерием эффективности действий немецких войск для генерала Гота являлось снижение вероятности успешного наступления советской армии осенью и зимой в районе Харькова и Донецкого бассейна, поэтому активную фазу боевых действий он рекомендовал завершить до осенней распутицы и своевременно «зарыться» в землю на новых, более выгодных рубежах обороны.

Начальник штаба 48-го танкового корпуса 4-й танковой армии генерал Фридрих Меллентин, суммируя тогдашнее мнение многих фронтовых командиров, в своих воспоминаниях отмечает[355], что даже если бы немецким войскам удалось окружить русские соединения в районе Курска, то после понесенных потерь вряд ли возможно было их уничтожить. В целом, по утверждению Меллентина, после отсрочек начала операции в апреле и мае, в июне немецкие войска должны были атаковать практически крепостной район, что лишало их всех преимуществ маневренного ведения боевых действий. В июне Манштейн якобы решительно настаивал на отказе от наступления.

Интересно, что это мнение совпадает с оценками командующего Центральным фронтом генерала Константина Рокоссовского. Так, Рокоссовский указывает[356], что во избежание отступательных настроений эвакуация гражданских лиц из тыловых районов Центрального и Воронежского фронтов была запрещена, все материальные запасы для войск, а также командные пункты и штабы размещались в центре Курского выступа, вблизи от оборонительных позиций. Поэтому, по мнению Рокоссовского, даже если бы противнику удалось отрезать советские войска, это не привело его к победе, поскольку панические настроения среди солдат были исключены, а окруженная группировка располагала всеми возможностями, чтобы организовать оборону и не быть разгромленной.

Следует заметить, что эти утверждения Рокоссовского частично противоречат информации Генерального штаба Красной армии2, согласно которой было предпринято выселение гражданского населения из 25-километровой прифронтовой зоны в соответствии с директивой Ставки № 1706663 и ее специальным указанием от 27 апреля 1943 года, так как подобное мероприятие, впервые проведенное по распоряжению Ставки еще летом 1942 года, позволяло войскам в полной мере использовать преимущества населенных пунктов в оборонительном бою и широко применять маневр, одновременно являясь действенным средством борьбы с неприятельским шпионажем.

Другое дело, что командование Центрального фронта в действительности предприняло выселение жителей только из района расположения главной полосы тактической зоны обороны, поскольку только строительство этой оборонительной полосы полностью возлагалось на войсковые части. Поэтому 17–18 мая представители Поныровского районного комитета Всесоюзной коммунистической партии (большевиков) на местных собраниях сообщили жителям района о решении военного совета Центрального фронта об эвакуации местного населения из первой полосы обороны. Населению в течение недели надлежало собрать вещи и на коровах вывезти их в близлежащие села Золотухинского района Курской области:

Сергиевское, Матвеевку, Возы. К концу мая жители сел Ольховатка, Самодуровка, Поныри и некоторых других уже были эвакуированы на 20 километров в глубину Курского плацдарма. Эвакуированному населению вплоть до начала боев разрешалось навещать свои хозяйства, проверять сохранность имущества, обрабатывать огороды. При этом войска в населенные пункты не входили, оборудуя позиции вокруг них и на окраинах.

Германское командование со своей стороны также заблаговременно организовало эвакуацию всего гражданского населения из прифронтовой зоны глубиной от 6 до 10 километров, чтобы не подставлять людей под артиллерийский огонь и бомбежку, предотвратить шпионаж, исключить усиление противника людскими резервами в случае отступления[357].

Тем не менее, несмотря на все возражения и сомнения, 21 июня Гитлер установил начало операции «Цитадель» на 3 июля, а 25 июня, после консультаций с Манштейном, Клюге и Моделем, определил окончательный срок 5 июля[358].

По свидетельству Манштейна[359], 1 июля Гитлер собрал все военное руководство, имеющее отношение к проведению операции «Цитадель», на совещание в его ставку в Восточной Пруссии, где выступил с докладом и сообщил свое окончательное решение о начале наступления 5 июля. Обосновывая допущенные отсрочки необходимостью пополнения и укомплектования частей, Гитлер заявил, что теперь на участке наступления впервые достигнуто превосходство над русскими по количеству танков. По результатам совещания Манштейн заключил, что Гитлер оказался не готов сделать все для достижения успеха наступления на Восточном фронте, поскольку собирался одновременно накапливать силы и средства против десанта западных союзников, хотя в июне немецкие разведывательные данные уже показывали, что советские армии готовы перейти в наступление, но выжидают благоприятной возможности для нанесения упреждающего удара, одновременного наступления с союзниками или контрнаступления. Вместе с тем сам фельдмаршал также считал, что немецкая армия не может больше ждать на Востоке.

2.4. Обоснованность решения о проведении операции «Цитадель» в связи с отсрочками начала наступления. Изменения в положении сторон в марте – июне 1943 года

Курский выступ был очевидным объектом действий немецких ударных группировок, так же как и вклинение немецких войск под Орлом – объектом действий русских сил. Поэтому, по мнению Б. Лиддел-Гарта[360], практически не приходилось сомневаться, где нанесет удар каждая из сторон, а главный вопрос состоял в том, кто нанесет его первым.

Приняв принципиальное решение по поводу наступления, немцы почти три месяца – с середины апреля до начала июля – откладывали его проведение. Впоследствии немецкие мемуаристы и западные историки объясняли эту затяжку времени весенней распутицей, а также тем, что Гитлер ожидал новую технику, хотя Манштейн и Клюге якобы торопили его с началом наступления[361].

Сам Манштейн в своих мемуарах оговаривает[362], что упреждающий удар на курском оперативном участке был выгоден до тех пор, пока советские войска в этом районе оставались ослабленными в результате немецкого контрнаступления в феврале – марте 1943 года, а их механизированные и танковые соединения из оперативных резервов перед северным флангом группы армий «Юг» и южным флангом группы армий «Центр» еще не закончили пополнение личным составом и техникой. Успешность немецких действий зависела от возможности разгромить эти соединения. Кроме того, риск при осуществлении операции «Цитадель» для немецких войск увеличивался пропорционально времени, которое противник использовал для своего усиления, поскольку он не только мог пополнить свои части и усилить оборону Курского выступа, но и подготовить удары на других участках фронта, связанных с районом немецкой операции, прежде всего против южного фланга группы армий «Юг», а также против Орловского выступа.

По-видимому, свои расчеты на успех нового наступления Манштейн связывал как с временным ослаблением советских войск, так и с растерянностью советского командования и высшего военного руководства, вызванной контрударом и последующим контрнаступлением войск группы армий «Юг», поэтому придавал столь большое значение как можно более раннему сроку начала новой операции, чтобы не потерять темп и инициативу. Однако в апреле 1943 года германские войска просто не располагали силами и средствами, необходимыми и достаточными для немедленного нанесения следующего удара, им требовалась длительная оперативная пауза.

По воспоминаниям начальника штаба 48-го танкового корпуса генерала Фридриха Меллентина[363], в начале апреля у него состоялась беседа с начальником Генерального штаба сухопутных войск Цейтцлером, который сообщил о планируемом наступлении с ограниченными целями – для ослабления наступательной мощи советской армии путем двусторонней атаки в районе Курского выступа. Затем Цейтцлер якобы добавил, что Гитлер хочет добиться максимального эффекта, поэтому предлагает отложить начало наступления до укомплектования ударных группировок большим количеством новых танков типа «Тигр» и прибытия бригады танков «Пантера». Меллентин в ответ выразил мнение, что указанное наступление может быть успешным, пока русские не оправились после тяжелого отступления от Харькова, поэтому любая задержка нецелесообразна. Со стратегической точки зрения операция представлялась крайне опасной, поскольку в ней должны были быть задействованы практически все оперативные резервы. Причем в начале мая уже стало ясно, что русские знают о готовящемся немецком наступлении и приняли ответные меры.

Согласно сообщению генерала Эрхарда Рауса[364], командир оперативной группы «Кемпф» генерал Вернер Кемпф (Werner Kempf) также встречался с Цейтцлером и в резкой форме высказал мнение, что отсрочка операции даст противнику время не только для укрепления обороны, но, прежде всего, для сбора стратегических резервов. Эти резервы русские потом смогут использовать для контрударов против атакующих немецких войск, отвлекающих ударов на соседних участках фронта, а также крупного контрнаступления.

Генерал Курт Типпельскирх указывает[365], что в решении наступать под Курском Гитлер встретил поддержку начальника Генерального штаба и представителей высшего командования Восточного фронта, хотя им всем было ясно, что осуществить решающее наступление летом 1943 года уже невозможно, а единственной целью является удержание инициативы на весну и лето. Причем такое наступление можно было считать оправданным, если бы оно было предпринято в первоначально запланированные сроки, сразу же после окончания периода весенней распутицы. Однако Гитлер постоянно откладывал срок начала операции по техническим соображениям, ожидая прибытия на фронт около 300 танков новых типов «Пантера» и «Тигр» (по информации Гудериана, к 31 мая 1943 года планировалось произвести 324 танка «Пантера», в июне ожидался выпуск еще 1005 этих танков, а в июле – 1071 танка. – П.Б.)[366].

Б. Лиддел-Гарт отмечает[367], что при подготовке операции вступили в противоречие факторы времени и силы, поэтому сосредоточение войск, вызвавшее опоздание с началом наступления, оказало меньшее влияние, чем внезапный удар меньшими силами.

Таким образом, немецкие военачальники и некоторые другие военные специалисты обвиняют Гитлера в неоправданной отсрочке начала операции «Цитадель», что впоследствии негативно сказалось на ее ходе и результатах. В действительности изложенные точки зрения показывают недооценку тяжести потерь, понесенных немецкими войсками в конце 1942 – начале 1943 года, переоценку аналогичных потерь у русских, а также неверное представление по поводу темпов усиления действующей армии и в целом оборонительного и наступательного военного потенциала советской стороны.

Изменения в положении сторон в марте – июне 1943 года

По данным Генерального штаба Красной армии[368], в конце марта 1943 года перед Центральным фронтом действовала немецкая группировка, которая состояла из девятнадцати – двадцати пехотных, четырех – пяти танковых и одной кавалерийской дивизий общей численностью около 125 тысяч солдат и офицеров, 290 танков, 1600 орудий разных калибров и 1500 минометов. Войска Центрального фронта превосходили противника по личному составу в соотношении 2,3:1, по танкам 2,2:1, по орудиям всех калибров 1,8:1, по минометам всех калибров 3,3:1. Вражеская группировка, находившаяся перед Воронежским фронтом, имела десять пехотных и четыре танковые дивизии, в этой группировке насчитывалось до 76 тысяч солдат и офицеров, 375 танков, 500 орудий разных калибров и 530 минометов. Войска Воронежского фронта превосходили противника по личному составу в соотношении 2,4:1, по танкам 2,4:1, по орудиям всех калибров 2,8:1, по минометам всех калибров 4,1:1. При этом немецкие войска, действовавшие перед Центральным и Воронежским фронтами, понесли такие тяжелые потери в результате предыдущих ожесточенных боев, что численность более чем трети пехотных дивизий значительно понизилась и колебалась в пределах 2500–4000 солдат и офицеров, вследствие чего эти дивизии были или небоеспособны, или ограниченно боеспособны. Все восемь танковых дивизий были также ограниченно боеспособны, поскольку в каждой из них оставалось всего от 50 до 80 танков.

С другой стороны, по воспоминаниям начальника Генерального штаба Красной армии маршала СССР Александра Василевского[369], в стратегическом резерве советского командования к 1 апреля 1943 года было собрано до девяти армий. Согласно сведениям одного из руководителей Генерального штаба Красной армии – генерала Сергея Штеменко[370], уже в начале марта 1943 года советское командование обратилось к замыслу создания специального резервного фронта, который и был сформирован 13 марта в составе трех общевойсковых армий (2-й резервной, 24-й, 66-й армий[371]) и трех танковых корпусов (10, 3 и 4-го гвардейских корпусов), с полевым управлением в районе Воронежа. В апреле это объединение значительно усилилось, в него вошли дополнительно три общевойсковые армии (46, 47 и 53-я армии), одна танковая армия (5-я гвардейская армия), еще три танковых корпуса (1-й гвардейский, 3-й и 18-й корпуса) и два механизированных корпуса (1-й и 5-й корпуса), дислоцированные восточнее Курского выступа, на рубеже Тула, Ливны, Касторное, Ста рый Оскол, Острогожск, Россошь[372]. Ставка утвердила предложение Генерального штаба вывести к апрелю в резерв на укомплектование на наиболее ответственных для того периода направлениях – орловском, курском, харьковском и донбасском – следующие войсковые объединения и соединения: 2-ю резервную армию – в район станции Лев Толстой; 24-ю армию – в район Воронежа; 66-ю армию – в район Боброва; 46-ю армию и 1-й гвардейский танковый корпус – в район Миллерова; 53-ю армию, 1-й механизированный и 4-й гвардейский танковый корпуса – в район Касторное; 5-ю гвардейскую танковую армию – в район Острогожска; 3-й танковый корпус – в район Алексеевки; 5-й механизированный корпус – в район Мичуринска; 18-й танковый корпус – в район Россоши. К 30 апреля они должны были находиться в полной боевой готовности.

В разные периоды 1943 года резервный фронт именовался по-разному: Резервным фронтом (с 10 по 15 апреля), Степным военным округом (с 15 апреля по 9 июля), Степным фронтом (с 9 июля по 20 октября). Вначале Резервным фронтом командовал Маркиан Попов (апрель – май), затем Макс Рейтер (первая половина июня), которого сменил Иван Конев (с 23 июня).

Основные задачи Степного фронта были определены в директиве Ставки от 23 апреля 1943 года, где, в частности, требовалось, на случай перехода противника в наступление ранее срока готовности округа (решения задач доукомплектования и боевой подготовки), иметь в виду прочно прикрыть следующие направления[373]:

1) Ливны, Елец, Раненбург;

2) Щигры, Касторное, Воронеж;

3) Валуйки, Алексеевка, Лиски;

4) Ровеньки, Россошь, Павловск;

5) Старобельск, Кантемировка, Богучар и район Чертково – Миллерово.

Командующему войсками округа было указано организовать в соответствии с группировкой войск тщательное изучение командирами соединений и частей и их штабами этих направлений и возможных рубежей для развертывания. Оперативное построение войск было произведено в соответствии с данной директивой.

К 10–17 апреля в районе Курска в составе Центрального и Воронежского фронтов было сосредоточено 958 тысяч человек личного состава, 11 965 орудий и минометов, 1220 танков и САУ (из них 540 на Воронежском фронте), 1130 боевых самолетов (из них 487 на Воронежском фронте), а в составе Резервного фронта в это же время насчитывалось 269 тысяч солдат и офицеров, 7406 орудий и минометов, 120 танков и самоходных орудий, 177 боевых самолетов[374]. Следовательно, в середине апреля советская армия могла задействовать в сражении за Курский выступ 1227 тысяч бойцов, около 19,4 тысячи орудий и минометов, 1340 танков и САУ, более 1300 самолетов.

К строительству оборонительных укреплений под Курском в апреле было привлечено 105 тысяч, а в июне – уже 300 тысяч человек только из числа местного населения (при этом командующий 53-й армией Степного фронта генерал Иван Манагаров в своих воспоминаниях с возмущением отмечает, что это немецкие войска, возводя укрепления в районе Курского выступа, заставляли работать местное население, а за невыполнение норм наказывали)[375]. О размахе работ свидетельствует тот факт, что только силами местного населения за апрель, май и июнь 1943 года на Курском выступе было отрыто более 5 тысяч километров траншей, построено и восстановлено более 250 мостов, отремонтировано более 3 тысяч километров шоссейных и грунтовых дорог, по которым проходила перевозка воинских грузов (30–35 % всех дорожно-мостовых работ)[376].

Всего в полосе Центрального фронта за апрель – июнь было отрыто до 5 тысяч километров траншей и ходов сообщений, установлено около 400 тысяч мин и фугасов, выставлено более 112 километров проволочных заграждений, из которых 10,7 километра – электризованных[377]. В полосе Воронежского фронта было отрыто 4,2 тысячи километров траншей и ходов сообщений, установлено 637 тысяч мин и фугасов, выставлено 593 километра проволочных заграждений[378]. Общая глубина трех армейских и двух, а в некоторых местах трех фронтовых оборонительных полос составила 120–130 километров, а на отдельных направлениях – до 150–190 километров. На случай вклинения или прорыва первых полос обороны оборудовались отсечные и промежуточные позиции, а также промежуточный и отсечной фронтовые рубежи. В середине мая основные оборонительные позиции главной полосы обороны Курского выступа были практически готовы и на важнейших направлениях заняты войсками[379].

Против этих укреплений германское командование к середине апреля 1943 года сосредоточило в составе групп армий «Центр» и «Юг» до 700 тысяч человек личного состава, около 6 тысяч орудий и минометов, до 1000 танков и САУ, 1500 боевых самолетов[380].

Следовательно, общее соотношение сил и средств сторон в районе Курского выступа в апреле составляло 1,8:1 по личному составу; 3,2:1 по орудиям и минометам; 1,3:1 по танкам и САУ, все в пользу советской стороны, хотя немцы создали небольшое преимущество по авиации – 1,15:1.

Как видно, в течение апреля германская сторона существенно нарастила количество сил и средств по сравнению с мартом, сократив численное и материальное превосходство противника. Однако, в связи с необходимостью подготовки прибывающего на пополнение личного состава, запаздыванием с восстановлением поврежденной и поступлением новой боевой техники, дефицитом топлива, боеприпасов и предметов снабжения, германская армия все равно не располагала реальными возможностями начать наступление против советских войск на Курском выступе вплоть до конца мая – начала июня 1943 года.

Так, например, в марте – апреле германскому командованию не приходилось рассчитывать на полномасштабную авиационную поддержку наступления, по крайней мере, на южном фасе выступа. Командир действовавшего здесь 8-го авиационного корпуса 4-го воздушного флота генерал Ганс Зайдеман (Зейдеманн, Hans Seidemann) указывает[381], что к середине апреля 1943 года авиационные соединения флота располагали только 20–25 % от штатной численности личного состава, количество боеготовых самолетов составляло 75 %, во всех частях отсутствовали запасы топлива, увеличивался недостаток боеприпасов для зенитной артиллерии. Поэтому с апреля по конец июня 4-й воздушный флот оказался «прикованным к земле», пока авиационные соединения пополнялись личным составом и техникой, восстанавливались части зенитной артиллерии и наземного обеспечения, создавались запасы горючего, боеприпасов и вооружения, проходило обучение пополнения. Кроме того, для формирования авиационной группировки потребовалось выстроить новые аэродромы к северу от Харькова, создать полевые склады, подготовить сеть коммуникаций и линий связи, что было сделано только в конце мая.

Количество боевой техники в германских военно-воздушных силах, которое в начале 1943 года снизилось до критического уровня, к апрелю также еще не достигло величины, приемлемой для начала наступательной операции (в декабре 1942 года на Восточном фронте оставалось только 375 одномоторных самолетов-истребителей, а вся авиационная группировка к середине января 1943 года насчитывала 1715 самолетов, из которых 900 находилось на южном крыле в полосе группы армий «Юг»)[382]. Так, в середине апреля в составе 4-го воздушного флота насчитывалось 870 самолетов, из которых 600 боеготовых, тогда как в начале июля в составе флота было уже 1556 самолетов, из которых около 1200 боеготовых[383]. Кроме того, к июню парк германской авиации на Востоке увеличился приблизительно до 2500 машин[384], а качественный уровень существенно возрос за счет вооружения авиационных частей новыми самолетами типа FW-190 (Focke-Wulf-190, по фамилии конструктора Генриха Фокке и названию его самолетостроительной фирмы Focke-Wulf Flugzeugbau AG). К лету 1943 года примерно 40 % всех групп истребительной авиации на Восточном фронте (5 из 13) было оснащено самолетами-истребителями типа FW-190А-4, А-5, А-6, которые, помимо двух пулеметов, оснащались четырьмя 20-мм пушками с боекомплектом 620–750 снарядов, в то время как в советской истребительной авиации около 80 % парка тогда составляли боевые машины с одним или двумя 20-мм орудиями и боекомплектом 130–400 снарядов[385]. Одновременно в части и соединения штурмовой авиации начали поступать истребители-бомбардировщики FW-190F-3, которые могли выполнять как ударные, так и истребительные функции, что дополнительно усиливало наступательную мощь германской авиации.

По наличию бронетехники в конце января 1943 года у немцев и их союзников оставалось на Восточном фронте всего 495 боеготовых танков и САУ[386], следовательно, учитывая указанный выше уровень их производства (900 машин ежемесячно), требовалось от трех до четырех месяцев для пополнения танковых сил до минимально необходимого действующей здесь армии количества 3–4 тысячи единиц. Действительно, к 28 февраля танковый парк на Востоке составлял 1821 машину (из них 902 боеготовых); к 10 апреля – 1890 (из них 953 боеготовых); к 10 мая – 2255 (из них 1536 боеготовых); к 31 мая – 2425 (из них 1846 боеготовых)[387]. Однако группа армий «Юг» в начале мая могла выделить для проведения операции «Цитадель» только 686 танков и 160 САУ – в два раза меньше, чем в начале июля (так же, как и в случае с авиацией 4-го воздушного флота)[388].

Поэтому, касаясь времени начала наступления на Курск, начальник штаба группы армий «Юг» генерал Буссе указывает[389], что все в германском командовании были согласны в следующем: операцию нужно проводить как можно скорее, пока советские войска полностью не восстановили свою боевую мощь, их стратегическое сосредоточение еще не завершено, а позиции на местности остаются недостаточно укрепленными. Вместе с тем германские войска даже не могли надеяться начать наступление сразу по окончании сезона распутицы – в конце апреля или начале мая. Учитывая тяжелые потери во время зимних сражений, к этому времени нельзя было еще реорганизовать дивизии, выделяемые для участия в операции, причем главным условием стало время, за которое танковые соединения могут быть оснащены бронетехникой – сразу же появились проблемы в обеспечении танковых дивизий новыми машинами, особенно новыми танками типа «Пантера». Поэтому предварительные сроки начала операции были назначены на самую раннюю дату, которая считалась возможной, – примерно 25 мая. Когда в начале мая возникла необходимость перенести первую приблизительную дату проведения операции, Генеральный штаб сухопутных войск и штабы групп армий согласились с тем, что операция должна начаться самое позднее в середине июня, чтобы сохранить важнейшие предпосылки успеха. Однако Гитлер отложил и этот предельный срок, учитывая аргументы командующего 9-й армией генерала Моделя, который требовал дополнительных пехотных и танковых соединений и большего количества танков, чтобы противостоять все усиливающемуся противнику, постоянно наращивавшему свои силы в глубине полосы планируемого наступления 9-й армии. При этом из-за плохой сети коммуникаций и угрозы тыловым районам со стороны «партизан», 9-я армия сильно отставала от оперативной группы «Кемпф» и 4-й танковой армии в оперативном развертывании, переформировании, подготовке солдат и складировании запасов. С разрешения Генерального штаба сухопутных войск фельдмаршал Манштейн выразил протест по поводу постоянного переноса сроков операции, поскольку считал, что дополнительная задержка приведет к потере важнейших предпосылок для успеха наступления, однако в итоге Гитлер назначил начало операции «Цитадель» на июль 1943 года.

Как видно, генерал Буссе признает неготовность германских войск к наступлению в мае – июне 1943 года (не говоря уже про апрель), но пытается возложить ответственность за перенос сроков начала операции «Цитадель» на генерала Моделя, который якобы требовал резервов, хотя не мог обеспечить своевременное оперативное развертывание ударной группировки, переформирование частей, подготовку солдат и накопление запасов предметов снабжения. Также Буссе объясняет отставание в подготовке 9-й армии плохим состоянием коммуникаций и утверждает, что Манштейн выражал протест против отсрочки наступления.

По этому поводу, прежде всего, необходимо заметить, что фельдмаршал Модель, в отличие от Буссе, покончил жизнь самоубийством после окончательного поражения вверенных ему войск в 1945 году, так что воспоминаний не оставил и не имел возможности возразить Буссе, однако есть и другие свидетельства.

Относительно состояния коммуникаций, по оценке Генерального штаба Красной армии[390], противник располагал более развитой сетью железных и шоссейных дорог, чем советские войска, сосредоточенные в районе Курска. Первостепенное значение для организации немцами своих перевозок как в прифронтовой полосе, так и в глубине имели узлы железных и шоссейных дорог Орел, Брянск, Ворожба, Полтава, Харьков. Расходившиеся от этих узлов в различных направлениях железные и шоссейные дороги полностью обеспечивали оперативные перевозки войск и грузов из тыла и маневр вдоль фронта. Харьков был связан железной и шоссейной дорогами с Днепропетровском, Полтавой, Сумами, Ворожбой, Белгородом. Вдоль магистральных дорог (двухколейной железнодорожной и шоссейной), соединяющих Орел и Брянск, располагались аэродромные узлы и крупные базы противника, обеспечивавшие его орловскую и частично белгородско-харьковскую группировки, поскольку дорога Брянск – Навля– Ворожба – Сумы являлась важной железнодорожной рокадой, связывавшей эти группировки. Данная рокада предоставляла германскому командованию возможность осуществления маневра вдоль фронта живой силой и материальными средствами. При этом за время оккупации немцам удалось «перешить» значительную часть железных дорог на узкую колею, укоротив шпалы, что облегчило бесперебойную транспортировку войск и доставку предметов снабжения из Германии и Польши, одновременно затруднив использование железных дорог Красной армией в ходе наступления.

С другой стороны, согласно свидетельству начальника оперативного отдела штаба 2-й армии группы «Центр» полковника Георга Гребена и начальника штаба 6-го воздушного флота генерала Фридриха Клесса (Friedrich Kless)[391], сеть дорог на Орловском выступе существовала практически в первобытном состоянии, которое к тому же сильно зависело от погоды, поэтому шоссе (несколько участков этого шоссе представляли собой дорогу, засыпанную гравием, однако ее большая часть не была укреплена, за исключением дороги с односторонним движением, покрытой бревнами, сооруженной немецкими строительными войсками в 1942 году) и железнодорожная магистраль Брянск – Орел служили практически единственной и основной артерией снабжения для 2-й танковой и 9-й армий. При этом для оперативного сосредоточения 9-й армии и ее обеспечения снабжением требовалось по крайней мере еще два рокадных шоссе с севера на юг, для чего нужно было обеспечить существующие дороги бревенчатым покрытием. Доставка грузов на полевые и базовые склады и поддержание постоянного, непрерываемого потока предметов снабжения, когда наступление начнется, делало это обязательным. Также необходимо было укрепить все мосты в полосе 9-й армии, чтобы они выдержали новую тяжелую бронетехнику. На все указанные мероприятия требовалось время.

Кроме этого, в дополнение к низкой пропускной способности транспортной системы группы армий «Центр» советская авиация наносила бомбовые удары по важным железнодорожным узлам (Гомель, Жлобин, Брянск, Орел, Карачев), а в тылу участились атаки партизан, что нарушало график переброски войск и поставок предметов снабжения (в восточных областях Украины партизанское движение было очень слабо развито, поэтому в полосе группы армий «Юг» партизаны были не так активны и базировались в основном в лесных районах Черниговской области и на севере Житомирской области, так что к середине 1943 года на Украине связь с центром поддерживали только 17 соединений и 160 самостоятельных отрядов, насчитывавших 29,5 тысячи вооруженных бойцов, количество которых в конце года увеличилось до 43,5 тысячи человек, тогда как в это же время на территории Белоруссии организованно действовало 553 отряда общей численностью свыше 80 тысяч человек (в конце года – более 122 тысячи человек), а в Орловской области к сентябрю 1943 года было 27 партизанских соединений и 139 отрядов, насчитывавших более 60 тысяч человек (в начале года – 14,6 тысячи человек); в период подготовки операции «Цитадель», с апреля по июнь 1943 года, партизанские отряды и соединения организовали аварии и крушения 1980 немецких эшелонов, из которых около 1,7 тысячи произошло в полосе групп армий «Центр» и «Юг», но большая часть из них приходится на группу армий «Центр», где только в июне пострадали от нападений 809 эшелонов; в ходе первого этапа операции «Рельсовая война», к середине августа 1943 года, партизаны Белоруссии произвели 94,5 тысячи подрывов рельсов, Орловской области – 13,7 тысячи, Украины – 7 тысяч)[392].

Генерал Гребен и полковник Теске отмечают[393], что советские партизаны действовали в основном в лесах к востоку от реки Десны, в тыловом районе двух германских армий под Орлом, где их отряды находились больше года, получая снабжение и подкрепления по воздуху. В связи с угрозой партизанских нападений основным путем снабжения, ведущим от Брянска к Орлу, можно было пользоваться только периодически (в мае задержки движения на одноколейной железной дороге составили 156 часов, а на двухколейной – 222 часа) и под защитой конвоев, поэтому в качестве необходимого условия для проведения наступательной операции следовало очистить от врага тыловой район. За время с марта по май 1943 года 9-я и 2-я танковая армии организовали несколько контрпартизанских операций, в которых были задействованы не только тыловые охранные батальоны, но также отдельные боевые части нескольких дивизий, снятые с фронта. Например, в мае состоялось три операции, в результате которых опасность была уменьшена, хотя и не исключена полностью: охранные части командующего тыловым районом провели против партизан операцию «Помощь соседа» (нем. Hilfe Nachbar) в районе Мглин, Акуличи (западнее Брянска); части 5-й танковой, 6-й и 707-й пехотных дивизий с 19 мая принимали участие в операции «Вольный стрелок» (нем. Freischutze) и западнее Брянска разгромили крупное партизанское соединение; силами воинских формирований Особого Локотского округа, а также частей 7-й пехотной, 10-й моторизованной, 4-й и 18-й танковых дивизий была проведена операция «Цыганский барон» (нем. Ziguener Baron), охватившая лесной район южнее Брянска, в междуречье Десны, Навьи и Неруссы (в операции «Цыганский барон» участвовало 10 дивизий: 102, 105 и 108-я пехотные дивизии 8-го армейского венгерского корпуса; 211-я и 203-я охранные, 4-я танковая и 10-я моторизованная, 7-я и 292-я пехотные дивизии 9-й армии; 707-я пехотная дивизия 2-й танковой армии, а также части, сформированные из русских добровольцев, объединенные под управлением командования 442-й дивизии специального назначения, – 702-й и 709-й «восточные» полки специального назначения, 621-й «восточный» артиллерийский дивизион, казачья кавалерийская группа «Трубчевск», «Бригада Каминского»)[394]. В результате последней операции удалось уничтожить довольно большие группы партизан (по некоторым данным, их количество в Орловской области сократилось на 4,7 тысячи бойцов)[395]. К сожалению для германского командования, операции против партизан потребовали много времени и привели к значительным небоевым потерям в технике из-за ее повреждений в условиях удаленности от ремонтных баз.

В итоге перед началом наступления снабжение оставалось главной проблемой, войска 9-й армии испытывали дефицит в боеприпасах и топливе, вновь подвезенные запасы не накапливались в достаточном количестве. Тем не менее группе армий «Центр» удалось развернуть три крупных центра снабжения войск на Орловском плацдарме: в районе Орла – центр снабжения «Орел», юго-восточнее Орла (в районе Глазуновки) – центр «Мориц», юго-западнее Орла – центр «Магги», причем железная дорога Брянск – Орел была реконструирована и переделана в многоколейную, тогда как от Орла проложена дополнительная 50-километровая железная дорога через Становой Колодезь до Глазуновки[396]. Благодаря этому к началу операции «Цитадель» части 9-й армии оказались в достаточной степени обеспечены хотя бы боеприпасами, которых по отдельным видам было накоплено до 8 боекомплектов.

Соответственно, оценивая темпы сосредоточения войск 9-й и 4-й танковых армий, Гребен и Хаупт указывают[397], что в марте 1943 года 9-я армия завершила запланированный отход с выступа Вязьма, Ржев, Ярцево на заранее подготовленные позиции к востоку от Смоленска (отход продолжался с 1 до 25 марта); в середине апреля штаб 9-й армии принял войска в южной части Орловского выступа; к середине мая завершили сосредоточение все танковые дивизии, выделенные для наступления, за исключением двух или трех соединений, которые группа армий «Центр» планировала использовать в качестве общего резерва и вводить в сражение на волне наступающих дивизий; к середине июня на фронт стали прибывать части, вооруженные новыми тяжелыми танками и самоходными орудиями (в частности, установки «Фердинанд» 653-го танкоистребительного батальона транспортировались из Парндорфа (Parndorf) в Австрии до Орла в период с 9 по 12 июня. – П.Б.). В то же время, согласно оценкам командования группы армий «Юг», этап по обеспечению, предшествующий наступлению, не удавалось завершить даже до конца июня. Так, два батальона новых танков «Пантера» прибыли в 4-ю танковую армию только в первых числах июля.

Действительно, Гудериан указывает[398], что 24–25 мая 1943 года он был в Бруке (Brucke), где производил инспектирование 654-го танкоистребительного батальона, вооруженного установками «Фердинанд», а 1 и 18 июня в Графенвере (Grafenver) инспектировал 51-й и 52-й танковые батальоны, оснащенные «Пантерами».

Полковник Теске также отмечает[399], что, хотя первый приказ на подготовку к наступательной операции, предполагавший переброску десяти дивизий 9-й армии, был получен 7 марта 1943 года, перемещение частей и соединений осуществлялось очень медленно вплоть до мая. Все перевозки внутри группы армий «Центр» проводились по одноколейной железной дороге Смоленск – Рославль, а внешние перевозки шли по двухколейной линии Гомель – Брянск, поэтому участок железнодорожной линии Смоленск, Брянск, Орел, имевший стратегическое значение, на протяжении марта и апреля был значительно перегружен. Однако наращивание резервов группой армий «Центр» закончилось уже в мае, и нагрузка на железные дороги в ее полосе значительно снизилась, но при этом резко возросло число транзитных железнодорожных составов, доставлявших части и соединения, предназначенные для усиления группы армий «Юг».

Согласно информации Генерального штаба Красной армии[400], по данным советской разведки, германскому командованию пришлось отложить начало операции «Цитадель» с 20–25 мая на середину июня, а затем и на более поздний срок из-за неготовности белгородско-харьковской группировки противника, танковые и моторизованные дивизии которой еще не были доукомплектованы танками и личным составом.

Все это показывает, что фельдмаршал Манштейн несколько недоговаривает, рассказывая в своих воспоминаниях об отсрочке наступления по плану «Цитадель» исключительно из-за сомнений Гитлера в успехе и связанного с этим желания собрать больше новой бронетехники. В действительности войска самого Манштейна по объективным причинам были не готовы к операции ни в апреле, ни в мае и даже в июне. Поэтому решение Гитлера, вероятно, в большей степени основывалось на реальном положении войск группы армий «Юг», чем формальные протесты Манштейна.

Относительно пополнения 9-й армии группы «Центр» личным составом и бронетехникой и соответствующих требований Моделя по этому поводу также имеется противоречивая информация. Германские источники утверждают[401], что вывод соединений 9-й армии с Ржевско-Вяземского плацдарма был организован планомерно и практически без потерь (вывод войск 9-й армии с плацдарма начался с 1 марта 1943 года, согласно плану операции «Бег буйвола»), поскольку советская разведка якобы своевременно не раскрыла этот маневр, и, когда через продолжительное время части Калининского и Западного фронтов перешли к преследованию, оно проходило очень медленно благодаря тщательному минированию местности и активному противодействию арьергардов и заслонов, остававшихся на промежуточных позициях. С другой стороны, информация советской стороны говорит о большом уроне в материальной части, понесенном немцами при уходе с плацдарама. Так, 3 марта 1943 года, при взятии Ржева, на железнодорожной станции города было захвачено 1,2 тысячи вагонов, 35 паровозов, 112 танков, а 12 марта, при взятии Вязьмы, – 60 паровозов, более 500 вагонов, 80 танков, 70 орудий[402].

Уровень потерь войск группы армий «Юг», понесенных в ходе февральских и мартовских боев за Харьков и Белгород, уже указывался выше. Соответственно понесенные потери требовали восполнения и усиления частей и соединений, предназначенных для проведения операции «Цитадель».

Согласно данным Генерального штаба Красной армии[403], за время с 27 марта по 4 июля 1943 года германскому главному командованию удалось передать в состав частей и соединений своей 9-й армии и приданных ей сил, сосредоточенных перед Центральным фронтом, всего 142 тысячи человек личного состава, 1165 танков и САУ, 2657 орудий и 580 минометов; в этот же период 4-я танковая армия и оперативная группа «Кемпф», сосредоточенные перед Воронежским фронтом, получили 93 тысячи человек личного состава, 1325 танков и САУ, 2 тысячи орудий и 600 минометов. В целом, учитывая состав сил и средств в марте 1943 года, немцам удалось добиться увеличения количества личного состава на 111 %, артиллерийских орудий – на 230 %, минометов – на 58 %, танков и САУ на 371 %, что в среднем не уступает аналогичным показателям усиления группировки советских войск, сосредоточенных для обороны Курского выступа[404]. Причем группа армий «Центр» получила больше сил и средств, чем группа армий «Юг», – в 1,5 раза по личному составу и в 1,3 раза по артиллерии, за исключением бронетехники, где уступила в 1,1 раза.

Этим данным противоречит информация С. Ньютона[405], который утверждает, что 9-й армии группы армий «Центр» была крайне необходима длительная оперативная пауза, поскольку после вывода с фронта в марте 1943 года в двадцати четырех дивизиях этой армии насчитывалось только около 67 тысяч солдат и офицеров боевого состава (21 % от штатной численности 325 тысяч человек). Только в двух дивизиях численность боевого состава приближалась к установленной, тогда как у остальных ее уровень не превышал 50 %. В большинстве пехотных дивизий недоставало по крайней мере трех из положенных девяти пехотных батальонов; в артиллерийских батареях число орудий было сокращено с четырех орудий до трех, однако многие из них располагали одним или двумя; две танковые дивизии армии по очереди управляли единственным полным танковым батальоном, а что касается транспорта, 9-й армии не хватало нескольких тысяч грузовиков и лошадей, чтобы получить возможность вести маневренные действия. Четырнадцать из этих двадцати четырех неполных дивизий были переданы другим армиям группы армий «Центр» (большая часть в 4-ю армию), а две – на южное крыло Восточного фронта. Для формирования ударной группировки на северном фасе Курского выступа у генерала Вальтера Моделя осталось ядро из восьми дивизий (6, 72, 86, 102, 216 и 251-я пехотные дивизии, 2-я и 9-я танковые дивизии), к которым постепенно добавилось еще семь пехотных (31, 45, 137, 258, 292, 383 и 78-я штурмовая дивизии), четыре танковые (4, 12, 18, 20-я) и одна моторизованная (10-я) дивизии. Однако все эти соединения были выведены с линии фронта и требовали пополнения личным составом и боевой техникой.

По укомплектованности личным составом общая боевая численность двадцати дивизий ударной группировки 9-й армии к 16 мая достигала около 66 тысяч человек, в среднем приблизительно 3300 солдат и офицеров в каждой дивизии. Это было только 60 % от положенной численности боевого состава для пехотной дивизии, причем включающей шесть батальонов вместо девяти.

По артиллерийскому вооружению двадцать дивизий 9-й армии должны были иметь по штату в общем 1080 орудий полевой артиллерии: 648 средних 105-мм орудий, 432 тяжелых 150-мм орудия. Однако к 16 мая соединения армии располагали только 520 средними и 186 тяжелыми орудиями, следовательно, общий некомплект достигал почти 35 %. Группе армий «Центр» удалось частично компенсировать этот некомплект, передав 9-й армии дополнительно 47 средних и 71 тяжелое орудие, которые поступили в артиллерийские батареи, не входившие в состав дивизий. Однако для артиллерийского обеспечения наступления в мае не было ни дивизионов тяжелых гаубиц, ни реактивных пусковых установок залпового огня, причем по крайней мере 15 % полевых орудий, находившихся в распоряжении 9-й армии (приблизительно 124 ствола), оказались ограниченно подвижными из-за нехватки машин и лошадей для перемещения с одной огневой позиции на другую.

Это было связано с тем, что положение с транспортом в 9-й армии оставалось неудовлетворительным. Так, на 16 мая для тринадцати пехотных дивизий не хватало около 2 тысяч машин до положенного количества, причем в распоряжении пехотных батальонов находилось только около 70 %, а в артиллерийских полках около 80 % положенного транспорта. Оснащенность танковых и моторизованных соединений была выше: пять из шести сообщали о том, что их артиллерия полностью подвижна, а наличие транспорта для пехотных батальонов достигало приблизительно 80 % от нормы. Вместе с тем 18-я танковая дивизия все еще использовала гужевую тягу (в единственном танковом батальоне дивизии и одном из моторизованных полков все части обеспечения использовали гужевой транспорт), 4-я танковая дивизия не получила самоходную артиллерию, чтобы заменить ею возимые орудия (трофейные), а в 10-й моторизованной дивизии один батальон вообще не был обеспечен автотранспортом.

Относительно пополнения бронетехникой соединения 9-й армии получили существенное количество танков и САУ.

В каждой из танковых дивизий ударной группировки в конце мая насчитывалось от 75 до 100 танков. Например, если 4-я танковая дивизия к началу апреля 1943 года имела 30 боеготовых танков и САУ, то к 31 мая их количество возросло до 70 боевых машин, хотя боевой состав дивизии по-прежнему насчитывал немногим более 2800 военнослужащих. Всего с 25 апреля по 18 мая 9-я армия получила на вооружение 415 боевых машин – 326 танков и 89 САУ. Вместе с тем расчет расходования ресурса двигательной и ходовой частей бронетехники с учетом предполагаемой глубины прорыва обороны противника показал, что количество танков и САУ меньше необходимого.

В дальнейшем, в период со второй половины мая до начала июля, усиление 9-й армии хотя и продолжалось, но было незначительным. За это время существенно улучшилась только оснащенность 9-й армии артиллерийским вооружением – было получено 362 орудия, более 250 из которых – тяжелые полевые орудия или минометы, в том числе реактивные. Согласно данным на 4 июля, касавшимся почти всех видов вооружения ударной группировки (в том числе частей корпусного и армейского подчинения и ударных соединений, пока еще находившихся в резерве группы армий «Центр»), в распоряжении двух армейских и трех танковых корпусов 9-й армии было 1107 легких и тяжелых полевых орудий и реактивных минометов, 673 противотанковых орудия, 1588 минометов калибра 81 мм и выше, всего – 3368 орудий и минометов (без учета зенитной артиллерии). В связи с этим С. Ньютон делает вывод, что 9-я армия располагала более сильной артиллерией, чем 4-я танковая армия и оперативная группа «Кемпф», превосходя их на 500–700 орудий и минометов (по советским данным, 9-я армия имела превосходство на 600 стволов. – П. Б).

Положение с укомплектованностью личным составом до начала операции практически не изменилось. Так, если к 16 мая 1943 года в частях и соединениях пяти корпусов ударной группировки 9-й армии насчитывалось приблизительно 66 тысяч солдат и офицеров боевого состава, то к 5 июля – около 76 тысяч (частично увеличение произошло за счет выздоравливающих раненых и возвращающихся из отпусков).

Положение с транспортом в 9-й армии с мая по июль также изменилось ненамного – за два месяца было получено около 1200 дополнительных машин и двигателей, причем некоторое количество из них поступило из других соединений группы армий «Центр», уже побывав в эксплуатации. Действительное увеличение транспортного парка каждой из пехотных дивизий составило менее 30 машин, а каждой танковой дивизии – около 120 машин.

В отношении пополнения бронетехникой до 4 июля 9-я армия получила еще приблизительно 100–120 танков и 80 штурмовых и самоходных противотанковых орудий. Кроме того, с начала мая бронетанковая ударная группировка 9-й армии была усилена тремя ротами тяжелых танков «Тигр» и двумя батальонами новых самоходных истребительно-противотанковых установок «Фердинанд» (а также батальоном новых штурмовых танков «Медведь». – П.Б.), однако все новые танки типа «Пантера» оказались переданы в группу армий «Юг».

Как видно, согласно данным С. Ньютона, 9-я армия генерала Моделя получила всего около 10 тысяч человек личного состава для укомплектования боевых частей, 600–650 танков и САУ и 1000–1500 полевых и противотанковых артиллерийских орудий. Это явно противоречит данным советского Генерального штаба и может объясняться либо неточной информацией одного из источников, либо тем, что командование группы армий «Центр» в действительности перераспределило людей и технику по частям и соединениям других оперативных объединений, чтобы в целом повысить боевую готовность войск в зоне своей ответственности. Отсюда нельзя определенно утверждать, что группа армий «Центр» получила больше людей и боевой техники, чем группа армий «Юг».

Таким образом, задержки операции «Цитадель» до середины июня 1943 года были объективно обусловлены сроками комплектования, вооружения и оснащения ударных соединений 9-й армии, 4-й танковой армии и оперативной группы «Кемпф», жестко связанными с поставками боевой техники и предметов снабжения, пополнением и обучением личного состава. Прежде всего, из-за сбоев в работе транспорта и перегруженности коммуникаций немецкие войска не успевали осуществить необходимые перегруппировки и сосредоточение, получить новое тяжелое вооружение и создать запасы боеприпасов, топлива и предметов снабжения. С другой стороны, в связи с постоянным усилением противника и укреплением его обороны германское командование стремилось обеспечить максимальный уровень боеготовности войск, поэтому вынужденно откладывало операцию. Тем не менее, несмотря на отсрочки наступления, ударная группировка 9-й армии на северном фасе Курского выступа так и осталась недоукомплектованной личным составом и боевой техникой. В частности, к началу июля средняя списочная численность пехотных дивизий 9-й армии составляла 11 134 человека личного состава, включая 3296 солдат и офицеров в боевых частях и подразделениях, тогда как средняя списочная численность пехотных соединений группы армий «Юг» достигала 17 369 человек, из которых 6344 военнослужащих боевого состава[406].

В целом, учитывая изложенное, можно сделать вывод, что к середине апреля 1943 года русские успели подготовить под Курском глубоко эшелонированную оборону, занятую большим количеством войск, и хотя их силы в данном районе в апреле и мае были меньшими, чем в июле, однако немецкое наступление также велось бы значительно меньшими силами, которые к тому же были недостаточно подготовлены и плохо обеспечены боеприпасами, топливом, предметами снабжения. Соответственно результат подобного наступления был бы, вероятнее всего, отрицательным. Причем такой весьма важный для немецкой стороны показатель, как абсолютные потери противника, в реальности оказался обусловлен именно сосредоточением и массированным применением немцами максимально возможного количества танков и авиации.

По мнению генерала Мюллер-Гиллебранда[407], представлялось сомнительным, что наступление по плану операции «Цитадель», будучи начато в первоначально намеченный срок, имело бы лучшие перспективы, поскольку немецкие войска в то время обладали значительно меньшей боеготовностью в смысле укомплектованности личным составом и боевой техникой и были менее обучены. Преимущество, заключавшееся во временной слабости противника и его менее тщательной подготовке к обороне, не компенсировало ограниченного количества выделенных для наступления пехотных дивизий, незначительного усиления войск резервами Главного командования, а также недостатка сил авиации.

Немаловажное значение при решении вопроса об отсрочке операции имела и необходимость эксплуатационных проверок, конструктивных доработок и технического усовершенствования новой боевой техники, прежде всего танков типа «Пантера», а также самолетов, оснащенных пушечным противотанковым оружием[408]. На дополнительной проверке и доработке конструкции танков «Пантера», по-видимому, особенно настаивал генерал Гудериан, что и позволило С. Ньютону указать его в числе трех главных лиц (Вальтер Модель, Гейнц Гудериан, Адольф Гитлер), ответственных за перенос сроков начала наступления[409].

Таким образом, как настоящий Верховный главнокомандующий и военный руководитель, который оценивает всю совокупность данных, отражающих специфику общей политической и экономической ситуации, а также ориентируется в текущих военно-технических проблемах, Гитлер, располагавший самой полной информацией относительно стратегической обстановки на Восточном фронте и оперативной ситуации в районе Курского выступа, по объективным соображениям не мог санкционировать начало наступательной операции до повышения уровня боеготовности войск и их пополнения резервами, а также поступления на фронт новых образцов боевой техники в том качестве и количестве, которые обеспечивают ее эффективное применение.

По верному замечанию Б. Лиддел-Гарта[410], исследуя тот или иной план, обычно трудно установить, какие мотивы обусловили его принятие, даже если есть возможность познакомиться с архивными материалами. В документах редко фиксируются действительные первоначальные мотивы того или иного решения, поэтому практически невозможно составить достоверное и полное представление о том, что окончательно побудило Гитлера принять план операции «Цитадель», предложенный Манштейном, Моделем и Цейтцлером, и затем окончательно санкционировать ее проведение.

Большинство немецких военных деятелей и историков пытаются оправдать поражения и неудачи ошибками Гитлера, особенно в период 1942–1945 годов, поэтому утверждают в своих мемуарах и исследованиях, что он был самостоятелен, независим и категоричен в принятии военных решений, причем, являясь в этой сфере дилетантом, стремился избавиться от противоречивших ему профессионалов. Однако эти утверждения не всегда согласуются друг с другом и с фактами.

Так, из воспоминаний Манштейна следует[411], что Гитлер соглашался с ним по многим основополагающим вопросам, например: в 1940 году по вопросу о проведении наступления в Арденнах; в 1943 году – контрнаступлении в районе реки Донец и Харькова; в 1944 году – прорыве из окружения 1-й танковой армии в районе Каменец-Подольского. Манштейн даже утверждает, что в некоторых случаях он вообще не исполнял оперативных указаний Гитлера, когда считал это необходимым для достижения успеха, и Гитлеру приходилось с этим мириться.

Аналогично стратегическое решение о повороте всех боеспособных частей из района Гомеля на Чернигов, в тыл советским войскам в районе Киева, Гитлер в сентябре 1941 года принял на основании мнений фельдмаршалов, командующих группой армий «Юг» и 4-й армией – Гердта Рундштедта и Ганса Клюге (хотя в данном случае Гитлер не заметил влияния эгоистического личного фактора – Клюге рассчитывал, что если 4-я армия будет участвовать в этом маневре, то она перейдет под управление фельдмаршала Рундштедта, более удобного для Клюге в качестве начальника, чем фельдмаршал Теодор Бок, который командовал группой армий «Центр» и выступал резко против поворота войск на Киев)[412].

Гудериан, постоянно упоминающий о своих дискуссиях с Гитлером, рассказывает, как после обсуждения его доклада в 1943 году, когда большинство присутствующих военных и специалистов высказались против одного из положений, Гитлер резюмировал, что поскольку все против, то и он не может согласиться[413].

В январе 1942 года генерал Вальтер Модель, назначенный командующим 9-й армией, во время личной встречи с Гитлером отстоял собственный план боевых действий этой армии, открыто выступив против предложений фюрера[414]. Однако в этом споре Гитлер обратил внимание, прежде всего, на конечный результат, и когда армия Моделя добилась успехов, то в октябре 1942 года он был внесен в список из четырех генералов, предварительно отобранных для выдвижения на должности командующих группами армий. Через два года (в феврале 1944 года) Модель, в недалеком будущем получивший звание генерал-фельдмаршала, в письменном виде докладывал Гитлеру, что война военными средствами выиграна быть уже не может, однако не был за это репрессирован, а, напротив, в марте назначен на место Манштейна, командующим группой армий «Юг», переименованной в группу армий «Северная Украина»[415].

Генерал Цейтцлер отмечает[416], вспоминая неоднократные дискуссии с Гитлером, что, хотя Гитлер сам принимал решения, он всегда стремился получить одобрение, пусть даже формальное, своих технических советников.

Генерал Мюллер-Гиллебранд утверждает[417], что окончательное решение о проведении операции «Цитадель» Гитлер принял 18 июня 1943 года по результатам собеседований с командующими группами армий «Центр» и «Юг».

С точки зрения Б. Лиддел-Гарта[418], до начала операции «Цитадель» ответственные за ее проведение фельдмаршалы Манштейн и Клюге не высказывали сомнений относительно успеха, поскольку военачальники обязаны верить в успех порученного дела, чтобы не подорвать доверия к себе у руководства и веры в победу у солдат и офицеров. Поэтому все усилия немецких военных были направлены на подготовку и проведение успешного наступления, а о возможной неудаче и последствиях расходования только что накопленных резервов никто не думал. По мнению Лиддел-Гарта[419], Гитлер сомневался в успехе операции «Цитадель», но не мог примириться с необходимостью стратегического отступления, поэтому уступил доводам начальника Генерального штаба сухопутных войск Курта Цейтцлера.

Гудериан прямо называет план операции «Цитадель» предложениями начальника Генерального штаба сухопутных войск генерала Цейтцлера и указывает, что Гитлер решился на наступление под Курском по настоянию Цейтцлера[420].

По мнению генерала Меллентина[421], Гитлер согласился на проведение операции «Цитадель» под нажимом фельдмаршала Вильгельма Кейтеля и генерала Цейтцлера – руководителей двух высших административно-управленческих органов германской армии.

В связи с этим английский историк Р. Кросс (Robin Kross) отмечает[422], что отмена операции была немыслима для начальника Генерального штаба сухопутных войск генерала Цейтцлера, поскольку тогда часть сил Восточного фронта пришлось бы передать главнокомандованию вооруженных сил в целях укрепления обороны в Италии и на Балканах.

Таким образом, было бы неверно утверждать, что, приняв решение о проведении операции «Цитадель», Гитлер поступил вопреки мнению большинства главных военачальников и стратегов вермахта. Скорее, он был вынужден к этому обстановкой при их гласном или молчаливом одобрении либо отсутствии ясно выраженного мнения. Причем критика этого решения со стороны Гудериана и некоторых других военных (если она вообще имела место в действительности) не содержала конструктивных рекомендаций по поводу альтернативных способов ведения войны на Восточном фронте (общие пожелания, касающиеся маневренной обороны, были лишены реального смысла, поскольку вермахт не превосходил советские войска в подвижности и не располагал ударными силами, чтобы обеспечить успешное ведение активной обороны, а связанные с маневрированием отступления могли привести к потере территории и ресурсов, следовательно, усилению противника). В ситуации неопределенности Гитлер, как в силу своей должности главнокомандующего, так и по причине наибольшей осведомленности по поводу особенностей стратегической обстановки в целом и на отдельных театрах военных действий, вынужден был взять на себя ответственность за положительное решение о проведении операции «Цитадель».

Относительно дилетантства Гитлера интересно мнение генерала Хассо Мантейфеля, который отмечает[423], что Гитлер читал много военной литературы и увлекался лекциями по военному делу, причем, учитывая, что он лично участвовал в Первой мировой войне в качестве простого солдата, он хорошо знал вопросы «нижнего уровня»: свойства разных видов оружия, влияние погоды и рельефа местности, менталитет и моральный дух войск, являясь настоящим экспертом в последнем вопросе. С другой стороны, ближайшие военные советники Гитлера – фельдмаршал Кейтель, генералы Йодль и Варлимонт – никогда не были на фронте, поэтому из-за недостатка боевого опыта часто недооценивали практические трудности и поддерживали веру Гитлера в неосуществимые замыслы.

Б. Лиддел-Гарт указывает[424], что после бесед с немецкими военачальниками у него сложилось следующее впечатление: при общем крахе военной политики Германии, то есть генеральной стратегии, нельзя было отрицать наличия ряда отдельных замечательных стратегических и тактических решений германского командования. Объяснение этого явления имеет двойственную природу: с одной стороны, Гитлер обладал врожденным чутьем к оригинальной стратегии и тактике, но не имел необходимых знаний; с другой стороны, высший генералитет Германии был чрезвычайно компетентен, однако придерживался сугубо традиционных методов. Гитлер быстро улавливал ценность новых идей, нового оружия и молодых талантов и осознал значительно раньше, чем Генеральный штаб, что новые мобильные танковые силы имеют очень высокий потенциал, поэтому первым поддержал Гудериана, «пионера» новой танковой школы. Это явилось решающим фактором в достижении блестящих побед на начальном этапе войны. Продемонстрировав заблуждения, свойственные традиционности, Гитлер получил определенное преимущество над генералитетом, чему также способствовало и то, что он обладал врожденным стратегическим и тактическим чутьем, особенно когда речь шла о внезапных нападениях. Вместе с тем ему, безусловно, не хватало технических знаний для грамотного воплощения своих идей. Соответственно непонимание Гитлером очевидных технических вопросов настолько раздражало профессиональных военных, что они заранее сбрасывали со счетов возможную ценность его идей, а Гитлер в свою очередь приходил в ярость от их традиционного мышления и нежелания воспринимать новые идеи. Старые военные, чье становление прошло в системе Генерального штаба, доказали свой крепкий профессионализм, но им всегда не хватало вдохновения, некоей «божьей искры», дающей способность совершить что-то неожиданное, чтобы победить. Они относились к войне как к шахматной партии, а не как к живому, изменчивому искусству. Старые генералы с неодобрением относились к своим коллегам, у которых внезапно появлялись новаторские идеи, а уж любителей, пытающихся сказать новое слово в военном искусстве, и вовсе презирали.

Большинство из них плохо понимали и никогда не интересовались проблемами, выходящими за рамки военного ремесла. В результате этих противоречий возникло своеобразное перетягивание каната, которое продолжалось на протяжении всей войны, хотя если бы стороны пришли к соглашению и наладили сотрудничество, то вместе могли добиться выдающихся военных успехов.

Мнения Мантейфеля и Лиддел-Гарта следует дополнить тем, что, на наш взгляд, Гитлер, как и другие шизоидные личности, обладал развитой интуицией, которую успешно использовал в области военной стратегии и оперативного управления войсками. В частности, Гитлер дважды, в 1940 и 1944 годах, принял решение о проведении перспективных наступлений в Арденнах, первое из которых привело к военному поражению Франции (хотя замысел этой операции принадлежал Манштейну, но ответственность за его реализацию взял на себя Гитлер), а второе стало причиной кризиса в действиях англо-американских войск на западноевропейском театре военных действий. Начальник оперативного отдела Генерального штаба вооруженных сил генерал Альфред Йодль считал, что победы в Голландии, Бельгии и Франции, а также успешная операция против Норвегии состоялись благодаря Гитлеру: «Именно беспокойный дух Гитлера проникал в темное, неизвестное будущее, когда военное руководство было еще совершенно неспособно разглядеть там хоть что-нибудь достойное внимания»[425]. Как указывает генерал Гюнтер Блюментрит (Guenther Blumentritt)[426], именно Гитлер догадался, что летом 1944 года англо-американские войска высадятся в Нормандии, поэтому командование вермахта издало соответствующий приказ, штабам группировок на Западе направлялись предупреждения, а в район предполагаемой высадки были переброшены дополнительные части и соединения.

По поводу Курской битвы Гитлер говорил Гудериану, что испытывает неприятные физические ощущения, когда думает об операции «Цитадель»[427].

В общем, как отметили Д. Гланц и Дж. Хауз[428], в случае с операцией «Цитадель» Гитлер почти всегда следовал самым лучшим советам своих профессиональных военных, а иной раз схватывал ситуацию даже лучше их, поэтому в его решении наступать летом 1943 года отразились не только политические приоритеты, но и существовавшая убежденность немецких военных, что их войска всегда одержат верх над русскими при хорошо подготовленном наступлении.

С другой стороны, материальное преимущество СССР над Германией в первой половине 1943 года было таково, что высшее немецкое военное руководство с полным основанием должно было ожидать ударов советской армии в любой части Восточного фронта, помимо Курского выступа, – там, где германская армия не смогла бы отразить их ввиду отсутствия достаточного числа личного состава, артиллерии, танков и авиации. Так, на апрель 1943 года стратегические резервы советской стороны на Восточном фронте насчитывали 469 тысяч человек, 8360 орудий и минометов, 900 танков и САУ, 587 боевых самолетов, а германские оперативные резервы – 60 тысяч человек, 600 орудий и минометов, 200 танков и САУ и ни одного боевого самолета[429].

К началу битвы под Курском советская Ставка смогла создать из этих сил и средств стратегически значимый резервный Степной фронт (военный округ), тогда как в распоряжении германского главного командования к этому времени оставались 2 пехотные, 3 охранные, 1 кавалерийская дивизии, а также 3 пехотные и 1 кавалерийская бригады[430], рассредоточенные вдоль всего Восточного фронта для оперативного использования.

В такой стратегической ситуации для немцев было крайне необходимо притянуть в район Курска как можно большее количество войск и резервов противника и хотя бы на некоторое время парализовать активность советского Верховного главнокомандования ожиданием своего наступления против Курского выступа. В этом они достигли полного успеха благодаря длительной подготовке к операции «Цитадель», вследствие чего советская сторона постоянно получала все новые сведения о планируемом широкомасштабном наступлении германской армии под Курском и соответствующим образом реагировала на информацию.

Глава 3

СТРАТЕГИЧЕСКИЕ ПЛАНЫ И ОСНОВНЫЕ ПОДГОТОВИТЕЛЬНЫЕ МЕРОПРИЯТИЯ СОВЕТСКОГО ВОЕННОГО РУКОВОДСТВА

Стремясь остановить немецкое контрнаступление, в марте – апреле 1943 года крупные резервные формирования советское командование вынужденно направило именно в район Курска (например, пополненную личным составом и техникой 1-ю танковую армию генерала Михаила Катукова, предназначенную для действий в наступательной операции Особой группы войск Ленинградского фронта под кодовым наименованием «Полярная звезда», проводимой с целью разгрома немецкой 16-й армии и полной ликвидации блокады Ленинграда)[431].

По официальной версии советской историографии[432], советские вооруженные силы готовились летом и осенью 1943 года провести общее наступление с целью оттеснить врага за линию Смоленск – река Сож – нижнее течение Днепра и ликвидировать неприятельский плацдарм на Кубани, причем главный удар планировалось нанести на юго-западном направлении, чтобы занять богатую хлебом Левобережную Украину и угольно-металлургический промышленный центр Донбасс, а второй удар – на западном направлении, с задачей овладеть восточной частью Белоруссии. Красная армия располагала возможностями первой начать наступательные действия, однако, получив данные о планах противника, уже 12 апреля 1943 года на совещании советского главного командования было принято решение преднамеренной обороной измотать и обескровить ударные танковые группировки немцев, сосредоточенные в районе Орла и Белгорода, решительным контрнаступлением завершить их полный разгром, а затем перейти в общее стратегическое наступление[433].

В действительности намерения советского военного руководства, как и планы германской стороны, окончательно определились только в начале лета. Выработка планов действий советских вооруженных сил на весенне-летнюю кампанию 1943 года началась в марте, а к окончательному решению Верховный главнокомандующий Красной армией, народный комиссар обороны, Маршал Советского Союза Иосиф Сталин пришел только в июне.

Генерал Штеменко указывает[434], что, анализируя результаты зимней кампании 1942–1943 годов, советское командование сделало вывод об ослаблении германской армии и отсутствии у нее возможностей продолжать более или менее крупные наступательные операции в первой половине весны 1943 года. Согласно поступающим данным, в среде военно-политического руководства Германии возникли сомнения по поводу возможности одержать победу в войне, а высшее германское командование стало проявлять признаки осторожности, переходящей в нерешительность. Однако сведения о германских войсках носили несколько противоречивый характер, поэтому Генеральным штабом не исключалась подготовка немцами нового крупномасштабного наступления. Соответственно Генеральный штаб и Ставка уделяли много внимания прогнозированию вероятных действий немецких войск. Такая работа проводилась большой группой советских военачальников, в которую входили представители Ставки маршалы Жуков и Василевский, а также командование Западного, Брянского, Центрального, Воронежского, Юго-Западного фронтов, специалисты Генерального штаба Красной армии. Целями работы этой группы было определить замыслы немецкого командования, направления главных усилий противника, особенности его наступательных действий, вероятные задачи войск, состав и группировку сил и средств, время удара. К середине апреля в результате обобщения соображений представителей Ставки, командующих фронтами, работников Генерального штаба и на основе агентурных донесений разведки были сделаны следующие выводы. Противник, понеся большие потери осенью и зимой 1942/43 года, по-видимому, оказался не в состоянии к весне создать резервы, достаточные для нового широкого наступления с целью захвата Кавказа, выхода на Волгу и глубокого обхода Москвы. Вместе с тем в районе Орла, Белгорода и Харькова продолжают находиться его крупные авиационно-танковые ударные группировки, мощь которых постепенно возрастает. Данное обстоятельство можно расценивать как прямое доказательство наступательных намерений германского командования в указанном районе. Однако, ввиду ограниченности резервов, вначале противник, вероятнее всего, будет вынужден наступать на узком фронте и не сразу на большую глубину, а предпримет попытку решать задачи последовательно, по этапам, начав операции с первой половины лета. С другой стороны, Красная армия пока еще не располагает силами и средствами для успешного наступления сразу на всей протяженности советско-германского фронта, тогда как отдельные направления являются исключительно перспективными, предоставляя возможность нанести удар по основным силам противника и с наибольшим эффектом использовать крупные танковые объединения советских войск. Наиболее перспективным направлением действий советских вооруженных сил остается район вокруг городов Орел, Курск, Белгород.

По этому поводу представитель Ставки на Северо-Западном фронте маршал артиллерии Николай Воронов направил Сталину специальное письмо, где отметил, что громадную и богатую боевую технику всех видов, которой теперь располагает Красная армия, наиболее продуктивно использовать на открытой местности, избегая операций в лесисто-болотистых районах[435].

Заместитель Верховного главнокомандующего маршал Георгий Жуков, который в начале апреля находился на Воронежском фронте, 8-го числа этого месяца представил Сталину доклад по поводу возможных действий противника в летней кампании 1943 года (Жуков предполагал, что из-за отсутствия резервов германская сторона будет вести поэтапное наступление, начав с попытки окружить советские войска под Курском, а далее развивая успех в глубину, действуя в основном силами танковых дивизий и авиации), с предложениями занять превентивную оборону, чтобы измотать противника в оборонительных боях, уничтожить его танки, а затем, введя свежие резервы, перейти в решительное наступление и покончить с главными вражескими группировками[436]. В связи с этим маршал рекомендовал сосредоточить основные резервы в районах Ефремов, Ливны, Касторное, Новый Оскол, Валуйки, Россошь, Лиски, Елец, Воронеж и более глубокие резервы, включая одну армию, – под Ряжском, Раненбургом, Мичуринском, Тамбовом и Тулой, а также собрать и направить на угрожаемые направления в полосе Центрального и Воронежского фронтов до 30 полков противотанковой артиллерии и все полки самоходной артиллерии.

Начальник Генерального штаба Красной армии маршал Александр Василевский был согласен с предложениями Жукова[437].

Генерал Штеменко, который 2 апреля 1943 года был назначен первым заместителем начальника Оперативного управления Генерального штаба Красной армии, вспоминает[438], что когда Сталин ознакомился с мнением Жукова, то распорядился о созыве в Ставке 12 апреля 1943 года совещания по обсуждению плана летней кампании. К этому сроку Генеральный штаб должен был выяснить соображения командования фронтами относительно возможного характера действий и вероятного направления ударов германских войск. Фронтовое командование сошлось во мнении, что противник станет наступать на курском направлении, однако по вопросу о собственных действиях взгляды оказались разными. Так, командование Центрального фронта высказывалось за упреждение противника и считало возможным и необходимым разгромить его орловскую группировку, пока она еще не была полностью подготовлена к сражению, причем штаб Центрального фронта прогнозировал срок готовности вражеского наступления в середине мая 1943 года (доклад начальника штаба Центрального фронта начальнику Оперативного управления Генерального штаба от 10 апреля 1943 года)[439]. Соответственно в сложившейся оперативной обстановке командование Центрального фронта считало целесообразным уничтожить орловскую группировку противника объединенными усилиями войск Западного, Брянского и Центрального фронтов и, таким образом, предупредить вражеский удар из района Орла через Ливны на Касторное; захватить важнейшую железнодорожную магистраль Мценск – Орел – Курск, лишив противника возможности пользоваться Брянским узлом железных и грунтовых дорог.

На Воронежском фронте командующий Николай Ватутин и его штаб высказали мнение только по поводу намерений врага (доклад командования Воронежского фронта начальнику Оперативного управления Генерального штаба от 12 апреля 1943 года)[440]: противник рассчитывает нанести концентрические удары из района Белгорода на северо-восток и из района Орла – на юго-восток с тем, чтобы окружить советские войска, находящиеся западнее линии Белгород, Курск. В дальнейшем следует ожидать удара в юго-восточном направлении во фланг и тыл Юго-Западному фронту, однако не исключена возможность, что противник откажется от наступления на юго-восток и будет проводить другой план, а именно: после концентрических ударов из района Белгорода и Орла двигаться на северо-восток с целью обхода Москвы. С этим следует считаться и соответственно готовить резервы. Кроме того, командование Воронежского фронта сделало вывод, что для крупного наступления противник еще не готов, начала его операции следует ожидать не ранее 20 апреля, а вероятнее всего, в первых числах мая, хотя частные атаки могут состояться в любое время.

Василевский и Штеменко отмечают[441], что наличие разных точек зрения по столь важному вопросу заставило Верховное главнокомандование обратить на него особое внимание. Вечером 12 апреля в Ставке состоялось совещание, на котором присутствовали Сталин, прибывший с Воронежского фронта Жуков, начальник Генерального штаба Василевский и его заместитель генерал Алексей Антонов. В результате анализа обстановки на совещании был сделан общий вывод, что наиболее вероятной целью летнего наступления германских войск будет окружение и уничтожение главных сил Центрального и Воронежского фронтов, занимающих Курский стратегический плацдарм. В последующем не исключалось развитие успеха в восточном и юго-восточном направлениях, в том числе и на Москву. По этому поводу Сталин проявил особое беспокойство. В итоге было решено основные усилия сосредоточить в районе Курска, обескровить здесь противника в оборонительной операции, а затем перейти в контрнаступление и завершить его разгром. Во избежание неожиданностей следовало создать прочную оборону на всем стратегическом фронте, особо усилив ее на курском направлении. На случай, если гитлеровское командование не предпримет наступление в ближайшее время, а отложит его начало на длительный срок, предусматривался другой вариант – переход советских войск к активным действиям, не ожидая ударов противника.

Маршал Василевский в своих воспоминаниях особо подчеркивает[442], что этот план являлся центральной частью общего стратегического плана, принятого Ставкой на летне-осеннюю кампанию 1943 года, и решающую роль в его разработке сыграли высшие органы стратегического руководства – Ставка Верховного главнокомандования и Генеральный штаб, а не фронтовые инстанции.

Соответственно Штеменко указывает[443], что после 12 апреля Ставка Верховного главнокомандования, Генеральный штаб Красной армии и руководство фронтами – начиная с Западного и до Южного – приступили к разработке детальных планов основных операций на летний период 1943 года и разрешению наиболее важных вопросов организации будущих боевых действий. Прежде всего, было установлено, что в оборонительных операциях главная роль принадлежит Центральному и Воронежскому фронтам, хотя не исключалось участие Брянского и Юго-Западного фронтов. Маршал Жуков и командующий Юго-Западным фронтом генерал Родион Малиновский были даже убеждены, что Юго-Западный фронт, который не располагал собственными достаточно сильными резервами, непременно подвергнется ударам противника, поэтому за его стыком с Воронежским фронтом необходимо расположить армию или хотя бы танковый корпус из резервов Ставки. В то же время изучение и анализ оперативных методов и приемов, ранее применявшихся противником, показали, что обеспечивающие или отвлекающие действия немцы могут развернуть в полосе любого из фронтов на южном крыле Восточного фронта. В связи с этим Ставка и Генеральный штаб уже к 20 апреля проверили состояние обороны прифронтовых полос почти повсеместно и выявили много недостатков. По результатам проверки Сталин подписал 21 апреля особые директивы всем фронтам, за исключением Ленинградского и Карельского.

По воспоминаниям маршала Рокоссовского[444], в апреле 1943 года, при обсуждении военно-стратегических вопросов, касающихся дальнейшего ведения боевых действий, он подготовил служебную записку на имя Верховного главнокомандующего, в которой указывал, что при отсутствии значительных оперативных резервов фронт обороны советских войск не прочен. Немецкие танковые соединения легко прорывают его и успешно проводят крупные операции по окружению русских. Во многом в связи с этой запиской, как предполагает Рокоссовский, было принято решение о формировании Резервного фронта в тылу войск, защищающих Курский выступ, и в дальнейшем советское военное руководство постоянно использовало сильные резервы для отражения немецких танковых ударов.

В действительности проблема эшелонирования сил в целях укрепления обороны, развития успеха, своевременного реагирования в случаях непредвиденного развития оперативной ситуации обсуждалась в Генеральном штабе Красной армии с начала 1943 года. Генерал Штеменко указывает[445], что благодаря неуклонному наращиванию производства вооружения к этому времени появилась возможность создавать его запасы и, соответственно, использовать их для оснащения крупных резервных формирований. Поэтому пришло время для разработки проблем, касающихся массового ввода в сражения сильных и разнообразных резервов, применения крупных масс артиллерии, авиации и танков для прорыва глубокой позиционной обороны противника с последующим развитием успеха и завоеванием господства в воздухе. В связи с этим Ставке Верховного главнокомандования было доложено о необходимости упорядочить дело с резервами, и не только стратегического, но и оперативного назначения, которые должны быть достаточно крупными, включать все рода войск и особенно танки. Ставка согласилась с доводами Генерального штаба, поэтому 29 января 1943 года всем фронтам была направлена директива, в соответствии с которой с февраля следовало приступить к выводу в резерв фронтов стрелковых дивизий и стрелковых бригад для доукомплектования и отдыха. Количество выводимых одновременно стрелковых дивизий и бригад и сроки их доукомплектования определялись решением командующих фронтами, исходя из оперативной обстановки и наличия ресурсов, необходимых для доукомплектования выводимых соединений. Вместе с тем ускоренными темпами формировались резервные армии. Благодаря проведенной работе, если к 1 марта в резерве Ставки Верховного главнокомандования было четыре армии (24, 62, 66, 2-я резервные армии), то к 1 апреля – уже десять армий (24, 46, 53, 57, 66-я, 6-я гвардейская, 2-я и 3-я резервные армии, 1-я и 5-я гвардейская танковые армии). Некоторые из этих армий уже находились на фронтах, хотя пока еще значились в распоряжении Ставки (6-я гвардейская, 1-я танковая армии), но большая часть сосредоточивалась в тыловых районах, поэтому они могли быть использованы на любом направлении.

С другой стороны, идея упреждающего удара, впервые предложенная командованием Центрального фронта, пока еще не была окончательно отклонена, хотя и находилась на втором плане. Во-первых, это было связано с мнением командования Воронежского фронта, которое свои детальные соображения представило в Ставку только 21 апреля, уже после совещания, также предлагая построить глубокоэшелонированную оборону и, в случае перехода противника в наступление, измотать его в оборонительных боях, а затем начать контрнаступление[446]. Однако, хотя командующий фронтом генерал Ватутин посчитал целесообразнее примкнуть к общему мнению и высказался за преднамеренную оборону с последующим переходом в контрнаступление, он продолжал допускать возможность нанесения упреждающего удара, если противник не будет наступать длительное время.

Во-вторых, Ставка и Генеральный штаб учитывали, что противник использует время для подготовки глубокой траншейной обороны, поэтому хотя и рассчитывали сначала ослабить его, вынудив первым начать наступление, но растягивание паузы в боевых действиях неминуемо затрудняло последующий прорыв вражеских оборонительных рубежей. По этой причине было ускорено формирование артиллерийских корпусов прорыва, пушечных дивизий и истребительно-противотанковых артиллерийских бригад Резерва Верховного главнокомандования.

Генерал Штеменко указывает[447], что готовность противника первоначально ожидалась к середине мая, причем советское командование получило информацию, что операция «Цитадель» начнется 10–12-го числа этого месяца, после утверждения плана операции на совещании в Мюнхене. Ставка подготовила общее предупреждение войскам, однако наступление в указанный срок не состоялось. Тогда командующий Воронежским фронтом генерал Николай Ватутин усмотрел в переносе сроков колебания противника и вновь высказал идею нанести упреждающий удар, пока германские войска еще не полностью подготовлены ни к обороне, ни к наступлению. Эту идею поддержал член Военного совета фронта генерал Никита Хрущев, бывший одновременно секретарем Центрального комитета коммунистической партии Украины. Командование Воронежского фронта обратилось в Ставку с предложением решить вопрос о целесообразности упреждающего удара. Соображения командования Воронежского фронта обсудили в Москве, но Жуков, Василевский и Антонов высказались против них, поэтому замысел упреждающего удара вновь был отвергнут Ставкой. Хотя, как отмечает маршал Василевский[448], Сталин очень заинтересовался этим замыслом, а маршал Жуков конкретизирует, что Сталин в это время колебался из-за опасений по поводу силы обороны советских войск, которую немцы уже прорывали на стратегическую глубину в 1941 и 1942 годах, причем он также не верил и в возможности Красной армии разгромить противника своими наступательными действиями.

Вместе с тем 19 мая Генеральный штаб получил новые сведения, что наступление германских войск начнется теперь уже в период с 19 по 26 мая, и Ставка еще раз подготовила общее предупреждение войскам. Маршал Жуков 20 мая выехал на Центральный фронт и побывал на переднем крае 13-й армии, где обсудил возможность наступления противника с командующим фронтом и командующими 13, 48 и 70-й армиями, а также командирами дивизий. В результате обсуждения был сделан вывод, что непосредственной угрозы наступления пока нет, противник к активным действиям не готов и не сможет начать операцию до конца мая. Находясь на Центральном фронте, Жуков еще раз потребовал укрепить оборону 48-й армии стрелковыми дивизиями, танками и противотанковыми средствами из резерва Ставки, а в интересах будущего контрнаступления усилить фронт еще одним артиллерийским корпусом прорыва[449]. В это же время маршал Василевский находился на Западном фронте и также пришел к заключению, что в ближайшее время противник наступать не сможет. Василевский проверил готовность к контрнаступлению Западного и Брянского фронтов и доложил в Ставку, что им требуется еще некоторое время до начала июня. Так в напряженном ожидании прошел весь май, в Генеральный штаб поступали все новые данные о массовых перебросках с Запада на Восток вражеских танков, однако никаких других признаков подготовки германских войск к переходу в наступление не было. То же самое продолжалось и в июне, поэтому Сталин стал проявлять заметную нервозность, и в начале июня была предпринята перепроверка расположения танковых группировок противника.

Таким образом, в апреле – мае 1943 года командующие Западным, Брянским и Центральным фронтами предлагали уничтожить орловскую группировку немцев, а командующие Воронежским и Юго-Западным фронтами – начать наступление в Донбассе[450]. Однако в этот период советские войска не только сами не имели возможности немедленно наступать, но и для того, чтобы сорвать наступление противника, им требовалось дополнительно подготовиться – пополнить состав, сосредоточить резервы, подвезти боеприпасы, накопить горючее, организовать медицинское и другое обеспечение; оборона Курского выступа была в основном готова к отражению противника в середине мая, тогда как подготовка к наступлению, которая велась, по мере возможности, параллельно с организацией обороны, оказалась еще далека от завершения[451]. Учитывая это, Генеральный штаб и Ставка выбрали переход к преднамеренной обороне под Курском, а предложения командования фронтов нашли свое воплощение в замысле последующего контрнаступления. Одна из контрнаступательных операций готовилась под кодовым наименованием «Кутузов». В ней должны были участвовать войска Западного, Брянского и Центрального фронтов, которым ставилась задача по разгрому орловской группировки противника и освобождению города Орла. Одновременно в районе Харькова намечалось контрнаступление по плану операции «Полководец Румянцев», в котором задействовались войска Воронежского, Юго-Западного и формируемого Степного фронтов.

Соответственно наряду с организацией прочной обороны Центральный, Воронежский и Юго-Западный фронты готовились в подходящий момент перейти в контрнаступление, поэтому оперативные резервы этих фронтов требовалось расположить таким образом, чтобы своевременно нанести удар по противнику без особых перегруппировок. Следовало решить также, в какой именно момент оборонительной операции надлежало переходить в контрнаступление, поскольку нельзя было допустить больших потерь обороняющихся войск, но выступать преждевременно, существенно не ослабив противника, также не следовало. Когда о времени перехода в контрнаступление спросили мнение Верховного главнокомандующего, Сталин ответил, что это должны решать сами фронты, исходя из сложившейся обстановки, а Генеральный штаб обязан следить за их взаимодействием и не допустить длительной паузы, в течение которой противник закрепится на достигнутых им рубежах. В свою очередь, Ставка должна вовремя ввести в сражение стратегические резервы и с их помощью в подходящий момент создать решающий перевес сил при переходе в контрнаступление.

Учитывая изложенное, советское Верховное главнокомандование обратило особое внимание на свои стратегические резервы, и, прежде всего, на их размещение и порядок применения. Основной принцип применения создаваемых стратегических резервов оставался неизменным – Ставка и Генеральный штаб не предполагали вводить резервный фронт в сражение на оборонительном этапе задуманной операции. Стратегическим резервам отводилась решающая роль при переходе в контрнаступление. В соответствии с этим личный состав соединений Степного округа предписывалось готовить, главным образом, к наступательному бою и операции, к прорыву оборонительной полосы противника, а также к производству мощных контратак нашими войсками, к противодействию массированным ударам танков и авиации. Такие задачи в принципе не соответствовали понятию о военном округе, именно поэтому впоследствии округ был переименован в Степной фронт.

Вместе с тем Сталин посчитал, что резервный Степной военный округ надо заранее развернуть на центральном направлении, в эшелоне действующих фронтов, с целью использования его для решения оборонительных задач, если к тому вынудит обстановка. На случай перехода противника в наступление раньше срока готовности войск 23 апреля Степному военному округу были даны указания прочно прикрыть направления: 1) Ливны, Елец, Раненбург; 2) Щигры, Касторное, Воронеж; 3) Валуйки, Алексеевка, Лиски; 4) Ровеньки, Россошь, Павловск; 5) Старобельск, Кантемировка, Богучар и район Чертково, Миллерово. Это надлежало выполнять одновременно с доукомплектованием личного состава. До 15 июня в полосе округа силами местного населения подготавливался к обороне рубеж, получивший название государственного, поскольку он создавался по прямому распоряжению Ставки. Этот рубеж проходил по левому берегу Дона через Воейково, Лебедянь, Задонск, Воронеж, Лиски, Павловск, Богучар. Степной военный округ изучал этот рубеж и готовился занять его при первой необходимости. Производилась также рекогносцировка старого оборонительного рубежа по линии Ефремов, Борки, Алексеевка, Беловодск, Каменск на Северском Донце, где ранее уже строились оборонительные сооружения.

По мнению генерала Штеменко[452], глубокая многополосная оборона действующих фронтов, расположение за ней сильных стратегических резервов и, наконец, создание по Дону государственного оборонительного рубежа, безусловно, обеспечивали возможность при всех обстоятельствах остановить противника. Глубокое вклинение германских ударных группировок в советскую оборону неизбежно приводило к растягиванию их фронта и резкому уменьшению оперативных плотностей и, соответственно, возникновению неблагоприятного для них положения, тем более что резервы германского командования были небольшими, тогда как потери ожидались высокими. Однако все это еще не являлось гарантией поражения немецких войск, поэтому Ставка признала необходимым организовать контрнаступление против орловской группировки противника. Своевременный переход Западного и Брянского фронтов в наступление, во-первых, должен был решительно повлиять на развитие оборонительной операции советских войск на Курской дуге, а во-вторых, открыть возможности стратегического наступления на западном направлении.

По расчетам Генерального штаба Красной армии, контрнаступление лучше всего было начать тогда, когда германские ударные силы уже исчерпают свои наступательные возможности и полностью увязнут в обороне Центрального и Воронежского фронтов. В этот момент германское командование еще не откажется от операции, но будет вынуждено преодолевать ее кризис и вводить в сражение новые части и соединения из состава своей орловской группировки. Именно тогда орловскую группировку следовало разгромить соединенными усилиями Западного и Брянского фронтов. Соответствующая наступательная операция на данном направлении заблаговременно разрабатывалась Генеральным штабом, причем ее начало ставилось в зависимость от критического момента оборонительного сражения под Курском. Генерал Штеменко подчеркивает[453], что данная операция, план которой получил условное наименование «Кутузов», являлась дополнительной и очень важной гарантией общего успеха советских войск.

При подготовке контрнаступления особую проблему для Ставки и Генерального штаба представлял выбор направления главного удара после того, как противник будет остановлен в оборонительных боях.

Генерал Штеменко вспоминает[454], что первоначально многих заинтересовало предложение командования Воронежского фронта сосредоточить главные усилия южнее Курска и наступать в направлении Харьков, Днепропетровск, стремясь овладеть крупным плацдармом на правом берегу Днепра с последующим выходом на рубеж Кременчуг, Кривой Рог, Херсон, а при благоприятных условиях – на линию Черкассы, Николаев. По мнению военного совета фронта, именно здесь контрнаступление позволяло достичь решающих для исхода войны результатов, поскольку угрожало разгромом группы армий «Юг» – наиболее сильных войск немецкого командования, лишало противника богатейшей продовольственной базы и таких важных промышленных районов, как Донбасс, Кривой Рог, Харьков и Днепропетровск. Кроме того, советские войска приближались к границам европейских союзников Германии, что ускорило бы выход последних из войны. В наступлении предполагалось задействовать Воронежский, Юго-Западный, Южный, а на заключительном этапе и Центральный фронты, усиленные за счет резервов Ставки. Однако хотя идея разгрома южного фланга противника была заманчивой, но этот план все-таки отвергли, поскольку он не затрагивал центрального участка советско-германского фронта и не обеспечивал разгрома основной группировки противника – группы армий «Центр», которая угрожала бы флангам наступающих советских фронтов. Кроме того, предложенная операция оставляла в стороне направление на Киев, весьма важное для руководства СССР в политическом, экономическом и военном отношениях.

В связи с этим, по мнению Генерального штаба, наиболее перспективным был удар на Харьков, Полтаву, Киев, который обещал большие стратегические результаты. Помимо выхода к столице Украины, при этом достигалось все, что сулило наступление в направлении Днепропетровска, расчленялся фронт противника (особенно в случае выхода советских войск к Карпатам), затруднялось взаимодействие между важнейшими группировками германских войск. Из района Киева можно было в равной степени угрожать флангам и тылу как группы армий «Юг», так и правому крылу группы армий «Центр». В случае дезорганизации противника в период оборонительного сражения советские войска имели возможность упредить его при выходе к Днепру и занятии правого берега по среднему и нижнему течению реки, приобретая выгодное положение для последующих действий. С ударом на Киев хорошо согласовывался оперативный план «Кутузов», то есть наступление силами Западного и Брянского фронтов прямо на запад с целью разгрома орловской группировки и последующего овладения Белоруссией, а затем вторжения в Восточную Пруссию и Восточную Польшу. Соответственно, данный вариант и был принят. Первая часть замысла – разгром белгородско-харьковской группировки противника – была оформлена в виде плана межфронтовой операции под условным наименованием «Полководец Румянцев».

При обсуждении методов и форм оперативного маневра при ведении контрнаступления командование Воронежского фронта предложило последовательно окружить и уничтожить крупные группировки войск противника. Первое окружение предполагалось для белгородско-харьковской группировки, другое окружение планировалось для войск, находящихся восточнее линии Полтава, Днепропетровск, река Днепр, третье – для противника в Донбассе. На первый этап наступления – окружение и разгром белгородско-харьковской группировки – Воронежский фронт отводил всего 15 дней, планируя выход войск на глубину в 200 километров; второй этап – окружение и уничтожение немецких войск восточнее линии Полтава, Днепропетровск – был рассчитан на 30 дней и глубину в 200–300 километров; третий этап по глубине и продолжительности действий войск был таким же, как и второй. Всего, таким образом, предполагалось пройти 700 километров за 2,5 месяца. Однако при тщательном рассмотрении этого предложения было выявлено, что противнику отводится слишком пассивная роль – в частности, предполагалось, что на некоторых участках фронта (например, в Донбассе) он будет бездействовать, пока не окажется окруженным. Также план фронта не отражал задачи стремительного выдвижения войск к Днепру и форсирования этой преграды с ходу раньше, чем противник подготовит оборону по его правому берегу и попытается перевести боевые действия в позиционные формы. Кроме того, в замысле на проведение операций маневр войск был крайне усложнен и не позволял им стремительно двигаться вперед. Небольшое нарушение плана грозило сорвать все задуманные действия. Длительные сроки проведения операций в глубине обороны противника надолго откладывали форсирование Днепра. На взгляд работников Генерального штаба, продолжительность наступления следовало резко сократить за счет упрощения маневра и широкого применения рассекающих ударов, обеспечивающих стремительность движения армий к Днепру. При обсуждении плана в Генеральном штабе все эти расхождения с замыслами Верховного главнокомандования были раскрыты, и обо всем доложено Сталину, который признал правильными доводы штаба. Он считал, что следует принять все меры к тому, чтобы сорвать замыслы противника и с ходу форсировать Днепр.

В связи с этим для подготовки планов операций Ставка потребовала от командования фронтов доложить их соображения по ведению оборонительных действий и контрнаступления. Когда 25 апреля 1943 года Ставка рассмотрела соображения, представленные Воронежским фронтом, то признала их правильными только на первом этапе действий – в период обороны; план фронта в части организации наступления в Ставке 25 апреля рассматривать не стали, указав его пересмотреть; кроме этого, с 28 апреля для усиления фронта в его состав передавалась 1-я танковая армия; срок готовности фронта к обороне был назначен на 10 мая, а к наступлению – не позже 1 июня. Также на заседании обсуждалась подготовительная работа, которая была проведена на Центральном фронте. Маршал Жуков, находившийся там в качестве представителя Ставки, доносил Верховному главнокомандующему, что оборона 13-й и 70-й армий организована правильно и глубоко эшелонирована, тогда как оборона 48-й армии отличается очень слабой артиллерией и недостаточной плотностью. Жуков рекомендовал усилить 48-ю армию за счет резерва Ставки двумя стрелковыми дивизиями, тремя танковыми полками, двумя истребительно-противотанковыми артиллерийскими полками, двумя минометными или артиллерийскими полками. Тогда командующий армией генерал Прокофий Романенко сможет организовать прочную оборону и, при необходимости, сильной группировкой перейти в наступление. Все такие запросы Ставка тщательно рассматривала и, не в пример прошлому, имела возможность удовлетворять их почти полностью.

* * *

Вместе с тем Б. Лиддел-Гарт отмечает[455], что, когда в конце мая 1943 года глава английской военной миссии генерал Гиффард ле К. Мартель (Giffard Le Quesne Martel) побывал в советском Генеральном штабе, у него сложилось впечатление, что военно-политическое руководство СССР склоняется к решению взять инициативу на себя и первыми начать летнее наступление. Тогда Мартель якобы заявил, что этого делать не следует, поскольку, по его мнению, успешные действия английских войск под Эль-Аламейном в Северной Африке объясняются тем, что англичане выжидательной тактикой вынудили немцев ослабить свои танковые группировки в попытке преодолеть хорошо укрепленную оборону, а затем в ходе контрударов нанесли им поражение.

Хотя аналогичное мнение преобладало и в среде высшего советского военного руководства, но немцы по-прежнему не начинали наступления, что очень тревожило советское командование.

В докладе командующего войсками Воронежского фронта от 21 июня, сделанном Сталину в дополнение доклада от 21 апреля, генерал Николай Ватутин вновь обосновывал соображения по поводу наступательной операции[456]. Он отмечал, что, по данным разведки, противник подготавливает оборону и группирует войска в оборонительном порядке, поскольку выжидает и боится советского наступления (эта информация находит подтверждение с немецкой стороны[457]: Фридрих Фангор указывает, что в апреле немецкая разведка сообщила о двух новых районах крупного сосредоточения советских войск – восточнее Курского выступа и вблизи Старобельска, что вызвало предположение о возможности наступления противника с целью широкого охвата Харькова и Белгорода; Эрхард Раус сообщает, что штаб оперативной группы «Кемпф» в апреле сформировал из частей подчиненных ему танковых дивизий танковую боевую группу, направленную в район севернее Харькова для отражения возможного удара противника, а в июне подготовил план отражения русского наступления с курского и корочанского направлений). Соответственно, по мнению Ватутина, крупные группировки немецких войск в районе Сумы – Ахтырка – Богодухов и Харьков – Белгород, которые готовятся к нанесению фланговых ударов по советским войскам в случае их наступления на Харьков, следует глубоко (до 300 километров на основном направлении) обойти правым крылом фронта с запада, в направлении Хотень, Ромодан, Кременчуг, и, форсировав реку Ворсклу, совместно с наступающими навстречу войсками Юго-Западного фронта отрезать на ее восточном берегу не менее 20 пехотных и 10 танковых дивизий. Операцию можно начать с середины июля, поскольку стрелковые и танковые части и соединения Воронежского фронта к 20 июня полностью укомплектованы, личный состав и вооружение доведены до штатного уровня, однако не накоплен резерв танков, не хватает транспортных средств, тяги для артиллерии, недостаточно горючего и боеприпасов. Все эти вопросы должны быть решены к 1 июля.

По воспоминаниям Василевского[458], из ежедневных переговоров с Верховным главнокомандующим он видел, что тот обеспокоен. При этом особую нетерпеливость начал проявлять командующий Воронежским фронтом генерал Ватутин, который неоднократно ставил перед руководством Генерального штаба вопрос о необходимости первыми начать наступление, чтобы не упустить летнее время. Затем Сталин сообщил Василевскому, что Ватутин позвонил ему лично и настаивал, чтобы не позднее первых чисел июля самим начать наступление; далее Сталин сказал, что считает это предложение заслуживающим самого серьезного внимания; что он приказал Ватутину подготовить и доложить свои соображения по Воронежскому фронту в Ставку. Василевскому Сталин дал указание помочь Ватутину и вызвать к себе командующего Юго-Западным фронтом генерала Малиновского, чтобы тот, в свою очередь, разработал и представил в Ставку аналогичные предложения по наступлению в Донбассе[459]. В отношении Центрального фронта Сталин собирался говорить по этому вопросу с Жуковым. Однако, по утверждению Василевского, он и Жуков были твердо убеждены, что первым в течение ближайшей недели удар нанесет противник, так что, пока Юго-Западный фронт подготовил предложения, действительно поступили новые разведывательные данные о дате начала германского наступления в первых числах июля.

Теперь, по прошествии времени, можно констатировать, что при выявившемся к середине 1943 года значительном преимуществе советской стороны в силах и средствах любое из указанных принципиальных решений с равной вероятностью могло привести советскую армию к успеху – вопрос заключался исключительно в его цене или оптимальности наступательного и оборонительного способа действий в сложившейся ситуации.

Вместе с тем, во-первых, еще в своем послании 11 марта 1943 года Уинстон Черчилль сообщил Иосифу Сталину предварительный план США и Великобритании по ведению военных действий против Германии и ее союзников, в соответствии с которым в апреле – мае предполагалось очистить от противника Северную Африку (операция «Вулкан»); в июне, на месяц ранее намеченного срока, провести высадку союзных войск на острове Сицилия (операция «Эскимос»), а затем действовать в Средиземноморье в зависимости от складывающейся обстановки; к августу подготовить десантную операцию для наступления в Европе[460]. В мае – июне часть этого плана была уже реализована, показав его достоверность, вследствие чего определилось направление главной десантной операции союзников в Европе летом 1943 года – Италия, поэтому советское руководство получило возможность координировать свои замыслы с предстоящими операциями англо-американских войск. Соответственно для русских более выгодным было нанести свой удар в июле – августе, когда часть германских сил оказалась бы связана обороной Средиземноморья и побережья Италии.

Во-вторых, как следует из доклада Ватутина, во второй половине июня войска еще не закончили материально-техническую подготовку к началу активных боевых действий, поэтому предпочтительнее было временно перейти к обороне и выждать немецкое наступление, о сроках которого были получены довольно точные разведывательные данные.

В-третьих, весенне-летняя кампания 1942 года привела к поражению русских на южном фланге Восточного фронта. В ходе осенне-зимней кампании 1942–1943 годов наступательные операции советских войск сопровождались крупными успехами при действиях против союзников Германии – румынских, венгерских и итальянских оперативных объединений групп армий «А» и «Б». Однако операции против собственно германских войск под Ленинградом, на западном направлении в ходе операции «Марс», в полосе Воронежского и Юго-Западного (см. выше), а также Центрального и Брянского фронтов сопровождались крупными потерями, не сопоставимыми с достигнутым результатом[461]. Окруженные немецкие группировки или частично прорывались из блокады (2-я полевая армия)[462], или упорно и долго сопротивлялись превосходящим советским силам (6-я полевая армия). Маршал Василевский указывает[463], что в начале февраля 1943 года советское командование было осведомлено о прибытии крупных резервов противника в район Харькова, однако не могло ускорить наступление на харьковском направлении, поскольку затянулось завершение Воронежско-Касторненской операции против 2-й немецкой армии: в частности, 2 февраля Воронежский фронт начал Харьковскую операцию, одновременно продолжая бои против частей 2-й армии, прорывающихся через Обоянь на Сумы (хотя Василевский объясняет задержку неимоверно тяжелыми зимними условиями, а не сопротивлением немцев, но маршал Иван Баграмян заметил по поводу аналогичных утверждений германской стороны, что «…фашисты наловчились объяснять свои провалы погодой и суровым климатом»[464]). Маршал Жуков констатирует[465], что после ликвидации сталинградской группировки Сталин некоторое время предпочитал избегать проведения операций на окружение крупных сил противника, считая главной задачей скорее очистить от немцев территорию, а окружать их уже тогда, когда они станут послабее. По-видимому, в 1943 году Ставка и Генеральный штаб Красной армии были еще не совсем уверены в качественном уровне своих вооруженных сил и предпочитали действовать осторожнее. Вероятно, осторожностью и неуверенностью также объясняется и то, что советское командование не воспользовалось альтернативной возможностью, которую предоставляло русским сосредоточение большей части подвижных немецких резервов в районе Курского выступа – использовать часть собственных резервных войск для организации наступления на удаленных от Курска участках советско-германского фронта. Напротив, было окончательно решено создать подавляющее преимущество в силах и средствах под Курском, чтобы гарантированно разгромить здесь ударные бронетанковые силы противника в оборонительно-наступательном сражении, нанести поражение всему южному флангу войск Германии и ее союзников, а уже затем перейти в общее широкомасштабное наступление[466].

Для этого были приняты меры по совершенствованию материально-технического оснащения, организации и боевой подготовки войск Красной армии. В течение 1942 года предприятия военной промышленности СССР, эвакуированные в восточные районы страны, постепенно освоили выпуск военной продукции в полном объеме, соответствующем их производственным мощностям, а также наладилась система взаимных поставок сырья и комплектующих. Рост выпуска вооружений позволил значительно повысить численность личного состава и огневую мощь стрелковых соединений. Так, ко времени окончания Сталинградской битвы численность штатной стрелковой дивизии возросла с 10,8 до 12,8 тысячи военнослужащих, количество пистолетов-пулеметов, ручных и станковых пулеметов в дивизии увеличилось на 662 единицы; минометов – на 92 единицы; полевых орудий – на 8, а противотанковых орудий – на 12 стволов, так что вес артиллерийско-минометного залпа дивизии стал больше почти в два раза[467]. Только количество автомобилей в соединениях уменьшилось на 24 %, но лишь из-за того, что советское командование решило повысить эффективность использования автотранспорта путем создания отдельных автотранспортных частей фронтового и армейского подчинения.

В дальнейшем, к лету 1943 года, количество пистолетов-пулеметов в стрелковых войсках действующей армии увеличилось по сравнению с окончанием 1942 года в три раза (в войска поступил новый пистолет-пулемет системы Судаева образца 1943 года), ручных пулеметов – более чем в два раза, станковых пулеметов – почти в два раза (в войска поступил новый станковый пулемет системы Горюнова), противотанковых ружей – более чем в полтора раза[468]. В мае 1943 года в каждой стрелковой роте появился взвод автоматчиков, причем пистолеты-пулеметы также стали поступать в танковые и механизированные войска[469]. В итоге общее число пистолетов-пулеметов в стрелковых дивизиях действующей армии к лету 1943 года достигало в среднем 1,5–2 тысячи единиц и более, хотя, по мнению А. Исаева[470], насыщение Красной армии оружием этого типа было вынужденной мерой, призванной компенсировать недостаток более дорогих и сложных в производстве, но оптимальных на поле боя самозарядных винтовок.

Наряду с количественным ростом производства вооружений улучшалось и качество оружия. Среди поступавшей на фронт военной техники доля новых образцов в 1943 году составила в стрелковом вооружении 42,3 %, артиллерийском – 83 %, бронетанковом – более 80 %, авиационном – 67 %[471]. При этом происходила унификация образцов боевой техники. Например, общее количество образцов артиллерийских систем сократилось с 21 до 8, так что военной промышленности стало легче выполнять фронтовые заказы, используя стандартизацию заготовок.

В соответствии с повышением вооруженности войск продолжала совершенствоваться и организационная структура Красной армии, которая с конца 1942 года стала приспосабливаться к целям повышения эффективности ведения наступательных операций, централизации управления и более массированного применения авиационных, артиллерийских, танковых и механизированных частей и соединений[472].

Особенно важным изменением, оказавшим глубокое влияние на характер действий войск, явилось создание качественно новых объединений – танковых армий новой организации[473]. Вместо смешанных оперативных объединений, включавших как стрелковые, так и подвижные соединения, в 1943 году было сформировано 6 танковых армий новой организации, которые состояли исключительно из танковых и механизированных корпусов (как правило, два танковых и один механизированный корпуса) и представляли основу подвижных ударных групп фронтов (в частности, участвовавшие в Курской битве 1 и 2, 3 и 5-я гвардейские танковые армии). В составе каждой танковой армией организационно закреплялись 6 армейских артиллерийских и минометных полков. Кроме этого, быстрыми темпами продолжалось формирование отдельных танковых и механизированных корпусов, усиленных артиллерийскими, самоходно-артиллерийскими, минометными полками и дивизионами реактивной артиллерии: в течение 1943 года было создано девять танковых и механизированных корпусов[474].

Наступательные задачи Красной армии требовали массирования артиллерийского и минометного огня, поэтому для увеличения ударной силы и лучшего управления в бою была изменена организационная структура артиллерийских частей – артиллерийские и минометные полки сводились в артиллерийские соединения: бригады, дивизии, корпуса. Уже осенью 1942 года было сформировано 26 артиллерийских дивизий четырехбригадного состава с количеством орудий 168, но вскоре 16 из них были преобразованы в шестибригадные артиллерийские дивизии прорыва, количество орудий в которых увеличилось до 356 стволов.

В связи с этим производилось укрупнение частей и подразделений тяжелой артиллерии. К началу июня 1943 года было сформировано 13 тяжелых гаубичных бригад разрушения для дивизий прорыва, а также были созданы первые тяжелые пушечные артиллерийские дивизии РГК (в составе четырех бригад) для контрбатарейной борьбы. Благодаря поступлению в войска большого количества грузовых автомашин и тягачей все соединения тяжелой артиллерии полностью обеспечивались механической тягой.

Минометные полки были объединены в минометные бригады, а отдельные дивизионы и полки реактивной артиллерии – в гвардейские минометные бригады. На основании опыта войны, показавшего, что результативность огня полевой реактивной артиллерии возрастает при еще большем массировании, в конце 1942 года из гвардейских бригад были сформированы первые соединения реактивной артиллерии – четыре тяжелые гвардейские минометные дивизии трехбригадного состава, один залп каждой из которых состоял из 3840 снарядов общим весом 230 тонн, а к концу 1943 года – уже из 3456 снарядов весом 320 тонн (изменение веса залпа было связано с тем, что к началу 1943 года советская военная промышленность освоила выпуск и поставку фронту новых 300-мм фугасных реактивных снарядов М-31 массой 92,4 килограмма, дальность стрельбы которых в полтора раза превышала дальность производившегося до этого снаряда М-30, достигая 4,3 километра, хотя специальные пусковые установки для них приняли на вооружение только в январе 1944 года; одновременно в Германии также был разработан новый 300-мм турбореактивный снаряд массой 127 килограммов, который имел дальность полета 4,5 километра, и соответствующая пусковая установка, прошедшая войсковые испытания в феврале 1943 года)[475]. К июню 1943 года Красная армия имела семь дивизий реактивной артиллерии. Накануне Курской битвы в гвардейских минометных частях были проведены опытные стрельбы по макетам бронетехники, которые показали высокий процент попаданий, что позволило привлекать реактивные минометы и пусковые установки реактивной артиллерии к борьбе с танками.

В целях улучшения качества управления огнем артиллерийские и минометные дивизии сводились в крупные артиллерийские объединения – артиллерийские корпуса прорыва в составе двух артиллерийских дивизий прорыва и одной гвардейской минометной дивизии. В таком корпусе насчитывалось 712 орудий и минометов и 864 пусковые рамы реактивных снарядов М-30 (М-31). Для повышения устойчивости обороны и обеспечения последующего наступления в полосе Центрального фронта к началу июня 1943 года был сосредоточен 4-й артиллерийский корпус прорыва, 8-й и 7-й корпуса были переданы в распоряжение Западного и Брянского фронтов, а 2-й и 5-й корпуса находились в стадии формирования.

В 1943 году количество зенитных артиллерийских дивизий возросло с 14 до 43, а вместо малокалиберных зенитных пушек и крупнокалиберных пулеметов на вооружение дивизий стала поступать артиллерия среднего калибра, что позволяло вести огонь по вражеской авиации на высотах до 7 тысяч метров[476].

Истребительно-противотанковая артиллерия Красной армии к лету 1943 года изменилась как количественно, так и качественно. Качественный рост противотанковой артиллерии был достигнут путем увеличения числа орудий более крупных калибров – пушки калибром 76 мм и выше составляли 60 % всех противотанковых орудий, причем вся противотанковая артиллерия была поставлена на механическую тягу, что резко повысило ее подвижность и маневренность[477]. Кроме этого, появилась модернизированная 57-мм пушка, поступившая на вооружение дивизионной артиллерии стрелковых войск. Количественное увеличение противотанковой артиллерии позволило усилить каждую танковую армию, отдельные танковые, механизированные и кавалерийские корпуса, включив в их состав по одному истребительно-противотанковому артиллерийскому полку[478]. С апреля 1943 года началось формирование артиллерийских бригад истребительно-противотанковой артиллерии – вначале общевойскового типа (включающих минометы, стрелковые подразделения и зенитную артиллерию), а затем в составе исключительно моторизованных артиллерийских частей.

По свидетельству маршала артиллерии Василия Казакова (в 1943 году – генерал, командующий артиллерией Центрального фронта)[479], по сравнению с началом войны истребительно-противотанковая артиллерия Красной армии увеличилась в пять раз, а конструкторами, помимо новых типов орудий, были разработаны особые типы бронебойных снарядов – очень дорогие подкалиберные снаряды с вольфрамовым сердечником для 45-мм, 57-мм и 76-мм пушек, а также кумулятивные снаряды для 76-мм полковых орудий и 122-мм гаубиц. На фронт эти снаряды начали поступать перед самым началом Курской битвы и доставлялись войскам небольшими партиями на самолетах.

В декабре 1942 года Государственный Комитет Обороны (далее – ГКО) принял решение о начале серийного производства самоходно-артиллерийских установок и вооружении ими советских войск для непрерывного сопровождения атак пехоты и танков и взаимодействия с ними в ближнем бою, поэтому вскоре началось формирование тридцати самоходно-артиллерийских полков, оснащенных установками с орудиями калибра 76, 122, 152 мм, и к июлю в действующей армии было 500 CАУ (в том числе 24 типа СУ-152 в двух тяжелых самоходно-артиллерийских полках)[480].

В соответствии с техническим совершенствованием и количественным увеличением артиллерийского вооружения изменялась и организационная структура общевойсковых оперативных объединений. Согласно решению ГКО с апреля 1943 года каждая общевойсковая армия должна была иметь армейскую артиллерию в составе трех артиллерийских (зенитный, истребительно-противотанковый, пушечный) и одного минометного полков; за фронтом, ранее не имевшим своей артиллерии, закреплялись минометная и истребительно-противотанковая артиллерийская бригады[481].

Исходя из тех же замыслов стратегического наступления, совершенствовалась организация инженерных войск – в мае 1943 года началось создание штурмовых инженерно-саперных бригад РГК, которые предназначались для прорыва подготовленных оборонительных позиций противника и преодоления его укрепленных районов. Наряду с этим, в предвидении необходимости форсировать многочисленные крупные и средние водные преграды на пути продвижения советских войск на запад, продолжалось формирование отдельных моторизованных понтонно-мостовых полков РГК с тяжелыми мостовыми парками (ТМП), которые обеспечивали паромные и мостовые переправы грузоподъемностью до 100 тонн.

В военно-воздушных силах в интересах централизации управления авиацией и ее более эффективного использования в борьбе за превосходство в воздухе совершенствовалась структура воздушных армий фронтов. Боевой состав этих армий не был постоянным и зависел от задач, решаемых фронтами, а также условий воздушной обстановки, в которой они действовали. Обычно воздушные армии состояли из 2–3 истребительных, 2–3 бомбардировочных и 1 штурмовой авиационных дивизий в истребительном, бомбардировочном и смешанном авиационных корпусах. На время проведения операций воздушные армии фронтов усиливались авиационными корпусами РГК, количество которых в 1943 году резко возросло. Корпусная система вводилась и в авиации дальнего действия. Командование воздушных армий ориентировалось на массированное использование имеющихся сил для организации мощных авиационных ударов и ведение решительной борьбы за господство в воздухе. Существенно улучшилось тактическое управление внутри авиационных частей и соединений – к весне 1943 года только ночные бомбардировщики типа У-2 еще не были оборудованы новыми приемопередающими радиостанциями[482].

В общевойсковых армиях со второй половины 1942 года и в 1943 году активно восстанавливали корпусное звено управления, упраздненное осенью 1941 года. По сравнению с началом 1942 года к началу 1943 года количество корпусов возросло в шесть, а к 1 июля 1943 года – в двенадцать раз[483]. Например, в 13-й армии Центрального фронта накануне Курской битвой имелось 12 стрелковых дивизий, шесть из которых были объединены в два корпуса, а шестью руководил непосредственно командующий армией, поэтому Генеральный штаб принял решение срочно сформировать для 13-й армии еще два корпусных управления[484].

18 мая 1943 года командующие армиями и фронтами получили директиву Ставки Верховного главнокомандования, которая требовала упорядочить структуру армий с учетом корпусного звена управления, не допускать, за исключительными случаями, замену корпусных частей и соединений, создать основу для боевого сколачивания корпусов и закрепления их боевых традиций[485]. Воссоздание оперативно-тактических объединений корпусной формы повысило оперативность руководства боевыми действиями частей и соединений, позволяя своевременно массировать их на главном направлении; улучшило взаимодействие между стрелковыми войсками и другими родами войск в операции; увеличило возможности управления специальными подразделениями и средствами усиления, поддержки и обеспечения, выделявшимися корпусу для выполнения различных тактических и оперативно-тактических задач в составе оперативных (оперативно-стратегических) объединений или самостоятельно.

Восстановление корпусного звена управления оказало огромное влияние на увеличение глубины обороны, поскольку позволяло из трех стрелковых дивизий корпуса одну выделить во второй эшелон, на вторую полосу обороны, вследствие чего глубина тактической зоны обороны увеличилась до 20 километров[486]. К началу июня 1943 года в составе Центрального фронта было сформировано одиннадцать корпусных управлений и десять – в составе Воронежского фронта[487].

В тылу Красной армии вводился новый порядок подвоза материально-технических средств по принципу «от себя», то есть теперь их доставка от станции снабжения (армейских складов) к войскам (на дивизионные обменные пункты) производилась не дивизионным, но армейским транспортом. Доставка материальных средств от дивизионных до полковых складов возлагалась на начальника тыла дивизии. С точки зрения Ставки Верховного главнокомандования и Генерального штаба, эти изменения в системе подвоза повышали точность учета материальной обеспеченности войск и способствовали более высокой подвижности и маневренности частей и соединений в бою и операции.

Одновременно во всех видах вооруженных сил и основных родах войск продолжала увеличиваться доля гвардейских частей и соединений, которые впервые появились в Красной армии в сентябре 1941 года. Они в первоочередном порядке комплектовались личным составом по особым штатам до полной нормы положенности; имели повышенную, по сравнению с обычными войсками, вооруженность боевой техникой и стрелковым автоматическим оружием; офицерский состав получал повышенное денежное довольствие, а военнослужащие обеспечивались усиленным питанием. Соответственно боевое применение гвардейских частей и соединений отличалось особенностями, которые были нормативно закреплены специальными директивами Ставки Верховного главнокомандования. В частности, директива № 30095 от 18 апреля 1943 года обязывала держать гвардейские соединения (гвардейские стрелковые корпуса и гвардейские армии), состоящие из наиболее опытных и устойчивых войск, в резерве или втором эшелоне, чтобы в наступлении использовать их для прорыва на направлении главного удара, а в обороне – для контрудара; после решения боевой задачи гвардейские соединения выводить в резерв для отдыха и восстановления, не допуская их ослабления; перегруппировку гвардейских соединений без уведомления Ставки не производить[488]. В целях наиболее эффективного использования гвардейских соединений директивой № 47109 от 17 апреля 1943 года было указано к 1 мая свести все имевшиеся в составе Воронежского фронта гвардейские соединения в две гвардейские армии – 6-ю (бывшую 21-ю) и 7-ю (бывшую 64-ю)[489].

Морально-психологическая устойчивость воинов-гвардейцев укреплялась тем, что перед выдвижением для участия в боевых действиях из гвардейских соединений откомандировывали в тыл бойцов, побывавших во вражеском плену, а также принадлежавших к некоторым национальностям, в частности эстонцев, латышей, литовцев[490].

Боевой опыт, полученный Красной армией за первые полтора-два года войны, нашел отражение в новых воинских уставах: Боевой устав пехоты 1942 года, а за ним и проект Полевого устава 1943 года обобщали передовой опыт армии и способствовали его широкому внедрению в практику. В частности, по новому Боевому уставу при наступлении на обороняющегося противника полагалось отказаться от шаблонного эшелонирования атакующих пехотных подразделений в глубину и, наоборот, требовалось максимально массировать силы и средства частей и подразделений, используемых на направлении главного удара, сужать ширину полос для их прорыва и наступления и увеличивать тактические плотности на единицу занимаемой ими площади[491].

В результате всех указанных мероприятий советское командование получило возможность создать неисчерпаемые стратегические резервы и беспрецедентно усилить оборону Курского выступа – войска Воронежского и Центрального фронтов. По некоторым данным[492], с 10 апреля по начало июля 1943 года в их состав поступило 10 стрелковых дивизий, 10 истребительно-противотанковых артиллерийских бригад, 35 артиллерийских полков (из них 13 истребительно-противотанковых и 8 минометных), 7 отдельных танковых и самоходных артиллерийских полков – всего двум фронтам было передано 9157 орудий и минометов, а также 1284 самолета. По данным Генерального штаба Красной армии[493], за время с 1 апреля по 1 июля в состав Центрального и Воронежского фронтов было дополнительно включено 14 стрелковых дивизий, 4 артиллерийские и 1 гвардейская минометная бригады, 12 танковых и 3 механизированные бригады, 1 мотострелковая бригада, 7 отдельных танковых полков, 16 полков полевой артиллерии, 39 истребительно-противотанковых артиллерийских полков, 14 минометных и гвардейских минометных полков; за это же время убыло из состава двух фронтов – 2 кавалерийские дивизии, 2 стрелковые и 3 лыжные бригады, 4 отдельных стрелковых батальона, 4 минометных и гвардейских минометных полка.

В результате к началу июля войска обеих фронтов насчитывали 1337 тысяч человек личного состава, около 21 680 орудий и минометов, свыше 3590 танков и САУ, 1915 самолетов (всего, с учетом привлекавшихся к боевым действиям 480 бомбардировщиков авиации дальнего действия (по данным немецкой разведки – 460 самолетов, которые базировались в районе Юхнов – Калуга – Сухиничи) и 200 истребителей противовоздушной обороны, в оборонительной операции могло быть задействовано около 3880 самолетов в составе 16, 2, 5 и 17-й воздушных армий)[494].

Кроме того, в тылу Центрального и Воронежского фронтов по основанию Курского выступа развернулись стратегические резервы, объединенные в Степной военный округ (Степной фронт), – свыше 573 тысяч солдат и офицеров, 9200 орудий и минометов, 1640 танков и САУ, 550 самолетов[495].

Таким образом, для участия в оборонительной операции к июлю в районе Курска было сосредоточено более 1,9 миллиона советских солдат и офицеров (≈29 % общей численности действующей армии), почти 30 900 орудий и минометов (≈29 % от общего количества в действующей армии), 5230 танков и САУ (≈50 % от общего количества в действующей армии), около 3900 самолетов (≈38 % от общего количества в действующей армии).

При этом группировка советских войск в районе Курского выступа предусматривала как оборону, так и переход в наступление. По некоторым данным[496], Ставка Верховного главнокомандования планировала в зависимости от обстановки, не дожидаясь затягиваемого немцами удара, в первой декаде июля перейти в наступление против орловской группировки противника, а наступление против войск группы армий «Юг» провести на 15 дней позже (ориентировочный срок начала наступления – 20 июля). В связи с этим к началу операции «Цитадель» Центральный фронт был укомплектован личным составом, вооружением, боеприпасами и предметами снабжения лучше, чем Воронежский. Начальник тыла Центрального фронта генерал Николай Антипенко вспоминает[497], что, исходя из предпосылки о непродолжительности периода обороны, тыл фронта был в основном организован по наступательному варианту – все запасы предметов снабжения и средств материального обеспечения размещались в районе Курска, возможно ближе к войскам. Соответственно, если стандартное удаление основных фронтовых складов от переднего края составляло 100–250 километров, а полевых баз – 30–80 километров, то на Центральном фронте часть фронтовых складов, медицинских и ремонтно-эвакуационных частей и учреждений была приближена в район Фатежа и Золотухина на расстояние 40–50 километров от линии фронта.

Это же подтверждает и маршал Казаков[498]. Когда в ходе подготовки к боям встал вопрос о том, как разместить очень большое количество боеприпасов, накопленных Центральным фронтом для обеспечения предстоящей операции, то первоначально высказывалось мнение, что в предвидении крупного наступления противника было бы естественно расположить армейские и тем более фронтовые склады на значительном удалении от передовых частей. Однако в связи с тем, что такое размещение усложняло условия боевого питания частей в ходе боевых действий, а главное – снижало быстроту боевого питания частей, непосредственно ведущих бой, то командование фронта решило нарушить традиции и подтянуть склады и их отделения как можно ближе к войскам. В результате только в полосе 13-й армии было размещено около 1,5 тысячи вагонов снарядов и мин всех калибров.

С другой стороны, советские разведывательные данные, приведенные в докладе генерала Ватутина, свидетельствуют, что даже в первой половине июня немецкие войска все еще были сгруппированы в оборонительном порядке. Видимо, германское командование также напрасно ожидало русского наступления в районе Курска и вновь переносило сроки наступательной операции, надеясь использовать все возможности перехода в контратаку из подготовленной обороны.

По мнению Б. Лиддел-Гарта[499], германское командование рассчитывало начать операцию в середине июня, когда войска уже были в основном подготовлены, их ударные соединения реорганизованы, доукомплектованы, вооружены боевой техникой, проведено обучение их личного состава, созданы запасы топлива, боеприпасов и других предметов снабжения. Однако высшее военное руководство Германии еще выжидало до конца июня, поскольку надеялось таким образом вынудить русских первыми начать наступательные действия, чтобы нанести контрудары, но этого не удалось добиться из-за такой же выжидательной позиции со стороны советских военачальников.

В одном из источников китайской философии – Книге перемен, или И-Цзин, сказано, что сила перед лицом опасности не спешит, но может ждать, тогда как слабость возбуждается и действует поспешно. Соответственно, осознавая свою слабость перед превосходящим противником, тевтонские и ливонские рыцари под Псковом, Карл XII под Полтавой, Фридрих II под Кунерсдорфом, Гитлер и его военачальники под Курском не стали выжидать действий русских, но пришли к убеждению атаковать первыми.

Во второй половине июня политические и военные вожди Германии и СССР окончательно выработали свои планы по поводу ведения боевых действий в районе Курска в ближайший период лета 1943 года. Гитлер принял решение в первых числах июля провести операцию по плану «Цитадель». Сталин, напротив, планировал укреплять оборону и дожидаться либо активных действий союзников, которые должны были связать немецкие войска в Европе, либо немецкого наступления, остановив которое можно было нанести вермахту контрудары в соответствии с планами операций «Кутузов» и «Полководец Румянцев». Так была подготовлена Курская битва, которая включает одну стратегическую оборонительную – Курскую – и две стратегические наступательные – Орловскую и Белгородско-Харьковскую операции Красной армии, проходившие с 5 июля по 23 августа 1943 года (50 суток)[500].

Здесь следует отметить, что объединение указанных операций в рамки Курской битвы основывается на достаточно условном разграничении, установленном советско-российской историографией на базе разработанных советской военной школой искусственных теоретических понятий «битва» и «сражение». С точки зрения германской стороны сражение под Курском ограничено боевыми действиями в ходе проведения операции «Цитадель», тогда как борьба за Орел, Белгород и Харьков представляет совершенно отдельные эпизоды войны на Восточном фронте. Объективно тесная связь указанных операций обеих сторон по месту, времени, целям и планам, а также задействованным силам и средствам имела место только в отношении боевых действий на северном фасе Курского выступа и на Орловском плацдарме. На южном фасе выступа германская сторона определенно завершила наступательные действия на курском направлении и перешла к обороне на белгородско-харьковском направлении, перегруппировав силы для проведения операций на других участках фронта. Однако, поскольку стратегические последствия операции «Цитадель», прежде всего, отразились в наступлении Красной армии на орловском и белгородско-харьковском направлениях, то боевые действия в июле – августе 1943 года в районе Курска, Орла, Белгорода и Харькова все-таки целесообразно рассматривать совместно, на основе интегральной оценки их хода и итогов.

Также необходимо заметить, что в зависимости от масштаба и достигнутых результатов советская и российская историография разделяют военные операции на стратегические, фронтовые и армейские[501], зачастую относя к стратегическим те из них, которые фактически имели только оперативное значение. Поэтому в настоящей работе термин «стратегическая операция» в большинстве случаев не используется собственно в качестве оценочного критерия, но только отражает информацию соответствующих источников (если иное не следует из контекста). Датировка операций в советской и российской военной истории также искусственно соотносится не с реальным ходом боевых действий, а с достижением значимых военно-политических результатов, принятием определенных военно-политических решений или утверждением стратегических и оперативных планов командования. Так, например, Курская оборонительная операция официально окончилась 22 июля, после отступления на исходные позиции германской группировки, наступавшей на южном фасе Курского выступа, хотя реально бои здесь продолжались вплоть до начала августа. Точно так же в ходе наступления Красной армии активные боевые действия в полосе Воронежского фронта продолжались до 27 августа, но завершение Белгородско-Харьковской наступательной операции и всей Курской битвы было по дате искусственно приурочено советским командованием и военными историками к взятию Харькова, то есть к 23 августа.

Согласно советской историографии, наступление в районе Курского выступа было стратегической операцией немецкой армии с целью вернуть стратегическую инициативу[502]. При этом стратегическая операция как форма организации военных действий понимается в качестве совокупности согласованных по цели, месту и времени ударов, операций и боевых действий объединений и соединений различных видов вооруженных сил, проводимых по единому замыслу и плану для достижения стратегических целей; стратегическая цель – намечаемый конечный результат военных действий стратегического масштаба, достижение которого приводит к коренным изменениям военно-политической и стратегической обстановки на фронте в целом, отдельном театре военных действий или стратегическом направлении[503]. Отличительными признаками стратегических операций являются их планирование и ведение на широком фронте и на большую глубину в течение значительного периода времени, когда рядом взаимоувязанных по целям операций достигаются крупные стратегические результаты, резко меняющие военно-политическую обстановку[504].

Однако, как справедливо замечает В. Демин[505], операции становятся стратегическими не тогда, когда они планируются и предпринимаются для достижения стратегических целей, а тогда, когда в ходе их достигаются реальные стратегические результаты.

Мнения и оценки немецкого командования и военных специалистов, изложенные выше, показывают, что стратегический характер операция «Цитадель» имела только в приказах главного командования и пропагандистских заявлениях. Фактически, после выявления значительного усиления советской обороны и отсрочки наступления, оперативное командование вермахта стало готовить краткосрочную (менее 10 суток) наступательную операцию на ограниченном фронте, которая имела реальной целью не достижение крупных стратегических результатов, резко меняющих военно-политическую обстановку, а истощение противника, чтобы упредить и, насколько возможно, предотвратить его активные действия. Наряду с этой реальной задачей-минимум в планах и приказах продолжала фигурировать и первоначально запланированная и широко объявленная задача-максимум по окружению крупной группировки противника под Курском, решение которой, вероятно, ожидалось в расчете на особо благоприятные условия развития операции (по-русски – в расчете на авось).

Операция проводилась на узком участке с небольшой предполагаемой глубиной продвижения – суммарная ширина полос наступления на северном и южном фасах Курского выступа составляла около 100–110 километров, а прямое расстояние между атакующими группировками около 200 километров, что сопоставимо с геометрией неудачного Харьковского сражения советских войск в мае 1942 года[506], которое российскими военными историками относится не к стратегическим, а к самостоятельным фронтовым операциям[507]. В то же время, например, Орловская, Белгородско-Харьковская, Смоленская, Донбасская, Черниговско-Полтавская, Нижнеднепровская стратегические наступательные операции Красной армии проводились на фронте боевых действий от 400 до 800 километров, глубина продвижения в ходе Днепровско-Карпатской, Белорусской, Львовско-Сандомирской, Прибалтийской, Будапештской, Висло-Одерской операций достигала 300–600 километров, а их продолжительность составляла от 21 до 116 суток[508].

Вместе с тем формальное придание операции «Цитадель» наивысшего уровня значимости играло для немецкого командования важную роль в действиях по навязыванию своей воли противнику с целью стабилизации положения на Восточном фронте. Концентрация сил и средств в ограниченном районе под Курском, непрерывно проводившаяся русскими с начала апреля, была крайне выгодна немецкому командованию, которому удалось временно сковать своего противника, поставив его действия в зависимость от собственного выбора места будущей наступательной операции. Благодаря этому стало возможным стабилизировать фронт, пополнить и подготовить войска, собрать резервы. В то же время для создания видимости мощных оборонительных возможностей германской армии генерал Йодль указал подготовить специальные коммюнике для германской прессы, в которых операция «Цитадель» представлялась в качестве контрнаступления в ответ на действия советских войск. Эта же версия позволяла оправдать весьма вероятный неудачный исход операции.

Глава 4

ОПЕРАТИВНО-ТАКТИЧЕСКИЕ ПЛАНЫ ГЕРМАНСКОГО КОМАНДОВАНИЯ ПО ОРГАНИЗАЦИИ НАСТУПЛЕНИЯ НА КУРСК

4.1. Силы и средства, сосредоточенные германской стороной для наступления

Группа армий «Центр» выделила для наступления с северного фаса Курского выступа (южного фронта Орловской дуги) 9-ю полевую армию (командующий генерал Вальтер Модель, начальник штаба полковник Харальд Эльверфельдт (Harald Elverfeldt), в составе 46, 47 и 41-го танковых, 20-го и 23-го пехотных (армейских) корпусов: пять танковых, одна моторизованная, четырнадцать пехотных дивизий. В армейском резерве, который мог быть непосредственно привлечен к операции, находились танковая и пехотная дивизии[509]. Западный фланг 9-й армии и сковывающие действия вдоль фронта Курского выступа обеспечивала 2-я полевая армия (командующий генерал Вальтер Вейсс (Вайсс, Walter Weiss), начальник штаба генерал Густав Хартенек (Gustav Harteneck), в составе 7-го и 13-го пехотных (армейских) корпусов: девять немецких пехотных дивизий и одна охранная венгерская дивизия.

Ударная группировка вместе с резервами, средствами усиления и девятью пехотными дивизиями 2-й армии, обеспечивавшими западный фланг наступления, насчитывала приблизительно 460 тысяч солдат и офицеров (в том числе до 290 тысяч человек личного состава дивизий)[510] и 6 тысяч орудий и минометов, а также 748 танков (по другим данным – 523 танка)[511] и 370 САУ (включая тяжелую боевую технику 21-й отдельной танковой бригады: 45 «Тигров» в составе 505-го тяжело-танкового батальона[512], 90 истребителей танков Tiger (P) Ferdinand / Elefant (далее – «Фердинанд»)[513] и 45 штурмовых танков Sturmpanzer IV Brummbar (далее – «Ворчливый медведь», или «Медведь») в составе 656-го танкоистребительного полка)[514]. Наступление поддерживала одна авиационная дивизия 6-го воздушного флота – 730 самолетов.

Группа «Юг» выделила для наступления с южного фаса Курского выступа 4-ю танковую армию (командующий генерал Герман Гот, начальник штаба генерал Фридрих Фангор), в составе 52-го пехотного (армейского) и 48-го танкового корпусов, 2-го танкового корпуса СС: пять танковых и танково-гренадерских, одна моторизованная и четыре пехотные дивизии, а также оперативную группу «Кемпф» (командующий генерал Вернер Кемпф, начальник штаба генерал Ганс Шпайдель (Шпейдель, Hans Speidel), в составе 3-го танкового, 11-го и 42-го пехотных корпусов: три танковые и шесть пехотных дивизий. В резерве группы армий находился 24-й танковый корпус в составе двух танковых дивизий, который мог быть привлечен к операции по согласованию с Гитлером и руководством Генерального штаба сухопутных войск.

Ударные группировки вместе со средствами усиления насчитывали приблизительно 440 тысяч человек (в том числе до 280 тысяч личного состава дивизий)[515] и 4 тысячи орудий и минометов, а также 1493 танка (включая 204 типа «Пантера» в составе 51-го и 52-го танковых батальонов 39-го танкового полка 10-й отдельной танковой бригады (в том числе 4 ремонтно-эвакуационные установки на шасси танка «Пантера»), 45 типа «Тигр» в составе 503-го тяжело-танкового батальона, 58 типа «Тигр» в отдельных танковых ротах элитных танковых дивизий) и 253 САУ (по другим данным, от 1400 до 1500 танков и САУ)[516]. Наступление поддерживал 8-й авиационный корпус 4-го воздушного флота – всего около 1100 самолетов.

В целом в полосе советских Центрального и Воронежского фронтов немецким командованием было сосредоточено около 900 тысяч человек личного состава (≈17 % от состава действующей армии на Восточном фронте), 10 тысяч орудий и минометов (≈18 % от общего количества на Восточном фронте), около 2 тысяч боевых самолетов (≈65 %), почти 2,9 тысячи танков и САУ (≈73 %) в составе 34 пехотных, 14 танковых и 2 моторизованных соединений – более 43 % дивизий, находившихся на Восточном фронте.

Таким образом, общее соотношение сил и средств советской и германской сторон в районе Курского выступа к началу июля выглядит следующим образом: по личному составу – 2,1:1; по орудиям и минометам – 3,1:1; по танкам и САУ – 1,8:1; по боевым самолетам – 2:1, все в пользу советских войск.

Следует уточнить, что непосредственно в ударные группировки германских войск входила только часть из указанных сил, сосредоточивавшаяся для действий на основных (активных) участках наступления, средняя протяженность которых на северном фасе выступа составляла около 40–45 километров, а на южном фасе – около 80–85 километров. Остальные войска занимали вспомогательные (пассивные) участки фронта. Соответственно, по немецким данным, к участию в операции «Цитадель» были непосредственно привлечены 777 тысяч человек личного состава (445 тысяч в группе армий «Центр» и 332 тысячи в группе армий «Юг»), 2451 танк и САУ, 7417 орудий и минометов, 1830 боевых самолетов[517]. По данным Генерального штаба Красной армии[518], в составе ударных группировок 9, 2 и 4-й танковых армий, а также оперативной группы «Кемпф», развернутых против Курского выступа на фронте от Малоархангельска до Волчанска, насчитывалось 433 тысячи солдат и офицеров боевого состава, 3155 танков, 6763 орудия и 3200 минометов, а с воздуха эти войска поддерживало 1850 боевых самолетов (в том числе около тысячи бомбардировщиков).

Общее соотношение сил и средств, в сравнении с аналогичными показателями периода первой половины апреля (см. выше), ненамного ухудшилось для германской стороны по личному составу и артиллерии, достаточно заметно (в полтора раза) ухудшилось по танкам и САУ, очень резко (в два раза) изменилось в пользу советской стороны по авиации. Следовательно, советское командование опередило противника в темпах усиления подвижных механизированных и танковых соединений и авиации. Кроме того, хотя немцы повысили качество своей бронетанковой группировки за счет включения в ее состав значительного количества новых и модернизированных типов тяжелых и средних танков, но противотанковая артиллерия советских Центрального и Воронежского фронтов была усилена на 39 истребительно-противотанковых артиллерийских полков, то есть получила дополнительно около 800 орудий.

По сравнению с долей сил и средств, собранных в районе Курского выступа советской стороной (см. выше), немцы сосредоточили здесь меньшую часть всей своей пехоты и артиллерии на Восточном фронте (менее одной пятой), что и привело к их существенному количественному отставанию по этим родам войск, особенно в артиллерии. Доля сосредоточенной в районе Курска бронетехники и авиации, напротив, достигала двух третей от их общего количества в действующей армии на Востоке (по оценке Генерального штаба Красной армии[519], против Центрального и Воронежского фронтов действовало до 80 % германской авиации, находившейся на советско-германском фронте), существенно превосходя аналогичные показатели у советской стороны. Причем количество танковых и моторизованных соединений в составе ударных группировок составляло менее двух третей от их общего числа на Восточном фронте к лету 1943 года – 16 из 21 танковой и 7 моторизованных дивизий (≈57 %)[520], что свидетельствует о более высокой укомплектованности ударных соединений боевой техникой. Все это показывает, как немецкое командование собиралось проводить операцию «Цитадель» и на что рассчитывало, чтобы добиться в ней успеха. Однако даже стягивание со всего Восточного фронта танков и авиации не позволило немцам существенно сократить неравенство в силах по этим видам боевой техники – разрыв, как и по пехоте, достигал двукратной величины. Наилучшего соотношения для себя немцы добились по танкам и САУ.

По абсолютным показателям, за исключением войск, собранных под Курском, для ведения боевых действий на Восточном фронте у немцев и их союзников оставалось около 1 тысячи самолетов и столько же танков и САУ, а у советской армии – около 7,4 тысячи боевых самолетов и почти 5,2 тысячи танков и САУ. В условиях многократного общего количественного превосходства русских доля сил и средств, привлекаемых к операции «Цитадель», характеризует тот риск, на который шло немецкое командование при ее организации и проведении. Целями, оправдывающими этот риск, были временная стабилизация фронта, пополнение войск личным составом и техникой, сковывание активности противника, навязывание ему района сосредоточения стратегических резервов, а затем их уничтожение в ходе короткой наступательной операции, с последующим переходом к обороне и долговременной стабилизации Восточного фронта.

4.2. Альтернативные варианты организации наступления на Курск и особенности оперативных планов наступления групп армий «Центр» и «Юг»

Замысел наступательной операции, выработанный Генеральным штабом сухопутных войск, предусматривал концентрический удар в направлении Курска, который должны были наносить группа армий «Юг» (на участке западнее и юго-восточнее Белгорода) и группа армий «Центр» (на участке к западу от Малоархангельска), чтобы решить следующие задачи: отрезать Курский выступ по линии Белгород, Курск, Малоархангельск, и установить новую, более короткую линию обороны; уничтожить окруженные в отрезанной части выступа силы Красной армии; вовлечь в боевые действия и по возможности разгромить самые боеспособные войска из стратегических резервов советской Ставки.

В рамках общего плана операции «Цитадель» группы армий получили следующие задачи[521] (см. рис. 1.4.1): 1) группе армий «Юг» – силами 4-й танковой армии прорвать оборону противника на рубеже Белгород – Герцовка (в 16 километрах северо-восточнее Борисовки); прорваться к Курску через Обоянь; силами оперативной группы «Кемпф» прикрыть восточный фланг; соединиться с 9-й армией на высотах к северу от Курска; 2) группе армий «Центр» – силами 9-й армии перерезать шоссейную и железную дороги Орел – Курск; выйти к Курску по обе стороны этой железной дороги, чтобы в дальнейшем можно было наверняка использовать ее в целях обороны нового фронта; овладев Малоархангельском, обеспечить здесь связь между 9-й и 2-й танковыми армиями группы «Центр».

В целом, принимая во внимание стратегическое положение на Восточном фронте, а также качественный и количественный состав сил и средств, которыми располагала германская сторона перед началом сражения, оперативный замысел немецкого главного командования отвечал общим условиям сложившейся обстановки. По замечанию маршала Ротмистрова[522], осуществление ударов, планировавшихся гитлеровским командованием, являлось излюбленной и хорошо освоенной формой оперативного маневра немецко-фашистских войск.

Вместе с тем конкретная реализация замысла на этапе оперативного планирования представляется примитивной и рискованной – двусторонний охват, очевидный для противника, который обладает двукратным превосходством в силах и средствах и занимает заранее укрепленные и глубоко эшелонированные позиции. По мнению генерала Фуллера[523], план операции «Цитадель» был построен по тому шаблону для молниеносных наступлений, который излагался в немецких учебниках 1939 года (классическая операция на окружение по типу битвы под Каннами, нем. Kеsselschlacht, буквально «котельная битва». – П.Б.).

Советские военные историки по этому поводу замечают[524], что если военное искусство фашистской Германии все еще определялось взглядами фельдмаршала Альфреда Шлиффена (Alfred Schlieffen), то советское военное искусство уже обогатилось опытом двух лет войны и шагнуло далеко вперед. Согласно выводам исследования Генерального штаба Красной армии[525], шаблонный подход немцев к разработке плана операции позволил советскому командованию точно предугадать основные направления главных ударов противника и сосредоточить силы и средства на обоих фасах Курского выступа, оставив его вершину относительно слабо насыщенной войсками.

Тем не менее, касаясь непосредственно последнего утверждения, генерал Гудериан указывает[526], что в период до принятия окончательного решения о проведении операции «Цитадель» Гитлер рассмотрел два альтернативных предложения. Одно из них состояло в проведении фронтального наступления против Курского выступа, а другое – в наступлении из района Харькова в юго-восточном направлении, с последующим расширением фронта прорыва. Оба этих предложения внес Манштейн, и они, по-видимому, были отклонены[527].

Говоря о первом предложении, Теодор Буссе отмечает[528], что и Генеральный штаб сухопутных войск, и армейские штабы ожидали успеха операции «Цитадель», предполагая, что она начнется в середине июня, когда противник, безусловно, еще не успел бы восстановить свою боевую мощь. Однако эти ожидания менялись вместе с обстановкой у врага и переносом даты наступления позднее 10 июня. В конце июня изменение общей обстановки привело к дискуссиям по поводу целесообразности быстрой перегруппировки, чтобы начать неожиданое наступление с запада, возможно, из района Рыльска. Это наступление могло привести к раскалыванию Курского выступа на две части, после чего последовало бы уничтожение разделенных советских войск.

Генерал Эрхард Раус утверждает[529], что наступление на Курск через район восточнее города Сумы позволяло нанести удар по самому слабому участку обороны противника и, как следствие, подвижные танковые и моторизованные соединения германских войск должны были затратить на прорыв меньшие силы и раньше приобрести свободу маневра в сторону флангов.

Как видно, германское командование учитывало относительную слабость войск и позиций противника в западной части Курского выступа.

Однако, во-первых, операция по указанному плану не могла привести к окружению большой массы советских войск (оперативные и стратегические резервы Красной армии вообще оставались далеко вне зоны ее проведения и располагали полной свободой маневра), хотя для организации наступления необходимо было полностью изменить порядок сосредоточения и развертывания войск, маршруты их передвижений по железным и шоссейным дорогам, а также создать новую основу снабжения со всеми требуемыми изменениями коммуникаций и системы подвоза, что являлось невыполнимым по причине недостатка времени[530]. Кроме того, такие мероприятия стали бы задолго известны советской разведке и немедленно вызвали соответствующее усиление угрожаемого направления.

Во-вторых, передислокация сил и соответствующее ослабление войск перед советскими группировками Центрального и Воронежского фронтов, при наличии в их тылу крупных резервов, заключала опасность мощных сходящихся ударов русских на Орел и Харьков в тот момент, когда основные подвижные силы вермахта оказались бы связаны во фронтальном наступлении на Курск. К началу июля советское командование располагало стратегическими резервами, насчитывавшими 1111 тысяч человек, 16 782 орудия и миномета, 2688 танков и САУ, 663 самолета, более половины из которых входили в армейские и корпусные объединения в составе Степного фронта[531], а значительная часть других были расположены севернее и южнее района немецкого наступления, в полосах Брянского и Юго-Западного фронтов[532]. Северо-восточнее Курского выступа, в тылу левого крыла Западного, а также Брянского фронта, располагались 11-я (у Калуги), 4-я гвардейская (у Тулы) и 3-я гвардейская танковая (у Верхоупья) армии, а также ряд соединений возле Мосальска, Мещовска, Плавска и Ефремова; восточнее находились основные силы Степного военного округа (между Красной Зарей и Ливнами – 27-я армия, у Касторного – 53-я армия, между Средней Апочкой и Гнилым – 5-я гвардейская армия, ряд соединений западнее Воронежа и у Старого Оскола); юго-восточнее стратегические резервы были сосредоточены в тылу Юго-Западного фронта (47-я армия между Лимаревом и Кривоносовкой, 5-я гвардейская танковая армия между Острогожском и Россошью, ряд соединений у Павловска, Новой Калитвы, Марковки и Валуек)[533].

Генерал Буссе констатирует[534], что Генеральный штаб сухопутных войск и штабы групп армий отвергли данное решение в силу ряда факторов, связанных с рельефом местности, недостаточно развитой дорожной сетью в районе предполагаемого сосредоточения ударной группировки, многочисленными узкими проходами и водными преградами, пересекающими направление наступления, а также из-за понимания того, что время, необходимое для новой перегруппировки войск, приведет к дальнейшему откладыванию наступления. Генерал Цейтцлер 21 апреля встречался с Гитлером, чтобы подробно обсудить данную альтернативу, и это предложение было отвергнуто, прежде всего, по причине недостатка времени для необходимых перегруппировок войск[535]. Соответственно вариант не рассматривался далее проекта.

Основной смысл второго предложения заключался в асимметричном ударе (который предлагал Гудериан) под южное основание выступа – в обход наиболее укрепленных и занятых большими силами противника районов его обороны. Это предложение до сих пор рассматривается некоторыми авторами в качестве наиболее приемлемой альтернативы реально осуществленному плану операции «Цитадель»[536], и немецкое командование в действительности в значительной мере его реализовало.

Укомплектованность, вооруженность и качество подготовки соединений, задействованных в наступательной операции в составе групп армий «Центр» и «Юг», обнаруживают как фактические намерения германского командования, так и то, что немецкое военное руководство учло рекомендации Гудериана по нанесению асимметричного удара. Так, сравнение боевой мощи ударных соединений показывает относительно более низкую боеспособность дивизий 9-й армии. По общей численности соединения 9-й армии в среднем оставались в пределах около 11 тысяч человек для пехотных дивизий и 13 тысяч для танковых и моторизованных, тогда как в 4-й танковой армии и оперативной группе «Кемпф» пехотные дивизии в среднем насчитывали более 17 тысяч человек, а танковые и моторизованные – более 18 тысяч; по боевой численности в боевых частях каждой из пятнадцати пехотных дивизий 9-й армии в среднем было только 3296 солдат и офицеров, тогда как восемь пехотных дивизий 4-й танковой армии и оперативной группы «Кемпф» насчитывали в боевом составе в среднем около 6344 человек[537]. Отсюда, каждая из пехотных дивизий ударной группировки германских войск на южном фасе Курского выступа оказалась почти в два раза мощнее, чем такие же соединения 9-й армии.

Авиационная группировка, поддерживавшая наступление на северном фасе выступа, включала только одну авиационную дивизию (≈700 самолетов), а на южном фасе – усиленный авиационный корпус (≈1100 самолетов, то есть в 1,5 раза больше).

Однако решающее значение имеет тот факт, что на северном фасе Курского выступа германские войска располагали бронетехникой в количестве 1118 танков и САУ, причем здесь не было ни одного танка типа «Пантера», только 45 танков типа «Тигр» из 148 участвовавших в битве, но все произведенные к тому времени истребители танков типа «Фердинанд» и штурмовые танки «Медведь» (135 машин в составе 656-го танкоистребительного полка). В то же время на южном фасе, в частях группы армий «Юг», для проведения операции «Цитадель» было сосредоточено 1746 танков и САУ (в 1,6 раза больше, чем в группе армий «Центр»), среди которых 200 танков «Пантера» и 103 «Тигра» (в 1,7 раза больше новой тяжелой бронетехники, чем в группе армий «Центр»). Здесь же использовались элитные танковые и моторизованные дивизии вермахта и СС – «Великая Германия», «Лейб-штандарт СС Адольф Гитлер», «Рейх», «Мертвая голова», «Викинг».

В итоге превосходство ударной группировки на северном фасе Курского выступа заключалось только в большем количестве артиллерии и минометов – в 1,5 раза. Однако принципиальным для успеха наступления согласно концепции «блицкрига» являлось именно сосредоточение бронетанковых войск и ударной авиации.

Наряду с этим особую значимость наступления на Курск с юга показывает и закрепленное в приказе требование германского главного командования обеспечить его от контрударов противника с востока. Оценивая замыслы советской стороны, Генеральный штаб сухопутных войск отметил, что стратегические резервы Красной армии развернуты таким образом, чтобы наносить контрудары по противнику как на северном, так и на южном фасах Курского выступа[538]. В связи с этим, в соответствии с оперативным приказом № 6, в задачи группы армий «Юг», помимо прорыва на Курск, входило обеспечение прикрытия наступления с востока, для чего требовалось возможно более быстрое достижение рубежа по рекам Нежеголь и Короча до Скородного и севернее[539]. Удар на этом направлении рассматривался как вспомогательный, с целью защиты от фланговых атак со стороны подходящих с востока крупных резервов противника (подход танковых и механизированных соединений из района Острогожска немецкое командование ожидало уже на третий день операции)[540] и активного прикрытия в секторе рек Короча и Сейм.

Как видно, хотя Генеральный штаб сухопутных войск прогнозировал вероятность контрударов противника как на южном, так и на северном фасах Курского выступа, но принять меры для обеспечения наступления германское главное командование решилось только на юге. Не исключено, что указанная выше диспропорция в распределении главных ударных сил операции «Цитадель» – авиации и бронетехники, а также решение дополнительно обеспечить действия южной группировки путем вспомогательного наступления на корочанском направлении, – все это объясняется самой геометрией операции. Планируемая глубина продвижения северной группировки до Курска составляла около 70 километров, а южной – более 120 километров (см. рис. 1.4.1). Вместе с тем нельзя однозначно утверждать, что асимметрия в распределении сил ударных группировок и направлениях их действий была связана только с необходимостью преодолеть большее расстояние, поскольку глубина обороны противника перед каждой из группировок оставалась примерно одинаковой. По нашему мнению, состав (элитные бронетанковые и моторизованные войска), авиационная поддержка и вооруженность бронетехникой (по количеству и качеству) южной группировки ясно обнаруживают стремление немцев добиться главного успеха именно на южном фасе Курского выступа, тем более если учитывать оптимистические ожидания Гитлера и значительной части немецкого генералитета по поводу применения новой бронетанковой техники.

С другой стороны, в приказе № 6 одновременно требовалось не допустить ослабления массирования ударных сил на обоянском направлении. Поэтому на стадии оперативного планирования командование группы армий «Юг» должно было решить сложную проблему – создать такую вспомогательную группировку на корочанском направлении, чтобы своими активными действиями она оттянула на себя оперативные и стратегические резервы противника, обеспечив восточный фланг наступления 4-й танковой армии, но добиться этого без ослабления главной атаки на Курск. Наиболее оптимальным способом решения этой проблемы выглядела организация взаимодействия между обеими группировками путем определения общих оперативных целей на каком-то из этапов операции, чтобы не распылять силы и средства для ударов по расходящимся направлениям.

Тем не менее в качестве вспомогательного удара командование группы армий «Юг» запланировало глубокий удар под основание выступа в направлении на Корочу, который должна была нанести оперативная группа «Кемпф» – два армейских корпуса и один танковый. Этот вспомогательный удар был направлен в сторону от Курска, в обход считавшегося наиболее сильным участка советской обороны в районе Белгорода. В качестве основной силы для наступления на Корочу Манштейн выделил 3-й танковый корпус в составе трех танковых дивизий, укомплектованных и вооруженных значительно хуже, чем аналогичные соединения 4-й танковой армии, – в 3-м танковом корпусе насчитывалось в 1,6 раза меньше танков и САУ, чем во 2-м танковом корпусе СС, и в 2 раза меньше, чем в 48-м танковом корпусе с приданной ему 10-й танковой бригадой[541]. При этом 3-й танковый корпус должен был решить гораздо более сложную боевую задачу, осуществив форсирование крупной водной преграды и последующий прорыв укрепленных позиций в полосе 7-й гвардейской армии Воронежского фронта, где подготовленность и сила обороны не уступали участку 6-й гвардейской армии на обоянском направлении (скорее всего, даже превосходили, поскольку командование Воронежского фронта считало корочанское направление наиболее вероятным для вражеского наступления). Причем от успешности наступления 3-го танкового корпуса зависело решение задачи по прикрытию всего восточного фланга 4-й танковой армии – в случае остановки его продвижения на советских оборонительных рубежах оперативные и стратегические резервы противника неизбежно должны были быть направлены против главной ударной группировки.

В общем, неравномерное усиление ударных группировок германских войск на южном и северном фасах Курского выступа, а также замысел вспомогательного наступления с целью активного прикрытия в секторе рек Короча и Сейм свидетельствуют, что германское главное командование использовало идею Гудериана по поводу асимметричного удара. Однако Генеральный штаб сухопутных войск не решился воплотить ее полностью, то есть сосредоточить основные силы для нанесения главного удара на корочанском направлении. Напротив, согласно приказу № 6 требовалось наносить главный удар на обоянском направлении, и Манштейн соответствующим образом распределил силы в пользу наступления на Курск со стороны Обояни. На наш взгляд, это объясняется представлениями германского командования относительно оперативных и стратегических бронетанковых резервов противника и наиболее вероятном направлении их использования советской стороной.

Во-первых, согласно некоторым свидетельствам[542], командование Воронежского фронта считало, что главный удар противника будет нанесен по направлению Белгород – Короча (тому самому, которое стали рекомендовать в качестве направления главного удара в позднейших исследованиях Курской битвы. – П.Б.), и преувеличивало значимость этого направления, поэтому ответный контрудар по флангам вражеской ударной группировки планировался Ставкой Верховного главнокомандования как в период подготовки оборонительной операции, так и во время ее проведения. Соответственно этим планам были расположены второй эшелон и оперативные резервы Воронежского фронта, включавшие танковую армию и два отдельных танковых корпуса, тогда как резервный стрелковый корпус специально прикрывал направление на Корочу.

Как показывают оперативные планы германского Генерального штаба сухопутных войск, немцы располагали информацией об этих бронетанковых силах русских. Следовательно, они должны были учитывать, что при наступлении на корочанском направлении бронетанковые соединения противника угрожают флангам немецких танковых корпусов, связанных фронтальными наступательными боями, а в случае успешного контрудара неприятель сможет отрезать всю немецкую группировку на левом берегу Северского Донца.

Кроме этого, глубокий обход укрепленных позиций Воронежского фронта с юга, через реку Северский Донец в направлении на Корочу, приводил немецкие танковые и моторизованные части к необходимости действовать в пересеченной лесистой местности[543], в гораздо менее выгодных для танков условиях, чем на обоянском направлении.

Во-вторых, немаловажное значение при подготовке оперативных планов проведения операции «Цитадель» играла степень осведомленности германского командования о количественном и качественном составе советских сил и средств, сосредоточенных в районе будущего сражения.

С одной стороны, по некоторым данным[544], германская разведка не смогла обнаружить 5 управлений общевойсковых армий, 26 управлений стрелковых корпусов, 6 управлений танковых и механизированых корпусов, развернутых в составе Брянского, Центрального и Воронежского фронтов, а из состава Степного фронта вскрыла только управления двух общевойсковых армий.

По мнению Д. Гланца и Дж. Хауза[545], советской Ставке и нижестоящим звеньям командования удалось скрыть наиболее важные перемещения войск и их сосредоточение, в особенности стратегическую перегруппировку войск, связанную с созданием Степного военного округа, поскольку Ставка в течение всего одного месяца переместила управления 27-й и 53-й армий с Северо-Западного фронта в район восточнее Курска, а 46-й и 47-й армий – в район к востоку от Харькова с Северного Кавказа. Хотя немецкая разведка определила все советские части в пределах Курского выступа, но не сумела выявить указанные армии и вообще почти не заметила формирование Степного военного округа, вследствие чего германское командование получило не совсем правильное представление о соотношении сил, не зная расположение, состав и потенциал советских стратегических резервов.

Согласно советской историографии[546], до начала Курской битвы немецкая разведка не раскрыла развертывание 10 советских армий Брянского, Центрального, Воронежского и Юго-Западного фронтов. Оценка обстановки Генеральным штабом сухопутных войск Германии на 19 июня 1943 года, когда принималось окончательное решение о проведении операции «Цитадель», показывает, что германское командование не располагало информацией о развертывании противником Степного фронта, а также неверно оценивало (преуменьшало) состав советских сил, сосредоточенных в полосе Центрального и Воронежского фронтов.

Генерал Меллентин отметил[547], что, как показало развитие событий, немцы недооценивали силы русских даже непосредственно в районе Курского выступа. Согласно докладу командира 19-й танковой дивизии генерала Густава Шмидта (Gustav Schmidt), оказавшемуся в распоряжении советских войск, здесь не предполагалось и четвертой части тех укреплений, что соорудили русские[548]. По утверждению маршала бронетанковых войск СССР Михаила Катукова[549], до начала операции «Цитадель» немецкой разведке так и не удалось полностью раскрыть систему советской обороны в полосе 6-й гвардейской армии Воронежского фронта. Вероятно, отсутствие у германского командования всей полноты информации о количестве советских войск и силе оборонительных позиций действительно послужило одной из причин для принятия решения нанести главный удар по кратчайшему расстоянию на Курск через Обоянь, в расчете быстро прорвать заранее подготовленную оборону противника.

Однако, с другой стороны, именно предпочтение наступлению накоротке, избранному Гитлером и Генеральным штабом сухопутных войск Германии для операции «Цитадель», свидетельствует, что если немцы и не располагали однозначной разведывательной информацией, то догадывались о концентрации больших резервов противника, поэтому не решились проводить глубокую операцию с обходом укрепленных районов у оснований Курского выступа. В частности, Генеральный штаб Красной армии и советская Ставка Верховного главнокомандования считали маловероятным, что перед угрозой контрудара со стороны советских стратегических резервов противник пойдет на неоправданный риск и станет широко маневрировать своими танковыми группировками с целью выхода во фланг и тыл Юго-Западного фронта[550].

Генерал Фридрих Меллентин, вспоминая о проведении контрудара на участке Житомир – Брусилов в ноябре – декабре 1943 года, упрекает командующего 4-й танковой армией генерала Эрхарда Рауса в том, что вопреки предложениям командира 48-го танкового корпуса Германа Балка (Hermann Balck) он предпочел атаковать ближний фланг русских вместо проведения глубокого охватывающего удара в район Киева[551]. Однако сам генерал Раус отмечает[552], что, учитывая ограниченные силы, ни командование группы армий «Юг» в лице фельдмаршала Манштейна, ни командование 4-й танковой армии в данном случае даже не планировали крупной операции, не говоря уже о трудностях наступления в заболоченных лесах между реками Днепр и Тетерев. Прозорливость Рауса показывает маршал Рокоссовский[553], когда в своих воспоминаниях говорит о поездке в качестве представителя Ставки Верховного главнокомандования в штаб 1-го Украинского фронта, перешедшего к обороне в связи с наступлением немцев под Житомиром. Рокоссовский отмечает, что командующий фронтом генерал Николай Ватутин располагал в районе Киева двумя танковыми армиями, не считая находившихся в резерве общевойсковых армий, отдельных танковых корпусов и артиллерии резерва главного командования (далее – артиллерии РГК). После вмешательства представителя Ставки 1-й Украинский фронт перешел в успешное наступление. В том случае, если бы немцы в это время проводили глубокую операцию, они могли оказаться в тяжелом положении. Однако генерал Раус (который еще в 1942 году получил у своих солдат прозвище Дальнозоркий), как и некоторые другие опытные немецкие военачальники, уже ясно понимал, что ситуация на фронте требует ограничиваться частными наступательными действиями оперативно-тактического характера.

В общем, оценив различные варианты проведения операции, германское главное командование выбрало наименее сложный – два коротких сходящихся удара, наносимые асимметричными по силам ударными группировками 9-й полевой и 4-й танковой армий на северном и южном фасах Курского выступа; они сопровождались вспомогательным ударом со стороны оперативной группы «Кемпф» на корочанском направлении, обеспечивающим правый фланг наступления 4-й танковой армии от подходящих с востока советских оперативных и стратегических резервов.

Для реализации этого замысла и достижения основной цели операции «Цитадель» – путем концентрического наступления окружить и уничтожить находящиеся в районе Курска советские войска – командованием групп армий «Центр» и «Юг» к началу мая были подготовлены собственные оперативные планы, определяющие группировку собранных сил, их ближайшие и последующие задачи, сроки выполнения, порядок развертывания, исходные и конечные рубежи наступления. Согласно этим планам, главной оперативной задачей ударных соединений 9-й и 4-й танковых армий являлся прорыв советской обороны на курском направлении, выход в район Курска на пятый день наступления (к 9 июля)[554] и окружение, а затем уничтожение отрезанных западнее Курска русских войск; оперативная группа генерала Вернера Кемпфа прикрывала правый фланг ударной группировки 4-й танковой армии и в бою на открытой местности должна была уничтожить подходящие с востока оперативные резервы противника – советские танковые и механизированные соединения; соседние с ударными группировками пехотные корпуса поддерживали общее наступление частными действиями по прикрытию флангов атакующих соединений; два армейских корпуса 2-й армии группы армий «Центр» должны были сковать советские войска, сосредоточенные в западной части Курского выступа. Однако отсрочки, связанные с решением германским главным командованием общих вопросов по поводу целей, способов, времени и подготовки проведения операции «Цитадель», привели к дополнительному обсуждению оперативных планов внутри высшего командования групп армий «Центр» и «Юг», которое имело серьезные последствия – был фактически пересмотрен план наступления на южном фасе Курского выступа.

4.3. Оперативные и оперативно-тактические планы наступления группы армий «Юг»

Начальник штаба 4-й танковой армии генерал Фридрих Фангор вспоминает[555], что после различных изменений, вызванных развитием обстановки, а также несколькими переносами сроков наступления, 6 мая был получен первый официальный приказ о подготовке к операции «Цитадель». Фангор и начальник штаба оперативной группы «Кемпф» генерал Ганс Шпайдель получили детальный устный инструктаж в штабе группы армий «Юг». Приказ командующего группой армий фельдмаршала Манштейна на проведение операции требовал отсечь и уничтожить все советские силы, находившиеся на Курском выступе, чтобы сократить линию фронта, протянувшуюся от Белгорода до Орла. 4-й танковой армии предстояло нанести удар из района западнее Белгорода вдоль прямой линии, идущей прямо на север через Обоянь, чтобы встретиться с 9-й армией группы «Центр» в районе Курска.

По информации Фангора, 10–11 мая 1943 года фельдмаршал Манштейн побывал в штабе 4-й танковой армии и в деталях обсудил с генералом Готом то, что потребуется от войск его армии в ходе наступления. При этом у генерала Гота появилось несколько новых идей относительно наступления, и фельдмаршал Манштейн принял их за основу для всего дальнейшего оперативного планирования. Генерал Гот, выдвигая эти предложения, принял во внимание несколько очевидных изменений в расположении русских – сосредоточение танковых соединений в районе Обояни, а также значительное движение транспорта из Воронежа в Курск. Одновременно серьезные силы противника располагались вдоль реки Оскол, а также восточнее Курска. Генерал Гот пришел к выводу, что русские, по-видимому, узнали о намерениях германского командования и переместили часть стратегического резерва в западном направлении, чтобы располагать этими силами в готовности неподалеку от района боевых действий. На основе этих оценок генерал Гот пришел к выводу, что приказ нанести удар прямо на север через Обоянь не должен рассматриваться буквально (речь идет о приказе № 6 Верховного главнокомандующего Адольфа Гитлера, где ясно указано направление главного удара 4-й танковой армии – на Обоянь! – П.Б.).

По мнению Гота, ландшафт и построение войск противника препятствовали такому маневру. От района, находившегося приблизительно в 20 километрах южнее Обояни, местность имела уклон в северо-восточном и северном направлениях к реке Псел и постепенно поднималась на другом берегу, что давало русским прекрасную возможность для наблюдения. Река Псел, пересекая местность в районе Обояни, оставалась узкой, но преодолеть ее из-за многочисленных прудов, расположенных по течению реки, было чрезвычайно сложно. Таким образом, любая русская дивизия, отходящая из-под Белгорода, найдет удобный район для сбора и сосредоточения за Пселом, опираясь на Обоянь и позиции юго-восточнее города.

Генерал Гот считал также, что советские стратегические резервы, включая несколько танковых корпусов, вступят в сражение, быстро пройдя по узкому коридору между реками Северский Донец и Псел у Прохоровки (приблизительно в 50 километрах северо-восточнее Белгорода). Если передовые части 4-й танковой армии будут в это время вести тяжелые бои за Псел, пересекающий направление наступления восточнее Обояни, контрудар русских танков придется по правому флангу немецкой ударной группировки в тот самый момент, когда свобода маневра танковых дивизий окажется значительно ограничена рекой Псел. В связи с тем, что подобное развитие обстановки могло быстро перерасти в катастрофу, генерал Гот пришел к выводу, что в планах нужно предусмотреть отражение удара советских танковых резервов в районе Прохоровки, прежде чем удастся продолжить наступление на Курск. Он считал принципиально важным применить в сражении под Прохоровкой самые сильные войска, чтобы вынудить противника встретиться с ними там, где решит германское командование и где немецкие танковые дивизии смогут полностью использовать свою превосходящую мобильность, не встречая препятствий из-за реки Псел. Соответственно, прорвав оборону русских, 2-й танковый корпус СС не может наступать прямо на север через Псел, а должен повернуть на северо-восток по направлению к Прохоровке, чтобы уничтожить те танковые силы, которые направит туда противник.

Кроме того, указанный маневр имел преимущество в том смысле, что благодаря ему сходились направления наступления 4-й танковой армии и оперативной группы «Кемпф», поэтому обе ударные группировки немцев получали возможность взаимодействовать внутренними флангами в ходе сражения.

Вместе с тем такие изменения плана операции заставили генерала Гота изменить также задачу 48-го танкового корпуса на левом фланге 4-й танковой армии. Теперь, после прорыва линии обороны противника по обе стороны от Черкасского, этот корпус двинется не на север, к реке Псел, но должен оставаться на одной линии со 2-м танковым корпусом СС при его движении на северо-восток. Такой маневр прикроет левый фланг эсэсовского корпуса в тот момент, когда он приблизится к решающему сражению и, возможно, обеспечит ему дополнительные подкрепления. При этом штаб 4-й танковой армии еще не мог определить, какое участие 48-й танковый корпус примет в сражении под Прохоровкой, хотя ни при каких условиях не допускался удар этого корпуса в западном направлении от данного населенного пункта. Также нельзя было составить план продолжения операции после предполагаемой победы под Прохоровкой, однако после такого успеха германское командование оказалось бы перед стратегическим выбором между реками Оскол, Северский Донец, Псел и Сейм, с которых возможно было продолжить наступление в любом удобном направлении.

Генерал Гот также обратил внимание фельдмаршала Манштейна на то, что прорыв через систему обороны русских будет трудным, кровопролитным и потребует много времени. Гот не думал, что 4-я танковая армия выйдет на оперативный простор до того момента, как преодолеет рубеж Тетеревино– Новенькое, примерно в 27–30 километрах юго-восточнее Обояни, где, по его мнению, был расположен третий, и последний, советский оборонительный рубеж. Гота беспокоило, смогут ли два танковых корпуса с пятью танковыми и одной моторизованной дивизиями вообще справиться с такой задачей. Кроме этого, генерал сомневался в том, что пехотные дивизии 4-й танковой армии окажутся в состоянии выполнить свою основную задачу – прикрыть растягивающиеся фланги ударной группировки.

Как видно, хотя генерал Гот показал удивительные по точности прогностические способности, но он сомневался в возможности решить поставленные оперативные задачи выделенными для этого силами и средствами, а также опасался контрударов со стороны резервов противника. Поэтому фактически Гот предлагал Манштейну приостановить наступление на Курск, чтобы обеспечить ударную группировку за счет переноса действий 2-го танкового корпуса СС на прохоровское направление, вопреки основному плану операции и требованиям главного командования. Таким образом, прогнозы Гота оправдывали отказ командования 4-й танковой армии от наступления на Курск.

С. Ньютон указывает[556], что, согласно немецким источникам, 10–11 мая 1943 года фельдмаршал Манштейн побывал в штабе генерала Гота для обсуждения тактических деталей предстоящего наступления. Формальной причиной визита фельдмаршала стал отчет, подготовленный Готом в отношении операций «Ястреб» и «Пантера», которые Гитлер и Генеральный штаб сухопутных войск первоначально рассматривали в качестве предваряющих наступление под Курском.

План операции «Ястреб» (нем. Habicht), приказ о подготовке которого Гитлер отдал 2 марта, предусматривал удары оперативной группы «Кемпф» и 1-й танковой армии по двум сходящимся направлениям, чтобы ликвидировать выступ на реке Донец юго-восточнее Харькова, в районе Чугуева и Изюма. Затем фюрер санкционировал планирование операции «Пантера» (нем. Panther), еще более крупного наступления 1-й и 4-й танковых армий, с целью выбить противника с Центрального Дона и вернуть фронт обратно на рубеж, проходящий от Волчанска через Купянск до Сватова. Согласно предварительному плану этих операций, подготовленному штабом группы армий «Юг» к 23 марта 1943 года, фельдмаршал Манштейн рассчитывал здесь на применение всех тех танковых и моторизованных дивизий, которые впоследствии были выделены для операции «Цитадель». По поводу дальнейших наступательных действий Манштейн исходил из предположения, что его группа армий дополнительно получит в виде усиления не менее девяти пехотных дивизий от Генерального штаба сухопутных войск или из других групп армий.

Ответ Гота, ориентировочно составленный в начале апреля, затрагивал проблемные вопросы по поводу численности и расположения войск, предназначенных для указанных предварительных наступательных операций. Прежде всего, Гот заметил, что Генеральный штаб сухопутных войск, вероятнее всего, не предоставит дополнительных подкреплений, тогда как танковые и моторизованные дивизии понесут тяжелые потери еще до главного наступления. Однако основной причиной возражений командующего 4-й танковой армией против вспомогательных наступлений была проблема вероятного вмешательства в ход боевых действий советских стратегических резервов. Хотя Гот соглашался, например, что пять танковых и моторизованных дивизий, включенных в состав 4-й танковой армии, могут пробить оборону русских, но утверждал, что этих сил явно недостаточно для сражения с бронетанковыми резервами врага. По оценкам Гота, перед его фронтом Красная армия сосредоточила танковый и гвардейский механизированный корпуса, тогда как еще два танковых корпуса находились в составе советской группировки на участке 6-й армии группы армий «Юг» на фронте по реке Миус, и такое же количество подвижных соединений противника было в районе севернее Белгорода. Кроме того, согласно сведениям воздушной разведки и других источников разведывательной информации, к северу от Купянска находились еще три танковых и один механизированный корпуса из стратегического резерва. С учетом отдельных танковых полков и бригад противника это означало, что рассредоточенные по трем направлениям одиннадцать немецких танковых и моторизованных дивизий, в каждой из которых на тот момент в среднем насчитывалось около семидесяти танков, должны действовать против десяти вражеских танковых и механизированных корпусов (не менее 1500 танков. – П.Б.). Для этого, сделал вывод Гот, группе армий «Юг» потребуются не только все пехотные дивизии, обещанные Генеральным штабом, но также четыре или более танковых дивизий дополнительно.

Такой ответ генерала Гота, во-первых, показывает, что, как и другие военачальники из числа высшего военного руководства Германии, он был занят поиском средств борьбы против советских стратегических резервов. Вследствие тяжелого поражения 4-й танковой армии под Сталинградом данный вопрос стал для него важнейшим задолго до начала операции «Цитадель». Соответственно и саму эту операцию Гот, по-видимому, рассматривал исключительно в контексте возможности решения указанной проблемы.

Во-вторых, как отмечает С. Ньютон[557], ответ Гота позволяет более глубоко понять его отношения с Манштейном. Аргументы Гота были приняты фельдмаршалом, который использовал их, чтобы выступить против проведения операций «Пантера» и «Ястреб». Ньютон считает, что состоявшийся обмен мнениями определил тон будущих взаимоотношений между двумя этими людьми. При этом фельдмаршал Манштейн оказался не первым из командующих, кто обнаружил, что Герман Гот – подчиненный с сильным характером. Так, во время планирования операции «Барбаросса» в начале 1941 года Герман Гот возглавлял 3-ю танковую группу в составе группы армий «Центр», и командующий группой фельдмаршал Теодор Бок (Theodor Bock) был поражен тем упорством, с которым Гот отстаивал собственные оперативные представления (касающиеся взаимодействия пехотных и танковых войск на различных этапах проведения и развития этой операции по нападению на СССР. – П.Б.). Командующий группой армий понял, что если он согласится с Готом, то окажется изменена вся структура операции, поэтому отказался менять планы. Гот не позволил прекратить дело и продолжал спорить по этому поводу, причем в середине марта 1941 года Бок отметил: «Гот с самого начала бросал взгляды за Днепр и Двину и уделял мало внимания возможности атаковать и уничтожить врага, который находится и ведет сражения поблизости». С учетом общей стратегической ситуации и требований Генерального штаба сухопутных войск Бок отметил: «…я вынужден отказаться от решения Гота, хотя многое можно сказать и в его пользу. Это не могло произойти без многочисленных споров». Однако менее чем через две недели начальник Генерального штаба сухопутных войск Франц Гальдер отмечал, что Готу требовались прямые указания действовать совместно с пехотными дивизиями в начале наступления.

Следующим летом, в ходе проведения первого этапа операции «Блау», Гот командовал 4-й танковой армией, а Теодор Бок возглавлял группу армий «А», тогда как Гальдер все еще оставался начальником Генерального штаба сухопутных войск. В начале июля Гальдер отдал приказ фельдмаршалу Боку силами 4-й танковой армии взять Воронеж, но, столкнувшись с тем, что Герман Гот обращается к своим знакомым в высших военных кругах, чтобы уклониться от исполнения этого приказа, пришел к выводу о способности этого генерала оказывать сильное влияние на свое непосредственное руководство. Фельдмаршал Бок стал полностью зависеть от инициативы Гота и слишком поздно понял, что поддержка изменений, внесенных Готом в план наступления, оказалась главной причиной, по которой его самого вскоре отстранили от командования.

При этом сам генерал Гот остался на посту командующего 4-й танковой армией, что можно объяснить лишь мнением С. Ньютона[558], согласно которому успешная служебная карьера Гота связана с его национал-социалистическими взглядами и приверженностью гитлеровской идеологии.

* * *

В действительности, по нашему мнению, характер взаимоотношений Гота и Манштейна был определен задолго до Курской битвы. Манштейн отмечает[559], что генерал Гот являлся его предшественником на посту командира 18-й пехотной дивизии в Лигнице (в 1938 году Манштейн был назначен на эту должность, а Гот переведен с повышением на должность командующего 15-м армейским корпусом. – П.Б.), а когда он командовал корпусом, то Гот уже руководил танковой группой. В офицерской среде германской армии большое этическое значение придавалось соблюдению принципа старшинства при назначении на командные должности и присвоении воинских званий, поэтому Манштейн подчеркивает, что для него очень важна была та лояльность, которую по отношению к нему, младшему по годам командующему, сохранял генерал Гот.

Учитывая боевой опыт и авторитет Гота, а также его повышенную конфликтность, Манштейн, по-видимому, придавал особое значение сохранению взаимопонимания и доверия с командующим 4-й танковой армией и был готов на уступки в случае особого мнения Гота по оперативным вопросам.

Однако, если обратиться к выводам генерала Гальдера относительно событий лета 1942 года, мнение Гота не было объективным, поскольку диктовалось чрезмерно узкой и пессимистической оценкой обстановки. По этому поводу Гальдер отмечает[560], что при обсуждении обстановки 5 июля 1942 года (ровно за год до начала операции «Цитадель». – П.Б.) Гитлер выразил свое несогласие с планами командования группы армий «Юг» направить танковые и моторизованные соединения для усиления 4-й танковой армии генерала Гота, наступающей на Воронеж. В результате телефонных переговоров с командующим группой армий «Юг» фельдмаршалом Боком и начальником штаба группы генералом Георгом Зоденштерном (Georg Sodenstern) Гальдер пришел к выводу, что Гот остался недоволен поставленной ему задачей наступать на Воронеж, и поэтому приступил к ее выполнению с большой неохотой, потребовав от Бока прикрыть его левый фланг от ударов нескольких изолированных танковых частей противника, которые в отчаянии пытались наступать на разных направлениях. Бок согласился с этим требованием и стал заложником инициативы Гота, сместив направление наступления к Воронежу более, чем это было необходимо. В результате 24-я танковая дивизия и моторизованная дивизия «Великая Германия» ввязались в ненужные бои за Воронеж, который, по мнению Гитлера, в данный момент не представлял никакого оперативного интереса, тогда как подвижные соединения требовалось немедленно направить для удара на юго-восток вдоль Дона, в тыл основным силам русских, отступающим за Дон. 6 июля русские эвакуировали Воронеж, вследствие чего стало ясно, что Гот тенденциозно оценивал оперативную обстановку, а Бок попал под его влияние. В связи с этим 23-я и 24-я танковые дивизии, а также моторизованная дивизия «Великая Германия» приступили к выполнению задачи по наступлению в южном направлении с задержкой, что послужило для Гитлера основанием снять фельдмаршала Бока с поста командующего группой армий «Юг».

Как видно, за год до Курской битвы решения генерала Гота уже стали причиной серьезной ошибки германского командования, позволившей русским отвести значительные силы за Дон, а оттуда в район Сталинграда, что вскоре обернулось для немцев катастрофой. Сам Гот также принимал непосредственное участие в боевых действиях под Сталинградом. Находясь в советском плену, командующий 6-й полевой армией вермахта фельдмаршал Фридрих Паулюс (Friedrich Paulus) показал, что 22 ноября 1942 года, уже после начала советского контрнаступления под Сталинградом, он встретился в станице Нижне-Чирской с командующим 4-й танковой армией генералом Готом и его начальником штаба полковником Фангором. Со слов Паулюса[561], генерал Гот находился в подавленном настроении и сообщил ему, что накануне с трудом ушел от русских танков, а сейчас направляется в тыл для организации новой линии обороны и встречи отступающих частей разгромленной 4-й танковой армии.

В дальнейшем, в декабре 1942 года, Гот руководил неудавшимся наступлением ударной группировки 4-й танковой армии, специально созданной с целью деблокирования окруженных в Сталинграде частей 6-й армии. Операция окончилась контрударом советской 2-й гвардейской армии, в ходе которого танковые и механизированные объединения русских (7-й и 13-й танковые корпуса, 2, 6 и 3-й гвардейский механизированные корпуса) стремительно заняли ключевые опорные пункты немецкой группировки на котельниковском направлении, включая базы снабжения и транспортные узлы Котельниково (Котельниковский) и Тормосин.

На наш взгляд, все это свидетельствует, что тенденциозность и субъективизм, изначально присущие оперативному мышлению Германа Гота, стали преобладающими после осенне-зимней кампании 1942–1943 годов, отразившись в переоценке сил и возможностей противника и страхе перед бронетанковыми войсками Красной армии. Отсюда проистекает навязчивое стремление Гота использовать наступление на Курск для борьбы с советскими танковыми и механизированными объединениями и его планирование действий группы армий «Юг» в операции «Цитадель» с целью решения именно этой задачи.

По утверждению С. Ньютона[562], при подготовке операции «Цитадель» весной 1943 года Гот предложил Манштейну серьезно изменить план наступления на Курск без санкции вышестоящего командования. Гот настаивал, что на первом этапе наступления к реке Псел 48-й танковый корпус не располагает достаточными силами для одновременного выполнения задач по прорыву вражеской обороны и обеспечению своего западного фланга. Командующий 4-й танковой армией также не верил в то, что очень слабой 2-й армии, рассредоточившей свои соединения вдоль западного фаса Курской дуги, удастся оказать давление на советские войска, угрожающие западному флангу танковой армии в общем и 48-го танкового корпуса в частности. Когда операцию «Цитадель» первоначально планировалось провести в начале мая, то намечалось применить в качестве бронетанковых соединений этого корпуса только моторизованную дивизию «Великая Германия» и 11-ю танковую дивизию. Затем Гот поставил вопрос об использовании дополнительного времени, появившегося из-за отсрочки операции, чтобы изменить задачи 3-й танковой дивизии, привлекавшейся теперь для усиления 4-й танковой армии. В тот момент Гот еще не рассчитывал сразу же применить эту дивизию в наступлении, поэтому она должна была составить оперативно-тактический резерв для развития успеха и решения задачи прикрытия флангов. Фельдмаршал Манштейн согласился с этим, после чего Гот пошел дальше и вынудил своего командующего внести весьма существенное изменение в первоначальный план операции, что в конечном итоге негативно повлияло на весь ход наступления на южном фасе Курского выступа. Гот предложил сдвинуть к югу от Белгорода разграничительную линию между 4-й танковой армией и оперативной группой «Кемпф». Первоначальный приказ Гитлера и первый план операции, составленный штабом группы армий «Юг», предполагали прямой удар в северном направлении, через реку Псел, силами двух танковых корпусов (48-й и 2-й танковый корпус СС), тогда как 3-й танковый корпус располагался в полосе группы «Кемпф» на их правом фланге, на участке к северу от Белгорода, откуда наступал в район Прохоровки. Гот убедил Манштейна перенести разграничительную линию, включив район западнее и юго-западнее Прохоровки в полосу 4-й танковой армии, следовательно, расширить фронт наступления. Эти оперативно-тактические решения послужили основой для новых приказов на проведение операций, которые были изданы командующим 4-й танковой армией 15–16 мая и продублированы приказами корпусных командиров. Так, в приказе от 31 мая 1943 года командир 2-го танкового корпуса СС генерал Пауль Хауссер (Paul Hausser) потребовал, чтобы после прорыва второй линии обороны русских корпус нанес удар восточнее Псела, по направлению на Прохоровку.

Соответственно расширение фронта наступления двух танковых корпусов 4-й танковой армии привело к тому, что 3-я танковая дивизия также была включена в первый оперативный эшелон армейской ударной группировки, который составляли исключительно танковые дивизии. Такое построение боевого порядка отражало оперативные взгляды генерала Гота, изложенные им в послевоенной работе по проблеме организации и проведения танковых операций. По мнению Гота[563], наилучшего использования подвижности танковых соединений можно было добиться только при использовании их в первом эшелоне наступающих войск, выделив им в общей линии узкие самостоятельные полосы. В этом случае движению танков не помешают конно-транспортные колонны, тогда как оставление танков во втором эшелоне с последующим вводом через боевые порядки пехоты приведет к потере времени и даст противнику возможность вновь организовать оборону.

По-видимому, не совсем верно полностью отрицать ценность боевого опыта генерала Гота, на основе которого сформировались его принципы ведения наступления. Однако в результате такой позиции и произвольного расширения фронта наступления в сторону Прохоровки ударная группировка 4-й танковой армии не только не имела второго эшелона из подвижных соединений, но лишилась даже оперативного резерва для развития успеха, что грубо нарушало основные принципы организации именно танковых операций.

В связи с указанными изменениями приказ командующего оперативной группой «Кемпф» на наступление, согласованный с командующим 4-й танковой армией, предусматривал теперь сосредоточение 3-го танкового корпуса на восточном берегу Северского Донца, на плацдармах под Белгородом и в районе к югу от него, нанесение удара в направлении Корочи, прорыв полосы обороны советских войск и выход на оперативный простор[564]. Первая фаза наступления войск армейской группы состояла в действиях по форсированию реки Северский Донец, созданию плацдармов на восточном берегу и прорыву главной оборонительной полосы 7-й гвардейской армии Воронежского фронта.

Учитывая изложенное, по мнению С. Ньютона[565], главным фактором, повлиявшим на исход наступления группы армий «Юг» под Курском, стали нереальные оперативные планы германского командования по участию оперативной группы «Кемпф» в операции «Цитадель». К началу операции в ударную группировку армейской группы входило всего шесть дивизий: одна пехотная и три танковые дивизии 3-го танкового корпуса, а также две пехотные дивизии временного корпуса «Раус». Этим соединениям требовалось организовать успешное наступление в полосе протяженностью 25 километров, прорвать глубоко эшелонированную оборону 7-й гвардейской армии Воронежского фронта, продвинуться на 65 километров на северо-восток в направлении Скородного и обеспечить глубокий правый фланг 4-й танковой армии от подходящих с востока танковых и механизированных резервов Красной армии. Учитывая доступные силы и средства, объем поставленных задач, а также боевой состав 7-й гвардейской армии, командование группы «Кемпф» встретилось с трудностями, неразрешимыми в рамках того оперативного плана наступления, который разработали Гот и Манштейн. Силы и средства, которыми располагал для наступления генерал Вернер Кемпф, составляли около 100 тысяч солдат и офицеров, из которых только 32–34 тысячи относились к боевым частям, 825 орудий и минометов, а также немногим более 500 танков и штурмовых орудий, в том числе 45 танков типа «Тигр». Кроме этого, армейской группе были приданы 216 зенитных орудий (72 из них – 88-мм орудия на моторизованной тяге), выделенные в специальную группу огневой поддержки. Четыре дивизии группы (6-я и 7-я танковые, 106-я и 320-я пехотные) были переведены из Франции в конце 1942 года и, пополнившись после мартовских боев под Харьковом, находились в полностью боеготовом состоянии. Два соединения – 168-я пехотная и 19-я танковая дивизии – еще не успели завершить реорганизацию и доукомплектование своих частей. По оценке С. Ньютона, эта группировка представляла внушительную силу для обеспечения флангового прикрытия, но была недостаточной, чтобы выполнить поставленные перед ней наступательные задачи, – 7-я гвардейская армия Воронежского фронта, занимавшая хорошо укрепленные позиции, насчитывала около 77 тысяч человек в боевых частях; 1573 орудия и миномета (по другим данным – 856 орудий и 1118 минометов); 246 танков и самоходных орудий; 47 реактивных установок, 480 противотанковых орудий и более тысячи противотанковых ружей[566].

Генерал Раус отмечает[567], что, учитывая задачи группы, требовалось не допустить крупных потерь в начале операции, поэтому решающее значение при форсировании реки приобретала тактическая внезапность в смысле выбора места и времени. На левом фланге группы части 168-й пехотной дивизии 3-го танкового корпуса удерживали две небольшие переправы в районе села Михайловка, севернее Белгорода, и одну к югу от этого города, напротив населенного пункта Разумное. Все переправы находились под непрерывным наблюдением противника, поэтому выдвижение к ним ударных сил не могло быть организовано ранее 5 июля. Кроме того, с востока переправы были блокированы особенно мощными и тщательно подготовленными вражескими позициями.

Действительно, согласно данным Генерального штаба Красной армии[568], полоса обороны 81-й гвардейской стрелковой дивизии 7-й гвардейской армии восточнее Белгорода характеризовалась значительно более высокой плотностью оборонительных сооружений, так как против левого фланга дивизии, в районе села Михайловка, противнику удалось сохранить за собой плацдарм на восточном берегу реки Северский Донец. Командованию 7-й гвардейской армии было приказано окаймить этот плацдарм такой обороной, чтобы противник не мог использовать его в качестве исходной позиции для наступления из района Белгород на восток и северо-восток. Эта задача армией была успешно решена – оборонительной полосе 81-й гвардейской стрелковой дивизии была придана особая устойчивость и с фронта, и с флангов. Плотность обороны в полосе дивизии характеризовалась следующими показателями: на 1 километр фронта имелось 28 стрелковых и 38 пулеметных окопов, 16 пулеметных противоосколочных гнезд, 6,6 деревоземляной огневой точки, 20 артиллерийских окопов и 22 противоосколочных артиллерийских гнезда, 54 убежища, 2,6 километра проволочных заграждений, 2133 противотанковых и 2126 противопехотных мин.

Тем не менее в оперативном распоряжении, подготовленном начальником штаба оперативной группы «Кемпф» генералом Гансом Шпайделем, было указано, что командиру 3-го танкового корпуса генералу Герману Брейту следует определить направление главного удара корпуса на участке одной из этих трех переправ в районе Белгорода[569]. Шпайдель полагал таким образом сосредоточить танковые дивизии, чтобы поддерживать тесное взаимодействие с правым флангом 2-го танкового корпуса СС, и его установки с самого начала повлияли на оперативно-тактическое планирование наступательных действий 3-го танкового корпуса.

В конце мая – начале июня 1943 года в группе армий «Юг» было проведено несколько командно-штабных учений по новым планам операции с целью их анализа, оценки и прогнозирования развития оперативной ситуации, а также решения вопросов непосредственной организации боевых действий. Так, 29 мая Манштейн участвовал в командно-штабных учениях 11-го армейского корпуса группы «Кемпф»; 2 июня был приглашен на такие же учения 4-й танковой армии, где присутствовали офицеры оперативного отдела штаба 8-го авиационного корпуса (совместная оперативная подготовка проводилась с командным составом частей и соединений наземных войск и военно-воздушных сил, которым предстояло решать общие оперативные задачи); затем в тот же день фельдмаршал побывал на учениях 3-го танкового корпуса. По прошествии еще нескольких дней Гот и Манштейн приняли участие в командно-штабных учениях 48-го танкового корпуса и 2-го танкового корпуса СС, на которые привлекался полковой и батальонный командный состав соединений.

Начальник штаба 4-й танковой армии генерал Фридрих Фангор отмечает[570], что в середине июня генерал Герман Гот провел командно-штабные учения с командирами корпусов и дивизий в штабе танковой армии в Богодухове. Главной целью этих учений, основанных на реальной обстановке, было отработать плановый ход действий для первых дней операции «Цитадель», причем учения воплощали тот замысел предстоящего сражения, который принадлежал Готу, и каждый офицер был соответствующим образом тщательно проинструктирован.

Согласно сохранившимся заметкам начальника штаба 48-го танкового корпуса генерала Фридриха Меллентина, на учениях рассматривался оперативный вариант, по которому моторизованная дивизия «Великая Германия» наступает во главе ударных сил корпуса, с задачей продвинуться в северном направлении на Обоянь. На ее правом фланге должны действовать три танковые дивизии СС, которые повернут к Прохоровке сразу же, как только 48-й корпус достигнет реки Псел. Гот, Хауссер и командир 48-го танкового корпуса генерал Отто Кнобельсдорф (Otto Knobelsdorff) согласовали разграничительные линии для 48-го и 2-го танковых корпусов, а также задачи первого дня операции. Кроме того, было решено, что вначале танковая бригада «Пантер» полностью находится в распоряжении 48-го танкового корпуса, а затем, при подходе к рубежу реки Псел, часть ее сил придадут эсэсовскому корпусу. В соответствии с новым замыслом 3-му танковому корпусу оперативной группы «Кемпф» была поставлена задача прорвать оборону русских в районе северо-восточнее и восточнее Белгорода, а затем частью сил повернуть к северу и, согласуя действия с танковым корпусом СС, нанести удар в направлении Прохоровки с юга.

Командир 3-го танкового корпуса генерал Герман Брейт представил свой план наступления, согласованный с условиями начальника штаба группы генерала Шпайделя, на штабных учениях 3 июня, где присутствовал не только высший командный состав армейской группы, но также фельдмаршал Манштейн и начальник штаба группы армий «Юг» генерал Теодор Буссе. Задачу прорыва по двум малым переправам к северу от Белгорода Брейт поставил перед 6-й танковой дивизией, наступление через переправу к югу от города поручил 19-й танковой дивизии, тогда как 7-й танковой дивизии следовало форсировать Донец еще южнее, в районе Соломина.

По данным С. Ньютона[571], план наступления 3-го танкового корпуса, подготовленный Брейтом, отличался двумя своеобразными элементами. Во-первых, части 168-й пехотной дивизии придавались трем танковым дивизиям или переходили в подчинение начальнику корпусного артиллерийского командования. За счет этого каждая танковая дивизия получала дополнительную боевую группу, состоявшую из гренадерского полка, саперной роты и одного или двух артиллерийских дивизионов 168-й пехотной дивизии, а 6-й танковой дивизии предполагалось передать еще и ее разведывательный батальон. Брейт рассчитывал использовать усиленные пехотные полки 168-й пехотной дивизии для осуществления быстрого прорыва первой линии советской обороны на участках 6-й и 19-й танковых дивизий, чтобы избежать скопления бронетехники в районе переправ через Донец. Передовые боевые группы танковых дивизий должны были начать переправу только тогда, когда пехота уже перейдет в наступление. Для огневой поддержки пехоты Брейт предлагал выдвинуть к переправам дивизион штурмовых орудий (на участке 6-й танковой дивизии) и роту «Тигров» (на участке 19-й танковой дивизии). После того как гренадеры осуществят первый прорыв, который штаб 3-го танкового корпуса планировал глубиной 2–3 километра, боевые группы танковых дивизий продолжат развитие успеха. Части 168-й пехотной дивизии будут вновь сведены вместе в тылу танковых боевых групп к утру 7 июля и начнут продвигаться на северо-запад, для установления взаимодействия с дивизией «Мертвая голова» на правом фланге 2-го танкового корпуса СС. Соответственно командир 168-й дивизии генерал Вальтер д’Болье (Walter Chales de Beaulieu) и его штаб фактически теряли управление своим соединением, оставаясь руководить частями обеспечения и обозами по крайней мере в течение первых суток наступления, не учитывая того времени, которое могло потребоваться для последующего сосредоточения. Во-вторых, Брейт отметил, что маскировочные мероприятия противника и неровности рельефа затрудняют четкое определение вражеских позиций, несмотря на тщательную разведку местности. В таких условиях длительная артиллерийская подготовка станет только бесполезной тратой боеприпасов, которая не принесет существенных результатов. Соответственно генерал Брейт предложил вообще не проводить артиллерийскую подготовку на участке наступления 3-го танкового корпуса. Огневая поддержка в начале операции должна была быть оказана только корпусу генерала Рауса.

По ходу детальной проработки этого плана во время штабных учений стало очевидным, что он вызывает большие опасения. Так, Вернер Кемпф не был уверен, что даже при поддержке штурмовых орудий, танков «Тигр» и полковой артиллерии части 168-й пехотной дивизии смогут создать такие участки вклинения в первую линию советской обороны, чтобы обеспечить переправу через Донец основных сил 6-й и 19-й танковых дивизий. Кроме того, он возразил против решения Брейта, посчитавшего излишним применение роты танков «Тигров» на участке 6-й танковой дивизии, а также санкционировал увеличение численности пехотных подразделений, приданных 7-й танковой дивизии (согласно плану Брейта – один пехотный батальон). Фельдмаршал Манштейн, в свою очередь, высказал сомнения по поводу целесообразности разделения 168-й пехотной дивизии в начале операции и ее последующего сосредоточения уже в ходе сражения. Он указал на необходимость использовать эту дивизию как единое соединение для поддержки наступления 6-й танковой дивизии в районе Белгорода и прикрытия стыка между 4-й танковой армией и оперативной группой «Кемпф», с целью ослабления натиска на восточный фланг 2-го танкового корпуса СС. Манштейн также возразил против плана огневой поддержки наступления.

Вместе с тем, хотя результаты штабных учений показали, что аргументы генерала Брейта не убедительны, изменения коснулись только незначительных деталей его плана: ни командующий армейской группой, ни командующий группой армий не потребовали существенных корректировок оперативно-тактического плана наступления 3-го танкового корпуса.

27 июня в журнале 4-й танковой армии было зафиксировано, что Гот и Манштейн утвердили все оперативно-тактические планы. В окончательных приказах о наступлении, отданных Манштейном 27 июня, а Готом 28 июня и 3 июля, 4-й танковой армии предписывалось быстро сломить сопротивление врага на первой и второй линиях его обороны, уничтожить контратакующие танковые войска противника и двигаться на Курск и в район к востоку от него, обходя Обоянь с востока. 2-й танковый корпус СС после прорыва второй линии обороны противника должен был сгруппировать большую часть сил уступом южнее реки Псел и наступать в северовосточном направлении, причем правым флангом двигаться на Прохоровку. Передовому соединению 3-го танкового корпуса – 6-й танковой дивизии – согласно приказу оперативной группы «Кемпф» также следовало начать наступление из Белгорода через Сабынино по направлению к Прохоровке.

Фридрих Фангор отмечает[572], что генерал Гот ожидал полного успеха при прорыве обороны русских, не сомневался в удачном исходе сражения под Прохоровкой, а также был полностью уверен в том, что в результате операции «Цитадель» удастся достичь, по крайней мере, ограниченной победы, хотя это будет зависеть от потерь в ходе наступления, поскольку резервов для их восполнения у группы армий «Юг» не было.

4.4. Оперативные и оперативно-тактические планы наступления группы армий «Центр»

В отличие от группы армий «Юг» командование группы армий «Центр» никаких изменений в оперативный план наступления не вносило, поскольку в мае, а затем июне им были получены данные о концентрации советских войск против северного участка обороны 2-й танковой армии.

Так, 21 мая 1943 года Отдел по изучению иностранных армий Востока Генерального штаба сухопутных войск (начальник отдела – полковник Рейнгард (Рейнхард) Гелен (Reinhard Gehlen). – П.Б.) представил обзор и оценку намерений противника на Восточном фронте, где утверждалось, что по многочисленным признакам летом следует ожидать крупного наступления русских[573] (поскольку Гелен оказался не в состоянии обеспечить получение разведывательных данных о состоянии вооруженных сил и намерениях советской стороны агентурным путем, то он добывал сведения из открытых источников – в основном средств массовой информации, а затем предоставлял германскому командованию соответствующие аналитические обзоры и меморандумы, достоверность которых была на порядок ниже разведывательных оценок, поступавших советскому и англо-американскому военному руководству. – П.Б.). В частности, в обзоре говорилось, что отсрочка немецкого наступления во все возрастающей степени способствует тому, что противник все меньше и меньше зависит в своих решениях от действий и мероприятий, проводимых немцами, и со всей энергией продолжает дальнейшую подготовку к предполагаемому крупному летнему наступлению. Группировка вражеских сил, с одной стороны, характеризуется очевидным стремлением обеспечить достаточную подготовку мер против ожидаемого немецкого наступления с тем, чтобы ни в коем случае не были потеряны исходные позиции для запланированных противником собственных наступательных операций. С другой стороны, все подготовительные мероприятия проведены таким образом, что после переброски находящихся в тылу и постоянно усиливающихся оперативных резервов противник может через короткое время сам перейти в наступление. В первую очередь следует считаться с возможностью проведения противником крупной наступательной операции против войск группы армий «Юг» в направлении на Днепр. Вместе с тем замыслы противника должны рассматриваться применительно к правому флангу группы армий «Центр», характеризуясь его стремлением устранить выступающую вперед дугу немецкого фронта под Орлом, представляющую собой угрозу для вражеской операции, направленной против северного фланга группы армий «Юг». Учитывая сложившуюся на данный момент обстановку, ликвидация этой дуги, по-видимому, будет осуществляться путем наступления против северного участка фронта 2-й танковой армии с использованием части резервов, предположительно расположенных в районе Москвы и юго-западнее, с целью захвата района Брянск, Орел, при одновременном создании сильного фронта обороны перед южным участком фронта группы «Вайс» (9-й армии группы армий «Центр». – П.Б.). Вследствие появившихся возможностей открытия второго фронта союзниками на Средиземном море, в связи с завершением боевых действий в Африке, следует, по-видимому, считаться с тем, что ожидаемые операции Красной армии на Восточном фронте будут согласованы с военными операциями союзников.

Таким образом, данные разведки подтверждали наличие опасности глубокого окружения войск 9-й и 2-й танковых армий в результате наступления русских против Орловского плацдарма, который удерживали эти оперативные объединения. Причем удачное развитие операции «Цитадель» на северном фасе Курского выступа вело только к увеличению вероятного котла, который готовило немцам советское командование.

Как указывает Георг Гребен[574], командование группы армий «Центр» и командующие армиями, которые занимали Орловский плацдарм: фельдмаршал Ганс Клюге, генералы Рудольф Шмидт (командующий 2-й танковой армией) и Вальтер Модель (командующий 9-й армией), – все соглашались, что в наступлении по плану «Цитадель» имеется определенный риск, учитывая мощное сосредоточение русских войск против северного фаса Орловского выступа. Военачальники разделяли мнение, что принятие этого риска, при известном несоответствии численности немцев задачам операции, легкомысленно. К тому же тот факт, что советская оборона подготовлена точно в том районе, где должен был наноситься главный удар 9-й армии, выступал еще одним фактором, усиливавшим сомнения в непременном успехе операции. В связи с этим возникло предложение произвести перегруппировку передовых дивизий и начать более ограниченное наступление в полосе на стыке между 9-й и 2-й армиями (к западу от Курской дуги). Однако такое наступление, нацеленное на восток к Курску через реку Сев, даже если бы и было успешным, не привело бы к уничтожению значительных сил Красной армии и не уменьшило бы серьезно общий натиск советских войск вдоль всего Восточного фронта. Кроме того, увеличивалась опасность для войск в северной части Орловского выступа. С учетом этого генерал Модель пришел к следующим выводам. Группа армий «Центр» может выдвинуть четыре пехотные и две танковые дивизии, подкрепленные армейскими частями, включая штурмовые, танковые и противотанковые, в район Орел, Карачев. Эти резервы, в зависимости от развития ситуации, могут быть использованы для усиления обороны на северном участке Орловского плацдарма или примут участие в развитии наступления на Курск и последуют за дивизиями первого эшелона, чтобы углубить их прорыв. Другой возможностью является вообще отказаться от планов операции «Цитадель». Тогда ударные дивизии будут находиться в центре Орловского выступа в качестве мощного стратегического резерва. Группа армий «Центр» станет выжидать момент, когда русские начнут свое наступление, а затем, по обстановке, ударит главными силами; после этого можно рассчитывать, что стратегические резервы Красной армии быстро себя исчерпают. С другой стороны, если Генеральный штаб сухопутных войск, отказываясь от проведения наступления, отзовет ударные дивизии группы армий «Центр» для использования их в другом месте, то следует готовиться к организованному отступлению со всего Орловского выступа. Тогда 2-я танковая и 9-я армии займут новые позиции за рекой Десной. Такой маневр потребует завершения подготовки линии обороны в районе Карачева, вдоль восточной границы лесов к востоку от Десны (позже названа линией «Хаген» (нем. Hagen). – П.Б.), а также вдоль Десны на севере. Генерал Модель представил свои новые предложения на рассмотрение Верховному командованию в виде официальных докладов и умело подкрепил свою точку зрения детальным изложением фактов и обоснований.

Кроме этого, Модель настаивал на том, чтобы не начинать наступление до тех пор, пока в 9-й армии не будет устранен некомплект личного состава в количестве свыше 26 тысяч солдат и офицеров, но Гитлер отклонил его предложения и требования, объясняя это необходимостью как можно быстрее завершить подготовку к операции «Цитадель» и нанести удар первыми[575]. Гитлер утверждал, что такой удар вынудит Советы отказаться от планов собственного наступления и перегруппировки войск, поскольку немецкий солдат намного превосходил русского, когда сталкивался с ним в открытом бою. Для подкрепления главного удара будут выделены дополнительные пехотные дивизии и новые танки.

В действительности подкрепления, обещанные Гитлером, оказались совершенно недостаточны для проведения операции. По немецким данным[576], к 16 мая 1943 года в частях и соединениях пяти корпусов ударной группировки 9-й армии насчитывалось приблизительно 66 тысяч солдат и офицеров боевого состава, около 3 тысяч орудий и минометов, около 800 танков и штурмовых орудий; к 5 июля – около 76 тысяч военнослужащих боевого состава, 3368 орудий и минометов, около тысячи танков и штурмовых орудий.

По утверждению С. Ньютона[577], в сравнении с наращиванием сил со стороны противника – войск Центрального фронта, оперативная ситуация для ударной группировки 9-й армии группы «Центр» на северном фасе Курского выступа существенно ухудшилась. Так, по данным Ньютона, если в мае боевая численность 9-й армии составляла приблизительно 53 % от сил противника, то к 5 июля она достигала всего лишь около 47 %. По артиллерии: к 4 июля 13-я и 70-я советские армии, занимавшие оборону на запланированном направлении главного удара 9-й армии, увеличили ее количество от 3 тысяч орудий и минометов до 4592 стволов, тогда как артиллерия Центрального фронта в целом за это время получила примерно 4500 орудий. Следовательно, на протяжении того времени, за которое немцы доставили дополнительно 362 орудия, русские только на угрожаемом участке фронта усилили свою артиллерию приблизительно на 1500 стволов – в четыре раза больше. По бронетехнике немцы с мая по июль увеличили количество танков и САУ на 25 %, а русские – на 70 %, так что их преимущество в абсолютном выражении достигло около 700 боевых машин. С учетом изложенного, по мнению С. Ньютона, двухмесячная отсрочка не только не увеличила, но существенно ограничила возможности ударной группировки 9-й армии прорвать советскую оборону и ее перспективы добиться окончательного успеха, хотя они были невелики даже в начале мая, к июлю вообще практически отсутствовали. В связи с этим закономерен вопрос о тех соображениях, которыми руководствовался генерал Модель, когда он в первый раз предложил отсрочить начало операции «Цитадель». С. Ньютон объясняет это неверными разведывательными данными немцев, преувеличившими количество бронетехники Центрального фронта с реальной величины около тысячи единиц до 1500 танков и САУ, что составляло на 700 боевых машин больше, чем тогда располагала 9-я армия (интересно, что мнимое превосходство стало реальностью к началу операции «Цитадель». – П.Б.).

Однако если такое преувеличение имело место, то, настаивая перед Гитлером на переносе начала операции, Модель либо не представлял себе сравнительные возможности усиления своих войск и войск противника, либо не получил того усиления, на которое рассчитывал. Возможно, на развитие событий и решения Моделя в какой-то степени повлияло и то и другое.

С точки зрения С. Ньютона[578], весной 1943 года только несколько офицеров германской армии реально представляли объем советских ресурсов и количество резервов, и Модель не получил все те силы и средства, которые были обещаны ему Гитлером и руководством Генерального штаба сухопутных войск. С другой стороны, уже в мае Модель предвидел все трудности наступления и требовал отложить его, надеясь, что в итоге операция вообще не состоится и он получит возможность подготовиться к отражению неизбежного удара Красной армии. Поэтому, исполняя обязанности командующего группой армий «Центр» в том же мае 1943 года, Модель, действуя вопреки указаниям Гитлера, отдал приказ начать подготовку к строительству оборонительных позиций на Орловском выступе, в тылу 2-й танковой и 9-й армий.

Согласно сведениям Вернера Хаупта[579], первой была подготовлена линия укреплений на рубеже Жиздра – Поздеево (восточнее Кром), сразу же за главной полосой обороны 2-й танковой армии. В 10 километрах за ней была оборудована вторая оборонительная линия, а еще в 10–20 километрах – третья. Важнейшей позицией стал так называемый Орловский оборонительный рубеж, протянувшийся по берегу Оки восточнее Орла до фронта южнее Кром. Вокруг Орла была создана так называемая «Орловская оборонительная позиция», а западнее этого города дополнительно оборудована позиция «Виндхунд» (нем. Windhund).

Вместе с тем открыто высказываемые сомнения Моделя в успешном исходе наступления и подготовка оборонительных позиций на Орловском выступе (что не могло оставаться тайной для германского главного командования), возможно, в какой-то мере повлияли на обсуждавшееся выше решение Гитлера передать все элитные соединения и лучшую часть новой бронетехники в распоряжение группы армий «Юг». Кроме того, как уже было отмечено, начальник Генерального штаба сухопутных войск генерал Курт Цейтцлер и начальник оперативного отдела этого штаба генерал Адольф Хойзингер в первую очередь учитывали мнения и требования командующего группой армий «Юг» фельдмаршала Манштейна, что также должно было отразиться на распределении резервов. К тому же командующий группой армий «Центр» фельдмаршал Клюге еще с зимы 1941 года находился в затяжном конфликте с генерал-инспектором бронетанковых войск генералом Гудерианом, мнение которого влияло на решение вопросов использования бронетанковых войск в ходе наступления (конфликт обострился именно на совещании по поводу проведения операции «Цитадель», после чего Клюге вызвал Гудериана на дуэль). Гудериан же рекомендовал нанесение асимметричного удара и, принимая во внимание его конфликт с Клюге, скорее всего, в полосе группы армий «Юг».

В общем, изложенное показывает, что при планировании и подготовке операции «Цитадель» генерал Вальтер Модель либо ориентировался на неточные разведывательные данные, преувеличивавшие боевой потенциал советской стороны, либо он сам намеренно преувеличивал этот потенциал, стремясь повлиять на оценку ситуации главным командованием и отсрочить начало операции, а также получить больше резервов. В любом случае можно сделать вывод, что Модель не был уверен в успехе наступления и пытался избежать его проведения, но в результате не получил ожидаемого пополнения силами и средствами, значительно уступив в этом противнику.

В то же время Модель понимал, что ударные соединения 9-й армии, связанные боями при наступлении на Курск, уже не смогут быть быстро переброшены для укрепления обороны 2-й танковой армии в том случае, если противник крупными силами перейдет в наступление на северном фасе Орловского выступа. Такое развитие ситуации создаст реальную угрозу окружения основных сил 9-й армии, занятых в операции «Цитадель». Данная оценка совпадала с мнением командования группы армий «Центр» и 2-й танковой армии. Отсюда следует вывод, что оперативные планы 9-й армии были подготовлены для вариативных действий по ситуации, поскольку расстановка ударных танковых и моторизованных соединений перед наступлением предусматривала глубокое эшелонирование и образование оперативного резерва, благодаря чему командование группы армий «Центр» сохраняло возможность срочно перебросить их для отражения вероятного контрудара противника. Соответственно в начале операции Модель планировал атаковать советскую оборону в основном силами пехотных дивизий, поддерживаемых отдельными частями штурмовых орудий, тяжелых танков и противотанковых самоходных установок, переданных из резерва главного командования, а затем, в зависимости от развития наступления и общей оперативной обстановки, ввести в бой танковые соединения второго эшелона и резерва.

Причем, по свидетельству генерала Гребена[580], еще в период подготовки к операции «Цитадель» генерал Модель отдал приказ о том, чтобы были немедленно закончены запасные позиции для оборонительного сражения. Эти действия были предприняты вразрез с указаниями Гитлера, но с одобрения фельдмаршала Клюге.

Следовательно, Клюге и Модель готовились использовать имеющиеся силы не только для наступления, но и для отражения ударов противника. В итоге прагматические намерения командования группы армий «Центр» и 9-й армии привели к тому, что развитие наступления на северном фасе Курского выступа оказалось поставлено в зависимость от развития обстановки на соседних участках фронта. Даже в случае успешного начала операции «Цитадель» германское командование планировало вводить в бой резервы только после того, как оценит обстановку на фронте 2-й танковой армии, поскольку эти силы одновременно предназначались для отражения вражеского удара на Орел. Однако проблема заключалась в том, что обстановку оценивали и Клюге, и Модель, то есть вопрос использования резервов решался на уровне командования группы армий «Центр», что могло привести к задержке с принятием срочных оперативных решений по задействованию резервов для развития успеха. Таким образом, наступление ударной группировки 9-й армии приобрело скорее характер вспомогательной операции, чем удара с решительными целями, поскольку германское оперативное командование стремилось реально решить две задачи: 1) связать и максимально ослабить противника севернее Курска; 2) спровоцировать русских к наступлению на орловском направлении за счет создания угрозы прорыва на Курск, после чего задействовать все имеющиеся силы для обороны на заранее подготовленных позициях.

В сложившихся условиях, когда оперативное командование групп армий «Центр» и «Юг» воспользовалось первоначальным планом операции «Цитадель» для того, чтобы решать свои местные задачи, особое значение приобретало отсутствие контроля и централизованной координации действий обеих групп армий. Германское главное командование не только не усмотрело необходимости в корректировке оперативных планов командования групп армий (остается открытым вопрос, насколько детально они изучались Генеральным штабом, если вообще изучались), но и не предусмотрело необходимости координировать действия ударных группировок на южном и северном фасах Курского выступа в зависимости от достигаемых ими результатов. При планировании и проведении операции на окружение путем нанесения ряда сходящихся ударов определяющее значение приобретает координация между группировками, наступающими на отдельных направлениях, чтобы согласовывать и корректировать их действия в зависимости от реально достигаемых результатов. В связи со значительным расстоянием между фасами Курского выступа одна немецкая группировка могла существенно повлиять на противника, обороняющегося перед фронтом другой группировки, только в случае совершения успешного прорыва и глубокого продвижения в район Курска. Поэтому в начале операции результаты действий одной ударной группировки практически никак не отражались на условиях наступления другой группировки. Соответственно неудачный исход действий одной группировки требовал корректировки дальнейшего наступления в целом, вплоть до полного прекращения операции во избежание неоправданных потерь и расходования ресурсов. Учитывая это, английские военные специалисты даже после войны считали, что общее руководство действиями обеих ударных группировок осуществлял фельдмаршал Клюге[581].

Тем не менее реальный ход событий показал, что на пятый день проведения операции – к 9 июля – удары 9-й армии так и не достигли цели, а советское командование успело выдвинуть в полосу действий группы армий «Юг» крупные бронетанковые резервы. В сложившейся ситуации Гитлер и Генеральный штаб сухопутных войск должны были бы немедленно остановить наступление по плану «Цитадель» либо скорректировать дальнейшее взаимодействие групп армий «Центр» и «Юг» с учетом возможности достижения их общей оперативной цели наступления на Курск. Однако этого сделано не было. Таким образом, изложенное показывает, что оперативное командование групп армий получило фактическую самостоятельность в вопросах планирования и проведения операции «Цитадель», в результате чего наступление каждой из ударных группировок оказалось изолированным, преследующим ограниченные цели и никак не согласованным с результатами действий и положением другой группировки. В свою очередь, взаимодействие групп армий «Центр» и «Юг» в рамках операции не организовывалось и не контролировалось германским главным командованием.

Учитывая такой подход немецкого военного руководства к организации операции «Цитадель», основной расчет на оперативный успех мог быть основан только на том, что быстрый прорыв южной ударной группировки в район Курска позволит выйти на тылы советских войск, обороняющихся перед фронтом 9-й армии, обеспечив и здесь преодоление вражеской обороны до того, как русские задействуют свои стратегические резервы. Соответственно неудачные действия ударных соединений группы армий «Юг» или задержка их продвижения, которая предоставляла советскому командованию время для ввода в сражение стратегических резервов, в том числе против 2-й танковой армии вермахта на Орловском плацдарме, означали неудачный исход всей операции «Цитадель».

Как видно, основным фактором, повлиявшим на детальное планирование наступления со стороны оперативного командования групп армий «Центр» и «Юг», стало сосредоточение советских стратегических резервов. Не без оснований опасаясь мощных ответных ударов противника, вполне возможных сразу после начала операции «Цитадель», в том числе и на соседних участках фронта, германское командование оказалось ограничено в пространстве решений при выборе направлений главных и вспомогательных ударов, а также при определении состава и расположения ударных группировок. Вследствие этого была изменена геометрия наступления и ослаблена основная ударная группировка на южном фасе Курского выступа, тогда как наступление северном фасе, по существу, приобрело назначение крупномасштабной разведки боем, с целью спровоцировать ответный удар неприятеля. При этом немецкое главное командование не приняло никаких мер для координации действий южной и северной ударных группировок.

С оперативно-тактической стороны, в связи с указанными выше объективными и субъективными причинами, вызвавшими отсрочки начала операции «Цитадель», фактические задачи ее проведения трансформировались от быстрого прорыва через оборонительные порядки противника до перемалывания его сил в ходе ряда фронтальных ударов и постепенного преодоления выстроенной русскими глубокоэшелонированной оборонительной системы. Сосредоточение массы советских войск и укрепление их позиций в районе Курского выступа, по существу, исключили возможность выполнения требований пункта 2 апрельского приказа № 6 по использованию момента внезапности и быстром темпе наступления, поэтому для обеспечения успеха операции осталось только массирование средств наступления на узких участках. Соответственно главные надежды на успех операции теперь были связаны с тем, что «…никогда еще за время войны с СССР немецкие войска не имели в таком изобилии тяжелого вооружения, как под Курском»[582].

Таким образом, практическая реализация плана «Цитадель» основывалась на том, чтобы использовать предполагаемый немецким военным руководством более высокий уровень тактической подготовленности германских солдат и офицеров: с помощью нового оружия штурмовать сильно укрепленные позиции, занятые превосходящими по всем параметрам силами противника, и нанести ему такие потери, многократно превосходящие собственные, чтобы на длительное время сорвать наступательную активность советской стороны.

Вместе с тем фактически немецкая армия должна была штурмовать крепостной район.

Глава 5

СИСТЕМА ОБОРОНЫ КУРСКОГО ВЫСТУПА

5.1. Военно-географическая характеристика региона Курской битвы

Район, на территории которого в июле – августе 1943 года развернулись основные боевые действия на советско-германском фронте, расположен в пределах Орловской, Курской и Белгородской областей России, а также Харьковской и Сумской областей Украины (см. рис. 1.4.1). Условные границы этого района проходят по линиям: на севере – Епифань, Белев, Жиздра; на юге – Новая Калитва, Ровеньки, Змиев, Полтава; на западе – реки Болва, Десна, далее условная линия Новгород-Северский, Сумы, Ахтырка; на востоке – река Дон. В северной части района расстояние между восточной и западной границами составляет около 320 километров, в южной – 300 километров; удаление северной от южной границы – около 450 километров[583]. Наиболее ожесточенные бои в ходе Курской битвы происходили на более ограниченной территории в северной части данного района – в зоне Болхов, Карачев, Орел, Новосиль и в южной части – на территории, ограниченной на востоке рекой Северский Донец и на западе условной линией Обоянь, Грайворон, Богодухов, Валки, Мерефа.

Оперативное и стратегическое значение района становится более понятным, если условно разделить его на три плацдарма, удержание каждого из которых предоставляло свои оперативные выгоды и влияло на общую стратегию ведения войны. Это Орловский, Курский и Белгородско-Харьковский плацдармы, значение которых не исчерпывалось исключительно текущей оперативной обстановкой и конфигурацией линии фронта, так как каждый из этих плацдармов имел самостоятельную стратегическую ценность.

Прежде всего, в пределах каждого из указанных плацдармов располагались крупные промышленные и административно-политические центры, важные узлы железных и шоссейных дорог – города Орел, Курск и Харьков, а также Болхов, Мценск, Севск, Рыльск, Льгов, Фатеж, Сумы, Белгород, Мерефа, Богодухов, Ахтырка, расположенные на естественно выгодных рубежах, что предоставляло возможность создания сильных опорных пунктов. В этих городах, ставших основными узлами сопротивления в системе обороны противников, размещались не только тылы, но и военно-хозяйственные предприятия. Владение ими обеспечивало контроль над местной транспортной сетью, что гарантировало как прочную связь с тылом, так и возможность широкого оперативного маневра.

Орловский плацдарм немцев представлял собой огромную дугу, обращенную выпуклостью на восток. Границей, окаймлявшей этот плацдарм с северо-востока, востока и юго-востока, служила линия фронта, проходившая южнее Кирова на Думиничи и далее на Новосиль, Змиевка, Тагино, Дмитровск-Орловский. В общей системе обороны германской армии на Востоке этот плацдарм оставался одним из наиболее укрепленных, поскольку имел крупное оперативное значение. Он мог служить исходным районом как для наступления на Москву, так и для удара на Курск с севера. В свою очередь, овладение Орловским плацдармом открывало Красной армии дорогу на Брянск и далее в Белоруссию.

Белгородско-Харьковский плацдарм германской армии имел вид дуги, обращенной выпуклостью на восток; на севере и востоке его граница проходила по линии станция Готня, Белгород и далее на юг по реке Северский Донец до Змиева. Удерживая за собой Белгородско-Харьковский плацдарм, немцы угрожали ударом на Курск с юга и выходом на важную железнодорожную рокаду Елец – Касторное – Старый Оскол – Валуйки. С другой стороны, Белгородско-Харьковский плацдарм являлся ключом к Донбассу и ко всей Левобережной Украине, так как позволял наносить контрудары при попытке наступать в эти районы как с севера, так и с юга. Особенное значение имел харьковский железнодорожный узел, связывавший район Белгорода и Харькова с Донецким регионом. В случае овладения Белгородско-Харьковским плацдармом советские войска получали возможность для действий против донецкой группировки противника и развития дальнейших операций по освобождению всей Левобережной Украины.

Курский плацдарм, удерживаемый Красной армией, по существу, представлял пограничный район между Россией и Украиной, поэтому всегда имел исключительно важное стратегическое значение. Регион, образуемый городами Сумы, Рыльск, Севск, Курск, Белгород, а также прилегающими с востока районами, где берут свое начало реки Сейм, Ворскла, Псел и Северский Донец, известный залежами магнитных руд (так называемая Курская магнитная аномалия) и меловыми холмами под Белгородом, неоднократно становился полем боевых действий, поскольку занятие этого плацдарма обеспечивало развертывание генерального наступления во внутренние районы России и Украины и развитие операций по овладению столицами обоих государств.

По характеру местности Орловский плацдарм представляет частью лесисто-болотистую равнину, расположенную в треугольнике Белев, Жиздра, Трубчевск, тогда как в районе Орел, Малоархангельск, Фатеж местность более открытая, но сильно всхолмлена и изрезана большим количеством оврагов, тянущихся в различных направлениях. Ширина оврагов в среднем не превышает 600–800 метров, а глубина – 40–70 метров, их берега обрывисты, а по дну протекают реки и ручьи. Между оврагами тянутся возвышенности с пологими склонами.

Курский плацдарм – это открытая всхолмленная лесостепь, пересеченная многочисленными балками и водоемами, лежащая в центре европейской части России на юго-западных склонах Среднерусской возвышенности. Абсолютная высота поверхности области колеблется от 175 до 269 метров над уровнем моря, причем наиболее приподнята ее центральная часть, откуда высоты постепенно снижаются в юго-западном, западном и восточном направлениях. К западу от линии Курск, Обоянь местность менее пересеченная, колебание рельефа отмечается в пределах от 80 до 240 метров над уровнем моря. Поверхность возвышенностей расчленена долинами многочисленных малых рек и большим количеством длинных балок, которые тянутся на несколько километров. Балки образованы временными текучими водами, поэтому имеют пологие склоны, постепенно сливающиеся с поверхностью междуречий. Леса сохранились на северо-западе плацдарма, где занимают 13–14 % площади, в остальной же его части лесостепь составляет 6–7 %, а на юго-востоке – всего 1–2 % площади. Большие лесные массивы расположены в районах Льгова, восточнее Сум, Белгорода, Шебекина и Нечаева. Равнинный и открытый характер местности благоприятствует развитию железнодорожных и автомобильных дорог, соединяющих плацдарм со столицей России – городом Москвой (расстояние от Курска до Москвы – 536 километров), а также рядом других крупных городов России и Украины (Орел, Воронеж, Ростов, Киев, Харьков).

Основная часть Белгородско-Харьковского плацдарма относится к степной местности, так что к югу от реки Псел до линии Полтава, Змиев территория покрыта в основном степной растительностью – кустарником, да и то лишь на 15–20 %. Тем не менее в районе Харькова, Чугуева, Люботина, Шебекино, Волчанска, Сум и Полтавы имеются крупные лесные массивы. В районе Белгорода, Томаровки, Борисовки попадаются известковые почвы, вследствие чего в дождливую погоду дороги становятся труднопроходимыми для автотранспорта, а летом в сухое время они пересыхают и делаются пыльными, демаскируя в дневное время движение войск и транспорта.

Орловская, Курская, Харьковская, Полтавская и Сумская области густо заселены, вследствие чего здесь в среднем на 8–9 квадратных километров приходится один населенный пункт[584]. Большинство населенных пунктов размещается вдоль рек, оврагов и в низменностях, хотя в северо-западной лесисто-болотистой части Орловского плацдарма они находятся на возвышенностях. Расположение населенных пунктов вдоль рек, на грядах и возвышенностях позволяло превращать их в сильные узлы сопротивления и приспосабливать к круговой обороне. В южной части Курского плацдарма и на Белгородско-Харьковском плацдарме этому способствовал также характер построек (каменные и глинобитные дома). Кроме того, особенно много каменных построек было в районе Орла. Каменные дома, сараи, погреба при незначительной затрате сил и средств легко превращались в укрепленные огневые точки и узлы сопротивления опорных пунктов. При оборонительных работах в максимальной мере использовались естественные преграды – реки и водоемы.

Территорию всех трех плацдармов пересекает большое количество балок, оврагов и речных преград, которые использовались в оборонительных целях в качестве рубежей вдоль водотоков и тактических водоразделов. Наиболее значительными водоразделами являлись русла и долины рек Десна, Ока, Свапа, Снова, Зуша, Болва, Неручь, Жиздра, Вытебеть, Рессета, Сейм, Северский Донец, Ворскла, Псел, Пена, Короча. Ширина большинства этих рек от 80 до 130 метров, глубина 0,7–3 метра, пологие восточные берега рек болотистые, а обрывистые западные берега – песчаные, дно рек твердое. Поэтому основное оперативное значение рек в качестве водных преград заключалось в том, что на Орловском и Белгородско-Харьковском плацдармах Ока, Зуша, Жиздра, Рессета, Ворскла, Псел, Северский Донец протекают в меридиональном – северном или южном направлении. Для таких рек характерны широкие луговые поймы на восточном берегу и высокий обрывистый западный берег, что позволяло строить вдоль них сильные оборонительные рубежи против наступления, как с востока, так и с запада. Опираясь на эти реки, обороняющийся имел возможность создать на территории Орловского и Белгородско-Харьковского плацдармов ряд основных оборонительных рубежей, препятствующих ведению наступательных операций в западном направлении. Гряды возвышенностей, тянущихся в общем направлении с севера на юг вдоль рек Ока, Зуша, Нугрь, Неручь, Оптуха, Северский Донец, Лопань, Уда, в сочетании с их крутыми западными берегами, способствовали созданию мощных оборонительных позиций для прикрытия крупных опорных пунктов Орел, Болхов, Мценск, Белгород, Харьков. Протекающие в тылу Белгородско-Харьковского плацдарма реки Псел и Ворскла с высокими, крутыми западными берегами были удобны для устройства сильных тыловых оборонительных рубежей.

С другой стороны, и вырваться с плацдармов, форсировав реки, представляло значительную трудность. Так, Северский Донец окаймлял Белгородско-Харьковский плацдарм в своем верхнем и среднем течении, где ширина реки не превышает 20–25 метров, а глубина – от 1 до 3 метров, но восточные берега Донца сильно заболочены. Благодаря этому Донец служил выгодным рубежом для создания переднего края обороны и прикрытия направлений на Новый Оскол и на Валуйки.

На Орловском плацдарме широкие долины рек, наличие лощин и выгодных высот в районе Орла позволяло обороняющейся стороне создать развитую систему обороны, возвести в долинах рек различные инженерные заграждения и подготовить систему заградительного огня. В то же время совершенно открытые берега рек затрудняли подготовку к переправе и переправу для наступающих войск. На северо-западе плацдарма Жиздра, Рессета, Вытебеть протекают по сплошным лесным массивам и болотистым районам, где местность вообще мало пригодна для ведения боевых действий, но эти реки дополнительно затрудняют как оборону, так и наступление, поскольку их берега сильно заболочены и на многих участках поросли кустарником.

Вместе с тем, препятствуя наступлению с востока на запад, меридиональное направление течения перечисленных рек создавало благоприятные условия для нанесения ударов в глубь Орловского и Белгородско-Харьковского плацдармов с севера. В этом случае наступающие войска не только не встречали на своем пути серьезных водных преград, но получали преимущество в том, что их фланги при продвижении вперед обеспечивались водными рубежами.

Напротив, хотя на Курском плацдарме местность открытая, но крупные реки Свапа, Сейм и Псел протекают в его западной части в восточном или западном направлении, прикрывая глубину основной части плацдарма от наступления с севера и юга. Причем в долинах Сейма и Псела насчитывается еще несколько сот больших и малых пойменных озер-стариц, затрудняющих преодоление водоразделов. К востоку от Курска реки Тим и Оскол, текущие в меридиональном направлении, могли служить удобным рубежом для создания главной полосы сопротивления войск Степного фронта и прикрытия направлений на Елец и на Воронеж. Река Сосна, текущая в северо-восточном направлении, являлась выгодным рубежом для создания отсечных позиций. По реке Дон на участке Епифань, Богучар проходил наиболее выгодный естественный тыловой рубеж, который на севере сливался с оборонительным рубежом уже непосредственно московского района. Кроме того, местность на Курском плацдарме благоприятствовала организации обороны в силу того, что рельеф на большей части его территории понижался в сторону от центра к границам плацдарма, так что обороняющаяся сторона господствовала над противником[585].

Как видно, каждый из плацдармов был по-своему выгоден, прежде всего, для ведения оборонительных действий. Реки, овраги, возвышенности, леса и болота представляли большие удобства для организации обороны. Холмы, курганы и высоты вдоль рек и оврагов, а также густо разбросанные населенные пункты могли использоваться для создания опорных пунктов и узлов сопротивления, а открытый характер местности в районе Орла, Курска и Харькова создавал большие трудности для скрытого сосредоточения и перемещения наступающих войск, тогда как артиллерия обороняющегося имела возможность вести наблюдаемый огонь на большие дистанции. Широко развитая сеть грунтовых и проселочных дорог создавала благоприятные условия для передвижения и быстрого сосредоточения войск и бесперебойной работы их тылов, но состояние дорог существенно зависело от погоды – в дождливую погоду болота, овраги и долины рек сильно затрудняли маневрирование и транспорт предметов снабжения. В целом характер местности препятствовал осуществлению широкого и глубокого маневра. В частности, на Орловском и Белгородско-Харьковском плацдармах основные трудности представляло наступление в восточном или западном направлении, а на Курском – в глубину плацдарма, особенно в северном или южном направлении.

Все три плацдарма неоднократно становились театрами военных действий, что в принципе позволяло германскому командованию заранее исследовать возможность проведения операции «Цитадель» в исторической ретроспективе, чтобы учесть предшествующий опыт. Борьба в этом районе носила особенно упорный и ожесточенный характер, причем ее результаты имели далеко идущие последствия.

Среди болот в районе устья реки Свапа (Черная Грязь) находится древнее укрепленное поселение эпохи Киевской Руси – Соловень-городище или Соловень-гора, где, по преданию, укрывался Соловей-разбойник. Легенда об этом разбойнике и посланном на его поимку богатыре Илье Муромце является далеким отголоском борьбы, которую в IX–X веках вели родовые вожди местных племен против централизации власти в руках киевских князей.

В XII веке неудачный поход новгород-северского князя Игоря в половецкие земли позволил кочевым племенам под предводительством ханов Кзы и Кончака вторгнуться на Курский плацдарм, осадить и уничтожить в 1185 году город Римов.

В XIII–XIV веках на берегах Сейма располагались постоянные стоянки татаро-монгольских военных отрядов, обеспечивавших сбор дани с завоеванных русских земель, называемые в летописях «Ахматовы слободы», которые подвергались постоянным нападениям местного населения. При этом с середины XIV до начала XVI века Курский край находился под властью Великого княжества Литовского. В связи с этим в 1399 году на восточном берегу реки Ворсклы, в районе брода недалеко от города Полтавы, состоялось крупнейшее сражение между русскими и татаро-монголами, далеко превзошедшее по масштабу и последствиям Куликовскую битву. Когда хан Золотой Орды Тохтамыш был свергнут с престола Тамерланом (Тимур), новый хан Орды Тимур-Кутлук преследовал его и вынудил бежать в Белоруссию, где Тохтамыш попросил помощи у Великого князя Литовского Витовта (Витаутаса). Витовт, добивавшийся объединения всех славянских земель под началом Литвы, 18 мая выступил из Киева навстречу силам Тимура-Кутлука. В составе его объединенного русско-литовско-польского войска были дружины 50 русских князей, земли которых впоследствии вошли в состав Московского царства, в том числе князей Киевского, Смоленского, Полоцкого, Брянского, Рыльского, Волынского, Острожского (для сравнения: в Куликовской битве участвовали отряды из 12 удельных княжеств), собственно литовские войска, большой польский отряд с полевой артиллерией и огнестрельными самострелами, небольшие отряды татаро-монгол, оставшихся верными Тохтамышу, а также рыцарей Тевтонского ордена (около 100 рыцарей с сержантами и оруженосцами) – всего около 38–40 тысяч человек. Перейдя через Ворсклу в окрестностях поселения, впоследствии ставшего городом Полтавой, союзное войско 12 августа встретилось с войском Золотой Орды под командованием хана Тимура-Кутлука и эмира Едигея, насчитывавшим, по разным оценкам, от 50–60 до 90 тысяч человек. Основной ударной силой с обеих сторон являлась конница. Используя свое численное превосходство, золотоордынцы искусными маневрами показали притворное отступление, растянули войско союзников в глубину, а затем ударами по флангам окружили противника. Войско Витовта распалось на части и начало разбегаться. Потери русских, литовцев, поляков и немцев составили от 15 до 20 тысяч (их неприятель потерял от 3 до 6 тысяч), причем золотоордынцы преследовали разрозненные группы беглецов вплоть до Киева и разорили южные области России до пределов Луцка и Великих Лук, включая Курскую землю. Властью Золотой Орды на завоеванных территориях была восстановлена система сбора дани с населения. В бою погибло 74 князя и военачальника, в том числе известнейшие участники Куликовской битвы – князья Ольгердовичи (Андрей Полоцкий и Дмитрий Брянский) и Дмитрий Боброк-Волынский, а также князь Смоленский Глеб Святославич, князь Киевский Иван Борисович, князья Волынские Михаил и Дмитрий Данииловичи (потомки Даниила, князя Галицкого), князь Острожский Дмитрий Данилович, князь Спитко Краковский.

В результате битвы на Ворскле Великое княжество Литовское уже не могло противостоять Золотой Орде и Московскому княжеству, поэтому вскоре вынуждено было заключить союз с Польским королевством на условиях вассальной зависимости. Вследствие этого, по причине религиозных противоречий между католицизмом и православием, Литва утратила возможность объединить славянские земли. Напротив, Московское княжество усилилось за счет победы Золотой Орды над европейцами и начало успешно объединять под своей властью русских феодалов, переходивших из-под управления литовского князя из-за религиозных разногласий, а в итоге через несколько десятилетий княжество превратилось в Московское царство.

После того как Курск с прилегающими территориями вошел в состав Московского царства (1508), Курский плацдарм стал щитом на пути наступления на Москву с юга и юго-запада. В соответствии с принципом «кордонной стратегии» здесь была выстроена так называемая засечная линия – оборонительный рубеж, образованный крепостями, опорными пунктами, заставами и отдельными укрепленными позициями, протянувшийся вдоль водоразделов с востока на запад с целью защитить внутренние районы России от набегов и походов войск Крымского ханства.

Расположение данного рубежа еще раз свидетельствует об условиях местности, выгодных для организации позиционной обороны, а его эффективность была исторически доказана положительной динамикой развития экономики внутренних районов Московского царства, несмотря на неоднократные попытки приостановить этот процесс со стороны Крымского ханства, действовавшего по указанию Османской империи. Значимость городов-крепостей Курска, Белгорода, Суджи, Рыльска, Обояни, Римова, Липина и других для борьбы с крымскими и ногайскими татарами была настолько велика, что к XVII веку Курский плацдарм превратился в крупный военный и экономический центр на окраине России, по территории которого проходило несколько транспортных путей (шляхов) стратегического значения. В частности, по этим землям пролегал Пахнуцкий шлях – участок дороги, соединявшей Москву с Крымским ханством и ближайшим побережьем Черного моря. От Москвы к Севску (с севера на юг) шел Свиной шлях, от которого у Кром ответвлялся Пахнуцкий шлях, проходивший через Ольховатку, Щигры, Тим, западнее Старого Оскола, где после пересечения с Муравским шляхом столбовая дорога называлась уже Изюмским шляхом. Муравский и Изюмский шляхи вновь встречались южнее Харькова, и объединенная дорога вела в Крымское ханство. Согласно преданиям Курской земли, Соловей-разбойник тридцать лет блокировал участок Пахнуцкого шляха от Кром до верховья Становского яра, который и освободил для проезда и провоза товаров Илья Муромец.

Соответственно именно на Курском плацдарме московские цари сосредотачивали свои войска для наступательных операций в Слободскую и Левобережную Украину и Крым. В ходе одной из них, в 1659 году, украинский гетман Иван Выговский, командовавший объединенным украинско-польско-татарским войском, в июне разбил на реке Сосновке (другое название реки – Куколка, приблизительно в 245 километрах к северо-западу от Белгорода) русскую армию царского воеводы Алексея Трубецкого, осаждавшую город Конотоп. В битве с обеих сторон принимали участие наемные солдаты и офицеры из Германии. Армия князя Трубецкого, понеся серьезные потери (по некоторым сведениям[586], потери русских и союзных им украинских казаков составили до 5–6 тысяч человек, в основном среди конницы), не могла больше принимать участие в военных операциях на территории Слободской и Левобережной Украины (Гетманщины) и отступила к Путивлю, оставив без прикрытия южные пограничные области России, вплоть до Воронежа и Умани. В августе 1659 года войска крымских татар, возглавляемые участником Конотопской битвы ханом Мехмедом IV Гиреем (благодаря военному искусству которого и была одержана победа), совершили походы на 18 русских волостей, большинство из которых находились в Курской земле за Белгородской засечной чертой. В результате татарами было сожжено и разграблено 4674 усадьбы, захвачено в плен более 25 тысяч человек. Это была одна из последних удачных попыток Польско-Литовского государства военным путем воспрепятствовать оккупации Левобережной Украины со стороны Московского царства.

По прошествии полувека, в 1708 году, на 160–180 километров юго-западнее Белгорода, в районе Гадяча, Веприка и Опошни, развернулись боевые действия между шведской и русской армиями, которыми командовали король Карл XII и царь Петр I, а в 1709 году исход борьбы между русскими и шведами в Украине решила битва под Полтавой (190 километров юго-западнее Белгорода).

В феврале 1918 года, когда член большевистского правительства Лев Троцкий (Бронштейн) сорвал подписание Брестского мирного договора, германские войска кайзера Вильгельма II, действуя при поддержке украинских гайдамаков гетмана Павла Скоропадского, предприняли наступление на Брянск и Курск и заняли Суджу. Однако, получив новые предложения председателя правительства Владимира Ульянова-Ленина, германское военное командование продолжило переговоры о перемирии, так что 5 мая 1918 года в Курске был подписан мирный договор, по которому установлена линия немецкой обороны (проходила по рубежу Суджа – Коренево и далее вдоль железной дороги на Рыльск) и нейтральная полоса шириной 10 километров.

В период с июня по ноябрь 1919 года территория между Орлом и Харьковом была театром военного противоборства между войсками Добровольческой армии Вооруженных сил Юга России под командованием генерала Владимира Зеноновича Май-Маевского и Южного фронта Рабоче-крестьянской Красной армии (командующие за этот период: Владимир Михайлович Гиттис – расстрелян в августе 1938 года, Владимир Николаевич Егорьев, Александр Ильич Егоров – расстрелян в феврале 1939 года).

По мнению маршала Красной армии Александра Егорова (полковник царской армии, до 8 октября 1919 года командующий 14-й армией Южного фронта)[587], к военно-географическим особенностям данного региона, прежде всего, следует отнести препятствия со стороны климата и почвы, поскольку рельеф местности – балки и овраги – создает затруднения местного значения только в сухую погоду, но при сильных дождях требуется подготовка переправ и разведка грунтовых дорог с инженерными средствами. Наряду с этим на проведение любых операций в указанном регионе значительное воздействие оказывали реки, поскольку хорошо развитая дорожная сеть перерезается ими как в меридиональном, так и в параллельном направлениях (наибольшую значимость в связи с этим имели реки Ока, Десна, Северский Донец, Сейм, Псел, Ворскла с их притоками). Соответственно, существенное различие местных условий в ходе боевых действий на широком фронте, охватывавшем различные по характеристикам территории, с многочисленными коммуникациями и водоразделами, требовало объединенного управления всеми операциями, которые должны были проводиться в тесной взаимной связи друг с другом. Ширина фронта также обусловила то, что здесь впервые использовался новый метод наступления – решительное сосредоточение сил на главных направлениях за счет ослабления второстепенных участков (три дивизии 14-й армии Южного фронта – 15,5 тысячи человек личного состава при 347 пулеметах и 91 орудии – удерживали фронт протяженностью около 640 километров).

При ведении наступления с севера на юг важнейшими оперативными направлениями на данном театре военных действий являлись в том числе следующие направления: 1) от Курска к переправам на Днепре и на Крымский полуостров, чтобы обеспечить за собой богатейший продовольственный район Правобережной Украины; 2) от Курска через Харьков в Донецкий бассейн и далее к побережью Азовского моря, с целью удержать Донбасс – кратчайшее и наивыгоднейшее направление. Однако командование Красной армии вначале не сумело правильно оценить указанные направления и предприняло две наступательные операции с решительными целями, но в других направлениях нанесения главного удара, вследствие чего обе операции потерпели неудачу (в тот период случайные, по существу, события оперативного масштаба, а также неверная оценка намерений противника – ошибочное предположение о координации действий Вооруженных сил Юга России генерала Антона Деникина и войск адмирала Александра Колчака – предопределяли громадные по размаху стратегические операции фронта). Только назначение Иосифа Виссарионовича Сталина членом Революционного военного совета Южного фронта исправило ситуацию, поскольку Сталин верно определил важнейшее операционное направление Орел – Курск – Белгород – Харьков, выбор которого привел в конечном итоге к разделению сил противника и его поражению (по данному вопросу Сталин направил докладную записку Ульянову-Ленину, утвердившему все изложенные в ней предложения и требования), а также выдвинул инициативу по поводу средства достижения победы – образовать Конную армию.

Тем не менее, когда в октябре 1919 года командование Южного фронта сосредоточило в районе Хотынец, Кромы сильную оперативную группу под управлением Антона Мартузевича (генерал царской армии, командир Латышской стрелковой дивизии Южного фронта. – П.Б.) и использовало ее для контрудара на участке Фатеж – станция Поныри – Малоархангельск в направлении на Курск (то есть именно там, где по плану операции «Цитадель» должна была наступать ударная группировка немецкой 9-й полевой армии. – П.Б.), то вначале данное решение успеха не принесло. Войска Добровольческой армии поставили под угрозу фланги противника, стремясь отрезать прорвавшиеся в глубину обороны стрелковые и кавалерийские соединения Красной армии, что вынудило их прекратить продвижение к Курску. Только вспомогательный удар силами 14-й армии Южного фронта из района Севска в направлении на Дмитриев и Фатеж, а также разворот ударной группы для продолжения наступления на участке станция Малоархангельск – станция Куракино позволили устранить угрозу окружения и добиться отступления противника от Орла к Курску. В связи с психологической неустойчивостью вновь призванных контингентов Добровольческой армии, это отступление быстро приобрело неорганизованный характер и привело армию генерала Май-Маевского к поражению.

При наступлении с юга на север наиболее перспективным являлось концентрическое наступление для овладения районом Курска, но дальнейшему развитию маневренных операций здесь препятствовала южная граница зоны северных лесов. Учитывая обширность и характеристики театра военных действий, командование Добровольческой армии отказалось от достижения своих целей одним «прыжком» и поставило перед войсками ряд промежуточных задач, поэтапное решение которых позволило в конечном итоге овладеть Курском (концентрическом ударом с юго-западного и юго-восточного направлений), оттеснить противника к границе лесов, а затем продвинуться в район Орла и захватить этот важнейший пункт, являвшийся центром транспортных коммуникаций. Только полное отсутствие стратегических и даже оперативных резервов не позволило Добровольческой армии развить свой стратегический прорыв в направлении Тулы и Москвы («дотянуться» до Москвы).

Учитывая изложенное, можно констатировать, что немцы воевали на Курском и Белгородско-Харьковском плацдармах начиная с XIV века, причем четырежды они действовали против русских при поддержке или поддерживая украинцев, а один раз воевали здесь вместе с русскими. При этом в данном регионе обычно терпела поражение та сторона, которая пыталась в рамках одной операции стремительно преодолеть всю глубину территории региона, сосредоточив силы для одного решительного удара. Военно-географические условия региона, характер местности и обширные возможности для ведения обороны в районе Орла, а также встречных маневренных действий в районе от Курска до Белгорода требовали поэтапной постановки оперативных задач и их последовательного разрешения за счет ввода резервов, с постепенным развитием оперативного успеха до стратегического уровня. Особенно наглядно эта закономерность выявилась в боях под Орлом и Курском во второй половине 1919 года.

Поэтому высшее советское командование, в составе которого еще были руководители и участники боев под Орлом, Курском и Белгородом в 1919 году, – И.В. Сталин, К.Е. Ворошилов, С.М. Буденный, а также командующие армиями и корпусами и командиры дивизий: А.И. Акимов, Ф.Г. Аникушкин, А.Б. Баринов, А.А. Борейко, А.Е. Голованов, А.С. Жадов, И.И. Иванов, М.Е. Катуков, И.Ф. Кириченко, М.И. Козлов, В.Я. Колпакчи, П.М. Корольков, С.А. Красовский, С.М. Кривошеин, В.В. Крюков, В.С. Кузнецов, Г.И. Кулик, М.А. Лаврентьев, А.И. Максимов, П.Ф. Малышев, И.М. Манагаров, Н.Ф. Науменко, А.Ф. Попов, И.И. Попов, П.В. Перерва, Н.П. Пухов, Г.С. Родин, П.Л. Романенко, П.С. Рыбалко, Н.Ф. Саличко, Д.И. Самарский, В.В. Степичев, С.Г. Трофименко, И.М. Чистяков и другие, в полной мере учитывало оборонительный потенциал Курского плацдарма. Хотя не все из указанных лиц прямо влияли на принятие стратегических и оперативных решений советской Ставки Верховного главнокомандования, но обмен мнениями в военной среде, естественно, существовал, что косвенно определяло формирование позиции и Генерального штаба Красной армии, и фронтового командования. Соответственно к середине мая 1943 года на Курском стратегическом плацдарме было оборудовано восемь оборонительных рубежей общей глубиной до 300 километров, которые на важнейших направлениях все были заняты войсками[588]. По Дону, от Лебедяни через Задонск, Хлевное, Семилуки, Лиски и Павловск к Верхнему Мамону шла линия укреплений так называемого «государственного рубежа обороны». Перед ней располагались стратегические резервы советских войск. На рубеже реки Кшень от Ливен и далее к верховьям Сейма войсками Степного военного округа был подготовлен первый стратегический рубеж обороны. За этими двумя следовали три фронтовых оборонительных рубежа на глубину 180–200 километров: по линии Верховье, Ливны, Евланова, Долгая, Тим, Скородное, Чернянка, Буденное проходил третий фронтовой рубеж обороны; второй фронтовой рубеж шел западнее, от Евлановой поворачивая к 1-й Воробьевке, затем, огибая с запада полукругом Курск, через Солнцево к Мантурову, оттуда к Гнилому, Волоконовке и Валуйкам; первый фронтовой рубеж пересекал Ольховатку, Фатеж, Любимовку, Марьино, Корочу, Шебекино и Купянск. Кроме этого, в армиях первого эшелона Центрального и Воронежского фронтов возвели три полосы обороны в среднем на глубину от 30 до 50 километров (первая – главная, вторая, третья – тыловая армейская), которые примерно повторяли очертания линии фронта.

В исследовании Генерального штаба Красной армии указывается[589], что в ходе подготовки всей системы обороны в максимальной степени использовались естественные преграды – реки Северский Донец, Псел, Сейм, Свапа, Тим, Кшень и Дон, а также лесные массивы в районах Льгова, восточнее Сум, Белгорода, Шебекина и Нечаева. При этом войсками заблаговременно были заняты четыре оборонительных рубежа – главная полоса обороны и большая часть второй, а на предполагаемых направлениях главных ударов противника войсками занималась тыловая армейская полоса и первый фронтовой рубеж. Командующий Воронежским фронтом генерал Ватутин уже 31 марта 1943 года приказал занять войсками не только главную, но также вторую и тыловую армейскую оборонительные полосы. Кроме того, с 16 мая войсками Степного военного округа был занят оборонительный рубеж по реке Кшень (Ливны, станция Кшень, Заломное).

Учитывая изменившиеся условия вооруженной борьбы, система обороны готовилась как противотанковая: совокупность опорных пунктов и районов, насыщенных активными и пассивными, подвижными и стационарными средствами борьбы с танками.

5.2. Общая характеристика системы обороны Курского выступа

В основу строительства оборонительных рубежей на Курском выступе была положена «Инструкция по рекогносцировке и строительству полевых оборонительных рубежей» от 27 апреля 1943 года, разработанная начальником инженерных войск Красной армии генералом Михаилом Воробьевым (впоследствии маршал инженерных войск СССР, участник боевых действий на Южном фронте в 1919 году) и утвержденная начальником Генерального штаба Красной армии маршалом Василевским. В этой инструкции особое внимание обращалось на организацию полевой противотанковой обороны; строительство батальонных районов обороны и ротных узлов сопротивления как основы каждого оборонительного рубежа; широкое развитие траншейной системы и ходов сообщения как средств, обеспечивавших маневр огнем и живой силой; максимальное использование местности в интересах организации сильного, легкоуправляемого флангового и косоприцельного огня перед передним краем и в глубине обороны[590]. Кроме этого, при подготовке траншей, ходов сообщения, укрытий и всей системы огневых позиций советские войска руководствовались требованиями «Инструкции инженерным войскам» 1939 года и Боевого устава пехоты 1942 года.

Глубина обороны, рассчитанная вначале на пять оборонительных рубежей, определялась в 120–130 километров, но в ходе дальнейшей подготовки она была увеличена на отдельных направлениях до 150–190 километров за счет создания еще одного (третьего фронтового) оборонительного рубежа. В течение трех месяцев подготовки (апрель – июнь) войска Центрального и Воронежского фронтов оборудовали шесть основных оборонительных рубежей, а также несколько промежуточных и отсечных. Таким образом, важнейшие направления прикрывались шестью-семью оборонительными рубежами, протяженность которых к началу операции составляла (в километрах): главная полоса обороны – 550, вторая полоса – 640, тыловая армейская полоса – 540, первый фронтовой рубеж – 300, второй фронтовой рубеж – 310, третий фронтовой рубеж – 310, всего 2590 километров полевых укреплений[591]. Строительство главной полосы обороны велось войсковыми частями; для работ на второй и тыловой армейской полосах, помимо войск, привлекалось и местное население; фронтовые рубежи строились управлениями оборонительного строительства.

Вся полоса, подготовленная к обороне, на участке Центрального фронта имела ширину 190 километров, а на участке Воронежского фронта – 130 километров; войска Центрального фронта отрыли здесь до 5 тысяч километров траншей и ходов сообщения, установили около 400 тысяч мин и фугасов; на Воронежском фронте было отрыто 4240 километров траншей и ходов сообщения, установлено свыше 600 тысяч мин и фугасов[592]. В соответствии с директивой Ставки от 21 апреля 1943 года, важнейшие населенные пункты в укрепленной полосе приспосабливались для обороны, мосты были подготовлены к взрыву, в порядке создания оперативных заграждений предусматривалось также разрушение некоторых населенных пунктов.

Главная полоса обороны Центрального и Воронежского фронтов представляла собой громадную дугу протяженностью 550 и шириной 5–6 километров, которая в своем основании опиралась на рокадную железнодорожную магистраль Орел– Белгород, выпуклая же часть дуги проходила вдоль условной линии Севск, Рыльск, Сумы. К началу июля на главной полосе обороны было отрыто, оборудовано и установлено: стрелковых и пулеметных окопов – 30 673, окопов противотанковых ружей – 10 049, траншей и ходов сообщения – 2593 километра, командных и наблюдательных пунктов – 4983, противотанковых препятствий – 604, противотанковых мин – 434 667, проволочных препятствий – около 700 километров; на важнейших направлениях построено 3–4 линии траншей и в среднем до 25 дерево-земляных огневых точек на стрелковый батальон; на 1 километр фронта главной полосы обороны в среднем приходилось 1400–1500 противотанковых и 1000–1700 противопехотных мин (максимально до 2500 противотанковых и противопехотных мин), 1,2 километра проволочных заграждений, 25,7 стрелкового окопа, 18,2 окопа противотанковых ружей, около 30 пулеметных окопов, 4,7 километра траншей и ходов сообщения, 1,1 километра противотанковых препятствий (без минных полей), 9 командных и наблюдательных пунктов; на важнейших участках перед передним краем удалось достигнуть плотности огня 8–10 пуль в минуту на 1 погонный метр фронта[593].

Вторая полоса обороны протяженностью 640 километров и тыловая армейская полоса протяженностью 540 километров представляли вполне подготовленные к обороне рубежи, состоявшие из стрелковых, пулеметных, минометных и артиллерийских окопов, траншей, ходов сообщения, артиллерийских противотанковых опорных пунктов и ряда отсечных позиций. Удаление второй полосы от главной в среднем достигало 10–15 километров, хотя на отдельных участках фронта, в зависимости от местности, это расстояние увеличивалось до 20–25 километров. К началу июля во второй и тыловой армейских полосах обороны было построено и оборудовано: стрелковых окопов – 21 136, окопов противотанковых ружей – 16 048, окопов станковых пулеметов – 14 092, артиллерийских окопов – 7575, минометных окопов – 20 221, командных и наблюдательных пунктов – 4350, траншей и ходов сообщения – 3399 километров[594].

Войска занимали вторую полосу обороны, как правило, на всем ее притяжении, причем на главных направлениях сплошным фронтом, а на второстепенных – только на наиболее опасных участках. Тыловая армейская полоса обороны проходила на удалении 20–40 километров от переднего края главной полосы, хотя на отдельных участках в интересах использования преимуществ местности она была отнесена на глубину до 35–45 километров (в частности, на значительном расстоянии от переднего края находились такие естественные рубежи, как реки Псел и Свапа); от переднего края второй полосы тыловая полоса отстояла в среднем на 10–25 километров. В тыловой армейской полосе обороны войска располагались только на оперативно важных направлениях: три стрелковые дивизии на участке 13-й армии, а также пять стрелковых дивизий 69-й армии на левом фланге Воронежского фронта, в тыловой полосе 6-й и 7-й гвардейских армий. Однако здесь же сосредоточивалась основная часть фронтовых резервов: 16-й и 19-й танковые корпуса Центрального фронта и 1-я танковая армия Воронежского фронта.

На территории Курского выступа было также оборудовано три фронтовых рубежа, которые образовывали полосу глубиной от 40 до 75 километров и протяженностью около 300 километров. Первый фронтовой рубеж, примыкавший своим правым флангом к центру тылового рубежа обороны 13-й армии в районе населенного пункта Новая Слободка, отстоял от главной полосы обороны на 50–100 километров и на 20–30 километров от тыловой армейской полосы; на центральном участке Центрального фронта это расстояние увеличивалось и достигало 60–65 километров. Этот рубеж был не только подготовлен в инженерном отношении, но и занят войсками на флангах: на правом фланге находились две стрелковые дивизии 13-й армии Центрального фронта, а на левом – 35-й стрелковый корпус Воронежского фронта. Кроме того, на данном рубеже располагались вторые эшелоны фронтовых резервов. Второй фронтовой оборонительный рубеж протяженностью 310 километров состоял из трех участков, два из которых соединяли первый и третий фронтовые рубежи, образуя отсечные позиции севернее и южнее Курска, а третий участок, являвшийся самой южной частью второго оборонительного рубежа, проходил по рекам Сейм и Оскол. Третий фронтовой рубеж был оборудован по восточным берегам рек Тим, Сейм и Оскол. Фронтовая полоса обороны также включала обводы вокруг городов Курск, Старый Оскол и Новый Оскол.

К началу немецкого наступления основная часть оборонительных работ во фронтовой полосе была закончена или подходила к своему завершению. Так, например, на участке Воронежского фронта были полностью отрыты пулеметные и минометные окопы, окопы для противотанковых ружей, траншеи и ходы сообщения, оборудованы командные и наблюдательные пункты, хотя оставались невыполненными работы по постройке дзотов, противотанковых рвов, артиллерийских окопов; на трех фронтовых рубежах Воронежского фронта было построено стрелковых окопов – 7418, окопов противотанковых ружей – 5148, пулеметных окопов – 13 545, артиллерийских и минометных окопов – 6394, траншей и ходов сообщения – 1541 километр[595].

Таким образом, к началу июля 1943 года войска Центрального и Воронежского фронтов опирались на шесть оборонительных рубежей и ряд отсечных позиций глубиной от 100 до 190 километров, что позволяло им уверенно вести позиционную оборону и осуществлять маневр силами и средствами для перехода в контратаки и нанесения контрударов. В инженерном отношении количество оборонительных сооружений на трех полностью подготовленных армейских рубежах обоих фронтов достигало: стрелковых окопов – 39 600, окопов для противотанковых ружей – 20 095, минометных окопов – 32 753, артиллерийских окопов – 14 244, пулеметных окопов – 37 024, траншей и ходов сообщения – 4992; противотанковых мин – 503 063, противопехотных мин – 439 348[596].

Боевые порядки частей и соединений Центрального и Воронежского фронтов отличались глубоким эшелонированием. Все армии имели двухэшелонное построение, а на важнейших направлениях были образованы и третьи эшелоны, вследствие чего в эшелоне оказалась сосредоточена основная часть танков, до половины всей пехоты и 20–25 % артиллерии, находившихся в распоряжении армий.

Эшелонирование боевого порядка соотносилось с эшелонированием оборонительных позиций, то есть каждый из трех армейских рубежей обороны был занят соответствующим эшелоном войск Центрального и Воронежского фронтов. Главную полосу обороняли первые эшелоны армий, которые состояли из стрелковых соединений, артиллерии усиления и танковых частей на отдельных участках (в полосе 6-й и 7-й гвардейских армий Воронежского фронта). Всего в составе первых армейских эшелонов двух указанных фронтов насчитывалось тридцать семь стрелковых дивизий, три стрелковые бригады, три танковых полка и одна танковая бригада[597].

Вторые армейские эшелоны, занимавшие вторую полосу, отличались тем, что в них было значительно меньше артиллерийских и минометных средств, поэтому они уступали первым по огневой мощи, но превосходили в ударной силе за счет танковых войск. Всего во втором эшелоне на участках обоих фронтов было двадцать пять стрелковых дивизий, одна стрелковая бригада, шесть танковых бригад, семнадцать танковых полков и семь истребительно-противотанковых артиллерийских бригад[598].

Третьи и четвертые эшелоны, располагавшиеся на тыловом армейском и первом фронтовом рубежах обороны, состояли из пяти стрелковых дивизий 13-й армии со средствами усиления (два танковых полка и отдельная танковая бригада), пяти стрелковых дивизий 69-й армии, одной стрелковой дивизии 40-й армии, трех стрелковых дивизий 35-го гвардейского стрелкового корпуса, частей и соединений армейского и фронтового резерва, а также бронетанковых войск – 1-я и 2-я танковые армии, 16, 19, 2 и 5-й гвардейские танковые корпуса. Как видно, именно здесь находились главные ударные силы русских.

По замыслу советского командования, штурм этих укреплений, заполненных войсками и боевой техникой, должен был стать для немецкой армии новым «Верденом» – той крепости, в боях за которую в 1916 году было убито и ранено более 434 тысяч германских солдат[599].

5.3. Организация, силы и средства обороны

Северный фас Курского выступа протяженностью 306 километров обороняли войска Центрального фронта, насчитывавшие 711,6 тысячи солдат и офицеров списочного состава, около 12 207 орудий и минометов (включая зенитную артиллерию, реактивные установки и 50-мм минометы), 1785 танков и САУ (в том числе тяжелых танков – 100, средних – 1007, легких – 587, САУ – 91), 1035 боевых самолетов в составе 60, 65, 70, 13, 48-й общевойсковых, 2-й танковой и 16-й воздушной армий, 9-го и 19-го отдельных танковых корпусов[600]. Общее превосходство Центрального фронта над противостоящими войсками противника (460 тысяч человек, 6 тысяч орудий и минометов, 1,1 тысячи танков и САУ, 700 самолетов – см. выше) составляло: по пехоте – 1,5:1; по артиллерии – 2:1; по танкам и САУ – 1,8:1; по самолетам – 1,5:1.

По воспоминаниям командующего Центральным фронтом[601], против орловской группировки противника были сосредоточены соединения 48, 13 и 70-й армий, занимавшие позиции на участке протяженностью 132 километра от Городища до Брянцева. Западнее, на 174-километровом фронте от Брянцева до Корнеева, оборонялись войска 65-й и 60-й армий. В первом эшелоне развертывались пять общевойсковых армий (48, 13, 70, 65, 60-я), во втором – 2-я танковая армия (за стыком 13-й и 70-й армий, в районе Фатежа), а 9-й и 19-й отдельные танковые корпуса находились во фронтовом резерве. Второй эшелон и резерв планировалось использовать для нанесения контрударов.

К началу июля 1943 года состав и группировка войск фронта были следующими[602].

В первом эшелоне фронта: стрелковых дивизий – 41, стрелковых бригад – 4, танковых бригад – 2, отдельных танковых полков – 15, полевых артиллерийских полков РГК – 27, полков самоходной артиллерии – 6, тяжелых артиллерийских бригад – 2, истребительно-противотанковых артиллерийских бригад – 3, отдельных противотанковых артиллерийских полков – 6, гвардейских минометных бригад – 3, отдельных гвардейских минометных полков – 9, отдельный гвардейский минометный дивизион – 1, армейских минометных полков – 16, батальонов противотанковых ружей – 5.

Во втором эшелоне и резерве фронта: танковых бригад – 13, мотострелковых бригад – 2, артиллерийских бригад большой мощности – 2, пушечная артиллерийская бригада – 1, истребительно-противотанковых артиллерийских бригад – 3, отдельных истребительно-противотанковых артиллерийских полков – 4, минометная бригада – 1, армейских минометных полков – 6.

Принимая решение на оборону, командование Центрального фронта (командующий генерал Константин Рокоссовский, начальник штаба генерал Михаил Малинин) полагало, что вероятными направлениями ударов противника могут быть: а) Змиевка, Дросково, Ливны; б) Глазуновка, Штыри, Золотухино, Курск; в) Кромы, Фатеж, Курск. Второе из направлений считалось наиболее вероятным для главного удара неприятеля. Исходя из этих предположений, командующий фронтом сконцентрировал основные силы и средства на правом крыле, определив наиболее ответственный 95-километровый участок на орловско-курском направлении (31 % от общей протяженности полосы обороны), где было сосредоточено 58 % стрелковых соединений, 70 % артиллерии, 87 % танков и САУ[603]. Следовательно, здесь было развернуто приблизительно 200 тысяч солдат и офицеров стрелкового состава (исходя из того, что средняя списочная численность стрелковых дивизий на фронте составляла около 7400 человек[604]), 8500 орудий и минометов, 1550 танков и САУ. Средняя расчетная плотность войск на этом участке достигала 2,1 тысячи солдат и офицеров, 89 орудий и минометов, 16 танков и САУ на километр фронта. Реальная оперативная плотность по личному составу превышала указанную, учитывая все рода войск.

2-я танковая армия (3-й и 16-й танковые корпуса), гвардейская танковая бригада, два истребительно-противотанковых артиллерийских полка, два минометных полка и артиллерийский полк противовоздушной обороны были сосредоточены в районе Верейтинове, Банино, Конево.

Резервы фронта сосредоточивались частью за правым флангом 13-й армии (одна из трех истребительных бригад 2-й истребительной дивизии и пушечная артиллерийская бригада в районе Верхняя Сосна, Покровка), а также в районе Курска (истребительная бригада, две артиллерийские бригады большой мощности) и севернее его (истребительная бригада в Верейтиново). 19-й танковый корпус располагался на тыловой армейской полосе обороны в районе Любаж, Старый Бузец, а 9-й танковый корпус – в районе Цветово, с задачей во взаимодействии со стрелковыми соединениями нанести короткие контрудары на случай вклинения противника и создать благоприятные условия для развертывания резервов фронта. Таким образом, основные ударные и противотанковые средства, составлявшие второй эшелон и резерв фронта (танковые соединения и части, а также истребительные бригады), были сгруппированы в двух районах: одна часть (основная) находилась в районе Верхняя Сосна, Березовец, Покровка; другая часть – в районе Банино, Никольское, Любаж. Благодаря этому при наступлении противника на направлении Поныри, Золотухино, Курск создавалась возможность нанести удары по обоим флангам наступающей неприятельской группировки без предварительных сложных маневров.

Командный пункт Центрального фронта был развернут в районе города Свобода, на удалении 50 километров от переднего края, а штаб фронта находился в селе Скородное.

План, разработанный командованием и штабом Центрального фронта в случае наступления противника, предусматривал действия войск фронта по трем вариантам[605].

Первый вариант предусматривал ситуацию, когда противник наносит главный удар на фронте 48-й армии в направлении Змиевка, Дросково, Ливны. В этом случае задачи для войск фронта определялись следующим образом:

– 48-я армия всеми силами прочно удерживает тыловую армейскую полосу;

– 13-я армия силами 18-го гвардейского стрелкового корпуса (три гвардейские воздушно-десантные дивизии) с 3-м танковым корпусом 2-й танковой армии с утра второго-третьего дня операции из района Верхняя Сосна, Ивань, Андреевка наносит контрудар в направлении Алексеевки и, разгромив во взаимодействии с 48-й армией и 16-й воздушной армией наступающую группировку врага, восстанавливает положение на фронте 48-й армии;

– истребительная бригада фронтового резерва выдвигается в тыловую оборонительную полосу 48-й армии из района Верхняя Сосна, Покровка и там, в районе Федоровки, усиливает противотанковую оборону;

– 16-я воздушная армия действиями бомбардировочной и штурмовой авиации наносит массированный удар по основной наступающей немецкой группировке, тогда как истребительная авиация с 5.00 до 20.00 второго дня операции прикрывает 18-й гвардейский стрелковый и 3-й танковый корпуса в исходном районе, а также во время нанесения ими контрудара.

Второй вариант учитывал возможность того, что противник наносит главный удар на фронте 13-й армии в направлении Поныри, Золотухино, Курск. По этому варианту 13-я армия в случае прорыва противником главной полосы обороны прочно удерживает вторую оборонительную полосу, а с утра второго-третьего дня операции, заняв 18-м и 17-м (три гвардейские стрелковые дивизии) гвардейскими стрелковыми корпусами рубеж Малоархангельск, Остров, Поныри, всеми силами переходит в решительное контрнаступление в общем направлении Кривые Верхи, Борановский, Лозовец.

Одновременно с 13-й армией также переходят в наступление 48-я армия своими левофланговыми дивизиями в общем направлении на Змиевку и 70-я армия своими правофланговыми дивизиями в общем направлении на Кромы.

2-я танковая армия в ночь на второй день операции сосредоточивается: 3-м танковым корпусом в район Березовец, Городище; 16-м танковым корпусом – на Ольховатку; 11-й гвардейской танковой бригадой – на Возы. С утра второго-третьего дня операции армия переходит в решительное наступление в общем направлении Кривые Верхи, Борановский, Лозовец и во взаимодействии с 13-й и 16-й воздушной армиями обрушивается на наступающую группировку врага в районе Поныри, Архангельское.

16-я воздушная армия перед началом этого контрнаступления ударом ночных бомбардировщиков по штабам и узлам связи нарушает систему управления противника; действиями бомбардировочной и штурмовой авиации поддерживает контрудар 16-го и 3-го танковых корпусов; ударами бомбардировщиков и штурмовиков не допускает подхода резервов противника; истребительной авиацией с 5.00 до 20.00 второго (или третьего) дня операции прикрывает главную группировку 13-й и 2-й танковой армий.

Третий вариант был рассчитан на то, что противник наносит главный удар в полосе 70-й армии в направлении Фатеж, Курск. По этому варианту 70-я армия в случае прорыва противником главной полосы обороны прочно удерживает вторую оборонительную полосу и с утра второго-третьего дня операции переходит в наступление в общем направлении на Тросну.

С утра второго-третьего дня операции 13-я и 2-я танковая армии наносят контрудар силами 17-го гвардейского стрелкового и 16-го танкового корпусов с рубежа Городище, Хмелевое в общем направлении Никольское, Малахово и во взаимодействии с 70-й армией уничтожают наступающую группировку немцев, восстанавливая положение на фронте 70-й армии.

16-я воздушная армия с переходом в атаку 17-го гвардейского стрелкового и 16-го танкового корпусов бомбардировочной и штурмовой авиацией наносит удар по основной наступающей группировке неприятельских танков; истребительная авиация с 5.00 до 20.00 второго (или третьего) дня операции прикрывает 17-й гвардейский стрелковый и 16-й танковый корпуса в исходном положении и во время контрнаступления.

Этот план был утвержден Ставкой Верховного главнокомандования и Генеральным штабом Красной армии.

На южном фасе Курского выступа протяженностью 244 километров оборону занимали войска Воронежского фронта. На его правом крыле разграничительная линия между 38-й армией Воронежского фронта и 60-й армией Центрального фронта проходила через Старый Оскол, Дежовку, Верхний Реутец, станции Локинская и Коренево, Бруски (все пункты, кроме Старого Оскола, исключительно для Воронежского фронта), а на левом крыле граница между 7-й гвардейской армией и 57-й армией Юго-Западного фронта проходила через Волоконовку, Волчанск, Харьков (все пункты включительно для Воронежского фронта). К началу июля Воронежский фронт насчитывал 625,6 тысячи солдат и офицеров списочного состава, 9479 орудий и минометов (по другим данным – 10 718 орудий и минометов[606]), 1811 танков и САУ (в том числе тяжелых танков – 105, средних – 1158, легких – 443, САУ – 105), 881 боевой самолет (по другим данным – 1073 самолета[607]) в составе 6-й и 7-й гвардейских, 38, 40, 69-й общевойсковых, 1-й танковой и 2-й воздушной армий, 35-го стрелкового, 2-го и 5-го гвардейских танковых корпусов[608]. Превосходство Воронежского фронта над противостоящими войсками противника (440 тысяч человек, 4 тысячи орудий и минометов, 1,7 тысячи танков и САУ, 1,1 тысячи боевых самолетов – см. выше) было достигнуто по личному составу – 1,4:1, а также по артиллерии – 2,4:1. По числу бронетанковой техники стороны были приблизительно равны, а в самолетах превосходство имели немцы – 1,3:1. Поэтому к действиям на южном фасе Курского выступа привлекалась авиация 17-й воздушной армии Юго-Западного фронта (летчики 17-й воздушной армии в период с 5 по 16 июля произвели 4230 самолето-вылетов[609]) – 735 боевых самолетов, с учетом которых превосходство советской стороны в воздухе достигало 1,5:1.

Принимая решение на оборону, командование фронта (командующий генерал Николай Ватутин, начальник штаба генерал Семен Иванов) посчитало наиболее вероятными направлениями главных ударов противника: а) Белгород, Обоянь; б) Белгород, Короча; в) Волчанск, Новый Оскол, исходя из чего наиболее ответственным участком было определено левое крыло фронта, а первый эшелон состоял из четырех армейских объединений: 38, 40, 6 и 7-я гвардейские общевойсковые армии. В резерве фронта находились 69-я и 1-я танковая армии, 35-й гвардейский стрелковый, 2-й и 5-й гвардейские танковые корпуса.

К началу июля 1943 года состав и группировка войск фронта были следующими[610].

В первом фронтовом эшелоне насчитывалось: стрелковых дивизий – 27, танковых бригад – 6, отдельных танковых полков – 3, полевых артиллерийских полков РГК – 15, полков самоходной артиллерии – 3, истребительно-противотанковых артиллерийских бригад – 5, отдельных противотанковых артиллерийских полков – 22, гвардейских минометных полков – 8, армейских минометных полков – 9, батальонов противотанковых ружей – 16, отдельных дивизионов бронепоездов – 3.

Фронтовой резерв имел: стрелковых дивизий – 8, танковых бригад – 14, мотострелковых бригад – 3, механизированных бригад – 3, отдельных танковых полков – 2, гаубичных артиллерийских полков – 3 (в том числе 2 гаубичных полка большой мощности), истребительно-противотанковых артиллерийских бригад – 1, отдельных истребительно-противотанковых артиллерийских полков – 9, гвардейских минометных полков – 3, гвардейский минометный дивизион – 1, армейских минометных полков – 7, батальонов противотанковых ружей – 11.

Резервы фронта размещались:

– 69-я армия занимала армейскую тыловую полосу на участке Ольховатка, Ефремовка, командный пункт армии находился в городе Короча;

– 35-й гвардейский стрелковый корпус занимал первый фронтовой рубеж на участке Кривошеевка, Столбище;

– 1-я танковая армия сосредоточивалась в районе Белая, Курасовка, Выколов, за центром Воронежского фронта, при этом ее 3-й механизированный и 31-й танковый корпуса находились на тыловой армейской полосе обороны, а 6-й танковый корпус за этой полосой, штаб армии был развернут в лесу в 2 километрах северо-восточнее Потопахино;

– 5-й гвардейский танковый корпус находился в районе Марино, а 2-й гвардейский танковый корпус – Короча, оба на первом фронтовом рубеже обороны;

– истребительно-противотанковая артиллерийская бригада, также входившая в состав фронтового резерва, располагалась в районе Короча.

Кроме того, во фронтовом резерве на наиболее угрожаемых направлениях имелось три гаубичных артиллерийских полка (два из которых большой мощности), пять отдельных истребительно-противотанковых артиллерийских полков, два гвардейских минометных и четыре минометных полка, восемь отдельных батальонов противотанковых ружей.

Командный пункт Воронежского фронта сначала был развернут в Бобрышево, а впоследствии переведен в село Ржава.

Как видно, командованию Воронежского фронта не удалось настолько точно определить полосу вероятного наступления противника, как на Центральном фронте. Ватутин считал, что важнейшими являются три направления, но прикрытие этих направлений на Обоянь, Корочу и Новый Оскол требовало усилить 164-километровый участок левого крыла фронта (68 % от общей протяженности полосы обороны), то есть полосу почти в два раза большей протяженности, чем на Центральном фронте. Здесь было сосредоточено 83 % стрелковых подразделений, 86 % артиллерии, 90 % танков и САУ[611], следовательно, приблизительно 244 тысячи солдат и офицеров стрелкового состава (исходя из того, что средняя списочная численность стрелковых дивизий на фронте составляла около 8400 человек[612]), 8150 орудий и минометов, 1535 танков и САУ. Средняя расчетная плотность войск на этом участке достигала 1,5 тысячи солдат и офицеров, 50 орудий и минометов, 9 танков и САУ на километр фронта. Реальная оперативная плотность по личному составу превышала указанную, учитывая все рода войск.

Таким образом, по плотности сил и средств обороны Воронежский фронт уступал Центральному в 1,4 раза по личному составу и в 1,8 раза по артиллерии и танкам. Участок наиболее вероятных ударов противника включал оборонительные полосы двух армий – 6-й и 7-й гвардейских, то есть достигал 114 километров (46 % длины фронта). Здесь плотность войск была несколько выше, поэтому в исследовании Генерального штаба Красной армии отмечается[613], что при оценке общей группировки войск Воронежского фронта требовалось учитывать следующие обстоятельства:

1) двадцать две из тридцати пяти стрелковых дивизий (63 %), входивших в состав фронта, занимали оборону на наиболее вероятных направлениях ударов противника, поэтому если в среднем по фронту на одну стрелковую дивизию приходилось до 10 километров, то на направлениях главного удара только 5,2 километра;

2) сорок четыре из семидесяти (63 %) артиллерийских полков усиления и восемь гвардейских минометных полков из одиннадцати (73 %), входивших в состав фронта, были использованы в полосе 6-й и 7-й гвардейских армий;

3) для усиления 6-й и 7-й гвардейских армий была использована половина танковых частей из шести танковых бригад и десяти танковых полков, входивших в состав фронта.

Тем не менее на наиболее угрожаемом участке фронта так и не удалось создать действительно высокой тактической плотности войск. В частности, степень насыщенности обороны полевой и противотанковой артиллерией составляла 10,3 орудий полевой артиллерии и 7,2 противотанкового орудия всех калибров, а также 27 минометов на километр линии фронта; в полосе 6-й и 7-й гвардейских армий плотность была выше, но незначительно – 14,2 полевого и 8,8 противотанкового орудия, 31 миномет на километр[614]. В связи с этим командованию фронта пришлось повышать устойчивость обороны за счет максимального увеличения ее глубины, доведенной до 60 километров, где первые четыре оборонительных рубежа заняли войска первого фронтового эшелона и фронтовых резервов (69-я армия и 35-й гвардейский стрелковый корпус). В глубине фронта на этих же направлениях были сосредоточены основные подвижные ударные средства фронта: 1-я танковая армия, 5-й и 2-й гвардейские танковые корпуса и другие части, в общей сложности 14 танковых, 3 механизированные и 3 мотострелковые бригады; 11 истребительно-противотанковых артиллерийских полков и 8 батальонов противотанковых ружей; 3 гвардейских минометных и 6 армейских минометных полков[615]. Наиболее укреплено было направление Томаровка – Обоянь на участке 6-й гвардейской армии, однако как здесь, так и на правом фланге 7-й гвардейской армии оказалось недостаточно отсечных позиций[616]. Отсутствие отсечных позиций на правом фланге 7-й гвардейской армии позволило прорвавшейся из района Белгорода группировке противника нанести в дальнейшем удар на север во фланг войскам 6-й гвардейской армии. В полосе обороны 69-й армии восточнее и северо-восточнее Белгорода позиции оказались вообще недостаточно оборудованы в инженерном отношении.

В общем, если на Центральном фронте глубина обороны на предполагаемом направлении главного удара противника создавалась за счет 13-й армии, то на Воронежском фронте это делалось путем выведения на тыловые оборонительные рубежи фронтовых резервов: 69-й и 1-й танковой армий, а также 2-го и 5-го танковых и 35-го стрелкового гвардейских корпусов. Поэтому при определении оперативной и тактической плотности обороны на Воронежском фронте следует принимать во внимание фронтовые резервы, с учетом которых, например, плотность бронетехники на участке 6-й гвардейской армии составляла 14–15 танков и САУ на километр фронта, то есть почти столько же, сколько и в полосе 13-й армии Центрального фронта.

Исходя из трех основных направлений ожидаемых ударов противника командование фронта определило порядок использования указанных фронтовых резервов[617]. Первый вариант предусматривал удар противника из района Томаровка, Белгород в общем направлении на Обоянь, в случае чего прорвавшаяся через главную полосу обороны неприятельская группировка должна атаковаться: 1-й танковой армией из района Обоянь в общем направлении Вознесеновка, Белгород; 5-м гвардейским танковым корпусом из района Вышняя Ольшанка в общем направлении на Белгород; 2-м гвардейским танковым корпусом из района Бехтеевки в общем направлении на Гостищево; соединениями 69-й армии из района Александровки в общем направлении на Покровку.

Второй вариант учитывал возможность того, что противник будет наносить главный удар из района Белгорода в общем направлении на Корочу, и тогда его группировка должна атаковаться: 1-й танковой армией из района Обоянь в общем направлении на Корочу; 5-м гвардейским танковым корпусом из района Вышняя Ольшанка на Корочу; 2-м гвардейским танковым корпусом из района Бехтеевки на Белгород; соединениями 69-й армии из района Алексеевки на Белгород.

Согласно третьему варианту при ударе противника из района Муром, Терновой в общем направлении Волчанск, Волоконовка по стыку Воронежского и Юго-Западного фронтов его группировка должна быть атакована: 5-м гвардейским танковым корпусом из района Вышняя Ольшанка в общем направлении на Корочу, Волчанск; 2-м гвардейским танковым корпусом из района Бехтеевки на Волчанск; соединениями 69-й армии из района Алексеевки на Волчанск.

Кроме этих основных направлений, учитывалась возможность ударов противника из района Сумы в общем направлении Суджа, Курск, а также из района Становое в общем направлении на Ракитное, Обоянь по стыку 40-й и 6-й гвардейской армий. Предусматривалась также возможность наступления противника одновременно на двух указанных направлениях. В первом случае противник контратакуется 1-й танковой армией и 5-м гвардейским танковым корпусом из района Обояни в общем направлении на Суджу; во втором случае 1-й танковой армией из района Обояни на Ракитное.

По основанию Курского выступа, в тылу Центрального и Воронежского фронтов был развернут Степной военный округ, впоследствии преобразованный в Степной фронт.

Для большего усиления обороны Курского выступа и надежного прикрытия направлений на Курск и Воронеж 8 мая 1943 года Ставка Верховного главнокомандования приказала войскам Степного военного округа к 10–12 мая занять оборонительный рубеж Россошное, Белый Колодезь (частью проходящий по восточному берегу реки Кшень) общей протяженностью около 250 километров. Одновременно этим войскам была поставлена задача подготовить контрудары в направлениях на Малоархангельск, Курск и Обоянь. На основе этих указаний к 16 мая рубеж по восточному берегу реки Кшень был занят 27-й, 53-й и 5-й гвардейской (бывшей 66-й) армиями Степного военного округа, войска которых приступили здесь к интенсивным оборонительным работам.

К началу июля 1943 года состав и группировка войск Степного военного округа были следующими[618].

В состав округа входили: 5-я гвардейская армия с 10-м танковым корпусом; 27-я армия с 4-м гвардейским танковым корпусом; 53-я армия с 1-м механизированным корпусом; 47-я армия с 3-м гвардейским механизированным корпусом; 4-я гвардейская армия с 3-м гвардейским танковым корпусом; 52-я армия; 5-я гвардейская танковая армия; 18-й танковый корпус; 3, 5 и 7-й гвардейские кавалерийские корпуса; 5-я воздушная армия, которые насчитывали 573,2 тысячи солдат и офицеров (в том числе свыше 449 тысяч – в боевых войсках), 9200 орудий и минометов (4230 орудий всех калибров и 4790 минометов калибров 82 и 120 мм), 1640 танков и САУ, 550 боевых самолетов[619].

27-я, 53-я и 5-я гвардейская армии со средствами усиления и приданными силами занимали оборонительный рубеж Россошное, Круты, Коротыш, восточный берег реки Кшень, Крестище, далее Рогозцы, Николаева, Масловка, Белый Колодезь: 27-я армия (шесть стрелковых дивизий и отдельная танковая бригада) – Россошное, Никольское; 53-я армия (семь гвардейских стрелковых дивизий и 1-й механизированный корпус) – Никольское (исключительно), Прилепы; 5-я гвардейская армия (пять гвардейских стрелковых и две воздушно-десантные гвардейские стрелковые дивизии) – Прилепы (исключительно), Белый Колодезь; 4-й гвардейский Кантемировский танковый корпус располагался в районе Старая Ведуга; 10-й танковый корпус – в районе Старого Оскола.

47-я армия (пять стрелковых дивизий) была сосредоточена в районе Ольховатка, Кривоноговка, Каменка, а 3-й гвардейский Сталинградский механизированный корпус располагался в районе Кузменков.

5-я гвардейская танковая армия сосредоточилась: 29-м танковым корпусом в лесах западнее Острогожска; 5-м гвардейским Зимовниковским механизированным корпусом в районе Каменки.

18-й танковый корпус находился в районе Николаевки. Кавалерийские соединения располагались: 7-й гвардейский кавалерийский корпус в районе Белогорье, Павловск; 3-й гвардейский кавалерийский корпус в районе Старая и Новая Калитва; 5-й гвардейский кавалерийский корпус в районе Ново-Марковка, Кирово, Никольское.

С 23 июня округом командовал генерал Иван Конев (Иван Степанович Конев, начальник штаба генерал Матвей Захаров). Впоследствии Маршал СССР Конев отметил[620], что в истории войн почти не было случая создания таких мощных стратегических резервов, объединенных общим командованием, как войска Степного фронта, поэтому данное решение Ставки Верховного главнокомандования можно считать принципиально новым в области организации стратегического резерва. По плану Ставки, основное назначение Степного военного округа (фронта) заключалось не столько в страховании Центрального и Воронежского фронтов на случай успешного прорыва немцев, сколько в решении наступательных задач[621]. Расположение войск фронта на значительном удалении от противника обеспечивало ему свободный маневр силами и средствами.

Вместе с тем в течение апреля – мая главными задачами командования Степного военного округа были комплектование и подготовка соединений 27, 53, 52, 47-й армий, дивизии которых насчитывали по 1–1,5 тысячи человек боевого состава, довооружение их артиллерией и оснащение транспортом[622].

Генерал Попель свидетельствует[623], что необходимость создать и сохранить стратегические резервы для организации последующего крупномасштабного наступления на территории Украины постоянно фигурировала среди тезисов, которые использовал при ведении пропаганды в частях 1-й танковой армии член военного совета Воронежского фронта Никита Хрущев.

В связи с этим, говоря по поводу организации оборонительных действий советских войск под Курском, маршал Рокоссовский отмечает[624], что его Центральному фронту не пришлось прибегать к усилению с помощью резервов Ставки, поскольку здесь, в отличие от Воронежского фронта, были правильнее расставлены силы. Командующий Воронежским фронтом Ватутин распределил свои силы почти равномерно по всей полосе обороны, а на Центральном фронте они были сконцентрированы на одном направлении. Поэтому немцам удалось добиться больших успехов в полосе Воронежского фронта, и для укрепления его обороны потребовалось привлечь предназначенные для контрнаступления стратегические резервы Степного военного округа.

Николай Ватутин был одним из тех участвовавших в Курской битве советских военачальников, от решений и действий которого во многом зависели ход и результаты битвы. Поэтому особый интерес представляют сведения маршала Рокоссовского и генерала Штеменко, характеризующие некоторые индивидуально-психологические особенности Ватутина и его качества как военачальника, а также отношение к Ватутину со стороны командования.

В частности, воспоминания Константина Рокоссовского обнаруживают некоторую предвзятость автора по отношению к генералу Ватутину, хотя и маскируемую неоднократными упоминаниями о дружеских отношениях. Так, Рокоссовский вспоминает о поездке в качестве представителя Ставки Верховного главнокомандования в штаб 1-го Украинского фронта (переименован из Воронежского в 1-й Украинский фронт с 20 октября 1943 года. – П.Б.), связанной с наступлением немцев под Житомиром[625]. Рокоссовский отмечает, что командующий фронтом генерал Ватутин располагал в районе Киева двумя танковыми армиями, не считая находившихся в резерве общевойсковых армий, отдельных танковых корпусов и артиллерии РГК, но действовал пассивно, опасаясь противника, и вместо нанесения сильного контрудара предпочитал обороняться. Здесь же Рокоссовский характеризует Ватутина как военачальника, показывая его стремление к всеобъемлющему контролю, вплоть до личного ведения всех телефонных переговоров с армиями и штабами, а также редактирования всех распоряжений и приказов штаба фронта.

Рассказывая о своей поездке на командный пункт Юго-Западного фронта в период Сталинградской битвы, Рокоссовский отмечает[626], что кроме командующего фронтом генерала Ватутина там же находился и начальник Генерального штаба Василевский. Рокоссовскому показалось странным поведение обоих, поскольку создавалось впечатление, что в роли командующего фронтом находится Василевский, который решал ряд серьезных вопросов, связанных с предстоящими действиями войск этого фронта, часто не советуясь с командующим. Ватутин же фактически выполнял роль даже не начальника штаба: ходил на телеграф, вел переговоры по телеграфу и телефону, собирал сводки, докладывал о них Василевскому. Все те вопросы, которые предполагалось обсудить с Ватутиным, пришлось обговаривать с Василевским.

По-видимому, причиной скрытой неприязни со стороны Рокоссовского был характер отношений Ватутина с представителями высшего военно-политического руководства страны. Как следует из воспоминаний[627], Рокоссовский, по всей вероятности, считал, что благодаря таким отношениям советское военное руководство (в лице Сталина, Жукова, который координировал действия Воронежского и Юго-Западного фронтов, а также члена военного совета Воронежского фронта Хрущева. – П.Б.) фактически помогло фельдмаршалу Манштейну отвести войска группы армий «Юг» за Днепр и организовать оборону Киева в начале октября 1943 года, поскольку произвольно перенесло разграничительную линию между Центральным и Воронежским фронтами, расширив зону ответственности последнего.

Манштейн указывает[628], что в конце сентября 1943 года на левом фланге группы армий «Юг» в полосе 4-й танковой армии существовала серьезная опасность, связанная с развитием событий на южном фланге группы армий «Центр», вследствие которых танковая армия вообще могла быть отрезана от Киева.

Однако из-за перенесения разграничительной линии командование Центрального фронта (генерал Рокоссовский) должно было отказаться использовать нависающее положение частей 60-й армии генерала Ивана Черняховского, чтобы нанести удар во фланг и тыл немецкой 4-й танковой армии. Честь захватить столицу Украины была отдана фронту Ватутина, который в результате с 12 октября до 3 ноября 1943 года безуспешно пытался отбросить немецкие войска в районе Киева, проведя Лютежскую и Букринскую фронтовые наступательные операции.

Эти воспоминания маршала Рокоссовского приоткрывают нюансы психологических отношений между военачальниками и, при соотнесении с фактической стороной событий, показывают огромную степень влияния межличностных отношений внутри высшего командования и политического руководства на ход и исход военных действий. Однако подавляющая часть такой информации сначала была скрыта, а с течением времени утрачена, сделавшись практически недоступной, что существенно ограничивает полноту большей части исторических исследований и заставляет сомневаться в обоснованности многих выводов и гипотез.

Генерал Сергей Штеменко, в свою очередь, также интересно характеризует Ватутина как личность и военачальника, анализируя боевые действия на южном крыле советско-германского фронта в феврале – марте 1943 года (этот анализ согласуется с воспоминаниями и оценками маршала Александра Василевского, бывшего тогда начальником Генерального штаба Красной армии)[629]. Штеменко отмечает, что из-за ошибок советской разведки не были своевременно раскрыты ни переход германских армий к жесткой обороне на рубеже рек Северский Донец и Миус, ни подготовка ими контрнаступления севернее и южнее Харькова, а движение колонн противника в ходе перегруппировок по-прежнему оценивалось как отход, стремление уклониться от борьбы в Донбассе и поскорее отвести войска на территорию Правобережной Украины. Командование Юго-Западного фронта во главе с Ватутиным твердо держалось этой ошибочной точки зрения, хотя уже выявлялись факты, обязывавшие его насторожиться. При этом личное мнение Ватутина высоко котировалось в Генеральном штабе и оказало большое влияние на формирование замысла операции советских войск в Донбассе, поскольку работники штаба хорошо знали Ватутина и считали его одаренным в военном отношении, своеобразным оператором-романтиком, всегда полным энергии и желания трудиться. Летом 1942 года, будучи заместителем начальника Генерального штаба по одному из направлений – Дальнему Востоку, Ватутин целыми ночами разрабатывал различные варианты действий войск на советско-германском фронте. В один из самых напряженных периодов войны Ватутин попросил направить его в действующую армию и доверить командование фронтом. Просьбу удовлетворили (! – П.Б.), и 14 июля 1942 года, когда под Воронежем создалась очень сложная обстановка, генерал Ватутин возглавил Воронежский фронт, а через три месяца (в октябре) получил назначение на пост командующего Юго-Западным фронтом. Под его руководством войска этого фронта участвовали в окружении сталинградской группировки противника, а затем вели успешные боевые действия против 8-й итальянской армии на Среднем Дону, прорвавшись южнее Харькова, а также на Северский Донец.

С выходом советских войск в район Старобельска, Лисичанска, Ворошиловграда генерал Ватутин был захвачен идеей использования их нависающего положения над Донбассом и ослабления старобельского участка неприятельского фронта. Через Старобельск он намеревался направить сильную подвижную группу в направлении Мариуполя, отсекая врагу все пути отхода из Донбасса, а на других направлениях продолжать преследование. Свои соображения Ватутин доложил в Ставку, и 19 января ему дали разрешение проводить по своему замыслу наступательную операцию в Донбассе, которая получила условное наименование «Скачок». Задача и способы выполнения операции формулировались следующим образом: «Армии Юго-Западного фронта, нанося главный удар с фронта Покровское, Старобельск на фронт Краматорская, Артемовск и далее в направлении Сталино (Донецк), Волноваха, Мариуполь, а также нанося мощный удар из района юго-западнее Каменска в направлении Сталино, отрезают всю группировку противника, находящегося на территории Донбасса и в районе Ростова, окружают ее и уничтожают, не допуская выхода ее на запад и вывоза какого бы то ни было имущества». В район Мариуполя предполагалось выйти уже на седьмой день наступления. Одновременно намечалось силами подвижных фронтовых резервов захватить основные переправы через Днепр. Операция проводилась во взаимодействии с Южным фронтом, который должен был наступать вдоль побережья Азовского моря.

Данный замысел, возникший на основе неправильной оценки действий противника, имел только видимость соответствия реальной обстановке. Даже если не принимать во внимание ошибочность оценок намерений и действий противника, одно только состояние войск Юго-Западного фронта и организация их наступления уже не отвечали требованиям проведения такой сложной операции, результатом которой должно было стать окружение в Донбассе еще более крупной вражеской группировки, чем под Сталинградом. Во-первых, Юго-Западный фронт все больше и больше отрывался от своих баз, расстояние между войсками и станциями снабжения в некоторых случаях превышало 300 километров, причем грузы приходилось подвозить автотранспортом, который был сильно изношен и немногочислен (в наличии имелось только 1300 бортовых автомашин и 380 автоцистерн, обеспечивавших подвоз 900 тонн горючего вместо необходимых 2 тысяч тонн). Во-вторых, по всем предположениям командования фронта им предстояло лишь преследовать противника, поэтому существенных перегруппировок войск не производилось: армии продолжали действовать в прежних полосах, в прежнем оперативном построении, преимущественно линейном. Второго эшелона не сформировал и Юго-Западный фронт в целом, его резерв составляли только два танковых корпуса, сосредоточивавшиеся за правым флангом. Авиации было недостаточно, и действовала она с очень удаленных аэродромов. Для нанесения глубокого удара на Мариуполь была создана подвижная группа во главе с заместителем командующего фронтом генералом Маркианом Поповым, штаб группы был сформирован 27 января, а через два дня уже началась операция. В состав подвижной группы входили три стрелковые дивизии (57-я гвардейская, 38-я, 52-я) и четыре танковых корпуса (3-й и 4-й гвардейские, 10-й, 18-й), в которых насчитывалось около 180 боеготовых танков, обеспеченных в среднем одной заправкой горючего и одним-двумя комплектами боеприпасов. В стрелковых дивизиях обеспеченность боеприпасами и горючим была еще меньше. Командующий фронтом надеялся наладить снабжение по ходу операции, однако это не получилось.

В связи с изложенным операция «Скачок», план которой разрабатывался на основе предвзятой оценки обстановки, развивалась неблагоприятно. Подвижная группа наступала медленно, танковые корпуса двигались по разобщенным маршрутам, на значительном удалении друг от друга, временами останавливаясь из-за нехватки горючего и подвергаясь ударам господствовавшей в воздухе германской авиации, которая действовала вблизи от своих баз и аэродромов. Ограниченный успех имели и общевойсковые армии, поскольку им пришлось столкнуться с прочной, хорошо подготовленной обороной противника, а некоторым советским дивизиям и корпусам, вклинившимся в нее на ряде направлений, затем пришлось вести бои в окружении (в частности, 11 февраля были окружены 4-й гвардейский Кантемировский танковый корпус и 9-я гвардейская танковая бригада, прорвавшиеся к важному узлу коммуникаций Красноармейское). Среди всех армий Юго-Западного фронта продвинулась вперед только 6-я армия, наступавшая на правом фланге южнее Харькова, поскольку она развивала успех Воронежского фронта, овладевшего Харьковом 16 февраля.

Однако Ватутин явно переоценивал ограниченные успехи 6-й армии, считал, что сопротивление врага скоро будет сломлено, и направлял соответствующие доклады в Ставку. В таком же заблуждении находился командующий Воронежским фронтом генерал Филипп Голиков. В связи с этим в Ставке полагали, что предпринятые наступательные операции развиваются планомерно, и 8 февраля Юго-Западному фронту была дана директива: не допустить отхода противника на Днепропетровск, Запорожье, оттеснить его донецкую группировку в Крым и блокировать там. Воронежский фронт получил задачу развивать наступление правым флангом на Львов, Глухов, Чернигов, левым флангом – на Полтаву, Кременчуг. Как отмечает маршал Василевский[630], Ставка и Генеральный штаб Красной армии допустили такую же ошибку, как и командующие Юго-Западным и Воронежским фронтами, считая противника разбитым, поэтому не только согласились с предложениями по развитию наступления, но своими директивами Ставка даже расширила наступательные планы фронтов, хотя никаких мероприятий по усилению их войск не предпринималось.

Выполняя указания Ставки, Ватутин бросил к переправам через Днепр не только 6-ю армию, но и весь резерв фронта – 25-й и 1-й гвардейский танковые корпуса. Их передовые части 18–19 февраля достигли Днепропетровска и Запорожья и начали готовиться к форсированию Днепра, но решить эту задачу им уже не удалось – не хватило горючего, а главное, 19 февраля неожиданно началось контрнаступление группы армий «Юг». Причем командование Юго-Западного фронта предполагало возможность столкновения с сильными неприятельскими резервами в районе Днепропетровска и даже предупреждало об этом нижестоящие штабы, но оно по-своему толковало данные о возрастающем сопротивлении противника и сообщения из 6-й армии о появлении его новых частей. Ватутин объяснял все это в рамках собственной версии об отходе немецких войск, не изменив мнения даже 21 февраля, когда стало совершенно очевидным наступление нескольких дивизий СС. В указаниях, переданных в тот день командующему подвижной группой генералу Маркиану Попову, недвусмысленно говорилось: «Создавшаяся обстановка, когда противник всемерно спешит отвести свои войска из Донбасса за Днепр, требует решительных действий».

Штеменко удивляется, как это Ватутин – человек, безусловно, осмотрительный и всегда уделявший должное внимание разведке противника, в этот раз так долго не мог оценить размеры опасности, возникшей перед фронтом. Объяснить такое, по мнению Штеменко, можно лишь чрезвычайной убежденностью Ватутина в том, что враг уже не в состоянии собрать силы для решительных действий, хотя в действительности до этого было еще далеко. Поскольку на реке Миус советские войска были остановлены, противник успел перегруппировать свои силы юго-западнее Харькова и к 19 февраля создал две ударные группировки: одну в районе Краснограда в составе танковых дивизий войск СС «Мертвая голова», «Лейбштандарт СС Адольф Гитлер», «Рейх»; другую южнее и юго-западнее Красноармейского из состава соединений 1-й и 4-й танковых армий. Удары семи танковых и моторизованных дивизий во фланги и тыл 6-й армии и группы генерала Попова вынудили их с тяжелыми боями отходить к югу от Харькова и на Барвенково, а затем отступить за Северский Донец. Ставка потребовала от Воронежского фронта оказания помощи Юго-Западному фронту, поэтому 69-я общевойсковая и 3-я танковая армии были повернуты на юг, но и они оказались не в состоянии противостоять сосредоточенному удару противника.

К 4 марта войска группы армий «Юг» перегруппировались и начали осуществление глубокого удара на Харьков, Белгород.

3-я танковая и 69-я армии, действовавшие в районе Харькова, были ослаблены непрерывными боями и не смогли отразить новые удары немецких танковых дивизий, понесли потери и были вынуждены 16 марта оставить Харьков (кризисное положение советских войск показывает окружение 12-го и 15-го танковых корпусов 3-й танковой армии вместе с частями трех стрелковых дивизий, смертельное ранение 3 марта командующего 15-м танковым корпусом генерала Василия Копцова, тело которого было обнаружено немцами вблизи от места расположения командного пункта 2-го танкового корпуса СС в селе Красный Совхоз[631], а также то, что в мартовских боях за Харьков погиб сын командующего 3-й танковой армией генерала Павла Рыбалко – лейтенант Вилен Рыбалко). Противник вырвался на Белгородское шоссе и устремился на север. С проникновением немцев в район Белгорода положение Воронежского фронта еще более осложнилось, и возникла угроза выхода вражеских войск на тылы Центрального фронта. Для предотвращения этой угрозы еще 13 марта из состава Центрального фронта была выведена 21-я армия, которой поставили задачу взять под контроль магистральное Обоянское шоссе и прикрыть с юга направление на Курск, одновременно обеспечивая сосредоточение к юго-востоку от Курска 1-й танковой армии. 20 марта 21-я армия заняла назначенный рубеж, тогда как противник уже прошел через Белгород, полностью овладев этим городом к вечеру 18 марта. В это время Ставка командировала на Воронежский фронт своих представителей маршалов Жукова и Василевского, которые должны были точно установить положение сторон, определить тенденцию развития событий и на месте предпринять все необходимое для пресечения дальнейших успехов противника. Переброска под Обоянь 21-й армии, сосредоточение юго-восточнее Курска 1-й танковой армии, а также другие перегруппировки войск под руководством представителей Ставки позволили сначала задержать, а к 27 марта полностью остановить противника на рубеже Гапоново, Трефиловка, Белгород, Волчанск.

Интересно, что представители Ставки Жуков и Василевский посчитали необходимым на месте «укрепить руководство Воронежским фронтом и оказать ему практическую помощь», что выразилось в освобождении от должности командующего фронтом генерала Голикова, который больше уже никогда не получил пост аналогичного значения. При этом генерал Ватутин не только не был освобожден от должности, но даже назначен на место Голикова, хотя именно Ватутину принадлежал замысел неудавшейся операции «Скачок», он вводил в заблуждение Ставку своими ошибочными докладами и совершил никак не меньше ошибок, чем Голиков, а войска Воронежского фронта под командованием Голикова еще и оказывали помощь Юго-Западному фронту Ватутина.

По поводу оснований для концентрации сил Центрального фронта Рокоссовский отметил, что наступление ударной группировки противника на любом направлении, кроме орловско-курского, не создавало угрозы окружения советских войск и могло быть блокировано фронтовыми резервами и средствами усиления.

Однако Ватутин также верно определил вероятные направления ударов противника, угрожающих окружением, потому что они были столь же очевидны, как и на Центральном фронте. Вместе с тем расширение полосы наступления группы армий «Юг», предпринятое фельдмаршалом Манштейном в соответствии с предложениями генерала Гота, вынудило командование Воронежского фронта рассредоточить свои силы на гораздо более протяженном участке, чем тот, который должен был надежно прикрыть войсками Рокоссовский. Несмотря на то что Воронежский фронт занимал меньшую полосу обороны, чем Центральный (на 62 километра), угрожаемый участок в его секторе оказался большим из-за дополнительной опасности со стороны оперативной группы «Кемпф». Причем в связи с меньшей протяженностью полосы обороны фронт Ватутина значительно уступал фронту Рокоссовского в силах и средствах (разница на 86 тысяч человек, 2720 орудий и минометов, 80 танков и САУ). Центральный фронт получил дополнительное усиление, поскольку советское командование ошибочно предполагало, что против него сосредоточена наиболее мощная вражеская бронетанковая группировка. Соответственно, в целом плотность распределения войск Воронежского фронта на участке вероятного наступления противника оказалась ниже, чем на Центральном фронте: в 1,3 раза по пехоте, в 1,8 раза по артиллерии и бронетехнике.

По мнению Г. Колтунова и Б. Соловьева[632], из рассмотренных выше решений и оперативного построения фронтов и армий видно, что командующий Воронежским фронтом готовился к встрече противника на двух вероятных направлениях, поэтому развернул свои главные силы на более широкой полосе по сравнению с Центральным фронтом. При одинаковой средней оперативной плотности (около 7 километров на одну дивизию в обоих фронтах) на Воронежском фронте на направлениях предполагавшихся ударов противника тактическая плотность войск была меньшей, так как командующий фронтом создал очень глубокое оперативное построение войск левого крыла фронта, которое достигало 70 километров. В то же время ему пришлось ослабить плотность построения войск на главной и второй полосах обороны на участке, где ожидалось наступление противника. Так, например, на главной полосе обороны только три дивизии 40-й армии (кроме правофланговой) и две стрелковые дивизии на правом фланге 7-й гвардейской армии обороняли полосы не свыше 12 километров (от 9 до 12). Остальные же стрелковые дивизии, в том числе и все дивизии 6-й гвардейской армии, занимали полосы шириной от 14 до 19 километров. На второй полосе обороны 40-й, 6-й гвардейской и 7-й гвардейской армий ширина полос обороны дивизий колебалась от 18 до 26 километров. Исключение составляла левофланговая дивизия 7-й гвардейской армии, подготовившая оборону в полосе 10 километров. Разница также была и в боевых порядках соединений. На Центральном фронте на направлении возможного удара врага все стрелковые дивизии, занимавшие главную полосу обороны, и большинство дивизий, занимавших вторую полосу, имели двухэшелонное построение – два полка в первом эшелоне и один во втором. В свою очередь, и стрелковые полки имели боевые порядки в два эшелона – в первом эшелоне два батальона, во втором один. На Воронежском фронте двухэшелонное построение имели только стрелковые дивизии левого фланга 40-й армии и правого фланга 7-й гвардейской армии. В 6-й гвардейской армии, против которой противник наносил главный удар, и на левом фланге 7-й гвардейской армии, где противник также вел наступление, стрелковые дивизии оборонялись в полосах шириной 14–19 километров и имели одноэшелонное построение, причем некоторые полки дивизий имели все три батальона в первой линии. Как правило, командиры дивизий указанных армий выделяли в свой резерв по одному стрелковому батальону и приданные части противотанковой артиллерии.

Таким образом, в тактической зоне обороны на Центральном фронте были созданы более плотные боевые порядки по сравнению с Воронежским фронтом, а по общей длине подготовленных траншей и ходов сообщения его первенство составило почти 800 километров. Тем не менее наибольшая плотность оборонительных сооружений в главной полосе обороны была создана именно на участке Воронежского фронта, что показывает следующая таблица (см. таблицу 1.5.1). Отсюда изложенное позволяет заключить, что командование Воронежского фронта обратило больше внимания на укрепление главной полосы обороны с целью как можно дольше задержать здесь противника, чтобы выиграть время для производства маневра силами второго эшелона и резерва на одно из двух угрожаемых направлений. Командование Центрального фронта, напротив, сосредоточило все усилия для обороны одного главного направления.

Таблица 8

Плотность оборонительных сооружений в главной полосе обороны Центрального и Воронежского фронтов[633]

С другой стороны, следует учитывать, что, располагая меньшими силами танков и САУ, командование группы армий «Центр» и 9-й армии эшелонировало ударные силы против 13-й и правого фланга 70-й армий на участке от 35 до 40 километров[634], в среднем в 2,5 раза меньшем, чем полоса, где была сконцентрирована основная часть войск Центрального фронта. К началу операции «Цитадель» здесь были дислоцированы соединения 41, 47 и 46-го танковых и 23-го армейского корпусов – десять пехотных (с запада на восток – 102, 258, 7, 31, 6, 292, 86, 78, 216, 383-я), одна моторизованная (10-я – в армейском резерве) и шесть танковых дивизий (20-я, 18-я – в первом эшелоне, 2-я и 9-я во втором эшелоне, 4-я, 12-я – в армейском резерве): всего (с учетом штатной численности и вооруженности полностью укомплектованной немецкой пехотной, моторизованной, танковой дивизии в 1943 году[635]) около 220 тысяч солдат и офицеров, 3500 орудий и минометов, все танки и САУ 2, 4, 9, 12, 18, 20-й танковых дивизий, 21-й отдельной танковой бригады, отдельного танкоистребительного полка, семи отдельных батальонов штурмовых орудий – 1118 боевых машин[636]. Следовательно, средняя плотность немецких войск на участке наступления достигала 5500 солдат и офицеров, 88 орудий и минометов, 28 танков и САУ на километр фронта.

На южном фасе Курского выступа две немецкие ударные группировки наступали против 6-й и правого фланга 7-й гвардейских армий на участке до 70–80 километров[637], также приблизительно в 2–2,5 раза меньшем, чем протяженность полосы, где были собраны основные силы Воронежского фронта. Следовательно, отношение ширины полос наступления к протяженности участков концентрации сил обороны было для обоих фронтов приблизительно одинаковым.

В полосе 4-й танковой армии и оперативной группы «Кемпф» к началу операции «Цитадель» были дислоцированы силы 48-го и 3-го танковых, 52-го и 11-го армейских корпусов, 2-го танкового корпуса СС – семь пехотных (с запада на восток – 57, 255, 332, 167, 168, 106, 320-я), одна моторизованная («Великая Германия», по оснащенности – танковая), восемь танковых дивизий (3-я, 11-я, «Лейбштандарт СС Адольф Гитлер», «Рейх», «Мертвая голова», 6, 7, 19-я), 10-я отдельная танковая бригада, три отдельных батальона штурмовых орудий: с учетом средств усиления, всего около 332 тысяч солдат и офицеров, 4 тысячи орудий и минометов, 1622 танка и САУ[638]. Следовательно, средняя плотность немецких войск на этом участке наступления достигала 4200 солдат и офицеров, 50 орудий и минометов, 21 танк и САУ на километр фронта.

Соответственно при двукратном увеличении ширины полосы наступления, плотность пехоты, бронетехники и артиллерии на южном участке оказалась в 1,3–1,8 раза меньше, чем на северном. На основе этих оценочных данных, на участке наступления против Центрального фронта немецкому командованию теоретически удалось добиться превосходства по количеству пехоты – 1,3:1, а также по бронетанковой технике – 1,7:1. Силы сторон по артиллерии были почти равными. Фактически на участке обороны 13-й армии, где немцы наносили основной удар, за счет перераспределения фронтовых резервов плотность сил и средств советских войск была выше, чем у соседних 70-й и 48-й армий, поэтому превосходство немецкой группировки в реальности оказалось гораздо меньшим.

На участке наступления против Воронежского фронта немецкому командованию удалось добиться расчетного превосходства по количеству пехоты – 1,3:1 и по бронетанковой технике – 2,3:1. Силы сторон по артиллерии также приблизительно равнялись друг другу. В действительности часть сил, номинально включенных в состав ударных группировок, в операции не участвовала (например, 57-я пехотная дивизия), поэтому фактическим преимуществом германские войска обладали только в бронетехнике.

Таким образом, существенного превосходства в силах и средствах на участках атаки немцы создать не смогли, за исключением превосходства в танках и САУ в полосе обороны Воронежского фронта, благодаря большему количеству бронетехники, находившейся в распоряжении южной ударной группировки.

Следовательно, в целом генерал Ватутин распределил силы не менее грамотно, чем генерал Рокоссовский, исходя из особенностей оперативной обстановки, что отмечает в своих мемуарах и маршал Жуков[639]. Жуков возражает против утверждения, что, в отличие от Центрального фронта, командование Воронежского фронта не сумело точно определить, на каком направлении противник будет наносить главный удар, и что поэтому якобы оно рассредоточило усилия в полосе шириной 164 километра, не массировав силы и средства на направлении главного удара врага. По мнению маршала, это неверно, как и некоторые расчеты средней плотности артиллерии и бронетехники на участке 6-й гвардейской армии, которые учитывают только силы и средства тактической обороны, хотя для того, чтобы правильно определить силу сопротивления обороны в крупных сражениях, нужно рассматривать еще эшелоны и резервы, находящиеся в оперативной глубине. Ставка, Генеральный штаб и командование Воронежского фронта, анализируя обстановку, считали, что противник нанесет свой главный удар не по одной 6-й гвардейской армии, но по 6-й и 7-й гвардейским армиям, поэтому там, где ожидался главный удар немецких войск, фронт обороны равнялся 114 километрам, а в двух других армиях (38-й и 40-й армиях. – П.Б.) – 130 километрам. На участках 38-й и 40-й армий артиллерийская плотность была незначительной по сравнению с тем, что в полосе 6-й и 7-й гвардейских армий были сосредоточены почти все артиллерийские части и соединения резерва главного командования, все танковые части и соединения и все фронтовые резервы. Относительно танков: «в затылок» обороны 6-й гвардейской армии была поставлена 1-я танковая армия, хорошо подготовившая оборонительный рубеж, а за стыком 6-й и 7-й гвардейских армий в глубине располагалась 69-я армия на подготовленном оборонительном рубеже. Кроме того, в оперативной зоне за 6-й и 7-й гвардейскими армиями находились резервы фронта – 35-й гвардейский стрелковый корпус, 2-й и 5-й гвардейские танковые корпуса. Главную ставку командование Воронежского фронта делало именно на 1-ю танковую армию и два гвардейских танковых корпуса.

По оценке Генерального штаба Красной армии[640], противнику не удалось достигнуть необходимого превосходства в силах и средствах ни на одном участке фронта, в том числе даже на направлениях главных ударов: на участке подготавливаемого немцами главного удара в полосе Центрального фронта советские войска имели превосходство над противником по личному составу, орудиям, танкам и САУ в соотношении 1,1:1; в полосе Воронежского фронта – 1,3:1 по личному составу, 1,1:1 по орудиям, 1,6:1 по танкам и САУ. Превосходство же немецких войск в бронетехнике, созданное на отдельных узких участках, должно было компенсироваться целевой подготовкой советской обороны как противотанковой.

5.4. Характеристика тактической (армейской) зоны обороны Воронежского и Центрального фронтов

Передний край главной полосы обороны Курского выступа, установившийся в конце марта 1943 года, проходил по передним (обращенным к германским войскам) скатам высот и не имел каких-либо значительных естественных рубежей прикрытия, хотя извилистое начертание переднего края использовалось для создания «огневых мешков», организации фланкирующего и косоприцельного огня. Боевое охранение перед передним краем было выставлено только на фронте 6-й гвардейской армии и частично на правом фланге 38-й армии Воронежского фронта. На всем остальном протяжении главная полоса обороны непосредственно соприкасалась с противником и охранялась полевыми караулами, секретами и дозорами.

Главная полоса обороны состояла из батальонных районов обороны, противотанковых опорных пунктов (ПТОП) и системы инженерных заграждений.

Главная (первая) полоса обороны представляла собой батальонные районы обороны (2–2,5 километра по фронту, до 0,8–1 километра в глубину), расположенные в один или два эшелона и сведенные в полковые участки. Два-три батальонных района обороны, расположенные в одном или в двух эшелонах, образовывали полковой участок шириной 4–5 и глубиной 3–4 километра. Три полковых участка составляли полосу обороны дивизии. В батальонных районах создавались ротные и взводные опорные пункты.

Всего в главной полосе обороны обоих фронтов насчитывалось более 350 батальонных районов обороны, каждый из которых состоял из системы стрелковых окопов, пулеметных и орудийных дерево-земляных огневых точек, блиндажей, траншей и ходов сообщения, инженерных заграждений и препятствий. В среднем на такой район приходилось 42 стрелковых окопа, 38 окопов противотанковых ружей, 40 артиллерийских окопов, 47 минометных окопов, 55 пулеметных окопов, 9 дерево-земляных огневых точек (они защищали только от осколков и попадания 75-мм снарядов), 8,3 километра траншей и ходов сообщения, 2 тысячи противотанковых и 1840 противопехотных мин, 3,3 километра проволочных заграждений и 2 километра противотанковых препятствий[641]. Батальонные районы были подготовлены для круговой обороны; ротные и взводные опорные пункты строились углом вперед или углом назад, обеспечивая прострел 400-метровой полосы перед передним краем, а также ведение перекрестного, фланкирующего и косоприцельного огня применительно к местности. Промежутки между взводными опорными пунктами обеспечивались огнем соседних отделений со специально выделенными станковыми пулеметами, расположенными в глубине батальонного района.

Главная полоса считалась основой обороны, сюда выделялась большая часть сил и средств армий первого эшелона, поэтому она была наиболее укрепленной в инженерном отношении: от двух-трех до четырех-пяти линий траншей полного профиля, соединенных между собой ходами сообщения и оборудованных такими укрытиями, как щели, ниши, блиндажи, противоосколочные гнезда, дерево-земляные огневые точки (дзот). Блиндажи и противоосколочные гнезда с одинарными и двойными амбразурами строились на базе трех– или четырехстенных деревянных срубов из бревен диаметром 18–20 сантиметров, которые размещались выше (гнезда) или вровень (блиндажи) с уровнем грунта, перекрывались двумя накатами бревен такого же диаметра и со всех сторон обсыпались землей с толщиной слоя до 50–60 сантиметров и одеждой крутостей плетнем.

Дзоты легкого, усиленного и тяжелого типа являлись основными огневыми сооружениями, представляя собой рубленые сооружения размером два на два метра с перекрытием в 4–5 рядов бревен диаметром 22–25 сантиметров. Амбразурные стенки дзот были двойными, а пространство между ними засыпалось землей. Внутренняя высота блиндажей и дзотов составляла 1,9–2 метра.

Помимо полевых укрытий, под Курском впервые особое развитие в главной полосе обороны получили траншеи, которые явились основой расположения боевых порядков и организации системы огня пехоты. Опыт двух лет войны все-таки доказал советскому командованию, что широко использовавшаяся противником система траншей и ходов сообщения предоставляет целый ряд важных преимуществ обороняющимся войскам, включая удобство ведения огня, возможность укрыться от ружейно-пулеметного и артиллерийско-минометного обстрела, скрытый маневр живой силой и огневыми средствами вдоль фронта и в глубину. Как правило, по фронту располагалось две-три линии траншей, соединявшихся между собой ходами сообщения (в среднем 5–6 на 1 километр фронта, что составляло 2–3 хода сообщения на ротный опорный пункт). На важнейших же направлениях строилось четыре, а местами пять (6-я гвардейская армия Воронежского фронта, 13-я армия Центрального фронта) линий траншей. Расстояние между ними в среднем составляло: между первой и второй линиями 100–150 метров, между второй и третьей 200–250 метров, между третьей и четвертой 150–200 метров. Таким образом, сеть траншей полностью охватывала глубину батальонных районов обороны, пересекая их по фронту и в глубину двумя-четырьмя линиями.

Каждая стрелковая дивизия, оборонявшаяся в главной полосе обороны, в среднем подготовила три линии батальонных районов: первая позиция имела глубину до 1,5 километра и состояла из батальонных районов обороны, в которых было отрыто три, а на отдельных участках – четыре траншеи. Она занималась, как правило, батальонами первого эшелона стрелковых полков. Вторая позиция (промежуточная), глубиной от 1,2 до 1,5 километра, была подготовлена в 1,5–2 километрах от переднего края первой позиции, а батальонные районы этой позиции имели одну-две траншеи. Обычно здесь располагались вторые эшелоны и резервы стрелковых полков. Третья (запасная) позиция глубиной 1,2–1,5 километра была подготовлена в 3,5–4 километра от переднего края первой позиции. Здесь батальонные районы обороны состояли из двух-трех траншей, которые занимал полк второго эшелона дивизии. Помимо этого в полосе обороны каждой дивизии были подготовлены отсечные позиции.

Первая линия траншей обычно занималась автоматчиками и истребителями танков. Тяжелое оружие пехоты находилось во второй линии траншей, где для него была приготовлена основная масса сооружений. Нахождение тяжелого оружия во второй линии значительно повышало устойчивость обороны. Каждая огневая точка имела по две-три запасные позиции, что обеспечивало широкий маневр огневыми средствами в ходе боя.

Вторая полоса обороны по своему оборудованию на наиболее важных направлениях мало чем отличалась от главной полосы, но уступала ей в плотности инженерных заграждений на второстепенных направлениях. Она подготавливалась с целью не допустить прорыва противника в глубину обороны после захвата им главной полосы, обеспечить осуществление маневра и нанесение сильных контратак и контрударов. Третья (армейская) полоса обороны была оборудована слабее первых двух рубежей, за исключением участка 13-й армии Центрального фронта. Эта полоса служила для прикрытия наиболее угрожаемых направлений и сосредоточения резервов.

Основой системы огня обороны Курского выступа являлся огонь артиллерии и пехоты. В основу организации системы огня был положен принцип массирования всех огневых средств на важнейших направлениях с широким применением маневра на поле боя, как огнем, так и огневыми средствами с целью полного использования огневой производительности всех видов оружия. Система огня должна была отвечать следующим требованиям: 1) глубокое эшелонирование огневых средств на всю глубину армейской обороны с необходимой огневой плотностью на важнейших направлениях; 2) широкий маневр огнем в ходе боя, обеспечивающий его концентрацию на угрожаемых участках; 3) максимальное применение флангового и косоприцельного огня, как перед передним краем, так и в глубине обороны; 4) простота и надежность в управлении огнем с созданием необходимого числа наблюдательных пунктов и устойчивой связи; 5) прикрытие стыков плотным огнем; 6) обеспечение для войск возможности ведения круговой обороны.

Относительно использования оружия пехоты: еще в апреле 1943 года войска получили специальное указание о необходимости привлечения всего тяжелого пехотного оружия (станковых пулеметов, минометов, противотанковых и полковых орудий) к организации неподвижного заградительного огня перед передним краем главной полосы обороны. С учетом этого указания пулеметные роты были использованы популеметно для организации системы огня перед передним краем, на флангах, а также на важнейших направлениях в глубине обороны. Пулеметы, как правило, располагались в дзоте, ведя фронтальный и фланкирующий огонь на дистанцию от 500 до 2500 метров, при наличии нескольких запасных открытых площадок. В некоторых армиях практиковалось выставление так называемых «кинжальных» пулеметов на расстояние до 100–150 метров за линию первых траншей, с размещением их на открытых замаскированных позициях – пулеметных площадках.

Легкие минометы располагались непосредственно в траншеях, а тяжелые – на специально оборудованных огневых позициях в промежутках между траншеями.

Роты противотанковых ружей, как правило, действовали взводами или отделениями на танкоопасных направлениях либо включались в группы совместно с противотанковыми орудиями. Располагались они аналогично минометам, в первой линии траншей или на специально оборудованных огневых позициях между траншеями, хотя по условиям местности часть противотанковых ружей в некоторых случаях выдвигалась за первую линию. Для увеличения устойчивости в состав таких рот включались автоматчики.

Непосредственно на переднем крае на важнейших направлениях была создана следующая средняя плотность огневых средств на 1 километр фронта: 160 винтовок, 70 автоматов, 11 ручных пулеметов, 4–5 станковых пулеметов, 8–10 минометов, что позволило создать перед передним краем обороны зону сплошного огня шириной 400 метров, с плотностью до 10 пуль на один погонный метр фронта в минуту[642]. Система огня пехотного оружия второй и тыловой армейских оборонительных полос строилась по такому же принципу, но они занимались войсками частично, на важнейших направлениях, поэтому по плотности огня вторая полоса не уступала главной полосе только на занятых войсками участках, а тыловая полоса была значительно слабее двух первых.

Вместе с тем артиллерийский и минометный огонь оставался основным средством, определявшим огневую крепость обороны Красной армии. В основе организации системы артиллерийского огня лежал принцип массирования артиллерийских и минометных средств на главных направлениях путем соответствующего распределения этих средств, а также применения широкого маневра огнем и колесами. Определив вероятные направления действий противника, командующие фронтами и армиями создавали артиллерийские группировки, предназначенные для отражения ударов основных сил танков и пехоты противника, благодаря чему сосредоточение огня на ответственных направлениях достигало 5–7 артиллерийских дивизионов, а количество стволов на 1 километр фронта на важнейших направлениях достигало 80–90 единиц. Следовательно, плотность огня советской артиллерии в обороне приближалась к уровню, необходимому в наступательной операции, что наглядно обнаруживает принцип избыточности сил и средств, которым руководствовалось советское командование при организации обороны Курского выступа.

Командующий артиллерией Центрального фронта генерал Василий Казаков наметил сосредоточить 109 из 135 имевшихся в его распоряжении артиллерийских полков в полосах обороны 48, 13 и 70-й армий, то есть добиться массированного использования 70 % орудий и минометов фронта (7512 стволов) и 85 % всей артиллерии РГК (1625 стволов); командующий артиллерией Воронежского фронта генерал Сергей Варенцов предложил сосредоточить 87 из 130 артиллерийских полков на участках 6-й и 7-й гвардейских армий, чтобы массированно применить 67 % орудий и минометов фронта (5780 стволов) и до 66 % артиллерии РГК (1169 стволов)[643].

Во всех армиях была разработана система артиллерийского огня, включавшая подготовку районов, участков и рубежей подвижного и неподвижного заградительного огня, сосредоточенного огня, дальнего огневого нападения; в связи с этим заблаговременно подготавливались данные для ведения огня с закрытых позиций, которые записывались на щите каждого орудия, облегчая и ускоряя работу наводчиков.

Боевые порядки артиллерии были глубоко эшелонированы. На переднем крае обороны находились 45-мм и 57-мм противотанковые и 76-мм полковые орудия; за ними в 3–5 километрах от переднего края располагались огневые позиции дивизионной артиллерии и артиллерии усиления; еще дальше на расстоянии от 8–10 километров оборудовались огневые позиции тяжелой артиллерии, так что общая глубина артиллерийской системы огня достигала 15 километров.

Все артиллерийские позиции были хорошо оборудованы в инженерном отношении; материальная часть находилась в окопах, а личный состав имел укрытия – щели и блиндажи. Противотанковые и полковые орудия ставились применительно к условиям местности на специально оборудованных и замаскированных открытых огневых позициях, в основном между линиями траншей, учитывая требование ведения огня прямой наводкой. Непосредственно вблизи каждого орудийного окопа – открытой площадки с земляным ограждением – отрывался так называемый карман для укрытия орудия до момента его выдвижения на позицию; он представлял собой глубокую нишу с покатым въездом, перекрытую двумя-тремя накатами бревен. Такая мера преследовала целью скрыть огневые позиции от воздушной разведки и уберечь орудия и расчеты от поражения осколками при артиллерийских обстрелах и бомбардировках с воздуха.

В целях повышения живучести артиллерии большая часть огневых позиций была прикрыта противотанковыми препятствиями и заграждениями, а также средствами противотанковой обороны и стрелковыми подразделениями. Как правило, артиллерийские батареи имели не менее 2–3 запасных позиций. Для отражения разведывательных групп и разведывательно-поисковых партий противника выделялись специальные орудия и батареи, которые вели огонь с запасных позиций. Кроме этого, широко практиковалась стрельба из так называемых кочующих орудий; каждая стрелковая дивизия выделяла по 2–3 батареи таких орудий.

Стрелковые дивизии, оборонявшиеся на нормальном фронте, имели двухэшелонное построение: в первом эшелоне два стрелковых полка и во втором эшелоне один полк (все дивизии 13-й армии Центрального фронта). В дивизиях, оборонявшихся на растянутом фронте (до 12 километров и выше), применялось одноэшелонное построение, при котором в распоряжении командира дивизии в качестве резерва оставался стрелковый батальон и часть противотанковых средств (6-я и 7-я гвардейские армии Воронежского фронта). В некоторых случаях практиковалось смешанное построение, когда в два эшелона строились дивизии, оборонявшиеся на наиболее вероятных направлениях главных ударов противника (40-я армия Воронежского фронта).

Стрелковые полки первых эшелонов дивизий обороняли фронт шириной 5–7 километров. Полки вторых эшелонов, занимавшие 6–8 км по фронту, были удалены от переднего края главной полосы обороны на 3–5 километров, а в отдельных случаях на 6–8 километров. Боевые порядки полков и батальонов первого эшелона дивизий строились в один или в два эшелона, в зависимости от ширины фронта обороны и важности направления. В том случае, если боевые порядки стрелковых полков на главной полосе обороны строились в один эшелон, то полки второго эшелона дивизий были удалены от переднего края на расстояние не более 4–5 километров.

Общая глубина системы огня стрелковой дивизии достигала в среднем 6–8 километров благодаря созданию трех огневых полос: огневой полосы боевого охранения, огневой полосы перед передним краем и перед позициями второго эшелона дивизии.

Основой обеспечения стыков частей и соединений являлся огонь артиллерии и минометов, а также инженерные и минные заграждения, хотя для этого также предусматривались контратаки танков и пехоты. Обеспечение стыков возлагалось на наиболее подготовленные и боеспособные части и подразделения, обязанные поддерживать между собой локтевую связь. Стыки между дивизиями и полками обеспечивались главным образом огнем специально выделенных пулеметов, минометов, полевых и противотанковых орудий, которые создавали сплошную зону перекрестного огня перед фронтом и в глубине обороны (на важнейших направлениях было сосредоточено до 5–10 станковых и ручных пулеметов, 10–20 полевых орудий и минометов, 10–15 противотанковых орудий и столько же противотанковых ружей).

Противотанковая оборона Центрального и Воронежского фронтов строилась на всю глубину расположения войск с расчетом отразить массовую атаку бронетехники противника – танков, САУ и бронетранспортеров, имея главной задачей уничтожить вражеские боевые машины перед передним краем, а в случае вклинения их в оборонительную полосу расчленить боевые порядки для последующего уничтожения по частям.

На переднем крае и в глубине обороны на танкоопасных направлениях была подготовлена сплошная зона заграждений – минные поля, противотанковые рвы, надолбы, плотины для затопления местности, лесные завалы. Этому благоприятствовали условия местности, которая хотя и не была полностью танконедоступной, однако представляла всхолмленную равнину, пересеченную реками, мелкими речками и ручьями (в особенности на южном фасе Курского выступа), где открытые степные участки перемежались лесополосами. Наличие водных преград, оврагов и леса позволяло выстроить сложную систему узлов обороны, где русская артиллерия и танки могли с успехом действовать с укрытых позиций и из засады.

В батальонных районах обороны располагались противотанковые опорные пункты, рассчитанные на батарею противотанковых орудий (4–5 пушек), взвод противотанковых ружей (до 5 противотанковых ружей), 2–3 ротных миномета и по отделению саперов и автоматчиков[644]. Состав и вооружение опорных пунктов зависели главным образом от важности направления и от местности, а также от наличия артиллерийских средств на этом направлении. Некоторые ПТОП, расположенные на важнейших направлениях, имели несколько истребительно-противотанковых артиллерийских батарей (до 12 орудий), по роте противотанковых ружей, минометные подразделения, а в отдельных случаях даже усиливались танками. Когда разведка установила возможное применение противником новых тяжелых танков и САУ, противотанковые опорные пункты были усилены 85-мм зенитными пушками, а в 6-й гвардейской армии в состав ПТОП были включены 152-мм гаубицы. Местность вокруг опорных пунктов укреплялась инженерными сооружениями, заграждениями и препятствиями, впереди них находились постоянные минные поля, а на подходах с флангов и тыла – мины, заготовленные для установки в случае танковой опасности.

Противотанковые опорные пункты на каждом рубеже строились в шахматном порядке и образовывали «огневые мешки», где вражеские танки оказывались под огнем с двух, трех и более направлений. Промежутки между пунктами по фронту и в глубину составляли от 200–300 метров, если оборона строилась на огне противотанковых ружей, и до 400–800 метров при наличии в обороне противотанковых орудий. Каждый противотанковый опорный пункт и район были подготовлены к круговой обороне, орудия и противотанковые ружья имели по две-три запасные огневые позиции, которые выбирались с таким расчетом, чтобы при смене позиции одним огневым средством не нарушать общей системы огня.

Противотанковые опорные пункты располагались либо в боевых порядках пехоты, либо самостоятельно, но в любом случае за оборудование противотанкового опорного пункта и за организацию взаимодействия с ним других подразделений отвечал общевойсковой командир. Организация системы огня противотанковых и противопехотных средств опорного пункта, а также управление огнем в бою возлагались на старшего артиллерийского начальника, который являлся комендантом опорного пункта. Связь между противотанковыми опорными пунктами осуществлялась телефоном, который дублировался радио и подвижными средствами. Начальник артиллерии опорного пункта обязательно располагался в непосредственной близости к общевойсковому командиру.

На Центральном фронте опорные пункты объединялись в противотанковые районы, как правило связанные с полковыми районами обороны, где вся противотанковая артиллерия подчинялась командиру занимавшего здесь позиции стрелкового полка. Кроме того, для прикрытия танкоопасных направлений были подготовлены противотанковые районы обороны истребительно-противотанковых артиллерийских полков, подчинявшихся командирам дивизий, в полосе которых действовал этот артиллерийский полк. На Воронежском фронте противотанковая артиллерия опорных пунктов и противотанковых районов обороны действовала самостоятельно, если не было специального указания командования по поводу ее подчиненности.

На участке 13-й армии Центрального фронте было подготовлено 15 противотанковых районов на первом противотанковом рубеже в пределах главной полосы обороны (44–45 противотанковых опорных пунктов на участке Егорьевка, Подолянь); 9 районов – на втором рубеже во второй полосе (34 опорных пункта на участке Малоархангельск, Поныри, Снова); 14 районов – на третьем рубеже в тыловой полосе (60–70 опорных пунктов на участке Верхняя Сосна, Никольское, Ольховатка)[645]. Таким образом, на один километр фронта каждой армейской оборонительной полосы приходилось 1 или 2 противотанковых опорных пункта.

На главной полосе обороны Воронежского фронта противотанковых опорных пунктов насчитывалось около 100 (в среднем один опорный пункт на каждые 2,5 километра фронта), из них на участке 6-й гвардейской армии – 19–20, на второй полосе обороны этой армии – 9–11, на тыловом армейском рубеже в полосе 69-й армии – 15–19[646].

В среднем в стрелковом полку первого эшелона на направлениях главного удара противника было оборудовано по 3–4, а в стрелковой дивизии по 9–12 противотанковых опорных пунктов[647].

В состав противотанкового опорного пункта, как правило, включалась артиллерия разных калибров, чтобы вести борьбу с любыми типами танков противника. Вместе с тем при необходимости к отражению немецких танков привлекалась вся артиллерия, в том числе зенитная и самоходная, а также части гвардейских минометов (для них впервые были разработаны специальные инструкции по борьбе с танками)[648]. Поэтому командованием предусматривались два основных артиллерийских метода борьбы с танками: 1) стрельба прямой наводкой из орудий противотанковых опорных пунктов и орудий подвижных противотанковых резервов; 2) стрельба артиллерии с закрытых огневых позиций по скоплениям танков методом сосредоточенного огня и по атакующим танкам – методом подвижного заградительного огня. Для этого части дивизионной и корпусной артиллерии, а также артиллерии РГК подготовили сектора обстрела, в пределах которых несли полную ответственность за уничтожение появлявшихся танков противника (огневые позиции артиллерии приспособлялись к противотанковой обороне и стрельбе прямой наводкой по танкам), а также наметили и пристреляли перед своим фронтом районы дальнего огневого нападения и сосредоточенного огня, рубежи подвижного и неподвижного огневого заграждения (рубежи залпового огня – для реактивных установок), включенные в общий план противотанковой обороны. Маневр артиллерии обеспечивался траекторией и колесами. Артиллерийские части и соединения резерва Главного командования были полностью переведены на механическую тягу. Зенитная артиллерия устраивала свои огневые позиции с учетом возможности ведения огня по наземным целям прямой наводкой с круговым обстрелом на дистанцию 800–1000 метров бронебойными снарядами. Во всех батареях из личного состава взводов управления и приборных отделений подготовлялись команды истребителей танков, которые вооружались противотанковыми гранатами, связками ручных гранат и бутылками с горючей смесью.

В то же время особое внимание Ставка Верховного главнокомандования и Генеральный штаб Красной армии уделяли обеспечению войск достаточным количеством противотанковой артиллерии, а также созданию сильных резервов, состоявших из крупных танковых соединений, обеспечивающих обороне необходимую устойчивость, гибкость и маневренность.

В соответствии с приказом Народного Комиссариата Обороны № 0063 от 10 апреля 1943 г., к 1 июля в резерве Ставки Верховного главнокомандования СССР было сформировано 19 истребительно-противотанковых артиллерийских бригад (каждая из двух полков 76-мм пушек и одного полка 45-мм пушек, все полки пятибатарейного состава по 4 орудия в батарее), а также 164 отдельных истребительно-противотанковых полка – всего около 4500 орудий[649]. В основу организации истребительно-противотанковых артиллерийских полков был положен принцип быстрого сосредоточения огня большой силы и оперативное управление им с учетом высокой динамики боя с танками, поэтому общее количество орудий в полку было сокращено до 20, а дивизионное звено управления вообще исключено. Побатарейное использование полков не допускалось.

На Центральном фронте было 3 истребительные бригады общевойскового типа (2, 3 и 4-я истребительные бригады в составе 2-й истребительной дивизии, состояли по штату из одного противотанкового артиллерийского полка – четыре батареи 76-мм и три батареи 45-мм пушек (всего 16 и 12 орудий – соответственно) двух противотанковых батальонов по 72 противотанковых ружья в каждом, трехбатарейного минометного дивизиона (8 минометов калибра 82 мм, 4 миномета калибра 120 мм), зенитной батареи (4 орудия калибра 37 мм), инженерно-минного батальона, роты автоматчиков), 3 отдельные истребительно-противотанковые артиллерийские бригады, а также 10 отдельных истребительно-противотанковых артиллерийских полков (всего 28 истребительно-противотанковых артиллерийских полков); из этих частей и соединений в артиллерийский противотанковый резерв фронта вошли истребительная бригада, 2 отдельные истребительно-противотанковые артиллерийские бригады и 2 истребительно-противотанковых артиллерийских полка (всего 9 истребительно-противотанковых артиллерийских полков), то есть около 32 % всех частей противотанковой артиллерии[650]. Общая плотность противотанковых орудий на участке Центрального фронта составила 10 орудий на километр, однако на участке 13-й армии эта плотность была намного выше – более 30 стволов на километр (плотность артиллерийских средств дивизий первого эшелона – 19 орудий на километр)[651].

На Воронежском фронте было 6 истребительно-противотанковых артиллерийских бригад и 31 отдельный истребительно-противотанковый артиллерийский полк (всего 49 истребительно-противотанковых полков); в противотанковом резерве фронта были оставлены 3 истребительно-противотанковые артиллерийские бригады, в которых насчитывалось 8 истребительно-противотанковых артиллерийских полков (по другим данным[652], истребительно-противотанковая артиллерийская бригада из 3 полков и 5 отдельных полков), то есть около 16 % всей противотанковой артиллерии, в то время как основную массу передали непосредственно дивизиям первого эшелона и в армейские резервы[653]. Плотность противотанковой артиллерии в полосе 6-й и 7-й гвардейских армий составляла около 16 орудий на один километр, а с учетом огневых средств, расположенных во втором эшелоне, – также до 30 стволов (плотность артиллерийских средств дивизий первого эшелона – 10 орудий на километр)[654].

Как видно, Воронежский фронт значительно превосходил Центральный по количеству частей противотанковой артиллерии, так что при одинаковом количественном составе фронтового резерва командование Воронежского фронта одновременно располагало возможностью насытить противотанковой артиллерией большую протяженность главной и второй полосы обороны на танкоопасных направлениях. Тем не менее сопротивляемость первым массированным танковым ударам противника на Центральном фронте оказалась выше, чем на Воронежском, так как здесь дивизии первого эшелона имели большую плотность противотанковой артиллерии.

Противотанковые артиллерийские резервы были полностью моторизованными и обладали большой маневренностью, поэтому первоначально они располагались в противотанковых опорных пунктах на первой фронтовой или армейской полосе обороны, в готовности оперативно занять заранее намеченные районы и рубежи развертывания, подготовленные на танкоопасных направлениях. Оттуда они могли действовать как огнем, так и колесами, в зависимости от развития обстановки блокируя продвижение вражеских танков там, где создавалась наибольшая угроза.

Вместе с тем для придания устойчивости обороне против массированных танковых ударов советским командованием предполагалось использовать собственные танковые части и соединения. К активной противотанковой обороне привлекались приданные армиям первого эшелона отдельные танковые бригады и полки непосредственной поддержки пехоты, а задачи по блокированию прорывов бронетехники противника и нанесению контрударов были возложены на танковые армии и отдельные танковые корпуса. Соответственно в состав Центрального и Воронежского фронтов вошли по одной танковой армии и по два танковых корпуса. Отдельные танковые бригады и полки входили в первый эшелон фронта и составляли подвижные резервы командующих общевойсковыми армиями либо использовались с целью укрепления противотанковых опорных пунктов и районов обороны.

Танковые армии и корпуса располагались во втором эшелоне, на расстоянии 30–50 километров от главной полосы обороны, и представляли основное ударное маневренное средство командующих фронтами для удержания второй и тыловой оборонительных полос общевойсковых армий путем блокирования прорывов противника и нанесения контрударов по его прорвавшимся группировкам. Танковые полки и бригады, приданные непосредственно армиям, использовались для усиления главной полосы обороны и занятия второй оборонительной полосы.

Огонь танков был организован с места (с заранее подготовленных позиций), а также с хода, хотя командованием рекомендовалось сочетать эти методы путем организации танковых засад. Танковые части и соединения на основных направлениях предполагаемых действий противника подготовили огневые позиции с окопами полного профиля для каждого танка. Танки располагались непосредственно в боевых порядках войск на танкоопасных направлениях – повзводно и поротно; сочетание огня танков с основных позиций и с хода (подвижные огневые точки) в значительной степени увеличивало гибкость системы огня. Часть танков группами по 10–15 боевых машин действовала в составе противотанковых опорных пунктов.

Основу инженерных заграждений при подготовке обороны составили минные поля, постановка которых была увязана с системой артиллерийского огня и естественными преградами для танков, встречающимися на местности. На танкоопасных направлениях плотность минно-взрывных заграждений достигала 1400–1600 мин на километр фронта (при этом практика показала, что для подрыва одного танка в предполье обороны требовалось поставить 350–400 противотанковых мин, а в глубине обороны – 150–200, следовательно, выставленного количества должно было хватить для повреждения от 4 до 8 танков на километр, и действительно, в ходе боя за главную оборонительную полосу 6-й гвардейской армии минами оказалось повреждено 67 немецких танков и 2 штурмовых орудия)[655]. Кроме этого, в распоряжении командиров от полкового звена и выше находились подвижные отряды противотанкового заграждения различного состава (от одной или двух саперных рот до инженерного батальона, усиленного автоматчиками), в задачу которых входило минирование местности, разрушение дорог и дорожных сооружений и постановка переносных препятствий на танкоопасных направлениях. Таким отрядам заранее указывалась полоса действий (например, на Воронежском фронте три отдельных инженерных батальона прикрывали направления на Обоянь, Прохоровку и Корочу, а в 13-й армии Центрального фронта три подвижных отряда заграждения находились на обоих флангах и в центре армейского боевого порядка), но для обеспечения маневрирования подвижными заграждениями вдоль линии фронта и в глубину были проложены дополнительные пути сообщения.

Специальным приказом Народного комиссариата обороны № 038 от 24 июня 1943 года личному составу артиллерийских, танковых и других частей, привлекающихся для борьбы с бронетехникой, были установлены премиальные выплаты за каждый уничтоженный или подбитый танк противника.

Противовоздушная оборона Курского выступа строилась по плану, разработанному штабами артиллерии Центрального и Воронежского фронтов. Так, система противовоздушной обороны Центрального фронта была рассчитана на основе трех вариантов вероятного направления ударов противника: вдоль шоссе Орел – Курск, вдоль железной дороги Орел – Курск, в общем направлении города Ливны. Первое и третье направления, включая расположение войск 70-й и 48-й армий, прикрывало по одной зенитно-артиллерийской дивизии, а второе, где была развернута 13-я армия, – две зенитные дивизии, тогда как на всем протяжении фронта 60-й и 65-й армий войска прикрывались только двумя зенитно-артиллерийскими полками. В эшелоне находилась еще одна зенитно-артиллерийская дивизия, обеспечивавшая противовоздушную оборону фронтового тыла и района сосредоточения фронтовых резервов.

На Воронежском фронте боевые порядки 40-й, 6-й и 7-й гвардейских армий прикрывались тремя зенитно-артиллерийскими дивизиями, а весь остальной фронт также только двумя зенитными полками. Во втором эшелоне в районе Обояни располагалась еще одна зенитная дивизия, прикрывавшая расположение 1-й танковой армии, а противовоздушная оборона между зонами действия зенитных дивизий и вдоль важнейших коммуникаций Обоянь – Белгород и Курск – Белгород обеспечивалась силами четырех зенитных артиллерийских полков (по одному полку защищали станции Прохоровка и Солнцево), а также отдельного гвардейского зенитного дивизиона (в районе узловой станции Ржава).

Таким образом, зенитным артиллерийским дивизиям выделялась полоса ответственности шириной 15–20 и глубиной 5–7 километров, в пределах которой требовалось обеспечить наземные войска от ударов противника с воздуха. Для этого дивизионные полки малокалиберной зенитной артиллерии чаще всего располагались в одну или две линии, хотя во второй линии обычно размещался только один полк; батареи полков строились, как правило, в три линии, чем достигалось обеспечение огнем полосы глубиной 7–8 километров. Для сохранения огневой связи между зенитными дивизиями и надежного перекрытия зон огневого поражения над важнейшими объектами обороны, в промежутках между боевыми порядками зенитных дивизий располагались дополнительные зенитные средства – дивизионы и батареи малокалиберной зенитной артиллерии.

Основной задачей зенитных частей являлось прикрытие боевых порядков пехоты и районов сосредоточения танков и артиллерии. В общевойсковых армиях, как правило, две трети всей зенитной артиллерии прикрывали боевые порядки войск. Например, в 6-й гвардейской армии из пяти зенитных полков эту задачу выполняли три, тогда как четвертый полк прикрывал станцию снабжения и армейские склады, а пятый – аэродром; в 7-й гвардейской армии из шести зенитных полков пять прикрывали боевые порядки армии и один полк – станцию снабжения Волоконовка[656]. Благодаря этому над боевыми порядками пехоты был обеспечен двух– и трехслойный огонь зенитной артиллерии, преимущественно малокалиберной.

Противовоздушная оборона артиллерийских группировок, танковых армий и корпусов обеспечивалась отдельными зенитно-артиллерийскими полками, дивизионами и батареями. Группировки артиллерии и районы сосредоточения танков прикрывались однослойным огнем зенитных орудий средних калибров.

Для прикрытия аэродромных узлов 16-й и 2-й воздушных армий Центрального и Воронежского фронтов задействовалось по три аэродромных зенитно-артиллерийских полка, а также отдельные зенитные батареи и пулеметные роты.

Кроме штатных зенитных средств, для борьбы с авиацией противника обоими фронтами было подготовлено большое количество огневых средств пехоты – тысячи пулеметов и противотанковых ружей, а также десятки орудий.

Неотъемлемым элементом системы противовоздушной обороны стала система сплошного наблюдения за воздушной обстановкой, организованная путем выставления штатных и нештатных армейских, дивизионных, полковых и ротных постов службы оповещения на переднем крае, в районе командных пунктов, на аэродромах и объектах фронтового назначения. В службе наблюдения и оповещения широко использовались радиостанции наведения (две-три на армию), а также новейшие станции радиолокационного обнаружения воздушных целей «Редут». Главной задачей станций обнаружения и наведения было своевременное информирование частей истребительной авиации на аэродромах о развитии воздушной обстановки, то есть оповещение о появлении целей и наведение истребителей для уничтожения противника. Пользуясь кодом, посты оповещения сообщали количество и тип самолетов противника, их ориентировочную высоту и направление полета, определенное по сторонам света (курс). Полковые и дивизионные посты оповещали войска о воздушной опасности с помощью войсковой телефонной связи; ротные посты связывались по радио непосредственно с аэродромами истребительной авиации. Радиосвязь постов оповещения с аэродромами дублировалась телефоном, но все донесения с постов передавались только в закодированном виде. Связь штаба артиллерии фронта, отвечавшего за противовоздушную оборону, с армейскими отделами ПВО осуществлялась по телеграфу. В свою очередь, отделы ПВО армий поддерживали связь со штабами зенитных дивизий по постоянно действующей радиосети командования.

Учитывая изложенное, следует отметить, что большим достижением Красной армии в период подготовки Курской оборонительной операции считается организация разветвленной системы телеграфно-телефонной и радиосвязи[657]. В организации управления, в том числе и системы связи, главное внимание советское командование обращало на обеспечение взаимодействия армий и дивизий со средствами усиления, в том числе фронтового уровня, а также качество непосредственной боевой связи. С другой стороны, важнейшей задачей являлось создание безотказно действующей связи по такой схеме, которая могла бы обеспечить управление войсками при любом варианте их действий согласно планам обороны.

Основным средством для этого оставалась проводная связь по телефону и телеграфу, которая дублировались подвижными средствами – самолетами, автомашинами, мотоциклами, велосипедами, конно-нарочными. Большое количество войсковых соединений (дивизий и бригад) требовало большого числа направлений связи, что невозможно было обеспечить необходимым количеством проводных линий, поэтому связь строилась по принципу осей и узлов. Сеть линий, проложенных по каждой оси, позволяла организовать связь с соединениями посредством нескольких узлов на данной оси. В стрелковых дивизиях проводная связь шла по направлениям. Штабы стрелковых полков между собой прямой проводной связи не имели, а поддерживали ее через дивизионный узел.

Радио использовалось для связи с танковыми соединениями и авиацией, а также как еще одно дублирующее средство. Радиосвязь в армейских объединениях организовывалась по принципу сетей: сеть взаимодействия, сеть бронетанковых и мотомеханизированных войск, сеть артиллерии; кроме того, была организована прямая радиосвязь с Генеральным штабом Красной армии и штабом соответствующего фронта. Для маневренного обслуживания радиосвязью командующие армий создавали специальные группы из двух-трех радиостанций, устанавливаемых на автомашинах, преимущественно вездеходах. Посредством этих станций командующий армией мог из любого пункта связаться со штабом фронта, штабами корпусов и дивизий.

Связь подвижными средствами организовывалась по направлениям. Для этой цели в штабах армии использовались самолеты типа У-2, автомашины и мотоциклы, в штабах корпусов и дивизий – автомашины, в полках и батальонах – конные посыльные и велосипедисты. Подвижные средства связи применялись как дублирующее средство проводной связи и обеспечивали главным образом доставку в войска боевой корреспонденции.

В соответствии с планами взаимодействия между танковыми, общевойсковыми, воздушными армиями и артиллерией были разработаны варианты связи по различным каналам, чтобы обеспечить управление частями и соединениями с учетом складывающейся оперативной ситуации и возможности широкого маневрирования. Например, представители (офицеры) воздушных армий находились при штабах всех общевойсковых и танковых армий и даже некоторых стрелковых дивизий на главной полосе обороны, откуда они, пользуясь прямой радиосвязью со своими аэродромами, вызывали авиацию по заявкам командующих армиями и командиров дивизий, наводили ее на цель и фиксировали достигнутые результаты.

Непосредственное управление войсками в ходе боевых действий командующие фронтами и армиями осуществляли главным образом по высокочастотной связи (ВЧ), благодаря которой доведение распоряжений до исполнителей значительно ускорялось. Письменные документы посылались лишь в порядке исключения, например оперативные документы, а также все сведения о войсках оперативного характера рассылались в оперативные отделы штабов в зашифрованном виде и обязательно с нарочным. Переговоры по вопросам организации обороны по телефону, радио, телеграфу велись лишь по переговорным таблицам в присутствии дежурного по узлу связи.

В целях ускорения обмена оперативной информацией с началом боевых действий были введены ежедневные двукратные телеграфные переговоры штабов фронтов со штабами армий. На случай обрыва проводной связи выделялись самолеты У-2 и автомашины. Запасные командные пункты армий и корпусов оборудовались средствами связи заблаговременно и имели прямую телефонную связь с основным. При переходе командующего и его штаба на запасный командный пункт связь с подчиненными соединениями и соседями не нарушалась.

Вместе с тем реальный ход боевых действий показал, что на армейском уровне и ниже система связи оказалась недостаточно продуманной, надежной и устойчивой. В частности, при организации связи по ВЧ нарушалось взаимодействие между объединениями и соединениями, поскольку сведения об изменении обстановки и принятых решениях зачастую так и не поступали в те штабы, которые не входили в круг инстанций, обязательно информируемых о прошедших переговорах по ВЧ. В результате штабы не всегда точно знали, какую задачу и в какой обстановке в данный момент выполняют те или иные соединения или части.

Глава 6

ОПЕРАТИВНАЯ И ТАКТИЧЕСКАЯ ПОДГОТОВКА ГЕРМАНСКИХ ВОЙСК К НАЧАЛУ ОПЕРАЦИИ «ЦИТАДЕЛЬ»

Для введения противника в заблуждение относительно глубины обороны, количества развернутых сил и средств, районов сосредоточения подвижных бронетанковых соединений, расположения авиационных баз и аэродромов командованием Воронежского и Центрального фронтов предпринимались специальные меры по маскировке и дезинформации, включающие организацию ложных перемещений войск, подготовку фиктивных позиций и зон концентрации боевой техники с использованием макетов танков, орудий и самолетов (только на Воронежском фронте было построено около 8300 макетов танков), постройку ложных аэродромов (40 ложных взлетно-посадочных полос), ведение дезинформирующих радиопереговоров[658]. В целях маскировки основные и запасные командные пункты, отделы и управления армейских и фронтовых штабов располагались рассредоточенно, зачастую на удалении 12–15 километров один от другого, причем автотранспорт оставлялся в специально отведенных для этого местах, в 2–3 километрах от объекта управления, а взлетно-посадочные площадки самолетов связи находились не ближе 4–5 километров от фронтовых и 1–2 километров от армейских штабов[659].

Соответственно хотя немецкое военное руководство и знало о советских оборонительных мероприятиях, однако не могло оценить их масштаба в целом или конкретизировать детали. Со своей стороны, стремясь ввести противника в заблуждение относительно направления готовящегося наступления, чтобы он перебросил хотя бы часть сил из района Курска и облегчил атакующим группировкам выполнение их задач, командование группы армий «Юг» в соответствии с положениями оперативного приказа № 6 провело ряд мероприятий, имитирующих подготовку операции по плану «Пантера»: наступление на юго-восток из района Белгорода (против Воронежского фронта), а также в излучине реки Северский Донец в направлении Изюм, Купянск (против Юго-Западного фронта)[660]. Моторизованные колонны днем двигались к линии фронта, артиллерия занимала огневые позиции и осуществляла пристрелку целей, проводились демонстративные рекогносцировки, выдвижение макетов танков, сосредоточение переправочных средств, усиленные радиопереговоры, распространение слухов, авиаразведка районов ложного наступления.

В полосе группы армий «Центр» требовалось скрыть от советской разведки истинную картину обстановки, проводя движение транспорта в дневное время и распространяя искаженные сведения о сроках наступления (здесь немецкое командование не решалось заниматься инсценировками, поскольку опасалось выдвижения крупных вражеских сил на преднамеренно ослабленные участки обороны[661]). Штаб 9-й армии, который в период подготовки к операции «Цитадель» располагался на южной окраине Орла, получил ложное кодовое название «Штаб Крепость 11», а также «Группа Вайса»[662].

Однако, хотя маршал Георгий Жуков и командующий Юго-Западным фронтом генерал Родион Малиновский добились от Ставки Верховного главнокомандования передачи фронту дополнительных резервов, усилия германского командования по дезинформации противника в основном не достигли поставленной цели. По мнению генерала Мюллер-Гиллебранда[663], то утверждение, что русские узнали о готовящемся наступлении благодаря предательству, лишено смысла, поскольку сосредоточение массы немецких войск, ожидавших приказа в течение двух месяцев, было задолго обнаружено средствами фронтовой и армейской разведки.

Действительно, с апреля по июль 1943 года войсками Центрального и Воронежского фронтов было проведено 105 разведок боем и более 2600 ночных поисков, устроено 1500 засад на переднем крае обороны, а также организована активная деятельность специальных разведывательных групп, осуществлявших рейды в глубоком тылу противника[664].

Достаточно точное определение вероятных направлений и участков немецкого наступления со стороны советского фронтового командования, а следовательно, прогнозирование им оперативных замыслов, сил и средств противника позволяет говорить об эффективности советских разведывательных мероприятий, хотя возможности советской разведки и не следует преувеличивать. По поводу стратегической разведки, наиболее достоверные сведения советское военно-политическое руководство получало из Великобритании – непосредственно от премьер-министра Черчилля, а также своей английской агентуры – благодаря перехвату и дешифровке сообщений, передаваемых по каналам германской правительственной и военной связи с использованием механической системы кодирования «Энигма» (нем. Enigma)[665]. В частности, в центре криптографического анализа в Блечли-Парк работал завербованный в 30-х годах математик Джон Кэрнкросс (John Kernkross, член так называемой «Кембриджской пятерки» под псевдонимом Мольер). Кроме этого, некоторые сведения, циркулировавшие в дипломатической среде, поступали через резидентуру в Швейцарии. Силами и средствами стратегической разведки советской стороне удалось раскрыть основные намерения германского главного командования, в том числе ориентировочно намечавшееся им время начала операции «Цитадель»; основные мероприятия немцев по переброске и сосредоточению войск; планы разработки и поступления в действующую армию на Востоке новой боевой техники; районы нахождения базовых аэродромных узлов германской авиации.

Относительно возможностей фронтовой и армейской разведки маршал Жуков отмечает[666], что Ставка и Генеральный штаб ошибочно считали северную ударную группировку противника более сильной, чем южная. При этом по состоянию на 21 апреля 1943 года командование Воронежского фронта насчитывало в составе войск противника в районе Белгорода до двадцати пехотных и одиннадцать танковых дивизий[667], что совершенно не отвечало реальной обстановке. Маршал Конев свидетельствует[668], что на Воронежском фронте все-таки ожидали вспомогательного удара из района западнее Волчанска на Новый Оскол (там, где немцы инсценировали подготовку к наступлению на Купянск), поэтому дополнительно усилили оборону в полосе 7-й гвардейской армии. В соответствии с указаниями Генерального штаба Красной армии Юго-Западный фронт в мае и июне укреплял оборону на участке от Волчанска до Изюма, расположив во втором эшелоне по берегу реки Оскол соединения 8-й гвардейской армии, которые готовились нанести контрудары в северо-западном направлении – от Купянска на Волчанск и Чугуев, а также на юго-запад, в сторону Изюма и переправ через Северский Донец, препятствуя, таким образом, окружению войск фронта по плану германской операции «Пантера»[669].

Тем не менее мероприятия германского командования по маскировке районов сосредоточения ударных группировок и попытки дезинформировать противника фальшивым маневрированием были в целом разоблачены с помощью многочисленной агентуры из числа местных жителей (в особенности детей и подростков) и «партизан»[670]. Задержки с началом операции «Цитадель» позволили советской стороне специально организовать широкий сбор разведывательной информации из различных источников. Вместе с тем оперативное командование вермахта знало о хорошо поставленной разведке русских и считало, что ввести противника в заблуждение возможно только с помощью тактической внезапности[671].

Поэтому недостаток сил и средств германское командование стремилось компенсировать не только за счет применения новой техники, но также с помощью всестороннего повышения боевой подготовленности солдат и офицеров – в период подготовки к операции проходили интенсивные учения и тренировки, где отрабатывались наступательные действия на местности и взаимодействие родов войск[672].

По свидетельству генерала Типпельскирха[673], многочисленные соединения, в том числе все танковые и немало пехотных дивизий, были отведены в тыл и обучались почти как в мирное время; более того, даже находившиеся на фронте дивизии благодаря великодушным мероприятиям командования имели возможность отводить свои подразделения и даже целые части на отдых и обучать их ведению боя во взаимодействии с другими родами войск.

Части, находящиеся на фронте, отводили в тыл поочередно до одной трети сил для организации полковых боевых групп и их обучения в прифронтовой зоне, причем полевые учения велись с использованием боевых огнеприпасов, устраивались специальные тренировки по наведению мостов, обнаружению и снятию минных заграждений на захваченных у русских минных полях, солдаты «обкатывались» танками[674] (одновременно с другой стороны линии фронта велось обучение советских войск – стрелковые части первого эшелона ежедневно поротно отводились в тыл для занятий на специально оборудованных учебных полях, расположенных в 6–7 км от переднего края обороны, а части вторых эшелонов проводили обучение в районах постоянного расположения, тренируясь в ведении огня из ручного оружия и противотанковых средств пехоты, отражении танковой атаки противника, проведении контратаки против следующей за танками и вклинившейся в оборону пехоты противника, отходе и занятии промежуточного оборонительного рубежа или отсечной позиции, продолжении боя в окружении[675]).

В качестве оперативно-тактической подготовки в германской армии проводились инструктажи и совещания командиров ударных групп с участием командиров приданных подразделений и подразделений поддержки, на которых отрабатывались все тонкости взаимодействия. Генерал Раус отмечает, что личное обсуждение всех вопросов в ходе таких совещаний позволяло свести к минимуму недопонимание и трения внутри командного состава полкового и батальонного уровня[676]. Периодически организовывались штабные игры.

Планы огня и взаимодействие между пехотой и артиллерией тщательно разрабатывались с учетом данных аэрофотосъемки, в ходе которой была ориентировочно раскрыта общая глубина тактической зоны советской обороны (три полосы укреплений глубиной до 40 километров), а также по возможности детализированы расположение и особенности оборонительных позиций на конкретных участках местности: позиции на обратных склонах, запасные позиции, ложные позиции, основные и запасные артиллерийские позиции, укрытые позиции бронетехники, минные поля[677].

Генерал Теодор Буссе отмечает[678], что за время до наступления уровень подготовки и морального духа войск, выбранных для участия в операции, а также их техническое оснащение достигли показателей, которых еще не было за всю кампанию в России.

Начальник штаба 4-й танковой армии генерал Фридрих Фангор указывает[679], что в апреле танковые и моторизованные соединения 3-го и 48-го танковых корпусов и 2-го танкового корпуса СС были выведены в тыл, в районы севернее и южнее Харькова и юго-западнее Ахтырки, для переформирования и боевой подготовки. Благодаря этому опытные дивизии двух танковых корпусов, вошедших в состав 4-й танковой армии, снова были приведены в превосходное состояние в отношении укомплектованности личным составом, вооружением, боевой техникой и подготовленности к предстоящим действиям. Вместе с тем по состоянию боевого духа пехотинцы 52-го армейского корпуса, несомненно, уступали солдатам танковых войск. Постоянное пребывание 57, 255, 332 и 167-й пехотных дивизий на линии фронта привело к острой необходимости в их отдыхе и пополнении, а переформирование пехоты, по сравнению с танковыми корпусами, оставалось на плохом, фрагментарном уровне. Состояние этих четырех пехотных дивизий непосредственно перед развертыванием войск для сражения было только «удовлетворительным».

Георг Гребен указывает[680], что пехотные дивизии группы армий «Центр», предназначенные для того, чтобы возглавить наступление, имели в своих рядах закаленных ветеранов, которые прошли испытания и показали себя во многих решающих сражениях с самого начала Русской кампании. Однако в начале весны эти соединения прошли реорганизацию в тыловых районах, пополнив свои ряды новыми солдатами и, до некоторой степени, получив новое вооружение и снаряжение. Поэтому, несмотря на определенное количество опытных солдат, в организации им совершенно не хватало боевого опыта и, если быть более точным, опыта наступления на сильно укрепленную систему обороны. В связи с этим представлялось крайне необходимым, чтобы личный состав дивизий получил данного рода подготовку до предстоявшей операции. Тщательно спланированная, с хорошим управлением и дисциплиной, такая тренировка требовала по крайней мере четырех недель. Генерал Модель неустанно настаивал на подготовке солдат к наступлению, поскольку 9-я армия должна была иметь в своем распоряжении эффективную ударную силу. Весной 1943 года 9-я и 2-я танковая армии организовали ряд контрпартизанских операций, к проведению которых привлекались отдельные части нескольких дивизий 9-й армии, снятые с фронта, хотя вряд ли их солдаты действительно получили хорошую подготовку за время этой «войны в кустах». Приобретенный ими опыт не являлся достаточным для подготовки к боям, которые предстояло вести на открытой местности, штурмуя хорошо подготовленные позиции русских.

Например, численность боевого состава 18-й танковой дивизии за время подготовки к наступлению была увеличена почти на треть, с 3906 до 5432 солдат и офицеров, которые участвовали в контрпартизанской операции «Цыганский барон», но командир дивизии генерал Карл Шлибен (Karl Schlieben) впоследствии отмечал, что при наступлении на Курск целые роты в панике бежали в тыл, услышав шум вражеских танков[681].

С учетом оценки Фангора и приведенных выше сведений о боеготовности 9-й армии группы «Центр» состояние пехотных дивизий северной ударной группировки, по-видимому, было также только удовлетворительным, причем они остались еще и недоукомплектованы личным составом. Касаясь бронетанковых соединений, каждая из танковых дивизий 9-й армии располагала только одним танковым батальоном, следовательно, по ударной силе эти соединения были эквивалентны моторизованным дивизиям[682]. Таким образом, приведенная выше оптимистическая оценка генерала Буссе по поводу подготовленности к наступлению, вероятно, относится исключительно к ударным танковым дивизиям группы армий «Юг».

Общая тактика прорыва обороны, которую использовали германские войска, в основном соответствовала хорошо известной русским схеме «блицкрига», эксплуатировавшейся немцами с самого начала войны на Востоке. Она состояла в первоначальной разведке обороны противника с целью выявления системы вражеского огня, нанесении артиллерийских и авиационных ударов по результатам разведки и последующей массированной атаке бронетехники, наступавшей на наиболее доступных и уязвимых участках при поддержке частей моторизованной пехоты на бронетранспортерах. Танковые боевые группы второго эшелона и резерва предназначались для развития инициативы и глубокого прорыва в оперативный тыл неприятеля, используя который танковые и моторизованные соединения могли выйти на оперативный простор для маневра на окружение крупных войсковых группировок противника и разгрома по частям его подходящих к полю боя резервов.

Разведка обороны проводилась небольшими боевыми группами, куда входили 3–5 тяжелых и средних танков, а также небольшие пехотные подразделения, в том числе разведывательные и штурмовые отряды, которые проводили пробные атаки, чтобы выявить количество и дислокацию сил и огневых средств противника. В соответствии с полученными данными командованием определялся участок прорыва, и обнаруженные здесь цели подвергались артиллерийскому обстрелу и бомбо-штурмовым ударам авиации. Далее следовала решительная атака крупных сил танков и моторизованной пехоты.

При этом единственной тактической новинкой со стороны немцев должны были стать особые формы массированного применения тяжелых танков для прорыва глубоко эшелонированной обороны противника. В операции «Цитадель» немецкие танковые части действовали так же, как тевтонские рыцари на озере Пейпус, имея боевой порядок «клином» (нем. Panzerkeil), причем, по мнению начальника штаба 48-го танкового корпуса генерала Фридриха Меллентина, такой порядок себя оправдывал. По свидетельству Меллентина и советских источников[683], острие клина образовывали самые тяжелые танки – «Тигры», которые успешно боролись с глубокой противотанковой обороной русских, подавляя их артиллерийские средства, укрытые на заранее подготовленных позициях: противотанковую артиллерию, самоходные установки, танки. Помимо «клина», для борьбы с широким фронтом огня противника применялась такая тактическая схема, как построение «колоколом» (нем. Panzerglocke), когда те же тяжелые танки образовывали центр построения (группами по 10–15 машин), легкие и средние дугой разворачивались за ними (по 50–60 машин), а внутри и позади такого «колокола» двигались на бронетранспортерах пехота и саперы, готовые к расчистке встречающихся минных полей. Соответственно, с учетом специфики боевого применения танков «Тигр», этими машинами комплектовались специально формируемые тяжело-танковые батальоны, каждый из которых представлял самостоятельную тактическую единицу – часть корпусного или дивизионного подчинения. Тем не менее участник операции «Цитадель» Меллентин подчеркивает, что успешность прорыва русской обороны с помощью боевых порядков «клином» и «колоколом» полностью зависела от эффективности взаимодействия между наступающими танками, поддерживающей их моторизованной пехотой, артиллерией и штурмовой авиацией.

По поводу пехоты и артиллерии, на основном, южном участке наступления, фельдмаршал Манштейн отметил недостаточное количество пехотных частей – прорыв вражеской обороны практически полностью ложился на танковые дивизии, а также слабость артиллерии сопровождения наступления, хотя вся артиллерия РГК, которую получила группа армий «Юг», была отдана для проведения операции «Цитадель»[684]. Генерал Эрхард Раус также сообщает[685], что из-за нехватки средней артиллерии к огневой поддержке наступления на южном фасе Курского выступа в секторе 11-го армейского корпуса были привлечены три зенитных полка, а в секторе 3-го танкового корпуса – два зенитных полка, которые должны были подавлять огневые точки противника, участвовать в отражении танковых и пехотных атак, вести контрбатарейный огонь, обеспечить противовоздушную оборону района.

Американский историк С. Ньютон отмечает как удивительный факт то, что при подготовке операции «Цитадель» и сосредоточении войск для наступления на главных направлениях положение с артиллерией у немцев оказалось хуже, чем с численностью личного состава, количеством танков и самолетов[686].

С одной стороны, частично это объясняется тем, что поражение под Сталинградом и последующее развитие советского наступления на этом и соседних участках фронта привело к очень большим потерям материальной части армейской артиллерии[687]. Действительно, за время с ноября 1942 до марта 1943 года германские войска и их союзники потеряли на Восточном фронте около 24 тысяч орудий (по советским данным[688]); в частности, к 19 ноября 1942 года на фронте советского контрнаступления против сталинградской группировки противника немцы и их союзники имели 10 290 орудий и минометов; к 10 января 1943 года в составе группировки, окруженной в районе Сталинграда, насчитывалось 4130 орудий и минометов (по утверждению фельдмаршала Фридриха Паулюса[689], окруженные под Сталинградом войска располагали артиллерией в количестве около 3200 орудий, включая противотанковые пушки и минометы). Как видно, количество утраченной германскими войсками артиллерии было эквивалентно указанным выше артиллерийским средствам групп армий «Центр» или «Юг», привлеченным к проведению операции «Цитадель».

С другой стороны, Красная армия в 1942 году утратила огромное количество артиллерийских средств – 107,6 тысячи орудий и минометов[690], однако советское военно-политическое руководство обратило особое внимание на наращивание выпуска данного вида вооружений и компенсировало потери. Согласно данным различных источников[691], в 1941–1945 годах Германией было произведено всего 65,5 тысячи артиллерийских орудий и 73 тысячи минометов всех видов и калибров (без учета зенитной и реактивной артиллерии), в то время как в советские войска за этот же период поступило 344 тысячи минометов и 143,8 тысячи орудий всех типов (также без учета зенитной и реактивной артиллерии). В 1941–1944 годах Германия производила в среднем 17 тысяч минометов и 25,5 тысячи орудий в год, тогда как СССР – 86,9 тысячи минометов и 47 тысяч орудий, так что практически трехкратное отставание Германии от СССР по среднему ежегодному выпуску артиллерийских средств было значительнее отставания в области производства бронетехники (в 1,8 раза) и самолетов (в 1,4 раза)[692]. Причем в 1943 году немецкая промышленность произвела лишь около 7,8 тысячи орудий, которые принадлежали к основным типам полевой артиллерии (легкие и средние пехотные, средние и тяжелые полевые орудия), обеспечивавшей главную огневую поддержку войск в наступлении и обороне, тогда как в советские войска в том же году поступило 22,1 тысячи таких орудий[693]. По свидетельству маршала артиллерии Казакова[694], в 1943 году количество одних только гаубиц, включая новые типы – 152-мм гаубицу на облегченном буксируемом лафете, возросло в действующей советской армии более чем в 3,5 раза. Характерно, что в Германии в 1943 году не было принято на вооружение ни одного нового типа полевого артиллерийского орудия на несамодвижущемся лафете.

По данным, которые приводит генерал Мюллер-Гиллебранд[695], если вооруженность германской армии по бронетехнике в целом возрастала (общее количество танков и САУ за время с июля 1943 до июня 1944 года увеличилось почти на 4 тысячи машин), то общее количество полевой артиллерии (за исключением минометов) в период с июня 1941 до октября 1944 года уменьшилось более чем на 2 тысячи стволов (в частности, число легких пехотных орудий калибром 75 мм уменьшилось в полтора раза), составив немногим более 13,4 тысячи орудий. Для сравнения в войсках Красной армии к началу 1943 года состояло на вооружении 36,7 тысячи орудий полевой артиллерии калибром 76 мм и выше, а к началу 1944 года – 53,1 тысячи таких орудий[696].

Согласно некоторым сведениям[697], с учетом всех резервов, в частях полевой артиллерии 9-й армии группы «Центр» к началу операции «Цитадель» насчитывалось около 1100 полевых орудий, причем такое количество удалось собрать за счет изъятия части артиллерии 2-й танковой армии. Если исключить из этого числа 161 полевое орудие, находившееся в распоряжении 20-го армейского корпуса 9-й армии (корпус фактически не участвовал в наступлении), то приведенные сведения вполне согласуются с данными Генерального штаба Красной армии и маршала Рокоссовского, согласно которым к артиллерийской поддержке немецких войск, наступавших на северном фасе Курского выступа, привлекалось от 3 до 3,5 тысячи орудий и минометов (учитывая структуру немецких пехотных и танковых дивизий в 1943 году, полевая артиллерия составляла 1/4 часть от общего количества дивизионной артиллерии, включая минометы)[698]. Следовательно, реальная плотность полевой артиллерии германской ударной группировки, развернутой на северном фасе выступа, достигала от 20 до 21 орудия на километр фронта наступления (45 километров), а общая плотность артиллерии – 80–84 ствола, что совпадает с предыдущими оценками (см. выше). При этом плотность полевой артиллерии в полосе противостоявшей здесь немцам 13-й армии Центрального фронта составляла 25,2 ствола на километр[699].

По сведениям Николая Попеля[700], относящимся к обороне 1-й танковой армии на южном фасе Курского выступа, на километр фронта прорыва южной ударной группировки немцев приходилось около 48 орудий и минометов, что также совпадает с предыдущей оценкой – 50 стволов. Приняв аналогичное соотношение между полевой артиллерией и общим количеством орудий и минометов (1:4), легко рассчитать, что плотность германских полевых орудий на южном фасе выступа составляла 12,5 ствола на километр фронта. С другой стороны, плотность полевой артиллерии в полосе 6-й и 7-й гвардейских армий Воронежского фронта достигала 16,7 орудия на километр фронта (с учетом артиллерии соединений второго эшелона – 1-я танковая армия, 69-я армия, 2-й гвардейский танковый корпус, 35-й стрелковый корпус, располагавшихся в полосе 6-й и 7-й гвардейских армий)[701].

Для сравнения: при наступлении советских войск в период 1943–1944 годов, в ходе Орловской и Белгородско-Харьковской операций плотность артиллерии на участках прорыва достигала 200–260 орудий и минометов на километр фронта; в Белорусской операции – 210–226; в Ясско-Кишиневской операции – 240–280; в Висло-Одерской операции – 250–280[702]. В последние дни войны, во время проведения Берлинской наступательной операции Красной армии, немцам удалось добиться на кюстринском направлении максимальной плотности войск и наиболее глубокого эшелонирования за всю войну, однако средняя плотность их артиллерии здесь составляла только 60 орудий и минометов на километр фронта (согласно германским источникам[703], плотность артиллерии на участке фронта 9-й армии вермахта, занимавшей оборону на кюстринском направлении, была в действительности в 10 раз меньше – в среднем около 6 орудий на километр фронта), в то время как у русских на участках прорыва – 270 стволов, а на 1-м Белорусском фронте – 300 (по другим данным, 280–320 стволов на километр)[704]. По некоторым данным[705], количество полевой артиллерии войск Центрального, Воронежского, Западного и Брянского фронтов в ходе Курской битвы составляло от 25 до 36 % общего числа орудий и минометов (в среднем – 30 %). Если руководствоваться данным соотношением, то плотность полевой артиллерии в ходе указанных выше наступательных операций Красной армии оказывается равной 60–90 орудий на километр фронта – в два-три раза больше, чем сосредоточили немцы для операции «Цитадель».

В связи с изложенным можно согласиться с точкой зрения историка В. Суворова (В. Резуна)[706], что при подготовке войны немецкое военное руководство не уделило достаточно внимания такой важной составляющей, как разработка методов прорыва глубоко эшелонированной обороны противника, предшествующего действиям подвижных соединений по разгрому подходящих резервов, блокированию коммуникаций и дезорганизации управления войсками в глубине его оперативных порядков.

Генерал Мюллер-Гиллебранд указывает[707], что быстрому и неуклонному росту боевой мощи танковых войск способствовало предпочтение, которое отдавалось им перед другими родами сухопутных войск по воле Гитлера, предоставившего танковому командованию исключительно широкие полномочия, еще более увеличившиеся после учреждения должности генерал-инспектора танковых войск (которую немедленно занял генерал Гейнц Гудериан. – П.Б.). Франц Гальдер упоминает о мнении, распространенном в немецких военных кругах (ошибочном и вредном, с его точки зрения), что современная война ведется не артиллерией, а танками[708]. Одним из последствий этого мнения, по-видимому тесно связанного с внедрением в сознание военно-политического руководства Германии концепции бронетанковой «молниеносной» войны, стало недостаточное развитие и совершенствование полевой артиллерии. Относительно низкий количественный и качественный уровень немецкой артиллерии отразился и на организационных формах ее боевого применения.

Так, за весь период войны в Германии было сформировано только пять артиллерийских дивизий, четыре из которых принимали участие в боевых действиях на Восточном фронте в составе группы армий «Юг», но только одна из них, а именно 18-я, по своему штату соответствовала артиллерийской дивизии (в штатном составе трех артиллерийских полков 18-й дивизии насчитывалось 155 орудий: 60 гаубиц, 21 пушка, 9 мортир, 35 зенитных орудий и 30 САУ, включая две зенитные самоходные установки и 10 штурмовых орудий, однако в декабре 1943 года дивизия фактически располагала 100 орудиями и 24 САУ)[709].

18-я артиллерийская дивизия, образованная по особому указанию Гитлера от 7 сентября 1943 года на базе утратившей боеспособность 18-й танковой дивизии, участвовала в боевых действиях на Восточном фронте под командованием генерала Карла Тохольте (Karl Thoholte), была разгромлена в конце декабря 1943 года в районе Житомир, Бердичев, Казатин, когда русские прорвали фронт 4-й танковой армии, и затем, в связи с большими потерями, расформирована весной 1944 года. По воспоминаниям генерала Меллентина[710], указанная артиллерийская дивизия имела в своем составе несколько артиллерийских полков, подразделение самоходных орудий и дивизион тяжелых орудий, но организация дивизии была настолько неудачна, что она лишь загромождала дороги и теряла свои орудия, не оправдала себя ни в обороне, ни в наступлении и оказалась совершенно неспособной удержать Житомир. В боях под Казатином 18-я артиллерийская дивизия выдвигалась на угрожаемое направление по той же дороге Житомир – Казатин, что и 48-й танковый корпус, начальником штаба которого являлся в то время Меллентин, и хотя командующий 4-й танковой армией генерал Раус утверждает[711], что великолепное состояние асфальтовой дороги и умелое руководство генерала Тохольте позволили перебросить в Казатин достаточно подкреплений, но затем Раус вынужден констатировать, что 48-й танковый корпус прибыл как раз вовремя, чтобы увидеть, как русские ворвались в город. Данный эпизод отчасти характеризует реальные возможности немецких войск вести маневренные действия на Восточном фронте в 1943–1944 годах.

Как отмечает генерал Мюллер-Гиллебранд[712], недостаток материальной части артиллерии не позволил в дальнейшем восстановить или сформировать новые артиллерийские соединения дивизионного уровня. Оставшиеся четыре дивизии фактически представляли специализированные штабы, которые принимали на себя управление временно создаваемыми в силу оперативной необходимости артиллерийскими группировками, и были расформированы в августе 1944 года. Во второй половине 1944 года германское командование предприняло попытку образования артиллерийских бригад и так называемых народных артиллерийских корпусов, создаваемых путем переформирования частей резерва Генерального штаба сухопутных войск (всего было создано десять таких артиллерийских корпусов, получивших нумерацию начиная с 401-го. – П.Б.). Однако ударная сила этих бригад и корпусов оказалась эквивалентна артиллерийскому полку пехотной дивизии (в 1944 году штатная артиллерия немецкой пехотной дивизии включала 104 орудия): по штатам в бригаде насчитывалось 36 орудий, а в корпусе – от 72 до 87 орудий[713]. Генерал Мюллер-Гиллебранд указывает[714], что в связи с имевшимися в 1944 году проблемами в отношении укомплектования личным составом и боевой техникой, а также трудностями осуществления боевой подготовки «народные» артиллерийские корпуса достигли весьма ограниченной боеспособности.

По свидетельству Эйке Миддельдорфа[715], так называемые артиллерийские корпуса народного ополчения (нем. Volks – Artillerie-Corps), которые начали создаваться в 1944 году, состояли из отдельных частей, использовавшихся в качестве средства усиления войск на важнейших направлениях. Создание артиллерийских корпусов народного ополчения явилось следствием господствовавшего мнения о том, что управление артиллерийскими частями резерва главного командования должно быть централизованным. Такой корпус был полностью моторизован и состоял из пяти артиллерийских дивизионов. Дивизионы были различными как по вооружению, так и по организации: первый дивизион состоял из трех 6-орудийных батарей и был вооружен 75-мм противотанковыми пушками; второй дивизион имел на вооружении 105-мм легкие полевые гаубицы и также состоял из трех 6-орудийных батарей; в составе третьего дивизиона имелись две 4-орудийные батареи 105-мм пушек; четвертый и пятый дивизионы, каждый из которых состоял из двух 4-орудийных батарей, имели на вооружении трофейную материальную часть – русские 122-мм и 152-мм полевые гаубицы. Органом управления корпуса являлся штаб, по составу примерно соответствующий штабу бригады. В распоряжении штаба имелись штабная батарея, батарея управления и взвод связи. Кроме того, в составе корпуса имелась батарея артиллерийской инструментальной разведки, состоявшая из взвода оптической разведки, звукометрического взвода и топографического взвода. Обычно артиллерийский корпус народного ополчения придавался армейскому корпусу и подчинялся командующему артиллерией. Он предназначался для усиления артиллерии на направлении главного удара поддерживаемого армейского корпуса. Позиционный район корпуса народного ополчения занимал по фронту 8–15 километров. Управление огнем и маневром осуществлялось командиром артиллерийского корпуса в соответствии с боевой задачей и конкретно складывающейся обстановкой. Размещение наблюдателей в полосах дивизий обеспечивало получение необходимых для управления огнем корпуса сведений о противнике. Преимущества артиллерийского корпуса состояли в централизованном управлении артиллерией и единой системе снабжения всех частей. При централизованном управлении корпусом создавалась возможность наносить мощные огневые удары по противнику и подавлять его артиллерию. Недостатком корпусной организации артиллерии являлось отсутствие четкого порядка подчиненности и дублирование задач артиллерийского корпуса и артиллерии дивизий. Нередко части дивизионной артиллерии и части артиллерийского корпуса, действуя на одном участке, выполняли одни и те же или почти одинаковые боевые задачи. Донесения с наблюдательных пунктов артиллерийского корпуса и с наблюдательных пунктов дивизионной артиллерии, расположенных в одном и том же районе, по разным каналам попадали на два различных командных пункта, где обстановка часто оценивалась неодинаково. Это затрудняло сосредоточение огня артиллерии дивизии и артиллерийского корпуса. Упорядочение системы подчиненности так до конца войны и не было закончено.

Напротив, в советской армии, кроме сотен отдельных артиллерийских бригад (в зависимости от штатной принадлежности и вооружения насчитывали от 24 до 76 орудий), с осени 1942 года и до конца войны было образовано более 30 артиллерийских дивизий, каждая из которых имела на вооружении от 144 (пушечная артиллерийская дивизия) до 360 (артиллерийская дивизия прорыва) орудий полевой и реактивной артиллерии[716]. К началу 1943 года было сформировано 26 артиллерийских дивизий, 16 из которых в ближайшее же время преобразовали в артиллерийские дивизии прорыва РГК[717] (согласно постановлению Государственного Комитета Обороны начиная с апреля 1943 года артиллерийские бригады и дивизии объединялись в артиллерийские корпуса прорыва, входившие в состав артиллерии резерва Верховного главнокомандования). К июлю 1943 года в составе артиллерии РГК Красной армии имелось[718]: 88 артиллерийских дивизий (11 артиллерийских дивизий прорыва, 10 артиллерийских дивизий 4-бригадного состава и 4 дивизии 3-бригадного состава; 7 дивизий реактивной артиллерии; 56 зенитных артиллерийских дивизий) и 5 управлений артиллерийских корпусов (4 на фронте и 1 формируемый); 70 отдельных артиллерийских бригад (27 истребительно-противотанковых, 10 реактивных, 4 тяжелые гаубичные бригады разрушения, 15 артиллерийских и 14 минометных); 164 отдельных истребительно-противотанковых полка; 156 отдельных пушечных и тяжелых пушечных (в том числе армейских), гаубичных, в том числе тяжелых, артиллерийских полков; 114 отдельных реактивных артиллерийских полков; 138 отдельных минометных полков; 42 отдельных артиллерийских полка большой мощности; 19 отдельных артиллерийских дивизионов и 2 отдельные артиллерийские батареи особой мощности; 178 зенитно-артиллерийских полков. Артиллерийские части и соединения РГК, созданные русскими к началу Курской битвы, позволяли осуществлять массирование артиллерии на направлениях главного удара, качественно усиливая стрелковые соединения отдельными частями и подразделениями 76-мм пушек и 120-мм минометов, 122-мм и 152-мм гаубиц, 122-мм пушек и 152-мм гаубиц-пушек, 203-мм гаубиц.

Для сравнения: артиллерия резерва главного командования сухопутных войск Германии на 1 июля 1943 года состояла из 76 пушечных, тяжелых гаубичных и пушечных, мортирных и смешанных дивизионов, что, учитывая состав дивизионов разных типов, позволяет приблизительно оценить ее общее количество в размере всего 1 тысячи стволов[719]. В составе советской артиллерии РГК на эту же дату было 23 артиллерийские дивизии, что, учитывая их вооружение (от 144 до 360 орудий полевой и реактивной артиллерии), позволяет в среднем определить ее общее количество в размере около 5,5–6 тысяч стволов[720]. В действительности, учитывая отдельные артиллерийские бригады и полки РГК (с весны 1943 года отдельные гаубичные артиллерийские полки большой мощности переформировывались в отдельные гаубичные артиллерийские бригады – по 24 орудия калибра 203 мм[721]), численность советской артиллерии РГК превышает указанное количество. По данным Г. Колтунова и Б. Соловьева[722], к началу июля 1943 года в составе частей и соединений артиллерии РГК, переданных в распоряжение Центрального фронта, насчитывалось 1914 орудий и минометов, а на Воронежском фронте – 1772 ствола.

Изложенное приводит к выводу, что летом 1943 года германское командование, обращавшее все внимание на бронетанковые войска, по-видимому, еще не обнаружило и не предвидело огромного наращивания сил советской артиллерии и не придавало должного значения ее возможностям. Осознавая общее неравенство сил, немецкие военачальники, вероятно, все-таки ожидали паритета в артиллерии и заблуждались, ориентируясь, например, на такие данные, что перед фронтом 9-й армии группы армии «Центр» в конце июня развернуто 1165 полевых орудий противника, тогда как в действительности войска Центрального фронта имели 3140 полевых орудий калибром от 76 мм и выше – почти в три раза больше, чем предполагали немцы[723].

В период времени с 1 марта 1943 года Центральный фронт получил на усиление 4-й артиллерийский корпус прорыва (передан в состав 13-й армии), 1-ю гвардейскую артиллерийскую дивизию прорыва (передана в состав 70-й армии), десять полков и один дивизион реактивной артиллерии, пятнадцать отдельных пушечных и минометных полков, шесть самоходных артиллерийских полков, три истребительные бригады и десять истребительно-противотанковых артиллерийских полков: всего 8791 орудие и миномет, 224 боевые машины реактивной артиллерии типа БМ-13 и БМ-8, 432 пусковые рамы для реактивных снарядов типа М-30 и М-31[724]. В частности, один только 4-й артиллерийский корпус прорыва, сформированный в конце апреля 1943 года в составе трех дивизий, насчитывал 712 орудий и минометов всех основных калибров от 76-мм пушек и 120-мм минометов до 203-мм гаубиц большой мощности (орудия и минометы крупных калибров и большой мощности составляли более 25 %), а также 432 рамы полевой реактивной артиллерии, так что вес одного залпа такого корпуса составлял около 350 тонн[725]. Тринадцать артиллерийских и минометных полков артиллерии РГК, вошедших в состав Центрального фронта с момента его создания, принимали участие в Сталинградской битве, то есть это были хорошо слаженные артиллерийские части, имевшие богатый боевой опыт.

После Курской битвы германское командование спешно попыталось перенять опыт противника – все немецкие артиллерийские дивизии были сформированы в период с сентября 1943 по январь 1944 года, но недостаток материальной части не позволил создать боеспособные артиллерийские соединения даже на дивизионном уровне, не говоря уже о корпусах.

Как показывает изложенное выше, по своей огневой мощи – 60 противотанковых и полевых орудий на механической тяге в боевых частях – немецкий народно-артиллерийский корпус был полностью эквивалентен несамоходной дивизионной артиллерии пехотных соединений организации 1943 года: истребительно-противотанковый дивизион, включавший роту из 12 тяжелых противотанковых орудий, и артиллерийский полк – четыре артиллерийских дивизиона по три 4-орудийные батареи (не считая штабной батареи)[726]. Относительно своей организационной структуры народно-артиллерийские корпуса копировали смешанный состав советских артиллерийских дивизий РГК, однако опыт их боевого применения уже показал, что стремление возложить на артиллерийские дивизии решение двух разнородных задач – огневое обеспечение прорыва обороны противника и осуществление противотанковой обороны – требует введения дополнительного звена управления[727]. Поэтому в конце 1942 года для повышения управляемости и самостоятельности частей советских артиллерийских дивизий был создан промежуточный уровень организации – бригада. В немецких народно-артиллерийских корпусах бригадное звено отсутствовало, так что разнородные задачи, по-видимому, приходилось решать, передавая отдельные корпусные части в распоряжение командования на местах, то есть «раздергивая» артиллерийские объединения.

В то же время благодаря формированию целой системы мощных артиллерийских соединений и объединений, включающей бригадный, дивизионный и корпусной уровень, а также количественному развитию артиллерии РГК (которая за время войны увеличилась с 8 до 50 % от общего количества всей артиллерии сухопутных войск), Красной армии удалось обеспечить массированное применение артиллерийских средств для прорыва немецкой полевой обороны, а в конце войны за сравнительно небольшие сроки выбить противника из укрепленных районов и городов-крепостей в Прибалтике, Польше, Чехословакии, Австрии и самой Германии.

Таким образом, немецкая артиллерия в ходе наступления на Курск не могла в полном объеме решить тактические задачи по подавлению советской противотанковой обороны и ведению контрбатарейной борьбы. По воспоминаниям очевидцев, советская противотанковая и полевая артиллерия основные потери несла от воздействия авиации[728].

Глава 7

ДЕЙСТВИЯ ВОЕННО-ВОЗДУШНЫХ СИЛ ПРОТИВОБОРСТВУЮЩИХ СТОРОН

7.1. Силы и средства германских и советских военно-воздушных сил, выделенные для обеспечения боевых действий в районе Курска

С 1 мая 1943 года германские авиационные соединения, действовавшие в полосе группы армий «Центр» под управлением штаба военно-воздушных сил «Ост», были переданы в подчинение 6-му воздушному флоту, образованному на базе штаба «Ост» под командованием генерала (с апреля 1945 года – фельдмаршал) Роберта Грейма (Robert Greim, начальник штаба генерал Фридрих Клесс). В зону ответственности 6-го флота входил большой район, ограниченный с юга линией Чернигов, Рыльск, Курск, Свобода, а с севера – линией Полоцк, Великие Луки, Бологое, Рыбинск, штаб флота располагался в Смоленске. Воздушную поддержку германских войск на Курском выступе и Орловском плацдарме – 2-й, 9-й и 2-й танковой армий, обеспечивала 1-я воздушная дивизия 6-го флота (командир дивизии генерал Пауль Дойчман (Paul Deichmann)) соединения которой базировались на пятнадцати аэродромах в районе Карачева со штабом в Орле. По данным К. Беккера[729], 1-я авиационная дивизия имела в своем составе около 700 самолетов. По данным генерала Клесса[730], накануне наступления эта дивизия была усилена командованием воздушного флота за счет других соединений настолько, что северный сектор зоны ответственности 6-го флота остался практически без авиационного прикрытия (за исключением эскадрильи одной из истребительных авиационных эскадр, оставленной в районе Смоленска). Таким образом, помимо трех авиационных групп ближней разведки (приданы 2-й, 9-й и 2-й танковой армиям), к 1 июля 1943 года в состав 1-й дивизии вошли: три истребительные эскадры (в их числе эскадрилья испанских летчиков, а также две специальные истребительно-противотанковые эскадрильи), три бомбардировочные эскадры, четыре эскадры пикирующих бомбардировщиков, всего 730 самолетов, из которых 150 истребителей, 170 бомбардировщиков, 190 пикирующих бомбардировщиков и 50 истребителей-бомбардировщиков, 10 самолетов с противотанковым вооружением, 160 самолетов-разведчиков (по советским данным, к началу операции «Цитадель» силы немецкой авиации на северном фасе Курского выступа насчитывали около 900 боевых самолетов, среди которых преобладали самолеты-бомбардировщики и пикирующие бомбардировщики – 540 машин)[731]. Наземное прикрытие 2, 9 и 2-й танковой армий осуществляли 12-я и 18-я дивизии и 10-я бригада зенитной артиллерии (находились в подчинении командования 6-го воздушного флота), причем лучшие моторизованные части зенитной артиллерии были сосредоточены в полосе 9-й армии[732].

Германские военно-воздушные силы, действовавшие на территории Украины и в Крыму, в том числе в полосе группы армий «Юг», находились под управлением командования 4-го воздушного флота, которое до июня 1943 года возглавлял фельдмаршал Вольфрам Рихтгофен (Wolfram Richthofen), а затем его сменил генерал Отто Десслох (Otto Dessloch, начальник штаба полковник Карл Шульц (Karl Schulz)). Авиационная группировка, предназначенная для участия в наступлении на южном фасе Курского выступа, была образована на основе 8-го авиационного корпуса 4-го флота (командир корпуса генерал Ганс Зайдеман), в зону ответственности которого входил район от Харькова до разграничительной линии между группами армий «Юг» и «Центр», и в середине апреля 1943 года штаб корпуса находился в Харькове. Группировка базировалась на семи главных аэродромах под Харьковом (в районе Микояновки, Сокольников, Померок, Основы, Рогани, Барвенкова, Краматорской), а ее штаб перед началом операции был развернут в Микояновке, в 35 километрах от Белгорода. Планирование действий 4-го воздушного флота в ходе предстоящего наступления, начатое еще фельдмаршалом Рихтгофеном, показало, что поддержка наземных войск потребует максимального применения авиации, поэтому командование флота оказалось вынуждено сосредоточить для этого большую часть своих авиационных соединений, оставив без надежного прикрытия южный фланг. В состав собранной авиационной группировки, согласно немецким данным, вошли: две истребительные эскадры, три бомбардировочные эскадры, четыре эскадры пикирующих бомбардировщиков, одна группа и одна эскадрилья самолетов с противотанковым вооружением, разведывательные соединения, королевская венгерская авиационная дивизия, всего 1112 самолетов, из которых 330 истребителей, 270 бомбардировщиков, 432 пикирующих бомбардировщика и истребителя-бомбардировщика (включая самолеты с противотанковым вооружением), 68 самолетов-разведчиков, 12 транспортных самолетов[733].

Наземное прикрытие 4-й танковой армии и оперативной группы «Кемпф» осуществлял 1-й корпус зенитной артиллерии под командованием генерала Рихарда Рейнмана (Райнманн, Richard Reinmann) в составе четырех зенитно-артиллерийских дивизий[734].

Совместные действия авиации 4-го и 6-го воздушных флотов в ходе операции «Цитадель» координировал лично начальник Генерального штаба военно-воздушных сил[735] генерал Ганс Йешоннек (покончил с собой 18 августа 1943 года, еще до завершения Курской битвы, по одной версии, чтобы привлечь внимание высшего военного руководства к проблемам ВВС Германии, а по другой – в связи с неудачным решением оперативных задач по авиационной поддержке сухопутных войск на Восточном фронте[736]). В ходе подготовки операции «Цитадель» Гитлер, действуя в качестве Верховного главнокомандующего вооруженными силами Германии, направил в Генеральный штаб военно-воздушных сил директиву об организации наступления на Курск; Генеральный штаб, в контакте со штабом сухопутных войск, разработал общий план, предусматривавший поддержку операции максимально возможными силами, и передал его в форме приказа в соответствующие воздушные флоты – 4-й и 6-й; командование воздушных флотов в контакте с командованием соответствующих групп армий подготовило конкретные планы, определявшие состав и дислокацию сил, сроки и методы действий, формы взаимодействия с сухопутными войсками, способы и средства связи, и направило в Генеральный штаб требования на выделение техники и предметов снабжения[737].

Таким образом, учитывая требование максимальной концентрации усилий, германское авиационное командование сосредоточило для участия в операции «Цитадель» в общей сложности 1842 самолета: 480 истребителей, 440 бомбардировщиков, 682 пикирующих бомбардировщика и истребителя-бомбардировщика (включая самолеты с противотанковым вооружением), 228 самолетов-разведчиков, 12 транспортных самолетов. По данным Генерального штаба Красной армии[738], в составе германских авиационных соединений, сосредоточенных для обеспечения предстоящего наступления против советских войск, обороняющих Курский выступ, насчитывалось 1850 самолетов: тысяча бомбардировщиков и пикирующих бомбардировщиков, 600 истребителей, 100 самолетов-штурмовиков и 150 самолетов-разведчиков; кроме этого, к поддержке наступления привлекалось до 200 бомбардировщиков с дальних аэродромных узлов, расположенных в Смоленске, Орше, Сталино, Запорожье и Кировограде, так что общее количество самолетов противника достигало более 2050 машин.

Как видно, с одной стороны, авиационная группировка 4-го воздушного флота существенно превосходила аналогичную группировку, подготовленную 6-м флотом, по количеству боевых самолетов: истребителей (в 2,2 раза), бомбардировщиков (в 1,6 раза), а также самолетов штурмовой авиации (в 1,7 раза). Это дополнительно показывает, что основные расчеты на достижение успеха в операции «Цитадель» германское командование связывало с организацией наступления на южном фасе Курского выступа. Вместе с тем 6-й флот сосредоточил в районе Орла в 2,3 раза больше самолетов-разведчиков, а это еще раз подтверждает наличие у оперативного командования группы армий «Центр» опасений по поводу вероятного наступления советских войск на северном и восточном участках Орловского выступа, что требовало задействовать здесь максимум средств с целью вовремя обнаружить и как можно более полно раскрыть подготовку удара противника на самых ранних стадиях.

С другой стороны, особое значение представляет сравнительная структура сил германских и советских авиационных группировок.

Войска Центрального фронта поддерживала 16-я воздушная армия в составе 3-го бомбардировочного, 6-го истребительного (противовоздушной обороны) и 6-го смешанного авиационных корпусов (по две авиационные дивизии в каждом), а также шести авиационных соединений армейского подчинения (всего к началу июля в армии было шесть истребительных, две штурмовые и четыре бомбардировочные авиационные дивизии), которые насчитывали, по советским данным[739], 455 самолетов-истребителей, 241 штурмовик, 260 дневных и 74 ночных бомбардировщика, а также 4 самолета-разведчика – всего 1034 самолета.

Войска Воронежского фронта поддерживала 2-я воздушная армия в составе 4-го и 5-го истребительных (пять дивизий), 1-го бомбардировочного и 1-го штурмового (по две дивизии) авиационных корпусов, а также двух авиационных соединений армейского подчинения (всего в составе армии к началу июля было пять истребительных, три штурмовые и три бомбардировочные авиационные дивизии), которые насчитывали, также по советским данным[740], 389 самолетов-истребителей, 276 штурмовиков, 172 дневных и 34 ночных бомбардировщика, а также 10 самолетов-разведчиков – всего 881 самолет (по другой информации[741], на 1 июля 1943 года в армии числилось 572 самолета-истребителя, 306 штурмовиков, 117 дневных и 57 ночных бомбардировщиков, 21 самолет-разведчик, всего 1073 машины).

Как видно, среди около 2 тысяч немецких самолетов, выделенных для обеспечения наступления как 6-м, так и 4-м воздушными флотами, большую часть составляли бомбардировщики, пикирующие бомбардировщики и истребители-бомбардировщики, которые могли исполнять функции самолетов-штурмовиков (более 1120 машин), тогда как истребителей оказалось приблизительно около 500. Соответственно немцы обеспечили паритет с противником по количеству ударной авиации (даже учитывая дополнительно привлекавшуюся к участию в боевых действиях бомбардировочную и штурмовую авиацию советских 17-й и 5-й воздушных армий, а также дальнюю бомбардировочную авиацию). По самолетам-разведчикам германская сторона имела подавляющее преимущество. Однако при этом на аэродромах в районе Курска, Тима, Корочи было сосредоточено свыше 1500 самолетов советской истребительной авиации: 455 самолетов-истребителей в составе 16-й воздушной армии (по другим данным, от 511 до 597 самолетов-истребителей, с учетом двух истребительных авиационных дивизий 9-го истребительного авиационного корпуса войск ПВО, которые, по данным германской разведки, были переданы в оперативное управление 16-й воздушной армии); 389 – во 2-й воздушной армии (по другим данным, 558 самолетов-истребителей, из которых от 386 до 502 боеготовых); 218 – в 17-й воздушной армии (по другим данным, 255 самолетов-истребителей, из которых 180 боеготовых); 240 – в 5-й воздушной армии[742]. Таким образом, соотношение сил по истребительной авиации составляло приблизительно 1:3 в пользу советской стороны.

Генерал Зайдеман указывает[743], что немецкое командование обратило внимание на значительное увеличение численности советской истребительной авиации, оценивая преимущество противника в размере двух-трех к одному. В связи с этим недостаток самолетов-истребителей ограничил активность германской авиации еще на этапе подготовки к сражению, не позволив немцам в полной мере использовать авиацию для противодействия сосредоточению войск противника на Курском выступе и подвозу туда предметов снабжения.

7.2. Авиационные операции германских и советских ВВС в период до начала Курской битвы

Помимо переоснащения, довооружения и укомплектования войск, проведенных благодаря переносу сроков начала операции «Цитадель», германские военно-воздушные силы осуществили самостоятельную стратегическую операцию по ослаблению военного потенциала Красной армии. В период с 4 по 27 июня 1943 года самолеты одиннадцати бомбардировочных эскадр 6-го и 4-го воздушных флотов, базировавшиеся на аэродромных узлах в Сеще, Брянске, Орле, Сталино (Донецк), Запорожье и Полтаве, нанесли удары по промышленным объектам городов Горького, Саратова, Ярославля, в результате которых удалось снизить выпуск истребителей на Саратовском авиационном заводе (286 машин в мае, 173 – в июне, 57 – в июле); уменьшить производство бронетехники на Горьковском автомобильном заводе (всего на территории завода было разрушено и уничтожено 50 зданий и сооружений, более 9 тысяч метров конвейеров и транспортеров, 5900 единиц технологического оборудования, 28 кранов и 8 цеховых электроподстанций, вследствие чего общее производство советской бронетехники в июле сократилось до 1481 машины против 1913–2303 в период с марта по май, причем выпуск продукции на заводе полностью восстановили только к 28 октября 1943 года); уничтожить 31 тысячу тонн горюче-смазочных материалов и прервать технологический цикл Саратовского нефтеперерабатывающего завода, из-за чего советская действующая армия недополучила в июле 22 тысячи тонн бензина, что составляло недельную норму потребления горючего войсками Западного, Брянского, Центрального, Воронежского и Степного фронтов; разрушить два цеха Ярославского шинного завода, работавшего в интересах военного самолетостроения; потери немецкой стороны, по советским данным, составили 55 самолетов-бомбардировщиков[744].

В рамках непосредственной подготовки к наступлению на Курск германские военно-воздушные силы периодически наносили удары по тыловым объектам Западного, Брянского, Центрального и Воронежского фронтов, а также Степного военного округа в районе городов Сухиничи, Белев, Мценск, Курск, Новосиль, Ливны, Щигры, Тим, Касторное, Елец с целью нарушить снабжение и комплектование советских войск личным составом и техникой.

В исследовании Генерального штаба Красной армии отмечено[745], что в апреле, мае и июне немецкая авиация увеличила свою активность, однако в первые два месяца самолеты противника систематически наносили концентрированные удары по железнодорожным узлам, крупным населенным пунктам и аэродромам, расположенным в неглубоком тылу советских войск, а также вели воздушную разведку системы обороны Курского выступа. Особенно ожесточенным ударам с воздуха подвергались железнодорожные узлы Курск, Елец, Касторное, Ливны и Мармыжи. В июне авиация противника перешла к бомбардировкам огневых позиций артиллерии, тыловых коммуникаций, объектов управления и минных полей с целью их уничтожения, одновременно перенеся свои основные удары на железную дорогу Орел – Курск (неоднократно бомбардируя станции Поныри, Возы, Золотухино, Свобода), то есть стала действовать уже в пределах армейской и фронтовой полос обороны. Это объяснялось тем, что в апреле и мае командование Центрального и Воронежского фронтов перегруппировало до 70 % средств противовоздушной обороны на прикрытие железнодорожных коммуникаций, вынудив немцев, во-первых, сместить удары своей авиации из глубины Курского выступа ближе к его фасам и центру и, во-вторых, производить значительную часть налетов в ночное время, что снижало их эффективность.

Генерал Фридрих Клесс указывает[746], что начиная с середины апреля 1943 года авиация 6-го воздушного флота наносила круглосуточные удары по железнодорожной магистрали, стратегическим объектам, мостам и скоплениям железнодорожных составов на всем протяжении линии Касторная – Курск, для воспрепятствования продвижению войск противника в район Курского выступа. Кроме этого, были атакованы объекты железнодорожной инфраструктуры в Курске, Щиграх, Касторной и Воронеже. Причем генерал Грейм принял решение наносить главные удары ночью, поскольку действия советских ночных истребителей оказались малоэффективны (интересно сравнить это утверждение с приведенным выше объяснением советской стороны. – П.Б.). Днем германская авиация наносила удары по скоплениям железнодорожных составов, образовавшихся в связи с ночными бомбардировками и нарушением движения, а также охотилась за отдельными поездами и локомотивами вблизи переднего края (на этом специализировались самолеты с противотанковым вооружением). В целом в марте – апреле 1943 года германская авиация совершила около 1500 самолето-вылетов против объектов в районе Курского выступа, а в мае – июне уже около 4 тысяч; по станции Лиски и расположенному здесь мосту через Дон нанесли 15 бомбовых ударов, по Ельцу – 12 (станция Елец была полностью разрушена), по Касторной – 16 (станция Касторная-Южная полностью разрушена), по Курску – 15 (так, 2 июня Курск бомбардировали 420 немецких самолетов-бомбардировщиков, которые действовали под прикрытием 120 истребителей и вышли на цель десятью группами, в разное время, с разных направлений, эшелонируясь по высоте, что позволило произвести 824 самолето-налета и вывести из строя городской железнодорожный узел на 12–13 часов, хотя немецкая авиация при этом потеряла от 145 до 160 машин, поскольку противник задействовал для отражения ударов 280 самолетов-истребителей из состава советских 16-й и 2-й воздушных армий, а также 106 истребителей 101-й истребительной авиационной дивизии противовоздушной обороны); всего в налетах было задействовано до 1300 немецких самолетов[747]. В результате, по мнению генерала Клесса, удалось существенно затруднить сосредоточение сил Красной армии.

В действительности удары германской авиации практически не повлияли на сосредоточение сил противника – к началу июля 1943 года объем советских воинских перевозок, осуществляемых для подготовки Курской оборонительной операции и последующего контрнаступления, составил более 468 тысяч вагонов, превысив объем перевозок для проведения Московской и Сталинградской операций[748]. Генеральный штаб Красной армии осуществил крупнейшее за прошедшее время войны сосредоточение материальных средств и войск в район Курска, причем в основном за счет железнодорожных перевозок[749]. Так, в течение марта – августа по планам Генерального штаба и фронтового командования было подано 275 414 вагонов для снабжения и оперативных перевозок войск Центрального, Воронежского и Степного фронтов[750]. При этом склады с запасами материальных средств, медицинские, ремонтно-эвакуационные и другие тыловые части и учреждения были выдвинуты непосредственно к войскам: на Центральном фронте в районы Курска, Фатежа, Золотухина на глубине 160–180 километров; на Воронежском фронте в районы Солнцева, Ржавы на глубине до 230 километров. Общие запасы материальных средств во фронтах были значительно выше, чем к началу контрнаступления советских войск под Сталинградом, и к 1 июля 1943 года в среднем составляли: боеприпасов – от 2 до 5 боевых комплектов, автобензина – 3 заправки, дизельного топлива – 9 заправок, продовольствия – более 30 суточных дач[751]. Более половины запаса боеприпасов и горючего находилось в дивизиях и полках. На направлениях ожидаемых ударов противника было выложено на огневые позиции артиллерии до пяти комплектов боевых припасов, не только для отражения атак противника, но и для обеспечения контрударов советских войск.

Следовательно, действия германской авиации не более чем затруднили обеспечение советских войск боеприпасами, топливом и другими предметами снабжения, а также растянули по времени накопление их запасов, что в определенной мере повлияло на выработку стратегических планов советского командования по поводу проведения весенне-летней кампании 1943 года, послужив дополнительным аргументом в пользу преднамеренного перехода к обороне.

Вместе с тем генерал Клесс обращает особое внимание на тот факт, что организация снабжения Центрального и Воронежского фронтов в апреле – июне 1943 года практически полностью зависела от функционирования единственной железнодорожной линии сообщения Воронеж – Касторная– Курск, что делало возможным с помощью воздушных ударов полностью парализовать подготовку советских войск к обороне Курского выступа[752].

Данное утверждение частично подтверждается информацией официальных советских источников[753], указывающих, что противник, сосредотачивая войска к наступлению на Курск, располагал тремя железнодорожными линиями, тогда как советская сторона – двумя однопутными линиями, которые были разрушены, и восстановить их пропускную способность полностью не удалось. Поэтому основную проблему представляло сравнительно слабое общее развитие сети коммуникаций, особенно железных дорог. Наибольшее значение для Центрального и Воронежского фронтов в течение всего времени подготовки операции имел участок железнодорожной магистрали Воронеж – Касторная, где главным уязвимым местом оставался мост через Дон в районе станции Семилуки, под Воронежем. Этот мост с большими трудностями удалось отремонтировать только к 22 апреля 1943 года, и его повторное разрушение привело бы к прекращению железнодорожного движения по указанной линии. Далее, подвоз снабженческих грузов Центральному и Воронежскому фронтам осуществлялся в основном по одной железнодорожной линии Касторная – Щигры – Курск. На этом участке для Воронежского фронта, например, выделялось только две-три пары поездов в сутки, что было явно недостаточно. Учитывая это, Государственный Комитет Обороны 8 июня 1943 года принял постановление «О строительстве железной дороги Старый Оскол – Ржава». Воронежский фронт получал самостоятельную магистраль протяженностью 95 километров, с помощью которой можно было значительно улучшить снабжение войск и освободить от доставки воинских грузов большое число автомашин, осуществлявших перевозки в район Курского плацдарма на расстояние 250–300 километров. Строительство этого участка дороги, на котором было задействовано около 25 тысяч жителей Курской области, началось 15 июня и продолжалось всего 32 дня – до 17 июля, то есть вдвое быстрее, чем предполагалось[754] (с другой стороны, отвлечение сюда значительных трудовых ресурсов негативно сказалось на проводившейся в июне подготовке оборонительных позиций на южном фасе Курского выступа. – П.Б.).

Тем не менее, по данным Генерального штаба Красной армии[755], к началу боевых действий в июле 1943 года советские войска имели одну двухколейную рокадную железную дорогу Тула – Елец – Касторная – Старый Оскол – Валуйки с пропускной способностью 40–45 пар поездов в сутки. От этой рокады по направлению к фронту шли железные дороги: 1) Тула– Козельск – Сухиничи; 2) Тула – Мценск; 3) Волово – Белев; 4) Елец – Верховье; 5) Касторное – Курск – Льгов; 6) Валуйки– Купянск, пропускная способность каждой из которых не превышала 12–18 пар поездов в сутки. Также от станции Лиски через Острогожск и Алексеевку на Валуйки, Купянск проходила двухколейная железная дорога, которая из-за больших разрушений имела весьма ограниченную пропускную способность. В связи с этим особенно большое значение для подвоза войскам Воронежского и Степного фронтов имели рокадные железные дороги Елец – Валуйки, Лиски – Валуйки; грунтовые дороги Старый Оскол – Тим – Курск, Старый Оскол – Короча – Волчанск; Новый Оскол – Белгород; Новый Оскол – Волчанск; шоссейные дороги Курск – Фатеж, Курск – Льгов, Курск – Терновка, а для войск Брянского фронта автодорога Тула– Мценск. По этим дорогам и проходили основные потоки войсковых грузов, хотя необходимость двустороннего движения (на фронт и с фронта) на однопутных железных дорогах значительно снижала эффективность подвоза.

Как видно, даже в условиях блокирования движения по железной дороге Воронеж – Касторная – Курск путем ее непрерывных бомбардировок советская сторона располагала дополнительными возможностями переброски войск и предметов снабжения по грунтовым и шоссейным дорогам от узловых пунктов на рокадных линиях железнодорожного сообщения. К началу сражения фронты имели по 3–4 фронтовые военно-автомобильные дороги, а армии по 2–3 дороги, поэтому для подвоза материальных средств по грунту Центральный фронт получил 10 автомобильных батальонов, Воронежский фронт – 7, Степной фронт – 6, и в каждой армии было от одного до трех автомобильных батальонов[756]. Парализовать всю эту транспортную сеть оставалось для немцев нерешаемой задачей из-за отсутствия необходимых сил и средств у 6-го воздушного флота.

В то же время для прикрытия Курского железнодорожного узла и железнодорожной линии Касторная – Курск советское командование использовало зенитные средства территории страны (два зенитных полка смешанного состава, полк малой зенитной артиллерии, шесть дивизионов зенитных пушек средних калибров, десять зенитных бронепоездов, десять зенитных пулеметных рот), а на защиту линии Курск – Орел командование Центрального фронта направило две зенитно-артиллерийские дивизии РГК (142 зенитных орудия и 128 зенитных пулеметов)[757].

Вследствие этого, несмотря на представлявшиеся возможности и благоприятную оперативную ситуацию, генерал Роберт Грейм не решился на воздушную операцию, поскольку, прежде всего, не располагал достаточным количеством боевых самолетов. В ответ на соответствующие запросы Грейма в Генеральный штаб военно-воздушных сил ему были временно выделены дополнительные соединения бомбардировочной авиации, но только для ударов по объектам советской военной промышленности в глубоком тылу противника. По-видимому, командование германских военно-воздушных сил опасалось накануне наступления ввязаться в крупномасштабное воздушное сражение против вражеских коммуникаций, что грозило быстро привести к большим потерям в боевых самолетах и подготовленных экипажах, поскольку противник усилил сосредоточение тяжелых зенитных орудий вдоль железной дороги Курск – Воронеж и ветки к западу от Щигров, под прикрытием которых в короткие сроки восстанавливал железнодорожные пути, поврежденные бомбовыми ударами. В связи с тем, что начало операции «Цитадель» постоянно откладывалось германским Верховным командованием, также не могло быть уверенности, что советская сторона не получит дополнительное время для восстановления нарушенной системы снабжения, обесценив затраты на ее разрушение.

В то же время следует заметить, что авиация 4-го воздушного флота не располагала возможностями поддержать действия 6-го флота, поскольку операции германских ВВС не были односторонними. В период с 17 апреля до 7 июня 1943 года советская авиация осуществила крупные воздушные операции на Кубани с целью завоевания полного господства в воздухе в районе боевых действий войск Южного фронта, где были задействованы штатные и приданные силы 4-й и 5-й воздушных армий, группа авиации дальнего действия и авиация Черноморского флота. По советским данным[758], к 20 апреля на Южном фронте было сосредоточено 900 боевых самолетов, включая 370 самолетов-истребителей, 170 штурмовиков, 360 дневных и ночных бомбардировщиков, которым удалось уничтожить около 1100 самолетов противника, в том числе 800 машин в воздушных боях, а 300 – на аэродромах. Командование немецкого 4-го воздушного флота сосредоточило для прикрытия войск группы армий «А» примерно эквивалентные силы истребительной и бомбардировочной авиации – к 17 апреля в Крыму уже находилось 550–600 самолетов под управлением 8-го авиационного корпуса, и эта группировка впоследствии увеличилась до 700 машин (всего 4-й воздушный флот имел в то время около 820 самолетов, в том числе до 200 истребителей и свыше 450 бомбардировщиков), так что основные силы флота оказались надолго связаны боями на южном крыле Восточного фронта[759].

Кроме этого, в предвидении вражеского наступления в районе Курска советское командование провело крупные воздушные операции против аэродромов и коммуникаций противника[760]. Эта идея принадлежала командующему Воронежским фронтом генералу Ватутину, который во второй половине апреля 1943 года обратился в Ставку с предложением привлечь объединенные силы авиации Центрального, Воронежского, Юго-Западного и Южного фронтов, а также авиации дальнего действия к длительной операции по уничтожению воздушных сил противника на его аэродромах и срыву подготовки наступления против войск Красной армии, обороняющих Курский выступ. Первая операция состоялась еще в мае, в связи с поступившими сведениями о начале наступления противника в период с 10 по 12 мая, и длилась с 6 по 8-е число, в ней участвовала авиация Калининского, Западного, Брянского, Центрального, Воронежского, Юго-Западного и Южного фронтов (1, 15, 16, 2, 17, 8-я воздушные армии). Удары наносились главным образом по аэродромам, на которые базировались 4-й и 6-й воздушные флоты немцев, способные оказать непосредственное влияние на ход боевых действий под Курском (так, 6 мая были атакованы 17 аэродромов, расположенных в полосе протяженностью около 1200 километров – от Смоленска до Азовского моря, для чего задействовались 112 самолетов-бомбардировщиков, 156 штурмовиков, 166 истребителей[761]). По советским данным[762], германская сторона не ожидала одновременного удара советской авиации на широком фронте, поэтому ее общие потери в период с 6 по 8 мая составили 506 поврежденных и уничтоженных машин, тогда как советской стороны – 122 машины. Одновременно решалась задача дезорганизовать движение на железных и автомобильных дорогах – на глубине 250 километров и более от линии фронта удары по железнодорожным узлам, станциям и скоплениям эшелонов наносила советская дальняя авиация, а ближе – фронтовая, из состава которой выделялись группы так называемых «воздушных охотников», действовавшие против отдельных эшелонов, автоколонн, уничтожавшие мосты и другие важные цели. Вместе с тем, ввиду подготовки к оборонительной операции, а также по причине резко возросшего сопротивления противника, налеты были временно прекращены, а затем отменены совсем (согласно предварительным расчетам было определено, что перед крупной операцией необходимо создать запас авиационного горючего в размере до 20 заправок, поэтому директивой Ставки Верховного главнокомандования № 30129 от 13 мая 1943 года воздушным армиям временно запрещалось наносить удары по аэродромам и коммуникациям противника).

Вторая воздушная операция проводилась с 8 по 10 июня с прежними целями, и к ней привлекались силы трех воздушных армий – 1, 2 и 15-й, а также дальняя авиация. Эта операция была направлена против 28 неприятельских аэродромов, расположенных на центральном участке фронта в районе Брянска, Орла, Карачева и Боровска, с целью уничтожения группировки бомбардировочной авиации, наносившей удары по советским промышленным объектам в Горьком, Саратове и Ярославле. В целом операция прошла менее успешно – было повреждено и уничтожено 223 немецких самолета, поскольку на этот раз не удалось достигнуть внезапности, хотя удары были перенесены с утреннего и дневного на вечернее и ночное время. По информации генерала Фридриха Клесса[763], потери советских ВВС при этом также оказались значительными – 132 самолета за 8 и 11 июня.

Кроме проведения специальных воздушных операций, советское командование активизировало ночные воздушные удары против войск и объектов противника в районе Брянска, Карачева и Орла. По сведениям генерала Клесса, только в июне для этого было совершено около 7 тысяч вылетов (по советским данным, соединения дальней авиации совершили в июне около 7,5 тысячи вылетов для ударов по вражеским коммуникациям), которые, однако, не привели к существенным результатам, – несколько железнодорожных сортировочных станций оказались выведены из строя на срок не более суток[764]. Успешной обороне от советской авиации способствовало то, что командующий 6-м воздушным флотом генерал Роберт Грейм приказал истребительным соединениям контролировать воздушное пространство над Орлом и Брянском в ночное время с помощью передвижного радиолокационного оборудования.

Как видно, ни одной из сторон не удалось в полном объеме решить задачи своих воздушных операций, проведенных накануне Курской битвы, однако советское командование по их итогам пришло к важному выводу: на совещании в Ставке Верховного главнокомандования было принято решение увеличить производство самолетов-истребителей и улучшить организацию истребительной авиации в целях ее массированного применения[765]. В результате в короткое время истребителей стало выпускаться больше, а их использование было улучшено в соответствии с рекомендациями, выработанными в основном по результатам воздушного сражения на Кубани. В частности, в ходе воздушных боев на Кубани истребительные части советских ВВС стали впервые систематически, а не эпизодически использовать тактику немецких истребителей, что впоследствии нашло отражение и в приказах, регламентирующих организацию и тактику действий истребительной авиации Красной армии. Таким образом, воздушные операции советских ВВС на южном крыле Восточного фронта в апреле– июне 1943 года объективно привели к численному и организационно-тактическому усилению истребительной авиации русских.

Соответственно в связи с недостаточностью истребительных сил, с началом операции «Цитадель» немецкая авиация полностью перешла к непосредственной поддержке войск на поле боя, тогда как удары по выдвигавшимся резервам противника наносились только от случая к случаю[766]. Причем, не располагая достаточным количеством самолетов-истребителей для завоевания и удержания господства в воздухе над всей зоной боевых действий, немецкое командование сосредоточило усилия истребительной авиации на важнейших направлениях, предваряя бомбовые и штурмовые удары посылкой крупных групп истребителей прикрытия[767]. Поэтому усилия немецкой авиации оказались локализованы в основном объектами во фронтовой полосе – в тактической зоне около 20–30 километров в ширину и не более 10–20 километров в глубину, а коммуникации и районы сосредоточения советских резервов остались вне зоны воздействия[768]. Господство в воздухе в этом ограниченном районе немецкие истребители пытались обеспечить за счет повышения интенсивности боевой работы, приблизив значительную часть основных аэродромов на расстояние до 18–30 километров от линии фронта, а также используя многочисленные промежуточные посадочные площадки (площадки «подскока»), расположенные от нее в 5–6 километрах[769]. Однако истребителей для прикрытия бомбардировочной и штурмовой авиации все равно не хватало, поэтому пилотам бомбардировщиков и штурмовиков приходилось самостоятельно вступать в бой с советскими истребителями. Для таких случаев ими использовались плотные боевые порядки, позволявшие самолетам взаимно прикрывать друг друга, либо специальная тактика маневрирования с учетом разницы скоростей боевых машин. Так, выполняя боевые задачи под Курском, командиру группы пикирующих бомбардировщиков Ju-87 (Junkers-87) капитану Эгберту Яэкелю (Egbert Jaekel) удалось уничтожить 8 советских истребителей, хотя и его машина была сбита 17 июля в районе Большое Очкасово, уже в ходе сражения за Орел, а Яэкель погиб[770].

Кроме того, общую активность немецкой авиации в районе Курского выступа существенно ограничивали незначительные запасы авиационного горючего[771]. Например, генерал Фридрих Клесс указывает[772], что к концу июня 1943 года общий запас авиационного бензина марки В-4 снизился до 4886 тонн при ежедневном расходе в среднем около 287 тонн; в течение июня было израсходовано 8634 тонны бензина В-4, а поступило 5722 тонны; на протяжении этого же месяца общее потребление бензина марки С-3 (для самолетов типа FW-190А-4, А-5 и А-6) составило 1079 тонн, а поставки – 441 тонну. При этом горючее могло быть доставлено на аэродромы к линии фронта только по истечении 10–14 дней с момента выделения, за время от 4 до 8 суток после вывоза с территории Германии. Эти обстоятельства вынуждали командование германских военно-воздушных сил вести «топливную тактику», обеспечивая воздушную поддержку сухопутных войск только тогда, когда ситуация становилась критической или сражение на определенном участке достигало кульминации.

Таким образом, к июлю 1943 года на советско-германском фронте сложилось своеобразное положение: обе стороны старательно совершенствовали свою оборону и в то же время готовились к наступлению. Однако первыми начать это наступление пришлось немецким солдатам, поскольку командование германской армии не решилось дольше выжидать и уступить инициативу противнику.

Часть вторая

НАЧАЛО БИТВЫ. ОПЕРАЦИЯ «ЦИТАДЕЛЬ» ГРУППЫ АРМИЙ «ЦЕНТР»

Глава 1

НАЧАЛО БИТВЫ: РАЗВЕДКА БОЕМ НЕМЦЕВ, АРТИЛЛЕРИЙСКАЯ И АВИАЦИОННАЯ КОНТРПОДГОТОВКА СОВЕТСКОЙ СТОРОНЫ

1.1. Разведка боем в полосе 4-й танковой армии группы армий «Юг»

Согласно решению Гитлера, объявленному 1 июля на совещании в Восточной Пруссии, операция «Цитадель» должна была начаться 5 июля. В ночь с 1 на 2 июля началось выдвижение корпусов и дивизий в исходные районы для наступления. В 14.00 2 июля в части и соединения ударных группировок поступили и были зачитаны обращения Гитлера к солдатам и офицерам, в которых он подчеркивал важность операции и пытался укрепить веру в успех у личного состава[773]. В это же время Генеральный штаб Красной армии получил новые агентурные сведения о времени начала операции «Цитадель». В 2.15 2 июля генерал Антонов подготовил и направил на утверждение Сталину общее предупреждение действующим войскам, где было указано, что вражеское наступление может начаться в период с 3 по 6 июля[774]. Сталин утвердил это предупреждение и распорядился, чтобы маршал Жуков оставался на орловском направлении для координации действий Центрального, Брянского и Западного фронтов, а маршалу Василевскому предложил направиться на Воронежский фронт.

Получив указания Ставки Верховного главнокомандования, командующие Центральным и Воронежским фронтами генералы Рокоссовский и Ватутин приказали командующим армиями предупредить войска о возможном переходе противника в наступление и немедленно привести все технические боевые средства в полную боевую готовность. По этому приказу все минно-взрывные заграждения перед передним краем обороны были подготовлены к действию; подвижные отряды заграждений в соответствии с планом выдвинулись в исходные районы; артиллерия фронтов приготовилась начать контрподготовку. На аэродромах экипажи истребительной, штурмовой и бомбардировочной авиации находились в готовности к немедленным вылетам.

С германской стороны за два дня до объявленной даты ударная авиация начала перебазироваться на полевые аэродромы вблизи районов наступления (перебазирование истребительной авиации на аэродромы и взлетные площадки, наиболее приближенные к линии фронта, завершилось вечером 4 июля[775]), а штабы командования групп армий и армий придвинулись к линии фронта. Вечером 3 июля на фронте 9-й и 4-й танковой армий были проведены подготовительные мероприятия – саперы приступили к разминированию минных полей (так, в ночь с 3 на 4 июля десять саперов дивизии «Великая Германия» за 5 часов обезвредили около 2700 мин на участке фронта в районе Бутова[776]), артиллерия сосредоточивалась для начала огневой подготовки, пехота и танки выходили на исходные позиции. По утверждению генерала Гребена[777], сосредоточение сил в полосе 9-й армии было завершено за две ночи, причем огонь артиллерии и перелеты грузовых самолетов заглушали шум моторов автомашин и бронетехники, двигавшихся в исходные районы, поэтому враг не обнаружил прибытия штурмовых войск.

По мнению К. Беккера[778], начиная операцию «Цитадель», немецкое командование рассчитывало исключительно на тактическую внезапность – неожиданный для противника выбор времени и места нанесения ударов.

Согласно приказам Гитлера и Генерального штаба сухопутных войск, ударным группировкам не разрешалось заблаговременно овладеть господствующими высотами перед фронтом обороны противника, чтобы не раскрыть место и время нанесения ударов. Клюге и Модель, так же как Манштейн и Гот, не могли ни изменить, ни игнорировать это распоряжение, хотя С. Ньютон указывает на отсутствие сведений, что кто-то из них вообще попытался сделать это[779]. Тем не менее по предложению генерала Гота на полдень 4 июля в полосе наступления группы армий «Юг» намечалась разведка боем, в ходе которой предстояло ликвидировать вражеские дозоры и наблюдательные пункты на нейтральной полосе, а также выявить точное расположение передовых укреплений противника[780]. В полосе оперативной группы «Кемпф» задача по уточнению переднего края вражеской обороны была возложена на несколько усиленных разведывательных групп, которым следовало в ночь с 3 на 4 июля переправиться на восточный берег Северского Донца и провести поиск в местах, намеченных для форсирования реки частями 3-го танкового и 11-го армейского корпусов.

Как видно, оперативное командование группы армий «Юг» вновь нарушило указания Главного командования, только сделало это в завуалированном виде, обозначив высоты в качестве наблюдательных пунктов. Соответственно, около 16 часов 4 июля, после 10 минут артиллерийской подготовки, части 48-го танкового корпуса 4-й танковой армии силами до четырех батальонов, при поддержке около 20 танков (согласно другим данным – 65 или 80 машин, а по сведениям немецкой стороны, вообще без поддержки бронетехники), предприняли ряд частных атак на позиции передового охранения войск 6-й гвардейской армии Воронежского фронта на линии высот в районе севернее Томаровки, с целью выхода к переднему краю обороны, занятия более удобных позиций, а также захвата наблюдательных пунктов, необходимых для управления боевыми действиями и корректировки артиллерийского огня[781]. Эти атаки поддерживала авиация – 75 бомбардировщиков и пикирующих бомбардировщиков в сопровождении 27 истребителей выполнили около 150 самолето-вылетов, встретив активное противодействие 8-й гвардейской истребительной авиационной дивизии генерала Дмитрия Галунова (входившей в состав 5-го истребительного авиационного корпуса 2-й воздушной армии), силами которой было совершено более 128 самолето-вылетов на прикрытие наземных войск[782].

Батальоны из состава панцер-гренадерских полков 3-й и 11-й танковых дивизий, а также панцер-фузилерного и панцер-гренадерского полков дивизии «Великая Германия», наступая при поддержке подразделений 167-й и 332-й пехотных дивизий, атаковали боевое охранение советских 67-й и 71-й гвардейских стрелковых дивизий 6-й гвардейской армии на участке Герцовка (Герстовка), Бутово, Драгунское. Южнее Бутова гренадерам удалось окружить некоторые передовые подразделения 67-й стрелковой дивизии, вытеснить остальные с их позиций в холмистую местность к деревне Драгунское и занять возвышенную гряду к востоку и западу от Бутова. Однако еще западнее фузилеры дивизии «Великая Германия», а также гренадеры 3-й танковой и 332-й пехотной дивизий встретили серьезное сопротивление боевого охранения и передового отряда 71-й гвардейской стрелковой дивизии под деревней и станцией (разъездом) Герцовка, а также на южной опушке Королёвского леса, опиравшееся на сильный артиллерийско-минометный огонь из глубины обороны противника. Немцам пришлось дополнительно ввести здесь в бой еще до четырех батальонов пехоты. Около 20 часов подразделениям 332-й пехотной дивизии удалось овладеть урочищем Королёвского леса и выйти к деревне Новой Горянке, и только к 21 часу, после трехчасового боя, подразделения 3-й танковой дивизии овладели Герцовкой (при этом на разъезде Герцовка осталась в окружении рота боевого охранения 210-го стрелкового полка 71-й гвардейской стрелковой дивизии).

По воспоминаниям генерала Фангора[783], к 18 часам все части 167-й пехотной и 11-й танковой дивизий, а также моторизованной дивизии «Великая Германия», которые принимали участие в разведке, выполнили поставленные задачи. Вместе с тем части 3-й танковой и 332-й пехотной дивизий попали под мощный артиллерийский огонь из района Зыбина (юго-восточнее Бутова), поэтому оказались не в состоянии захватить командные высоты перед фронтом на левом фланге 48-го танкового корпуса. В то же время 52-му корпусу необходимо было начать отвлекающую атаку на левом фланге в полдень 4 июля тогда же, когда начнет свою разведку боем 48-й танковый корпус. Однако, как отмечает Фангор, эта атака «дала сбой», и после значительных потерь 52-й корпус временно вышел из сражения.

Согласно советским данным[784], к вечеру 4 июля противнику удалось оттеснить подразделения боевого охранения 6-й гвардейской армии западнее Драгунского, но восточнее позиции были удержаны. Таким образом, предпринятая по предложению генерала Гота разведка боем не решила всех поставленных перед ней задач по обеспечению начала операции, тогда как советскому командованию стало окончательно ясно время и место наступления неприятеля.

1.2. Артиллерийская контрподготовка советской стороны

В ночь с 4 на 5 июля командующие армиями Центрального и Воронежского фронтов и командиры дивизий заняли свои передовые наблюдательные пункты в ожидании атаки противника[785]. Кроме этого, на южном фасе Курского выступа действия немцев обнаружили и наиболее вероятное направление главного удара. Военный историк, полковник Л. Лопуховский считает[786], что предварительный захват советских позиций в полосе 48-го танкового корпуса маскировал направление удара 2-го танкового корпуса СС (господствующие высоты на переднем крае эсэсовцы захватили уже утром 5 июля, за два часа до атаки). Однако, как уже было показано, командование Воронежского фронта достаточно верно определило, что, вероятнее всего, наступление противника будет развиваться по нескольким направлениям, и поэтому заранее не стало сосредоточивать все силы на одном узком участке, а подготавливало варианты контрударов силами танковых и механизированных соединений второго эшелона. Теперь для генерала Ватутина должно было стать более ясным, какой вариант надо реализовывать.

Точное начало операции германское командование установило на период с 2 до 3 часов ночи 5 июля по берлинскому (западноевропейскому) времени.

С точки зрения генерала Эйке Миддельдорфа[787], в ходе войны в ряде случаев внезапность имела решающее значение для обеспечения успеха атаки, но она определялась не только разнообразием способов ведения наступательных действий, правильным выбором места и направления главного удара, но также и временем начала атаки. Причем хотя в большинстве случаев можно было отметить значительное многообразие в выборе способа ведения наступательных действий, места и направления главного удара, однако определение времени начала атаки производилось чаще всего шаблонно. Согласно трофейным документам, русские почти всегда ожидали начала немецкого наступления на рассвете, поэтому к числу недостатков перехода в наступление на рассвете следовало относить то, что противник в это время особенно усиливает свою бдительность. Поэтому целесообразно было переносить начало атаки на последние ночные часы или на период раннего рассвета, чтобы получить дополнительно 35–50 минут, в течение которых противник вынужден вести ненаблюдаемый огонь (еще во время Тридцатилетней войны аналогичный прием использовал фельдмаршал Йоханн Тилле (Тилли, Johann Tilly) при осаде Магдебурга в мае 1631 года, когда приказал изменить время начала атаки, перенеся его с рассвета, что стало уже привычным для обороняющихся, на позднюю ночь 10 мая, и это застало осажденных врасплох, поскольку весь командный состав был собран на совет для обсуждения предложений о капитуляции, сделанных Тилле накануне, вечером 9 мая. – П.Б.). С другой стороны, кроме ночного времени большие возможности для успешной атаки предоставляли поздние утренние часы, когда противник уже не ожидает наступления и, отказавшись от эффективных мер по отражению ночной атаки, переходит к дневному расположению своих войск. В эти часы могут наступать те войска, которые обеспечиваются мощной авиационной и артиллерийской поддержкой, и наступающая сторона все же имеет для развития наступления большую часть дня.

К сожалению для немцев, их ударные группировки, сосредоточенные на обоих фасах Курского выступа, не располагали достаточно мощной артиллерией, чтобы она могла обеспечить поддержку наступления в светлое время суток, которое требовало надежного подавления превосходящих сил вражеской артиллерии. Соответственно выбор времени начала атаки также оказался шаблонным и был предсказуем для противника.

К тому же еще до разведки боем, организованной в полосе 4-й танковой армии, в ночь с 3 на 4 июля на участке советской 6-й гвардейской армии, в районе Кондырева (в 5 километрах к северу от Белгорода), был задержан солдат-перебежчик из состава немецкой 168-й пехотной дивизии, который сообщил противнику время начала операции[788]. Предпринятая днем 4 июля разведка боем в целом подтвердила его сведения. На северном фасе Курского выступа советская сторона также получила точные сведения о времени наступления основных сил противника, поступившие от сапера-перебежчика из немецкой 6-й пехотной дивизии Бруно Фермелли (Формель, словенец или поляк по национальности), взятого в плен в полосе 13-й армии в ночь с 4 на 5 июля при разминировании минных полей[789]. В связи с этим русские попытались нанести упреждающие артиллерийские и авиационные удары по сосредотачивающимся в исходных районах немецким войскам. Вопрос по поводу целесообразности и результативности этих упреждающих ударов остается дискуссионным.

Наиболее мощную артиллерийскую контрподготовку провели в полосе обороны Центрального фронта, поскольку плотность артиллерии здесь была достигнута выше, чем на Воронежском фронте, за счет наличия в боевом составе дополнительно трех артиллерийских и одной минометной дивизий (из состава 4-го артиллерийского корпуса прорыва РГК, развернутого на участке 13-й армии в районе Понырей), а протяженность вероятной полосы наступления противника, наоборот, меньше[790]. Кроме того, командующий фронтом генерал Рокоссовский уже имел опыт организации артиллерийской контрподготовки в ходе оборонительных боев осенью 1941 года, когда командовал 16-й армией Западного фронта.

Маршал Рокоссовский вспоминает[791], что принципиальное решение об артиллерийской контрподготовке было принято заранее, и на это выделялось до половины боевого комплекта снарядов и мин. После получения 2 июля предупреждения Ставки о вероятном начале германского наступления в период с 3 по 6 июля Рокоссовский издал приказ, согласно которому при установлении признаков перехода противника к активным действиям требовалось немедленно начать контрподготовку с целью сорвать вражескую атаку, для чего привлечь всю артиллерию 13, 70 и 48-й армий и всю авиацию 16-й воздушной армии[792]. Конкретное время артиллерийского удара было определено на основании показаний пленных немецких саперов, захваченных в ночь на 5 июля. Они показали, что немецкое наступление должно начаться в три часа. Представитель Ставки маршал Жуков доверил решение вопроса о начале контрподготовки непосредственно Рокоссовскому (самоустранился), начальствующие лица штаба фронта заверили своего командующего, что отвечать за это будут все вместе[793], и Рокоссовский отдал приказ об открытии огня, выполненный в 2.20 5 июля, якобы всего за десять минут до начала артиллерийской подготовки противника (в исследовании Генерального штаба Красной армии указываются несколько иные данные – по показаниям пленных наступление германских войск должно было начаться в 2 часа по европейскому времени, а приказ командующего Центральным фронтом на проведение контрподготовки был отдан в 2.10 по московскому времени[794]. – П.Б.). По условному сигналу «Солнце» 595 орудий и минометов, а также два полка реактивной артиллерии, развернутые в глубине обороны 13-й армии, открыли огонь по заранее разведанным позициям противника и местам развертывания его ударных групп[795]. Методическое подавление не применялось, огневой налет продолжался в течение получаса. В результате, по оценке Рокоссовского, немецкие войска были застигнуты врасплох в наступательных боевых порядках, поэтому они понесли значительные потери в пехоте и артиллерии, нарушилась система управления, была внесена растерянность в ряды солдат и офицеров, решивших, что русские первыми начали атаку. Собственную артиллерийскую подготовку немцы смогли начать только в 4.30, она была слабой и прошла неорганизованно, причем советская артиллерия через 5 минут открыла контрбатарейный ответный огонь, продолжавшийся еще полчаса.

Повторный огневой налет оказался даже более мощным, чем первый, поскольку в нем участвовало свыше 500 орудий, 460 минометов и 100 реактивных установок типа М-13, так что средняя плотность артиллерии составила 30–35 орудий и минометов на километр фронта (к этому артиллерийскому удару была привлечена даже полковая артиллерия и батальонные минометы стрелковых соединений на главной линии обороны)[796]. По данным Генерального штаба Красной армии[797], в результате первого этапа артиллерийской контрподготовки, который продолжался 20 минут, было подавлено свыше 80 артиллерийских и минометных батарей противника, взорвано 6 складов с боеприпасами, боевые порядки подготовленных к наступлению войск и управление ими в значительной степени нарушились, вследствие чего немецкое командование оказалось вынуждено отложить начало наступления на 1,5–2 часа; в 4.35 советская артиллерия вклинилась своим огнем в артиллерийскую подготовку противника и сразу сильно ее дезорганизовала, так что огонь противника стал быстро ослабевать, а многие из вражеских батарей совсем замолчали и смогли возобновить огонь лишь в 8 часов.

По утверждению маршала Казакова[798], всего было подавлено 90 артиллерийских и минометных батарей противника (по другим данным[799], из 130 разведанных батарей врага огонь смогли продолжать 58), разрушено 60 наблюдательных пунктов, взорвано 10 больших складов с боеприпасами и горючим, повреждено 12 боевых машин 216-го батальона штурмовых танков и 6 танков танкового батальона 9-й танковой дивизии, нанесены большие потери личному составу отдельных немецких пехотных частей первого эшелона.

На Воронежском фронте артиллерийская контрподготовка была проведена вначале 4, а затем и 5 июля[800]. Около 22.30 4 июля в полосе 6-й гвардейской армии был осуществлен пятиминутный огневой налет по 46 объектам – 17 районов сосредоточения вражеских войск, 12 разведанных артиллерийских батарей, наблюдательные пункты противника и другие цели на глубине 3–4 километра. Затем, в 2.30 5 июля, в течение получаса в полосе этой же армии были проведены два пятиминутных огневых налета, а в остальное время методический обстрел на подавление с половинным расходом боеприпасов[801]. Для проведения контрподготовки на фронте до 60 километров было задействовано 208 орудий, 95 реактивных установок и около 400 минометов 6-й гвардейской армии – всего 703 ствола (по другим данным[802] – 916 орудий и минометов), поэтому средняя плотность артиллерии составила от 10 до 14 стволов на километр, что снизило результативность огня по сравнению с Центральным фронтом[803]. В 3.00 началась контрподготовка в полосе обороны 7-й гвардейской армии, где на фронте около 30–35 километров огонь в течение 40 минут вели до 700 орудий и минометов[804]. Поскольку здесь были намечены конкретные цели – наиболее вероятные места переправ через Северский Донец и объекты на ранее захваченном немецкими войсками плацдарме на восточном берегу реки (в районе Михайловки у Белгорода), а плотность артиллерии составила около 20 стволов на километр, – результаты обстрела оказались более значительными. В частности, немецким войскам не удалось навести 60-тонный понтонный мост через Северский Донец и перевести тяжелую технику на плацдарм в районе южнее Старого Города, что впоследствии вынудило командование группы «Кемпф» перегруппировывать танковые части южнее и вновь форсировать реку. Генерал Раус отмечает[805], что сильнейший артиллерийский огонь в период с 4.00 до 4.20 по участкам форсирования в районе Белгорода причинил немецким войскам серьезные потери.

В целом, по свидетельству командования Воронежского фронта, огневое воздействие задержало наступление противника на три часа, серьезно нарушило его систему проводной связи, привело к большим потерям в людях и технике.

Однако, по оценке историка Б. Соколова[806], который сопоставил воспоминания и мнения по этому поводу советских военачальников, руководивших или наблюдавших за ходом боевых действий в районе Курского выступа, артиллерийская контрподготовка успеха не достигла. Поскольку дефицит времени не позволял осуществить более или менее точное целеуказание, огонь советской артиллерии был сосредоточенным, то есть имел целью поражение сил и средств противника на определенной площади. На это обстоятельство указывает в своих воспоминаниях очевидец событий, маршал Жуков. Эффективное уничтожение, подавление, разрушение целей при сосредоточенном огне требует высокой плотности артиллерии, ведения длительной стрельбы и соответственно большого расхода боеприпасов, однако тот факт, что немцы все-таки открыли собственный огонь через небольшое время после советского артиллерийского удара, косвенно свидетельствует о невысокой результативности контрподготовки. Оценка вражеских потерь по сопоставлению общего числа разведанных и продолжающих вести огонь батарей выглядит не совсем убедительно, поскольку с помощью визуальной или инструментальной артиллерийской разведки невозможно обнаружить причину прекращения огня, тем более если противник маневрирует своими артиллерийскими частями по обстановке.

Здесь также следует заметить, что планировалась артиллерийская контрподготовка в мае 1943 года, а сбор данных для ее непосредственной организации осуществлялся в июне, когда ни артиллерии, ни танков и пехоты противника в предполагаемых районах сосредоточения еще не было. Так, в армиях Воронежского фронта организация артиллерийской контрподготовки была спланирована за два месяца до начала оборонительного сражения, причем планы включали намеченные цели, подлежавшие артиллерийскому подавлению, а также задачи отдельных артиллерийских частей и подразделений; пристрелка на участке 6-й гвардейской армии Воронежского фронта, где было установлено до тысячи целей, производилась 22 июня; огневой обработке подлежали выявленные места сосредоточения пехоты и танков противника, огневые позиции его наиболее активных батарей и наблюдательные пункты, для чего в полосе каждой стрелковой дивизии подготавливалось 2–3 участка неподвижного заградительного огня, 2–4 района дальнего огневого нападения и 20–30 районов сосредоточенного огня[807]. Как видно, целеуказание при проведении контрподготовки основывалось или на предварительных планах вероятностного характера, или на данных о расположении немецких войск во второй половине июня 1943 года, что никак не отражало реальные боевые порядки германских ударных группировок перед началом операции «Цитадель».

Очевидцы событий с немецкой стороны не упоминают об артиллерийской контрподготовке противника, поэтому задержка огня немецкой артиллерии и запаздывание с началом наступления констатируется советской стороной на основании тех же показаний пленных, которые послужили для выбора времени начала контрподготовки[808]. По мнению Л. Лопуховского[809], в действительности никакой задержки в действиях немецких войск вообще не было, поскольку пленные указывали начало операции по берлинскому времени, отстающему от московского на два часа. Вероятнее всего, советское командование рассчитывало застигнуть германские войска в момент сосредоточения, поэтому начало контрподготовку в 2.00 ночи по московскому и в 0.00 по берлинскому времени, а когда немцы по плану перешли в наступление в 2.30 (по берлинскому времени), то это позволило советской стороне утверждать, что произошла задержка, так как по московскому времени было уже 4.30. Как видно, разница во времени используется для обоснования утверждений по поводу эффективности контрподготовки. Однако и артиллерийская подготовка, и наступление 9-й и 4-й танковой армий состоялись по плану – с 2.30–3.00 по берлинскому времени и 4.30–5.00 по московскому.

Тем не менее не исключено, что советское фронтовое командование в спешке вообще не догадалось учесть разницу во времени между Берлином и Москвой на 2 часа. Согласно исследованию Генерального штаба Красной армии[810], пленный Бруно Формель показал, что наступление начнется ровно в 2 часа ночи по европейскому времени. Поэтому командование Центрального фронта и находившийся на фронте маршал Жуков вполне могли посчитать, что сказанное относится ко времени в европейской части России. Вследствие этого артиллерийская контрподготовка русских оказалась преждевременной и была начата тогда, когда основная часть личного состава и бронетехники вражеских ударных группировок, за исключением передовых отрядов и разведывательных батальонов, находилась еще в районах сосредоточения, вне досягаемости действительного огня советской артиллерии. Осознав допущенную ошибку, русские произвели повторные контрбатарейные огневые налеты, но преждевременное начало контрподготовки позволило немцам прогнозировать дальнейшие действия противника, а также использовать своих наблюдателей, уже занявших выгодные пункты на переднем крае, которые вместе с подразделениями артиллерийской инструментальной разведки теперь получили полную возможность корректировать цели для стрельбы и бомбометания, с учетом вновь выявленных вражеских огневых позиций (для контрбатарейной борьбы только во 2-м танковом корпусе СС было выделено несколько батарей 100-мм пушек, сведенных в специальную артиллерийскую группу[811]). Эту задачу облегчали достаточно высокая плотность советских орудий, длительность и неоднократность открытия огня, а вот русским артиллеристам (особенно буксируемой артиллерии) вряд ли удалось оперативно поменять свои позиции в условиях ожидания немедленного начала вражеского наступления.

По информации Генерального штаба Красной армии[812], согласно плану дивизионная артиллерия и артиллерия усиления советских войск полностью участвовали в контрподготовке (к ней не привлекались только артиллерия большой мощности, истребительно-противотанковые полки и артиллерийские подразделения, находившиеся в опорных пунктах, а также противотанковые резервы), так что когда в 4.30 немцы начали свою артиллерийскую подготовку, то их огонь в основном был направлен против позиций артиллерии, минометных батарей и отчасти по расположению первых эшелонов пехоты на глубине до 4 километров (позиционный район дивизионной артиллерии и артиллерии усиления располагался в 3–5 километрах от переднего края главной полосы).

Конкретный урон, понесенный германскими войсками от артиллерийской контрподготовки, достоверно установить уже не представляется возможным. Поэтому в целом можно сделать вывод, что, хотя работа артиллерии, вероятно, благотворно повлияла на моральный дух советских войск и причинила некоторые потери противнику, в особенности на Центральном фронте, а также в полосе обороны 7-й гвардейской армии Воронежского фронта, с другой стороны, контрподготовка привела к демаскированию огневых позиций и неэффективному расходованию боеприпасов (артиллерия того же Центрального фронта в течение 30 минут первого этапа контрподготовки израсходовала до 50 тысяч снарядов и мин, а в общем итоге – 0,5 боекомплекта снарядов из 2–3 боекомплектов, имевшихся на огневых позициях артиллерии[813]).

Вместе с тем если командующий 9-й армией группы «Центр» генерал Модель и раньше был не уверен в целесообразности наступления, то теперь, после превентивного артиллерийского удара русских, он, вероятно, больше не сомневался в необходимости не столько наступать, сколько готовиться к обороне Орловского выступа. Поэтому с точки зрения психологического воздействия артиллерийская контрподготовка не могла не оказать влияние на степень решимости командования 9-й немецкой армии добиться успеха в наступлении на Курск.

1.3. Авиационная контрподготовка на Воронежском фронте

Авиационный упреждающий удар советское командование решило предпринять против наиболее мощной воздушной группировки сил противника, и на Центральном фронте авиационная контрподготовка не проводилась (по поводу необходимости авиационной контрподготовки мнения военных специалистов разделились, поэтому на Центральном фронте от нее отказались, а на Воронежском контрподготовку санкционировал лично генерал Ватутин, который рассчитывал таким способом лишить воздушной поддержки ударные группировки противника)[814]. По плану, авиация 2-й воздушной армии Воронежского фронта и 17-й воздушной армии Юго-Западного фронта должна была нанести удар по восьми вражеским аэродромам в полосе группы армий «Юг» (Сокольники, Померки, Микояновка, Бессоновка, Основа, Рогань, Краматорская, Барвенково). Для этого было задействовано 417 самолетов истребительной и штурмовой авиации (по другим данным – 450 машин) из состава 1-го штурмового, 9-го смешанного, а также 4-го и 5-го истребительных авиационных корпусов, среди которых 132 штурмовика и 285 истребителей, уничтоживших и повредивших 55–60 самолетов противника (по советским оценкам)[815].

Вместе с тем, по информации некоторых участников событий, также с советской стороны, предупредительный авиационный удар по немецким аэродромам опоздал – вражеские самолеты успели подняться в воздух[816]. Кроме того, реально в авиационном налете приняли участие только 296 истребителей и штурмовиков, в основном из состава 2-й воздушной армии (командующий армии генерал Степан Красовский, начальник штаба генерал Феофан Качев, штаб армии находился в Обояни, а зона ответственности располагалась на стыке районов действий 4-го и 6-го воздушных флотов противника), поскольку части 17-й воздушной армии из-за неблагоприятных погодных условий не смогли провести удар по аэродромам истребителей противника[817].

Вообще, в отличие от 2-й воздушной армии, авиационные соединения 17-й армии, которой командовал генерал Владимир Судец (начальник штаба генерал Николай Корсаков), к лету 1943 года оказались укомплектованы новобранцами, практически не имевшими боевого опыта (в частности, в 951, 995 и 672-м штурмовых авиационных полках средняя продолжительность налетанного времени в расчете на одного пилота была ниже критического минимума – 21 час, менее 10 часов, 3 часа соответственно)[818]. В ходе Курской битвы это повлекло за собой невыполнение ряда боевых задач и тяжелые потери воздушной армии. Так, экипажи 305-й штурмовой авиационной дивизии подполковника Николая Михевичева из состава 9-го смешанного авиационного корпуса 17-й армии не успели отработать групповую слетанность, поэтому 5 июля пытались парами атаковать немецкий аэродром Основа в районе Харькова и потеряли 10 пилотов и 13 самолетов типа Ил-2[819]. В 306-й штурмовой авиационной дивизии под командованием полковника Александра Исупова, все из того же корпуса, общие потери за три дня сражения – с 5 по 7 июля – составили 56 самолетов Ил-2[820] (Александр Филиппович Исупов был взят в плен в марте 1944 года, когда его поврежденный самолет совершил вынужденную посадку в районе Одессы, содержался в концентрационном лагере Маутхаузен, казнен за участие в подготовке восстания в январе 1945 года). Экипажи данного соединения, напротив, одновременно атаковали одну цель несколькими группами, вследствие чего происходило перемешивание самолетов, нарушался парный порядок боевого строя, производилось неприцельное бомбометание вдали от объектов атаки, а при заходе на цель и маневрировании самолеты поражали друг друга огнем своего же бортового оружия.

Согласно немецким источникам[821], накануне взлета их авиации с переполненных аэродромов вокруг Харькова радарные станции противовоздушной обороны аэродромной сети типа «Фрейя» и «Вюрцбург» выявили приближение 400–500 советских самолетов (нем. Freya, Würzburg, радарные системы тактического радиуса действия – дальность обнаружения групповых целей от 130 до 150 км). Это означало прямую угрозу потерять основную массу боевых машин при взлете и на земле, тем более по плану первыми должны были подняться в воздух бомбардировочные и штурмовые соединения. Однако, благодаря оперативным и профессионально грамотным действиям двух истребительных эскадрилий (JG-3 и JG-52 (нем. Jagdgeschwader) – всего около 200 боевых машин под командованием полковника Вольфа Вильке (Wolf-Dietrich Wilcke) и подполковника Дитера Храбака (Dieter Hrabak)), а также сил наземной противовоздушной обороны, советский налет был отражен, уничтожено около 120 вражеских истребителей, бомбардировщиков и штурмовиков, вследствие чего временно обеспечено полное господство в воздухе в секторе 8-го авиационного корпуса.

Среди наиболее отличившихся истребителей были пилоты эскадры JG-3 майор Курт Брендле (Kurt Braendle), оберлейтенант Йоахим Киршнер (Joachim Kirschner), фельдфебель Ганс Грюнберг (Hans Gruenberg) и другие, которым якобы удалось повредить и уничтожить 27 советских самолетов (при этом Грюнберг поразил 4 самолета-штурмовика), тогда как собственные потери эскадры составили всего одну машину[822]. За отражением налета лично наблюдал начальник Генерального штаба ВВС Германии генерал Йешоннек, находившийся на командном пункте 8-го авиационного корпуса вместе с генералом Зайдеманом.

По другим данным[823], потери 2-й и 17-й воздушных армий за утро 5 июля составили всего около 50 самолетов (в том числе 33 самолета-штурмовика, включая небоевые потери). Тем не менее, задействовав значительные силы для налетов на вражеские аэродромы, советские воздушные армии опоздали с нанесением ударов по наступавшим наземным группировкам противника, так что войска Воронежского фронта вплоть до 9 часов утра 5 июля оборонялись вообще без поддержки своей ударной авиации[824]. По этой же причине истребители 4-го и 5-го истребительных авиационных корпусов 2-й воздушной армии, которыми командовали генералы Иван Подгорный и Иван Климов, оказались связаны выполнением задач по блокировке вражеских аэродромов, а также отсечению истребителей противника от своих ударных самолетов, поэтому приступили к прикрытию наземных войск только около 6 часов утра, то есть через час после начала наступления противника[825]. В то же время на Центральном фронте командование 16-й воздушной армии хотя и не задействовало части для авиационной контрподготовки, но зато с самого начала сражения распылило силы для прикрытия как можно большей площади в тактической зоне обороны фронта.

В итоге, несмотря на количественное превосходство советской авиации, прежде всего многократное преимущество по самолетам-истребителям, в начале сражения в воздухе господствовали германские истребители и бомбардировщики[826]. Немецкие самолеты тактической поддержки сухопутных войск совершали до шести вылетов в день[827]. По данным советского фронтового командования, в течение 5 июля немецкая авиация совершила на южном фасе Курского выступа свыше 3100, а на северном фасе – свыше 2200 самолетовылетов, нанося удары на главных направлениях по всей глубине тактической зоны обороны Воронежского и Центрального фронтов[828].

Сложившееся положение объяснялось низким уровнем организации боевых действий со стороны командования советских военно-воздушных сил, на что было указано в директивах от 7 и 29 июля 1943 года, подготовленных командующим ВВС СССР маршалом авиации Александром Новиковым, который координировал действия авиации фронтов в Курской битве[829] (после войны в 1946 году был арестован и осужден к 5 годам лишения свободы по обвинению во вредительстве, освобожден из заключения в феврале 1952 года и реабилитирован в 1953 году. – П.Б.). Среди основных недостатков в директивах было отмечено, что в условиях массирования сил со стороны противника советское авиационное командование выбирает ошибочную тактику прикрытия и поддержки своих войск действиями мелких групп самолетов; истребители находятся не в тех зонах, где требует обстановка; штурмовая авиация действует по шаблону, давно изученному противником, не пытаясь проводить предварительную разведку целей и принять меры к подавлению вражеской зенитной артиллерии; бомбардировочную авиацию отличает слабое боевое обеспечение воздушных ударов – из-за отсутствия предварительной разведки бомбардировщики часто не способны обнаружить цели, а также низкая обороноспособность в воздушном бою и невысокая меткость бомбометания; командиры, руководящие работой радиостанций наведения, не могут оперативно и верно оценить ситуацию и управлять воздушным боем сообразно с тактикой противника; органы управления руководствуются устаревшей и недостоверной информацией и не учитывают изменений тактики действий немецкой авиации; интенсивность боевой работы советской авиации значительно отстает от противника в связи с недостатками в управлении силами и средствами – отсутствием аэродромного маневра частями и соединениями, низким уровнем организации материально-технического обеспечения (в частности, проблемами квалифицированного ремонта и технического обслуживания, дефицитом запасных частей, нехваткой автотранспорта для подвоза горючего и боеприпасов).

Кроме этого, накануне Курской битвы советским авиационным соединениям не хватало подготовленного личного состава. Например, во 2-й и 17-й воздушных армиях на 488 исправных самолетов штурмовой авиации (по другим данным, всего в этих армиях насчитывалось 659 штурмовиков) приходилось 359 экипажей, а в 16-й воздушной армии было только 109 экипажей на 276 исправных самолетов-штурмовиков (по другим данным, всего в армии насчитывалось от 241 до 295 штурмовиков)[830].

Перечисленные выше недостатки якобы частично устранили еще по ходу оборонительной операции (в частности, за счет большого превосходства в численности истребительной авиации крупные силы истребителей стали с упреждающими целями патрулировать линию фронта в секторах над территорией противника, а в районы прикрытия войск направили командиров истребительных авиационных корпусов, которые лично организовывали наведение перехватчиков), однако на активности немецкой авиации вначале это не отразилось. Так, согласно боевым донесениям командующего Центральным фронтом, если 5 июля германские самолеты совершили в полосе фронта свыше 2200 самолето-вылетов, то 7 июля – уже 2698, в то время как 16-я воздушная армия в эти дни обеспечила 1217 и 1151 самолето-вылет (согласно немецким данным, превосходство германской авиации не было таким подавляющим, например, 7 июля зафиксировано 1687 боевых вылетов)[831].

Соответственно в первые дни проведения операции «Цитадель» основная тяжесть борьбы с вражескими самолетами оказалась возложенной на средства советской наземной противовоздушной обороны, которая в полосе Воронежского фронта насчитывала свыше 760 зенитных орудий и примерно такое же количество зенитных пулеметов, а на Центральном фронте – 663 зенитных орудия и 575 зенитных пулеметов[832]. Советское командование ожидало встретиться с преимуществом немецкой авиации и заблаговременно уделило особое внимание организации наземной противовоздушной обороны войск, для ведения которой было сосредоточено 9 зенитных артиллерийских дивизий, 40 полков, 17 дивизионов, 5 батарей, 22 пулеметные роты, 10 зенитных бронепоездов[833]. Благодаря этому свыше 60 % площади, занимаемой боевыми порядками войск, прикрывалось многослойным (от трех слоев и выше) огнем средней и малой зенитной артиллерии[834].

Причем генерал Фридрих Клесс вынужден был отметить[835], что, в отличие от истребительной авиации, советская противовоздушная оборона оказалась грозным соперником, как по своему количеству, так и по качеству, – огонь ее зенитных орудий, в особенности легких, постоянно обрушивался на немецкие самолеты с потрясающей меткостью. Известный немецкий пилот Ганс Рудель (Hans Rudel), который тогда командовал экспериментальным подразделением пикирующих бомбардировщиков Ju-87G, оснащенных 37-мм противотанковыми пушками (Pz.Jg.St. – противотанковая эскадрилья Panzerjagdstaffel), вспоминал очень мощный огонь советской зенитной артиллерии, из-за которого немецкая штурмовая авиация понесла под Курском серьезные потери, а его собственная противотанковая эскадрилья была вынуждена прибегнуть к специальной тактике комбинированных ударов, когда перед атаками пушечных самолетов другие подразделения пикирующих бомбардировщиков наносили удары по позициям противовоздушной обороны[836].

Накануне начала операции «Цитадель» командующий 4-м воздушным флотом генерал Отто Десслох перенес свой штаб в Мурафу, в 20 километрах юго-западнее Богодухова. По свидетельству генерала Зайдемана[837], Десслох поставил перед командиром 8-го авиационного корпуса задачу сосредоточить соединения переданной под его командование авиационной группировки на направлении главных ударов 4-й танковой армии и армейской группы «Кемпф», используя авиацию для решения исключительно тактических задач. Соответствующие цели в тылу противника следовало наметить и атаковать в случае обнаружения передвижений советских войск в районе Обоянь – Курск или их перемещения по железной дороге на участке Валуйки – Старый Оскол. Кроме этого, Десслох запретил наносить удары по советским аэродромам, поскольку стремился обеспечить тактическую внезапность, а также считал, что резервов личного состава и техники у советской стороны достаточно, чтобы в короткое время компенсировать любой возможный из-за этого ущерб. Главный удар 8-го авиационного корпуса в первый день наступления был намечен перед фронтом 4-й танковой армии, с основным усилением на участке 2-го танкового корпуса СС. Для этого должны были быть использованы все соединения бомбардировщиков и пикирующих бомбардировщиков, действующие с учетом плана артиллерийской подготовки 4-й танковой армии. В то же время большую часть зенитной артиллерии решено было задействовать в полосе 11-го корпуса (временной корпусной группы «Раус») армейской группы «Кемпф», с целью непосредственной огневой поддержки наземных войск при переходе в наступление.

Командующий 6-м воздушным флотом генерал Роберт Грейм 3 июля перенес управление на передвижной команд ный пункт в городе Каменце, в 15 километрах к северо-востоку от Кром. По свидетельству генерала Фридриха Клесса[838], согласно плану Грейма, 1-я авиационная дивизия 6-го флота должна была начать основную операцию 5 июля с атаки крупного скопления советских самолетов на аэродромах в районе Курска и последующего удара по артиллерийским группам противника в районе Малоархангельска, координируя действия в соответствии с планом артиллерийской подготовки 9-й армии. Затем дивизия сконцентрирует усилия на направлении главного удара 47-го танкового корпуса, выбрав момент для массированной атаки. Кроме того, части дивизии должны были предупреждать контрудары по 46-му и 47-му танковым корпусам с запада и нейтрализовать вражеские резервы, подходящие с востока, из района Щигров. Группы дальней и ближней разведки получили инструкции сосредоточить все внимание на раннем обнаружении появления и сосредоточения вражеских резервов со всех возможных подходов к району сражения, а также перед фронтом 2-й танковой армии. Поскольку 6-й воздушный флот не имел резервных соединений и не мог рассчитывать ни на свежих пилотов, ни на новые машины, фельдмаршал Грейм рассчитывал, что выполнить все поставленные задачи позволит высокая интенсивность боевой работы авиации: самолеты-бомбардировщики будут ежедневно совершать по два боевых вылета, пикирующие бомбардировщики и штурмовики – три или четыре, истребители – пять или шесть.

Однако немецкие летчики даже перевыполнили эти нормы – поначалу средним количеством было шесть-семь вылетов в день для каждого соединения[839].

Таким образом, командующие обоих воздушных флотов подготовили схожие планы действий своих авиационных соединений, основная идея которых заключалась в массированном воздействии на противника на направлениях главных ударов группировок наземных войск, тогда как поддержка на других участках могла быть оказана лишь в случае крайней необходимости, а препятствовать подходу вражеских резервов и наносить удары по коммуникациям предполагалось в зависимости от развития обстановки и только в определенных районах вблизи от зоны боевых действий. Десслох и Грейм предпочли не распылять силы, а сосредоточить всю мощь авиационных ударов на основных целях, в качестве которых были определены советская артиллерия и бронетехника в тактической зоне боевых действий.

В штабы корпусов и дивизий ударных группировок были направлены офицеры связи от военно-воздушных сил, которые сопровождали наземные войска во время боевых действий; по радио наводили истребители и пикирующие бомбардировщики на цели, указанные командирами наземных частей и соединений; корректировали нанесение бомбо-штурмовых ударов; через каждые два часа докладывали об изменениях тактической обстановки штабам 8-го авиационного корпуса и 1-й авиационной дивизии.

По воспоминаниям командира 3-й группы (отряда) 1-й эскадры пикирующих бомбардировщиков капитана Фридриха Ланга (Friedrich Lang), в первые дни наступления пилоты штурмовых авиационных соединений, поддерживавшие войска 9-й армии группы армий «Центр», выполняли по пять-шесть боевых вылетов ежедневно (для сравнения: экипажи штурмовой авиации 16-й воздушной армии Центрального фронта 5 июля совершили примерно по одному боевому вылету на каждого, а во 2-й воздушной армии Воронежского фронта – приблизительно по два)[840]. Основными объектами воздушных ударов были позиции советской полевой и зенитной артиллерии, для подавления которой использовались фугасные боеприпасы, а также мелкокалиберные осколочные бомбы типа SD-1 и SD-2 (нем. Splitterbomben) весом один и два килограмма, собранные в контейнеры на 180 и 360 бомб, сделанных под форму 250– и 500-килограммовых авиационных бомб (Николай Попель впоследствии отметил[841], что менее чем за час боя истребительно-противотанковый артиллерийский полк потерял от ударов немецкой авиации треть орудий). Сбросив последний контейнер с этими бомбами, пилоты ударной авиации выпускали красную ракету, которая служила наземным войскам сигналом к атаке. Против пехоты противника осколочные бомбы сбрасывались россыпью (немцы называли это «хлебная корзина Молотова»[842]).

Глава 2

ОПЕРАТИВНОЕ ПОЛОЖЕНИЕ СТОРОН И ДЕТАЛЬНЫЙ ПЛАН НАСТУПЛЕНИЯ КОМАНДОВАНИЯ 9-Й АРМИИ ГРУППЫ АРМИЙ «ЦЕНТР»

Главные удары немцев, как и ожидалось русскими, были нанесены в полосе обороны 13-й армии Центрального фронта, которой командовал генерал Николай Пухов (начальник штаба генерал Александр Петрушевский). К началу июля 13-я армия, занимавшая участок протяженностью 32 километра, ограниченный справа разграничительной линией с 48-й армией и слева разграничительной линией Зубаревка, Возы, Теплое, Подолянь, Тагино (все пункты, кроме Теплое и Тагино, включительно для 13-й армии), состояла из четырех стрелковых корпусов (шесть дивизий 15-го и 29-го корпусов, шесть дивизий 17-го и 18-го гвардейских корпусов), со средствами усиления: танковая бригада, пять отдельных танковых и три самоходно-артиллерийских полка; две тяжелые гаубичные артиллерийские и три гвардейские минометные бригады; семнадцать отдельных артиллерийских, пять гвардейских минометных и восемь минометных полков; армейский истребительно-противотанковый артиллерийский полк, в которых насчитывалось, по разным данным, от 114 до 133 тысяч человек личного состава[843].

В первом эшелоне армии оборонялись четыре стрелковые дивизии с артиллерийским усилением; остальные восемь стрелковых дивизий занимали вторую оборонительную полосу (три стрелковые дивизии, усиленные тремя танковыми полками), армейскую тыловую полосу (три стрелковые дивизии, усиленные двумя танковыми полками и отдельной танковой бригадой) и часть первого фронтового рубежа (две стрелковые дивизии). При этом на каждую стрелковую дивизию приходился участок обороны средней протяженностью около 2,7 километра (считая и дивизии, расположенные в глубине обороны армии)[844]. Основной командный пункт армии находился в Легостаеве, на удалении 28 километров от линии фронта.

Эшелонирование боевых порядков полков и батальонов выделяло 13-ю армию из числа других оперативных объединений Центрального и Воронежского фронтов, поскольку здесь оно начиналось уже на уровне роты. Взводы вторых эшелонов рот располагались в отдельных траншеях между первой и второй линиями траншей каждой полосы обороны и были связаны ходами сообщения с первой траншейной линией. Роты вторых эшелонов батальонов занимали вторую линию траншей, а батальоны вторых эшелонов полков – третью линию траншей.

При этом только на участке 13-й армии Центрального фронта тыловая полоса оказалась значительно сильнее не только второй полосы обороны, но и главной полосы по насыщенности огневыми средствами – автоматами, станковыми пулеметами, 45-мм противотанковыми орудиями[845]. Такое соотношение по количеству огневых средств, размещенных на каждой из трех полос армейской зоны обороны, было также не характерно для всей системы обороны как Центрального, так и Воронежского фронтов.

На главной полосе обороны 13-й армии было установлено 50 755 противотанковых и 28 805 противопехотных мин, то есть около 2,5 мины на один погонный метр фронта (для сравнения: на участке 65-й армии протяженностью 82 километра – только 13 тысяч мин, то есть по 0,16 мины на погонный метр, или в пятнадцать раз меньше)[846].

Артиллерийское усиление 13-й армии было достигнуто в основном за счет использования частей 4-го артиллерийского корпуса прорыва в составе 5-й и 12-й артиллерийских и 5-й гвардейской минометной дивизий под командованием генерала Николая Игнатова. Общее количество артиллерии, сосредоточенной в полосе обороны 13-й армии, с учетом средств усиления и артиллерии резерва главного командования достигало 4558 орудий и минометов, в том числе 1537 орудий полевой артиллерии (из них 520 орудий в первом эшелоне), 776 противотанковых орудий и 2245 минометов всех калибров (при этом собственно 13-й армии принадлежало, по одним данным, 3369 орудий и минометов и 105 реактивных артиллерийских установок, а по информации Генерального штаба Красной армии – 1325 минометов калибров 82 и 120 мм, 587 противотанковых и 806 полевых орудий)[847].

Насыщение тактической зоны обороны 13-й армии противотанковой артиллерией (45-мм и 76-мм орудиями полковой и дивизионной артиллерии) варьировалось в пределах от 3,2 до 12,2 орудия на 1 километр фронта: на первом противотанковом рубеже 7,5 ствола, на втором – 3,0, на третьем – 12,2[848]. В резерве командующего армией находился один истребительно-противотанковый артиллерийский полк.

Основная масса танковых войск Центрального фронта также была сосредоточена на направлении ожидаемого наступления противника, то есть на участке 13-й и на правом фланге 70-й армий общей протяженностью до 40 километров. Здесь, кроме отдельной танковой бригады, восьми танковых и самоходно-артиллерийского полков, приданных двум армиям (три отдельных танковых полка в составе 70-й армии – 125 танков, отдельные танковая бригада, пять танковых и три самоходно-артиллерийских полка в составе 13-й армии – 223 танка и 47 САУ, всего 395 танков и САУ), в глубине располагались оперативные резервы фронта: 2-я танковая армия в составе 3-го (три танковые и мотострелковая бригады) и 16-го (три танковые бригады) танковых корпусов, а также гвардейской танковой бригады, сосредоточенные в районе Кондрино, Хмелевое, Банино (456 танков); 19-й танковый корпус (три танковые бригады) в районе Верхний Любаж, Бузец (187 танков); 9-й танковый корпус (три танковые и мотострелковая бригады) в районе Цветова (193 танка) – всего до 1220–1230 танков и САУ[849]. Танковая бригада и пять танковых полков, усиливавшие 13-ю армию, располагались на тыловом армейском рубеже.

Следовательно, с учетом протяженности полосы обороны, плотность сил и средств на фронте 13-й армии составляла 3,3 тыс. солдат и офицеров, свыше 142 орудий и минометов, свыше 30 танков и САУ на километр фронта (без учета оперативных резервов – около 9–10 боевых машин).

В то же время силы ударной группировки 9-й армии насчитывали 266 тысяч солдат и офицеров, около 3500 полевых, противотанковых, зенитных орудий и минометов, до 850 танков и штурмовых орудий (без учета соединений, находившихся в оперативном резерве)[850]. Следовательно, плотность сил и средств на фронте наступления 9-й армии составляла около 6.5 тыс. солдат и офицеров, свыше 87 орудий и минометов, до 22 танков и штурмовых орудий на километр фронта.

По данным официальной советской историографии[851], в полосе наступления общей протяженностью 40 км командование 9-й армии сосредоточило 270 тыс. солдат и офицеров, около 3.5 тыс. орудий и минометов, до 1,2 тыс. танков и САУ (плотность – 6,8 тыс. солдат и офицеров, свыше 87 орудий и минометов, 30 танков и САУ на километр фронта). В соответствии с исследованием Генерального штаба Красной армии[852], плотность немецких войск на направлении главных ударов по фронту 13-й армии достигала 4,5 тыс. солдат и офицеров, свыше 104 орудий и минометов, 42 танка и САУ на километр фронта.

Согласно сведениям, которые приводит С. Ньютон[853], общая численность 9-й армии на 4 июля 1943 года составляла около 76 тысяч солдат и офицеров в боевых частях, 3368 орудий и минометов (без учета зенитной артиллерии), свыше тысячи танков и штурмовых орудий. Следовательно, принимая во внимание, что на участке прорыва было сосредоточено восемь пехотных дивизий (258, 7, 31, 6, 86, 292, 78-я штурмовая, 216-я), четыре танковые дивизии (2, 9, 18, 20-я), ряд отдельных частей и подразделений (группа полковника Гюнтера Мантойфеля (Мантейфель, Gunther Manteuffel) – три отдельных егерских батальона и 5–6 батарей легких пехотных орудий), а также средства усиления, оперативная плотность войск здесь составляла около тысячи солдат и офицеров боевых частей, 75 орудий и минометов, свыше 22 танков и САУ на километр фронта (без учета оперативных резервов).

Таким образом, силы и средства, развернутые стороной наступления, в лучшем для немцев случае в два раза превосходили сторону обороны по общей численности, но не превосходили или даже уступали ей по вооруженности боевой техникой. В связи с отсутствием какого-либо дополнительного усиления единственной возможностью для германского командования преодолеть это неравенство оставалось сосредоточение своих войск на узких участках атаки, чтобы вначале добиться успешного прорыва вражеской обороны за счет локального превосходства, а затем непрерывно поддерживать темп наступления, не позволяя противнику своевременно перегруппировать и развернуть оперативные резервы.

Согласно оперативному плану генерала Моделя, наступление должно было проходить сразу на трех направлениях, занимавших основную протяженность фронта 13-й, часть полосы обороны на правом фланге 70-й и небольшой участок на левом фланге 48-й армий Центрального фронта. Соответственно командованию 9-й армии требовалось так построить наличные силы пехоты, артиллерии и бронетехники, чтобы создать преимущество на выбранных участках прорыва. Однако вместо массирования сил пехотные дивизии, являвшиеся главной ударной составляющей при начале операции, были равномерно распределены по всему фронту наступления, по три соединения на каждое из направлений, что явно противоречило принципу концентрации на главном участке.

Наряду с этим, как отмечает С. Ньютон[854], Модель «странным образом» перераспределил полевую артиллерию 9-й армии, сконцентрировав основную ее часть – 485 полевых орудий – на участке атаки 46-го танкового корпуса, тогда как на направлении главного удара 47-го танкового корпуса осталось 238 орудий, а в полосе действий 41-го танкового и 23-го армейского корпусов – всего 374 ствола. Ньютон объясняет такую диспропорцию в распределении артиллерийских средств между основными направлениями наступления тем предположением, что Модель решил сосредоточить больше артиллерии там, где было мало бронетехники (46-й танковый корпус танковыми соединениями не располагал), и, наоборот, компенсировать недостаток артиллерии массированием бронетехники четырех танковых дивизий 47-го и 41-го танковых корпусов.

Для увеличения силы артиллерийского огня к участию в артиллерийской подготовке привлекалась тяжелая зенитная артиллерия, которую следовало использовать с целью огневых налетов по районам сосредоточения противника, а также подавления опорных пунктов и укрепленных узлов сопротивления советских войск. По свидетельству генерала Клесса[855], 47-му и 41-му танковым корпусам были приданы два моторизованных зенитных артиллерийских полка 12-й зенитной дивизии – всего 13 дивизионов, которые 5 июля должны были выделить 100 орудий калибра 88 мм для участия в артиллерийской подготовке 9-й армии.

Тем не менее если исходить из данных советской историографии[856], то в полосе 13-й армии Центрального фронта плотность артиллерии калибром 76 мм и выше была в полтора раза выше, чем у противника, достигая около 92 орудий и минометов на километр фронта. Следовательно, на километр полосы наступления ударных соединений 9-й армии в среднем приходилось около 60 полевых, зенитных и противотанковых орудий и минометов крупного калибра. Для сравнения: по данным Генерального штаба Красной армии[857], на важнейших участках в полосе 13-й армии на один километр фронта приходилось 48,4 орудия полевой артиллерии, 24,3 противотанкового орудия, 5,5 зенитного орудия и 70 минометов всех калибров, то есть свыше 148 стволов.

Как видно, генерал Модель равномерно распределил («размазал») свою пехоту вдоль всего фронта и при этом ни на одном из участков не добился не только превосходства, но даже примерного равенства с противником по плотности сосредоточения артиллерийских средств. С точки зрения С. Ньютона[858], Модель стремился сберечь бронетехнику, поэтому решил использовать пехоту, усиленную частями штурмовых орудий, для прорыва главной полосы обороны противника при поддержке артиллерии и авиации, и лишь затем ввести в бой танковые соединения.

Относительно массирования бронетехники, согласно достаточно точным сведениям советского командования (им уже было определено, что перед 13-й и правым флангом 70-й армии сосредоточено около тысячи танков и САУ противника), плотность боевых машин на направлении главного удара двух немецких танковых корпусов составляла около 45 единиц на километр фронта[859]. Следовательно, к началу наступления на отдельных участках немцы создали примерно пяти-шестикратное преимущество по танкам и САУ, если не учитывать оперативные резервы Центрального фронта.

В общем, Модель построил ударные соединения таким образом, что главное направление удара приходилось на узкий участок протяженностью около 20 километров, от Александровки до Верхнего Тагина. На этом участке командованию 9-й армии удалось создать необходимое превосходство над противником в бронетехнике (в три-четыре раза), но плотность артиллерии значительно уступала вражескому насыщению артиллерийскими средствами (не более 25–30 полевых орудий на километр фронта против 48–50 стволов), а пехотные соединения получили численное преимущество над русскими только в полтора-два раза.

Вместе с тем превосходство над противником в плотности сосредоточения бронетехники было достигнуто за счет того, что все танковые соединения действовали в полосе 41-го и 47-го танковых корпусов, тогда как 23-й армейский и 46-й танковый корпуса оказались вынуждены наступать пехотными частями при поддержке штурмовых орудий. Следовательно, наступление на участках этих оперативно-тактических объединений фактически приняло вспомогательный характер.

Кроме того, преимущество в бронетехнике еще требовалось реализовать в глубокий прорыв советской обороны до перегруппировки на эти участки танковых частей и соединений из оперативного резерва Центрального фронта. Для этого был необходим быстрый темп прорыва советской обороны, однако Модель дополнительно не усилил ударные соединения на главном направлении ни артиллерией, ни пехотой. По-видимому, он все-таки не пытался компенсировать нехватку артиллерии за счет бронетехники или наоборот, а стремился увеличить силу ударов на вспомогательных участках, чтобы ввести советское командование в заблуждение относительно главного направления наступления и вынудить его рассредоточить хотя бы часть своих оперативных резервов. Возможно, командование 9-й армии в действительности так и не определилось с направлением главного удара и поэтому рассчитывало вначале определить наиболее уязвимый участок советской обороны, а затем сконцентрировать там все усилия для развития успеха.

С другой стороны, советская 70-я армия, которая обороняла участок фронта в полосе шириной 62 километра, ограниченной справа разграничительной линией с 13-й армией и слева разграничительной линией с 65-й армией (1-я Воробьевка, Шмарная, Михайловка, Разветье, Брянцево, Рублино – все пункты, кроме 1-й Воробьевки, исключительно для 70-й армии), состояла из двух стрелковых корпусов (по три дивизии в 28-м и 19-м стрелковых корпусах и два соединения в армейском резерве), со средствами усиления: легкая, пушечная и гаубичная артиллерийские бригады в составе 1-й гвардейской артиллерийской дивизии (восемь отдельных артиллерийских полков); истребительно-противотанковая артиллерийская бригада; три отдельных танковых полка; два гвардейских минометных и один минометный полки; армейский истребительно-противотанковый артиллерийский полк, в которых насчитывалось около 96 тысяч человек боевого состава, 1658 орудий и минометов (по информации Генерального штаба Красной армии, собственно 70-й армии принадлежало 768 минометов калибров 82 и 120 мм, 411 противотанковых и 406 полевых орудий), 125 танков[860]. Таким образом, плотность сил и средств в полосе обороны 70-й армии, которой командовал генерал Иван Галанин (начальник штаба генерал Владимир Шарапов), составляла 1,55 тысячи солдат и офицеров, около 27 орудий и минометов, примерно 2 танка на километр фронта.

В первом эшелоне армии оборонялись только четыре стрелковые дивизии (каждая обороняла участок протяженностью приблизительно 15,5 километра), тогда как остальные четыре занимали вторую оборонительную полосу, а три танковых полка усиления группировались за правым флангом армии также на второй оборонительной полосе. Основной командный пункт армии находился в лесу севернее Радогоща.

48-я армия, которой командовал генерал Прокофий Романенко (начальник штаба генерал Михаил Бобков), обороняла участок Центрального фронта в полосе между разграничительными линиями: справа фронтовая разграничительная линия (с 3-й армией Брянского фронта – Ефремов, Михайловское, Верховье, Никольское, Стишь, все пункты, кроме Стишь, включительно для Центрального фронта), слева разграничительная линия с 13-й армией (Дросково, Степанищево, Верхняя Гнилуша, 2-я Пятилетка, все пункты исключительно для 48-й армии). Общее протяжение фронта армии равнялось 38 километрам, где были развернуты четыре армейские стрелковые дивизии и 4-й стрелковый корпус (три дивизии), со средствами усиления: три отдельных танковых и три самоходно-артиллерийских полка; истребительно-противотанковая артиллерийская бригада; отдельный пушечный артиллерийский и минометный полки; армейский истребительно-противотанковый артиллерийский полк, в которых насчитывалось около 84 тысяч человек боевого состава, 1454 орудия и миномета (по информации Генерального штаба Красной армии, собственно 48-й армии принадлежало 487 минометов калибров 82 и 120 мм, 321 противотанковое и 183 полевых орудия), 134 танка и 44 САУ[861]. Следовательно, плотность сил и средств в полосе обороны 48-й армии составляла 2,2 тысячи солдат и офицеров, около 38 орудий и минометов, менее 5 танков и САУ на километр фронта.

В первом эшелоне армии оборонялись три стрелковые дивизии (каждая в полосе около 13 километрам); другие четыре соединения составляли второй эшелон и занимали вторую оборонительную полосу; находившаяся в армейском резерве истребительно-противотанковая артиллерийская бригада сосредоточивалась в районе Ворова, Вязовой, а три танковых полка располагались за левым флангом армии между второй и тыловой армейскими оборонительными полосами. Основной командный пункт армии находился в поселке Перехожее.

Как видно, обе армии существенно уступали по плотности оперативного построения войскам 13-й армии генерала Пухова, в особенности по плотности основных противотанковых средств, так как в полосе 13-й армии было сосредоточено 30,6 противотанкового орудия на километр фронта, а на участках 48-й и 70-й армий – по 11,3 и 10,3 орудия соответственно; на главной полосе обороны 70-й армии было установлено около 60 тысяч противотанковых и противопехотных мин – менее 1 тысячи мин на километр фронта, а на участке 13-й армии – почти 2,5 тысячи мин на километр[862]. Артиллерийская группировка 13-й армии количественно и качественно превосходила артиллерию 48-й и 70-й армий, вместе взятых. Поэтому наиболее целесообразными участками для главных ударов германской 9-й армии являлись стыки между этими тремя армейскими оперативными объединениями Центрального фронта.

Учитывая общую геометрию операцию «Цитадель» и силы каждой из трех указанных советских армий, основной удар немцам выгоднее всего было наносить на кромско-фатежском операционном направлении, вдоль шоссе Кромы – Курск в стык 13-й и 70-й армий, с последующим поворотом на Фатеж. С оперативной стороны это позволяло овладеть незащищенным районом Курского плацдарма в междуречье Оки и Сейма и полностью блокировать 65-ю и 70-ю армии Центрального фронта. Единственной коммуникацией 70-й армии было магистральное Кромско-Курское шоссе, вдоль которого располагались все ее тыловые учреждения, а 65-я армия базировалась на Льгов и железнодорожную линию Льгов – Курск, что крайне затрудняло маневрирование и переброску войск в направлении фронта и обратно. Близкое расположение базы и резко выраженная пригодность магистралей прямо указывали наиболее выгодное оперативное направление главного удара.

С тактической стороны на стыке 13-й и 70-й советских армий находился единственный участок позиций 9-й немецкой армии, где местность в расположении немцев господствовала над главной полосой обороны советских войск[863]. По соответствующему варианту плана обороны Центрального фронта (см. главу 1.3), 70-я армия должна была в течение двух-трех суток самостоятельно удерживать оборону до контрудара силами 17-го гвардейского стрелкового и 16-го танкового корпусов 13-й и 2-й танковой армий. В случае первоначального успеха прорыва, в первый день германские войска могли полностью нарушить армейскую систему управления (основной командный пункт генерала Галанина находился всего в 11 километрах от переднего края, ближе к правому флангу 70-й армии[864]), за следующие два-три дня достичь тылового армейского рубежа обороны Центрального фронта, а затем, подтянув резервы, выйти к Фатежу, что поставило бы войска фронта в крайне невыгодное положение. Это исключало для русских возможность маневрировать резервами вдоль линии фронта, помимо того, что в районе Фатежа были сконцентрированы значительные запасы предметов снабжения. Однако генерал Модель избрал прямо противоположную схему проведения наступления, сделав вспомогательными именно удары на стыках 70-й и 13-й, а также 13-й и 48-й армий, что объяснимо только отсутствием у него точных разведывательных данных о качественных характеристиках отдельных армейских объединений противника.

* * *

Разведывательным отделением штаба немецкой 9-й полевой армии в это время руководил подполковник Генерального штаба Георг Бунтрок (Georg Buntrock). Летом 1944 года бывший подчиненный Моделя генерал Йоханнес Фрисснер получил назначение на должность командующего группой армий «Южная Украина», а Бунтрок, уже в звании полковника, стал начальником разведывательного отдела штаба группы армий. Однако выдвижение Бунтрока не помогло Фрисснеру избежать катастрофы. Когда 20 августа 1944 года Красная армия начала Ясско-Кишиневскую наступательную операцию, оказалось, что германское командование так и не установило направление главных ударов противника, а также не прогнозировало того, что союзные румынские войска готовы к немедленному переходу на вражескую сторону и активным действиям против немцев в случае капитуляции Румынии перед СССР. После разгрома группы армий «Южная Украина» полковник Бунтрок был переведен в Генеральный штаб вооруженных сил, где ему была поручена менее ответственная работа – осуществлять подбор кадров для органов военной разведки (бывшее управление абвер, нем. Abwehr), которые с июня 1944 года вошли в Главное управление имперской безопасности.

В соответствии с оперативным планом наступления командование 9-й армии поставило корпусам своей ударной группировки следующие задачи[865]:

1. 47-му танковому корпусу (командующий генерал Йоахим Лемельзен (Joachim Lemelsen) – главной ударной силе 9-й армии, в составе 2, 9, 20-й танковых дивизий (в каждой из них только по одному танковому батальону, как в моторизованных соединениях) и 6-й пехотной дивизии, развернуться на узкой полосе, прорвать систему обороны противника между шоссейной и железной дорогами Орел – Курск, полностью использовать скорость своих танковых соединений и занять высоты севернее Курска, где установить связь с передовыми соединениями группы армий «Юг». При этом поддерживать тесную связь с корпусами на флангах и таким образом удерживать коридор прорыва от вражеских контрударов, которых можно ожидать и с востока, и с запада. Прорыв плавной линии обороны должен быть совершен дивизиями корпуса при поддержке авиации, приданной артиллерии и армейских танковых частей, которые в дальнейшем следуют за танковыми дивизиями.

Для выполнения поставленных задач 47-му корпусу были приданы: управление 21-й отдельной танковой бригады, в подчинении которого находились 505-й отдельный тяжело-танковый батальон и танковая рота телеуправляемого оружия; два батальона штурмовых орудий; тяжелый гаубичный полк, три артиллерийских дивизиона и одна артиллерийская батарея.

Фланги участка прорыва обеспечивались соединениями 46-го (правый фланг) и 41-го (левый фланг) танковых корпусов.

2. 46-му танковому корпусу (командующий генерал Ганс Цорн (Hans Zorn), в составе 7, 31, 102 и 258-й пехотных дивизий, а также тактической группы полковника Гюнтера Мантойфеля (три егерских батальона и части легкой артиллерии), прорвать вражескую систему обороны на своем левом фланге, передовым частям корпуса установить тесное взаимодействие с 47-м танковым корпусом, который наносит удар на главном направлении. В дальнейшем 46-му танковому корпусу прикрывать правый фланг 47-го танкового корпуса с запада и юго-запада вдоль рубежа Дмитровск-Орловский, река Чернь, Фатеж. Как только будет установлено, что враг отводит войска из полосы перед правым флангом танкового корпуса, во взаимодействии с 20-м армейским корпусом нанести удар в правый фланг отходящего противника. Главная задача корпуса заключается в скорейшем выходе на рубеж реки Свапа. В дальнейшем запланировано выдвижение 12-й танковой дивизии из резерва группы армий в районе Зиновьево, Гостомль на левый фланг 46-го танкового корпуса. При сохранении связи с 47-м танковым корпусом это обеспечит прорыв через район Фатежа.

Для выполнения поставленных задач 46-му корпусу были приданы: батальон штурмовых орудий, три артиллерийских дивизиона, тяжелый гаубичный дивизион и батарея тяжелой зенитной артиллерии.

3. 41-му танковому корпусу (командующий генерал Йозеф Гарпе (Харпе, Josef Harpe), в составе 18-й танковой дивизии (в этой дивизии также был только один танковый батальон), 86-й и 292-й пехотных дивизий, нанести главный удар по обе стороны шоссе Орел – Курск, прорвать систему обороны противника по всей ширине своей полосы, сохраняя тесное взаимодействие с передовыми частями 47-го танкового корпуса.

После того как войска продвинутся на юг до района Ольховатки, 41-му танковому корпусу повернуть на восток, захватывая и удерживая возвышенности восточнее реки Снова, где занять оборону. Главная задача корпуса – быстро разгромить крупные силы противника в районе станции Поныри и очистить от врага железнодорожную линию. Корпус должен быть готов к мощным контрударам противника против новой главной линии обороны.

Для выполнения поставленных задач 41-му корпусу были приданы: управление 656-го отдельного танкоистребительного полка, в подчинении которого находились два танкоистребительных батальона (по три роты со взводом управления в каждом батальоне), батальон штурмовых танков, две танковые роты радиоуправляемого оружия, батарея штурмовых орудий, тяжелый гаубичный дивизион (всего 10 штурмовых орудий, 45 штурмовых танков «Медведь», 89 самоходных истребительно-противотанковых установок «Фердинанд» (одна машина не успела прибыть вовремя из-за поломки при транспортировке по железной дороге), 27 средних и 3 легких танка, 8 бронетранспортеров – 182 единицы бронетехники); два батальона штурмовых орудий; тяжелый гаубичный полк, шесть артиллерийских дивизионов и одна артиллерийская батарея.

4. 23-му армейскому корпусу (командующий генерал Йоханнес Фрисснер), в составе 78-й штурмовой дивизии (части этой дивизии были обеспечены моторизованными средствами передвижения), 216-й и 383-й пехотных дивизий, нанести удар по мощному опорному пункту врага Малоархангельск и овладеть им, оставив тем не менее собственный левый фланг на прежнем рубеже обороны для обеспечения связи с войсками 2-й танковой армии; установить новую линию фронта к востоку от железной дороги Орел – Курск. Корпусу обеспечить максимальное использование специальной поддержки, такой как штурмовые орудия большой мощности и специальные инженерные средства, позаботившись о том, чтобы 78-я штурмовая дивизия была использована в операции должным образом. Главная задача корпуса состоит в обеспечении фланга 41-го танкового корпуса к востоку от Понырей и обеспечения обороны занятых рубежей.

Для выполнения поставленных задач 23-му корпусу были приданы: один гренадерский полк 36-й пехотной дивизии; два батальона штурмовых орудий; тяжелый гаубичный полк, семь артиллерийских дивизионов и четыре артиллерийские батареи.

5. 20-му армейскому корпусу (командующий генерал артиллерии Рудольф Роман (Rudolf Roman), состоящему из 45, 72, 137 и 251-й пехотных дивизий, продолжать оборону позиций, на которых он находится в настоящий момент. С самого первого дня наступления корпусу использовать любую возможность для продвижения своих передовых рубежей на восток, поддерживая связь с 46-м танковым корпусом. Начиная с третьего дня наступления и в зависимости от того, как в общем будет развиваться ход прорыва на Курск, корпусу приготовиться к быстрому созданию трех ударных групп, каждая приблизительно в составе дивизии, чтобы выполнить следующие задачи: 1) первой группе выйти из района Севска и продвинуться в направлении Дмитриев-Льговского; 2) второй группе сосредоточиться в районе Камаричи, затем продвигаться на Дерюгино; 3) третьей группе сосредоточиться в районе Дмитровск-Орловского и наступать через Михайловку, чтобы овладеть берегом реки Свапа. Постоянно поддерживать взаимодействие с левофланговым корпусом 2-й армии, у которого есть приказ двигаться в том же направлении.

Для выполнения поставленных задач 20-му корпусу был придан один артиллерийский батальон.

6. 10-я моторизованная, 12-я и 4-я танковые дивизии оставались в оперативном резерве в тылу 9-й армии (танковые дивизии были объединены в составе оперативно-тактической группы генерала Ганса Эзебека (Hans Esebeck), а части 36-й пехотной дивизии, пока еще не задействованные в операции, – в оперативном резерве группы армий в районе юго-восточнее Орла (данное соединение, ставшее пехотным после преобразования из 36-й моторизованной дивизии, было тем не менее обеспечено дополнительными моторизованными средствами передвижения).

Глава 3

ХОД СРАЖЕНИЯ НА СЕВЕРНОМ ФАСЕ КУРСКОГО ВЫСТУПА

3.1. Боевые действия 5 июля

В 5.30 5 июля, после часовой артиллерийской подготовки, организованной на фронте протяженностью 50 километров, от Красной Слободки до Измайлова, орловская группировка немецких войск силами десяти дивизий перешла в наступление в секторе обороны 13-й и на правом фланге 70-й армий в полосе шириной 35–40 километров. В первый день проведения операции генерал Модель задействовал семь пехотных и одну танковую дивизии, усиленные танковой бригадой, танкоистребительным полком и отдельными батальонами штурмовых орудий[866] (по некоторым данным[867], количество введенной в бой бронетехники составляло 542 танка и САУ).

Их наступление поддерживалось авиацией – до 300 бомбардировщиков и пикирующих бомбардировщиков, действуя большими группами по 50–100 самолетов, беспрепятственно наносили удары по всей тактической зоне обороны советских войск, главным образом против позиций артиллерии[868]. При этом германская авиация образовывала сложный многоярусный боевой порядок. Двухмоторные бомбардировщики типа Ju-88 и He-111 шли c аэродромов северо-западнее Орла в район западнее полосы наступления своих наземных войск, где перестраивались с южного курса на восточный, чтобы бомбардировать цели с горизонтального полета на высоте от 2500 до 3 тысяч метров, проходя вдоль советских оборонительных рубежей. Пикирующие бомбардировщики Ju-87 поднимались с аэродромов южнее Орла и атаковали цели по кратчайшему расстоянию с высоты 1500 метров. Истребители всех типов работали на высоте от 1500 до 2500 метров, прикрывая бомбардировщики, или более 3 тысяч метров, куда парами поднимались «эксперты» для ведения «свободной охоты». Менее опытные пилоты истребительной авиации использовали тактический боевой порядок, получивший название «четыре пальца» – первый и второй ведущие самолеты и два ведомых двигались вместе, эшелонируясь по высоте двумя парами, чтобы одновременно атаковать групповые цели и прикрывать обоих ведущих в случае воздушного боя.

В условиях массированного применения авиационной группировки противника истребительная авиация 16-й воздушной армии, насчитывавшая, по разным оценкам, от 455 до 511 самолетов, не смогла очистить воздушное пространство в борьбе против 150 истребителей немецкой 1-й авиационной дивизии, поскольку командование армии (командующий армии генерал Сергей Руденко, начальник штаба генерал Петр Брайко) распылило свои силы, заставив самолеты-истребители прикрывать второстепенные направления.

По информации В. Горбача[869], в 2.30 (по московскому времени) 5 июля начальник штаба 16-й воздушной армии Центрального фронта генерал Брайко направил в корпуса и дивизии директиву, согласно которой треть истребителей, штурмовиков и бомбардировщиков должна быть готова к вступлению в бой с рассветом, тогда как остальные экипажи и самолеты находятся в тридцатиминутной готовности к выполнению особого распоряжения по боевому приказу № 0048. Этой директивой командующий 16-й воздушной армии генерал Сергей Руденко фактически нарушил установленный приказом № 0048 график боевой работы частей и соединений армии, предусматривавший завоевание господства в воздухе с самого начала сражения путем обеспечения постоянного патрулирования не менее 30 самолетов-истребителей, и дезорганизовал действия командования 6-го истребительного авиационного корпуса и 1-й гвардейской истребительной авиационной дивизии.

Генерал Руденко позднее констатировал, что первый день борьбы с авиацией противника вскрыл недостатки в использовании имевшихся сил (первый день борьбы на третьем году войны. – П.Б.), поскольку вначале было принято ошибочное решение осуществлять прикрытие и поддержку своих войск эшелонированными действиями мелких групп, однако впоследствии эти недочеты были устранены[870] (интересно, что генерал Руденко командовал 16-й воздушной армией с 28 сентября 1942 по май 1945 года, а генерал Вальтер Швабедиссен (Walter Schwabedissen), который с октября 1942 по сентябрь 1943 года был командиром 2-й истребительной дивизии 12-го авиационного корпуса командования ВВС «Центр», упоминает о захваченном в 1942 или 1943 году секретном приказе по 16-й воздушной армии, согласно которому истребителям эскорта предписывалось в случае невыполнения штурмовиками боевого задания открывать по ним огонь и принуждать к повторным атакам по наземным целям[871]). Однако последующие разъяснения Руденко по поводу устранения недостатков показывают, что решение о патрулировании, приводящее к рассредоточению сил и пассивному прикрытию обширных районов, которым никто не угрожал, не отменялось. Просто зоны патрулирования были расширены в воздушное пространство противника, а патрулирующие группы стали эшелонироваться по высотам.

Как отмечено в исследовании, посвященном действиям советских ВВС на советско-германском фронте, в связи с плохой организацией оповещения о приближении воздушного противника командование 16-й воздушной армии было вынуждено прикрывать войска непрерывным патрулированием в воздухе, что приводило к большому расходу сил[872].

Около 4.40 утра (по московскому времени) 5 июля до 25 пикирующих бомбардировщиков 1-й авиационной дивизии генерала Дойчмана нанесли удары по позициям советской пехоты и артиллерии в районе Малоархангельска; прикрывающие их истребители FW-190 из состава JG-51 связали боем подошедшие в этот район 18 самолетов-истребителей 6-го истребительного авиационного корпуса 16-й воздушной армии[873]. Здесь, на участке обороны 15-го стрелкового корпуса 13-й армии Центрального фронта, наносили вспомогательный удар 383-я, 216-я пехотные и 78-я штурмовая дивизии 23-го армейского корпуса немцев (78-я дивизия именовалась «штурмовой» с 1 января 1943 года, и к началу наступления в ее составе числился один танк[874]), действовавшие из района Глазуновки в направлении на Малоархангельск при поддержке двух батальонов штурмовых орудий.

Генерал Клесс указывает[875], что германская штурмовая авиация применила новую тактику продолжительных ударов, наносившихся с промежутком в десять – двадцать минут, и успешно нейтрализовала множество значительных сосредоточений советской артиллерии, представлявших наибольшую угрозу для успешного прорыва вражеской обороны (согласно советским данным[876], артиллерия 13-й армии Центрального фронта сохранила всю свою боевую мощь, так что только за один день 5 июля израсходовала 280 вагонов боеприпасов). Командующий 16-й воздушной армией вовремя не получил сведения о сосредоточении вражеской авиации (хотя представители воздушной армии находились при всех дивизионных штабах 48, 13 и 70-й армий, а при штабе 13-й армии генерала Пухова постоянно находилась группа офицеров ВВС во главе с заместителем генерала Руденко, которые участвовали в рекогносцировках и учениях на этапе подготовки к обороне и имели заранее составленный план взаимодействия по всем вариантам действий войск Центрального фронта[877]), опоздал отдать приказ о переходе к действиям по особому распоряжению, объявленному приказом № 0048, поэтому командование 6-го истребительного корпуса (фактически штаб корпуса, так как командующий корпусом не был назначен до 10 июля) следовало первоначальной директиве и вводило в бой истребители мелкими группами от 6–8 до 16–18 машин. Эти группы немедленно становились объектами атак превосходящих сил вражеских истребителей.

Только советская зенитная артиллерия встретила германские самолеты ураганным огнем, и, как уже отмечалось выше, вскоре это вынудило командование немецкой ударной авиации применять специальные меры подавления зенитно-артиллерийских средств противовоздушной обороны противника.

В 5.20 (по московскому времени), за 10 минут до начала получасовой артиллерийской подготовки и ударов авиации, сконцентрированных на артиллерийских позициях советских войск в районе Малоархангельска, штурмовые группы пехотных дивизий атаковали боевое охранение противника на участке около 10 километров восточнее железной дороги Орел – Курск.

Ударные группы, заранее выдвинувшиеся на дистанцию до тысячи метров от главной линии обороны противника, поднялись в атаку с началом артиллерийской подготовки. Части 383-й и 216-й дивизий наступали на стыке 13-й и 48-й советских армий, против 8-й и 148-й стрелковых дивизий 15-го стрелкового корпуса, а также левого фланга 16-й стрелковой дивизии 42-го стрелкового корпуса, однако успеха практически не имели. Развитие событий показало, что рядовой и командный состав немецких частей не имел подготовки и боевого опыта, необходимых для организации наступательных боевых действий. Так, по донесению командира 396-го гренадерского полка 216-й дивизии, направленного командиру дивизии генералу Фридриху Шаку (Friedrich-August Schack), приданная полку батарея из состава 185-го батальона штурмовых орудий перешла в наступление развернутым строем, командир батареи оставил без внимания проходы в минных полях, обозначенные белым цветом, которые саперы проделали в ночь накануне наступления, в результате чего пять из десяти орудий оказались повреждены еще до начала боя (по результатам боев летом 1943 года была произведена смена командования батальона)[878]. При этом немецкие войска были накрыты мощным огнем советской артиллерии, но не сумели быстро рассредоточиться и укрыться на местности, так что только штурмовые группы и некоторые передовые отряды избежали тяжелых потерь.

В итоге к 8 часам передовые подразделения 216-й дивизии – 1-й батальон 396-го гренадерского полка майора Германа Шпандау (Hermann Spandau) и уцелевшие штурмовые орудия – продвинулись всего на один километр западнее села Похвального на участке 8-й стрелковой дивизии полковника Порфирия Гудзя и заняли высоты, на которых до этого располагались советские артиллерийские наблюдатели. Части 383-й дивизии генерала Эдмунда Хоффмейстера (Хоффмайстер, Edmund Hoffmeister) вообще существенного продвижения не имели. С советской стороны для отражения удара на правом фланге 13-й армии были задействованы части 12-й артиллерийской дивизии прорыва из состава 4-го артиллерийского корпуса, которой командовал полковник Моисей Курковский, – два легких артиллерийских полка, части 11-й минометной бригады, гаубичный артиллерийский полк. Два легких артиллерийских полка, вооруженных 76-мм пушками, развернулись на позициях стрелковых частей первого эшелона для ведения огня прямой наводкой в качестве полковой и противотанковой артиллерии; батареи 122-мм гаубиц встали на стыке 148-й и 8-й дивизий; полк реактивных минометов и приданный 15-му корпусу армейский минометный полк вели сосредоточенный огонь по местам скопления пехоты противника.

В то же время боевым группам немецкой 78-й штурмовой дивизии, атаковавшей на 4-километровом фронте, все-таки удалось вклиниться восточнее Александровки между смежными флангами 148-й и 81-й дивизий 15-го и 29-го стрелковых корпусов русских и к 9 часам выйти на подходы к населенным пунктам Согласный и Тросна[879]. Это было единственное соединение 23-го армейского корпуса, которое в первый день операции существенно продвинулось в глубь советской обороны, поскольку в распоряжение командира дивизии генерала Ганса Траута (Hans Traut) дополнительно предоставили 87-й гренадерский полк 36-й пехотной дивизии, а также приданные корпусу 185-й и 189-й батальоны штурмовых орудий, исключая две батареи штурмовых орудий в распоряжении 216-й и 383-й пехотных дивизий.

По штатному расписанию января 1943 года в каждом батальоне штурмовых орудий было по три роты/батареи из 10 машин типа самоходных 75-мм пушек StuG III, IV и 105-мм гаубиц StuH 42 (нем. Sturmgeschutze и Sturmhaubitze или Sonder Kraftfahrzeug 142, 142/1, 142/2) плюс командирская машина аналогичного типа. Оснащение батальонов новыми типами штурмовых орудий растянулось по времени вплоть до конца 1943 года, однако третья рота 185-го батальона была перевооружена 105-мм штурмовыми гаубицами еще в октябре 1942 года[880], что дополнительно усилило огневую мощь и расширило возможности тактического применения полковой группы самоходной артиллерии, оказавшейся в подчинении генерала Траута. Причем 189-м батальоном штурмовых орудий командовал опытный офицер майор Вильгельм Малаховски (Wilhelm Malachowski), а сам батальон находился в подчинении 78-й штурмовой дивизии на постоянной основе с декабря 1942 года (впоследствии батальон был уничтожен вместе с дивизией в июне – июле 1944 года в ходе оборонительных боев на реке Березине в Белоруссии, где русские взяли в плен и генерала Траута). Согласно советской оценке[881], наступление 78-й штурмовой дивизии поддерживало от 50 до 68 боевых машин. Кроме этого, по некоторым сведениям, штурмовой дивизии были также приданы две роты самоходных установок «Фердинанд» из состава 653-го батальона 656-го танкоистребительного полка[882] (14 установок в роте – три взвода по 4 машины и 2 машины управления роты). В связи с таким поротным разделением 653-го батальона его командиру – майору Генриху Штейнвахсу (Heinrich Steinwachs), по-видимому, ничего не оставалось, кроме как возглавить одну из тактических групп, созданных на основе его подразделения.

Сосредоточив на участке атаки 78-й дивизии до 70 штурмовых орудий и самоходных установок, немцам удалось подавить огневые точки противника и обеспечить продвижение вперед своих штурмовых групп. Два полка первого эшелона 148-й стрелковой дивизии, которой командовал генерал Андрей Мищенко, начали отступать ко второй полосе обороны.

По распоряжению командующего 15-м стрелковым корпусом генерала Ивана Людникова в район поселка Тросна были выдвинуты истребительно-противотанковый артиллерийский полк и подвижный отряд заграждения, прикрывшие стык двух дивизий. Однако 78-я штурмовая дивизия продолжала атаковать, и к 15 часам ее штурмовые группы достигли восточной окраины села Протасова, окружив во взаимодействии с частями 216-й пехотной дивизии несколько советских подразделений в районе поселка Согласный (в том числе батарею 11-й минометной бригады).

Характерной для боевых действий стала повсеместная ситуация, когда советские артиллерийские части и подразделения вынуждены были вести бой совершенно самостоятельно, без пехоты, в полном отрыве от нее и бронетехники, а порой и в окружении противника[883]. Так, в критическом положении оказался 872-й гаубичный артиллерийский полк 12-й артиллерийской дивизии, который занимал боевые позиции в Протасове. Вооруженный 122-мм и 152-мм гаубицами, полк предназначался для уничтожения дальних целей, однако под сильным натиском противника – подразделений 87-го гренадерского моторизованного полка 36-й пехотной дивизии пехота 148-й стрелковой дивизии отошла из данного населенного пункта. Тогда командир гаубичного полка майор Николай Иванов приказал командирам дивизионов лично отправиться на огневые позиции и руководить там отражением атаки наступавшей на Протасово боевой группы 87-го гренадерского полка, – 2-й батальон полка под командованием капитана Фридриха Кригера (Friedrich-Wilhelm Krieger, погиб в бою 1 сентября 1943 года в районе северо-западнее Орла), усиленный батальоном штурмовых орудий (до 25 боевых машин). Сам Иванов собрал все взводы управления полка и подготовил их к отражению пехоты противника огнем из личного оружия и гранатами. Шесть часов 872-й артиллерийский полк вел огневой бой прямой наводкой, что позволило частям 148-й дивизии закрепиться на рубеже Тросна, Протасово, Семеновка.

За этот бой майор Иванов был награжден званием Героя Советского Союза, однако на следующий день его артиллерийский полк все-таки вынужден был оставить Протасово, и эта ситуация также стала характерной для оборонительных боев Красной армии на Курском плацдарме. Артиллерия не могла одна удерживать позиции против вражеской пехоты и танков, поэтому артиллерийским частям приходилось маневрировать и отходить на новые оборонительные рубежи. В случае со средними минометами калибром 82 мм, полковой и противотанковой артиллерией бойцы зачастую тащили и буксировали свои орудия вручную, поскольку количество тягловых лошадей, автомашин и тягачей в транспортном парке постоянно сокращалось в ходе вражеских артиллерийских и авиационных налетов. Другое дело тяжелые орудия и минометы – при отсутствии автомашин и тягачей их приходилось уничтожать или бросать наряду с поврежденной и уничтоженной в бою техникой. В связи с этим Курская оборонительная операция Красной армии стала последней на советско-германском фронте, в ходе которой советские войска теряли более 200 орудий и минометов в сутки (во всех дальнейших операциях, за исключением одной, суточные потери были менее 100 стволов)[884].

Для укрепления обороны в полосе 15-го стрелкового корпуса Рокоссовский передал командующему 13-й армией генералу Николаю Пухову 1-ю и 13-ю истребительно-противотанковые артиллерийские и 21-ю отдельную минометную бригады из фронтового резерва (всего 6 истребительно-противотанковых артиллерийских и 4 минометных полка), которые были немедленно направлены на участок прорыва с задачей дополнительно прикрыть районы стыков между 15-м и 29-м корпусами 13-й армии, а также 13-й и 48-й армиями[885]. 1-я истребительно-противотанковая бригада прикрыла стык корпусов в районе Семеновки, а 13-я бригада – стык между армиями в районе Верхней Гнилуши.

В свою очередь, Пухов приказал генералу Людникову контратакой 74-й стрелковой дивизии второго эшелона восстановить положение на своем участке и одновременно начал выдвижение в район Малоархангельска соединений 18-го гвардейского стрелкового корпуса (2-я, 3-я и 4-я гвардейские воздушно-десантные стрелковые дивизии), поставив командующему корпусом генералу Ивану Афонину задачу подготовиться к нанесению контрудара утром 6 июля в направлении Протасово, станция Малоархангельск.

Около 19.30 15-й стрелковый корпус контратаковал силами 74-й стрелковой дивизии генерала Андроника Казаряна (Казарьяна), действовавшей при поддержке одного полка из состава 148-й дивизии, отдельного танкового полка армейского резерва и пятнадцати корпусных, дивизионных и приданных артиллерийских и минометных полков, которые полностью остановили противника. Как видно, отвлекающий удар немцев достиг своей цели, и часть сил из второго эшелона и армейских резервов советское командование временно оттянуло на второстепенное направление. Маршал Казаков свидетельствует[886], что только к вечеру 5 июля командованию Центрального фронта стало ясно, что удар на правом фланге 13-й армии на Малоархангельск являлся вспомогательным. В свою очередь, германское командование установило, что стык 13-й и 48-й армий неприятеля надежно прикрыт крупной артиллерийской группировкой.

Главные удары командование 9-й армии планировало нанести в центре и на левом фланге 13-й армии Центрального фронта, в полосе, ограниченной с востока железнодорожной магистралью, а с запада – шоссейной дорогой Курск – Орел.

В этом районе протекали реки Ока, Свапа, Снова, Полевая Снова, а также находились их притоки и мелкие ручьи, создавшие многочисленные впадины и овраги, причем по мере снижения уклона местности с севера на юг ручьи и овраги образовывали коридоры шириной 3–4 километра. Пересеченная местность облегчала организацию и ведение оборонительного боя, одновременно в значительной степени стесняя свободу маневра танковых соединений. К западу от реки Снова, которая была непроходима для танков и тяжелой техники, лежал возвышенный участок местности, служивший водоразделом между реками Снова и Усожа с их многочисленными притоками. Эта полоса являлась наиболее удобной для действий танков, и здесь же располагались господствующие высоты, захват которых был выгоден для развития прорыва на Курск. Гряда холмов вокруг села Ольховатка (так называемый Ольховатский хребет) представляет собой центральную часть Среднерусской возвышенности между Орлом и Белгородом, на восточных склонах которой находятся истоки многочисленных рек, включая реку Оку. Южной оконечностью Ольховатского хребта является господствующая высота 274,5, откуда открывается вид на Курск, который находится на 125 метров ниже и на 65 километров южнее Ольховатки, причем сама гряда холмов расположена примерно посередине между двумя магистралями – Симферопольской автотрассой и железной дорогой Орел – Курск. Далее к югу лежат уже более низкие Молотычевские холмы (между селами Молотычи и Теплым). Таким образом, со стратегической точки зрения овладение Ольховатскими высотами являлось одним из условий успешного продвижения войск на пространство между Окой и Сеймом.

На главном направлении немцы перешли в наступление позже, около 8.30 (по московскому времени), чтобы противник успел отвлечь силы для отражения вспомогательного удара на Малоархангельск. Благодаря этому атаку предваряла усиленная авиационная подготовка, которая частично компенсировала недостаток полевой артиллерии на участке прорыва. В течение двух часов до 300 самолетов-бомбардировщиков типа Ju-88 и He-111 большими группами в 50–100 машин бомбардировали главную и вторую оборонительные полосы советских войск на глубину до 10–12 километров, тогда как авиация 16-й воздушной армии практически бездействовала, в том числе и потому, что для командования Центрального фронта оставалось неясным направление главного удара противника[887].

Кроме авиационных налетов, в 7.30 немцы произвели повторную часовую артиллерийскую подготовку, по-видимому выполнив маневр артиллерийскими частями для поражения целей в глубине советской обороны, выявленных в ходе первых налетов авиации, а также уничтожения вражеских огневых позиций, демаскированных благодаря артиллерийской контрподготовке Центрального фронта[888]. В результате артиллерийской подготовки и авиационных ударов на главной полосе обороны 15-й и 81-й стрелковых дивизий 29-го стрелкового корпуса оказалась нарушена связь, было выведено из строя или уничтожено до двух третей огневых точек и противотанковых средств[889] (к вопросу о целесообразности и эффективности предварительной артиллерийской контрподготовки Центрального фронта. – П.Б.).

Около 8 часов утра, под завесой огня артиллерии, 86-я и 292-я пехотные дивизии 41-го танкового корпуса, усиленные 216-м батальоном штурмовых танков «Медведь» и 654-м батальоном истребителей танков «Фердинанд» из состава 656-го танкоистребительного полка, а также 177-м и 244-м батальонами штурмовых орудий (около 150 самоходных установок и штурмовых орудий), атаковали центр советской 13-й армии, стремясь прорваться на стыке 15-го и 29-го стрелковых корпусов в направлении на Поныри. Во втором эшелоне 41-го корпуса оставалась 18-я танковая дивизия (75 танков[890]). По оценке С. Ньютона[891], плотность бронетехники с немецкой стороны составляла на данном участке около 25 танков и САУ на километр фронта.

Главный удар пришелся на участок 81-й стрелковой дивизии 29-го стрелкового корпуса, которой командовал генерал Александр Баринов (Александр Борисович Баринов). Это было как раз то направление, на котором советские войска построили наиболее прочную оборону[892]. Дивизия генерала Баринова оборонялась в полосе протяженностью 10 километров, построившись в два эшелона – два стрелковых полка в первом эшелоне и один полк во втором, получив в качестве средств усиления легкий и гаубичный артиллерийские полки, занявшие позиции в районе железнодорожной станции Малоархангельск, где также были развернуты части 1-й зенитно-артиллерийской дивизии.

86-я пехотная дивизия немцев атаковала при поддержке 244-го батальона штурмовых орудий, которым командовал майор Фридрих Гросскройц (Friedrich-Karl Grosskreutz, вернулся в строй после ампутации руки из-за ранения в сентябре 1942 года в боях под Сталинградом), а также 216-го батальона штурмовых танков «Медведь» (три роты по 14 боевых машин и три машины управления батальона) и роты установок «Фердинанд» из 653-го батальона 656-го танкоистребительного полка (14 машин), что позволило к 10.30 преодолеть три линии траншей главной полосы обороны 81-й стрелковой дивизии, прорваться на глубину до 1,5–2 километров и овладеть опорными пунктами русских на высоте 254 (западнее Согласного) и в деревне 1-я Никольская, выйдя на подступы к станции Малоархангельск.

В это же время части 292-й дивизии, усиленные батальоном установок «Фердинанд» и штурмовыми орудиями 177-го батальона, вначале совершили прорыв на левом фланге 81-й стрелковой дивизии. По информации В. Давыдкова[893], который собрал и проанализировал в своей работе большое количество воспоминаний очевидцев и участников событий с советской стороны, а также доступные германские источники, в ночь с 4 на 5 июля группа саперов 292-й дивизии проделала проход в минных полях в районе хутора Веселый Бережок (2 километра западнее села Архангельского). Проход был сделан незаметно для противника, в отличие от соседнего участка 6-й пехотной дивизии. Воспользовавшись им, передовые отряды 292-й дивизии под прикрытием первого этапа артиллерийской подготовки уже к 6 часам уничтожили боевое охранение противника и завязали бой за первую траншею на участке одного из ротных опорных пунктов. После артиллерийской подготовки на главной полосе обороны 81-й стрелковой дивизии было убито и ранено до трети личного состава. В 8.30 командир 292-й пехотной дивизии генерал Вольфганг Клюге (Wolfgang Kluge) ввел в бой боевую группу 508-го гренадерского полка, усиленную штурмовыми орудиями, которая прорвала главную полосу обороны русских на всю глубину, и к 10 часам немцы вышли западнее деревни 1-й Никольской. Здесь их остановили контратаки подразделений 81-й дивизии и ранее не обнаруженное минное поле. Тем не менее к 11 часам на смежных флангах 6-й и 292-й дивизий был окружен левофланговый 467-й стрелковый полк 81-й дивизии под командованием полковника Алексея Рыбченко. Правофланговый 410-й полк отступал на вторую полосу обороны.

Для того чтобы проложить штурмовым орудиям и «Фердинандам» путь через минные поля, саперные части 41-го корпуса использовали новейшее оружие – бронированную боевую машину (в советских войсках ее называли танкеткой) типа В-IV, которая несла 450-килограммовый кумулятивный заряд дистанционного управления (всего в двух отдельных ротах радиоуправляемого вооружения было 72 установки В-IV[894]).

Дистанционно управляемая по радио машина типа B-IV (нем. Sonder Kraftfahrzeug 301 Borgward-IVA, B, C, по названию фирмы-производителя Borgward) представляла собой гусеничную машину малых габаритов (в разных модификациях ширина 1,8, высота 1,18–1,25, длина 3,7–4,1 метра), управляемую на расстоянии до 1,5–2 тысяч метров оператором по радио из обычного танка, штурмового орудия, бронетранспортера или укрытия, которая несла на борту сбрасываемый контейнер с зарядом взрывчатого вещества весом 450–500 килограммов. В случае движения машины в ходе перемещений (на марше) было предусмотрено ручное управление, которое осуществлял механик-водитель. Машина предназначалась для решения таких типовых задач по обеспечению действий бронетанковых войск, как разведка обороны противника перед первым танковым эшелоном в полосе наступления танковых соединений, путем выявления минных полей и вызова на себя огня противотанковых средств; разведка местности с целью определения ее проходимости (болота, крутые скаты, ложбины, противотанковые рвы, непросматриваемые овраги); разрушение долговременных оборонительных сооружений и сооружений полевого типа; уничтожение (подрыв) тяжелых танков противника; подрыв мостов и других сооружений при невозможности использовать для этого саперов; уничтожение живой силы противника в плотных боевых порядках; дегазация местности и ослепление противника путем постановки дымовых завес (для этого на танкетку устанавливались дегазационное оборудование или устройства дымопуска). При весе от 3,6 до 4,8 тонны танкетка имела хорошую проходимость по местности, равную проходимости среднего танка, и скорость 38–40 км/ч, но ее бронирование было крайне незначительным (в среднем до 20 мм, причем модификации, использовавшиеся летом 1943 года, имели только лобовое бронирование). Поэтому основным средством борьбы с танкеткой оказались противотанковые ружья с дистанции прямого выстрела, бронебойные пули стрелкового оружия (пулемет, винтовка) с дистанции 75–50 метров, а также артиллерия всех калибров. В связи с этим в ходе наступления 5 июля восемь машин В-IV проделали на минном поле проход глубиной до полукилометра[895], однако из-за мощного артиллерийского обстрела применение легкобронированных танкеток было серьезно затруднено. В результате прямых и осколочных попаданий орудий полевой и противотанковой артиллерии и минометов противника танкетки В-IV легко выходили из строя и даже взрывались, едва начав движение, практически на исходных позициях, убивая саперов, обслуживающий персонал и наступающих в непосредственной близости немецких солдат (убойное действие в радиусе до 40 метров, поражение живой силы в радиусе до 80 метров). С другой стороны, необходимость подавлять вражеские долговременные укрепленные точки привела к тому, что эти машины стали преимущественно использоваться не для разминирования, а для уничтожения подрывом вражеских позиций.

Овладев 1-м Никольским, командование 41-го танкового корпуса попыталось развить наступление в направлении на станцию Малоархангельск, Бузулук (для 86-й пехотной дивизии) и 1-е Поныри, Широкое Болото (для 292-й пехотной дивизии). Командир 41-го танкового корпуса генерал Гарпе и начальник штаба корпуса полковник Клаус Бергер (Claus Berger) по собственной инициативе решили задействовать в бою единственный танковый батальон 18-го танкового полка 18-й танковой дивизии, что впоследствии получило одобрение Моделя[896]. Танковый батальон к 14 часам выдвинулся в полосу 292-й пехотной дивизии и при поддержке пехотных частей атаковал из района 1-я Никольская в направлении 1-е Поныри. По информации Г. Колтунова и Б. Соловьева[897], до 60 танков «просочились» на юг, то есть эти танки практически не встретили сопротивления дезорганизованных частей 81-й стрелковой дивизии. Не выдержав новых атак противника, поддержанных массированными ударами немецкой авиации, 81-я стрелковая дивизия, один полк которой находился в окружении, стала отходить по всему фронту и оставила станцию Малоархангельск. Генерал Баринов отказался от намерения контратаковать полком второго эшелона и запросил помощи у командования 13-й армии.

С целью усиления угрожаемого направления генерал Пухов оперативно вывел в полосу 81-й стрелковой дивизии части армейского резерва: 129-ю отдельную танковую бригаду (10 танков типа KB, 18 Т-34, 11 Т-70 и 11 Т-60[898]), 27-й гвардейский танковый полк прорыва и самоходный артиллерийский полк[899]. Части 81-й дивизии, отходившие на промежуточные позиции и вторую полосу обороны, были прикрыты огнем 9-й гаубичной бригады из состава 5-й артиллерийской дивизии прорыва 4-го артиллерийского корпуса. Танковый полк (24 танка КВ-1С[900]) выдвинулся в район хутор Ржавец, северовосточные окраины поселка 1-е Поныри, где занял оборону и совместными усилиями с пехотой около 18 часов остановил немецкое продвижение. Танковые батальоны 129-й бригады под командованием полковника Николая Петрушина (Николай Васильевич Петрушин) в 18.20 предприняли ряд коротких контратак, чтобы при поддержке огня 152-мм самоходных артиллерийских установок помочь своим стрелкам выйти из окружения, – Рыбченко начал выводить свой полк из окружения в 17 часов. Благодаря помощи тяжелой бронетехники пехоте 81-й стрелковой дивизии удалось закрепиться на рубеже Семеновка (исключительно), Бузулук, 1-е Поныри. Однако на участке наступления немецкой 292-й пехотной дивизии командир 654-го танкоистребительного батальона майор Карл Ноак (Karl Noak), встретив упорное сопротивление противника, решил обойти минные поля и повернул две роты установок «Фердинанд» в западном направлении. Это соответствовало задаче командования прикрыть с фланга наступление 47-го танкового корпуса. Сопровождаемые пехотой, боевые машины прорвались на 3 километра вдоль линии вражеской обороны и вышли к селу Александровка в километре восточнее поселка Бутырки, на соединение с 6-й пехотной дивизией 47-го корпуса. В Александровке находился сильный опорный пункт, занимаемый частями советской 15-й стрелковой дивизии, поэтому здесь завязались тяжелые бои.

Против левого фланга 13-й армии в двухэшелонном построении развернулись 6-я пехотная и 20-я танковые (86 танков) дивизии (первый эшелон), а также 2-я и 9-я танковые (136 и 115 танков соответственно) дивизии (второй эшелон) 47-го танкового корпуса, усиленные двумя ротами танков «Тигр» из 505-го тяжело-танкового батальона (31 машина – 28 боевых машин в двух ротах и 3 танка во взводе управления батальона), а также 245-м и 904-м батальонами штурмовых орудий – всего около 500 танков, самоходных установок и штурмовых орудий (по советской оценке), которые наносили главный удар в полосе обороны 15-й стрелковой дивизии в общем направлении на Ольховатку[901]. По оценке С. Ньютона[902], плотность немецкой бронетехники составила здесь около 18 танков и САУ на километр фронта.

Необходимо заметить, что если связать по карте города Орел и Курск прямой линией, то на этой же прямой окажется и село Ольховатка, то есть данный опорный пункт с окружающими его высотами блокировал наступление на Курск по кратчайшему направлению. Причем само село вытянулось к юго-востоку еще на 6 километров, представляя идеальный рубеж обороны. В начале XX века с западной стороны Ольховатки проходила Кромская дорога, соединявшая Орел с Курском через Кромы, Ольховатку и Фатеж. Однако в 20–30-х годах XX века в ходе строительства Симферопольской автострады этот участок был заменен пролегающим западнее участком дороги Кромы, Тросна, Верхний Любаж, Фатеж. Старый участок Кромской дороги (Пахнуцкого шляха), проходивший у Ольховатки, остался функционировать только в качестве дороги местного значения. Поэтому, как уже отмечалось, для осуществления глубокого прорыва к Курску немцам выгоднее всего было наносить удар вдоль Симферопольской трассы, в полосе 70-й армии Центрального фронта, в обход сильно укрепленного ольховатского опорного узла обороны советской 13-й армии. Тем не менее командование германской 9-й армии решило иначе, по-видимому, в связи с тем, что к западу от Самодуровки вплоть до самой автотрассы местность вдоль берегов реки Свапа была очень болотистой (цепь пересыхающих озер), так что даже старая Кромская дорога шла в обход нее через Саборовку (Соборовку), Подсоборовку, Курган. Соответственно бронетехнике трудно было бы действовать в узкой и хорошо укрепленной полосе вдоль Симферопольского шоссе, где немцев ожидали основные силы советской 70-й армии. В результате ближайшей задачей 47-го танкового корпуса стало преодолеть оборонительные позиции 15-й стрелковой дивизии русских на пути к Ольховатке.

15-я Сивашская (впоследствии 15-я Сивашско-Штетинская) стрелковая дивизия 29-го корпуса 13-й армии занимала полосу протяженностью 9 километров по фронту и 5–8 километров в глубину, расположив боевые порядки в два эшелона – два стрелковых полка в первом эшелоне, один стрелковый полк со средствами усиления – во втором эшелоне. Участок обороны дивизии характеризовался открытой местностью без каких-либо пригодных для длительной обороны высот и естественных рубежей, за исключением того, что параллельно переднему краю через каждые 3–4 километра в глубину пролегали овраги, которые были удобными для размещения артиллерийских и минометных подразделений и укрытия личного состава[903]. Однако в этих же целях овраги мог использовать и наступающий противник. Первую полосу обороны дивизии образовали три параллельные непрерывные линии траншей, связанные ходами сообщения. Расстояние между линиями было рассчитано так, чтобы определенные огневые средства, расположенные в каждой следующей траншее, повышали огневую мощь первой. Такие же траншеи, только не сплошные, а примененные к местности, были сооружены на второй полосе обороны и заняты частями второго эшелона. В эшелоне 15-й стрелковой дивизии находились мощные средства усиления: четыре легких артиллерийских полка (вооруженных 76-мм орудиями), два дивизиона тяжелой артиллерии и части 25-й зенитно-артиллерийской дивизии, что позволило создать плотность дивизионной и приданной артиллерии в количестве свыше 25 стволов на километр фронта, а противотанковой – свыше 18 орудий (с учетом частей армейского и фронтового подчинения, в полосе 15-й дивизии было сосредоточено 110–120 орудий и минометов и 10 танков на километр)[904]. Всего на участке Сивашской дивизии было создано 13 противотанковых районов и 44 опорных пункта, так что вся полковая и часть дивизионной артиллерии была подготовлена к ведению огня по танкам прямой наводкой[905].

С октября 1941 вплоть до 25 июня 1943 года 15-й дивизией командовал генерал Афанасий Слышкин, назначенный затем на должность командующего 29-м стрелковым корпусом, спешно сформированным в составе 13-й армии Центрального фронта по указанию Ставки Верховного главнокомандования. Вместо Слышкина на должность командира 15-й дивизии также спешно был назначен полковник Владимир Джанджгава (начальник штаба 15-й дивизии), который в результате не успел полностью освоиться с руководством данным соединением, тогда как генерал Слышкин, в свою очередь, не имел времени организовать работу корпусного управления. В итоге командующий 13-й армией генерал Пухов непосредственно руководил действиями всех трех соединений 29-го корпуса (15, 81, 307-я стрелковые дивизии), хотя директивой от 18 мая Ставка потребовала не подменять нижестоящих начальников, в первую очередь командиров корпусов. В директиве подчеркивалось, что командир корпуса и его штаб обязаны на основе полученной от командарма задачи и в соответствии с принятым решением непосредственно на поле боя организовать бой корпуса и руководить им, объединяя действия входящих в состав корпуса соединений[906]. Тем не менее, когда 15-я стрелковая дивизия в первый же день боя потеряла управление, то не генерал Слышкин, а Пухов направил на командный пункт дивизии своего заместителя, управлявшего соединением, пока полковник Джанджгава под огнем выходил с окруженного немцами командно-наблюдательного пункта.

Вместе с тем, как отмечает сам генерал Пухов[907], за несколько дней до начала сражения генерал Рокоссовский проверял состояние обороны 15-й Сивашской дивизии и вскрыл серьезные недочеты в инженерном оборудовании главной оборонительной полосы, но времени для их устранения до начала наступления противника почти не оставалось, и за это дивизия поплатилась потом, не выдержав первого же сильного удара врага.

Вероятно, аналогичные недостатки в инженерной подготовке позиций были во всех соединениях 13-й армии, на что указывает пример соседней 81-й дивизии генерала Баринова, но только дивизия генерала Джанджгавы приняла первый сильнейший удар противника, поэтому и «поплатилась».

Действия передовых отрядов 20-й танковой и 6-й пехотной дивизий немцев начались сразу же после окончания первого этапа артиллерийской подготовки – около 6 часов утра (по московскому времени) – с целью выявления системы минных полей и огневых точек русских. После этого бомбардировщики подвергли прицельному удару минные поля, а также овраги, в которых располагалась полковая артиллерия и минометы. Около 8.30, развертываясь в боевые порядки под прикрытием повторной артиллерийской подготовки, ударные группы соединений первого эшелона 47-го корпуса атаковали позиции дивизии полковника Джанджгавы по всему фронту. На левом фланге, где перед позициями 47-го стрелкового полка не имелось каких-либо естественных препятствий, действовали части 20-й танковой дивизии – до 100 танков и приданных штурмовых орудий в линейных боевых порядках наступали с юго-восточной окраины совхозного поселка Верхнее Тагино в направлении на Ясную Поляну. В первой линии шла рота самоходных установок «Фердинанд». Вслед за танками вперед выдвинулось до двух-трех батальонов пехоты 59-го и 112-го панцер-гренадерских полков 20-й танковой дивизии на бронетранспортерах. Однако, попытавшись приблизиться к позициям советских войск и атаковать передний край их обороны, немецкие средние и легкие танки и бронетранспортеры начали подрываться на минах. Боевые машины, следовавшие позади, оттаскивали поврежденную бронетехнику назад и по проложенным следам продолжали преодолевать заминированные участки, находясь под прикрытием огня штурмовых орудий и самоходных установок «Фердинанд». В то же время замедлившие скорость движения и пытавшиеся маневрировать на минных полях танки становились хорошей мишенью для противотанковых орудий, которые поражали их в уязвимые борта корпуса. В связи с приостановкой танков пехота и саперы стали рассредоточиваться в глубине боевых порядков и искать укрытия, оставляя бронетранспортеры, которые не защищали от мин, а также артиллерийского огня советских противотанковых и полевых орудий и тяжелых минометов.

Для преодоления мощной системы вражеских минных полей 47-й корпус получил роту малых радиоуправляемых машин «Голиаф» (нем. Sonder Kraftfahrzeug 302, 303a, 303b Goliath E, V, также производства фирмы Borgward), использовавшихся для дистанционного подрыва установленных мин кумулятивным зарядом. Эта гусеничная машина сверхмалых габаритов (ширина 0,85, высота 0,56, длина 1,5 метра) телеуправлялась при помощи проводной связи и несла 75–100 килограммов взрывчатых веществ, предназначаясь для уничтожения танковых и пехотных формирований в плотных боевых порядках, а также разрушения зданий и сооружений путем самоподрыва. Однако данное оружие не считалось в войсках успешным из-за высокой стоимости, низкой скорости (9,5 км/ч), низкой проходимости этого изделия (для разных моделей – 8–25 % от стоимости 75-мм противотанкового орудия), уязвимости провода телеуправления и тонкой брони (10 мм), которая была не в состоянии защитить самоходную мину от любого вида тяжелого оружия. Указанные недостатки в полной мере проявились в ходе боев на северном фасе Курского выступа.

Только к 9.30, после четырех атак, одна боевая группа 20-й танковой дивизии (до 60 танков и САУ) прорвала оборону русских на левом фланге 15-й стрелковой дивизии, а другая (около 40 танков и САУ) захватила опорный пункт в поселке Ясная Поляна. Немецкие танки ворвались в расположение 47-го стрелкового полка и стали «утюжить» его траншеи, а когда вслед за танками подтянулась мотопехота 59-го панцер-гренадерского полка полковника Рудольфа Демме (Rudolf Demme), наступавшим удалось выйти на вторую линию траншей главной полосы обороны. Командир 47-го стрелкового полка подполковник Иван Карташов решил контратаковать противника силами батальона второго эшелона, однако контратака оказалась безуспешной. Роты полка стали отходить в южном направлении, оголяя стык с соседней 132-й стрелковой дивизией 70-й армии. Воспользовавшись этим, в стык между дивизиями прорвалась пехота противника на бронетранспортерах и часть танков. К 10.30 боевые группы 20-й танковой дивизии вышли к Подоляни и Бобрику (3 километра южнее Подоляни), вследствие чего были окружены те советские подразделения, которые продолжали удерживать позиции на смежных флангах 20-й танковой и 6-й пехотной немецких дивизий: стрелковый батальон 15-й Сивашской дивизии и два дивизиона 540-го легкого артиллерийского полка (командир полковник Михаил Соболев) из состава 16-й легкой бригады 5-й артиллерийской дивизии прорыва. Артиллеристы в окружении два часа отражали атаки 30 танков и автоматчиков противника, так что в двух дивизионах осталось всего двенадцать 76-мм орудий.

В полосе наступления 6-й пехотной дивизии немцев позиции правофлангового 676-го полка советской 15-й дивизии пролегали по труднопроходимой местности – оврагам и заболоченным участкам поймы речки Очка (приток Оки). Поэтому здесь немцы не могли сразу же эффективно использовать бронетехнику и начали атаку пехотными частями с задачей навести переправу и овладеть сильным опорным пунктом в селе Озерки. Две роты «Тигров» 505-го батальона под командованием майора Бернгарда Зауванта (Сауван, Bernhard Sauvant) вышли на сухой северный берег речки Очка и с места начали обстрел вражеских позиций[908]. Под их прикрытием 18-й и 58-й гренадерские полки 6-й пехотной дивизии форсировали реку и завязали бои за Новый Хутор и Озерки. Вслед за пехотой на участке 6-й дивизии выдвинулись вперед и «Тигры», которые поддержали атаку на Новый Хутор. В этом бою отличился командир огневого взвода 45-мм противотанковых орудий типа М-42 из состава 15-й стрелковой дивизии младший лейтенант Иван Борисюк, который, по советским данным, лично уничтожил два танка «Тигр», за что был удостоен звания Героя Советского Союза[909].

Тем не менее к 11 часам 6-й пехотной дивизии удалось овладеть опорными пунктами и в Озерках (18-й гренадерский полк подполковника Стефана Хоке), и в Новом Хуторе (58-й гренадерский полк полковника Гейнца Фурбаха (Heinz Furbach), а «Тигры» продолжили наступление вместе с пехотой на опорный пункт противника в поселке Бутырки (дорогу через минные поля «Тиграм» проложили телеуправляемые машины «Голиаф»). С востока к Бутыркам около 14 часов подошли «Фердинанды» батальона майора Ноака и пехотные части 292-й немецкой пехотной дивизии. В результате в районе Архангельское, Бутырки остался в окружении весь 676-й стрелковый полк 15-й дивизии, которым командовал тридцатидвухлетний подполковник Николай Оноприенко. Полк со средствами усиления занял круговую оборону на площади около четырех квадратных километров и продолжал бой.

В связи с прорывом фронта на обоих флангах и отходом соседа справа – 81-й стрелковой дивизии – части 15-й Сивашской дивизии начали неорганизованное отступление. В этот момент с командного пункта Сивашской дивизии позвонил начальник штаба полковник Вениамин Шмыглев и доложил о прибытии туда заместителя командующего 13-й армией генерала Михаила Глухова. Глухов сообщил Джанджгаве, что на помощь дивизии направлены два дивизиона реактивных установок, танковый и самоходно-артиллерийский полки, которые необходимо использовать, чтобы задержать противника хотя бы до исхода первого дня битвы[910]. Однако командир 15-й стрелковой дивизии уже не располагал информацией о ходе боя – связь с обоими стрелковыми полками первого эшелона была прервана. Через некоторое время Джанджгава запросил у Глухова разрешения оставить наблюдательный пункт в районе села Степь, поскольку сюда подходила неприятельская пехота (передовые отряды 6-й пехотной дивизии). Глухов разрешил, и оперативная группа управления 15-й дивизии попыталась отступить в тыл по глубокой траншее, однако траншею уже занял противник, так что пришлось двигаться через ржаное поле под охраной дивизионных разведчиков. Появление немцев поблизости от села Степь означало, что противник подходит к позиционному району советской полевой дивизионной и корпусной артиллерии.

Таким образом, 81-я и 15-я стрелковые дивизии 29-го корпуса 13-й армии, подвергаясь сильным ударам больших групп танков и пехоты противника, не смогли долго продержаться на главном оборонительном рубеже, были выбиты со своих позиций и разъединены. Управление частями 15-й дивизии нарушилось. Около 14 часов командир 20-й танковой дивизии генерал Мортимер Кессель (Mortimer Kessel) перегруппировал силы на рубеже Бобрик – Подолянь – высота 194,2–высота 244 и попытался развить первоначальный успех прорыва: свыше 70 танков и САУ наступали на Саборовку; около 40 танков с моторизованной пехотой двинулись на юго-запад через Подолянь и Бобрик, угрожая обходом правого фланга 70-й армии[911].

6-я пехотная дивизия развивала успех в направлении Дружовецкий (Дружковецкий), Степь и далее с задачей выйти к Снове.

Тем временем около 8.30, то есть только через три с половиной часа после начала боев в воздухе, генерал Руденко получил специальное указание от Рокоссовского (командующий Центральным фронтом велел Руденко «…расправить плечи») и все-таки отдал приказ о переходе с 9.30 к действиям по особому распоряжению, что устранило неопределенность, довлевшую над командованием корпусов и дивизий 16-й воздушной армии[912]. Командование истребительной авиации начало сосредоточение истребительных частей для ответных ударов по немецким бомбардировщикам и прикрытия своих войск – для первого удара было собрано 200 самолетов-истребителей четырех истребительных авиационных дивизий[913]. Поражение пехоты и танков противника должны были обеспечить две бомбардировочные и две штурмовые авиационные дивизии. Однако слепое следование заранее составленному приказу, когда работа авиационного командования сводилась всего лишь к выпуску самолетов по графику, не привело к изменению обстановки в воздухе.

Во-первых, этот график заранее предусматривал более низкий объем боевой работы авиации 16-й воздушной армии по сравнению с противником, поскольку в течение пяти суток оборонительной операции командованием армии планировалось произвести 6130 самолето-вылетов при среднем боевом напряжении для дневной бомбардировочной авиации 2 самолето-вылета, штурмовой – 2,5, истребительной и ночной бомбардировочной – 3 самолето-вылета[914]. Такой объем боевой работы был объективно обусловлен как уровнем подготовки советских пилотов и экипажей, так и состоянием ремонтно-технической базы предполетной и послеполетной подготовки боевых машин, а также удаленным расположением аэродромов. В отличие от немцев, которые настолько приблизили свои взлетно-посадочные площадки «подскока» к переднему краю, что с некоторых советских наблюдательных пунктов были заметны облака пыли при взлете и посадке самолетов, аэродромы 2-й и 16-й воздушной армий находились на большой глубине. Ближайшие аэродромы для истребителей находились на удалении 35 километров, ночных бомбардировщиков – 35–40 километров, штурмовиков – 60–70 километров, дневных бомбардировщиков – 120–130 километров от линии фронта[915].

Во-вторых, потери, понесенные в первые часы истребительной авиацией 16-й воздушной армии, уже не позволяли выдерживать даже такой график боевых вылетов (например, в 279-й дивизии 6-го истребительного авиационного корпуса в итоге первых трех вылетов группами по 16–18 машин безвозвратные потери составили 15 самолетов[916]), так что 5 июля немецкие истребители прочно удерживали господство в воздухе.

По мнению генерала Клесса[917], ответные действия советской авиации оказались «совсем не впечатляющими», ограничившись по преимуществу вылетами самолетов-истребителей на прикрытие наземных войск, тогда как штурмовая авиация появилась только около полудня, а бомбардировщики вообще приняли участие в сражении всего несколько раз. При этом самолеты-штурмовики действовали группами по 6–8 машин, что затрудняло их прикрытие истребителями и не позволяло эффективно поражать большие массы пехоты и бронетехники противника, а на долю бомбардировочной авиации 16-й воздушной армии действительно пришлось немногим более 100 из 1147 дневных самолето-вылетов, совершенных в течение 5 июля[918]. Напротив, германская бомбардировочная авиация совершила за день 1229 самолето-вылетов из 2088, заслужив высокую оценку командования 9-й немецкой армии и командования 6-го воздушного флота, по мнению которого именно бомбардировочные удары оказали решающее влияние на достигнутые успехи наступления (истребители из состава двух групп эскадр JG-54 и JG-51 совершили 533 самолето-вылета, в результате которых, по немецким оценкам, было повреждено и уничтожено 158 советских самолетов)[919].

По просьбе генерала Пухова около 10 часов большая часть авиации 16-й воздушной армии – 200 истребителей и 150 бомбардировщиков[920] – была нацелена на участок 15-й стрелковой дивизии. Бомбардировщики нанесли удары по скоплениям танков и пехоты противника, чтобы ограничить их активность на поле боя, однако немцы продолжали развивать наступление и к 15 часам силами 20-й танковой и 6-й пехотной дивизий заняли Подолянь, Бобрик и Бутырки, окружили ряд подразделений 15-й стрелковой дивизии севернее Сновы (в районе Бутырки, Степь, Дружовецкий), а затем двинулись на Саборовку. Этот населенный пункт располагался по обоим берегам реки Свапа, что позволило отходившим сюда разрозненным частям 47-го стрелкового полка 15-й Сивашской дивизии закрепиться на южном берегу реки и взорвать за собой мост, задержав дальнейшее продвижение немцев. Сюда же был направлен третий стрелковый полк 15-й дивизии из второго эшелона. По распоряжению генерала Глухова эти стрелковые части 15-й дивизии были по ходу боя усилены полком реактивных минометов, а также 237-м танковым и самоходно-артиллерийским полками из армейского резерва (39 танков типа Т-34 и Т-70 и 14 САУ типа СУ-122), подошедшими к Саборовке и встретившими здесь немцев огнем из засад; на левый фланг 15-й дивизии также выдвинулись два армейских подвижных отряда противотанкового заграждения и саперные подразделения, начавшие установку мин внаброс[921]. Дивизионная и зенитная артиллерия крупных калибров вступила в борьбу с вражескими боевыми машинами с открытых позиций.

В итоге к 16 часам боевой группе 20-й танковой дивизии генерала Кесселя так и не удалось продвинуться дальше западных окраин Саборовки. Используя сильную артиллерийскую поддержку 4-го артиллерийского корпуса прорыва и прибывшие резервы, полковник Джанджгава, добравшийся до командного пункта дивизии, принял решение контратаковать немцев силами 237-го отдельного танкового полка под командованием подполковника Ивана Ивлиева при поддержке боеготовых подразделений стрелкового полка второго эшелона.

Завязались тяжелые бои за контроль над Саборовкой и переправой через Свапу, окончившиеся без решительного успеха для каждой из сторон.

Части 18-го гренадерского полка 6-й пехотной дивизии под командованием подполковника Стефана Хоке вышли на рубеж Степь – Дружовецкий. Тем не менее, по утверждению полковника Джанджгавы[922], в 21.30 5 июля полк Николая Оноприенко прорвал кольцо окружения севернее населенного пункта Дружовецкий и с боем отошел на второй рубеж обороны, где вплоть до ночи 6 июля удерживал село Степь вместе с подразделениями артиллерийского полка дивизии.

Таким образом, к 23 часам все уцелевшие части 15-й стрелковой дивизии, понеся большие потери, отошли на юг и юго-восток ко второму оборонительному рубежу, занятому 6-й гвардейской стрелковой дивизией 17-го гвардейского стрелкового корпуса, где и закрепились на участке Саборовка, Степь, Дружовецкий. С наступлением ночи Сивашская дивизия была выведена во второй армейский эшелон.

После десяти часов ожесточенного сражения, в ходе которого советская сторона ввела в бой крупные резервы танков и артиллерии, в условиях все усиливавшегося артиллерийского огня и разветвленных минных полей, до 40 % прорвавшихся немецких танков было повреждено или уничтожено (по советским данным[923]). На следующее утро, во время телефонного разговора с генералом Моделем, генерал Лемельзен выразил обеспокоенность большими потерями бронетехники в 20-й танковой дивизии[924]. Поэтому, достигнув второго армейского оборонительного рубежа противника, боевые группы 20-й танковой, 6, 292 и 86-й пехотных дивизий были уже не в состоянии продолжать наступление, замедлили темп и перешли к уничтожению окруженного противника и оборудованию временных позиций. Для развития успеха прорыва, осуществленного в полосе обороны 29-го стрелкового корпуса 13-й армии русских, теперь требовалось немедленно ввести в бой второй эшелон 47-го танкового корпуса, однако 2-я и 9-я танковые дивизии оставались на исходных рубежах сосредоточения до наступления ночи[925].

Это расценивается как одна из наиболее серьезных ошибок командующего 9-й армией генерала Моделя, которая была допущена в том числе из-за недостатка опыта проведения крупных наступательных операций. В связи с отсутствием в распоряжении германского командования тех мощных артиллерийских групп, которые создавались для осуществления прорыва эшелонированной обороны противника Красной армией, единственным средством прорыва у немецких войск оставался массированный удар бронетехники при поддержке штурмовой и бомбардировочной авиации.

Сосредоточив на узком участке свыше 500 единиц бронетехники, ударная группировка 9-й армии в течение 5 июля добилась первоначального успеха прорыва, но он не получил немедленного развития за счет ввода танковых соединений второго эшелона. В итоге генерал Модель упустил возможность навязать свою волю вражескому командованию, быстрыми и инициативными действиями ограничить противнику свободу маневра силами и средствами вдоль фронта, а также упредить подход и развертывание его резервов на запасных оборонительных позициях.

Командир 6-й пехотной дивизии генерал Хорст Гроссманн (Horst Grossmann) впоследствии утверждал, что ввод в бой еще одной танковой дивизии в тот момент мог обеспечить глубокий прорыв, поскольку противник был захвачен врасплох, оказывал слабое сопротивление и не успевал осуществить маневр резервами[926]. После войны эту точку зрения поддержал и другой участник Курской битвы – генерал танковых войск Вальтер Неринг. Тем не менее генерал Модель единолично принял решение до наступления темноты не вводить в бой 2-ю и 9-ю танковые дивизии, когда около 17 часов 5 июля выяснилось, что проходы в минных полях, необходимые для движения колонн танковых батальонов, еще не готовы[927]. В первой половине дня 5 июля Модель успел побывать в штабах 41-го и 47-го танковых корпусов, после чего отдал распоряжение изменить план артиллерийской поддержки наступления – вся корпусная и армейская артиллерия должна была быть сосредоточена в полосе двух указанных оперативно-тактических объединений[928]. Это означало, что в распоряжении командования 23-го армейского и 46-го танкового корпусов остается только дивизионная и полковая артиллерия. Для обеспечения перегруппировки артиллерии и выдвижения танков на участок 6-й пехотной дивизии были направлены дополнительные группы саперов.

Как показало дальнейшее развитие ситуации, перегруппировка артиллерии фактически означала, что ударная группировка 9-й армии переходит к изолированному наступлению на узком фронте, практически без поддержки вспомогательными ударами на флангах. Это предоставляло противнику полную свободу маневрировать резервами и сосредоточивать на внешних флангах двух немецких танковых корпусов собственные контрударные группировки.

На правом фланге 47-го корпуса действовали 258-я, 7-я и 31-я пехотные дивизии 46-го танкового корпуса при поддержке всего одного батальона штурмовых орудий (909-й), а также группа егерских частей полковника Гюнтера Мантойфеля. Егеря находились именно на этом участке, поскольку местность в полосе наступления 46-го танкового корпуса, в районе Измайлово, Обыденки, Пробуждение, Гнилец, характеризовалась наличием довольно густой лесополосы и многочисленных оврагов. Поэтому командование 9-й армии рассчитывало вначале использовать егерские батальоны для очищения лесов от закрепившегося там противника, а затем для обороны данного участка и прикрытия западного фланга 47-го танкового корпуса, что позволяло высвободить пехотные соединения.

В первый день операции 31-я пехотная дивизия совместно с боевой группой Мантойфеля должны были находиться во втором эшелоне, а части 258-й и 7-й пехотных дивизий наступали восточнее Кромско-Курского шоссе с целью прорыва на стыке 29-го и 28-го стрелковых корпусов 13-й и 70-й армий Центрального фронта соответственно. На этом направлении немцы атаковали еще позже, около 9.30 утра (по московскому времени), проведя мощную артиллерийскую подготовку, поскольку в ней была задействована значительная часть всей полевой артиллерии 9-й армии. С целью отвлечения внимания около 7.30 командир 46-го танкового корпуса генерал Ганс Цорн организовал артиллерийский налет на левый фланг 70-й армии – по позициям левофланговой 102-й стрелковой дивизии под командованием генерала Андрея Андреева. В ответ в 7.40 в соответствии с приказом командующего 70-й армией генерала Галанина открыла огонь артиллерия 28-го стрелкового корпуса и приданной армии 1-й гвардейской артиллерийской дивизии (с плотностью огня до 27 орудий и минометов на километр фронта[929]). Подавление батарей противника производилось в течение 20 минут двумя огневыми налетами с расходом боеприпасов в 0,25 боекомплекта. Когда немцы начали атаку, артиллерия 70-й армии перенесла огонь на вражескую пехоту и штурмовые орудия поддержки.

Пехотные части 258-й и 7-й дивизий – до четырех пехотных полков, поддерживаемые огнем батальона штурмовых орудий, наступали на узком участке Турейки, Красная Заря, Красный Уголок в полосе 280-й и 132-й стрелковых дивизий 28-го корпуса 70-й армии и первоначально успеха не добились, задержанные артиллерийским огнем и минными полями. Три атаки против советских позиций остались безуспешными. После этого наступление 258-й пехотной дивизии приостановилось, однако 7-й (Мюнхенской) пехотной дивизии удалось продвинуться вперед благодаря тому, что 15-я стрелковая дивизия советской 13-й армии отошла на юг, открыв тем самым правый фланг 70-й армии. Стремясь ликвидировать возможность обхода правого фланга 70-й армии с востока, командир 132-й дивизии генерал Тимофей Шкрылев выдвинул на позиции восточнее села Гнилец один стрелковый полк. В то же время боевая группа немецкой 20-й танковой дивизии – до полка пехоты и 40 танков – повернула из района Подолянь, Бобрик на запад и юго-запад с целью расширить прорыв обороны русских в сторону Гнильца (8 километров западнее Подоляни) и атаковала этот стрелковый полк 132-й дивизии, уже понесший некоторые потери в боях против частей 7-й пехотной дивизии немцев. Полк стал отходить в направлении на Гнилец и к 12.30 часам занял позиции на рубеже восточная окраина Гнилец – Красный Уголок. Отступление пехоты прикрывала артиллерия с высоты 232. Когда кончились снаряды, а все товарищи были убиты и ранены в результате бомбардировки, наводчик орудия истребительно-противотанкового артиллерийского дивизиона 132-й стрелковой дивизии рядовой Илья Усанин бросился с противотанковой гранатой под танк и за этот подвиг был одним из первых во время Курской битвы удостоен звания Героя Советского Союза.

Немецкая авиация, обеспечивая продвижение своих войск, нанесла массированные удары по правому флангу 70-й армии.

До 80 пикирующих бомбардировщиков (фактически вся 1-я эскадра пикирующих бомбардировщиков StG-1 (нем. Stuka Geschwader), которой командовал майор Густав Пресслер (Gustav Pressler) атаковали позиции 132-й стрелковой дивизии в районе Гнилец, Красный Уголок[930]. После этого 7-я пехотная дивизия, спешно усиленная частями 31-й дивизии, вновь перешла в атаку с фронта – 61-й и 62-й гренадерские полки, которыми командовали полковники Гуго Лауберау (Hugo Laubereau) и Йоханнес Липарт (Johannes Liphart), прорвали оборону 132-й стрелковой дивизии, заняли опорные пункты в селах Красная Заря и Красный Уголок, а затем стали быстро наступать на Гнилец с севера, угрожая отрезать все находившиеся восточнее части 70-й армии. В связи с этим во второй половине дня 5 июля 132-я стрелковая дивизия начала отход по всему фронту в район Гнильца и леса западнее Гнильца, оставив в качестве заслона один стрелковый батальон на позициях в районе поселка Пробуждение (севернее села Гнилец), вынужденный вести бои в окружении.

Для того чтобы не допустить дальнейшее распространение противника в глубину обороны, генерал Галанин передал в распоряжение командующего 28-го стрелкового корпуса генерала Александра Нечаева два легких гвардейских артиллерийских полка 1-й гвардейской артиллерийской дивизии, а также отдельный 378-й истребительно-противотанковый артиллерийский полк. Полки выдвинулись в боевые порядки частей 132-й стрелковой дивизии в районе восточнее села Гнилец, поставили орудия на прямую наводку и стали на картечь расстреливать наступающую пехоту противника, ведя бой до 20 часов вечера. На это же направление в район Новоселки, Никольское командующий 70-й армией выдвинул 3-ю истребительную бригаду.

Тем не менее отход 132-й дивизии повлек за собой отступление и соседней 280-й стрелковой дивизии под командованием генерала Дмитрия Голосова, чтобы избежать удара по ее правому флангу. Части 258-й немецкой дивизии заметили отход противника, начали преследование и овладели Турейками, выйдя на линию оврага, прикрывавшего северные окраины населенных пунктов Обыденка и Измайлово. В итоге к 19–20 часам 132-я стрелковая дивизия закрепилась на рубеже южная окраина Бобрик, северо-восточная окраина Гнилец, лес южнее Пробуждение; 280-я стрелковая дивизия – южная окраина Пробуждение, Обыденки, северная окраина Измайлово, так что левый фланг 280-й дивизии оставался на прежнем рубеже[931]. Таким образом, умело использовав развитие успеха 47-го танкового корпуса на участке прорыва обороны советской 13-й армии, а также активную поддержку своей авиации, командир 7-й пехотной дивизии генерал Фриц Раппард (Fritz-Georg Rappard) сумел добиться продвижения на 5–6 километров, благодаря чему дивизия вышла на ближние подступы к селу Гнилец и высотам юго-западнее Подоляни[932] (генерал Раппард командовал 7-й пехотной дивизией вплоть до января 1945 года, когда был взят русскими в плен в ходе боев между Вислой и Одером, осужден судом Военного трибунала и публично казнен в январе 1946 года в Бресте. – П.Б.).

В целом за первый день германцы максимально продвинулись на 6–7 километров, достигли рубежа Тросна – Протасово – западнее Семеновки – Широкое Болото – Степь – Саборовка – Бобрик – Подолянь – Гнилец – Обыденки – Измайлово и при этом нанесли противнику значительные потери. На участке главного удара они прорвались через позиции 15-й и 81-й стрелковых дивизий 13-й армии на 15-километровом фронте от Бобрика до пункта Широкое Болото и, окружив ряд частей и подразделений двух указанных соединений противника, вышли на подходы ко второй полосе армейской зоны обороны Центрального фронта. Однако это продвижение было оплачено дорогой ценой. По советским данным[933], хотя и преувеличенным, общие потери 9-й армии за 5 июля составили свыше 15 тысяч солдат и офицеров, более 100 танков и САУ и 106 самолетов. Относительно потерь бронетехники эти сведения, по-видимому, соответствуют действительности, если учитывать не только уничтоженные, но и поврежденные машины. Общие потери пехоты, учитывая их итоговую величину за операцию, вероятнее всего, достигли 5–6 тысяч, то есть трети от указанной оценки советского командования, но эти потери приходились, прежде всего, на немногочисленные боевые части 9-й армии. По информации С. Ньютона[934], общие потери 9-й армии 5 июля составили 7223 солдата и офицера. Общие потери самолетов (учитывая незначительно поврежденные), по немецким данным, оказались равны 33 машинам, примерно половина из которых были бомбардировщики (тогда как 16-я воздушная армия Центрального фронта доложила об утрате 98 самолетов, до 75 % из которых были истребители)[935].

Тем не менее, как отмечает Вернер Хаупт[936], командование 9-й армии вынуждено было признать, что задачи первого дня операции не достигнуты, поэтому генерал Модель с опозданием приказал ввести в бой 6 июля второй эшелон 47-го танкового корпуса – 2-ю и 9-ю танковые дивизии, а также вторые эшелоны 41-го и 46-го танковых корпусов – 18-ю танковую и 31-ю пехотную дивизии соответственно. Максимальное продвижение – до 7 километров – было достигнуто в первый день операции на стыке 13-й и 70-й армий, что уже указывало на кромско-фатежское направление в качестве «шверпункта» для приложения основных усилий и развития успеха. Однако Модель придерживался первоначального плана нанесения главных ударов на ольховатском и поныревском направлениях. По-видимому, командование 9-й армии стремилось надежно обеспечить свое продвижение к югу предварительным захватом господствующих высот в районе Понырей и Ольховатки.

3.2. Боевые действия 6 июля

Поскольку еще утром 5 июля Рокоссовский посчитал очевидным направление главного удара противника – на Ольховатку, то он решил немедленно нанести контрудар по немецким частям, вклинившимся здесь в советскую оборону[937]. Для проведения контрудара привлекались фронтовые оперативные резервы: 16-й и 3-й танковые корпуса 2-й танковой армии, 9-й и 19-й отдельные танковые корпуса, а также резервы 13-й армии: 17-й гвардейский стрелковый корпус (его командующему генералу Андрею Бондареву была подчинена 15-я стрелковая дивизия), 74-я и 148-я стрелковые дивизии 15-го стрелкового корпуса, три танковых и самоходно-артиллерийских полка, некоторые другие подразделения; для огневой поддержки контрудара намечалось использовать свыше 900 орудий, 637 минометов и 200 реактивных установок (генерал Пухов снял часть артиллерии с участка обороны 15-го стрелкового корпуса, куда он первоначально направил резервы – два легких артиллерийских полка 46-й легкой артиллерийской бригады 12-й артиллерийской дивизии прорыва, 16-ю гвардейскую минометную бригаду 5-й гвардейской минометной дивизии, два армейских гвардейских минометных полка – и в ночь на 6 июля перебросил эти части и соединения в район севернее Ольховатки)[938]. Однако, несмотря на вроде бы хорошо налаженную связь, маневр бронетанковых войск фронта растянулся почти на сутки, а взаимодействие между стрелковыми и танковыми соединениями организовать так и не удалось.

Действия 2-й танковой армии, которая к 5 июля насчитывала 37 тысяч человек списочного состава, 383 орудия и миномета, 456 танков (с учетом усиления армии двумя истребительно-противотанковыми артиллерийскими полками, двумя минометными полками и одним зенитно-артиллерийским полком)[939], были рассчитаны в зависимости от вероятных направлений наступления противника, согласно вариантам, предусмотренным планом обороны войск Центрального фронта. По первому варианту: в случае наступления немцев в направлении Алексеевка, Ливны 3-й и 16-й танковые корпуса должны были выйти в район Верхняя Сосна, Андреевка, чтобы во взаимодействии с 17-м гвардейским стрелковым корпусом на второй-третий день операции нанести удар в общем направлении на Панскую, в основание участка возможного прорыва. По второму варианту: при нанесении противником главного удара в направлении Поныри, Золотухино, Курск 2-я танковая армия в ночь на второй день операции должна была выйти в район Березовец, Ольховатка и занять исходные районы восточнее (3-й танковый корпус) и западнее (16-й танковый корпус) железной дороги Орел – Курск. В зависимости от развития вражеского наступления один из корпусов принимал на себя удар, а второй занимал по отношению к наступающей группировке противника фланговое расположение, создавая угрозу флангового контрудара. Осуществлению указанного варианта мешала непроходимая для танков река Снова, поэтому на ней были заранее построены или усилены имевшиеся мосты. По третьему варианту: при нанесении главного удара в направлении Фатеж, Курск 16-й и 3-й танковые корпуса выходят в район Самодуровки с задачей нанести контрудар в направлении Тросны. Во всех вариантах исходные районы для развертывания корпусов находились в 25–40 километрах от первоначального района сосредоточения 2-й танковой армии. Соответственно предусматривалось, что каждый корпус для своего выдвижения в исходный район получает два маршрута, по которым выступает ночью с таким расчетом, чтобы к 10 часам утра следующего дня после начала наступления противника закончить переброску и сосредоточение. Если сложившаяся обстановка потребует занимать исходные районы днем, то танковые корпуса совершают марш небольшими колоннами (рота, батальон), используя для скрытного перехода полевые дороги. В этом случае, по предварительным расчетам штаба армии, выход главных сил танковых корпусов 2-й танковой армии из района сосредоточения в исходные районы занимал 6–7 часов времени, а оперативное развертывание армии заканчивалось через 8–10 часов после получения боевого приказа[940].

В 9.30 5 июля, после того как определилось направление главного удара немцев, Рокоссовский отдал приказ о немедленном выступлении корпусов 2-й танковой армии из районов сосредоточения и вводе их в бой по второму варианту плана обороны Центрального фронта. По этому варианту плана обороны первоначально предусматривалось нанесение главного удара силами двух армий: 13-й (17-й и 18-й гвардейские стрелковые корпуса) и 2-й танковой с фронта Орлянка, Прилепы, Битюг, Кашары в общем направлении на Ладырево, Кошелево. Нанесению удара должны были содействовать левый фланг 48-й армии наступлением на Змиевку и правый фланг 70-й армии, имевшей задачу наступать на Кромы. Одновременно командир 9-го отдельного танкового корпуса генерал Семен Богданов получил приказ сосредоточить корпус в районе Арсеньевский, Трубицын, Сергеевское и быть готовым с утра 6 июля к действиям в направлениях: 1) Верхнее Смородное, 2-е Поныри; 2) Становое, Самодуровка.

Таким образом, хотя командующий фронтом и решил реализовать план контрудара, подготовленный по варианту № 2, но исключил участие в нем 18-го гвардейского стрелкового корпуса, который уже задействовался для обеспечения стыка 13-й и 48-й армий (в течение 5 июля 18-й стрелковый корпус совершал марш с задачей к утру 6 июля сосредоточиться в районе Малоархангельска), а также подтянул севернее 9-й танковый корпус, чтобы расположить его за центром 13-й армии.

Поскольку командующий потребовал выдвигаться в дневное время, то около 12 часов дня оба корпуса танковой армии, заранее находившиеся в полной боевой готовности, уже были на походе и мелкими колоннами (рота-батальон) следовали по намеченным маршрутам в назначенные исходные районы. Командование 2-й танковой армии (командующий генерал Алексей Родин, начальник штаба полковник Григорий Прейсман), ставя командирам корпусов задачи на выдвижение, одновременно указало по выходе в свои районы подготовить и занять позиции, окопать боевую технику, чтобы при необходимости встретить противника огнем с места.

Вместе с тем во время движения танковых корпусов обстановка на фронте 13-й армии осложнилась – левое крыло армии отступало в южном направлении. В связи с этим командующий фронтом в 12 часов отдал дополнительный приказ командующему 2-й танковой армией: силами 16-го танкового корпуса и 11-й гвардейской танковой бригады контратаковать танки противника, прорвавшиеся в район Ольховатки[941]. В сложившихся условиях данный приказ противоречил основным оперативно-тактическим правилам боевого применения танковых войск – корпус и гвардейская бригада двигались мелкими колоннами и растянулись в пути, поэтому их пришлось бы вводить в бой по частям против крупных масс бронетехники противника. Кроме того, штаб Центрального фронта оказался плохо информирован о реальном развитии оперативной обстановки. В указанном районе противника не было, соединения немецкого 47-го танкового корпуса в это время еще вели бои за поселок Бутырки. Возникшая ситуация обнаруживает признаки хаоса в системе управления Центрального фронта, которыми немцы не смогли воспользоваться в связи с тем, что Модель не стал развивать первоначально наметившиеся успехи и отказался вводить в бой резервы, упустив тем самым инициативу.

Однако поступивший приказ так и остался невыполненным. По воспоминаниям командующего 2-й танковой армией генерала Алексея Родина[942], 3-й танковый корпус должен был сосредоточиться южнее Понырей, 16-й – в районе Ольховатки, 19-й – у Молотычей, юго-западнее Самодуровки, но соединения не успели выйти в исходные районы, а командиры произвести рекогносцировку местности предстоящих действий. Также не достаточно были разведаны минные поля противника, а в собственных не успели сделать проходы для войск. Взаимодействие с пехотой и артиллерией 13-й армии налажено не было. Поэтому танковые корпуса не смогли выполнить задачу и отошли на вторую полосу обороны. В результате 3-й танковый корпус занял оборону в районе Городища, 19-й – у Молотычей, а 16-й примкнул к 17-му гвардейскому стрелковому корпусу, из его состава были выделены две танковые бригады для участия в планируемом контрударе.

В связи с изложенным примечательно, что в перечень мероприятий, проведенных во 2-й танковой армии в подготовительный период оборонительной операции Центрального фронта, в числе прочего входило: рекогносцировка командирами соединений, частей и подразделений дорог и изучение местности в полосе предстоящих действий; проведение с офицерским составом корпусов непосредственно на местности занятий по каждому из возможных вариантов боевых действий; проведение учений с войсками по отработке вопросов взаимодействия танков с пехотой и артиллерией; оборудование маршрутов движения (ремонт дорог, постройка и ремонт мостов, постройка разборных дорог, устройство объездов, улучшение бродов)[943]. Хотя во второй половине июня все мероприятия были закончены, но воспоминания командующего 2-й танковой армией показывают, что многие боевые задачи решались так, будто бы никакой подготовки вообще не было.

В 12.20 5 июля новым распоряжением командующего Центральным фронтом в оперативное подчинение 2-й танковой армии был передан 19-й танковый корпус, который по плану оборонительной операции предназначался для действий в составе 70-й армии. Из района сосредоточения 19-й танковый корпус выступил почти одновременно с частями 2-й танковой армии. Этот корпус имел задачу выйти на рубеж Молотычи, Петроселки, Новоселки, Ясенок и подготовиться там к обороне огнем с места, а также быть готовым к нанесению контрударов в ранее намеченных направлениях. Около 19 часов 5 июля 19-й танковый корпус начал выходить в назначенный ему район, где получил приказ штаба Центрального фронта выдвинуться в район Самодуровка, Никольское и немедленно контратаковать противника в направлении на Подолянь. Однако подготовка к контратаке задержалась до наступления темноты, и контратака была перенесена на утро 6 июля. Таким образом, за 5 июля танковые корпуса 2-й танковой армии и 19-й танковый корпус так и не были введены в бой, поскольку весь день оказался потрачен на переход в намеченные исходные районы.

17-й гвардейский стрелковый корпус также несколько запоздал с выдвижением в исходные районы и к исходу дня 5 июля сосредоточивался в районе Битюг, Кашара, Ольховатка. Главные силы 17-го гвардейского корпуса начали развертывание на рубеже Снова (Снава) – Кашара – Самодуровка только в 20.30 вечера 5 июля[944]. Это не могло не отразиться на организации взаимодействия с танковыми соединениями и подготовке корпуса к наступлению.

С другой стороны, немецкая авиация была настолько занята поддержкой своих войск на поле боя, что медленное и хаотичное перемещение крупных масс бронетехники и стрелковых частей русских прошло без препятствий со стороны германских бомбардировщиков, хотя воздушная разведка немцев заметила маневры противника и сообщила своему командованию, что 6 июля следует ожидать контратак вражеских танковых соединений западнее железной дороги Орел – Курск и северо-западнее Малоархангельска[945]. Вследствие этого на совещании генерала Моделя с начальником штаба 9-й армии полковником Эльверфельдтом, которое состоялось в 19 часов вечера 5 июля, было принято решение утром 6 июля направить авиацию в полосу 47-го танкового корпуса[946].

В исследовании Генерального штаба Красной армии особо отмечено[947], что в планах обороны Курского выступа все было предусмотрено до мельчайших подробностей, поэтому там точно указывалось, какая армия какую задачу выполняет, способ выполнения задач по каждому варианту наступления противника, порядок взаимодействия средств усиления с общевойсковыми соединениями, исходное положение для выполнения задачи и время, необходимое для занятия его. По всем вариантам обороны командующие фронтами и их штабы провели учения войск. Дивизии и бригады, выполняя учебные задачи, совершали переходы и занимали позиции, предусмотренные для них планом, а офицеры штабов, следя за ходом учений, проверяли реальность составленного плана обороны и вносили в него необходимые изменения и поправки. В результате большой работы, проделанной командованием, значительно облегчилось управление войсками в процессе оборонительного сражения, так что командующему Центральным фронтом генералу армии Рокоссовскому в ночь на 6 июля достаточно было приказать командующим армиям: «Действовать по варианту № 2», чтобы соединения, твердо знавшие свои задачи, приступили к их выполнению. Офицеры армейских штабов, твердо изучившие расположение своих соединений, их задачи и маршруты, могли при всех условиях немедленно прибыть в соединения, вывести их по приказу командующего в исходное положение и обеспечить выполнение задачи.

Как было показано выше, в реальности все выглядело по-другому, поэтому огромная подготовительная работа армейских и фронтовых штабов, во-первых, оказалась частью проделанной напрасно в связи с несоответствием первоначальных планов истинному развитию оперативной обстановки. Во-вторых, выяснилось, что приказ командующего фронтом «Действовать по варианту № 2» не только не означал решения поставленных боевых задач, но даже не гарантировал занятия войсками определенного планом исходного положения в установленные сроки, несмотря на многочисленные учения и тренировки, которыми солдат и офицеров мучили с апреля по июнь 1943 года.

В 22 часа 5 июля в штабе 2-й танковой армии был получен очередной приказ командующего Центральным фронтом, в котором армии ставилась задача: 3-м танковым корпусом перейти к обороне на рубеже Горяиново – Городище; 16-м танковым корпусом во взаимодействии с частями 17-го гвардейского стрелкового корпуса с рассветом 6 июля перейти в наступление в общем направлении на Степь, Бутырки, чтобы восстановить положение на левом фланге 13-й армии; 19-м танковым корпусом нанести удар на Саборовку, Подолянь. Командующим 13-й и 70-й армией требовалось, используя удары танковых корпусов, восстановить прежнее положение на фронте своих армий и прочно закрепиться. Все усилия авиации направлялись на разгром танков и пехоты противника, сосредоточенных в районах Подолянь, Бобрик, Степь, Бутырки.

Новый приказ отменял порядок развертывания, первоначально принятый в соответствии со вторым вариантом плана обороны Центрального фронта. К исходу 5 июля было определено, что направление главного удара противника проходит несколько западнее железной дороги Орел – Курск в направлении на Ольховатку. В этих условиях действия по второму варианту, предусматривавшему наступление противника вдоль железной дороги, не вполне отвечали требованиям сложившейся обстановки, поэтому командование фронта внесло в план уточнения. Теперь было решено сосредоточить основные танковые силы западнее железной дороги Орел – Курск, расположив их фронтально на направлении главных ударов противника. Первый день немецкого наступления заставил Рокоссовского отказаться от замысла осуществить маневр танковыми резервами для последующих фланговых ударов по прорывающейся немецкой группировке. По-видимому, он посчитал, что имеющихся сил недостаточно и для гарантированного удержания обороны требуется сконцентрировать бронетехнику по фронту вражеского вклинения.

В исследовании Генерального штаба Красной армии констатируется[948], что командующий Центральным фронтом решил как можно скорее нанести короткий, но сильный удар по вклинившимся в оборону войскам противника, чтобы обескровить их и лишить возможности продолжать предпринятое наступление. Момент для этого был выбран удачно: враг еще приходил в себя после понесенных в течение дня больших потерь, не успел восстановить нарушенного управления, не подготовил к вводу в бой своих вторых эшелонов. Поскольку на производство перегруппировки требовалось значительное время, то командующий фронтом отказался от каких-либо сложных маневров своими резервами и своевременно внес изменения в план действий, приказав основными силами нанести встречный контрудар по главной группировке противника.

Такое утверждение специалистов Генерального штаба не согласуется с реальным ходом событий, в особенности по поводу удачного выбора времени для нанесения контрудара в момент слабости противника. Относительно производства перегруппировки следует заметить, что в аналогичной ситуации противник Рокоссовского – генерал Модель организовывал оборону Ржевско-Вяземского выступа именно по принципу маневра силами и средствами с целью их сосредоточения на флангах советских ударных группировок, допуская продвижение противника в глубь немецкой обороны. В итоге в феврале и июне – июле 1942 года ему удалось окружить и практически полностью уничтожить две советские армии – 29-ю и 39-ю армии Калининского фронта, которым тогда командовал генерал Иван Конев.

По сообщению маршала Рокоссовского[949], в ночь на 6 июля из Ставки Верховного главнокомандования информировали, что его фронту направляется 27-я армия (из состава Степного военного округа), однако уже утром поступило указание передать ее Воронежскому фронту на обоянское направление и готовиться своими силами не только отразить наступление орловской группировки, но и оборонять Курск против вероятного прорыва немцев с юга. Для решения последней задачи 9-й отдельный танковый корпус был перенаправлен из того района, куда он выдвигался с утра 5 июля, в прямо противоположную сторону – в район Курска (9-й танковый корпус насчитывал свыше 8200 человек личного состава, 125 танков типа Т-34, 68 танков Т-70, 38 бронеавтомобилей и бронетранспортеров, 12 85-мм и 13 37-мм зенитных орудий, 24 полевых 76-мм орудия, 12 противотанковых 45-мм пушек[950]). Для защиты Курска командование Центрального фронта также решило за сутки перебросить одну стрелковую дивизию из состава 60-й армии, занимавшей оборону на западном участке Курского выступа.

На усиление ольховатского направления передавались истребительно-противотанковая и минометная бригады фронтового резерва.

С целью воспрепятствовать свободному маневру противника и его выходу в тыл 28-го стрелкового корпуса 70-й армии командующим армией генералом Галаниным была создана группа войск полковника Виктора Дроздова (Виктор Александрович Дроздов) в составе 282-го стрелкового полка 175-й стрелковой дивизии второго эшелона, 240-го отдельного танкового и 378-го отдельного истребительно-противотанкового артиллерийского полков армейского подчинения, 200-го легкого артиллерийского полка 1-й гвардейской артиллерийской дивизии, с задачей прочно удержать рубеж Самодуровка, Гнилец.

Одновременно 3-й истребительной бригаде под командованием полковника Вениамина Рукосуева было приказано с рассветом 6 июля 1943 года занять наиболее танкоопасное направление на рубеже: Погорельцы (исключительно), Самодуровка, чтобы не допустить прорыва танков противника в направлении: Подсоборовка, Теплое, Молотычи. Погорельцы или Погореловцы – это в настоящее время улица на западной окраине села Ольховатка, так что фактически истребительная бригада заняла рубеж от Самодуровки до Ольховатки. Марш осуществлялся во второй половине дня 5 июля на автомашинах, без препятствий со стороны немецкой авиации. По прибытии личный состав бригады успел только разместить и замаскировать орудия на выбранных командованием наиболее удобных высотах, а также устроить самые примитивные укрытия для подразделений противотанковых ружей и автоматчиков на окружающих высоты ржаных полях.

Ночь с 5 на 6 июля была использована на подготовку контрудара по новому плану: 3-й танковый корпус вышел к Городище; 16-й танковый корпус занял исходные позиции в районе 2-е Поныри, Кутырки; 19-й танковый корпус, получивший задачу на наступление в новом для него направлении, потратил много времени на рекогносцировку местности и подготовку проходов через боевые порядки пехоты. Особенно много времени было затрачено на организацию проходов через минные поля и другие противотанковые препятствия, установленные советскими войсками в глубине обороны. В результате не только к утру, но и к полудню 6 июля 19-й танковый корпус не был готов к наступлению и не участвовал в контрударе, который наносили части 16-го танкового и 17-го гвардейского стрелкового корпусов (16-й танковый корпус насчитывал свыше 9400 человек личного состава, 139 танков типа Т-34, 45 танков Т-70 и 17 танков Т-60, 52 бронеавтомобиля и бронетранспортера, 12 зенитных 85-мм орудий, 24 полевых 76-мм орудия, 32 противотанковые 45-мм пушки[951]).

Для артиллерийского обеспечения контрудара были привлечены части 5-й артиллерийской дивизии 4-го артиллерийского корпуса прорыва; 21-я отдельная минометная бригада, два гвардейских минометных полка и два самоходно-артиллерийских полка (12 САУ типа СУ-152, 14 СУ-122, 1 танк КВ-1С[952]) 13-й армии; 1-я гвардейская артиллерийская дивизия и гвардейский минометный полк 70-й армии; 68-я отдельная пушечная артиллерийская бригада из резерва фронта; вся войсковая артиллерия соединений, наносивших контрудар[953]. В результате на участке протяженностью 15 километров, где сосредотачивались соединения 17-го гвардейского стрелкового и 16-го танкового корпусов, было сконцентрировано 908 орудий, 637 минометов и более 200 установок полевой реактивной артиллерии[954], так что артиллерийская плотность здесь достигала свыше 116 стволов на километр, то есть примерно в 1,5 раза выше, чем у наступающей группировки противника. В отличие от стрелковых и танковых войск большинство артиллерийских частей получило для подготовки огня около 8–9 часов светлого времени, за исключением артиллерии 17-го гвардейского стрелкового и 16-го танкового корпусов, которая окончательно заняла позиции к 2.30 6 июля.

Всего лишь через 80 минут, на рассвете, в 3.50 (по московскому времени) вся артиллерия произвела 10-минутный огневой налет; при этом авиационная поддержка контрудара вначале отсутствовала. В 4 часа утра части 15-й стрелковой дивизии 29-го стрелкового корпуса, 75-я и 6-я гвардейские стрелковые дивизии 17-го стрелкового корпуса и две танковые бригады 16-го танкового корпуса перешли в атаку на участке Саборовка – Снова, в направлении на Подолянь, Степь, Бутырки. Танковые бригады наступали двумя эшелонами: в первом эшелоне 107-я танковая бригада при поддержке двух батальонов 6-й гвардейской стрелковой дивизии; 164-я бригада в эшелоне уступом влево вместе с двумя батальонами 75-й гвардейской стрелковой дивизии.

Германская артиллерия вначале отвечала контрбатарейным огнем. По мере продвижения вперед пехоты и танков русских артиллерия и самоходные орудия немцев, уже приготовившиеся к отражению контратак противника, открыли огонь по боевым порядкам наступающих, вследствие чего следовавшая за танками пехота 75-й и 6-й гвардейских дивизий стала искать укрытий, залегать и отставать. Поэтому отдельные танковые подразделения вынуждены были возвращаться к своей залегшей пехоте, чтобы помочь им продвигаться вперед, прикрывая бойцов броней. Как видно, русские оказались в таком же положении, что и немцы за сутки до этого. Однако важным отличием было то, что командующий 16-й воздушной армией генерал Руденко указал нанести сосредоточенный удар по главной группировке противника в районе Подолянь, Саборовка и Бутырки в 5 часов утра 6 июля силами 140 самолетов[955]. Поэтому советская бомбардировочная авиация появилась на поле боя только после 6 часов утра[956], и ее немедленно атаковали вражеские истребители, так что существенной авиационной поддержки советские войска вообще не получили. Тем не менее через два часа боя наступающие танковые части двух бригад 16-го танкового корпуса все-таки вынудили противника к отходу и вышли на рубеж 1-е Поныри, Дружовецкий, Бобрик. Продвинувшись на два километра, они деблокировали ранее окруженные и уцелевшие подразделения 15-й стрелковой дивизии – всего около трех-четырех батальонов и много отдельных групп.

В это время немцы ввели в бой второй эшелон 47-го корпуса (2-ю и 9-ю танковые дивизии, всего около 250 танков, скрытно сосредоточенные в районе Бутырки), которые расстреляли советские боевые машины огнем с места, а затем, чередуя оборону с контратаками, оттеснили советские войска в исходное положение.

Танки передовой 107-й танковой бригады под командованием полковника Николая Телякова, попытавшейся атаковать Бутырки с рубежа Степь, Дружовецкий, были встречены прицельным огнем из окопанных в землю 16–18 танков «Тигр» (505-й тяжело-танковый батальон был передан в распоряжение 2-й танковой дивизии, и благодаря его поддержке частям этой дивизии в итоге удалось удержать под своим контролем район Бутырки, Степь, Дружовецкий), а также огнем с места группы средних танков (около 30 машин), причем движению и маневрированию советских танков препятствовали новые минные поля, выставленные противником, которые не успела об наружить разведка[957]. Бригада за короткий срок потеряла 45 танков (24 танка типа Т-34 и 15 Т-70 были уничтожены, еще 6 танков – повреждены), а оставшиеся 6 машин отошли за расположение своей пехоты (несмотря на это, по советским оценкам, в бою 6 июля бригада полковника Телякова уничтожила до 30 танков противника, в том числе 4 танка типа «Тигр»; командир 16-го танкового корпуса генерал Григорьев впоследствии утверждал, что за первые четыре дня боев на орловско-курском направлении 107-я танковая бригада уничтожила 98 средних и 8 тяжелых танков противника, 20 пушек и 18 минометов, а также 5 самолетов)[958].

164-я танковая бригада второго эшелона, которой командовал подполковник Николай Копылов, продолжила наступать, обходя Бутырки с востока в направлении на Александровку, но здесь столкнулась с установками «Фердинанд», штурмовыми орудиями и частями немецкой 9-й танковой дивизии и, потеряв 23 танка, отошла в исходный район[959].

Безвозвратные потери немецких танковых частей при этом, по оценке С. Ньютона[960], составили около 20 боевых машин.

Оставшиеся без танкового прикрытия два батальона 4-го гвардейского стрелкового полка 6-й гвардейской дивизии в беспорядке стали отступать в направлении на 1-е Поныри, командир дивизии генерал Дмитрий Онуприенко срочно направил им на помощь подразделения 25-го гвардейского стрелкового полка, занимавшего позиции западнее, в районе Дружовецкий, Степь.

В связи с неудачной тактической организацией контрудара следует отметить, что командир 17-го гвардейского стрелкового корпуса генерал Андрей Бондарев в ноябре 1941 года был назначен командующим 8-й армией Ленинградского фронта, однако уже в апреле 1942 года освобожден от исполнения этой должности за неумение организовать взаимодействие войск и направлен на учебу в Высшую военную академию имени К.Е. Ворошилова[961].

Таким образом, попытка 16-го танкового корпуса контратаковать привела к тому, что советские танки были отброшены за пехоту, общие потери всех трех танковых бригад корпуса за 6 июля составили 89 боевых машин[962], и положение советских стрелковых частей спасла только артиллерия. Командование фронта выдвинуло на ольховатское направление 1-ю гвардейскую артиллерийскую дивизию под командованием полковника Григория Година и 378-й отдельный истребительно-противотанковый артиллерийский полк из состава 70-й армии, а генерал Пухов передал эти части и соединения в распоряжение командующего 17-го корпуса генерала Бондарева. Артиллерия сильным огнем с открытых и закрытых позиций не позволила немецким танкам немедленно прорваться в глубину обороны стрелковых частей на плечах отступающих танкистов и пехоты. Тем не менее боевые группы 2-й танковой дивизии продвинулись из района Бутырки вдоль поймы реки Свапа и во взаимодействии с частями 20-й танковой дивизии к 10 часам 6 июля полностью овладели Саборовкой и ближней к ней деревней Подсоборовкой, окончательно выбив из этого района части советской 15-й Сивашской стрелковой дивизии. С этого момента Саборовка и Подсоборовка стали центром сосредоточения танковой группировки 47-го танкового корпуса немецкой 9-й армии и районом развертывания его артиллерии.

Вследствие угрозы флангового охвата со стороны 2-й танковой дивизии противника, под натиском 6-й пехотной и 9-й танковой дивизий с фронта, 75-я гвардейская стрелковая дивизия 17-го стрелкового корпуса отошла на рубеж Курган, Снова. Во избежание дальнейших потерь командир 16-го танкового корпуса генерал Василий Григорьев, лично наблюдавший за боем, приказал танковым бригадам отойти на исходный рубеж за боевые порядки стрелковых войск и отражать атаки противника огнем с места. Таким образом, части 75-й и 6-й гвардейских стрелковых дивизий 17-го стрелкового корпуса и 15-я мотострелковая бригада 16-го танкового корпуса фактически отошли на второй рубеж тактической зоны обороны Центрального фронта. По приказу командующего 13-й армией на помощь 17-му корпусу был переброшен 237-й отдельный танковый полк из армейского резерва. Два подвижных отряда противотанкового заграждения немедленно приступили к установке мин внаброс на танкоопасных направлениях.

В то же время командир 19-го танкового корпуса генерал Иван Васильев, получив данные о результате наступления 16-го корпуса, воздержался от немедленной атаки и обратился к командирам 132-й и 70-й гвардейской стрелковых дивизий генералу Шкрылеву и полковнику Ивану Гусеву с просьбой поддержать его части огнем дивизионной артиллерии. Просьба оказалась напрасной, и контрудар совершенно не был обеспечен артиллерией и авиацией, так что время на подготовку атаки танков было потрачено напрасно. Только к 17 часам 19-й танковый корпус окончил подготовительные мероприятия и около 18.30 перешел в атаку, нанося удары одной танковой бригадой в направлении Подоляни, другой танковой бригадой в направлении Красавки, западная окраина Саборовки и третьей танковой бригадой по западной окраине населенного пункта Бобрик (19-й танковый корпус насчитывал немногим менее 8200 человек личного состава, 107 танков типа Т-34, 19 танков английского производства типа Мк-III Valentine («Валентайн») и Мк-II Matilda («Матильда»), 25 танков Т-70 и 36 танков Т-60, 39 бронеавтомобилей и бронетранспортеров, 30 полевых 76-мм орудий, 12 противотанковых 45-мм пушек и 2 зенитных 37-мм орудия[963]).

Однако эти активные действия, которые могли быть очень результативными в 4–6 часов утра, теперь оказались довольно несвоевременными, поскольку части 17-го гвардейского стрелкового корпуса, взаимодействуя с частями 16-го танкового корпуса, уже давно перешли к обороне. Кризис возник только в полосе 31-й немецкой пехотной дивизии под командованием генерала Фридриха Госсбаха (Хоссбах, Friedrich Hoßbach), выдвинувшейся в ночь с 5 на 6 июля из второго эшелона для занятия позиций на стыке 20-й и 2-й танковых дивизий юго-западнее Подоляни и поэтому не готовой к отражению танковой атаки. В районе Подоляни и Саборовки противник встретил танки 19-го корпуса огнем противотанковой артиллерии и бронетехники своих 20-й и 2-й танковых дивизий, находившихся в укрытиях, а части 31-й пехотной дивизии западнее Бобрика получили поддержку авиации, которая нанесла по русским массированный удар группой бомбардировщиков в количестве 80–100 самолетов. Мотострелковые батальоны танковых бригад 19-го танкового корпуса, следовавшие за танками первой линии, оказались отсечены от своей бронетехники. Вследствие этого, а также из-за понесенных потерь (в бою 6 июля безвозвратные потери 19-го танкового корпуса составили 52 танка разных типов[964]) через непродолжительное время бригады были выведены из боя, а корпус получил задачу занять оборону на рубеже Теплое – Красавка, имея две танковые бригады в резерве. Для обеспечения стыка между стрелковыми соединениями 17-го гвардейского корпуса и 19-м танковым корпусом командующий 2-й танковой армией выдвинул в район села Теплого свой резерв – 11-ю гвардейскую танковую бригаду.

Со стороны 70-й армии для обеспечения стыка с 13-й армией в 15.00 приказом генерала Галанина в распоряжение командира 28-го стрелкового корпуса генерала Александра Нечаева были переданы оставшиеся два стрелковых полка 175-й стрелковой дивизии, находившиеся во втором боевом эшелоне. В итоге данное соединение, которым командовал полковник Владимир Борисов, вплоть до окончания оборонительной операции оставалось разделено по частям, использовавшимся для усиления обороны в районе Новоселки, Самодуровка, Теплое, Молотычи.

На правом фланге 13-й армии, где в наступление вновь перешли части 148-й и 74-й стрелковых дивизий, действовавшие при поддержке частей 12-й артиллерийской дивизии и отдельного танкового полка, существенных успехов советские войска также не добились, завязав бои за южную окраину Согласного. Соединения 18-го гвардейского стрелкового корпуса в контратаках не участвовали. С другой стороны, 23-й армейский корпус немцев вынужден был приостановить наступление и перейти к обороне, хотя ударные группы 78-й штурмовой дивизии во второй половине дня 6 июля овладели Протасовом и Семеновкой, а затем попытались прорваться в обход Малоархангельска в направлении на Баженова, приблизившись к Малоархангельску на расстояние около 7 километров[965]. Однако этот не очень значительный тактический успех был достигнут ценой больших потерь – в одном из гренадерских полков 78-й дивизии за первые два дня боев выбыли из строя все ротные командиры[966]. Для прикрытия стыка 15-го и 29-го стрелковых корпусов командование 13-й армии распорядилось использовать части 2-й гвардейской воздушно-десантной стрелковой дивизии 18-го стрелкового корпуса под командованием генерала Ильи Дударева.

Отмечая дальнейшее усиление противника, генерал Фрисснер доложил Моделю, что после перегруппировки артиллерии его пехотные соединения не могут больше продолжать наступление в условиях подавляющего превосходства вражеских огневых средств. В итоге вечером 6 июля Модель решил оставить в распоряжении 23-го армейского корпуса две роты установок «Фердинанд» для поддержки дальнейшего наступления 78-й штурмовой дивизии в обход Малоархангельска с запада[967].

В ходе отражения советского контрудара немецкая истребительная авиация энергично атаковала группы бомбардировщиков 16-й воздушной армии, нанесла им большие потери и существенно ограничила ущерб для немецких войск от бомбовых налетов. Накануне вечером Сталин потребовал от командующего Центральным фронтом принять все меры к скорейшему завоеванию господства в воздухе на северном фасе Курского выступа и направил сюда первого заместителя командующего ВВС Красной армии генерала Григория Ворожейкина. В этих условиях Рокоссовский поставил перед командующим 16-й воздушной армией генералом Руденко задачи по улучшению действий истребительной авиации и организации надежной поддержки с воздуха контрударов 17-го гвардейского стрелкового корпуса и соединений 2-й танковой армии. Планируя авиационную поддержку контрудара стрелкового корпуса, Руденко выделил для нанесения ударов всего одну бомбардировочную дивизию, хотя в его резерве оставался еще весь 3-й бомбардировочный авиационный корпус под командованием генерала Афанасия Каравацкого. Экипажи бомбардировочной дивизии с 6 часов утра наносили удары по скоплениям живой силы и техники немцев в районах Сеньково, Новый Хутор, Озерки, Ясная Поляна, Подолянь, Верхнее Тагино, однако до конца дня 6 июля их потери составили 19 самолетов (9 из которых были поражены немецкими истребителями)[968]. Получая информацию о неэффективной авиационной поддержке контрудара, Рокоссовский потребовал от генерала Руденко организовать повторные авиационные удары, для которых были задействованы соединения штурмовой авиации[969].

Таким образом, командованию Центрального фронта не удалось организовать мощный одновременный контрудар в центре и на левом фланге полосы обороны 13-й армии силами 17-го гвардейского стрелкового, 3-го, 16-го и 19-го танковых корпусов. Причиной этого стали ошибки и неподготовленность командования 2-й танковой армии, вследствие которых вместо планируемого сосредоточенного контрудара по сходящимся направлениям были проведены разновременные контратаки пяти танковых бригад. Отразив их, пехота и танки противника при интенсивной поддержке авиации перешли в наступление в направлении Ольховатки, против соединений 17-го гвардейского стрелкового корпуса, которые были вынуждены обороняться на достигнутых рубежах. После этого войскам Центрального фронта было приказано использовать свои танки для подкрепления боевых порядков пехоты и ведения огня с места, из укрытий, а контратаки бронетехникой разрешались исключительно против пехоты и легких танков противника[970]. Генерал Родин указал всем корпусам танковой армии окопать свои боевые машины, прикрыть их пехотой и, применяя организованный огонь, не пропустить через свои боевые порядки ни одного танка противника. Выход 2-й танковой армии на оборонительный рубеж 13-й армии увеличил ее артиллерийские и противотанковые средства на 16 %[971].

Это решение стало во многом определяющим для дальнейшего развития ситуации, поскольку окопанные танки, в особенности тяжелые, оказались мощным средством качественного усиления обороны войск Центрального фронта. По воспоминаниям офицеров немецких танковых частей[972], чтобы преодолеть позиции, усиленные окопанными танками, требовались длительные совместные усилия пехоты, тяжелой артиллерии и авиации. Хотя, поставив танки в оборону, советское командование лишило свои бронетанковые войска подвижности, однако немцы могли использовать полученное за счет этого потенциальное преимущество только путем широкого обходного маневра в сторону флангов участка вклинения. Как выяснилось, германское командование было не готово к таким действиям.

Около 16 часов утра 6 июля, перестроив боевые порядки после отражения попытки контрудара русских, соединения 47-го и 41-го танковых корпусов продолжили наступление по центру фронта вклинения, с целью полностью восстановить утраченное положение и затем овладеть господствующими высотами в районе Самодуровка, Ольховатка.

Подходы к северной части села Ольховатка прикрывались сильным естественным рубежом из четырех оврагов, расходящихся веером к северо-западу, северу и северо-востоку: Широкий лог, Березовый лог, Кашарский лог, Катин лог (с запада на восток). В месте слияния они образуют верховье Ольховатского яра, по дну которого с севера на юг протекает речка Брусовец, разделяющая Ольховатку на две части. При этом топкий Кашарский лог, начинающийся с болота на южных окраинах хутора Кашара, летом 1943 года был непроходим для бронетехники (после войны здесь был запружен водоем). По левому (восточному) берегу Брусовца от верховья до грунтовой дороги (большака) на 2-е Поныри расположена ольховатская улица Кутырки, а южнее большака – улица Новосельцы; по правобережью Брусовца от верховья до того же большака идет улица Погорельцы (Погореловцы), а затем длинная, около 800 метров, улица Большак, которая заканчивается устьем лога Ендовище. Южную окраину Ольховатки от села 2-е Поныри отделяет лог Осиновый. При движении со стороны южной окраины Ольховатки на юго-запад – к верховью лога Ендовище – через 700 метров с левой стороны лога начинается ответвление в виде балки более чем километровой длины с рощей Ендовищенской у верховья. По южной опушке этой рощи проходит Становское шоссе (бывший Катин шлях), и здесь же расположен хутор Становое (Становской), который тянется по южному берегу лога Ендовище еще около 500–700 метров, до верховья лога. В верховье лог Ендовище разделяется двумя узкими длинными балками, начинающимися почти у вершины Ольховатского хребта, между которыми находится холм с пологими склонами – высота 274,5. Вдоль этой высоты шла старая кромско-фатежская дорога (Пахнуцкий шлях), то есть кратчайший путь к Курску.

Ольховатский яр, в котором расположено село Ольховатка, имеет сеть притоков и логов в пойме Брусовца, с густыми зарослями ракит и ольхи, то есть само место очень удобно для сосредоточения и укрытия войск и техники.

Село 2-е Поныри находится на расстоянии около 4–5 километров восточнее Ольховатки, причем оба населенных пункта соединяет хорошая дорога (большак). Подходы к ней с севера прикрывает так называемый Битюгский овраг (Корнюхин Лог), который проходит на расстоянии от 500 до 2 тысяч метров условно параллельно дороге. Этот овраг практически смыкается с другим, так называемым Катиным логом, так что между ними остается только узкий километровый проход, полностью контролируемый с высоты 257, находящейся в верховье Катиного лога. В отличие от Катиного лога летом 1943 года Битюгский овраг был непроходим для бронетехники без предварительной инженерной подготовки. Поэтому советские войска защитили системой траншей подступы к Катиному логу, высоте 257, а также перешейку между оврагами (вплоть до верховья Битюгского оврага).

Южнее большака из Ольховатки на 2-е Поныри расположен еще один Березовый лог (восточный), окаймленный березовой рощей, которую местный жители называют Локтионовской или Поныровской. На западной опушке этой рощи большак под прямым углом пересекает дорога, ведущая на юг в сторону железнодорожной станции Возы (Возовская дорога). Возовская дорога проходит по водоразделу, с западной стороны которого грунтовые воды стекают в ольховатский Брусовец, а с восточной – в реку Снова, образуя с обеих сторон водораздела целый ряд балок (логов). К югу от Ольховатки речка Брусовец впадает в Снову, а вдоль западного берега Сновы с севера на юг тянется ряд высот, позволяющих контролировать переправы через болотистую пойму реки. Благодаря пойме реки села Битюг и 2-е Поныри, находящиеся на западном берегу Сновы, отделены труднопреодолимым препятствием от сел на восточном берегу – Карпуневки и Городища.

Как видно, Возовская дорога, проходящая по водоразделу, могла бы использоваться 47-м танковым корпусом немцев для наступления в обход станции Поныри, с выходом к железнодорожной линии Орел – Курск на 10–12 километров южнее, в районе станции Возы. В этом случае немцы получали возможность блокировать маневр противника резервами по железной дороге с курского направления и одновременно выгодно использовать реку Снова для прикрытия от фланговых контрударов из района Понырей. Однако для этого ударной группировке 47-го танкового корпуса генерала Лемельзена вначале требовалось прорваться к большаку, через горловину между оврагами у высоты 257.

Первоначально позиции в этом районе занимала 6-я гвардейская стрелковая дивизия 17-го гвардейского стрелкового корпуса, но в ходе контрудара утром 6 июля некоторые части дивизии сместились к высотам по обоим берегам реки Снова, поэтому направление Ольховатка, Кашара дополнительно прикрыла 75-я гвардейская стрелковая дивизия, которой командовал генерал Василий Горишний.

В сложившейся к полудню 6 июля оперативной ситуации генерал Лемельзен и начальник штаба 47-го танкового корпуса полковник Вальтер Рейнхард (Walter Reinhard) вначале выжидали, не последует ли новых танковых контратак противника. Этим они любезно предоставили советскому командованию возможность организовать оборону на новом рубеже. Затем командование 47-го танкового корпуса решило продолжить наступление по всему фронту прорыва, тесня противника в четырех направлениях:

– через Снову в направлении на 2-е Поныри – силами 6-й пехотной дивизии;

– через Курган на большак Ольховатка-2-е Поныри по проходу между оврагами у высоты 257 – силами 9-й танковой дивизии;

– на Самодуровку, с целью выйти на рубеж Кашара– Самодуровка и развивать наступление в направлении ключевой высоты 274,5 – силами 2-й танковой дивизии;

– через Гнилец в направлении Красавка, Никольское – силами 20-й танковой дивизии.

Таким образом, немецкое корпусное командование разделило свои силы, нанося фронтальные удары «растопыренными пальцами». Эти удары эффективны против ослабленного противника, находящегося в дезорганизованном состоянии, но 75-я и 6-я гвардейские стрелковые дивизии опирались на сильные естественные рубежи обороны, а во втором эшелоне за ними находились танковая и мотострелковая бригады 16-го танкового корпуса, практически не участвовавшие в боевых действиях. На другом участке атаки – Самодуровка, Кашара – в ночь с 5 на 6 июля заняли позиции два стрелковых полка 70-й гвардейской стрелковой дивизии полковника Гусева, а третий полк расположился во втором эшелоне на рубеже Самодуровка – Ольховатка. При этом фронт обороны трех этих дивизий 17-го гвардейского стрелкового корпуса усиливали части 4-го артиллерийского корпуса прорыва, 1-й гвардейской артиллерийской дивизии и 3-й истребительной бригады. Стык 13-й и 70-й армий на рубеже Самодуровка – Гнилец был прикрыт частями 19-го танкового корпуса и оперативной группой полковника Дроздова. Отсюда оперативно-тактическое решение германского командования распылить силы по разным направлениям выглядит явной ошибкой.

В 15.30 1-я авиационная дивизия 6-го воздушного флота нанесла массированный удар по позициям 75-й и 6-й гвардейских стрелковых дивизий, сосредоточив для этого от 50 до 70 самолетов-бомбардировщиков и пикирующих бомбардировщиков[973]. После этого 6-я пехотная и 9-я танковая дивизии перешли в наступление из района Бутырки, Александровка в направлении Степь, Дружовецкий, действуя при поддержке батальона штурмовых орудий, а также оставшихся боеготовыми танков «Тигр» и установок «Фердинанд».

Части 6-й пехотной дивизии атаковали в направлении Дружовецкий, Снова, а 9-я танковая дивизия наносила удар на узком участке Курган, Степь.

С советской стороны на рубеже Дружовецкий – Степь– Курган оборонялись два гвардейских стрелковых полка 6-й гвардейской дивизии генерала Онуприенко. После участия в неудачном утреннем контрударе 16-го танкового корпуса 25-й стрелковый полк дивизии отошел на позиции в районе Дружовецкий, Степь, а 10-й полк находился западнее, занимая своим левофланговым батальоном хутор Курган. Здесь же закрепились отдельные подразделения 15-й Сивашской стрелковой дивизии, в том числе батареи полковой и дивизионной артиллерии, отошедшие с главной полосы обороны. В частности, в бою 6 июля западнее северной окраины Сновы вновь отличился взвод 45-мм пушек 676-го стрелкового полка 15-й стрелковой дивизии под командованием Ивана Борисюка, который действовал в боевых порядках стрелковых подразделений и принял участие в отражении танковой атаки, открыв огонь с расстояния 100–150 метров.

К 19 часам боевая группа немецкой 6-й пехотной дивизии, наступавшая вдоль поймы реки Полевая Снова, прорвала оборону противника на правом фланге обороны 25-го гвардейского стрелкового полка и вышла на северную окраину хутора Битюг. Боевую группу составляли подразделения введенного из резерва 37-го гренадерского полка под командованием полковника Йоханнеса Бойе (Johannes Boje). Командир 25-го стрелкового полка гвардии подполковник Николай Смирнов направил к месту прорыва подвижную группу в составе стрелковой роты и роты автоматчиков. Встретив их упорное сопротивление на хуторе, немцы перенесли удар немного западнее и к исходу дня 6 июля овладели селом Снова (Снава) и вышли к безымянной высоте на северном краю Битюгского оврага. Дальнейшее продвижение 6-й пехотной дивизии на юг и юго-восток было заблокировано этим оврагом и поймой реки Снова.

Боевая группа 9-й танковой дивизии (до 40 танков) вначале прорвалась на северную окраину хутора Курган, который оборонял батальон левофлангового 10-го гвардейского стрелкового полка 6-й гвардейской дивизии. Артиллерия 6-й и 75-й дивизий, а также приданных артиллерийских частей – реактивных установок, открыла огонь по окраинам хутора из района высоты 257. В ответ немецкая артиллерия повела контрбатарейную борьбу, по огневым позициям русских нанесла удары немецкая авиация. В результате нескольких атак к 20 часам части 9-й танковой дивизии овладели Курганом и рощей южнее хутора, выйдя на подступы к Кашаре и высоте 257, где столкнулись с системой оборонительных сооружений противника, занятых полком 75-й гвардейской стрелковой дивизии и частями 16-го танкового корпуса. С высоты и из ложбин в районе церкви села 2-е Поныри начали действовать батареи 159-го артиллерийского полка 75-й гвардейской дивизии, а на высоте 257 открыли огонь 76-мм орудия истребительно-противотанкового артиллерийского дивизиона 16-го танкового корпуса. Кроме этого, командир 75-й дивизии генерал Горишний запросил дополнительной артиллерийской поддержки у командира 17-го стрелкового корпуса генерала Бондарева. Задание на постановку заградительного огня на рубеже Курган – Снова получили 12-я артиллерийская и 5-я гвардейская минометная дивизии 4-го артиллерийского корпуса прорыва и 137-й артиллерийский полк 70-й гвардейской стрелковой дивизии. Под огнем около 90 вражеских противотанковых пушек и свыше 200 полевых орудий и минометов (24-я пушечная артиллерийская бригада и два легких артиллерийских полка 46-й легкой артиллерийской бригады 12-й артиллерийской дивизии прорыва, 16-я гвардейская минометная бригада 5-й гвардейской минометной дивизии, два гвардейских минометных полка 13-й армии, два артиллерийских полка 75-й и 70-й стрелковых дивизий, отдельный истребительно-противотанковый артиллерийский дивизион) продвижение 9-й танковой дивизии приостановилось.

Таким образом, наступление ударной группировки 47-го танкового корпуса на двух первых направлениях имело только ограниченный тактический успех.

На участке Самодуровка – Кашара положение советских войск 6 июля временами казалось критическим, хотя в действительности даже прорыв 2-й танковой дивизии здесь еще не обещал оперативного успеха без немедленного ввода в бой резервов, чего командование 9-й армии даже и не предусматривало. В 5.40 (по берлинскому времени) 6 июля генерал Модель связывался с фельдмаршалом Клюге с целью согласовать решение относительно ввода в сражение 10-й моторизованной и 12-й танковой дивизий в качестве группы развития успеха под управлением генерала Эзебека[974]. Однако Клюге сомневался в целесообразности расходования оперативного резерва в связи с явными намерениями противника организовать контрнаступление на Орел, поэтому сообщил, что в ближайшее время лично прибудет в штаб 47-го танкового корпуса и решит вопрос на месте.

При этом Самодуровка представляла не только тактическое значение в качестве сильного опорного пункта, но и оперативную ценность как один из важных узлов местной дорожно-транспортной сети. Южнее Саборовки и Подсоборовки по открытой местности проходили грунтовые дороги Самодуровка – Курган – Снова, а также Самодуровка – Кашара – Ольховатка. Кроме этого, от Симферопольской автострады через Никольское и Красавку до центра Самодуровки проложено шоссе, которое в Самодуровке поворачивает на юг, в направлении села Теплого. Юго-восточнее Теплого, в районе высоты 240, шоссе разделяется на две ветки – одна ведет к Ольховатке, а другая на Молотычи и далее на Верхний Любаж, то есть вновь выходит на автостраду. Высота 240 находится на водоразделе между реками Свапа и Снова, который с одной стороны тянется к юго-западу вдоль шоссейной дороги до Верхнего Любажа, пересекаясь с Молотыческими холмами (высота 269), а с другой идет в сторону Кашары. От водораздела в сторону Ольховатки и Самодуровки поля понижаются долгими склонами. Поэтому по водораздельной гриве, идущей в сторону Кашары, проходил участок позиций первой линии второй полосы обороны Центрального фронта – от высоты 240 до верховья Кашарского лога, затем к южной окраине хутора Курган, далее до Сновы, потом на 1-е Поныри и Поныри. Здесь оборудовались траншеи и позиции артиллерии, в том числе на ключевых высотах 240, 238,1.

Командир 2-й танковой дивизии генерал Воллрат Люббе (Vollrath Luebbe) попытался организовать атаку двумя боевыми группами. Меньшая боевая группа (до полка моторизованной пехоты и 40 танков) наступала из Саборовки в направлении Самодуровка, Никольское. Эта боевая группа встретила упорное сопротивление, оказываемое частями советской 132-й стрелковой дивизии и оперативно-тактической группой полковника Дроздова. 132-я стрелковая дивизия, усиленная отдельным танковым полком, до исхода дня продолжала вести огневой бой на рубеже: 1 километр северо-восточнее Самодуровки, 1 километр западнее Саборовки, 500 метров западнее Бобрика.

Вторая боевая группа (до полка моторизованной пехоты и свыше 100 танков и штурмовых орудий) около 16 часов предприняла атаку со стороны Саборовки прямо на юг. Эта группа под артиллерийским огнем преодолела сплошное минное поле севернее рубежа Самодуровка – Курган и выбила из траншей на участке Самодуровка – Кашара шесть батальонов 203-го и 205-го полков первого эшелона 70-й гвардейской стрелковой дивизии. Советские стрелковые части пропустили вражеские танки и попытались отрезать от них пехоту, но были выбиты из окопов и отступили в сторону оврагов между Кашарой и Ольховаткой (в Широкий лог и Березовый лог). После этого до 70 немецких танков продолжили атаку в направлении западнее высоты 238,1, по низине вдоль восточной окраины Самодуровки, в обход позиций двух батальонов 207-го полка второго эшелона той же дивизии.

Теперь на пути у боевой группы 2-й танковой дивизии немцев находилась высота 238,1, которая являлась узлом местной транспортной сети. Овладев этой высотой, отсюда можно было наступать на юго-запад, в сторону автомагистрали Москва– Симферополь, двигаясь по шоссе к юго-восточной окраине села Теплого и высоте 240, и далее на Молотычи, Верхний Любаж. Старая Кромская дорога вела на юг, в сторону ключевой высоты 274,5 и южной оконечности Ольховатского хребта. Поворот на юго-восток позволял выйти к западным окраинам села Ольховатка через Погореловцы и Кутырки.

На направлении атаки немецких танков в обход высоты 238,1 оставался только один стрелковый батальон 70-й гвардейской стрелковой дивизии, который поддерживала своим огнем батарея противотанковой артиллерии и батарея 82-мм минометов. Однако, как уже было отмечено, 5–6 июля в районе Самодуровки развернулись части 3-й истребительной бригады (общевойскового типа) 70-й армии.

В ночь с 5 на 6 июля части 3-й истребительной бригады заняли позиции на высотах, контролирующих проход по горловине между оврагами на юго-восточной окраине села Самодуровка и Кашарским логом. 1-я и 4-я артиллерийские батареи расположились на склонах высоты 231,7; 6-я батарея – на высоте 220,4 на юго-восточной окраине Самодуровки у мельницы; 7-я батарея вместе с 1-м батальоном противотанковых ружей – на высоте 238,1 Ольховатской гряды, контролирующей старую Кромскую дорогу; 2-я и 3-я батареи вместе со 2-м батальоном противотанковых ружей – на высотах 234 и 234,5, контролирующих дорогу Ольховатка – Самодуровка, а также мост через устье лога Широкий, то есть прямой путь в Ольховатку; 5-я батарея – в резерве на высоте 240 вместе с минометным дивизионом, ротой автоматчиков, штабом бригады и командованием бригадного артиллерийского полка. Командир бригады полковник Рукосуев занял командно-наблюдательный пункт на южных склонах высоты 269,8, примерно в 5–6 километрах от передовых позиций соединения.

Здесь же, на участке Молотычи – Ольховатка, развернулись три дивизиона артиллерийского полка 70-й гвардейской стрелковой дивизии. Они вели огонь с закрытых позиций по немецким минометным батареям в районе Саборовки, Подсоборовки, а также ставили заградительный огонь на рубеже северо-восточнее и севернее Ольховатки по просьбе командира 75-й гвардейской стрелковой дивизии генерала Горишного. Минометные батареи 70-й дивизии были укрыты в ложбинах вокруг высоты 238,1.

Соответственно, прорвав позиции стрелковых частей противника восточнее Самодуровки, боевая группа 2-й танковой дивизии встретилась в горловине между Кашарским и Самодуровским оврагами с фронтальным противотанковым огнем 1-й, 4-й и 6-й артиллерийских батарей 3-й истребительной бригады, фланговым огнем 7-й батареи этой бригады с высоты 238,1, а также заградительным артиллерийско-минометным огнем дивизионной артиллерии и минометов. Перед этим немцы провели авиационную разведку направления атаки, но позиции артиллерийских и минометных частей обнаружить не смогли. В результате минометным огнем немецкая пехота была отсечена от танков. Атаковать позиции русских в ложбинах и на окраинах Самодуровки без поддержки своей пехоты немецкие танкисты не решились. В то же время 1-я и 4-я артиллерийские батареи вели прицельный огонь с коротких дистанций по бортам и гусеницам немецких средних танков. В этом бою наиболее отличилась 4-я артиллерийская батарея под командованием старшего лейтенанта Дмитрия Андреева, бойцы которой подбили 14 вражеских боевых машин. Три орудия 4-й батареи были выдвинуты несколько вперед, чтобы вести огонь по танкам прямой наводкой, и одна пушка оттянута назад, с задачей картечным огнем отсекать пехоту от танков. Хотя в ходе артиллерийской дуэли германские танкисты уничтожили три орудия 4-й батареи и два орудия 1-й батареи, но огонь 6-й и 7-й батарей вынудил их попятиться назад, в лощину за оврагами северо-восточнее Самодуровки, где нашла укрытие пехота. Немногочисленные прорвавшиеся вперед танки встретились с огнем хорошо замаскированной батареи противотанковых орудий 207-го полка 70-й гвардейской дивизии под командованием лейтенанта Сергея Денисова. Без прикрытия своей пехоты немецкие боевые машины при попытках продвижения вперед становились мишенью для неприятельских стрелков, которые забрасывали их из укрытий гранатами и бутылками с зажигательной смесью.

Подавить позиции вражеской противотанковой артиллерии и минометов с помощью собственного артиллерийского огня и авиационных ударов командованию 2-й танковой дивизии не удалось. Тем не менее авиационные налеты причинили частям 3-й истребительной бригады значительные потери – так, в 7-й артиллерийской батарее осталось два орудия, а вечером был ранен в обе ноги командир батареи старший лейтенант Владимир Герасимов, так что командование вместо него принял старший лейтенант Виктор Бурчак. Уцелевшие орудия 1-й и 4-й батарей были объединены в составе 1-й батареи под командованием капитана Георгия Игишева, которая 7 июля продолжала оборонять высоту 231,7, а в ночь на 8 июля заняла восточный склон высоты 238,1. Для укрепления обороны на участке Самодуровка – Ольховатка в ночь с 6 на 7 июля сюда была переброшена 15-я мотострелковая бригада 16-го танкового корпуса, которой командовал полковник Петр Акимочкин.

Генерал Модель, который с 15 до 21 часа находился на передовом командно-наблюдательном пункте 2-й танковой дивизии, вечером 6 июля связался с генералом Лемельзеном и выразил свое недовольство ортодоксальными действиями и решениями генерала Люббе. По этому поводу С. Ньютон отмечает[975], что одной из причин для запоздалого недовольства Моделя могло быть общее неудачное развитие наступления 9-й армии, требовавшее найти виновных командиров. При этом сам Модель, 6 часов остававшийся на удаленном наблюдательном пункте с ограниченным количеством средств и каналов связи, фактически самоустранился от руководства операцией. Штаб 9-й армии не мог принять без командующего никаких ответственных решений, поэтому перегруппировка артиллерии с учетом результатов наступления на отдельных участках и направлениях была произведена с опозданием и не повлияла на ход боевых действий во второй половине дня 6 июля.

Одновременно на стыке 13-й и 70-й советских армий продолжали наступление 20-я танковая и 7-я пехотная немецкие дивизии. До полка пехоты и 50–60 танков и штурмовых орудий предприняли атаку на Гнилец из района Подоляни и овладели Гнильцом. Части 132-й стрелковой дивизии укрепились на южной опушке леса западнее Гнильца и отбили атаки противника, направленные на дальнейшее развитие успеха.

79-я и 202-я танковые бригады 19-го танкового корпуса генерала Васильева контратаковали в общем направлении на Бобрик, но успеха не имели.

На поныревском направлении около 13 часов генерал Гарпе ввел в бой из района станция Малоархангельск – Бузулук танковую боевую группу 18-й танковой дивизии, которая действовала на стыке 86-й и 292-й пехотных дивизий[976]. Накануне Гарпе предложил Моделю разделить 18-ю танковую дивизию по частям, в связи с отсутствием у нее достаточных средств транспорта для оперативного маневра, и передать 52-й и 101-й панцер-гренадерские полки в распоряжение командования 292-й и 86-й пехотных дивизий, но Модель с этим не согласился.

По информации Генерального штаба Красной армии[977], свыше 170 танков и штурмовых орудий с моторизованной пехотой, поддержанных непрерывными и сильными ударами с воздуха, одновременно атаковали позиции 81-й стрелковой дивизии генерала Баринова на рубеже Семеновка, Бузулук, 1-е Поныри, прорвали оборону и стали быстро распространяться на юг. Однако ворваться во вторую полюсу обороны 13-й армии на плечах отходившей дивизии немцам не удалось. Части 307-й стрелковой дивизии, занимавшие здесь оборонительные позиции, опираясь на сильные узлы сопротивления, остановили неприятеля. Противник трижды крупными силами атаковал участок 307-й стрелковой дивизии, но каждый раз с большими потерями откатывался назад.

При попытке частей 292-й пехотной дивизии обойти 1-е Поныри с запада в направлении на Битюг, чтобы прорваться на стыке советских 307-й и 6-й гвардейской стрелковых дивизий, немцы оказались под артиллерийским огнем с возвышенного восточного берега реки Снова.

На правом фланге ударной группировки 9-й армии, в полосе 46-го танкового корпуса, после довольно сильной артиллерийской подготовки, в которой участвовало до трех артиллерийских полков (артиллерия 102, 258 и 7-й пехотных немецких дивизий), около 8 часов утра (по московскому времени) вновь перешли в наступление части 258-й пехотной дивизии генерала Ганса Хокера (Hans-Kurt Hoecker). В итоге ожесточенного боя и неоднократных атак на участке советской 280-й стрелковой дивизии два батальона пехоты с 15 штурмовыми орудиями, которые действовали с направления Турейки, Пробуждение, к 12 часам овладели лесом восточнее ручья Соложенок (Соложенки). При этом был окружен и уничтожен один стрелковый батальон 280-й дивизии. В 13 часов до полка пехоты с 17 штурмовыми орудиями предприняли ряд атак в направлении на Обыденки – Бузово, Обыденки – Измайлово, Рудово. В течение дня германская авиация пять раз бомбардировала передний край обороны дивизии генерала Дмитрия Голосова. В результате к 19–20 часам вечера еще одному батальону 258-й дивизии удалось прорваться и овладеть Рудовом. Продвижение немцев на подступах к Измайлово, Обыденки и Бузово было остановлено до наступления ночи – саперы 280-й стрелковой дивизии своевременно установили минное поле в районе восточнее ручья Соложенок и восточнее Обыденки, Измайлово, блокировав продвижение вражеских штурмовых орудий. В то же время батареи 152-мм гаубиц-пушек 205-го гвардейского пушечного артиллерийского полка 1-й гвардейской артиллерийской дивизии поставили заградительный огонь на пути немецкой пехоты. В критический момент боя, когда крупные силы пехоты противника потеснили советские стрелковые подразделения и окружили одну из батарей 205-го артиллерийского полка, командир батареи гвардии старший лейтенант Георгий Сидоров по радио вызвал огонь на себя (за этот подвиг он был удостоен звания Героя Советского Союза).

К исходу дня генерал Хокер произвел перегруппировку своих сил, использовал саперов и вновь предпринял атаку на участке Обыденки – Измайлово, задействовав до полка пехоты при поддержке 18 штурмовых орудий. Преодолев в темноте минные поля, после ожесточенного ночного боя к 2.40 ночи 7 июля немцы овладели северными окраинами Обыденки и Измайлово. В итоге продвижение 258-й пехотной дивизии за 6 июля составило около 4 километров, а 7-я пехотная дивизия, овладев Гнильцом, продвинулась до 1 километра.

При этом общая активность германской авиации за 6 июля снизилась почти вдвое, составив всего 1023 дневных самолетовылета (546 из которых совершили ударные самолеты-бомбардировщики, штурмовики и двухмоторные истребители), тогда как 16-я воздушная армия Центрального фронта обеспечила 1326 самолето-вылетов[978]. Вероятно, командование 1-й авиационной дивизии решило предоставить отдых экипажам после первого напряженного дня сражения, тем более что 6 июля ухудшились погодные условия, хотя это не помешало повысить интенсивность боевой работы советским летчикам. Необъяснимое значительное снижение активности германской авиации при одновременном возрастании активности противника, по-видимому, сказалось на незначительных результатах, достигнутых немецкими сухопутными войсками за 6 июля.

С другой стороны, как отмечает В. Горбач[979], уровень потерь 16-й воздушной армии за второй день оборонительного сражения Центрального фронта превысил всякие разумные пределы, составив 91 самолет (в отличие от первого дня сражения, теперь было потеряно больше ударных самолетов – штурмовиков и бомбардировщиков), причем урон, нанесенный противнику, оказался по-прежнему незначителен – 8 уничтоженных и 5 поврежденных самолетов. В составе 6-го истребительного авиационного корпуса (где за 5 и 6 июля потери составили 81 самолет и 58 пилотов) к 7 июля оставалось всего 48 боеготовых самолетов, а в 1-й гвардейской истребительной авиационной дивизии насчитывалось 28 исправных машин, поэтому представитель Ставки маршал Жуков распорядился о передаче на Центральный фронт 234-й истребительной авиационной дивизии из состава 15-й воздушной армии Брянского фронта[980]. В соответствии с приказом командующего ВВС Красной армии маршала авиации Новикова от 7 июля, 234-я истребительная авиационная дивизия, которой командовал полковник Евстафий Татанашвили, прибывала на аэродромы 16-й воздушной армии в течение 7–8 июля и вошла в сражение с 9 июля.

Кроме этого, по результатам первых двух дней боев штаб ВВС Красной армии подготовил директиву, утвержденную маршалом Новиковым и направленную в войска 7 июля, где командующий ВВС подробно проанализировал ошибки, допущенные в применении авиации, и указал повысить качество управления истребителями с использованием средств радиосвязи, а также шире применять свободный поиск на территории противника и уничтожение вражеской авиации на подходе к линии фронта, поскольку жесткое закрепление патрулирующих истребителей за определенным объектом или районом ограничивало возможности пилотов вести активный наступательный бой. Также командующий прямо рекомендовал командирам частей перенимать тактику противника – во-первых, создавать численный перевес в воздушных боях умелым наращиванием сил, когда патрулирующие пары должны были по команде с земли собираться в единую группу для атаки обнаруженных самолетов противника. Во-вторых, из общей массы летчиков-истребителей следовало выделять лучших пилотов (асов) и развивать тактику «свободной охоты» за линией фронта преимущественно на тех направлениях, где действуют основные силы авиации, не связывая их выполнением каких-либо определенных задач, так как асы всегда, везде и всюду имеют только одну задачу: уничтожать самолеты противника в воздухе, всемерно используя выгодные условия воздушной обстановки. Пилотам ударной авиации согласно директиве требовалось повысить слетанность в парах и звеньях и отработать взаимодействие с истребительной авиацией и зенитной артиллерией. Командованию авиационных частей и соединений маршал Новиков приказал проявлять инициативу при планировании и проведении операций и обеспечить повышение уровня боевой подготовки летного состава.

В результате второго дня боя наступающим германским войскам в основном удалось подойти к переднему краю второй оборонительной полосы 13-й армии на рубеже Тросна– Семеновка – станция Поныри – Снова – западнее Саборовки– северо-восточнее Самодуровки – Гнилец – Обыденки – Измайлово. Однако теперь здесь уже закрепилась основная часть танковых соединений из оперативного резерва Центрального фронта.

На направлении главного удара немцев на участке Поныри – Ольховатка заняли оборону 3-й и 16-й танковые корпуса 2-й танковой армии, которые эшелонировали свои боевые порядки – по две танковые и мотострелковая бригады в первом эшелоне и по одной танковой бригаде во втором, а стык 13-й и 70-й армий прикрыл 19-й танковый корпус. В течение 6 июля немцы не смогли осуществить прорыв второй полосы обороны, их общее продвижение за день составило 2–3 километра, максимальное за два дня – около 10 километров, что противоречило планам быстрого окружения противника. Вместе с тем немецкое командование пока еще не использовало все свои силы: в оперативном резерве 9-й армии оставалась группа генерала Эзебека – 4-я и 12-я танковые дивизии (110 и 86 танков соответственно[981]), 10-я моторизованная дивизия, а также 36-я пехотная дивизия в резерве группы армий «Центр» в районе Орла.

По советским данным[982], за 6 июля общие потери 9-й армии составили свыше 10 тысяч солдат и офицеров, более 110 танков и 113 самолетов; за два дня наступления – более 25 тысяч человек убитыми и ранеными, около 200 танков и САУ, более 200 самолетов. С другой стороны, по данным С. Ньютона[983], общие потери 9-й армии по сравнению с первым днем операции сократились почти вдвое, составив 2996 солдат и офицеров, что объясняет неудачные действия немцев 6 июля, поскольку после больших первоначальных потерь гренадер и моторизованной пехоты германские полевые командиры стали проявлять осторожность и экономить силы.

Фактически командование 9-й армии оказалось перед необходимостью оптимизировать проведение операции с учетом структуры потерь, то есть сделать выбор: что лучше, терять танки и САУ или пехотинцев. Поскольку танки и САУ по большей части подлежали ремонту, а пехота выбывала из строя навсегда или надолго, то выбор, вероятно, был сделан в пользу продолжения атак танками. В связи с этим следует отметить, что командование группы армий «Юг», напротив, с самого начала проведения операции «Цитадель» на южном фасе Курского выступа выбрало схему наступления с использованием максимального количества бронетехники и в целом придерживалось ее по ходу операции.

Советские войска за 6 июля также понесли большие потери, поэтому, например, 81-ю и 15-ю стрелковые дивизии пришлось в ночь на 7 июля вывести в армейский резерв (только учтенные потери боевых частей 81-й дивизии к исходу 6 июля составляли свыше 2,5 тысячи человек, а 15-й стрелковой дивизии – около 1 тысячи)[984]. Соответственно в распоряжении командира 29-го стрелкового корпуса генерала Афанасия Слышкина фактически осталась только одна 307-я стрелковая дивизия, оборонявшая район станции Поныри.

132-я стрелковая дивизия генерала Шкрылева в течение двух дней боев понесла аналогичные потери, поэтому в 20 часов 6 июля 1943 года приказом командующего 70-й армией на ее направление было перегруппировано еще два соединения: 140-я стрелковая дивизия к 2 часам ночи 7 июля двумя полками сосредоточилась в районе Самодуровка, Теплое (третий стрелковый полк дивизии занял позиции на высотах во втором эшелоне к 11 часам утра 7 июля); 162-я стрелковая дивизия заняла оборону на рубеже Петроселки, Сергеевка, Новая Головинка. Таким образом, в ночь с 6 на 7 и 7 июля 140-я Сибирская стрелковая дивизия заняла ключевой район от рубежа Самодуровка – Кашара до дороги Ольховатка – Становое – с севера на юг и от Кашарского лога и яра реки Брусовец до Ольховатской гряды – с востока на запад. Части этой же дивизии прикрыли и командную высоту 274,5, заняв позиции в районе хутора Станового. Это позволило 132-й стрелковой дивизии уплотнить боевые порядки к западу.

С точки зрения оценки обстановки советским командованием генерал Пухов замечает, что, хотя контрудар 2-й танковой армии 6 июля и не достиг намеченных целей, он позволил выиграть время для сосредоточения резервов Центрального фронта[985]. Действительно, германские войска оказались не в состоянии осуществить быстрый прорыв советской обороны, упредить выдвижение оперативных резервов противника и получить таким образом возможность атаковать их по частям на подходе к району вклинения, не позволяя развернуться и закрепиться на позициях.

В исследовании Генерального штаба Красной армии констатируется[986], что уже 6 июля противник был вынужден значительно сократить фронт активных действий, отказавшись от продолжения наступления в направлениях на Малоархангельск и Гнилец.

С другой стороны, командование Центрального фронта израсходовало большую часть своих резервных танковых соединений, связав их выполнением оборонительных задач. Теперь, в случае изменения немцами направления главного удара, советскому командованию стало затруднительно блокировать его с помощью маневра бронетанковых соединений, причем крупных подвижных сил, которые можно выдвинуть из глубины обороны, также практически не оставалось, за исключением 9-го танкового корпуса. Истребительно-противотанковые части фронтового резерва были в основном исчерпаны, поэтому командование Центрального фронта начало изымать артиллерийские части и соединения из состава 70-й и 48-й армий. Следовательно, для дальнейшего усиления обороны Рокоссовскому было необходимо перегруппировывать войска с других участков Центрального фронта, пользуясь пассивностью войск 2-й танковой и 2-й армий группы «Центр», но такие перегруппировки требовали времени.

В этой ситуации германское командование не решилось кардинально изменить направление главного удара. Оперативные резервы были использованы для наращивания наступательных усилий 47-го и 41-го танковых корпусов, против которых к исходу 6 июля оказалась сосредоточена основная масса бронетанковых войск Центрального фронта. Таким образом, превосходство по оперативной плотности бронетехники, созданное немцами в начале операции, было фактически полностью утрачено к исходу второго дня ее проведения. Однако, как отмечает исследование Генерального штаба Красной армии[987], немцы, располагавшие широкими возможностями для маневра, продолжали упорно наступать в одном и том же направлении, что значительно облегчило советским войскам борьбу с врагом.

По-видимому, генерал Модель предпочел следовать первоначальному оперативному плану и вводить резервы там, где это было намечено, несмотря на то что резервные танковые и моторизованные соединения по плану предназначались не для создания прорыва, а для его развития в глубину и действий на оперативном просторе. Неудачные результаты операции на вспомогательных направлениях существенно ограничили для командования 9-й армии выбор альтернативных вариантов ввода в сражение бронетанковых резервов. Выводить танковые дивизии из боя, чтобы сосредоточить их на совершенно ином направлении удара, не имело оперативного смысла в связи с уже понесенными потерями, утратой внезапности и инициативы, а перегруппировать их на одно из вспомогательных направлений выглядело бесперспективным. Возможность повернуть ударные соединения для расширения участка вклинения в сторону флангов была оставлена без внимания в связи с задачей как можно быстрее добиться глубокого прорыва. Поэтому Модель и начальник штаба 9-й армии полковник Харальд Эльверфельдт, вероятно, посчитали, что целесообразнее не терять темпа и бросить все силы в атаку, чтобы пробить оборону противника там, где достигнута наибольшая глубина продвижения. По утверждению генерала Гребена[988], в начале наступления танковый клин 47-го танкового корпуса при поддержке мощных атак с воздуха пробил в обороне русских брешь глубиной 14 и шириной по фронту 30 километров; 7 июля главный удар был сконцентрирован на узком участке Теплое – Ольховатка – Поныри протяженностью 10 километров.

Соответственно генерал Модель приказал в ночь на 7 июля перегруппировать 4-ю танковую дивизию в полосу действий 47-го танкового корпуса для использования на участке 2-й танковой дивизии, хотя первоначально планировалось ввести это соединение в бой для удара восточнее Ольховатки совместно с 9-й танковой дивизией[989].

В первом эшелоне на направлении главного удара 9-й армии теперь были сосредоточены боевые группы пяти танковых и четырех пехотных дивизий: 20-й, 2-й, 4-й и 9-й танковых, 31-й и 6-й пехотных дивизий на участке 47-го танкового корпуса; 18-й танковой, 292-й и 86-й пехотных дивизий на участке 41-го танкового корпуса. Фланги ударных группировок прикрывали активными действиями 7-я пехотная и 78-я штурмовая дивизии.

Штаб 9-й армии передал командиру 1-й авиационной дивизии генералу Дойчману запрос на авиационную поддержку, согласно которому до 7 часов утра (по берлинскому времени) 7 июля следовало произвести авиационную подготовку в полосе 47-го танкового корпуса, а затем вплоть до 12 часов поддерживать атаки 41-го танкового корпуса[990]. Кроме этого, вечером 6 июля Модель договорился с командиром 12-й зенитной артиллерийской дивизии генералом Эрнстом Буффа (Ernst Buffa) по поводу усиления артиллерийской поддержки наступления за счет выдвижения на передний край зенитных орудий. В ночь с 6 на 7 июля германская авиация резко увеличила количество ночных самолето-вылетов, нанося тревожащие удары по позициям противника.

3.3. Боевые действия 7 июля

С утра 7 июля начались бои за вторую оборонительную полосу Центрального фронта. В этот день германское командование планировало продолжать наступление на ольховатском и поныревском направлениях, но вначале решило полностью овладеть ключевым узлом обороны, опиравшимся на станционный поселок Поныри. Это был мощный укрепленный район, блокировавший железную дорогу Орел – Курск, от удержания которого зависела устойчивость позиций всей 13-й армии. Опираясь на поныревский узел, советские войска имели возможность в любой момент атаковать во фланг немецкую группировку, добивавшуюся прорыва на ольховатском направлении. Кроме того, господствующие высоты 253,5 и 239,8, расположенные в районе Понырей, контролировали подходы к Ольховатке, позволяя вести прицельный артиллерийский огонь по районам сосредоточения и тылам 47-го танкового корпуса немцев.

Учитывая важность позиций 307-й советской стрелковой дивизии 29-го стрелкового корпуса, оборонявшей Поныри, вечером 6 и в ночь с 6 на 7 июля она была усилена 13-й истребительно-противотанковой и 21-й минометной бригадами фронтового резерва (13-я бригада снята со стыка 13-й и 48-й армий), 1-й гвардейской инженерной бригадой, истребительно-противотанковым артиллерийским полком из состава 48-й армии, а также получила в свое распоряжение уже участвовавшие в боях части армейского резерва: армейский подвижный отряд заграждения, 540-й легкий артиллерийский полк, 129-ю отдельную танковую бригаду вместе с двумя самоходно-артиллерийскими полками (в этих полках насчитывалась 21 боеготовая машина типа СУ-122 и СУ-152) и отдельным танковым полком прорыва (в нем оставалось 6 танков типа КВ-1С)[991]. Всего в полосе обороны дивизии было сосредоточено не менее 50 боеготовых танков и САУ, часть из которых врыта в землю в качестве неподвижных огневых точек, а также установлено 380 орудий и минометов[992], в том числе около 100 противотанковых пушек дивизионной и приданной артиллерии. Кроме этого, артиллерийскую поддержку 307-й дивизии обеспечивали 5-я артиллерийская дивизия прорыва под командованием полковника Аркадия Снегурова, 11-я и 22-я гвардейская (реактивных минометов) минометные бригады 12-й артиллерийской и 5-й гвардейской минометной дивизий 4-го артиллерийского корпуса прорыва, а противовоздушную оборону – 25-я зенитно-артиллерийская дивизия.

7 июля артиллерия 13-й армии израсходовала почти 3 тысячи тонн боеприпасов, что говорит о силе артиллерийского воздействия, которое пришлось испытать атакующим германским войскам[993].

Поныревский укрепленный узел был тщательно оборудован полевыми инженерными сооружениями: проволочные заграждения, траншеи полного профиля, противотанковые надолбы, бетонированные и бронированные огневые точки, укрытые позиции для танков и артиллерии, подступы с фронта и флангов защищали сплошные минные поля, в том числе управляемые[994]. Части 307-й стрелковой дивизии эшелонировались в глубину: два стрелковых полка занимали предполье и прикрывали подходы к станции, а третий расположился в глубине в готовности к контратакам совместно с бронетехникой и противотанковым артиллерийским резервом.

Во втором эшелоне советских войск в районе Понырей развернулся 3-й танковый корпус 2-й танковой армии под командованием генерала Максима Синенко (3-й танковый корпус насчитывал около 10 тысяч человек личного состава, 122 танка типа Т-34, 70 танков Т-70, 80 бронеавтомобилей и бронетранспортеров, 12 85-мм и 16 37-мм зенитных орудий, 24 полевых 76-мм орудия, 32 противотанковые 45-мм пушки[995]). Решением генерала Синенко в первом эшелоне находились 51-я и 103-я танковые и 57-я мотострелковая бригады корпуса. В ночь с 6 на 7 июля 57-я мотострелковая бригада корпуса была выдвинута на участок северо-западнее станции Поныри, к ней примкнула 103-я танковая бригада, а в ближнем тылу 307-й стрелковой дивизии сосредоточилась 51-я танковая бригада. 50-я танковая бригада заняла оборону за 51-й и 103-й бригадами уступом слева, оставаясь в резерве командира корпуса в районе Городища, чтобы при необходимости сосредоточить основные усилия на левом фланге у дороги Поныри – Курск.

Западнее Понырей оборонительные позиции удерживали соединения 17-го гвардейского стрелкового корпуса: 6-я гвардейская стрелковая дивизия, усиленная частями 2-й истребительно-противотанковой артиллерийской бригады, переброшенной по распоряжению командующего фронтом из состава 48-й армии, а также гвардейским минометным полком 13-й армии, уплотнила боевые порядки на узком участке от западных окраин станционного поселка Поныри до высоты 257 (исключительно), занимая вторым эшелоном село Карпуньковку (Карпуневка); от высоты 257 до Ольховатки закрепилась 75-я гвардейская стрелковая дивизия, занимая вторым эшелоном большак Ольховатка – 2-е Поныри; участок от Ольховатки до Самодуровки, где проходил стык со 132-й и 140-й стрелковыми дивизиями 70-й армии, заняла 70-я гвардейская стрелковая дивизия. Рубеж обороны 17-го гвардейского корпуса прикрывали основные силы 4-го артиллерийского корпуса прорыва и 1-я зенитно-артиллерийская дивизия (переброшенная из района Малоархангельска), а боевые порядки стрелков усиливались позиционным расположением бронетехники трех танковых бригад 16-го танкового корпуса 2-й танковой армии. На участок Кашара – высота 238,1 выдвинулась 15-я мотострелковая бригада 16-го танкового корпуса со своей артиллерией. Кроме этого, в распоряжение командира корпуса генерала Бондарева были дополнительно переданы два отдельных танковых полка (до 60 танков) с правого фланга 13-й армии (с участка 15-го стрелкового корпуса), занявшие позиции в первых эшелонах пехоты 6-й и 75-й гвардейских стрелковых дивизий. Всю ночь с 6 на 7 июля саперные подразделения с помощью пехоты восстанавливали инженерные заграждения и производили сплошное минирование участков перед передним краем соединений 17-го корпуса.

Стык 13-й и 70-й армий обеспечивался 140-й Сибирской стрелковой дивизией, частями 175-й стрелковой дивизии, 19-м танковым корпусом, 11-й гвардейской танковой бригадой и 3-й истребительно-противотанковой бригадой, занявшими позиции в районе Самодуровка, Ольховатка, высота 274,5, Теплое. На Молотычевских высотах были сосредоточены 8 артиллерийских полков 1-й гвардейской артиллерийской дивизии прорыва.

Предварительными атаками 41-му танковому корпусу немцев удалось еще 6 июля выйти непосредственно к Понырям, оттеснив части 81-й стрелковой дивизии. В 6.30 утра 7 июля, после часовой артиллерийской и авиационной подготовки в наступление перешли боевые группы 86-й пехотной дивизии, атаковавшие при поддержке штурмовых танков, самоходных установок и штурмовых орудий вдоль железной дороги Орел – Курск в направлении поселок 1 Мая – станция Поныри. Для удара на Поныри с северо-востока были задействованы части 78-й штурмовой дивизии, также поддерживаемые штурмовыми орудиями. Западнее железной дороги Орел– Курск наступали боевые группы 292-й пехотной и 18-й танковой дивизий с еще одним батальоном штурмовых орудий, стремившиеся продвинуться из района поселка 1-е Поныри на юг вдоль восточного берега реки Снова, в обход станции Поныри на Карпуньковку.

Учитывая опыт боев 5 и 6 июля, командование 41-го танкового корпуса решило провести массированную атаку с северо-востока – через совхоз «1 Мая». Для этого предназначались части 86-й пехотной дивизии, получившие качественное усиление в виде ударной боевой группы в составе 75-мм и 105-мм штурмовых орудий и гаубиц 177-го батальона, тяжелых 150-мм штурмовых танков «Медведь» 216-го батальона и самоходных установок «Фердинанд» из 653-го и 654-го батальонов вместе с подразделениями поддержки. Руководствуясь данными М. Свирина[996], это временное формирование насчитывало 17 устаревших танков типа PzKpfw-III в роте радиоуправляемого вооружения, 44 установки «Фердинанд», 45 штурмовых танков «Медведь», 40 штурмовых орудий и 20 штурмовых гаубиц – всего 166 боевых машин. Группу возглавил командир 216-го батальона майор Бруно Каль (Bruno Kahl).

В отличие от предыдущих боев Каль впервые применил здесь новое боевое построение «колоколом», при котором установки «Фердинанд» составили первый эшелон боевых порядков, выстроившись в две линии: в первой линии наступали две роты с интервалом около 100 метров между машинами; во второй линии двигалась третья рота с интервалом от 120 до 150 метров между машинами; командиры рот находились в центрах боевых порядков рот на «Фердинандах», которые несли флажки на антеннах на случай потери радиосвязи. «Фердинанды» уничтожали окопанные советские танки, противотанковые орудия и отдельные огневые точки.

Во втором эшелоне построения шли 75-мм штурмовые орудия, прикрывавшие своим огнем продвижение пехотных групп и подразделения саперов. В третьем эшелоне находились 105-мм штурмовые гаубицы и танки «Медведь» (по существу тяжелые САУ), которые навесным огнем уничтожали скопления вражеской пехоты в укрытиях, подавляли позиции вражеской полевой артиллерии и минометов и разрушали долговременные оборонительные сооружения противника, выявляемые в ходе атаки («Фердинанды» не могли решить последнюю задачу в связи с тем, что по конструкции их орудий снаряды обладали слишком высокой начальной скоростью и относительно малым весом). Вслед за ударной группой должны были следовать основные силы 86-й пехотной дивизии.

Восточнее в направлении на Баженово наступала боевая группа 78-й штурмовой дивизии, также имевшая в первой линии две роты установок «Фердинанд» из состава 653-го батальона майора Штейнвахса, которые поддерживали 185-й и 189-й батальоны штурмовых орудий и гаубиц (всего до 30 штурмовых орудий[997]).

292-я пехотная и 18-я танковая дивизии атаковали небольшими боевыми группами западнее железной дороги с задачей обойти поныревский укрепленный узел, а также отвлечь на себя часть сил противника. Эти соединения могли послужить резервом для наращивания силы удара на Поныри и развития успеха.

Атаку начали тяжелые «Фердинанды», двигавшиеся в первом эшелоне, тогда как штурмовые орудия и пехота оставались в лощинах в готовности к броску. Приблизившись к обороне на дистанцию прямого выстрела, самоходные установки открыли сильный огонь по противотанковым средствам русских и огневым точкам тяжелого оружия в боевых порядках пехоты. Посчитав, что противотанковая система надежно подавлена, вскоре в атаку перешли штурмовые орудия и пехота, за которыми с интервалом в 100 метров продолжали идти установки «Фердинанд», а за ними на дистанции до 500 метров группами по 2–3 машины двигались штурмовые гаубицы и штурмовые танки «Медведь».

С советской стороны в действие были приведены управляемые минные поля и фугасы, в бой вступили подвижные отряды заграждения, установив мины на пути движения вражеских машин, причем, с учетом ранее имевших место попыток обхода, мины были установлены также уступами на флангах. При подходе немцев к позициям стрелковых частей 307-й дивизии с ближней дистанции (350–400 метров) открыли огонь прямой наводкой хорошо замаскированные орудия истребительно-противотанкового и легкого артиллерийского полков, размещенные побатарейно в боевых порядках пехоты на участке севернее Понырей.

В итоге пяти атак, проведенных в течение четырех часов непрерывного боя, потеряв поврежденными и уничтоженными до 45 единиц бронетехники (по советской оценке[998]), немцы прорвали позиции русских по всему фронту обороны 307-й стрелковой дивизии. К 10.30 два батальона 184-го гренадерского полка 86-й пехотной дивизии, которым командовал полковник Мартин Бибер (Martin Bieber), вышли на северо-западную окраину Понырей, а к 11 часам боевая группа 78-й штурмовой дивизии овладела ключевой высотой 257,1 восточнее совхоза «1 Мая», где располагался артиллерийский полк 307-й дивизии. Благодаря этому немцы вплотную подошли к станции и с северо-востока. Командир 307-й дивизии генерал Михаил Еншин немедленно предпринял контратаку силами 129-й танковой бригады и двух батальонов стрелкового полка второго эшелона дивизии, которые после длительного боя к 15 часам сумели остановить противника на северной окраине станции. Одновременно в районе Горелое, Прилепы, высота 253,5 развернулись четыре артиллерийских полка: истребительно-противотанковый артиллерийский полк 13-й истребительно-противотанковой бригады и три легких артиллерийских полка 16-й легкой артиллерийской бригады 5-й артиллерийской дивизии.

В действиях обеих сторон под Понырями 7 июля отчетливо проявилась одна из определяющих тенденций в развитии тактики войны на Восточном фронте, которая заключалась в главенствующей роли артиллерии Красной армии на поле боя. В критические моменты успешного развития германского наступления советская артиллерия становилась ядром обороны, вокруг которого организовывались потерпевшие поражение стрелковые войска и где находили прибежище бронетанковые части, не способные конкурировать с противником в маневренных боевых действиях. Воины-артиллеристы проявляли массовый героизм при обороне своих позиций, блокируя развитие прорывов немецких танков. Так, в бою за деревню Горелое, получив тяжелое ранение в голову, с раздробленной кистью руки продолжал командовать огневым взводом артиллерийской батареи младший лейтенант Виктор Скрылев, которому впоследствии было присвоено звание Героя Советского Союза. Кроме него это звание за бои на поныревском направлении 7–8 июля 1943 года получили артиллеристы 540-го полка сержант Алексей Сапунов, старшина Константин Седов, а также командир 76-мм орудия из 307-й дивизии ефрейтор Кузьма Зуев. 16-й легкой артиллерийской бригаде 5-й артиллерийской дивизии, в состав которой входил 540-й легкий артиллерийский полк, было присвоено гвардейское звание, и все ее полки также стали гвардейскими, краснознаменными.

Поэтому не случайно, что из 232 солдат и офицеров, получивших звание Героя Советского Союза за свои подвиги в Курской битве, 83 человека (≈36 %) – это артиллеристы, 60 – стрелки пехотных и моторизованных частей, включая четырех бойцов-бронебойщиков подразделений противотанковых ружей (≈26 %), 54 – летчики (≈23 %), 27 – танкисты (≈12 %)[999].

Противотанковый огонь артиллерийских средств 307-й стрелковой дивизии был усилен огнем боевых машин 51-й танковой бригады 3-го танкового корпуса, выдвинутой вечером 6 июля на участок Горелое – высота 253,5.

Наряду с этим для поддержки наземных войск на поныревском направлении командование 16-й воздушной армии ввело в бой все имеющиеся силы бомбардировочной авиации – три бомбардировочные дивизии 3-го бомбардировочного и 6-го смешанного авиационных корпусов, а также гвардейскую штурмовую авиационную дивизию. За каждым из этих соединений были закреплены для сопровождения свои части истребительной авиации, чтобы улучшить защиту от вражеских истребителей. Группами от 30 до 45 самолетов-бомбардировщиков советские ВВС нанесли ряд последовательных ударов по скоплениям бронетехники противника. Наряду с этим 120 бомбардировщиков совершили одновременный бомбовый удар по германским войскам, сосредотачивающимся в районе Ржавец – Дружовецкий. В момент сосредоточения немецких танков в районе населенного пункта Бузулук, для наступления на Поныри, их атаковали самолеты-штурмовики типа Ил-2, вооруженные кумулятивными боеприпасами – бомбами ПТАБ 2,5–1,5. В течение 7 июля в указанный район было совершено до 120 самолето-вылетов штурмовой авиации (всего за 7 июля пилоты и экипажи 16-й воздушной армии совершили 1185 дневных самолето-вылетов, и еще 185 вылетов в полосу Центрального фронта совершили истребительные части 15-й воздушной армии Брянского фронта[1000]).

Массированное применение ударной авиации 16-й воздушной армии оказалось неожиданным для противника – германские истребители не смогли воспрепятствовать бомбардировкам и штурмовке своих наземных войск, о чем свидетельствуют небольшие безвозвратные потери 16-й воздушной армии за 7 июля – 7 машин Пе-2 и 1 штурмовик Ил-2 (общие потери армии составили 37 самолетов)[1001]. Причем поразить самолеты-бомбардировщики и штурмовики русских удалось только зенитной артиллерии и пилотам-экспертам немецкой истребительной авиации. В течение 7 июля германская авиация совершила 1687 боевых вылетов, из которых 1159 обеспечили ударные самолеты[1002], что говорит как о направлении приложения основных усилий со стороны командования 1-й авиационной дивизии 6-го воздушного флота (поскольку к бомбовым ударам по позициям советских войск привлекались даже самолеты-истребители и разведчики, которые, по непроверенной информации, из-за нехватки боеприпасов россыпью сбрасывали на советские позиции связки ручных гранат, продырявленные металлические бочки, издававшие угнетающий психику звук при падении, и даже металлолом, включая детали от умывальников и самоваров), так и вероятном истощении физических и материальных ресурсов истребительных авиационных частей, что требовало отдыха для пилотов и восстановления техники. Потери 1-й авиационной дивизии за 7 июля составили 8 уничтоженных и 5 поврежденных самолетов[1003].

Не добившись немедленного успеха под Понырями, командование 9-й армии вермахта перенесло направление удара несколько западнее, в полосу советского 17-го гвардейского стрелкового корпуса, стремясь обойти поныревский оборонительный узел. Около 11 часов 7 июля, после очевидной задержки наступления на поныревском направлении, Модель приказал командованию 47-го танкового корпуса содействовать продвижению соседа слева активными атакующими действиями. В 12 часов генерал Лемельзен ввел в бой основные силы 9-й танковой и 6-й пехотной дивизий (по советской оценке[1004], до двух полков пехоты и 50 танков). Командир 9-й танковой дивизии генерал Вальтер Шеллер (Walter Scheller) сосредоточил сводную боевую группу под управлением командира дивизионного 10-го панцер-гренадерского полка полковника Йоханнеса Шульца (Johannes Schulz, доктор философии) на узком участке между высотой 257 и Битюгским оврагом, чтобы наступать вдоль дороги на Возы. Благодаря этому немцы нанесли удар в стык двух полков первого эшелона 75-й и 6-й гвардейских стрелковых дивизий, что позволило прорвать оборону русских и продвинуться на глубину до 1–1,5 километра. К 12.30 немецкая пехота овладела северной частью леса западнее села Березовый Лог, а затем заняла северную окраину поселка Битюг, отбросив части 6-й гвардейской стрелковой дивизии.

Таким образом, немцы прорвались через горловину между Катиным логом и Битюгским оврагом, оттеснили левое крыло 6-й гвардейской стрелковой дивизии в Локтионовскую рощу на южной стороне Березового лога (восточного) и вышли к позициям 75-й гвардейской стрелковой дивизии на большаке Ольховатка – 2-е Поныри. Здесь оборонялся 231-й стрелковый полк 75-й дивизии под командованием гвардии подполковника Федора Маковецкого, который в ночь с 6 на 7 июля развернул подразделения полка вдоль большака от кладбища на восточной окраине Ольховатки до Березового лога (восточного). С утра 7 июля позиции 231-го стрелкового полка, находившиеся в районе большака Ольховатка – 2-е Поныри, а также в самом селе Ольховатка, подвергались корректируемому артиллерийско-минометному обстрелу и ударам немецкой бомбардировочной авиации. В связи с многочисленными обрывами телефонной линии командиры стрелковых рот остались без связи и не могли сообщить обстановку на командный пункт, а также запросить огонь артиллерии по скоплениям вражеских войск. Поэтому подполковник Маковецкий с радистом выдвинулся на один из ротных командных пунктов и весь день лично корректировал огонь полковой артиллерии.

Первые атаки мелких групп пехоты и танков немецкой 9-й танковой дивизии вдоль Возовской дороги были отбиты огнем реактивной артиллерии из глубины обороны советского 17-го гвардейского стрелкового корпуса. Тогда немцы перенесли огонь своей артиллерии в глубину для подавления вражеских огневых позиций и перешли в атаку крупными силами. Минометчики 231-го стрелкового полка настильным огнем вынудили немецкую пехоту залечь и отсекли ее от танков, а продвижение танков было остановлено фланговым артиллерийским огнем из района Локтионовской рощи. Участок большака от рощи до села 2-е Поныри обороняли 57-я мотострелковая и 103-я танковая бригады 3-го танкового корпуса 2-й танковой армии, 43-й и 58-й отдельные танковые полки, а также 449-й полк 2-й истребительно-противотанковой артиллерийской бригады. В самом селе на открытых позициях располагались батареи 34-го артиллерийского полка 6-й гвардейской стрелковой дивизии.

103-я танковая бригада, которой командовал полковник Георгий Максимов, занимала позиции на высотах, прикрытые с фронта минными полями, и, когда боевая группа противника количеством до 30 танков остановилась в ожидании саперов, танковая рота, возглавляемая машиной лейтенанта Константина Блинова, скрытно вышла на фланг немцев и внезапно открыла прицельный огонь. Потеряв поврежденными и уничтоженными до 15 танков, немцы отступили.

Когда танки 9-й танковой дивизии пытались обходить мины, то подставляли борта под снаряды 449-го истребительно-противотанкового артиллерийского полка 2-й истребительно-противотанковой артиллерийской бригады. Батарея 449-го истребительно-противотанкового полка под командованием старшего лейтенанта Самойло Репутина уничтожила 12 танков, а Репутин, будучи трижды раненным, оставался в строю, сумел организовать оборону, отразить атаки танков и пехоты противника и удержать позиции до подхода подкрепления, за что ему было присвоено звание Героя Советского Союза.

В то же время командование 47-го танкового корпуса продолжило наступление на ольховатском направлении, решив ввести здесь в бой части 2-й и 4-й танковых дивизий при поддержке 245-го и 904-го батальонов штурмовых орудий и 505-го тяжело-танкового батальона 21-й танковой бригады (140 танков и 50 штурмовых орудий[1005]), а также переподчиненную генералу Лемельзену 31-ю пехотную дивизию из состава 46-го танкового корпуса.

В действительности на правом краю участка вклинения немцы перешли к активным действиям уже утром 7 июля, стремясь расширить прорыв к юго-западу, чтобы глубже обойти правый фланг 70-й армии Центрального фронта. Около 8 часов утра, после двух часов бомбардировки и 60–70 минут артиллерийской подготовки, 7-я пехотная и 20-я танковая дивизии нанесли сходящиеся удары в направлении высота 250,2–Красавки, а также на участке Красавки – Самодуровка. Ослабленная боями 20-я танковая дивизия наступала четырьмя мелкими боевыми группами. Две группы общей численностью до 35 танков при поддержке двух батальонов 7-й пехотной дивизии атаковали высоту 250,2 и Красавки, где оборонялись подразделения 132-й стрелковой дивизии 70-й армии и 26-й мотострелковой бригады 19-го танкового корпуса. При этом около батальона пехоты и 25 танков двигались из оврага в районе Гнильца в направлении Красавок и до батальона пехоты с 10 танками – из леса западнее Гнильца на высоту 250,2. Одновременно еще две группы (до двух батальонов пехоты и 30 танков) повели наступление из района Бобрик, Саборовка на Самодуровку, в направлении высоты 225,4 и высоты 231,7, против 282-го стрелкового полка 175-й стрелковой дивизии 70-й армии.

Восемь совместных атак 7-й пехотной и 20-й танковой дивизий на Красавки успеха не принесли, 22 танка из 35 были повреждены или уничтожены. Вместе с тем поскольку в наступлении 7-й пехотной дивизии участвовали егерские батальоны из группы полковника Мантойфеля, то на ее участке немцами был достигнут небольшой тактический успех – один батальон 605-го стрелкового полка 132-й стрелковой дивизии оказался окружен в районе южнее Гнильца и вел бой в окружении до 18–19 часов, когда частично был уничтожен, частично рассеян. В 20 часов 7 июля до двух полков пехоты из состава 258-й и 7-й пехотных дивизий при поддержке штурмовых орудий вновь дважды атаковали боевые порядки 132-й стрелковой дивизии с направления Гнилец, Пробуждение, с целью прорваться в районе высота 250,2, Красавки. Бой здесь продолжался до 2 часов ночи 8 июля 1943 года.

На другом участке, хотя немцам вначале удалось оттеснить подразделения 175-й стрелковой дивизии, однако они отошли за боевые порядки двух стрелковых батальонов и истребительно-противотанкового дивизиона 371-го артиллерийского полка 140-й Сибирской дивизии. Преследуя отступающих, боевые группы 20-й танковой дивизии натолкнулись на новые минные поля – в период с 10 до 13 часов саперы 70-й армии под артиллерийско-минометным обстрелом успели установить на переднем крае до 400 мин. В результате 15 боевых машин было повреждено, но пехота подошла вплотную к вражеским позициям и завязала траншейный бой. Только контратаками резервного стрелкового батальона 140-й дивизии немецкая пехота была выбита из первой линии траншей, подготовленных бойцами дивизии в течение ночи с 6 на 7 июля. К 15 часам немцы прекратили атаковать и стали закрепляться на захваченных позициях на рубеже: овраг 500 метров северо-восточнее отметки 219, 2 километра западнее Саборовки, отметка 231,7, 1,5 километра западнее южной части леса западнее Гнильца.

Таким образом, встретив сильный огонь противотанковой артиллерии и противотанковых средств стрелковых частей 132-й, 175-й и 140-й стрелковых дивизий, а также окопанных танков 19-го танкового корпуса, танковые боевые группы противника оказались вынуждены отойти обратно, оставив на поле боя свыше 40 подбитых, уничтоженных и поврежденных единиц бронетехники (по советским оценкам[1006]). Тем не менее 20-й танковой дивизии удалось занять высоту 237,1, откуда накануне была убрана истребительно-противотанковая артиллерия 3-й истребительной бригады 70-й армии, и, таким образом, перерезать грейдерную дорогу Самодуровка – Ольховатка.

Все еще боеспособная 2-я танковая дивизия получила задачу овладеть рубежом высота 238,1, хутор Кашара, высота 257, критически важным для дальнейшего продвижения на юг через Ольховатку. Генерал Люббе организовал новое наступление двумя боевыми группами. На правом фланге боевая группа 304-го панцер-гренадерского полка столкнулась с упорной обороной 15-й мотострелковой бригады советского 16-го танкового корпуса в районе высоты 238,1, а также огнем четырех батарей (1, 2, 3, 7-я) 3-й истребительной бригады с этой и соседних высот 234 и 234,5. Здесь атака 2-й танковой дивизии развития не получила. Во время поспешно организованного совещания командиров батальонов боевая группа оказалась накрыта бомбардировочным ударом советской авиации, при котором погиб командир 304-го гренадерского полка полковник Вильгельм Герне (Wilhelm Goerne, командование частью было передано полковнику Герхарду Шмидхуберу (Gerhard Schmidhuber).

На левом фланге группе 2-го панцер-гренадерского полка под управлением подполковника Вильгельма Бука (Wilhelm Buck) удалось прорвать позиции 207-го стрелкового полка 70-й гвардейской стрелковой дивизии и в обход хутора Кашара выйти силами пехоты по Кашарскому логу на северную окраину Ольховатки – к улицам Кутырки и Погореловцы, во фланг и тыл защитникам высоты 257. Развивая этот успех, после 12 часов части 2-й танковой дивизии вели бой за Кутырки, стремясь обойти левый фланг 231-го стрелкового полка советской 75-й гвардейской стрелковой дивизии в районе кладбища на большаке Ольховатка – 2-е Поныри. Одновременно они атаковали Погореловцы, чтобы ударом с тыла овладеть высотами 234 и 234,5, создав возможности для концентрического удара в направлении высоты 238,1.

В такой обстановке около 15 часов немцы предприняли повторный авиационный удар – пикирующие бомбардировщики группами по 50–70 машин в течение 30 минут непрерывно бомбардировали передний край в центре и на левом фланге 17-го гвардейского стрелкового корпуса, а также на стыке 13-й и 70-й армий, в районах Битюг, Кашара и Теплое.

Одновременно с этими авиационными ударами немцы вновь перешли в атаку на Поныри, введя в бой дополнительные силы пехоты и штурмовых орудий. Боевые группы 18-й танковой, 86-й и 292-й пехотных, а также 78-й штурмовой дивизий нанесли согласованные концентрические удары на станцию Поныри с трех направлений: северо-востока, северо-запада и запада. В 19 часов боевые группы 86-й и 292-й дивизий силами до двух полков пехоты при поддержке около 60 танков и штурмовых орудий овладели центральной частью станционного поселка. Поселок представлял вытянутый в одну линию ряд одно– и двухэтажных деревянных домов, тянувшихся по обеим сторонам железной дороги Орел – Курск, поэтому основными опорными пунктами, за которые завязались ожесточенные бои, стали каменные и железобетонные постройки: школа, железнодорожная станция, машинно-тракторная станция, водонапорная башня, мельница. Ослабленные боями части 307-й стрелковой дивизии не выдержали нового удара и отошли на рубеж Баженова (исключительно), 1 Мая (исключительно), южная окраина Понырей, где попытались закрепиться, используя заблаговременно подготовленные здесь траншеи. Стремясь не допустить реорганизации противника, командование 41-го танкового корпуса продвинуло в южную часть Понырей мелкие группы автоматчиков, бой с которыми продолжался всю ночь до утра 8 июля.

На исходе дня боевые группы 18-й танковой и 292-й пехотной дивизий нанесли последний удар на стыке 25-го и 10-го стрелковых полков 6-й гвардейской стрелковой дивизии и овладели одним из опорных пунктов второй линии русской обороны западнее Понырей – Карпуньковкой, на восточном берегу Сновы. Оттуда они могли бы продолжить наступление через Снову на 2-е Поныри, чтобы соединиться с 9-й танковой дивизией генерала Шеллера, но соединения генералов Шлибена и Клюге оказались крайне ослаблены боями. На следующий день генерал Гарпе приказал вывести 292-ю пехотную дивизию во второй эшелон 41-го танкового корпуса, а 18-я танковая дивизия получила задачу перейти к обороне, создав отсечную позицию на достигнутом рубеже.

На ольховатском направлении командование 47-го танкового корпуса попыталось активизировать наступление за счет ввода в бой 4-й танковой и 31-й пехотной дивизий. 4-я танковая дивизия, которой командовал опытный генерал-фронтовик Дитрих Заукен (Dietrich Saucken), была хорошо укомплектована танками – 96 боеготовых машин, личным составом – 14 166 военнослужащих, а также получила самоходную артиллерию и автотранспорт[1007]. Командование 9-й армии особенно рассчитывало на это соединение. К 17 часам боевая группа 4-й танковой дивизии выдвинулась из района Верхнее Тагино и развернулась на высотах южнее Саборовки на узком участке между 20-й и 2-й танковыми дивизиями. Около 17.30 150 танков и штурмовых орудий (по советской оценке[1008]) при поддержке пехоты 31-й пехотной дивизии вновь атаковали в направлении высоты 238,1 с задачей выбить оттуда подразделения советской 15-й мотострелковой бригады. Юго-восточнее гренадеры 2-й танковой дивизии продолжали вести бои за Погореловцы, чтобы со стороны Ольховатки атаковать высоту 234 и высоту 234,5, откуда по немецким танкам вели прицельный огонь батареи 3-й истребительной бригады полковника Рукосуева. Тем не менее, несмотря на ввод в бой резервов, к 19 часам немцам так и не удалось овладеть ни одной из ключевых высот, контролирующих путь между Самодуровкой и Ольховаткой к командующей высоте 274,5. Только благодаря успеху, достигнутому 20-й и 2-й танковыми дивизиями в первой половине дня, был перерезан прямой путь из Ольховатки на Самодуровку, а высота 238,1 глубоко охвачена с запада, юго-запада.

Одновременно боевая группа 2-й танковой дивизии (23 танка) атаковала северный склон высоты 257, где находился центральный опорный пункт советской 75-й гвардейской стрелковой дивизии. Здесь немецкие танки вновь встретили огонь советской противотанковой артиллерии – на северо-восточных окраинах Кашары был развернут отдельный истребительно-противотанковый артиллерийский дивизион (12 орудий калибра 76 мм) 16-го танкового корпуса. Танки отошли, а немецкая пехота, попытавшаяся атаковать батареи, была встречена беглым картечным огнем. Тем не менее, поскольку во второй половине дня 7 июля немецкие войска заняли северные окраины Ольховатки, вышли к ольховатскому большаку и Березовому логу (восточному), Кашара и высота 257 оказались в полукольце. Под натиском превосходящих сил противника к исходу дня 207-й гвардейский стрелковый полк 70-й гвардейской стрелковой дивизии отошел из хутора Кашара и закрепился в районе Кутырки, а левее его – 205-й полк. Отступила также и артиллерия. В этих боях отличились командир орудия и наводчик истребительно-противотанкового артиллерийского дивизиона 16-го танкового корпуса – сержант Петр Панов и рядовой Сергей Фадеев, которые, прикрывая переход дивизиона на запасную позицию, уничтожили 11 вражеских танков, за что оба были удостоены звания Героя Советского Союза.

Когда, потеряв 3 танка, командир немецкой боевой группы разделил ее на две части, стремясь обойти орудие Панова с флангов, расчет скрытно вручную переместил 76-мм пушку на другую позицию, откуда поразил еще 8 вражеских боевых машин.

Восточнее, используя достигнутый вначале успех, 6-я пехотная и 9-я танковая дивизии немцев нанесли удары в стык 6-й и 75-й гвардейских стрелковых дивизий противника, попытавшись «смотать» оборону русских вдоль большака Ольховатка – 2-е Поныри. Для этого в 19.30 6-я пехотная дивизия вновь атаковала хутор Битюг, чтобы выйти на 2-е Поныри через Битюгский овраг, а командир 9-й танковой дивизии генерал Шеллер спешно сосредоточил танковую боевую группу в лесу западнее села Березовый Лог, откуда немцы также нанесли удар в направлении на 2-е Поныри. Однако, как уже было отмечено, стык 6-й и 75-й гвардейских стрелковых дивизий обеспечивался сильным перекрестным огнем окопанной бронетехники 3-го танкового корпуса, отдельного танкового полка, а также полка 2-й истребительно-противотанковой артиллерийской бригады. После того как артиллерийским огнем было подбито до 30 немецких танков, боевая группа 9-й танковой дивизии отошла в исходное положение. Части 6-й пехотной дивизии до наступления ночи вели бои за северные окраины села 2-е Поныри и хутор Битюг, но им приходилось атаковать из невыгодного положения, сосредотачиваясь в Битюгском овраге. Поэтому 25-й стрелковый полк 6-й гвардейской стрелковой дивизии отразил все атаки ружейно-пулеметным и минометным огнем.

К исходу 7 июля части 17-го гвардейского стрелкового корпуса генерала Бондарева занимали следующее положение: 6-я гвардейская стрелковая дивизия с наступлением темноты уплотнила боевые порядки к своему правому флангу, в сторону Понырей, и оборонялась на рубеже станция Поныри (исключительно), северная окраина села Карпуньковка, 2-е Поныри; 75-я гвардейская стрелковая дивизия – на рубеже 2-е Поныри (исключительно), высота 257; 70-я гвардейская стрелковая дивизия в ночь с 7 на 8 июля перешла во второй эшелон обороны и расположилась по южному берегу лога Ендовище, оставив только один 207-й стрелковый полк на рубеже – высота 257 (исключительно), Кутырки.

На западном фланге участка вклинения, перед фронтом 28-го стрелкового корпуса генерала Нечаева, положение сторон осталось практически без изменений: к исходу 7 июля фронт проходил по линии Ольховатка, Самодуровка, высота 234,8, высота 250 и далее на северо-запад, затем по реке Турейке, Обыденки, Измайлово, Рудово (исключительно), далее по прежнему рубежу обороны 70-й армии.

Потери советского 17-го гвардейского стрелкового корпуса в этот день составили около 8 тысяч человек и 37 орудий, в том числе из-за массированных налетов германской авиации вечером 7 июля, когда отходившие со своих позиций стрелковые части были подвергнуты бомбардировочным и штурмовым ударам трех авиационных групп численностью по 25–30 машин каждая, делавших по 3–4 захода на цель[1009]. 16-й и 19-й танковые корпуса, активно участвовавшие в боях 7 июля, безвозвратно потеряли 84 танка (52 танка типа Т-34, 7 танков Mk-II и Mk-III, 17 Т-70 и 8 Т-60)[1010].

По данным С. Ньютона[1011], общие потери 9-й армии за 7 июля равнялись 2861 солдату и офицеру, а безвозвратные потери боевой техники за все три дня сражения – около 50 танков и столько же самолетов.

С другой стороны, по советским данным, 7 июля на фронте 13-й армии было убито и ранено около 8 тысяч немецких солдат и офицеров, уничтожено 98 танков и несколько самоходных орудий, причем одна только 9-я танковая дивизия потеряла свыше 50 танков, а 4-я танковая дивизия – около 40 машин[1012].

Как видно, при оценке потерь советское армейское и фронтовое командование старалось, чтобы они в худшем случае выглядели эквивалентными с обеих сторон, либо завышало потери противника.

Вместе с тем в ходе боев в районе станционного поселка Поныри и совхоза «1 Мая» немцы в действительности потеряли 10 средних танков, 3 штурмовых танка «Медведь» и 21 истребитель танков типа «Фердинанд», из которых 11 машин было повреждено минами[1013]. По утверждению Гудериана[1014], который в период с 10 по 15 июля находился в районе боевых действий под Курском и встречался с командирами-танкистами, «Фердинанды» сумели дойти до огневых позиций советской артиллерии, однако из-за отсутствия у них оружия ближнего боя – пулеметов не подавили многочисленные мелкие огневые точки русских, поэтому следовавшей за ними пехоте 86-й дивизии генерала Гельмута Вейдлинга (Helmuth Weidling, комендант округа обороны Берлина в апреле – мае 1945 года) не удалось в полной мере использовать успех своей бронетехники.

По мнению некоторых авторов[1015], «Фердинанды», изначально предназначенные для противотанковой обороны и действий на предельно дальних дистанциях прямого огневого контакта, не должны были иметь оружие ближнего боя. Однако в том случае если их планировалось тем или иным образом использовать в качестве средства прорыва позиционной обороны противника, то они непременно должны были быть оснащены пулеметами. В связи с нехваткой пехоты к лету 1943 года немецкие бронетанковые части выработали особую тактику преодоления противотанковой и траншейной обороны противника, основанной именно на использовании пулеметов.

Как указывает Франц Куровски[1016], по опыту было установлено, что бой с противотанковыми орудиями и полевой артиллерией на дистанции от 200 до 400 метров, типичной для противотанковых засад русских, немецким танкам и штурмовым орудиям лучше всего вести в движении, без остановок для прицельной стрельбы, концентрируя пулеметный огонь и огонь фугасными боеприпасами в общем направлении места вероятного расположения вражеских огневых позиций. Пулеметный огонь при этом рассеивает расчеты орудий и затрудняет их действия, а также указывает другим боевым машинам цели при стрельбе трассирующими пулями. В случае преодоления траншейной обороны танки и штурмовые орудия подходят к позициям противника в «шахматном» боевом порядке на дистанцию до 10–15 метров от первой траншеи. После этого передовые машины пулеметным огнем вынуждают пехоту укрыться в траншеях, а командиры танков и штурмовых орудий, открыв верхние люки, забрасывают траншеи ручными гранатами. Боевые машины второй линии прицельным огнем фугасными снарядами подавляют попытки вражеской пехоты использовать ручное противотанковое оружие ближнего боя, а также прикрывают фланги боевого порядка. Таким способом по очереди преодолеваются все линии траншей, занятых неприятелем.

Соответственно штурмовые орудия и противотанковые установки, выпускавшиеся со второй половины 1942 года, стали оснащаться пулеметом калибра 7,92 мм, включая соответствующие модификации штурмового орудия типа StuG III, которое также первоначально не имело пулеметного вооружения[1017]. Пулемет на данных машинах был размещен в специальном станке, смонтированном на крыше рубки, и управлялся изнутри танка с использованием перископического прицела, то есть пулеметное вооружение непосредственно предназначалось для подавления открыто расположенной полевой и противотанковой артиллерии противника на средних дистанциях, а также борьбы с укрытой в траншеях вражеской пехотой на ближних дистанциях боя.

Учитывая изложенное, отсутствие оружия ближнего боя говорит в пользу того, что германское главное командование и Генеральный штаб сухопутных войск не планировали применять установку «Фердинанд» в качестве ударного средства прорыва. Соответственно использование такого ценного и дорогостоящего противотанкового оружия, как самоходная установка «Фердинанд», для прорыва противотанковой обороны противника, да еще и действующего в ближнем бою в отрыве от своей пехоты, являлось грубой тактической ошибкой оперативного командования немцев. Поскольку, несмотря на большие потери, никто не понес за эту ошибку никакой ответственности, по-видимому, указание на такой способ применения установок «Фердинанд» было отдано самим генералом Моделем либо, по крайней мере, санкционировалось командованием 9-й армии. Во всяком случае, командир 656-го танкоистребительного отдельного полка подполковник Эрнст Юнгенфельд (Ernst Jungenfeld) не отвечал за происшедшее, поскольку его часть была разделена на отдельные подразделения, действуя поротно и побатальонно в составе тактических групп на разных участках фронта, то есть по существу Юнгенфельд не мог повлиять на боевое применение установок «Фердинанд».

В итоге 8 июля 653-й танкоистребительный батальон был на три дня выведен в тыл для ремонта боевой техники[1018].

Несмотря на возросшую авиационную поддержку, за третий день наступления немецкие войска продвинулись всего на 1–2 километра на поныревском и 2–3 километра на ольховатском направлениях. Продвижения на стыке 70-й и 13-й армий Центрального фронта достигнуто не было. Поэтому, чтобы опередить выдвижение советских стратегических резервов и сорвать перегруппировку сил противника из глубины Курского выступа (чего опасалось высшее немецкое военное руководство, планируя операцию), на четвертый день требовалось осуществить решительный допрорыв второй полосы армейской зоны советской обороны. После этого немцы получали возможность развивать наступление в обход поныревского и ольховатского узлов сопротивления противника. Определенные предпосылки к этому создать удалось – немецкие войска вбили в советские позиции клин, овладев большей частью Понырей, западнее захватив Карпуньковку, а кроме того, выйдя на северные окраины Ольховатки и восточнее Самодуровки. Наличие этих критических пунктов обороны ставило перед советским командованием задачу перераспределения резервов, чтобы прикрыть каждое из опасных направлений возможного прорыва. Однако, как отмечает С. Ньютон[1019], по самым достоверным оценкам общие потери войск Центрального фронта к 7 июля составляли уже более 30 тысяч солдат и офицеров, а безвозвратные потери боевой техники – около 150 танков и 185 самолетов; разведка немецкой 9-й армии оценивала общие потери противника в два раза выше – 60 тысяч человек, 300 танков и примерно столько же самолетов. Для развития успеха немецкое командование пока еще располагало 12-й танковой и 10-й моторизованной дивизиями армейского оперативного резерва. В ночь с 7 на 8 июля германская авиация по-прежнему интенсивно воздействовала на вражескую оборону, хотя это и была ситуационная активность, в отличие от систематических еженощных налетов советских ночных самолетов-бомбардировщиков из состава ночной бомбардировочной авиационной дивизии, которой командовал генерал Арсений Рассказов.

По воспоминаниям генерала Пухова, подводя итоги третьего дня битвы, командующий Центральным фронтом заметил, что они выиграли оборонительное сражение[1020]. В своих мемуарах Рокоссовский утверждает, что первые два-три дня немецкого наступления предопределили его неудачный исход в целом, поскольку советскому командованию удалось сосредоточить превосходящие силы и средства на наиболее угрожаемом направлении[1021].

Напротив, генерал Антипенко отмечает[1022], что на второй и третий день немецкого наступления у руководства Центрального фронта, в том числе Рокоссовского, существовало опасение, что противнику удастся глубокий прорыв, поэтому был отдан приказ всеми возможными видами транспорта начать переброску материальных средств (размещенных в опасной близости к войскам в целях организации будущего наступления) на запад, в район Фатежа, для обеспечения снабжения тех советских войск, которые будут окружены в Курском выступе.

Сомневаясь в прочности обороны, Рокоссовский в ночь на 8 июля перебросил с западного крыла Центрального фронта (из состава 65-й армии) стрелковую дивизию и два танковых полка для укрепления стыка между 13-й и 70-й армиями, а также оттянул 9-й танковый корпус из района Курска на ольховатское направление, рассчитывая, что возможный прорыв противника с юга блокируют стратегические резервы – войска Резервного (Степного) фронта[1023]. При этом командующий Центральным фронтом замечает, что перемещение 9-го корпуса было вызвано исчерпанием фронтовых резервов. Действительно, хотя в боях пока еще не был задействован 18-й гвардейский стрелковый корпус, но его уже передислоцировали на правый фланг 13-й армии в район Малоархангельска, где развернули 3-ю воздушно-десантную дивизию (3-я гвардейская воздушно-десантная дивизия полковника Ивана Конева (Ивана Никитича Конева) была выведена в первый эшелон и заняла оборону на стыке между 15-м стрелковым корпусом и 307-й стрелковой дивизией), а также перебросили в район Понырей 4-ю воздушно-десантную дивизию, тогда как подвижные резервы бронетанковых войск отсутствовали.

Согласно воспоминаниям генерала Родина[1024], 6–7 июля все танковые корпуса Центрального фронта уже были связаны боями. По итогам боевых действий в 23 часа 7 июля командующий 2-й танковой армией отдал приказ на следующий день операции, которым потребовал, находясь в прежних районах и взаимодействуя со стрелковыми частями, не допустить прорыва танков противника в полосах: 3-й танковый корпус – справа Баженовка, Никольское, Заболотье, слева 1-е Поныри, Карпуньковка, Ленинский; 16-й танковый корпус – справа разграничительная линия с 3-м танковым корпусом, слева Саборовка, Хмелевое (оба исключительно); 19-й танковый корпус – справа разграничительная линия с 16-м танковым корпусом, слева Гнилец (исключительно), Никольское (исключительно), Ветренка; резерв – 11-я гвардейская танковая бригада, обеспечивает стык 16-го и 19-го танковых корпусов, обороной с места и контратаками в направлениях: Кашара, Самодуровка.

В отличие от предыдущих дней сражения командующий 2-й танковой армией определил для контратак только одну танковую бригаду, а на командиров танковых корпусов возложил ответственность за оборону определенных, строго ограниченных полос. Таким образом, командующий фронтом больше не имел подвижного резерва, за исключением одной гвардейской танковой бригады. Следовательно, возможный прорыв немцев оставалось блокировать только с помощью 9-го танкового корпуса.

Следует отметить, что, возлагая ответственность на командиров танковых корпусов за определенные им для обороны участки, штаб 2-й танковой армии не указал порядка взаимодействия танковых корпусов со стрелковыми соединениями, действовавшими на том же фронте[1025]. Поэтому взаимодействие танковых корпусов с другими родами войск по ходу боя осуществлялось при наличии инициативы со стороны командиров танковых или стрелковых частей и соединений.

Согласно приказу Рокоссовского, после неудачной попытки атаковать немцев 2-я танковая армия должна была перейти к обороне в полосе 13-й армии, окопать танки и отбивать атаки врага огнем из укрытий. В целях более рациональной организации обороны на правом фланге 70-й армии приказом командующего Центральным фронтом 19-й танковый корпус с 1 часа ночи 8 июля был выведен из состава 2-й танковой армии и подчинен командующему 70-й армией генералу Галанину (хотя свое место на стыке 13-й и 70-й армий этот корпус сохранил до конца оборонительного сражения).

Командование 70-й и 2-й танковой армий было заблаговременно извещено о решении командующего фронтом, поэтому генерал Галанин своим частным приказом, отданным в 23 часа 7 июля 1943 года, реорганизовал управление войсками на правом фланге армии. В соответствии с этим приказом 140-я стрелковая дивизия и 3-я истребительно-противотанковая артиллерийская бригада передавались в оперативное распоряжение командира 19-го танкового корпуса генерала Васильева, которому, в свою очередь, было необходимо к 1.30 часам 8 июля выделить в распоряжение командира 28-го стрелкового корпуса генерала Нечаева одну танковую бригаду. Группе под управлением генерала Васильева ставились следующие задачи:

– 19-му танковому корпусу удерживать и прочно оборонять Ольховатку, Кашару, Самодуровку, Березовку (исключительно), Молотычи, высоту 274,5 и не допустить прорыва противника в направлении Становое, Хмелевое;

– 140-й стрелковой дивизии с 3-й истребительной бригадой занять для обороны район Ольховатка, Самодуровка, Теплое, освободив от обороны Самодуровки 282-й полк 175-й стрелковой дивизии;

– 79-ю и 101-ю танковые бригады 19-го танкового корпуса сосредоточить в районе Теплое, Самодуровка (средняя), Молотычи, высота 253,5; 26-ю мотострелковую бригаду корпуса вывести во второй эшелон в районе Никольское (исключительно), Березовка (исключительно), отметка 183,4, высота 219,1.

Командиру 175-й стрелковой дивизии полковнику Владимиру Борисову было приказано 278-й стрелковый полк оставить на месте, развернув его фронтом на север и восток, а 277-й полк вывести на рубеж: Петроселки, Сергеевка, Ясенок (исключительно), Новая Головинка, развернув его фронт на восток. Разграничительная линия между 28-м стрелковым и 19-м танковым корпусами была установлена по реке Свапа, Молотычи, Фатеж (все пункты включительно для 19-го танкового корпуса). Для дополнительного обеспечения стыка 13-й и 70-й армий была выдвинута 12-я зенитная артиллерийская дивизия 70-й армии. Такая перегруппировка и расстановка войск в значительной степени должны были усилить оборону и обеспечить отражение предстоящих атак противника.

3.4. Боевые действия 8 июля

Генерал Пухов отмечает, что 8 июля атаки противника ожидались через Поныри и опять в направлении Ольховатки, поэтому сюда были стянуты все силы 13-й армии и Центрального фронта. К Понырям выдвинули армейскую танковую бригаду, 4-ю гвардейскую воздушно-десантную дивизию из состава 18-го гвардейского стрелкового корпуса (она заняла позиции в 2 километрах позади рубежа обороны 307-й стрелковой дивизии), отдельный дивизион бронепоездов[1026]. Утром 8 июля два стрелковых полка первого эшелона 307-й дивизии, танковый полк и две танковые бригады (129-я и 51-я) перешли в контратаку, стремясь выбить немцев из Понырей. Немцы отвечали контратаками. К вечеру русским удалось вытеснить противника с южной окраины поселка, но для немцев это не имело особого значения. Концентрация советских частей с целью овладения Понырями была выгодна немецкому командованию, потому что 8 июля главный удар оно решило нанести в районе Ольховатки и западнее.

Здесь немцы сосредоточили до 300 танков и штурмовых орудий и два полка пехоты из состава 2, 4 и 20-й танковых и 31-й пехотной дивизий (по советским оценкам[1027]). Командование 47-го танкового корпуса объединило части 2-й и 4-й танковых дивизий в боевую группу, перед которой была поставлена задача прорваться западнее Ольховатки и захватить высоты юго-западнее этого пункта; части 20-й танковой и 31-й пехотной дивизий сведены в боевую группу с задачей наступать в юго-западном направлении на Самодуровку, в стык 13-й и 70-й армий Центрального фронта; из частей 6-й пехотной дивизии и танкового батальона 12-й танковой дивизии (резерва группы армий «Центр») была образована боевая группа, получившая задачу атаковать Ольховатку с фронта[1028]. Атаку западнее Ольховатки поддерживал 505-й тяжело-танковый батальон, получивший накануне третью штатную роту танков «Тигр», которая выгрузилась с эшелонов вблизи переднего края и своим ходом выдвинулась в район сосредоточения батальона.

Главные ударные силы корпуса – танковые полки 2-й и 4-й танковых дивизий, усиленные 503-м тяжело-танковым батальоном и 904-м батальоном штурмовых орудий, – были переданы под управление штаба специально созданной для операции «Цитадель» 21-й танковой бригады, во главе с командиром бригады полковником Арнольдом Бурмейстером (Arnold Burmeister).

Командующий 6-м воздушным флотом генерал Грейм приказал с 5 часов (по берлинскому времени) 8 июля нанести удар всеми авиационными соединениями в полосе наступления 47-го танкового корпуса, а через два часа – второй удар в полосе 41-го танкового корпуса[1029]. Как видно, германское командование сосредоточило все наличные силы для решающего, по его расчетам, удара.

Около 8.20 (по московскому времени) 8 июля, после часовой артиллерийской подготовки, при поддержке артиллерийско-минометного огня и ударов авиации, германские войска атаковали в южном и юго-западном направлении на узком участке от высоты 257 до Самодуровки. Немецкие самолеты бомбардировали всю глубину тактической зоны обороны противника, от Самодуровки и высоты 238,1 через село Теплое до высот в южной части гряды Ольховатского хребта: 244,9, 250, 272,9, 257,2, 274,5 (с севера на юг). Тем самым авиация показала направление главного удара танковых дивизий.

В 8.30–9.00 до полка панцер-гренадер на бронетранспортерах при поддержке свыше 100 танков 2-й, 4-й и 20-й танковых дивизий перешли в наступление из района Подсоборовка, Курган против 140-й стрелковой дивизии и 3-й истребительной бригады. Они медленно, опасаясь минных полей, выходили из лощины севернее Ольховатки, на расстоянии около километра от первой линии траншей, занятых солдатами 96-го и 258-го полков 140-й стрелкой дивизии, и постепенно образовали сплошной боевой порядок вплоть до северо-восточной окраины Самодуровки. Установки «Фердинанд», танки «Тигр» и штурмовые орудия 654, 505, 245 и 904-го батальонов (65–70 машин) были выстроены в линию вдоль дороги по высотам 231,5, 230,4, откуда вели огонь прямой наводкой по вражеским боевым порядкам. Командир 96-го полка полковник Александр Сергеевич Григорьев, находившийся на командно-наблюдательном пункте за 2 километра от немцев, перепутал скопление вражеских танков с домами и спросил у наблюдателей, что за деревня, не отмеченная на карте, появилась справа от Самодуровки. В этот момент, пользуясь медленным развертыванием противника в боевой порядок, советская полевая и реактивная артиллерия открыла заградительный огонь с Тепловских высот по ржаному полю на рубеже Самодуровка, Кашара. Когда до переднего края русских оставалось не более 300 метров и немецкие гренадеры покинули бронетранспортеры, на немцев обрушились тонны снарядов и раздался взрыв оглушительной силы. До 40 танков было уничтожено и повреждено, остальные отступили обратно в лощину, а немецкая пехота так и не встала, вся она лежала на земле.

Тогда с германской стороны последовал новый авиационный удар силами 40–50 пикирующих бомбардировщиков по советским огневым позициям, а также повторная получасовая артиллерийская подготовка. Вслед за этим около 10 часов боевая группа полковника Бурмейстера предприняла повторную атаку. Двигаясь под прикрытием огневой завесы, немцы по ржаному полю вплотную приблизились к позициям противника. Стрелковые батальоны 96-го и 258-го полков были уже расстроены артиллерийским и минометным огнем, связь батальонов с командными пунктами нарушена. Однако на ответственном направлении Самодуровка, Теплое, вероятно наиболее важном для германского командования после трех дней сражения, в первом эшелоне советских войск по-прежнему находилась 3-я истребительная бригада общевойскового типа, которая и приняла на себя всю силу удара массы танков двух немецких танковых соединений.

На господствующих высотах 238,1 и 236, которые блокировали продвижение к югу – на Молотычи и высоту 274,5, занимали позиции 1-я и 7-я артиллерийские батареи 3-й истребительной бригады, усиливавшие ослабленные потерями части 15-й мотострелковой бригады 16-го танкового корпуса. Здесь же развернулся 1-й батальон противотанковых ружей 3-й истребительной бригады. В одном километре перед мостом через устье лога Широкого, с западной стороны Березового лога на севере Ольховатки, на высоте 234 по-прежнему находились 2-я артиллерийская батарея и 2-й батальон противотанковых ружей. Перед логом Широким на высоте 234,5 оставалась 3-я артиллерийская батарея. Западнее высоты 238,1, на подступах к Теплому, заняла позиции 6-я артиллерийская батарея, а на юго-восточной окраине Молотычей в резерве находилась 5-я артиллерийская батарея. Таким образом, наиболее удобное для продвижения танков плато между Самодуровкой, Теплым и северо-западной окраиной Ольховатки (Погореловцы) простреливалось фронтальным и фланговым артиллерийским огнем противотанковых орудий.

Первая боевая группа немцев в составе батальона пехоты в сопровождении 50 танков атаковала высоты 238,1 и 236 со стороны Самодуровки, а вторая – до двух батальонов пехоты при поддержке 30 танков – наступала западнее в направлении на Теплое. Первый и особенно тяжелый удар пришелся по 1-й батарее артиллерийского полка 3-й истребительной бригады под командованием капитана Георгия Игишева, занимавшей позиции на высоте 238,1 совместно с 1-м батальоном противотанковых ружей, подразделениями 258-го стрелкового полка 140-й стрелковой дивизии и 15-й мотострелковой бригады. Подпустив танки на 700–600 метров, командир батареи приказал открыть огонь. Наученные предыдущим опытом, немецкие танки вступили в артиллерийскую дуэль с противником, пропустив вперед пехоту, которая атаковала позиции батареи. Вскоре командиру артиллерийского полка 3-й истребительной бригады подполковнику Николаю Железникову поступило донесение, что капитан Игишев погиб в ближнем бою при отражении атаки вражеской пехоты, а в 1-й батарее исправно одно орудие. Когда по позициям батареи был нанесен авиационный удар и это орудие оказалось уничтожено, командир немецкой боевой группы остерегался атаковать высоту и медлил. Пехота 31-й пехотной дивизии, следовавшая за танками, залегла, не достигнув отметки 238,1, и стала уничтожаться артиллерийско-минометным огнем артиллерии 140-й стрелковой дивизии.

Вторая боевая группа из 30 танков в лоб двигалась на 6-ю батарею 3-й истребительной бригады под командованием старшего лейтенанта Николая Грипася, которая совместно с подразделениями 1-го батальона противотанковых ружей и батальоном 96-го полка 140-й стрелковой дивизии прикрывала восточные окраины Самодуровки и северные окраины села Теплого. Немецкие танки прорвались через боевые порядки пехоты 140-й стрелковой дивизии, но в коротком огневом бою хорошо замаскированные орудия батареи и бронебойщики подбили и уничтожили 14 немецких машин, двигавшихся на окраину села Теплого. Пехота второй группы была также отрезана от танков артиллерийско-минометным огнем.

После этого уцелевшие немецкие танки начали пятиться обратно на исходные позиции. Полковник Бурмейстер быстро перегруппировал свои силы, чтобы в 11.30 повторить атаку в том же направлении. На этот раз самая большая группа в количестве 65–70 боевых машин атаковала 7-ю батарею, располагавшуюся восточнее высоты 238,1 на отметке 236. Исполняющий обязанности командира батареи старший лейтенант Виктор Бурчак (командир был ранен 6 июля), наблюдавший перед этим обстрел 1-й батареи вражескими танками, проявил особую выдержку и дал танкам приблизиться на дистанцию 400–600 метров, когда батарея открыла огонь и первыми выстрелами поразила пять боевых машин противника. Однако задержка с открытием огня дорого стоила советским артиллеристам, потому что до 60 танков, не снижая скорости, ворвались на огневую позицию 7-й батареи. Артиллеристы частью были ранены, частью погибли вместе со своими двумя пушками, уничтожив и повредив 12 немецких танков. Преодолев сопротивление 1-й и 7-й батарей, гренадеры под прикрытием огня своих танков стали прорываться в траншеи, постепенно подавляя сопротивление артиллерийских, минометных и стрелковых подразделений русских. Ликвидировав противотанковые огневые точки на высотах 238,1 и 236, боевая группа немцев начала продвигаться в сторону Теплого, но здесь столкнулась с фланговым огнем 6-й батареи старшего лейтенанта Грипася. Расчеты 6-й батареи на руках перетащили орудия на новые открытые позиции и оттуда косоприцельным огнем подбили и уничтожили 9 немецких машин. Кроме этого, с западной окраины хутора Становое, расположенного вблизи высоты 274,5, северо-восточный склон которой начинается сразу же за логом Широким, по немецким танкам и автомашинам с пехотой, появившимся на высоте 238,1, открыли огонь орудия 3-го дивизиона 371-го артиллерийского полка 140-й стрелковой дивизии. Полковник Бурмейстер был вынужден второй раз в этот день отдать приказ танкам отойти в исходное положение. Боевые порядки 3-й истребительной бригады подверглись новой бомбардировке германской авиации.

В 12.30 группа в количестве около 150 танков начала новую атаку из района Кашары в направлении Теплого, стремясь выйти в тыл 6-й батарее. Полковник Рукосуев ввел в бой свой последний резерв – оставшиеся три орудия 5-й батареи и взвод автоматчиков, поставив им задачу организовать противотанковую оборону в районе высоты 240.

В этом момент, осознавая критическое положение своей бригады, полковник Вениамин Рукосуев направил донесение командиру 2-й истребительной дивизии полковнику Николаю Михайлову, где доложил, что противник занял Кашары, Кутырки, Погореловцы, Самодуровку, в направлении Теплого подтягиваются 200 танков, а моторизованная пехота готовится ко второй фронтальной атаке; несмотря на ряд атак, наступление противника приостановлено на рубеже северной окраины Теплого, при этом 1-я и 7-я батареи мужественно и храбро погибли, уничтожив 40 танков; в 1-м батальоне противотанковых ружей 70 % потерь, 2-я и 3-я батареи и 2-й батальон противотанковых ружей готовы к встрече противника; в бригаде нет автотранспорта и не хватает боеприпасов[1030].

Соответственно новым препятствием на пути немецких танков теперь стала 3-я батарея под командованием старшего лейтенанта Юрия Любарского. Подпустив врага на расстояние 600 метров и ближе, ее орудия открыли внезапный огонь с высоты 234,5 и уничтожили и повредили 8 танков. Остальные, не выдержав неожиданного огневого удара, повернули на Теплое. Во время этого маневра немцы оказались под перекрестным огнем – с юго-восточных скатов высоты 238,1 бронебойщики 1-го батальона противотанковых ружей с близкой дистанции поразили еще 9 танков. Неся потери, основная группа танков двинулась в направлении высоты 240, но там неожиданно для противника уже успела развернуться и открыть огонь 5-я (резервная) батарея. Наткнувшись на новый заслон и потеряв еще 6 танков, противник попятился в направлении Кашары.

Около 13.20, проведя очередную артиллерийскую и авиационную подготовку (до 60 пикирующих бомбардировщиков нанесли несколько бомбовых ударов непосредственно по зафиксированным огневым позициям противотанковых батарей), до 100 танков с пехотой в четвертый раз атаковали из района Кашары в направлении высоты 234, занятой 2-й батареей старшего лейтенанта Сергея Клинова и 2-м батальоном противотанковых ружей 3-й истребительной бригады. В бою за высоту 234 вторая батарея и расчеты противотанковых ружей уничтожили и подбили 32 танка. Короткая четвертая атака на боевые порядки 3-й истребительной бригады повлекла такие ощутимые потери, что это вновь вынудило Бурмейстера отдать приказ отойти в исходное положение. Героические действия личного состава 3-й истребительной бригады, оборонявшейся на одном из важнейших участков фронта, сыграли очень большую роль в ходе всего оборонительного сражения.

Пока более 300 немецких танков с пехотой непрерывно атаковали боевые порядки 140-й стрелковой дивизии и 3-й истребительной бригады, командующий 70-й армией принял решение вывести 162-ю стрелковую дивизию с занятого 7 июля рубежа на южном берегу реки Свапа и расположить это соединение для наращивания глубины обороны восточнее Молотычей, Станового, Хмелевого, чтобы не допустить прорыва противника в юго-западном и западном направлениях. Начиная с 14–15 часов части 162-й дивизии начали выходить на рубеж в 2–2,5 километрах южнее позиций 140-й стрелковой дивизии и 3-й истребительной бригады. В оперативное подчинение командира дивизии генерала Сергея Сенчилло поступили артиллерийские и танковые части: каждому стрелковому полку дивизии придавались артиллерийский полк из состава 1-й гвардейской артиллерийской дивизии (1-я пушечная, 2-я гаубичная, 3-я легкая гвардейские артиллерийские бригады) и минометный полк из армейского резерва; в распоряжении командира дивизии находились артиллерийская группа в составе двух артиллерийских и двух минометных полков (включая полк гвардейских минометов), а также 251-й отдельный танковый полк.

Как видно, пока Арнольд Бурмейстер двумя танковыми дивизиями боролся с двумя стрелковыми полками, одним противотанковым артиллерийским полком и двумя батальонами противотанковых ружей, русские спешно усилили оборону на угрожаемом направлении. Причем, потеряв за первую половину дня 8 июля более 100 танков, генерал Лемельзен тем не менее должен был продолжать попытки прорваться на том же направлении, чтобы добиться хотя бы небольших позитивных результатов дневного наступления.

К 14 часам сводной боевой группе 6-й пехотной и 12-й танковой дивизий под общим руководством генерала Хорста Гроссманна удалось захватить уже находившийся в полуокружении опорный пункт 75-й гвардейской стрелковой дивизии 17-го гвардейского стрелкового корпуса на высоте 257. Южнее высоты 257 находилось ровное поле (Новосельское поле), которое пересекал большак, приводящий к Локтионовской роще и далее на окраины села 2-е Поныри. Это поле было ключевой позицией второй полосы обороны 13-й армии Центрального фронта, где оборонялся 231-й гвардейский стрелковый полк 75-й гвардейской стрелковой дивизии, а роща служила укрытием для артиллерийских средств его усиления: здесь были развернуты гаубичный, истребительно-противотанковый и самоходно-артиллерийский полки, а также три дивизиона реактивных установок типа М-30. В районе села 2-е Поныри находились танковые части 2-й танковой армии и артиллерия 6-й и 75-й стрелковых дивизий. Учитывая силу позиции и средства обороны, фронтальная атака вдоль Возовской дороги через большак являлась практически бесперспективной, что показали накануне неудачные действия 9-й танковой дивизии.

После овладения высотой 257 танковый батальон 12-й танковой дивизии под командованием капитана Вилли Дитте (Willy Ditte) и пехота боевой группы генерала Гроссманна вновь попытались атаковать позиции 231-го стрелкового полка, но артиллерия 17-го гвардейского стрелкового корпуса во взаимодействии с ружейно-пулеметным огнем стрелковых войск отсекала пехоту противника от его танков и прижимала к земле. Когда немецкая пехота попыталась «просочиться» в тыл вражеской обороны по оврагу на восточном берегу реки Брусовец, командир 231-го полка Федор Маковецкий контратаковал неприятеля силами резервной роты автоматчиков, саперного и комендантского взводов. Лично руководя контратакой, Маковецкий был ранен, но не покинул поле боя. Таким образом, наступление сводной боевой группы 6-й пехотной и 12-й танковой дивизий быстрого развития не получило. Продолжавшиеся весь день 8 июля атаки немцев вдоль Кашарского, а затем и Березового лога с целью полностью овладеть Кутырками и Погореловцами также успеха не принесли, подразделения 207-го стрелкового полка 70-й гвардейской стрелковой дивизии по-прежнему удерживали северные окраины Ольховатки.

Поэтому командование 47-го танкового корпуса подтянуло на высоту 257 артиллерию и реактивные минометы для обстрела глубины позиций противника, но главные атаки пехоты и танков вновь были направлены в обход Ольховатки с запада, в направлении на Самодуровку и Теплое.

Генерал Модель провел весь день 8 июля в секторе 47-го танкового корпуса[1031]. Прибыв на передовой командно-наблюдательный пункт 4-й танковой дивизии около 12.30 (по берлинскому времени), он обнаружил, что получивший ранение генерал Заукен руководит атаками 33-го панцер-гренадерского полка дивизии в направлении на Теплое, тогда как управление боем основных сил осуществляет полковник Бурмейстер через штаб 21-й танковой бригады. Модель, ожидавший, что организация атаки будет поручена Заукену, выразил крайнее недовольство действиями Бурмейстера и заявил генералу Лемельзену, что Бурмейстера и Люббе следовало бы сместить с занимаемых должностей. После этого Модель отдал приказ передать командование танковыми частями командирам танковых дивизий. Поскольку данный приказ не мог быть исполнен немедленно, действиями объединенной боевой группы 2-й и 4-й танковых дивизий до вечера фактически руководил генерал Люббе (генералы Заукен и Люббе окончили войну в 1945 году, оказавшись в советском плену, но Дитрих Заукен тогда командовал 2-й полевой армией вермахта и управлял защитой Данцигского района обороны, а Воллрат Люббе с декабря 1944 года командовал 433-й резервной пехотной дивизией, укомплектованной четырьмя тысячами подростков и пожилых резервистов, вооруженной 15 полевыми и противотанковыми орудиями, которая была поставлена обороняться на участке протяженностью 60 километров, чтобы прикрыть развертывание резервов на рубеже по западному берегу Одера[1032]).

В 14.30 командование 47-го танкового корпуса ввело в бой свыше двух пехотных полков и 140–150 танков и САУ. Первая боевая группа – танковая группа в количестве до 80–90 машин при поддержке остатков моторизованной пехоты 2-й и 4-й танковых дивизий (в панцер-гренадерских ротах оставалось по 15–20 солдат и офицеров[1033]) наступала из района высота 231,5, Подсоборовка, в направлении на Теплое. Танки начали движение эшелонами, имея общий боевой порядок «клином»: в первом эшелоне в центре боевого порядка углом вперед шли танки типа «Тигр»; во втором эшелоне в линию выстроились средние танки, включая бронетранспортеры, замаскированные под танки с помощью фанеры; в третьем эшелоне на флангах заняли позиции уступом назад по 2–3 установки «Фердинанд» и штурмовые орудия; в 200–300 метрах позади танков двигалась пехота. Пройдя 100–200 метров, танки останавливались и вели огонь прямой наводкой по огневым точкам обороняющихся, пока к ним не подтягивалась пехота, а затем продолжали движение. Первый эшелон «Тигров» дошел до стрелковых окопов, занятых подразделениями 96-го и 258-го полков советской 140-й стрелковой дивизии, и здесь открыл огонь с места, а следующий эшелон танков устремился «утюжить» окопы и дальше в глубину обороны, расчищая путь пехоте. Четыре стрелковые роты 96-го и 258-го полков остались в окружении на фермах в районе между дорогой Самодуровка – Теплое и высотой 240. К 15 часам 60 танков противника вышли восточнее Теплого, к высотам 253,5 и 258,9 (юго-восточная оконечность Молотычевских холмов), где они предприняли несколько атак на позиции 11-й гвардейской танковой бригады и 19-го танкового кор пуса.

Обходя Теплое с юга, немецкие танки группами по 12–16 машин дважды атаковали 11-ю гвардейскую танковую бригаду под командованием полковника Николая Бубнова, защищавшую стык 17-го гвардейского стрелкового и 19-го танкового корпусов на позициях в районе высоты 272,9. Бригада, насчитывавшая свыше 1100 человек личного состава, 44 танка типа Т-34 и 10 танков Т-70, а также 4 пушки калибра 76 мм[1034], встречала атаки огнем с места, и немцы, потеряв 9 танков, приостановили атаки на подходах к высоте 272,9. Авиационные удары немецких бомбардировщиков не помогли – за целый день бригада потеряла от воздействия авиации всего один танк[1035].

Огнем артиллерии и окопанных танков 11-й гвардейской танковой бригады и 101-й танковой бригады 19-го танкового корпуса (с рубежа высота 253,5 – высота 244,9), а затем контрударом с фланга из района Теплого 79-й танковой бригады 19-го танкового корпуса и батальона 283-го полка 140-й стрелковой дивизии атака первой боевой группы немцев была остановлена. Потеряв подбитыми и уничтоженными 54 танка и САУ, противник отвел оставшиеся машины к отметке 238,1.

Вторая боевая группа в составе 12-го и 17-го гренадерских пехотных полков 31-й пехотной дивизии под командованием майора Эрнста Кенига (Ernst König) и полковника Вольфганга Мюллера (Wolfgang Müller) действовала в направлении Самодуровки при поддержке до 60 танков и САУ. Хотя позиции советских стрелков в селе прикрывала противотанковая артиллерия – батарея 167-го гвардейского легкого артиллерийского полка (из состава 3-й гвардейской легкой артиллерийской бригады 1-й гвардейской артиллерийской дивизии прорыва), но после артиллерийского обстрела и авиационных ударов батальон 96-го полка 140-й стрелковой дивизии, оборонявший район Самодуровки, уже потерял до 60 % личного состава и 80 % противотанкового оружия и станковых пулеметов, поэтому под новым натиском к 16 часам оставил восточную окраину Самодуровки и правым флангом вышел на линию дороги Самодуровка – Теплое – Молотычи. Овладев восточной окраиной Самодуровки, противник, стремясь выйти на Молотычи, около 17 часов бросил в атаку на Теплое до полка пехоты и 40 танков, которым удалось ворваться в Теплое с севера, выбить оборонявшуюся там 79-ю танковую бригаду, которой командовал подполковник Федор Васецкий, и закрепиться на северо-восточной окраине села. Дальнейшее овладение этим населенным пунктом было задержано сопротивлением батальона и учебной роты 140-й стрелковой дивизии, оборонявшимися на улицах Теплого.

Пока германское командование перегруппировывало силы для наращивания удара, на командующей высоте 272,9 с ходу занял оборону артиллерийский полк 2-й истребительно-противотанковой артиллерийской бригады, переброшенный с участка 6-й гвардейской стрелковой дивизии, а во второй половине дня в район Кутырки подошли части 9-го танкового корпуса генерала Богданова, создав угрозу левому флангу ударной группировки немецкого 47-го танкового корпуса. После 18–19 часов немцы продолжили атаки на высоту 272,9, однако не смогли преодолеть заслон прицельного артиллерийского огня из района высот 274,5, 240,1 и остановились (плотность советской артиллерии на участке Теплое – Ольховатка достигала в тот период сражения около 84 орудий и минометов на километр фронта)[1036]. 70-я гвардейская стрелковая дивизия 17-го стрелкового корпуса 13-й армии при поддержке 109-й танковой бригады 16-го танкового корпуса 2-й танковой армии, с одной стороны, и части 175-й и 162-й стрелковых дивизий 70-й армии, с другой, провели ряд частных контратак на флангах узкого участка вклинения противника в районе Теплого. Наряду с угрозой со стороны 9-го танкового корпуса это вынудило германские войска перейти к обороне и даже отступить в некоторых местах.

В полосе немецкого 46-го танкового корпуса советская 102-я стрелковая дивизия генерала Андреева дублировала действия противника 5 июля, предприняв в ночь с 7 на 8 июля ряд контратак с целью отвлечь часть сил неприятеля с направления его главного удара на стыке 13-й и 70-й армий Центрального фронта. Однако эти контратаки не достигли желаемого результата. Около 8 часов утра 61-й гренадерский полк немецкой 7-й пехотной дивизии с 30 штурмовыми орудиями атаковал подразделения 280-й стрелковой дивизии из района рощи, что западнее Гнильца, в направлении высоты 250,2. К 15 часам немцам удалось продвинуться на 800 метров, после чего они были остановлены контратаками и организованным артиллерийским и пехотным огнем. В 13 часов до полка пехоты 7-й пехотной дивизии в сопровождении 40 танков и штурмовых орудий атаковали боевые порядки 282-го стрелкового полка 175-й стрелковой дивизии из оврага в 1 километре западнее Саборовки в направлении Красавки. Сосредоточенным артиллерийским и пехотным огнем атака была отбита. В 22.30 на участке 132-й стрелковой дивизии до полка и двух батальонов пехоты из состава 7-й пехотной дивизии и группы Мантойфеля предприняли атаки из района рощи южнее Пробуждения в направлении Красавки и высоты 250,2, но также успеха не имели.

Советская авиация 8 июля перешла к тактике действий противника, высылая перед бомбардировочной и штурмовой авиацией крупные группы истребителей для захвата господства в воздухе в районе запланированного авиационного удара. Наземное наведение истребителей 1-й гвардейской дивизии осуществлял лично командир соединения гвардии подполковник Иван Крупенин (Иван Владимирович Крупенин, командовал дивизией до 3 августа 1943 года, когда вместо него был назначен полковник Владимир Сухорябов, ранее командир 294-й истребительной авиационной дивизии 4-го истребительного корпуса 2-й воздушной армии), нацеливший группу из 15 самолетов под управлением капитана Валентина Макарова на борьбу с большой группой вражеских бомбардировщиков (до 50 машин), подходивших в район Ольховатки. В связи с активизацией советской истребительной авиации уровень потерь 16-й воздушной армии за 8 июля увеличился, по сравнению с предыдущим днем, до 52 самолетов, так что к вечеру в трех истребительных авиационных дивизиях армии осталось всего 58 боеготовых самолетов1. Вследствие нехватки истребителей 8 июля действия бомбардировочных и штурмовых авиационных соединений 16-й воздушной армии были ограничены, а к выполнению задач прикрытия войск 13-й армии Центрального фронта периодически привлекались истребительные части 15-й воздушной армии Брянского фронта.

В то же время потери немцев составили 3 уничтоженных и 6 поврежденных самолетов при 1173 самолето-вылетах против 913 самолето-вылетов 16-й воздушной армии русских[1037]. Как видно, германская авиация прочно удерживала превосходство в воздухе, однако интенсивность боевой работы 1-й авиационной дивизии постепенно снижалась вследствие выработки ресурса двигателей самолетов и накопления усталости пилотов, так что паузы между вылетами все увеличивались, негативно отражаясь на ходе всей операции. 8 июля южнее Понырей погиб один из ведущих немецких летчиков-асов оберфельдфебель Хуберт Штрассл (Hubert Strassl), потому что, покидая свой поврежденный истребитель FW-190А-4, он не рассчитал высоту и его парашют не успел раскрыться. Вполне вероятно, что такая смерть пилота, который за четыре дня боев поразил 30 советских самолетов[1038], была обусловлена не только случайной ошибкой, но и утомлением. Командование 6-го воздушного флота докладывало об этой ситуации в Генеральный штаб военно-воздушных сил, а генерал Грейм информировал о положении дел Гитлера и Цейтцлера. Поэтому уже вечером 7 июля германское главное командование приняло решение, не встретившее возражений со стороны Генерального штаба военно-воздушных сил Германии, перебросить в полосу 9-й армии часть соединений из состава 8-го авиационного корпуса 4-го воздушного флота, то есть ослабить авиационную поддержку ударных группировок немецких войск на южном фасе Курского выступа.

В итоге дня ожесточенных боев к исходу 8 июля противник прорвал вторую полосу обороны Центрального фронта на стыке 70-й и 13-й армий, где образовался участок вклинения глубиной до 15 километров, с вершиной на подступах к высоте 274,5. Рубеж обороны советских войск проходил здесь от улицы Копыловка (Капыловка, село Ольховатка) по южному краю лога Ендовище до северо-восточных скатов высоты 274,5, затем по Ольховатскому хребту, западной окраине Теплого и центральной части Самодуровки. Гренадерам 31-й пехотной, 2-й, 4-й и 20-й танковых дивизий удалось полностью овладеть высотами 238,1, 234, 234,5, занять часть Самодуровки, обойти Ольховатку с запада и выйти на северо-восточный склон господствующей высоты 274,5, которая протянулась на 4 километра с севера на юг вдоль Ольховатского хребта. Германские танки продвинулись до юго-восточной окраины села Теплого. К этому же времени части 6-й пехотной дивизии прорвались из района высоты 257 в Погореловцы и заняли машинно-тракторную станцию на западном берегу реки Брусовец, так что подразделения 207-го полка 70-й гвардейской стрелковой дивизии, оборонявшиеся в северной части Ольховатки, оказались в окружении.

Вместе с тем значительная часть техники и людей немецкой 9-й армии была перемолота 8 июля в «мельнице у Теплого», как назвали это место боя германские офицеры. По советским данным[1039], потери немецкой 9-й армии за 8 июля составили 9600 солдат и офицеров убитыми, ранеными и пленными, а также 130 уничтоженных танков и САУ. По информации С. Ньютона[1040], общие потери 9-й армии 8 июля были аналогичны потерям за предыдущий день и составляли 3220 человек личного состава. Тем не менее панцер-гренадерские полки 2, 4, 9 и 20-й танковых дивизий уже потеряли убитыми и ранеными до 50 % своих солдат и офицеров. Также нельзя отрицать большие потери немцев в боевой технике. К исходу дня пространство между Саборовкой, Кашарой и Самодуровкой было переполнено подбитыми танками и самоходными орудиями, которые требовалось срочно вывезти с поля боя для ремонта. Кроме того, личный состав танковых и пехотных дивизий первого эшелона 9-й армии практически не отдыхал уже четверо суток.

При этом советское командование все-таки успело перегруппировать на угрожаемый участок 9-й танковый корпус и 162-ю стрелковую дивизию со средствами усиления. Окружение небольших групп советских войск, достигнутое немцами, требовало «зачистки» перед организацией новых наступательных действий, однако в действительности командование 47-го танкового корпуса даже не располагало силами для создания прочной линии фронта, которая оставалась «прозрачной» для перемещений противника.

Вечером 8 июля генерал Модель прибыл на командный пункт 47-го танкового корпуса, где вынужден был признать, что теперь требуется изменить план наступательных действий[1041]. В отчете командования 9-й армии констатировалось, что продвижение на участке от Ольховатки до Понырей остановилось перед сильно укрепленной и господствующей над окружающей местностью оборонительной позицией русских, прикрытой минными полями, насыщенной противотанковыми средствами, усиленной врытыми в землю танками, которую невозможно атаковать в лоб[1042]. За четвертый день наступления немецкому командованию так и не удалось организовать прорыв тактической зоны советской обороны, командные высоты в районе Молотычей, контролирующие выход на Курское направление по междуречью Сновы и Усожы, оставались заняты советскими войсками. Задача провести операцию по окружению русских быстрыми темпами, поставленная в приказе № 6, оказалась невыполненной.

Таким образом, к исходу 8 июля 1943 года командование немецкой 9-й полевой армии осознало, что в наступлении на северном фасе Курского выступа наступил кризис операции «Цитадель». Это требовало принятия новых оперативных решений, типовые варианты которых, основываясь на историческом опыте и военной практике, заключались в следующих альтернативах: 1) ввод в сражение крупных резервов для значительного наращивания силы удара на прежнем или новом направлении; 2) изменение направления главного удара с целью сокращения размаха операции и достижения новых, ограниченных целей; 3) отказ от продолжения операции. Прекратить проведение операции «Цитадель» командование группы армий «Центр» не имело права, поскольку такое решение оставляло без всякой поддержки войска группы армий «Юг», одновременно наступавшие на Курск с юга, что не могло быть одобрено германским главным командованием. Крупные оперативные резервы у группы армий «Центр» отсутствовали, а имеющиеся резервы командование группы задействовало в операции «Цитадель» с большой осторожностью, затягивая их ввод в сражение, так как опасалось контрудара противника на фронте 2-й танковой армии на орловском направлении. Изменить место нанесения главного удара для командования 9-й полевой армии также не представлялось возможным в связи с уже сложившейся группировкой войск армии, втянутых в бои в глубине тактической зоны обороны противника. Оставалась только возможность изменить направление главного удара.

Генерал Модель избрал последний вариант, тем более что в сложившейся ситуации продолжение наступления 9-й армии было необходимо для решения важной оперативной задачи по оказанию максимального содействия ударной группировке на южном фасе Курского выступа. 9-я армия все еще могла сковать большие силы противника, нанести им ощутимые потери и привлечь на свой участок крупные советские резервы, чтобы облегчить наступление на Курск с юга.

Теперь германское командование решило сосредоточить ударные силы в полосе 47-го танкового корпуса для прорыва на узком участке шириной 3–4 километра от высоты 274,5 до села Молотычи (где находился штаб советского 19-го танкового корпуса). В случае успеха войска 9-й армии могли занять господствующие Тепловские высоты (высота 274,5, высота 272,9), самую высокую точку Курской области (275,3 метра над уровнем моря, на 120 метров возвышеннее Курска), за которыми открывалась понижающаяся в сторону Курска равнина, предоставляющая оперативный простор для маневра танковых частей и соединений при возможности наблюдать за всей территорией к югу до реки Сейм.

С точки зрения ближайшего развития операции «Цитадель» овладение указанными высотами позволяло простреливать артиллерийским огнем местность вплоть до Фатежа, а также открывало кратчайший путь на Фатеж, чтобы блокировать коммуникации 70-й армии и создать угрозу выхода в тыл соседней слева 65-й армии Центрального фронта. Для достижения данной оперативно-тактической цели в составе 47-го танкового корпуса была образована ударная боевая группа из частей 2, 4 и 20-й танковых дивизий, которую передали под командование генерала Эзебека[1043].

В действительности даже такое решение уже не отвечало оперативной ситуации, поскольку командование Центрального фронта понимало опасность своего положения и продолжало стягивать силы на фатежское направление. Приказом командующего фронтом в район Ситниково, Банино, Ржавы перебрасывалась 181-я стрелковая дивизия, а также 255-й и 84-й отдельные танковые полки из состава 65-й армии. На позициях в районе Ольховатка, Кутырки, Теплое развертывался 9-й танковый корпус. В предвидении нового удара командующий 70-й армией приказал выдвинуть из резерва 162-ю стрелковую дивизию и сосредоточить ее в районе высота 274,5, Молотычи, с задачей не допустить прорыва противника в направлении Молотычи – Фатеж. Следовательно, подготавливаемый немцами прорыв на Фатеж требовал новых больших потерь, что, учитывая убыль личного состава и накопление поврежденной боевой техники, исключало возможность достижения значительного оперативного результата.

Более целесообразным решением представляется резкий поворот ударных соединений на запад или на восток, что позволяло ограничить проведение операции сильным ударом во фланг 70-й армии Центрального фронта либо несколькими концентрическими ударами по центру советской 13-й армии. По крайней мере, в таком случае германские войска продолжали бы наносить удары по противнику, уже ослабленному в предыдущих боях (ряд частей центра 13-й армии находился к этому времени в окружении или полуокружении), а прорыв в тыл 70-й армии должен был с большой вероятностью вызвать ответную реакцию советского командования в виде переброски резервов в полосу Центрального фронта. Кроме того, ограничение операции действиями в тактической зоне противника позволяло избежать втягивания ударных сил 9-й армии в глубину его обороны, чего германское командование постоянно опасалось в связи с угрозой контрудара на орловском направлении.

С другой стороны, дальнейшей успешной обороне войск Центрального фронта благоприятствовало то, что обстановка в воздухе к 9 июля стала меняться в пользу русских. Хотя германское командование и приняло решение перебросить в полосу 9-й армии часть соединений из состава 8-го авиационного корпуса, поддерживавшего действия южной ударной группировки, усиление 1-й авиационной дивизии самолетами-истребителями было недостаточным, чтобы успешно бороться за господство в воздухе: к 11 июля было передано 80 истребителей, 130 пикирующих бомбардировщиков, 70 бомбардировщиков[1044]. Эта дополнительная воздушная поддержка северной ударной группировки, хотя и составляла более 50 % от первоначального количества истребителей и немногим менее 50 % от числа имевшихся к началу июля ударных самолетов (по оценкам командования 16-й воздушной армии, численность вражеской авиационной группировки составила 525 бомбардировщиков и 300 истребителей[1045]), все-таки незначительно сказалась на ходе боевых действий, поскольку, во-первых, самолеты передислоцировались к новым аэродромам группами и вступали в бой по частям, по мере прибытия. Во-вторых, истребительная авиация 16-й воздушной армии, которая в начале операции уже превосходила противника в три раза, к этому времени получила на усиление еще больше самолетов. К участию в боевых действиях с 9 июля были привлечены части 234-й истребительной авиационной дивизии полковника Татанашвили, перебазировавшейся с Брянского фронта (соединение насчитывало 87 самолетов-истребителей), и два гвардейских истребительных авиационных полка, которые до этого находились в резерве (генерал Руденко настойчиво сохранял резерв истребителей до вступления сражения в критическую фазу, несмотря на первоначальное неодобрение этого решения со стороны маршала Жукова), то есть около 150 самолетов, тогда как немецкое командование к 9 июля смогло дополнительно перебросить в район боев только одну группу истребителей из района Красногвардейска[1046].

Генерал Фридрих Клесс указывает[1047], что активность советской авиации на северном фасе Курского выступа постоянно возрастала, и, несмотря на большие потери, к 8 июля советские военно-воздушные силы за счет неиссякаемых резервов оказались способны в течение суток держать в воздухе мощные соединения. С другой стороны, вследствие быстрого израсходования ресурса боевой техники и переутомления летного состава соединения германской авиации стали вынужденно сокращать количество целей и боевых вылетов. В связи с этим постепенное достижение советской стороной превосходства в воздухе было неизбежным, хотя бы на время перерывов в боевой работе германской авиации. Соответственно 8 июля активность германской авиации в полосе Центрального фронта уменьшилась по сравнению с предыдущим днем на 514 дневных самолето-вылетов, 9 июля их было произведено всего 877, а 10 и 11 июля – 1136 и 933 соответственно (по данным советского фронтового командования, 7 июля было зафиксировано 2698 самолето-пролетов, а 8 июля только 908, затем 9 июля – от 314 до 350 самолето-пролетов, а с 12 июля – после начала контрнаступления Западного и Брянского фронтов – 50–60 ежедневно)[1048]. Как видно, несмотря на усиление истребительной и бомбардировочной авиацией, интенсивность боевой работы 6-го воздушного флота в целом неуклонно сокращалась, не достигнув не только максимума первого дня сражения, но и снизившись по сравнению с показателями 7 июля. Такова была цена за превосходство над русскими по общему количеству самолето-вылетов в период с 5 по 11 июля – 9212 против 8241, причем учитывая 778 самолето-вылетов советской авиации дальнего действия. Принимая во внимание превосходство советской стороны в самолетах и летном составе, можно сделать вывод, что каждый немецкий пилот и самолет работали приблизительно в три раза интенсивнее русских. Единственное, в чем 16-я воздушная армия Центрального фронта превзошла 1-ю авиационную дивизию 6-го воздушного флота, так это в систематических ночных действиях. Общее количество ночных самолето-вылетов немецких пилотов и экипажей за операцию составило всего 295 (из них 226 за 7 и 8 июля) против 1164 у неприятеля[1049].

3.5. Боевые действия 9, 10, 11 июля

С утра 9 июля на командный пункт 9-й армии прибыл фельдмаршал Клюге, который обсудил сложившуюся оперативную обстановку с генералом Моделем, а также командирами 41-го и 47-го танковых корпусов генералами Гарпе и Лемельзеном, поскольку их объединения составляли ядро ударных сил армии[1050]. В результате обсуждения было принято решение временно прекратить активные действия, провести перегруппировку и возобновить наступление 10 июля, сконцентрировав основные усилия в полосе 47-го танкового корпуса.

С целью улучшения своих позиций и отвлечения внимания от проводившейся перегруппировки в ночь на 9 июля 1943 года и в течение этого дня командование немецкой 9-й армии предприняло ряд частных атак на разных направлениях. С 7.00 германская авиация группами по 15–25 бомбардировщиков под прикрытием истребителей одновременно бомбардировала позиции советских войск в районе Самодуровка, Молотычи, Верхний Любаж. Вслед за налетом группы из 30 самолетов-бомбардировщиков 40 танков и батальон пехоты, поддержанные массированным огнем артиллерии, атаковали с запада Погореловцы и полностью овладели Копыловкой. Дальнейшему продвижению немцев на юг, вдоль западного берега реки Брусовец, помешала упорная оборона подразделений 203-го стрелкового полка 70-й гвардейской стрелковой дивизии, которым командовал двадцатисемилетний гвардии майор Владимир Коноваленко.

Около 6 часов утра (по московскому времени) группа силами до полка пехоты из состава 258-й и 7-й пехотных дивизий атаковала в направлении Красавки и после боя к 15 часам продвинулась вперед на 800 метров и овладела Красавками. В 19.30 200 бомбардировщиков двумя заходами по 100 самолетов нанесли последовательный удар по боевым порядкам 101-й танковой бригады 19-го танкового корпуса в районе восточной окраины села Молотычи и господствующих высот. В 21.00, после авиационного налета, прикрываясь артиллерийским огнем, части 4-й танковой дивизии произвели разведку боем в направлении Молотычей, где встретили ответный сильный артиллерийско-минометный и ружейно-пулеметный огонь и отошли в исходное положение. 79-я танковая бригада 19-го танкового корпуса контратаковала отступающего противника и завязала бои в селе Теплое. В этот день был ранен начальник оперативного отдела штаба 4-й танковой дивизии подполковник Генерального штаба Ганс Лютц (Hans Lutz), руководивший разведкой боем, поэтому 10 и 11 июля его обязанности, то есть фактически обязанности начальника штаба дивизии, исполнял Эйке Миддельдорф, тогда еще в звании капитана.

К исходу дня главная полоса обороны на стыке 13-й и 70-й советских армий проходила по рубежу: Погореловцы, южный край лога Ендовище, северо-восточный склон высоты 274,5, перекресток дорог 600 метров южнее высоты 240, далее на север по дороге Теплое – Самодуровка, далее по центру Самодуровки, Красавки, высота 250,2, Бузова, Обыденки, овраг западнее Обыденки и далее по старому рубежу.

С другой стороны, с 5.30 (по московскому времени) утра две дивизии 3-го бомбардировочного корпуса 16-й воздушной армии нанесли массированные удары по району Кашара, Подсоборовка, Саборовка, в которых участвовало до 70–80 самолетов. Командование 16-й воздушной армии поспешило объявить пассивность противника на ольховатском направлении результатами этих организованных им бомбардировочных ударов и получило благодарность от командования 2-й танковой армии за срыв вражеской танковой атаки[1051].

9 июля в бой вступила 234-я истребительная авиационная дивизия, сосредоточившаяся на аэродромах 6-го истребительного авиационного корпуса, и два истребительных полка, находившиеся до этого в резерве командующего армией. Введенные в сражение новые истребительные части получили задачу на прикрытие наземных войск в полосе от Саборовки до Понырей. В период с 9 по 11 июля включительно общие боевые и небоевые потери 234-й дивизии полковника Татанашвили составили 29 самолетов, то есть ровно треть первоначальной численности соединения, что практически равнялось всем общим потерям авиации противника за это же время – 20 уничтоженных и 11 поврежденных машин[1052].

В районе Понырей в 6 часов утра 9 июля с территории совхозного поселка 1 Мая выдвинулись шесть самоходных установок «Фердинанд» и с дальних дистанций открыли огонь по высоте 253,5, где занимали позиции 12 пушек разных батарей 540-го легкого артиллерийского полка. Под прикрытием этого огня две группы из 16 и 12 немецких танков попытались обойти высоту с флангов. Завязалась тяжелейшая артиллерийская дуэль, которая длилась 11 часов без каких-либо решительных результатов (не считая того, что на поле боя осталось 18 поврежденных немецких танков[1053]).

Одновременно советское командование вводило в бой все новые силы, стремясь выбить врага из самого станционного поселка Поныри. В ночь на 9 июля сюда была переброшена еще и 3-я гвардейская воздушно-десантная дивизия 18-го гвардейского корпуса с правого фланга 13-й армии. Поэтому в самом поселке, на его окраинах и вблизи железнодорожной станции весь день проходили ожесточенные бои. Командир 307-й стрелковой дивизии генерал Еншин непрерывно контратаковал противника силами пехоты, поскольку приданные его дивизии танковые и самоходно-артиллерийские подразделения понесли тяжелые потери. Вследствие этого к 15 часам 9 июля части 86-й пехотной дивизии немцев, которые по-прежнему широко использовали поддержку самоходной артиллерии и штурмовых орудий боевой группы майора Каля, окружили ряд подразделений 307-й дивизии (до полка) в центральной части станционного поселка. По приказу командующего 13-й армией в атаку были направлены части 4-й гвардейской воздушно-десантной стрелковой дивизии под командованием генерала Александра Румянцева, получившего задачу восстановить положение. В 19 часов три воздушно-десантных полка 4-й дивизии вступили в бой, нанося удар вдоль железной дороги с целью окружить и разделить силы немцев в поселке и деблокировать своих окруженных, а также овладеть совхозом «1 Мая». Однако эта атака успеха не имела, к наступлению темноты бой продолжался на южных окраинах станции Поныри и южных окраинах совхоза «1 Мая». В бою 9 июля был тяжело ранен командир 184-го гренадерского полка 86-й дивизии полковник Бибер.

Штурмовая авиация 16-й воздушной армии, массированно применявшаяся 9 июля на поныревском направлении, подверглась атакам истребителей противника, прикрывших наземные войска, и понесла тяжелые потери – по немецким данным, было уничтожено 30 самолетов-штурмовиков[1054]. 10 июля для поражения бронетехники и пехоты немцев сюда были направлены бомбардировщики, поскольку контратаками немецкой 86-й пехотной дивизии фланговые полки 4-й воздушно-десантной дивизии были оттеснены, так что 9-й полк дивизии оказался под угрозой окружения на южных окраинах станции Поныри. Батальон 9-го гвардейского воздушно-десантного полка под командованием гвардии капитана Александра Жукова, которому удалось ночью с 9 на 10 июля прорваться в центральную и северо-западную часть Понырей, был здесь окружен, рассечен на две части и уничтожен. Капитан Жуков погиб в бою (удостоен звания Героя Советского Союза).

В итоге 307-ю стрелковую дивизию вечером 10 июля пришлось вывести в тыл, а 4-я гвардейская воздушно-десантная дивизия уплотнила боевые порядки, и на поныревском направлении дополнительно развернулась 3-я гвардейская воздушно-десантная дивизия полковника Конева. Таким образом, в ближайшем резерве 13-й армии Центрального фронта осталась только одна 2-я воздушно-десантная дивизия из состава 18-го гвардейского стрелкового корпуса генерала Афонина. Однако и противник исчерпал свои силы.

10 июля наступление 9-й армии на северном фасе Курского выступа достигло кризиса, поскольку почти все оставшиеся боеспособными ударные бронетанковые соединения были введены в бой с целью овладения господствующими высотами, находящимися в районе Теплое, Молотычи. К 5.00 (московского времени) командование немецкого 47-го танкового корпуса вновь сосредоточило на узком участке фронта (3–4 километра) части 31-й пехотной, 2, 4 и 20-й танковых дивизий, развернув их на рубеже: отметка 238,1, отметка 240, восточная окраина Теплого, северная окраина Самодуровки.

Советские войска в районе Ольховатка, Теплое, Молотычи находились в прежней группировке. В район Кутырки был переброшен 4-й гвардейский стрелковый полк 6-й гвардейской стрелковой дивизии, с задачей воспрепятствовать прорыву противника вдоль восточного берега реки Брусовец. 203, 205 и 207-й гвардейские стрелковые полки 70-й стрелковой дивизии обороняли северную часть Ольховатки и лог Ендовище. В районе хутора Становой закрепились подразделения 283-го стрелкового полка 140-й стрелковой дивизии, прикрываемые дивизионом 371-го артиллерийского полка этой дивизии. На рубеже хутор Становой, лог Ендовище также находилась 109-я танковая бригада 16-го танкового корпуса, а во втором эшелоне от лога Ендовище до Кутырок – части 9-го танкового корпуса. На высотах 274,5, 272,9 совместно располагались 194-й стрелковый и 369-й артиллерийский полки 162-й стрелковой дивизии, подразделения 258-го стрелкового и один дивизион 371-го артиллерийского полков 140-й дивизии, 11-я гвардейская танковая бригада. Основные силы 162-й стрелковой дивизии, 96-й и 258-й полки 140-й стрелковой дивизии с третьим дивизионом 371-го артиллерийского полка, 101-я и 79-я танковые и 26-я мотострелковая бригады 19-го танкового корпуса оборонялись на участке: Самодуровка (часть населенного пункта), Теплое (часть населенного пункта), Молотычи, высота 253,5, высота 272,9. Сюда же подтягивались 202-я танковая бригада 19-го танкового корпуса, приданные этому корпусу 40-й и 251-й отдельные танковые полки 70-й армии, а также 1540-й самоходно-артиллерийский полк, переброшенный из состава 48-й армии. Рубеж обороны от Ольховатки до Молотычей протяженностью около 6–7 километров прикрывали остатки 3-й истребительной бригады, артиллерийские части и подразделения 19-го танкового корпуса, 1-я гвардейская артиллерийская дивизия, 16-я гвардейская минометная бригада из состава 5-й гвардейской минометной дивизии, 1-я и 12-я зенитные артиллерийские дивизии 13-й и 70-й армий. За позициями пехоты разместились скрытые патрули заградительного отряда 70-й армии.

В ночь с 9 на 10 июля войска 13-й и 70-й армий Центрального фронта, прежде всего соединения 17-го гвардейского и 28-го стрелковых корпусов, получили значительное пополнение курсантами Орловского пехотного училища, прибывшими из района Сталинабада, а также мобилизованными из числа военнообязанного населения советских республик Средней Азии. Немецкая 9-я армия за все время сражения никакого пополнения от главного командования не имела (внутреннее пополнение армии из состава учебных и запасных батальонов составляло около 7 тысяч солдат и офицеров[1055]).

Сосредоточив в районе Саборовка, Самодуровка, высота 238,1 до 150 танков и САУ, после артиллерийской подготовки и массированных налетов бомбардировочной авиации, продолжавшихся около 50–60 минут, в 6 часов утра (по московскому времени) 10 июля ударные силы 47-го танкового корпуса были двинуты в общем направлении на Молотычи, высота 274,5: первая боевая группа в составе до полка пехоты при поддержке 30 танков 2-й танковой дивизии атаковала с северных скатов высоты 238,1 в направлении высоты 274,5; вторая боевая группа – до полка пехоты с 30 танками 2-й танковой дивизии – обходила высоту 274,5 с северо-востока в направлении хутора Становое (1 километр юго-западнее Погореловцев); третья боевая группа – до полка пехоты и 60 танков 4-й и 20-й танковых дивизий – наступала в обход восточной окраины Теплого на Молотычи. При этом большие потери в технике все-таки заставили немцев перейти к тактически оправданным методам применения самоходных установок «Фердинанд» и штурмовых орудий, используя их исключительно для ведения огня из укрытий с дальних дистанций (1,5–2 километра).

Встретив упорное сопротивление частей 70-й гвардейской стрелковой дивизии и 11-й гвардейской танковой бригады в районе северо-восточнее высоты 274,5, противник отступил здесь и временно не предпринимал повторных атак в этом направлении. Все усилия немцы сосредоточили в направлении Теплое – Молотычи, где до 14.30 они предприняли шесть атак танков и пехоты. Бои изобиловали драматическими эпизодами массовой гибели людей с обеих сторон. По воспоминаниям очевидцев, сам воздух, накаленный от разрывов бомб и снарядов, чада пылающих танков и автомашин, перемешанный с горячей пылью и смрадом гниющего и горящего человеческого тела, стал удушливым и сладковато-приторным. Рев моторов, взрывы бомб и снарядов мешали слышать команды и управлять боем. На огневых позициях тяжелораненых перевязывали и оставляли лежать вместе с мертвыми до перерыва в боевых действиях, пока не было возможности эвакуировать их в тыл. Легкораненые оставались в строю.

Первые атаки в районе Теплого были отбиты огнем полевой и противотанковой артиллерии. Так, батарея под командованием гвардии лейтенанта Сергея Родионова из состава 167-го полка 3-й легкой бригады 1-й гвардейской артиллерийской дивизии прорыва, которая поддерживала подразделения 96-го стрелкового полка 140-й стрелковой дивизии, подбила и уничтожила до 29 танков, чем воспрепятствовала их попыткам прорваться в глубину обороны через позиции пехоты в районе высоты 217. Лейтенант Родионов умело руководил огнем батареи, несколько раз выжидая приближения вражеских танков на дальность прямого выстрела, вплоть до дистанции 70 метров, и был удостоен за этот бой звания Героя Советского Союза. Успешные действия батареи Родионова обеспечивал огнем из глубины полк 1-й гвардейской пушечной бригады 1-й гвардейской артиллерийской дивизии прорыва.

Тогда, около полудня, немцы прервали атаки, чтобы произвести повторную двухчасовую артиллерийскую и авиационную подготовку. Германская авиация использовала при бомбардировке кассетные боеприпасы. После обработки огневых позиций вражеской артиллерии и ее подавления к 15 часам третья боевая группа частью сил пехоты вышла на южную окраину Теплого и, соединившись с танками, наступавшими в обход восточной окраины, замкнула кольцо окружения вокруг двух рот 96-го полка 140-й стрелковой дивизии. В течение короткого времени обе роты были полностью уничтожены, последние выстрелы отсюда слышались около 16 часов. Немцы полностью заняли Теплое.

Используя успех в районе Теплого, группа до батальона пехоты с 30 танками, поддерживаемая несколькими штурмовыми орудиями, немедленно атаковала с южной окраины Теплого в направлении высоты 244,9, и к 15.30 немецкая пехота ворвалась на высоту. Шесть танков «Тигр», не встречая сопротивления, прошли до оврага на северо-восточной окраине Молотычей, но отошли обратно, так как остальные наступающие танки и пехота были отрезаны от них артиллерийским огнем и пехота оказалась прижатой к земле. Распоряжением командира 140-й стрелковой дивизии генерала Александра Киселева противник был немедленно контратакован стрелковой ротой дивизионного резерва и штрафной ротой и отступил обратно на южную окраину Теплого.

В то же время, подтянув резервы и перегруппировав силы в районе высоты 238,1, около 16 часов первая боевая группа 2-й танковой дивизии силами до полка пехоты с 50 танками и штурмовыми орудиями вновь атаковала в направлении высоты 274,5. Одновременно до батальона пехоты с 30 танками второй боевой группы предприняли повторную атаку в охват высоты 274,5 с северо-востока. Создалась угроза выхода противника на высоту 274,5 и овладения им высотой 272,9, вследствие чего блокировалась дорога Молотычи – Ольховатка. Батальон 258-го стрелкового полка 140-й стрелковой дивизии, оборонявший северные скаты безымянной высоты севернее отметки 274,5, принял на себя удар прорвавшихся танков, которые «проутюжили» его боевые порядки. Почти весь состав батальона погиб. Части 70-й гвардейской стрелковой дивизии также понесли новые тяжелые потери. Так, в батарее лейтенанта Денисова 10 июля оставалось два орудия, и оба они были уничтожены во время этой атаки противника, а личный состав батареи вступил в бой с танками с использованием гранат. Безуспешно пытаясь прорваться к высоте 274,5 со стороны хутора Станового, вторая боевая группа немцев потеряла 15 боевых машин и остановилась. Советские войска оставили хутор, но противник уже не стал его занимать.

В то же время отряд танков и штурмовых орудий третьей боевой группы в количестве 50 машин начал атаку с рубежа отметка 240, восточная окраина Теплого в направлении восточной окраины села Молотычи. С выходом танков к северо-восточным скатам высоты 253,5 82-й гренадерский полк 31-й пехотной дивизии под командованием полковника Курта Мёринга (Kurt Mötring) был быстро переброшен на 40–50 автомашинах из района Самодуровки и, развернувшись в боевые порядки, начал атаку высоты 253,5. К 16.30 отдельным танкам и группам гренадер удалось прорваться в район безымянной высоты в 1 километр западнее высоты 253,5, где они начали закрепляться. В 17 часов два батальона 96-го полка 140-й стрелковой дивизии сосредоточились для контратаки и в 17.30 после короткого артиллерийского налета контратаковали противника. Завязалась напряженная борьба на рубеже высота 274,5, высота 272,9, Молотычи.

Предполагая, что противник «выдохся», командир 19-го танкового корпуса генерал Васильев принял решение организовать общую контратаку всеми наличными силами: 258-й стрелковый полк и один батальон 283-го полка 140-й стрелковой дивизии контратаковали из района высоты 272,9 в направлении высоты 274,5; еще один батальон 96-го полка контратаковал из района восточных скатов высоты 253,5 в направлении отметка 240 – восточные окраины Теплого; саперный и разведывательный мотоциклетный батальоны, а также последние два танка командования 19-го танкового корпуса, оставшиеся как его единственный резерв, были брошены из района восточной окраины Молотычей на восточные скаты высоты 253,5. 202-я танковая бригада 19-го танкового корпуса, находившаяся в распоряжении командования 28-го стрелкового корпуса в обороне в районе Никольского, была переброшена в район высоты 244,9, а 251-й армейский танковый полк 70-й армии подчинен генералу Васильеву и получил приказ выдвинуться на восточную окраину Молотычей (к этому времени в 202-й танковой бригаде оставалось 6 боеготовых танков типа Т-34, а 251-й танковый полк насчитывал 25 танков Т-34 и 9 танков Т-70[1056]).

Все эти мероприятия обеспечили окончательный успех обороны. Измотанный за день боев противник, понесший большие потери в людях и технике, стал закрепляться на достигнутых рубежах, а частью сил даже отходить на север в направлении высоты 238,1. До 15 июля 1943 года передний край стабилизировался на рубеже Кутырки, высота 274,5, восточные и северные скаты высоты 253,5, Теплое, северо-западная окраина Самодуровки. Таким образом, наибольшая глубина прорыва немецкой 9-й армии составила около 18 километров – от Верхнего Тагино до высоты 253,5.

В боях 10 июля три бригады 19-го танкового корпуса потеряли 44 танка, так что в корпусе осталось всего 59 боеготовых машин, в том числе только 23 танка типа Т-34 (без учета частей усиления)[1057]. Однако и немцы понесли достаточно большие потери. Учитывая, что ремонтным службам 47-го танкового корпуса удалось эвакуировать часть своей поврежденной бронетехники, все-таки в районе Самодуровка, Теплое, высота 274,5, Кашара осталось 74 танка и САУ с повреждениями разной тяжести, включая четыре танка типа «Тигр» и четыре самоходные установки «Фердинанд» из состава 505-го и 654-го батальонов[1058].

10 июля стало критическим днем в ходе наступательной операции 9-й армии немцев. Сосредоточив на узком участке фронта части одной пехотной и трех танковых дивизий, генерал Модель намеревался овладеть господствующими высотами и выйти на оперативный простор на фатежском направлении. Однако войска 70-й армии Центрального фронта и 19-го танкового корпуса остановили танковые боевые группы немцев, измотали их и заставили отступить на исходные позиции. Основной причиной неуспеха прорыва на стыке 13-й и 70-й армий Центрального фронта стали ошибки командования 9-й армии – несвоевременное усиление ударной группировки на этом направлении, запаздывавшее по сравнению с оборонительными мероприятиями противника, а также отсутствие у наступающих германских войск достаточной артиллерийской поддержки. Об этом свидетельствуют данные по поводу расхода боеприпасов в ходе боев в полосе 70-й армии (см. таблицу 9).

Как видно, 10 июля мощь огня советской артиллерии, к тому же сосредоточенного на ограниченной площади 2 на 3 километра в районе Самодуровка, Кашара, Ольховатка, Теплое, достигла абсолютной кульминации, тогда как артиллерийская поддержка германских войск почти все время операции находилась на стабильно низком уровне, сравнительно с противником. Советское командование умело маневрировало частями и соединениями полевой и противотанковой артиллерии, а также подвижными легкими артиллерийскими частями 4-го артиллерийского корпуса прорыва, вооруженными 76-мм пушками типа ЗИС-3, которые своевременно занимали рубежи на угрожаемых направлениях, блокируя частные прорывы немецких танков.

Таблица 9

Расход артиллерийских боеприпасов в ходе боевых действий в полосе 70-й армии Центрального фронта

Как особо отмечает маршал артиллерии Казаков[1059], своевременный, быстрый и широкий маневр артиллерийскими частями имел очень важное, если не решающее, значение. Маневр осуществлялся смело и решительно, используя высокую мобильность артиллерийских частей, особенно противотанковых, с учетом оперативно поступающей информации о действиях противника. В поисках наиболее уязвимого места в обороне Центрального фронта немецкое командование неоднократно меняло направления своих массированных танковых ударов, но каждый раз советское командование своевременно создавало на новом направлении надежный артиллерийский заслон. Причем хотя Центральный фронт и располагал значительными артиллерийскими средствами, но их было достаточно только для отражения первых танковых ударов, но мало для создания непреодолимого барьера на всем широком фронте вражеского наступления. Для того чтобы надежно удержать занимаемые позиции при многократных атаках на тех или иных направлениях, требовалось своевременно усиливать их артиллерией. В выполнении этой задачи могло быть два решения: либо использовать артиллерийские части фронтового резерва, либо осуществлять гибкий маневр артиллерийскими частями, уже действующими в боевых порядках войск. Второе решение было во всех отношениях более сложным, поскольку могло быть выполненным только при условии хорошо организованной разведки, обеспечении устойчивой связи и высокой маневренности артиллерийских частей. Однако при всех трудностях оно очень выгодно в оперативном отношении, так как невозможно предвидеть все возможные изменения обстановки и надо сохранить части фронтового противотанкового резерва до самого крайнего случая. В первый же день сражения, когда на оборону 13-й армии обрушился удар огромной силы, командование Центрального фронта вынуждено было бросить сюда часть фронтового резерва – 1-ю и 13-ю истребительно-противотанковые артиллерийские бригады, но на это пошли только один раз, и именно в первый день сражения, чтобы никоим образом не допустить глубокого вклинивания вражеских танков. Во все последующие дни как фронтовое, так и армейское командование осуществляло маневр теми частями, которые уже действовали с войсками. Соответственно за первые шесть дней боев согласно распоряжению фронтового командования широкий маневр осуществил тридцать один артиллерийский полк, и столько же полков – по приказу командующего 13-й армией. Большинство артиллерийских бригад и отдельных полков за это время по два-три раза перебрасывались с одного фланга армии на другой или в центр ее полосы. Когда же возникла серьезная угроза прорыва вражеских танков на левом фланге 13-й армии, ей были переданы из 70-й армии 1-я гвардейская артиллерийская дивизия, 3-я истребительная бригада и 378-й истребительно-противотанковый артиллерийский полк. Выполнив поставленную задачу, 1-я артиллерийская дивизия через сутки вновь вернулась в распоряжение командующего 70-й армией. Благодаря этому в распоряжении командующего фронтом до последнего дня оставались в резерве противотанковые средства. Например, 10 июля в резерв фронта были выведены одна противотанковая истребительная артиллерийская бригада и 563-й противотанковый артиллерийский полк. Тактические маневры на поле боя часто совершали и артиллерийские части, входившие в состав стрелковых корпусов и дивизий, а также части 4-го артиллерийского корпуса и артиллерийских дивизий. Многие из них перебрасывались на новые участки ночью, чтобы к рассвету следующего дня успеть развернуться в новых районах. Нельзя забывать и о том, что артиллерийские полки нередко вынуждены были вступать в бой с вражескими танками прямо с марша, а передвижения и тем более развертывание частей в боевой порядок в большинстве случаев производились под воздействием вражеской авиации, артиллерийского и нередко пулеметного огня.

Касаясь авиационного воздействия, штурмовая и бомбардировочная авиация 1-й авиационной дивизии совершила 10 июля на 280 самолето-вылетов больше, чем 9 июля, нанося удары по обороне 28-го стрелкового и 19-го танкового корпусов. Однако русские укрывали артиллерию и танки на хорошо замаскированных позициях, так что массированные налеты не достигли своей цели.

При этом истребительное прикрытие советских войск почти отсутствовало – начальник штаба 6-го авиационного корпуса полковник Николай Жильцов, который до 10 июля исполнял обязанности командующего корпусом, отметил в приказе, что практически ни одна группа истребителей, вылетавших 10 июля для отражения бомбардировщиков противника, не была в назначенных районах, патрулируя в 9–10 километрах от линии фронта, вследствие чего германская авиация группами по 50–70 самолетов без прикрытия спокойно бомбардировала передний край обороны[1060]. Причем боязнь советских пилотов-истребителей патрулировать над передним краем была вызвана не столько страхом встречи с истребительной авиацией противника, сколько его сильным зенитным огнем с земли. Жильцов, а вслед за ним и командующий армией генерал Руденко угрожали привлекать командиров групп истребителей к строжайшей ответственности за невыполнение приказов на прикрытие наземных войск над линией фронта – отправлять в штрафные подразделения и даже расстреливать перед строем за трусость (специальные штрафные авиационные подразделения существовали в Красной армии с осени 1942 до января 1943 года, а затем были сохранены в некоторых воздушных армиях по инициативе их командования в виде отдельных эскадрилий, куда направлялись провинившиеся летчики и экипажи для выполнения самых опасных заданий с повышенной нагрузкой боевой работы, например, так поступили в 8-й воздушной армии, которой до июля 1944 года командовал дважды Герой Советского Союза генерал Тимофей Хрюкин). 10 июля на должность командира 6-го истребительного авиационного корпуса был назначен генерал Евгений Ерлыкин.

Тем не менее 11 июля ситуация с боевой работой истребительных авиационных частей и соединений 16-й воздушной армии не изменилась. В период с 9 по 11 июля истребительная дивизия полковника Татанашвили потеряла 27 самолетов и 23 пилота, а соединения 6-го истребительного авиационного корпуса за первые шесть дней битвы – 85 самолетов и 54 пилота[1061]. Следовательно, потери каждого из истребительных авиационных соединений 16-й воздушной армии в среднем составляли по 7–9 машин и 5–7 пилотов ежедневно, что должно было привести к полной утрате их боеспособности примерно в течение 10–11 дней боев.

С другой стороны, ударная авиация 16-й воздушной армии по-прежнему активно воздействовала на вражеские наземные войска. Около 13 часов 10 июля 208 самолетов-бомбардировщиков и штурмовиков атаковали немецкую пехоту и танки, сосредотачивающиеся в районе населенного пункта Кашара, в результате чего, по советским данным, было подбито и уничтожено до 44 единиц бронетехники противника[1062]. Огонь русской артиллерии, налеты штурмовиков и минные поля серьезно ослабили ударные танковые и моторизованные части 9-й армии, в частности, 505-й батальон тяжелых танков «Тигр» из-за больших потерь был выведен в резерв 47-го танкового корпуса. Для продолжения наступления немцам требовались резервы.

В ночь с 10 на 11 июля командование 9-й армии подготовило приказ о новом наступлении 46-го и 47-го танковых корпусов, которые должны были перенести направление главного удара в полосу 70-й армии Центрального фронта, в направлении Никольское. Как видно, Модель и Эльверфельдт решили нанести новый удар в сторону автострады Москва – Симферополь. Для реализации этого плана генерал Модель добился у командования группы армий «Центр» того, что основные силы 36-й пехотной и 12-й танковой дивизий вечером 10 июля начали выдвижение в полосу наступления 9-й армии в район Верхнее Тагино, Гнилец. Кроме этого, командование 9-й армии понимало, что русские маневрируют резервами, перебрасывая их вдоль фронта своей обороны, поэтому запланировало нанести вспомогательный удар в юго-восточном направлении на участке 41-го танкового корпуса с целью связать силы противника. В соответствии с планом в ночь с 10 на 11 июля южнее поселка Архангельского сосредоточилась 10-я моторизованная дивизия под командованием генерала Августа Шмидта (August Schmidt), которая располагала очень мощной артиллерией – семь артиллерийских батальонов, полк реактивных минометов, батальон тяжелых минометов и батальон штурмовых орудий[1063].

Вместе с тем это новое наступление фактически должно было носить ограниченный характер, его главной целью стало вовлечение в бой и уничтожение резервов противника. Соответственно в приказе на наступление генерал Модель особо отметил следующее[1064]:

– указывать лишь ближайшие доступные цели и обеспечить их достижение;

– эшелонировать боевые порядки и, выдвигая силы из глубины, использовать успех для дальнейшего наступления или, по крайней мере, при любых обстоятельствах удерживать достигнутые рубежи;

– когда в ходе боя не удается своевременно достигнуть поставленной цели, должно быть принято решение о прекращении атаки, пока наступательные возможности полностью не иссякли в связи с большими потерями и еще возможно принять все меры для удержания захваченной местности (принимая во внимание время суток и погодные условия, такой момент принятия решения наступает, как правило, сразу после полудня);

– все командиры отвечают за быстрое, своевременное определение готовности к обороне и перепроверку планов огневого поражения;

– в критической обстановке командиры всех степеней должны быть на передовой;

– восстановление обстановки после контрудара всегда стоит дороже, чем своевременное смелое использование всех сил и средств для удержания достигнутого успеха.

Как видно, к 11 июля ударная группировка 9-й армии была уже настолько серьезно истощена потерями при попытках фронтального прорыва обороны советских 13-й и 70-й армий, что германское командование фактически отказалось от дальнейшего наступления на Курск. Теперь немцы все-таки решились расширить участок вклинения ударами в сторону флангов, но это делалось только для ослабления и сковывания сил русских.

Приказ генерала Моделя также свидетельствует о результативности частных контратак и контрударов советских войск, вследствие которых ослабленные потерями германские соединения оказывались в критической ситуации и, по-видимому, зачастую утрачивали только что захваченные ими выгодные позиции. В связи с этим для командования 9-й армии особую важность приобрели вопросы минимизации потерь и закрепления на участке вклинения. Советская разведка обнаружила, что 11 июля противник начал работы по укреплению своего переднего края[1065]. Кроме этого, немецкие ремонтные службы активно приступили к эвакуации поврежденной бронетехники из района прошедших боев. В Саборовке и Подсоборовке, а также на станции Малоархангельск были развернуты сборные пункты аварийной боевой техники.

В соответствии с новым планом Моделя около 11.30 11 июля, после мощной артиллерийской подготовки, боевая группа 10-й моторизованной дивизии, действовавшая при поддержке 60 штурмовых орудий (по советским данным), нанесла удар на стыке двух левофланговых дивизий 15-го стрелкового корпуса (148-й и 74-й), потеснила их и вышла на рубеж Майская Зорька – Протасово[1066].

В полосе 46-го танкового корпуса также был достигнут тактический успех – к 8 часам утра 11 июля до полка пехоты и 30 штурмовых орудий отбросили части советской 280-й стрелковой дивизии и овладели Дегтярным, Обыденкой, Бузово и Александровкой.

Однако полностью реализовать новый замысел немцы уже не успели, хотя Манштейн упоминает, что командование 9-й армии предполагало 12 июля продолжать операцию[1067]. Генералы Буссе и Гребен указывают[1068], что фельдмаршал Клюге принял настоятельные требования генерала Моделя передать 9-й армии 12-ю танковую и 36-ю пехотную дивизии из оперативного резерва группы армий «Центр» с целью дальнейшего развития наступления, причем эти соединения должны были быть перегруппированы для наращивания силы удара в юго-восточном направлении, в полосе 46-го танкового корпуса. Однако во время этой перегруппировки на восточном и северном участках Орловского выступа произошли события, вынудившие Генеральный штаб сухопутных войск и группу армий «Центр» прекратить активные действия 9-й армии. 12 июля в наступление против 2-й танковой армии на северном и центральном участках Орловского выступа перешли войска Западного и Брянского фронтов. Широкомасштабная разведка боем, принятая командованием 2-й танковой армии за наступление главных сил противника, была проведена еще 11 июля, однако, по некоторым данным, вначале командование группы армий «Центр» сочло, что эти атаки имеют целью сковать находящиеся на Орловском плацдарме немецкие резервы, чтобы воспрепятствовать их участию в операции «Цитадель»[1069].

Вместе с тем, по другим сведениям[1070], во второй половине дня 11 июля фельдмаршал Клюге запретил использовать 12-ю танковую и 36-ю пехотную дивизии, и в ночь на 12 июля генерал Модель отдал приказ приостановить активные наступательные действия 9-й армии. 12 июля превосходящие силы русских нанесли удары западнее Новосиля, восточнее Болхова и северо-западнее Ульянова. Вся полоса 2-й танковой армии в этот момент удерживалась четырнадцатью пехотными и одной танковой дивизией (5-я танковая дивизия. – П.Б.), рассредоточенными на сильно растянутом фронте, поэтому за сорок восемь часов Красная армия осуществила широкий прорыв глубиной 10 километров на болховском наравлении. Фельдмаршал Клюге сразу же столкнулся с необходимостью использовать здесь войска генерала Моделя, поскольку потеря Орла вынудила бы не только прекратить операцию «Цитадель», но и создавала угрозу окружения двух армий. Соответственно, командование группы армий «Центр» потребовало срочно перебросить в полосу обороны 2-й танковой армии три танковые (12, 18, 20-ю) и 36-ю пехотную дивизии, задействованные в операции «Цитадель»[1071]. В связи с этим дальнейшее продолжение активных действий ударной группировки войск 9-й армии стало невозможным.

Соответственно в ночь с 11 на 12 июля и 12 июля командование 9-й немецкой армии отводило свои войска частью в тыл, а частью на занятые ими позиции второй полосы обороны Центрального фронта. Так, передний край восточнее реки Снова теперь проходил по рубежу: Никитовка, Красная Слободка, Кривцово, Протасово, Петровка, отделение совхоза «Поныровский», 1-е Поныри. Западнее Сновы немцы отошли из Ольховатки, заняв более прочные оборонительные позиции на рубеже: Битюг, северный край Битюгского лога, высота 257, Кашара, высота 238,1, Самодуровка, Красавки, 1 километр юго-западнее Гнильца, Мишкин, Обыденки, Измайлово. Таким образом, советские подразделения, окруженные в северной части Ольховатки, избежали уничтожения.

Заключение

Рассмотрев ход операции «Цитадель» на северном фасе Курского выступа, в качестве предварительного заключения следует отметить, что на первый взгляд система эшелонированной обороны, выстроенная советским командованием вокруг Курска, полностью себя оправдала. В итоге семи дней боев продвижение немецких войск на северном фасе выступа составило, по разным оценкам[1072], от 6–12 до 16–18 километров от исходных позиций 9-й полевой армии. При этом, если 5 июля ударная группировка 9-й армии продвинулась на 6–7 километров, то на второй и третий день боев уже только на 1–2 километра, тогда как фронт наступления сократился от 40 до 15 километров; в последующие дни проведения операции участок прорыва ограничивался шириной 3–4 километра, а продвижение составляло от 1 километра до 500 метров. Как видно, по мере развития наступления оно принимало все более выраженный тактический характер, окончательно потеряв темп при прорыве второй полосы тактической зоны обороны Центрального фронта. Это объясняется тем, что на второй день операции советское командование своевременно усилило угрожаемые направления оперативными резервами, прежде всего противотанковой и полевой артиллерией, а также бронетехникой. В результате к 11 июля оперативной перспективы продолжения наступления 9-й армии на Курск уже не существовало, поскольку командование Центрального фронта успело укрепить даже третью полосу тактической зоны своей обороны на направлении главного удара противника на стыке 13-й и 70-й армий. Здесь были сосредоточены 55-я и 181-я стрелковые дивизии из состава 60-й и 65-й армий, усиленные двумя отдельными танковыми полками 65-й армии.

Таким образом, в советской и российской историографии оборона войск Центрального фронта на северном фасе Курского выступа признана эталоном успешного проведения фронтовой оборонительной операции. С данным выводом трудно не согласиться, хотя при этом не учитывается ряд факторов и обстоятельств, которые весьма существенны для оценки качества решения фронтом оборонительных задач, а также значительно повлияли на дальнейший ход Курской битвы.

Во-первых, не учитывается общее превосходство советской стороны в силах и средствах перед началом операции «Цитадель», что позволяло советскому командованию перебрасывать подкрепления на участки прорыва и подтягивать резервы из глубины обороны на угрожаемые направления. Перспектива глубокого прорыва сохранялась для германских войск только одни сутки – 5 июля, пока противник маневрировал своими резервами. Вероятно, ударная группировка 9-й армии была способна быстро продвинуться до третьей полосы тактической зоны обороны противника и далее к югу, если бы генерал Модель сразу ввел в бой все свои танковые соединения на одном направлении, а именно на стыке 13-й и 70-й советских армий, развивая успех вторым и третьим эшелонами и непрерывно продолжая боевые действия не только днем, но и в ночь с 5 на 6 июля. Тем не менее, даже в случае глубокого прорыва в район Фатежа, узкий участок вклинения 9-й армии становился удобной мишенью для фланговых контрударов бронетанковых войск Центрального фронта. Учитывая ход и результаты контрудара советской 2-й танковой армии 6 июля, по-видимому, эти действия русских должны были остаться без решающего успеха, но они могли сковать основные подвижные силы 9-й армии. Кроме того, в данной ситуации для развития наступления на Курск уже нельзя было бы обойтись без ввода в бой оперативных резервов группы армий «Центр», сосредоточенных под Орлом.

Исходя отсюда, во-вторых, необходимо отметить, что все время операции ударная группировка немецкой 9-й армии сохраняла свободу маневра, а это являлось критически важным фактором в связи с подготовкой наступления советских войск на орловском направлении. К 11 июля дальнейшие активные действия войск 9-й армии в рамках операции «Цитадель» сохраняли лишь тактический смысл, заключавшийся в неуклонном ослаблении противника сравнительно более тяжелыми потерями, а также привлечении советских стратегических резервов к северному фасу Курского выступа. Поэтому германское командование планировало нанести новый удар в направлении Симферопольского шоссе через Никольское, рассчитывая, что Центральный фронт больше не располагает возможностью гибко реагировать на изменение направления ударов, так как его бронетанковые войска связаны решением оборонительных задач.

Однако, как только советское командование обнаружило переброску последних оперативных резервов группы армий «Центр» в полосу немецкой 9-й армии, Ставка Верховного главнокомандования и Генеральный штаб сочли это признаком кризиса операции «Цитадель» на северном фасе Курского выступа. Соответственно русские немедленно начали давно запланированное наступление против 2-й танковой армии противника в направлении Орла. Учитывая, что стратегические резервы Степного фронта к этому наступлению не привлекались, решение советской Ставки упредить продолжение активных действий противником является вполне обоснованным. В любом случае это не позволило германским войскам дальнейшими ударами истощать силы Центрального фронта.

Вместе с тем контрнаступление четырех советских армий Брянского и Западного фронтов на Орел по расчету должно было привести к крушению всей системы обороны в полосе немецкой 2-й танковой армии, если бы Центральному фронту удалось связать подвижные соединения ударной группировки противника на северном фасе Курского выступа. При отсутствии возможности быстро перебросить связанные боями танковые дивизии 9-й армии на угрожаемые направления германское командование уже не располагало бы иными реальными способами воспрепятствовать окружению двух своих армий (9-й и 2-й танковой армий) на Орловском плацдарме. Однако войска Центрального фронта не позволили противнику глубоко вклиниться в свои оборонительные порядки. Поэтому парадоксальным итогом Курской оборонительной операции является то, что своей упорной обороной войска Центрального фронта под командованием генерала Рокоссовского фактически предотвратили опасный кризис на южном крыле группы армий «Центр», который мог погубить немецкую 9-ю армию и лично генерала Моделя. Немцы обязаны этим советскому военно-политическому руководству, не верившему в силу Красной армии и требовавшему от солдат и офицеров любой ценой удерживать жесткую статичную оборону, не уступая «ни пяди земли».

В-третьих, оценивая операцию на северном фасе Курского выступа с точки зрения потерь сил и средств, понесенных с обеих сторон, необходимо отметить следующее. Согласно статистическим оценкам российских военных историков[1073], потери войск Центрального фронта в ходе Курской оборонительной операции с 5 по 11 июля 1943 года составляют около 34 тысяч солдат и офицеров, в том числе безвозвратные потери – свыше 15,3 тысячи человек. Вместе с тем, по мнению историка Б. Соколова[1074], общие потери войск Центрального фронта в указанный период достигают не менее 90 тысяч человек личного состава. Согласно оценкам германской стороны, общие потери войск Центрального фронта в результате проведения операции «Цитадель» составили 85 тысяч человек, а безвозвратные – не менее 41 тысячи (17 тысяч убитых и 34 тысячи пленных)[1075]. Хотя такие оценки, вероятнее всего, завышены, тем более что Б. Соколов допустил ошибку при анализе боевого расписания войск Центрального фронта.

Согласно официальной российской историографии[1076], численность боевого состава войск Центрального фронта к началу Курской оборонительной операции составляла 738 тысяч человек, а к 12 июля – уже 645,3 тысячи, то есть к моменту окончания сражения на фронте недосчитывалось 92,7 тысячи человек. При этом в период с 1 по 12 июля из состава Центрального фронта выбыли две стрелковые дивизии, истребительная дивизия, две стрелковые бригады и два самоходно-артиллерийских полка[1077]. Учитывая, что средняя списочная численность стрелковой дивизии на Центральном фронте к началу июля составляла 7,4 тысячи солдат и офицеров[1078], с фронта убыло не более 30–31 тысячи военнослужащих (считая две стрелковые бригады равными одной расчетной стрелковой дивизии). Следовательно, даже не принимая во внимание поступившие за это же время усиление и маршевые пополнения, к 12 июля Центральный фронт лишился не менее 60 тысяч солдат и офицеров, отсутствие которых не чем иным, кроме как потерями в ходе сражения, не объяснишь.

По оценкам Л. Лопуховского[1079], общие потери Центрального фронта за время с 5 по 11 июля превышают 63 тысячи человек (≈9 % от состава войск фронта к началу оборонительной операции). Следовательно, и безвозвратные потери фронта при сохранении соотношения 1:2 достигают около 30 тысяч военнослужащих.

Оценивая потери боевых средств, по данным Штаба бронетанковых и механизированных войск Красной армии, на которые впоследствии ссылались советские и российские военные историки[1080], безвозвратные потери Центрального фронта в бронетехнике в период с 5 по 15 июля составили 651 танк и САУ. В то же время 16-я воздушная армия Центрального фронта к 10 июля насчитывала 706 исправных боевых самолетов, тогда как на 5 июля в ее составе было, по одним данным, 1035, а по другим – 1118 исправных машин, следовательно, общие потери армии за пять из семи дней оборонительной операции составили от 329 до 412 самолетов, а всего за неделю сражения с 5 по 11 июля – 439 машин[1081].

С другой стороны, общие потери частей и соединений немецкой 9-й полевой армии группы «Центр», по некоторым данным[1082], составили до 10 тысяч убитых и раненых за два дня наступления по плану операции «Цитадель», около 21–22 тысяч солдат и офицеров (из них свыше 3 тысячи убитыми) – за время с 5 по 11–12 июля, приблизительно 36 тысяч человек – всего за июль 1943 года.

Общие потери бронетехники в частях и соединениях ударной группировки 9-й армии в ходе проведения операции «Цитадель», согласно немецким оценкам[1083], составили около 650 танков и САУ (≈63 % от первоначального количества), из которых 130 были уничтожены (≈13 % от первоначального количества). Касаясь авиации, по разным источникам[1084], в период с 5 по 12 июля части и соединения 6-го воздушного флота утратили уничтоженными и тяжело поврежденными от 94 до 109 самолетов.

С учетом изложенного потери в силах и средствах, понесенные германскими и советскими войсками в ходе проведения операции «Цитадель» на северном фасе Курского выступа, в среднем соотносятся между собой в следующем отношении: общие потери личного состава – 3:1; безвозвратные потери бронетехники – 5:1; безвозвратные потери авиации – 4:1, все в пользу германской стороны. Как видно, потери германских войск в результате неудачной операции все-таки оказались многократно меньше советских, причем при наступлении на заранее подготовленную оборону. В особенности обращает на себя внимание соотношение потерь в бронетехнике, которое наиболее благоприятно для германской стороны.

Таким образом, во многих отношениях оборонительная операция Центрального фронта в июле 1943 года не была образцовой ни по замыслу, с учетом перспективы проведения Орловской наступательной операции, ни по исполнению замысла. Однако если подводить итоги боевых действий на северном фасе Курского выступа исключительно на основании фактически достигнутых результатов, то действительно в оперативном отношении ударные соединения немецкой 9-й полевой армии не решили даже ближайшую задачу прорыва тактической зоны советской обороны с целью выхода в оперативный сектор севернее Курска. Кроме того, им не удалось отвлечь на себя крупные формирования противника из состава его стратегических резервов. Армиям Центрального фронта не были нанесены такие потери, которые воспрепятствовали их оперативному использованию в наступлении против Орловского плацдарма. Напротив, по воспоминаниям маршала Жукова[1085], поскольку Центральный фронт был материально обеспечен для перехода в контрнаступление, войска 70, 13 и 48-й армий практически без оперативной паузы атаковали противника уже 15 июля.

Ударные силы группы армий «Юг» на южном фасе Курского выступа действовали более результативно, что будет показано в нашей следующей книге «Курская битва: перелом».

Список литературы

1. Артамонов В.С., Кабанов А.А., Сметанин Ю.В., Ярмоленко Н.В. Военная кибернетика и системотехника: Научное издание / Под ред. В.С. Артамонова. СПб., 2003. 117 с.

2. Артиллерия Германии во Второй мировой войне. СПб: Издательский дом «Нева», 2003. 64 с.

3. Бабаджанян А.Х., Попель Н.К. , Шалин М.А., Кравченко И.М. Люки открыли в Берлине. Боевой путь 1-й гвардейской танковой армии. М.: Воениздат, 1973. 358 с.

4. Баграмян И.Х. Так шли мы к победе. М.: Воениздат, 1977. 608 с.

5. Барнетт К. и др. Военная элита рейха. Смоленск: Русич, 1999. 528 с.

6. Барр Н., Харт Р. Panzer. Бронетанковые войска III Рейха / Пер. А. Колина. М.: Эксмо, 2005. 176 с.

7. Батов П.И. В походах и боях / П.И. Батов. 3-е изд., испр. и доп. М.: Воениздат, 1974. 527, [1] с.

8. Безыменский Л.А. Германские генералы с Гитлером и без него. М.: Соцэкгиз, 1961. 368 с.

9. Беккер К. Военные дневники люфтваффе. Хроника боевых действий германских ВВС во Второй мировой войне / Пер. с англ. А.С. Цыпленкова. М.: ЗАО Центрполиграф, 2004. 540 с.

10. Берия С. Мой отец Лаврентий Берия. М.: Современник, 1994. 431 с.

11. Бешанов В.В. Год 1942-й «учебный» / Под общей редакцией А.Е. Тараса. Мн.: Харвест, 2002. 624 с.

12. Бешанов В.В. Десять сталинских ударов. Мн.: Харвест, 2003. 768 с.

13. Бивор Э. Сталинград. Смоленск: Русич, 1999. 448 с.

14. Бирюков Н.И. Трудная наука побеждать / Лит. редакция Н.С. Винокурова. М.: Воениздат, 1968. 272 с.

15. Битва под Курском: От обороны к наступлению. М.: АСТ, ХРАНИТЕЛЬ, 2006. 826, [6] с.

16. Боевая техника и оружие. 1939–1945. Коллектив авторов. М.: Воениздат, 2001. 592 с.

17. Бухнер А. 1944. Крах на Восточном фронте / Алекс Бухнер; [Пер. с нем. С. Липатова]. М.: Эксмо, 2006. 416 с.

18. Варлимонт В. В ставке Гитлера. Воспоминания немецкого генерала / Пер. с англ. И.А. Игоревского. М.: ЗАО Центрполиграф, 2005. 575 с.

19. Василевский А.М. Дело всей жизни. 5-е изд. М.: Воениздат, 1984. 496 с.

20. Васильченко А. Штрафбаты Гитлера. Живые мертвецы вермахта. М.: Яуза-пресс, 2008. 320 с.

21. Великая Отечественная. Командармы: Военный биографический словарь. М.; Жуковский: Кучково поле, 2005. 408 с.

22. Великая Отечественная: Комкоры: Военный биографический словарь. Т. 2. М.; Жуковский: Кучково поле, 2006. 464 с.

23. Великая Отечественная война 1941–1945: Энциклопедия / Гл. ред. М.М. Козлов. Редколлегия: Ю.Я. Барабаш, П.А. Жилин (зам. гл. ред.), В.И. Канатов (отв. секретарь) и др. М.: Сов. энциклопедия, 1985. 832 с.

24. Веревкин С. Вторая мировая война: вырванные страницы. М.: Яуза, 2006. 416 с.

25. Вестфаль З. и др. Роковые решения вермахта. Смоленск: Русич, 2001. 400 с.

26. Ветров А.А. Так и было. М.: Воениздат, 1982. 159 с.

27. Вовченко И.А. Танкисты. М.: ДОСААФ, 1976. 254 с.

28. Военный энциклопедический словарь / Пред. гл. ред. комиссии Н.В. Огарков. М.: Воениздат, 1983. 863 с.

29. Вторая мировая война. День за днем. 1939–1945 / Пер. А. Колина, Я. Колиной. М.: Эксмо, 2005. 248 с.

30. Гальдер Ф. От Бреста до Сталинграда: Военный дневник. Ежедневные записи начальника Генерального штаба сухопутных войск 1941–1942 гг. / Пер. с нем. Смоленск: Русич, 2001. 656 с.

31. Гальдер Ф. Русская кампания. Хроника боевых действий на Восточном фронте. 1941–1942 / Пер. А.Л. Андреева. М.: ЗАО Центрполиграф, 2007. 319 с.

32. Герлиц В. Германский Генеральный штаб. История и структура. 1657–1945 / Пер. с англ. С.В. Лисогорского. М.: ЗАО Центрполиграф, 2005. 487 с.

33. Горбач В. Над Огненной дугой. Советская авиация в Курской битве. М.: Яуза, Эксмо, 2007. 512 с.

34. Гот Г., Гудериан Г. Танковые операции. «Танки – вперед!» / Пер. с нем. Смоленск: Русич, 1999. 496 с.

35. Гражданская война в России: Разгром Деникина. М.: ООО «Издательство АСТ»; СПб.: Terra Fantastica, 2003. 640 с.

36. Гудериан Г. Воспоминания солдата / Пер. с нем. Ростов н/Д.: Феникс, 1998. 544 с.

37. Гудериан Г. Танки – вперед! Нижний Новгород: Времена, 1996. 304 с.

38. Давыдков В.И. Анализ Курской битвы: Ист. – док. эпопея. Курск: ФГУИПП «Курск», 2005. 704 с.

39. Дальке Р., Детлефсен Т. Болезнь как путь. Значение и предназначение болезней. СПб.: ИД «ВЕСЬ», 2003. 320 с.

40. Демин В.М. Война и вооруженная борьба. М.: Ира-пресс, 2001. 320 с.

41. Джанджгава В.Н. Немеренные версты: Записки комдива. М.: ДОСААФ, 1979. 272 с.

42. Дорожный атлас «Курская область». 3-е изд. М.: ЦЭВКФ, 1999. 42 с.

43. Дробязко С.И. Под знаменами врага. Антисоветские формирования в составе германских вооруженных сил 1941–1945 гг. М.: Эксмо, 2004. 608 с.

44. Жикаренцев В.В. Путь к свободе: Кармические причины возникновения проблем, или Как изменить свою жизнь. СПб.: ООО «Диамант», 2001. 224 с.

45. Жуков Г.К. Воспоминания и размышления. М.: Агентство печати Новости, 1971. 704 с.

46. Залесский К. Вермахт. М.: Эксмо, Яуза, 2005. 656 с.

47. Залесский К.А. Железный крест. Самая известная военная награда Второй мировой войны. М.: Яуза-пресс, 2007. 784 с.

48. Замулин В.Н. Прохоровка – неизвестное сражение великой войны / В. Замулин. М.: АСТ, Транзиткнига, 2005. 734, [2] с.

49. Звездный бульвар. 2010. № 12.

50. Зефиров М.В. Штурмовая авиация люфтваффе. М.: ООО «Издательство АСТ», 2001. 480 с.

51. Исаев А. Антисуворов. Десять мифов Второй мировой. М.: Эксмо, Яуза, 2006. 416 с.

52. Исаев А.В. Берлин 45-го. Сражения в логове зверя. М.: Яуза, Эксмо, 2007. 720 с.

53. История Великой Отечественной войны Советского Союза 1941–1945 гг. Т. 3. Коренной перелом в ходе Великой Отечественной войны (ноябрь 1942 г. – декабрь 1943 г.). М.: Военное издательство Министерства обороны Союза ССР, 1961. 664 с.

54. История военного искусства: Учебник для военных академий Советских Вооруженных сил / Б.В. Панов, В.Н. Киселев, И.И. Картавцев и др. М.: Воениздат, 1984. 535 с.

55. Кавалерия вермахта. 1939–1945 // Новый солдат. № 120.

56. Казаков В.И. Артиллерия, огонь! 2-е изд. М.: ДОСААФ, 1975. 239 с.

57. Кариус О. «Тигры» в грязи. Воспоминания немецкого танкиста / Пер. С.В. Лисогорского. М.: ЗАО Центрполиграф, 2004. 367 с.

58. Катуков М.Е. На острие главного удара / М.Е. Катуков. М.: ООО «Издательство АСТ», 2003. 592 с.

59. Кедрин Д.Б. «Вкус узнавший всего земного…» / Сост. С.Д. Кедрина. М.: Время, 2001. 576 с.

60. Кейтель В. Мемуары фельдмаршала. Победы и поражение вермахта. 1938–1945 гг. / Пер. с англ. П.Ю. Никишова. М.: ЗАО Центрполиграф, 2004. 351 с.

61. Ковалев Б.Н. Нацистская оккупация и коллаборационизм в России, 1941–1944 / Б.Н. Ковалев. М.: ООО «Издательство АСТ», ООО «Транзиткнига», 2004. 483, [13] с.

62. Колтунов Г.А., Соловьев Курская битва. М.: Воениздат, 1970. 400 с.

63. Конев И.С. Записки командующего фронтом 1943–1945. 2-е изд. М.: Воениздат, 1981. 559 с.

64. Кросс Р. Операция «Цитадель» / Пер. с англ. А. Марченко. Смоленск: Русич, 2006. 352 с.

65. Куровски Ф. Немецкие танковые асы / Пер. с англ. В. Старостина. М.: Яуза, Эксмо, 2007. 384 с.

66. Куровски Ф. «Штурмгешютце» в бою. Штурмовые орудия Третьего рейха / Пер. с англ. А. Шипилова. М.: Яуза, Эксмо, 2007. 384 с.

67. Курская битва. Решающий поворотный пункт Второй мировой войны / Д. Гланц, Дж. Хауз; Пер. с англ. Н.П. Григорьева. М.: Астрель, АСТ, 2007. 508, [4] с.

68. Кэмп Э. Высшие немецкие командиры во Второй мировой войне / Э. Кэмп; Пер. с англ. Г.Г. Вершубской; Худ. А. Мак-Брайд. М.: ООО «Издательство АСТ», ООО «Издательство Астрель», 2003. 61 [3] с.

69. Лебединцев А.З., Мухин Ю.И. Отцы-командиры. М.: Яуза, Эксмо, 2004. 608 с.

70. Лелюшенко Д.Д. Москва – Сталинград – Берлин – Прага (записки командарма). 3-е изд., испр. и доп. М.: Наука, 1975. 440 с.

71. Лиддел-Гарт Б.Г. Вторая мировая война / Сост. С. Переслегин, Р. Исмаилов. М.: ООО «Фирма «Издательство АСТ»; СПб.: Terra Fantastica, 1999. 944 с.

72. Лиддел-Гарт Б. Стратегия непрямых действий: Энциклопедия военного искусства / Сост. С. Переслегин, Р. Исмаилов. М.: ООО «Фирма «Издательство АСТ»; СПб.: Terra Fantastica, 1999. 656 с.

73. Лиддел-Гарт Б. Битвы Третьего рейха. Воспоминания высших чинов генералитета нацистской Германии / Пер. с англ. С.В. Лисогорского. М.: ЗАО Центрполиграф, 2005. 367 с.

74. Лобанов А.В. Артиллерия резерва Верховного главнокомандования в годы Великой Отечественной войны // Военно-исторический журнал. 2006. № 2.

75. Лопуховский Л. Прохоровка. Без грифа секретности. М.: Эксмо, Яуза, 2005. 624 с.

76. Люк Х. На острие танкового клина 1939–1945: Воспоминания офицера вермахта. М.: Эксмо, 2005. 512 с.

77. Макси К. Упущенные возможности Гитлера / Пер. с англ. под ред. С. Переслегина. М.: ООО «Издательство АСТ»; СПб.: Terra Fantastica, 2001. 544 с.

78. Манштейн Э. фон. Солдат ХХ века / Эрих фон Манштейн; Пер. с нем. Е.В. Пономаревой. М.: АСТ, АСТ Москва, Транзиткнига, 2006. 654, [2] с.

79. Манштейн Э. Утерянные победы / Сост. С. Переслегин, Р. Исмаилов. М.: ООО «Фирма «Издательство АСТ»; СПб.: Terra Fantastica, 1999. 896 с.

80. Меллентин Ф.В. Танковые сражения. Боевое применение танков во Второй мировой войне. СПб.: Полигон, 1998. 448 с.

81. Миддельдорф Э. Русская кампания: тактика и вооружение. СПб.: ООО «Издательство Полигон»; М.: ООО «Фирма «Издательство ACT», 2000. 448 с.

82. Митчем С. Фельдмаршалы Гитлера и их битвы. Смоленск: Русич, 1998. 576 с.

83. Мировые войны ХХ века: В 4 кн. / Ин-т всеобщей истории. М.: Наука, 2002. Кн. 3. Вторая мировая война: Ист. очерк / Отв. ред. Е.Н. Кульков. 2002. 597 с.

84. Монтгомери Б.Л. Краткая история военных сражений / Пер. с англ. В.П. Михайлова. М.: ЗАО Центрполиграф, 2004. 460 с.

85. Москаленко К.С. На Юго-Западном направлении. 1943–1945. Воспоминания командарма. Книга II. 2-е изд. М.: Наука, 1973. 656 с.

86. Мюллер-Гиллебранд Б. Сухопутная армия Германии 1933–1945 гг. М.: Изографус, Эксмо, 2002. 800 с.

87. Неотвратимое возмездие: По материалам судебных процессов над изменниками Родины, фашистскими палачами и агентами империалистических разведок. 2-е изд., доп. М.: Воениздат, 1979. 294 с.

88. Нечаев В.Н. 50-я гвардейская танковая бригада. Саратов, 1991. 197 с.

89. Нинов В. Корсунь-Шевченковская битва. Приложение I // Штеменко С.М. Генеральный штаб в годы войны: Освобождение Европы [сб.] / С.М. Штеменко. М.: АСТ, АСТ Москва, Транзиткнига, 2005. 638, [2] с.

90. Ньютон С.Х. Курская битва: немецкий взгляд. М.: Яуза, Эксмо, 2006. 576 с.

91. Ньютон С. «Пожарник» Гитлера фельдмаршал Модель: [Пер. с англ.] / Стивен Ньютон. М.: АСТ, АСТ Москва, Хранитель, 2007. 507, [5] с.

92. Огненная дуга. М.: Издательский дом «Звонница-МГ», 2003. 672 с.

93. Орлов А.С. «Чудо-оружие»: обманутые надежды фюрера. Смоленск: Русич, 1999. 416 с.

94. Карель П. Восточный фронт. Книга 2. Выжженная земля. 1943–1944. М.: Изографус, Эксмо, 2003. 432 с.

95. Переписка Председателя Совета Министров СССР с президентами США и премьер-министрами Великобритании во время Великой Отечественной войны 1941–1945 гг.: В 2 т. Изд. 2. Т. 1. Переписка с У. Черчиллем и К. Эттли. (Июль 1941 г. – ноябрь 1945 г.). М.: Политиздат, 1976. 472 с.

96. Подлинная история люфтваффе. Взлет и падение детища Геринга / Пер. с англ. П. Смирнова. М.: Яуза, Эксмо, 2006. 608 с.

97. Подпорин А.Н. Истинные причины наших болезней. СПб.: Издательская компания «Невский проспект», 2003. 192 с.

98. Попель Н.К. В тяжкую пору. М.: ООО «Издательство АСТ»; СПб.: Terra Fantastica, 2001. 560 с.

99. Попель Н.К. Впереди – Берлин! М.: ООО «Издательство АСТ»; СПб.: Terra Fantastica, 2001. 480 с.

100. Попель Н.К. Танки повернули на запад. М.: ООО «Издательство АСТ»; СПб.: Terra Fantastica, 2001. 480 с.

101. Пухов Н.П. Годы испытаний. М.: Воениздат, 1959. 88 с.

102. 50лет Вооруженных Сил СССР. М.: Военное издательство министерства обороны СССР, 1968. 584 с.

103. 501-й танковый батальон. М.: АРТЕФАКТ, 1997. 42 с.

104. 502-й танковый батальон. М.: АРТЕФАКТ, 1998. 68 с.

105. 509-й танковый батальон. М.: АРТЕФАКТ, 1998. 28 с.

106. Раус Э. Танковые сражения на Восточном фронте / Э. Раус; Пер. с англ. А. Больных. М.: АСТ, АСТ Москва, 2005. 523, [5] с.

107. Рокоссовский К.К. Солдатский долг. М.: Воениздат, 1968. 384 с.

108. Рокоссовский К.К. Солдатский долг. 5-е изд. М.: Воениздат, 1988. 367 с.

109. Россия и СССР в войнах XX века: Статистическое исследование. М.: ОЛМА-ПРЕСС, 2001. 608 с.

110. Ротмистров П.А. Стальная гвардия. М.: Воениздат, 1984. 272 с.

111. Р.Э. Дюпюи и Т.Н. Дюпюи. Харперская энциклопедия военной истории с комментариями издательства «Полигон». Всемирная история войн. Книга 4-я. М.: Полигон; СПб., 1997. 1120 с.

112. Рудель Г.У. Пилот «Штуки». Мемуары аса люфтваффе / Пер. с англ. Л.А. Игоревского. М.: ЗАО Центрполиграф, 2003. 335 с.

113. Самсонов А.М. Сталинградская битва. 3-е изд. М.: Наука, 1983. 624 с.

114. Свирин М. Боевое крещение «Фердинанда» // ТанкоМастер. 1999. № 5.

115. Смирнов А. Боевая работа советской и немецкой авиации в Великой Отечественной войне / Андрей Смирнов. М.: АСТ, АСТ Москва, Транзиткнига, 2006. 574, [2] с.

116. «Совершенно секретно! Только для командования!». Стратегия фашистской Германии в войне против СССР: Документы и материалы. М.: Воениздат, 1967. 674 с.

117. Советский Союз в годы Великой Отечественной войны 1941–1945. М.: Наука, 1978. 728 с.

118. Советские военно-воздушные силы в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг. М.: Воениздат, 1968. 452 с.

119. Соколов Б. Неизвестный Жуков: портрет без ретуши в зеркале эпохи. Минск: Родиола-плюс, 2000. 608 с.

120. Соколов Б.В. Тайны Второй мировой. М.: Вече, 2000. 480 с.

121. Степанов В. Еще раз о судьбах солдатских // Чеховский вестник. 2009. № 12.

122. Суворов В. Самоубийство: Зачем Гитлер напал на Советский Союз? М.: ООО «Издательство АСТ», 2001. 384 с.

123. Сьюард Д. Наполеон и Гитлер: Сравнительная биография. Смоленск: Русич, 1995. 384 с.

124. Танковые войска в обороне Курского плацдарма // Сборник материалов по изучению опыта войны. Выпуск 11, март – апрель 1944 г. М.: Военное издательство Народного Комиссариата Обороны, 1944.

125. Типпельскирх К. фон. История Второй мировой войны: 1939–1945: Пер. с нем. / Типпельскирх Курт фон. М.: Полигон, 2001. 795 с.

126. Типпельскирх К., Кессельринг А., Гудериан Г. и др. Итоги Второй мировой войны. Выводы побежденных. СПб.: ООО «Издательство Полигон»; М.: ООО «Фирма «Издательство ACT», 1998. 634 с.

127. Тыл Советских Вооруженных Сил в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг. / Под ред. С.К. Куркоткина. М.: Воениздат, 1977. 559 с.

128. Уильямсон Г. СС – инструмент террора / Пер. с англ. А.В. Бушуева, И.С. Соколова. Смоленск: Русич, 1999. 416 с.

129. Уорвол Н. Войска СС. Кровавый след / Перевод с нем. и сост. Н. Лаврова. Ростов н/Д: Феникс, 2000. 352 с.

130. Урланис Б. История военных потерь. СПб.: ООО «Издательство Полигон»; М.: ООО «Фирма «Издательство ACT», 1998. 560 с.

131. Филиппи А. Припятская проблема: Пер. с нем. / А. Филиппи. Проигранные сражения: Пер. с нем. / Г. Фриснер. М.: ООО «Издательство АСТ»; СПб.: Terra Fantastica, 2002. 605, [3] с.

132. Фуллер Дж. Вторая мировая война. Смоленск: Русич, 2004. 544 с.

133. Хаупт В. Группа армий «Север». Бои за Ленинград. 1941–1944 / Пер. с англ. Е.Н. Захарова. М.: ЗАО Центрполиграф, 2005. 382 с.

134. Хаупт В. Сражения группы армий «Север». Взгляд офицера вермахта. М.: Яуза, Эксмо, 2006. 448 с.

135. Хаупт В. Сражения группы армий «Центр». Взгляд офицера вермахта. М.: Яуза, Эксмо, 2006. 352 с.

136. Хаупт В. Сражения группы армий «Юг». Взгляд офицера вермахта. М.: Яуза, Эксмо, 2006. 488 с.

137. Хауссер П. Войска СС в бою. М.: Издатель Быстров, 2006. 320 с.

138. Чуйков В.И. Гвардейцы Сталинграда идут на запад. М.: Сов. Россия, 1972. 256 с.

139. Чуйков В.И. От Сталинграда до Берлина. М.: Воениздат, 1980. 672 с.

140. Шапталов Б. Испытание войной / Б. Шапталов. М.: ООО «Издательство АСТ», 2002. 381, [3] с.

141. Швабедиссен В. Сталинские соколы: Анализ действий советской авиации в 1941–1945 гг. / Пер. с англ. Минск: Харвест, 2001. 528 с.

142. Шигин Г.А. Битва за Ленинград: крупные операции, «белые пятна», потери / Г.А. Шигин; Под ред. Н.Л. Волковского М.: ООО «Издательство АСТ»; СПб.: ООО «Издательство «Полигон», 2004. 316, [4] с.

143. Шмелев И.П. Бронетехника Германии 1934–1945 гг.: Иллюстрированный справочник / И.П. Шмелев. М.: ООО «Издательство Астрель»: ООО «Издательство АСТ», 2003. 271 с.

144. Шмелев И.П. Бронетехника Германии 1934–1945 гг.: Иллюстрированный справочник / И.П. Шмелев. М.: ООО «Издательство Астрель»: ООО «Издательство АСТ», 2003. 271 с.

145. Шмелев И.П. Танк «Тигр» / И.П. Шмелев. М.: ООО «Издательство АСТ»: ООО «Издательство Астрель», 2001. 128 с.

146. Шойфлер Х., Тике В. Марш на Берлин 1944–1945. М.: Эксмо, 2005. 608 с.

147. Штеменко С.М. Генеральный штаб в годы войны: От Сталинграда до Берлина / С.М. Штеменко. М.: АСТ, Транзиткнига, 2005. 746, [6] с.

148. Шунков В.Н. Артиллерия Красной армии и вермахта Второй мировой войны / В.Н. Шунков. М.: АСТ; Минск.: Харвест, 2005. 288 с.

149. Якубовский И.И. Земля в огне. М.: Воениздат, 1975. 567 с.

Интернет-сайты:

http://www.kursk1943.mil.ru/kursk/

http://www.obd-memorial.ru/

http://www.pobediteli.ru/

http://podvignaroda.mil.ru/

http://samsv.narod.ru/

http://www.tankfront.ru/

http://waralbum.ru/

http://www.warheroes.ru/

http://www.axishistory.com/

http://axispowers.net/

http://www.generals.dk/

http://www.geocities.com/~orion47/WEHRMACHT/

http://www.lexikon-der-wehrmacht.de/

http://www.feldgrau.com/

http://www.das-ritterkreuz.de/

http://www.ritterkreuztraeger-1939-45.de/

http://www.unithistories.com/

http://en.wikipedia.org//

Примечания

1

Ньютон С.Х. Курская битва: немецкий взгляд. М.: Яуза, Эксмо, 2006. 576 с. С. 189.

2

Россия и СССР в войнах XX века: Статистическое исследование. М.: ОЛМА-ПРЕСС, 2001. 608 с. С. 430–432.

3

В кн.: Лиддел-Гарт Б. Битвы Третьего рейха. Воспоминания высших чинов генералитета нацистской Германии / Пер. с англ. С.В. Лисогорского. М.: ЗАО Центрполиграф, 2005. 367 с. С. 238–239.

4

Попель Н.К. Танки повернули на запад. М.: ООО «Издательство АСТ»; СПб.: Terra Fantastica, 2001. 480 с. С. 207–209.

5

До 1940 г. – Рабоче-крестьянская Красная армия, затем до 1946 г. Красная армия. (Примеч. авт.)

6

Манштейн Э. Утерянные победы / Сост. С. Переслегин, Р. Исмаилов. М.: ООО «Фирма «Издательство АСТ»; СПб.: Terra Fantastica, 1999. 896 с. С. 490, 491.

7

Россия и СССР в войнах XX века. С. 284, 485.

8

В связи с неудачными действиями войск Воронежского фронта в марте 1943 г. его командующим вместо генерала Филиппа Голикова (откомандирован в распоряжение Ставки Верховного главнокомандования, впоследствии переведен на кадровую работу) был назначен генерал Николай Ватутин. (Примеч. авт.)

9

Военный энциклопедический словарь / Пред. гл. ред. комиссии Н.В. Огарков. М.: Воениздат, 1983. 863 с. С. 710.

10

Рокоссовский К.К. Солдатский долг. М.: Воениздат, 1968. 384 с. С. 194–201.

11

Бабаджанян А.Х., Попель Н.К. , Шалин М.А., Кравченко И.М. Люки открыли в Берлине. Боевой путь 1-й гвардейской танковой армии. М.: Воениздат, 1973. 358 с. С. 11–12.

12

Митчем С. Фельдмаршалы Гитлера и их битвы. Смоленск: Русич, 1998. 576 с. С. 346, 347.

13

Бивор Э. Сталинград. Смоленск: Русич, 1999. 448 с. С. 380.

14

В кн.: Нинов В. Корсунь-Шевченковская битва. Приложение I // Штеменко С.М. Генеральный штаб в годы войны: Освобождение Европы [сб.] / С.М. Штеменко. М.: АСТ, АСТ Москва, Транзиткнига, 2005. 638, [2] с. С. 421–480.

15

Кэмп Э. Высшие немецкие командиры во Второй мировой войне / Э. Кэмп; Пер. с англ. Г.Г. Вершубской; Худож. А. Мак-Брайд. М.: ООО «Издательство АСТ»: ООО «Издательство Астрель», 2003. 61 [3] с. С. 15.

16

Здесь и далее термином «германский Генеральный штаб» обозначается не столько совокупность высших военно-административных органов, исполняющих основные функции управления вооруженными силами, но прежде всего Институт немецкого военного мышления (см.: Гёрлиц В. Германский Генеральный штаб. История и структура. 1657–1945 / Пер. с англ. С.В. Лисогорского. М.: ЗАО Центрполиграф, 2005. 487 с.). (Примеч. авт.)

17

Гудериан Г. Воспоминания солдата / Пер. с нем. Ростов н/Д.: Издательство «Феникс», 1998. 544 с. С. 326; Барнетт К. и др. Военная элита рейха. Смоленск: Русич, 1999. 528 с. С. 320.

18

Бивор Э. Сталинград. Смоленск: Русич, 1999. 448 с. С. 357.

19

Курская битва. Решающий поворотный пункт Второй мировой войны / Д. Гланц, Дж. Хауз; Пер. с англ. Н.П. Григорьева. М.: Астрель: АСТ, 2007. 508, [4] с. С. 13.

20

Манштейн Э. фон. Солдат ХХ века / Эрих фон Манштейн; пер. с нем. Е.В. Пономаревой. М.: АСТ; АСТ МОСКВА; Транзиткнига, 2006. 654, [2] с.; Митчем С. Фельдмаршалы Гитлера и их битвы. Смоленск: Русич, 1998. 576 с. С. 350.

21

Манштейн Э. Утерянные победы. С. 520–521; Манштейн Э. фон. Солдат ХХ века. С. 654.

22

Например, см.: Дальке Р., Детлефсен Т. Болезнь как путь. Значение и предназначение болезней. СПб.: ИД «ВЕСЬ», 2003. 320 с.; Подпорин А.Н. Истинные причины наших болезней. СПб.: Издательская компания «Невский проспект», 2003. 192 с.; Жикаренцев В.В. Путь к свободе: Кармические причины возникновения проблем, или Как изменить свою жизнь. СПб.: ООО «Диамант», 2001. 224 с.

23

Дальке Р., Детлефсен Т. Болезнь как путь. Значение и предназначение болезней. СПб.: ИД «ВЕСЬ», 2003. 320 с. С. 173; Жикаренцев В.В. Путь к свободе: Кармические причины возникновения проблем, или Как изменить свою жизнь. СПб.: ООО «Диамант», 2001. 224 с. С. 178.

24

В кн.: Манштейн Э. Утерянные победы. С. 567; Ньютон С.Х. Курская битва: немецкий взгляд. М.: Яуза, Эксмо, 2006. 576 с. С. 17.

25

В кн.: Ньютон С.Х. Указ. соч. С. 17.

26

Карель П. Восточный фронт. Кн. 2-я. Выжженная земля. 1943–1944. М.: Изографус, Эксмо, 2003. 432 с. С. 153–154.

27

Мюллер-Гиллебранд Б. Сухопутная армия Германии 1933–1945 гг. М.: Изографус, Эксмо, 2002. 800 с. С. 717, 728–729.

28

Здесь и далее, если иное не следует по тексту, к САУ отнесены все штурмовые орудия, истребители танков, противотанковые и другие бронированные самоходные установки, оснащенные артиллерийским вооружением. (Примеч. авт.)

29

Россия и СССР в войнах XX века. С. 488.

30

Мюллер-Гиллебранд Б. Указ. соч. С. 361–362.

31

Хауссер П. Войска СС в бою. М.: Издатель Быстров, 2006. 320 с. С. 109.

32

В кн.: Замулин В.Н. Прохоровка – неизвестное сражение великой войны / В. Замулин. М.: АСТ: Транзиткнига, 2005. 734, [2] с. С. 23–31; Хауссер П. Войска СС в бою. М.: Издатель Быстров, 2006. 320 с. С. 101.

33

В кн.: Ньютон С.Х. Указ. соч. С. 492; Кросс Р. Операция «Цитадель» / Пер. с англ. А. Марченко. Смоленск: Русич, 2006. 352 с. С. 26.

34

В апреле 1943 г. 21-я и 64-я общевойсковые армии были преобразованы в 6-ю и 7-ю гвардейские армии соответственно, которые вместе с 1-й танковой армией вошли в состав Воронежского фронта. (Примеч. авт.)

35

В кн.: Манштейн Э. Утерянные победы. С. 539; Замулин В.Н. Указ. соч. С. 68, 688.

36

Вовченко И.А. Танкисты. М.: ДОСААФ, 1976. 254 с. С. 158.

37

Василевский А.М. Дело всей жизни. 5-е изд. М.: Воениздат, 1984. 496 с. С. 266.

38

В германской армии в период Второй мировой войны создавались армейские (нем. Armee-Gruppe) и оперативные (нем. Armee-Abteilung) временные формирования или группы, которые различались по уровню командования группы, ее подчиненности, масштабу ставящихся задач, структуре и количеству объединяемых сил и средств. (Примеч. авт.)

39

В кн.: История Великой Отечественной войны Советского Союза 1941–1945 гг. Т. 3. Коренной перелом в ходе Великой Отечественной войны (ноябрь 1942 г. – декабрь 1943 г.). М.: Военное издательство Министерства обороны Союза ССР, 1961. 664 с. С. 142–143.

40

В кн.: Хаупт В. Группа армий «Север». Бои за Ленинград. 1941–1944 / Пер. с англ. Е.Н. Захарова. М.: ЗАО Центрполиграф, 2005. 382 с. С. 178; Хаупт В. Сражения группы армий «Центр». Взгляд офицера вермахта. М.: Яуза, Эксмо, 2006. 352 с. С. 215.

41

В кн.: Ньютон С.Х. Указ. соч. С. 263; Хаупт В. Указ. соч. С. 222–223.

42

В соответствии с принятой терминологией понятие «Ставка» используется в данной работе как для обозначения функций управления, осуществляемого командованием высшего уровня, так и для указания на местоположение Верховного главнокомандования. (Примеч. авт.)

43

В кн.: Василевский А.М. Указ. соч. С. 256–257.

44

Там же. С. 257–258.

45

Штеменко С.М. Генеральный штаб в годы войны: От Сталинграда до Берлина / С.М. Штеменко. М.: АСТ: Транзиткнига, 2005. 746, [6] с. С. 157.

46

В кн.: Василевский А.М. Указ. соч. С. 257.

47

Баграмян И.Х. Так шли мы к победе. М.: Воениздат, 1977. 608 с. С. 166, 171–172.

48

Жуков Г.К. Воспоминания и размышления. М.: Агентство печати «Новости», 1971. 704 с. С. 429.

49

Рокоссовский К.К. Солдатский долг. М.: Воениздат, 1968. 384 с. С. 194–195.

50

В кн.: Хаупт В. Сражения группы армий «Центр». С. 215, 221.

51

Рокоссовский К.К. Указ. соч. С. 199–200.

52

Веревкин С. Вторая мировая война: вырванные страницы. М.: Яуза, 2006. 416 с. С. 210; Рокоссовский К.К. Указ. соч. С. 197; Штеменко С.М. Указ. соч. С. 158.

53

Батов П.И. В походах и боях / П.И. Батов. 3-е изд., испр. и доп. М.: Воениздат, 1974. 527, [1] с. С. 287–289.

54

Рокоссовский К.К. Указ. соч. С. 199; Штеменко С.М. Указ. соч. С. 158.

55

Батов П.И. Указ. соч. С. 290.

56

В кн.: Битва под Курском. Краткий очерк. Из опыта боев Отечественной войны. Военно-исторический отдел Генерального штаба Красной армии. М.: Военное издательство Народного комиссариата обороны, 1945 // Штеменко С.М. Генеральный штаб в годы войны: От Сталинграда до Берлина / С.М. Штеменко. М.: АСТ; Транзиткнига, 2005. 746, [6] с. С. 517.

57

Манштейн Э. Указ. соч. С. 516–517.

58

Карель П. Указ. соч. С. 222–224.

59

В кн.: Мюллер-Гиллебранд Б. Указ. соч. С. 702.

60

Там же.

61

Советский Союз в годы Великой Отечественной войны 1941–1945. М.: Наука, 1978. 728 с. С. 339.

62

Колтунов Г.А., Соловьев Курская битва. М.: Воениздат, 1970. 400 с. С. 23, 24.

63

Мюллер-Гиллебранд Б. Указ. соч. С. 356, 374, 379–381, 384–385.

64

Мюллер-Гиллебранд Б. Указ. соч. С. 384–400.

65

Мюллер-Гиллебранд Б. Указ. соч. С. 705.

66

Мюллер-Гиллебранд Б. Указ. соч. С. 401.

67

В кн.: Ньютон С.Х. Указ. соч. С. 522.

68

Хаупт В. Сражения группы армий «Центр». С. 215.

69

В кн.: История Великой Отечественной войны Советского Союза 1941–1945 гг. Т. 3. Коренной перелом в ходе Великой Отечественной войны (ноябрь 1942 г. – декабрь 1943 г.). М.: Военное издательство Министерства обороны Союза ССР, 1961. 664 с. С. 145; Хаупт В. Группа армий «Север». С. 178–181; Хаупт В. Сражения группы армий «Центр». С. 227.

70

Баграмян И.Х. Указ. соч. С. 174.

71

В кн.: Веревкин С. Указ. соч. С. 59–60; Огненная дуга. М.: Издательский дом «Звонница-МГ», 2003. 672 с. С. 23; Лопуховский Л. Прохоровка. Без грифа секретности. М.: Эксмо, Яуза, 2005. 624 с. С. 58.

72

Мюллер-Гиллебранд Б. Указ. соч. С. 390.

73

История военного искусства: Учебник для военных академий Советских Вооруженных сил / Б.В. Панов, В.Н. Киселев, И.И. Картавцев и др. М.: Воениздат, 1984. 535 с. С. 178; 50 лет Вооруженных Сил СССР. М.: Военное издательство Министерства обороны СССР, 1968. 584 с. С. 361, 459.

74

Великая Отечественная война 1941–1945: энциклопедия / Гл. ред. М.М. Козлов. Редколлегия: Ю.Я. Барабаш, П.А. Жилин (зам. гл. ред.), И. Канатов (отв. секретарь) и др. М.: Сов. энциклопедия, 1985. 832 с. C. 393.

75

В кн.: История военного искусства. С. 48.

76

Смирнов А. Боевая работа советской и немецкой авиации в Великой Отечественной войне / Андрей Смирнов. М.: АСТ, Транзиткнига, 2006. 574, [2] с. С. 68.

77

В кн.: Манштейн Э. Указ. соч. С. 538.

78

Россия и СССР в войнах XX века. С. 473–481.

79

Керль Г. Военная экономика и военная промышленность / К. Типпельскирх, А. Кессельринг, Г. Гудериан и др. Итоги Второй мировой войны. Выводы побежденных. СПб.: ООО «Издательство Полигон»; М.: ООО «Фирма «Издательство ACT», 1998. 634 с. С. 376.

80

Тыл Советских Вооруженных Сил в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг. / Под ред. С.К. Куркоткина. М.: Воениздат, 1977. 559 с. С. 105, 500–501.

81

В кн.: Мировые войны ХХ века: В 4 кн. / Ин-т всеобщей истории.

82

Мюллер-Гиллебранд Б. Указ. соч. С. 700.

М.: Наука, 2002. Кн. 3: Вторая мировая война: Ист. очерк / Отв. ред. Е.Н. Кульков. 2002. 597 с. С. 357; 50 лет Вооруженных Сил СССР. М.: Военное издательство Министерства обороны СССР, 1968. 584 с. С. 223, 457; Тыл Советских Вооруженных Сил. С. 14, 21, 25.

83

В кн.: 50 лет Вооруженных Сил СССР. С. 457.

84

Советский Союз в годы Великой Отечественной войны. С. 561.

85

В кн.: Артиллерия Германии во Второй мировой войне. СПб: Издательский дом «Нева», 2003. 64 с. С. 58–59; Беккер К. Военные дневники люфтваффе. Хроника боевых действий германских ВВС во Второй мировой войне / Пер. с англ. А.С. Цыпленкова. М.: ЗАО Центрполиграф, 2004. 540 с. С. 529; Великая Отечественная война 1941–1945: энциклопедия. С. 35, 64, 705–706; Шмелев И.П. Бронетехника Германии 1934–1945 гг.: Иллюстрированный справочник / И.П. Шмелев. М.: ООО «Издательство Астрель»: ООО «Издательство АСТ», 2003. 271 с. С. 145, 162, 174, 208.

86

В кн.: Курская битва. Решающий поворотный пункт Второй мировой войны / Д. Гланц, Дж. Хауз; пер. с англ. Н.П. Григорьева. М.: Астрель: АСТ, 2007. 508, [4] с. С. 50; Россия и СССР в войнах XX века. С. 471, 480.

87

Колтунов Г.А., Соловьев Курская битва. С. 16.

88

В кн.: Тыл Советских Вооруженных Сил в Великой Отечественной войне. С. 16.

89

Великая Отечественная война 1941–1945: энциклопедия. М.: Сов. энциклопедия, 1985. 832 с. С. 815.

90

В кн.: Тыл Советских Вооруженных Сил в Великой Отечественной войне. С. 501.

91

Подлинная история люфтваффе. Взлет и падение детища Геринга / Пер. с англ. П. Смирнова. М.: Яуза, Эксмо, 2006. 608 с. С. 38–39.

92

Кросс Р. Операция «Цитадель» / Пер. с англ. А. Марченко. Смоленск: Русич, 2006. 352 с. С. 35.

93

В кн.: Тыл Советских Вооруженных Сил в Великой Отечественной войне. С. 504.

94

Керль Г. Военная экономика и военная промышленность / К. Типпельскирх, А. Кессельринг, Г. Гудериан и др. Итоги Второй мировой войны. Выводы побежденных. СПб.: ООО «Издательство Полигон»; М.: ООО «Фирма «Издательство ACT», 1998. 634 с. С. 364; Великая Отечественная война 1941–1945: энциклопедия. С. 807, 810.

95

В кн.: Мюллер-Гиллебранд Б. Указ. соч. С. 702; Советский Союз в годы Великой Отечественной войны 1941–1945. Указ. соч. С. 257, 404, 567, 704; Тыл Советских Вооруженных Сил в Великой Отечественной войне. Указ. соч. С. 99, 106.

96

Керль Г. Указ. соч. С. 377; Советский Союз в годы Великой Отечественной войны 1941–1945. Указ. соч. С. 556.

97

В кн.: Тыл Советских Вооруженных Сил в Великой Отечественной войне. Указ. соч. С. 339–340.

98

В кн.: Советский Союз в годы Великой Отечественной войны. Указ. соч. С. 90.

99

Великая Отечественная война 1941–1945: энциклопедия. С. 806.

100

Советский Союз в годы Великой Отечественной войны. С. 566, 570; Тыл Советских Вооруженных Сил в Великой Отечественной войне. С. 23.

101

В кн.: Мировые войны ХХ века: В 4 кн. Кн. 3. С. 359–361; Мюллер-Гиллебранд Б. Указ. соч. С. 701.

102

Меллентин Ф.В. Танковые сражения. Боевое применение танков во Второй мировой войне. СПб.: Полигон, 1998. 448 с. С. 356–357.

103

Obercommando des Heeres (ОКН) осуществляло управление войсками на Восточном театре военных действий. (Примеч. авт.)

104

Гальдер Ф. От Бреста до Сталинграда: Военный дневник. Ежедневные записи начальника Генерального штаба сухопутных войск 1941–1942 гг. / Пер. с нем. Смоленск: Русич, 2001. 656 с. С. 234, 464, 468.

105

Гот Г., Гудериан Г. Танковые операции. «Танки – вперед!» / Пер. с нем. Смоленск: Русич, 1999. 496 с. С. 33.

106

В кн.: Россия и СССР в войнах XX века. С. 422–423; Исаев А. Антисуворов. Десять мифов Второй мировой. М.: Эксмо, Яуза, 2006. 416 с. С. 33.

107

В кн.: Россия и СССР в войнах XX века. С. 427; Тыл Советских Вооруженных Сил в Великой Отечественной войне. С. 57.

108

Звездный бульвар. 2010. № 12. С. 12.

109

В кн.: Россия и СССР в войнах XX века. С. 422.

110

Obercommando der Wermacht (ОКW) осуществляло управление войсками на всех театрах военных действий, кроме Восточного фронта. (Примеч. авт.)

111

Кейтель В. Мемуары фельдмаршала. Победы и поражение вермахта. 1938–1945 гг. / Пер. с англ. П.Ю. Никишова. М.: ЗАО Центрполиграф, 2004. 351 с. С. 233.

112

Лиддел Харт Б. Битвы Третьего рейха. С. 209, 211.

113

В кн.: Дробязко С.И. Под знаменами врага. Антисоветские формирования в составе германских вооруженных сил 1941–1945 гг. М.: Эксмо, 2004. 608 с. С. 54.

114

Попель Н.К. Танки повернули на запад. М.: ООО «Издательство АСТ»; СПб.: Terra Fantastica, 2001. 480 с. С. 412.

115

В кн.: Ньютон С. «Пожарник» Гитлера – фельдмаршал Модель: [пер. с англ.] / Стивен Ньютон. М.: АСТ, АСТ Москва, Хранитель, 2007. 507, [5] с. С. 178.

116

Дробязко С.И. Указ. соч. С. 103.

117

Ковалев Б.Н. Нацистская оккупация и коллаборационизм в России, 1941–1944 / Б.Н. Ковалев. М.: ООО «Издательство АСТ»: ООО «Транзиткнига», 2004. 483, [13] с. С. 272–316.

118

Шапталов Б. Испытание войной / Б. Шапталов. М.: ООО «Издательство АСТ», 2002. 381, [3] с. С. 352–353.

119

Кедрин Д.Б. «Вкус узнавший всего земного…» / Сост. С.Д. Кедрина. М.: Время, 2001. 576 с. С. 130.

120

Подлинная история люфтваффе. С. 119.

121

Ковалев Б.Н.

122

Дробязко С.И. Указ. соч. С. 57.

123

Веревкин С. Указ. соч. С. 78, 85, 102; Дробязко С.И. Указ. соч. С. 62.

124

Веревкин С. Указ. соч. С. 118.

125

В кн.: Великая Отечественная война 1941–1945: Энциклопедия. С. 286; Хаупт В. Группа армий «Север». С. 327, 329.

126

Хаупт В. Группа армий «Север». С. 329.

127

В кн.: Гальдер Ф. От Бреста до Сталинграда. С. 623.

128

Хаупт В. Группа армий «Север». С. 333.

129

Веревкин С. Указ. соч. С. 49–294.

130

В кн.: Тыл Советских Вооруженных Сил в Великой Отечественной войне. С. 497.

131

В кн.: Тыл Советских Вооруженных Сил в Великой Отечественной войне. С. 258.

132

Дробязко С.И. Указ. соч. С. 57.

133

Неотвратимое возмездие: По материалам судебных процессов над изменниками Родины, фашистскими палачами и агентами империалистических разведок. 2-е изд., доп. М.: Воениздат, 1979. 294 с. С. 186–187.

134

В кн.: Дробязко С.И. Указ. соч. С. 58–59.

135

Дробязко С.И. Указ. соч. С. 54.

136

Замулин В.Н. Указ. соч. С. 125.

137

В кн.: Ньютон С.Х. Указ. соч. С. 429.

138

В кн.: Замулин В.Н. Указ. соч. С. 646–647.

139

Бешанов В.В. Год 1942-й «учебный» / Под общей редакцией А.Е. Тараса. Минск: Харвест, 2002. 624 с. С. 290–299; Россия и СССР в войнах XX века: Статистическое исследование. М.: ОЛМА-ПРЕСС, 2001. 608 с. С. 437–440.

140

Бирюков Н.И. Трудная наука побеждать / Лит. редакция Н.С. Винокурова. М.: Воениздат, 1968. 272 с. С. 16.

141

Миддельдорф Э. Русская кампания: тактика и вооружение. СПб.: ООО «Издательство Полигон»; М.: ООО «Фирма «Издательство ACT», 2000. 448 с. С. 202.

142

В кн.: Битва под Курском: От обороны к наступлению. М.: АСТ, ХРАНИТЕЛЬ, 2006. 826, [6] с. С. 117.

143

Попель Н.К. Указ. соч. С. 412.

144

Россия и СССР в войнах XX века. С. 246, 441.

145

Меллентин Ф.В. Указ. соч. С. 356.

146

В кн.: Урланис Б. История военных потерь. СПб.: ООО «Издательство Полигон»; М.: ООО «Фирма «Издательство ACT», 1998. 560 с. С. 208, 309.

147

В кн.: Васильченко А. Штрафбаты Гитлера. Живые мертвецы вермахта. М.: Яуза-Пресс, 2008. 320 с. С. 62, 83, 98, 125–126.

148

В кн.: Россия и СССР в войнах XX века. С. 247, 508.

149

Лебединцев А.З., Мухин Ю.И. Отцы-командиры. М.: Издательство Яуза, Издательство Эксмо, 2004. 608 с.

150

Баграмян И.Х. Указ. соч. С. 231.

151

Лебединцев А.З., Мухин Ю.И. Указ. соч. С. 526.

152

В кн.: Замулин В.Н. Указ. соч. С. 95.

153

В кн.: «Совершенно секретно! Только для командования!» Стратегия фашистской Германии в войне против СССР. Документы и материалы. М.: Воениздат, 1967. 674 с. С. 458.

154

Фуллер Дж. Вторая мировая война. Смоленск: Русич, 2004. 544 с. С.346.

155

Эта идея, усиленно внедрявшаяся в сознание Гитлера бывшим генералом артиллерии баварской армии Карлом Хаусхофером (Гаусгофер, нем. Karl Haushoffer), на практике показала свою полную нежизнеспособность, поскольку на оккупированные территории России никто из западных европейцев выехать не пожелал, включая самих немцев (поселенцев искали среди банатских немцев в Румынии, затем в Дании, Норвегии, Швеции, Австрии и Голландии), и организовать реальную колонизацию этих земель у руководства Германии не получилось (в кн.: Безыменский Л.А. Германские генералы – с Гитлером и без него. М.: Соцэкгиз, 1961. 368 с. С. 155). Даже в Прибалтике, где было задумано отдать голландским крестьянам 500 тысяч гектаров земли в районе города Либавы, из плана поселений ничего не было реализовано, кроме создания двух голландских молочных хозяйств на базе бывших советских колхозов (в кн.: Хаупт В. Группа армий «Север». С. 332–333). (Примеч. авт.)

156

Во внутренней политике, напротив, национал-социалистским руководством Германии продолжали эксплуатироваться колонизаторские идеи. По воспоминаниям Эриха Манштейна о выступлении Гитлера на совещании в Восточной Пруссии 1 июля 1943 г., в одном из тезисов его доклада затрагивался вопрос о необходимости поддерживать в солдатах уверенность в том, что на Восточном фронте они, прежде всего, борются за жизненное пространство для своих детей и внуков (Манштейн Э. Утерянные победы. С. 528). (Примеч. авт.)

157

В кн.: Ковалев Б.Н. Указ. соч. С. 291; Переписка Председателя Совета Министров СССР с президентами США и премьер-министрами Великобритании во время Великой Отечественной войны 1941–1945 гг.: В 2 т. Изд. 2-е. Т. 1. Переписка с У. Черчиллем и К. Эттли (Июль г. – ноябрь 1945 г.). М.: Политиздат, 1976. 472 с. С. 145.

158

Переписка Председателя Совета Министров СССР с президентами США и премьер-министрами Великобритании. Т. 1.

159

Переписка Председателя Совета Министров СССР с президентами США и премьер-министрами Великобритании во время Великой Отечественной войны 1941–1945 гг.: В 2 т. Изд. 2-е. Т. 1. Переписка с У. Черчиллем и К. Эттли (Июль 1941 г. – ноябрь 1945 г.). М.: Политиздат, 1976. 472 с.

160

Ньютон С. С. 355.

161

Подавление Варшавского восстания облегчило работу советских органов госбезопасности по ликвидации всех формирований и организационной структуры Армии крайовой на территории Польши, которая начала проводиться сразу же по мере занятия этой страны советскими войсками – с осени 1944 г. (Примеч. авт.)

162

Варлимонт В. В ставке Гитлера. Воспоминания немецкого генерала / Пер. с англ. И.А. Игоревского. М.: ЗАО Центрполиграф, 2005. 575 с. С. 416; Филиппи А. Припятская проблема: Пер. с нем. / Филиппи А. Проигранные сражения: Пер. с нем. / Г. Фриснер. М.: ООО «Издательство АСТ»; СПб.: Terra Fantastica, 2002. 605, [3] с. С. 400.

163

В кн.: Варлимонт В. Указ. соч. С. 555.

164

Гудериан Г. Воспоминания солдата. С. 502.

165

В кн.: Якубовский И.И. Земля в огне. М.: Воениздат, 1975. 567 с. С. 511.

166

В кн.: Боевая техника и оружие. 1939–1945. Коллектив авторов. М.: Воениздат, 2001. 592 с. С. 581; Макси К. Упущенные возможности Гитлера / Пер. с англ. под ред. С. Переслегина. М.: ООО «Издательство АСТ»; СПб.: Terra Fantastica, 2001. 544 с. С. 307.

167

Орлов А.С. «Чудо-оружие»: обманутые надежды фюрера. Смоленск: Русич, 1999. 416 с. С. 258–302.

168

В кн.: Макси К. Указ. соч. С. 305.

169

Орлов А.С. Указ. соч. С. 258–302.

170

Манштейн Э. Утерянные победы. С. 508–512.

171

Манштейн Э. Утерянные победы. С. 509; Р.Э. Дюпюи и Т.Н. Дюпюи. Харперская энциклопедия военной истории с комментариями издательства «Полигон». Всемирная история войн. Книга 4-я. М.: Издательство Полигон, 1997. 1120 с. С. 219, 220.

172

Фуллер Дж. Указ. соч. С. 347; Лиддел-Гарт Б. Битвы Третьего рейха. С. 353–354.

173

Монтгомери Б.Л. Краткая история военных сражений / Пер. с англ. В.П. Михайлова. М.: ЗАО Центрполиграф, 2004. 460 с. С. 407.

174

В кн.: Лиддел-Гарт Б. Указ. соч. С. 323; Лиддел-Гарт Б.Г. С. 523; Ньютон С.Х. Указ. соч. С. 263.

175

Манштейн Э. Утерянные победы. С. 528, 529.

176

Россия и СССР в войнах XX века. С. 227–464.

177

В кн.: Битва под Курском: От обороны к наступлению. С. 133.

178

В кн.: Битва под Курском: От обороны к наступлению. С. 133.

179

В кн.: История Великой Отечественной войны Советского Союза 1941–1945 гг. Т. 3. С. 311; Рокоссовский К.К. Указ. соч. С. 241.

180

Лебединцев А.З., Мухин Ю.И. Указ. соч. С. 503–504.

181

Пухов Н.П. Годы испытаний. М.: Воениздат, 1959. 88 с. С. 30.

182

В кн.: Москаленко К.С. На юго-западном направлении. 1943–1945. Воспоминания командарма. Книга II. 2-е изд. М.: Наука, 1973. 656 с. С. 213.

183

Карель П. С. 245.

184

Россия и СССР в войнах XX века. С. 248.

185

В кн.: Тыл Советских Вооруженных Сил в Великой Отечественной войне. С. 206–207, 503.

186

Там же. С. 215.

187

В кн.: Тыл Советских Вооруженных Сил в Великой Отечественной войне. С. 322, 496.

188

Берия С. Мой отец – Лаврентий Берия. М.: Современник, 1994. 431 с. С. 87.

189

50 лет Вооруженных Сил СССР. М.: Военное издательство Министерства обороны СССР, 1968. 584 с. С. 459; История военного искусства. С. 121, 123, 173, 194, 178, 242, 316; Россия и СССР в войнах XX века. С. 218; Р.Э. Дюпюи и Т.Н. Дюпюи. Указ. соч. С. 289.

190

Россия и СССР в войнах XX века. С. 473–481.

191

Вторая мировая война. День за днем. 1939–1945 / Пер. А. Колина, Я. Колиной. М.: Издательство Эксмо, 2005. 248 с. С. 245.

192

Россия и СССР в войнах XX века. С. 409.

193

Мюллер-Гиллебранд Б. Указ. соч. С. 712–717.

194

Манштейн Э. Утерянные победы. С. 527.

195

В кн.: Ньютон С.Х. Указ. соч. С. 22.

196

Манштейн Э. Указ. соч. С. 510.

197

Там же. С. 513–516.

198

Мюллер-Гиллебранд Б. Указ. соч. С. 380.

199

Гудериан Г. Воспоминания солдата. С. 300–308, 311–316.

200

Гудериан Г. Воспоминания солдата. С. 316, 317, 318.

201

Лиддел-Гарт Б. Стратегия непрямых действий. С. 322.

202

В кн.: Ньютон С.Х. Указ. соч. С. 23–25.

203

Гудериан Г. Воспоминания солдата. С. 421; Манштейн Э. Утерянные победы. С. 510, 514.

204

Жуков Г.К. Указ. соч. С. 469.

205

Меллентин Ф.В. Указ. соч. С. 298–299.

206

Лопуховский Л. Указ. соч. С. 449.

207

В кн.: Огненная дуга. М.: Издательский дом «Звонница-МГ», 2003. 672 с. С. 376.

208

Карель П. Указ. соч. С. 251.

209

Неотвратимое возмездие: По материалам судебных процессов над изменниками Родины, фашистскими палачами и агентами империалистических разведок. 2-е изд., доп. М.: Воениздат, 1979. 294 с. С. 221–222; Залесский К. Вермахт. М.: Эксмо, Яуза, 2005. 656 с. С. 242.

210

Миддельдорф Э. Русская кампания: тактика и вооружение. СПб.: ООО «Издательство Полигон»; М.: ООО «Фирма «Издательство ACT», 2000. 448 с. С. 441.

211

Великая Отечественная война 1941–1945: энциклопедия. С. 396, 486.

212

Тыл Советских Вооруженных Сил в Великой Отечественной войне. С. 180, 182.

213

Там же. С. 56–57.

214

Теске Г. Военное значение транспорта / К. Типпельскирх, А. Кессельринг, Г. Гудериан и др. Итоги Второй мировой войны. Выводы побежденных. СПб.: ООО «Издательство Полигон»; М.: ООО «Фирма «Издательство ACT», 1998. 634 с. С. 402.

215

В кн.: Тыл Советских Вооруженных Сил в Великой Отечественной войне. С. 494.

216

Великая Отечественная война 1941–1945: энциклопедия. С. 171, 255, 396.

217

В кн.: Тыл Советских Вооруженных Сил в Великой Отечественной войне. С. 247.

218

В кн.: Хаупт В. Указ. соч. С. 345, 414; 431; Хаупт В. Сражения группы армий «Юг». Взгляд офицера вермахта. М.: Яуза, Эксмо, 2006. 488 с. С. 280.

219

Россия и СССР в войнах XX века. С. 498–500.

220

В кн.: Беккер К. Военные дневники люфтваффе. Хроника боевых действий германских ВВС во Второй мировой войне / Пер. с англ. А.С. Цыпленкова. М.: ЗАО Центрполиграф, 2004. 540 с. С. 529; Манштейн Э. Утерянные победы. С. 732; Подлинная история люфтваффе. С. 70, 83.

221

В кн.: Беккер К. Указ. соч. С. 409; История Великой Отечественной войны Советского Союза 1941–1945 гг. Т. 3. С. 387; Манштейн Э. Утерянные победы. С. 375; Хаупт В. Сражения группы армий «Юг». С. 251.

222

История военного искусства. С. 190.

223

Беккер К. Указ. соч. С. 409.

224

Подлинная история люфтваффе. С. 211–212.

225

Бухнер А. 1944. Крах на Восточном фронте / Алекс Бухнер [пер. с немецкого С. Липатова]. М.: Эксмо, 2006. 416 с. С. 40–41.

226

Россия и СССР в войнах XX века. С. 476–480.

227

Великая Отечественная война 1941–1945. С. 37, 147.

228

В кн.: Швабедиссен В. Сталинские соколы: Анализ действий советской авиации в 1941–1945 гг. Пер. с англ. Минск: Харвест, 2001. 528 с. С. 339.

229

В кн.: Тыл Советских Вооруженных Сил в Великой Отечественной войне. С. 258.

230

В кн.: Бухнер А. Указ. соч. С. 40–41, 156; Горбач В. Над Огненной дугой. Советская авиация в Курской битве. М.: Яуза, Эксмо, 2007. 512 с. С. 224, 246; Хаупт В. Сражения группы армий «Юг». С. 271; Штеменко С.М. Указ. соч. С. 645, 646.

231

В кн.: Лиддел-Гарт Б. Битвы Третьего рейха. Воспоминания высших чинов генералитета нацистской Германии / Пер. с англ. С.В. Лисогорского. М.: ЗАО Центрполиграф, 2005. 367 с. С. 232.

232

В кн.: Великая Отечественная война 1941–1945: Энциклопедия. С. 166; Тыл Советских Вооруженных Сил в Великой Отечественной войне. С. 256, 495.

233

Кейтель В. Указ. соч. С. 214.

234

Кейтель В. Указ. соч. С. 214; Теске Г. Указ. соч. С. 402–403.

235

Гальдер Ф. От Бреста до Сталинграда: Военный дневник. Ежедневные записи начальника генерального штаба сухопутных войск 1941–гг. / Пер. с нем. Смоленск: Русич, 2001. 656 с. С. 369, 498.

236

Гальдер Ф. Указ. соч. С. 498, 532.

237

Великая Отечественная война 1941–1945: энциклопедия. С. 530.

238

Гальдер Ф. Указ. соч. С. 494.

239

Кейтель В. Указ. соч. С. 215.

240

В кн.: Хаупт В. Группа армий «Север». С. 321–322.

241

В кн.: Тыл Советских Вооруженных Сил в Великой Отечественной войне. С. 94.

242

Гудериан Г. Воспоминания солдата. С. 268–269.

243

В кн.: Урланис Б. Указ. соч. С. 247.

244

В кн.: Ньютон С.Х. Курская битва. С. 272.

245

Теске Г. Указ. соч. С. 405.

246

В кн.: Соколов Б.В. Тайны Второй мировой. М.: Вече, 2000. 480 с. С. 204–205; Тыл Советских Вооруженных Сил в Великой Отечественной войне. С. 31, 34, 100.

247

Великая Отечественная война 1941–1945: энциклопедия. С. 268; Россия и СССР в войнах XX века. С. 427; Тыл Советских Вооруженных Сил в Великой Отечественной войне. С. 229, 244, 493.

248

В кн.: Тыл Советских Вооруженных Сил в Великой Отечественной войне. С. 229.

249

Гудериан Г. Воспоминания солдата. С. 259; Меллентин Ф.В. Указ. соч. С. 368.

250

В кн.: Тыл Советских Вооруженных Сил в Великой Отечественной войне. С. 290, 494.

251

Изменение структуры немецких танковых войск в 1943–1945 гг. // Попель Н.К. Впереди – Берлин! М.: ООО «Издательство АСТ»; СПб.: Terra Fantastica, 2001. 480 с. С. 403–413.

252

В кн.: Меллентин Ф.В. Указ. соч. С. 339; 50 лет Вооруженных Сил СССР. С. 457; Соколов Б.В. Указ. соч. С. 203.

253

Россия и СССР в войнах XX века. С. 475, 476.

254

В кн.: 50 лет Вооруженных Сил СССР. С. 457; Шмелев И.П. Указ. соч. С. 223, 236.

255

Гальдер Ф. От Бреста до Сталинграда. С. 650; Мюллер-Гиллебранд Б. Указ. соч. С. 286.

256

В кн.: Самсонов А.М. Сталинградская битва. 3-е изд. М.: Наука, 1983. 624 с. С. 514.

257

Меллентин Ф.В. Указ. соч. С. 332.

258

Россия и СССР в войнах XX века. С. 427.

259

В кн.: Варлимонт В. В ставке Гитлера. Воспоминания немецкого генерала / Пер. с англ. И.А. Игоревского. М.: ЗАО Центрполиграф, 2005. 575 с. С. 503–504.

260

Раус Э. Танковые сражения на Восточном фронте / Э. Раус; пер. с англ. А. Больных. М.: АСТ, АСТ Москва, 2005. 523, [5] с. С. 363–364.

261

Россия и СССР в войнах XX века. С. 426–428.

262

Гудериан Г. Воспоминания солдата. С. 461.

263

Тыл Советских Вооруженных Сил в Великой Отечественной войне. С. 262–279.

264

В кн.: Великая Отечественная война 1941–1945. С. 40; Тыл Советских Вооруженных Сил в Великой Отечественной войне. С. 244, 493–494.

265

В кн.: Ньютон С.Х. Указ. соч. С. 265.

266

Керль Г. Военная экономика и военная промышленность / К. Типпельскирх, А. Кессельринг, Г. Гудериан и др. Итоги Второй мировой войны. Выводы побежденных. СПб.: ООО «Издательство Полигон»; М.: ООО «Фирма «Издательство ACT», 1998. 634 с. С. 381.

267

В кн.: Соколов Б.В. Указ. соч. С. 216.

268

Шмелев И.П. Танк «Тигр» / И.П. Шмелев. М.: ООО «Издательство АСТ»: ООО «Издательство Астрель», 2001. 128 с. С. 87–98; 501-й танковый батальон. М.: Издательство АРТЕФАКТ, 1997. 42 с.; 502-й танковый батальон. М.: Издательство АРТЕФАКТ, 1998. 68 с.; 509-й танковый батальон. М.: Издательство АРТЕФАКТ, 1998. 28 с.

269

Причем на основании данных о количестве используемого немцами конского состава некоторые авторы утверждают, что подвижность основной массы пехотных частей немецкой армии зависела от гужевой тяги (например, см.: Суворов В. Самоубийство: Зачем Гитлер напал на Советский Союз? М.: ООО «Издательство АСТ», 2001. 384 с.). В действительности, по-видимому, увеличение конского состава определялось сезонной необходимостью приспособления транспорта к местным условиям на Восточном фронте. Когда часть дорог по сезонным условиям становилась практически недоступной колесному автотранспорту, предметы снабжения доставлялись объездными путями, проходимыми для лошадей. В связи с этим характерно, что генерал Теобальд Либ, временно командовавший 42-м армейским корпусом, при выходе из советского окружения под Корсунь-Шевченковском передвигался на лошади и выбрался из котла (хотя лошадь погибла), а командир 11-го армейского корпуса генерал Вильгельм Штеммерман пытался использовать машину-вездеход и был убит, когда машина застряла на обледенелом склоне и попала под обстрел из вражеского противотанкового орудия (в кн.: Карель П. Указ. соч. С. 326–327). (Примеч. авт.)

270

Кавалерия вермахта. 1939–1945 // Новый солдат. № 120. С. 5; Мюллер-Гиллебранд Б. Указ. соч. С. 295–296, 330; Раус Э. Указ. соч. С. 45.

271

Теске Г. Указ. соч. С. 403.

272

Гальдер Ф. От Бреста до Сталинграда. С. 133.

273

Раус Э. Указ. соч. С. 149.

274

Рокоссовский К.К. Указ. соч. С. 214.

275

Чуйков В.И. Гвардейцы Сталинграда идут на запад. М.: Сов. Россия, 1972. 256 с. С. 154, 168–169.

276

Кросс Р. Операция «Цитадель» / Пер. с англ. А. Марченко. Смоленск: Русич, 2006. 352 с. С. 59; Тыл Советских Вооруженных Сил в Великой Отечественной войне. С. 187, 325.

277

В кн.: Замулин В.Н. Указ. соч. С. 228–229; Хаупт В. Сражения группы армий «Центр». С. 238.

278

В кн.: Замулин В.Н. Указ. соч. С. 228–229, 253, 273; Кавалерия вермахта. 1939–1945. С. 5; Мюллер-Гиллебранд Б. Указ. соч. С. 84; Тыл Советских Вооруженных Сил в Великой Отечественной войне. С. 57.

279

Великая Отечественная война 1941–1945: энциклопедия. С. 146; Кросс Р. Указ. соч. С. 59; Кавалерия вермахта. С. 27.

280

В кн.: Ньютон С.Х. Указ. соч. С. 272.

281

В кн.: История Великой Отечественной войны Советского Союза 1941–1945 гг. Т. 3. С. 182; Раус Э. Указ. соч. С. 277–278; Советский Союз в годы Великой Отечественной войны. С. 417.

282

Хаупт В. Сражения группы армий «Север». С. 414, 423–424.

283

Тыл Советских Вооруженных Сил в Великой Отечественной войне. С. 333.

284

Меллентин Ф.В. Указ. соч. С. 367–369.

285

Конев И.С. Записки командующего фронтом 1943–1945. 2-е изд. М.: Воениздат, 1981. 559 с. С. 338.

286

В кн.: Гудериан Г. Танки – вперед! Нижний Новгород: Времена, 1996. 304 с. С. 9.

287

В кн.: Огненная дуга. С. 162.

288

Меллентин Ф.В. Указ. соч. С. 332; Рокоссовский К.К. Указ. соч. С. 233.

289

Россия и СССР в войнах XX века. С. 475, 479.

290

Там же. С. 488.

291

В кн.: Попель Н.К. В тяжкую пору. М.: ООО «Издательство АСТ»; СПб.: Terra Fantastica, 2001. 560 с. С. 496.

292

Мюллер-Гиллебранд Б. Указ. соч. С. 726–727, 730–731.

293

Керль Г. Указ. соч. С. 380.

294

Советский Союз в годы Великой Отечественной войны 1941–1945. С. 609.

295

Кариус О. «Тигры» в грязи. Воспоминания немецкого танкиста / Пер. С.В. Лисогорского. М.: ЗАО Центрполиграф, 2004. 367 с. С. 249.

296

Люк Х. На острие танкового клина 1939–1945. Воспоминания офицера вермахта. М.: Издательство Эксмо, 2005. 512 с. С. 358.

297

Гудериан Г. Воспоминания солдата. С. 360.

298

Шунков В.Н. Артиллерия Красной армии и вермахта Второй мировой войны / В.Н. Шунков. М.: АСТ: Минск: Харвест, 2005. 288 с. С. 209.

299

Мюллер-Гиллебранд Б. Указ. соч. С. 68.

300

Гудериан Г. Воспоминания солдата. С. 338.

301

Там же. С. 40.

302

Гудериан Г. Воспоминания солдата. С. 407, 414–415.

303

Варлимонт В. Указ. соч. С. 303, 320.

304

Гальдер Ф. От Бреста до Сталинграда. С. 583–585.

305

В кн.: Варлимонт В. Указ. соч. С. 427.

306

Рокоссовский К.К. Указ. соч. С. 307; Чуйков В.И. Указ. соч. С. 440–447.

307

Гудериан Г. Воспоминания солдата. С. 414–415.

308

Лелюшенко Д.Д. Москва – Сталинград – Берлин – Прага (записки командарма). 3-е изд., испр. и доп. М.: Наука, 1975. 440 с. С. 213.

309

В кн.: Ньютон С.Х. Указ. соч. С. 23–25.

310

Раус Э. Указ. соч. С. 307.

311

В кн.: Кросс Р. Указ. соч. 352 с. С. 97.

312

Хаупт В. Сражения группы армий «Юг». С. 281.

313

В кн.: Ньютон С.Х. Указ. соч. С. 263.

314

В кн.: Штеменко С.М. Указ. соч. С. 649–652.

315

В кн.: Ньютон С.Х. Указ. соч. С. 135.

316

Там же. С. 98.

317

В кн.: Огненная дуга. С. 101.

318

В кн.: Хаупт В. Сражения группы армий «Центр». С. 230.

319

Манштейн Э. Утерянные победы. С. 522; Хаупт В. Сражения группы армий «Центр». С. 186–189, 194, 333.

320

Ньютон С. «Пожарник» Гитлера – фельдмаршал Модель. С. 144, 327, 329–330, 433.

321

Гудериан Г. Воспоминания солдата. С. 362.

322

В кн.: Ньютон С. «Пожарник» Гитлера – фельдмаршал Модель. С. 394.

323

Меллентин Ф.В. Указ. соч. С. 342.

324

Ньютон С. «Пожарник» Гитлера – фельдмаршал Модель. С. 383.

325

В кн.: Кросс Р. Указ. соч. С. 102; Огненная дуга. С. 101–108.

326

Баграмян И.Х. Так шли мы к победе. С. 181.

327

Герлиц В. Германский Генеральный штаб. История и структура. 1657–1945 / Пер. с англ. С.В. Лисогорского. М.: ЗАО Центрполиграф, 2005. 478 с. С. 427.

328

В кн.: Огненная дуга. С. 101–108.

329

Хаупт В. Сражения группы армий «Юг». С. 283.

330

Манштейн Э. Утерянные победы. С. 520, 521.

331

В кн.: Штеменко С.М. Указ. соч. С. 652–659.

332

Гудериан Г. Воспоминания солдата. С. 325.

333

Манштейн Э. Утерянные победы. С. 523.

334

В кн.: Битва под Курском: От обороны к наступлению. С. 54, 55.

335

Ньютон С. «Пожарник» Гитлера – фельдмаршал Модель. С. 263–264.

336

Манштейн Э. Утерянные победы. С. 523, 524.

337

Курская битва. Решающий поворотный пункт Второй мировой войны. С. 13.

338

Гудериан Г. Воспоминания солдата. С. 325–326.

339

Курская битва. Решающий поворотный пункт Второй мировой войны. С. 13.

340

В кн.: Ньютон С.Х. Указ. соч. С. 22.

341

Штеменко С.М. Указ. соч. С. 199.

342

Фуллер Дж. Вторая мировая война. Смоленск: Русич, 2004. 544 с. С. 346.

343

Огненная дуга. С. 19.

344

Манштейн Э. Утерянные победы. С. 524; Раус Э. Указ. соч. С. 308.

345

Манштейн Э. Утерянные победы. С. 569–571.

346

Варлимонт В. Указ. соч. С. 290, 305, 309, 361.

347

Кросс Р. Указ. соч. С. 114.

348

В кн.: Варлимонт В. Указ. соч. С. 355, 361–362.

349

Подлинная история люфтваффе. С. 586.

350

Варлимонт В. Указ. соч. С. 362; Кросс Р. Указ. соч. С. 108.

351

Манштейн Э. Утерянные победы. С. 526.

352

В кн.: Штеменко С.М. Указ. соч. С. 659–661.

353

Гудериан Г. Воспоминания солдата. С. 328, 331.

354

В кн.: Огненная дуга. С. 116–118.

355

Меллентин Ф.В. Указ. соч. С. 270, 271.

356

Рокоссовский К.К. Указ. соч. С. 212.

357

Раус Э. Указ. соч. С. 293–294.

358

Кросс Р. Указ. соч. С. 160; Лопуховский Л. Указ. соч. 624 с. С. 59; Огненная дуга. С. 14; Хаупт В. Сражения группы армий «Юг». С. 283.

359

Манштейн Э. Утерянные победы. С. 525, 527–528.

360

Лиддел-Гарт Б.Г. Вторая мировая война. С. 525.

361

Манштейн Э. Утерянные победы. С. 516, 520, 524, 527–528.

362

Там же. С. 516–518, 523, 525.

363

Меллентин Ф.В. Указ. соч. С. 266–269.

364

Раус Э. Указ. соч. С. 307–308.

365

Типпельскирх К. Оперативные решения командования в критические моменты на основных сухопутных театрах Второй мировой войны / К. Типпельскирх, А. Кессельринг, Г. Гудериан и др. Итоги Второй мировой войны. Выводы побежденных. СПб.: ООО «Издательство Полигон»; М.: ООО «Фирма «Издательство ACT», 1998. 634 с. С. 82, 83.

366

Гудериан Г. Воспоминания солдата. С. 328; Кросс Р. Указ. соч. С. 110.

367

Лиддел-Гарт Б. Стратегия непрямых действий. С. 324.

368

В кн.: Битва под Курском: От обороны к наступлению. С. 12.

369

Василевский А.М. Указ. соч. С. 270.

370

Штеменко С.М. Указ. соч. С. 203.

371

В апреле 1943 г. 66-я общевойсковая армия была преобразована в 5-ю гвардейскую армию в составе Степного фронта. (Примеч. авт.)

372

Василевский А.М. Указ. соч. С. 270–271.

373

В кн.: Ключевые советские документы. Приложение 6 // Курская битва. Решающий поворотный пункт Второй мировой войны. С. 391; Конев И.С. Указ. соч. С. 10.

374

В кн.: Соколов Б.В. Указ. соч. С. 183–184.

375

В кн.: История Великой Отечественной войны Советского Союза 1941–1945 гг. Т. 3. С. 254; Огненная дуга. С. 155, 535; 50 лет Вооруженных Сил СССР. С. 363.

376

Советский Союз в годы Великой Отечественной войны. С. 342; Тыл Советских Вооруженных Сил в Великой Отечественной войне. С. 284.

377

Огненная дуга. С. 131.

378

В кн.: Манштейн Э. Утерянные победы. С. 541.

379

Штеменко С.М. Указ. соч. С. 212.

380

В кн.: Соколов Б.В. Указ. соч. С. 183–184.

381

В кн.: Ньютон С.Х. Курская битва: немецкий взгляд. С. 235–236.

382

Подлинная история люфтваффе. С. 253, 311.

383

В кн.: Ньютон С.Х. Курская битва: немецкий взгляд. С. 235–236, 240.

384

Подлинная история люфтваффе. С. 324.

385

Смирнов А. Боевая работа советской и немецкой авиации в Великой Отечественной войне / А. Смирнов. М.: АСТ: АСТ МОСКВА: Транзиткнига, 2006. 574, [2] с. С. 156, 217.

386

Барр Н., Харт Р. Panzer. Бронетанковые войска III Рейха / Пер. А. Колина. М.: Издательство Эксмо, 2005. 176 с. С. 109.

387

Мюллер-Гиллебранд Б. Указ. соч. С. 401.

388

В кн.: Манштейн Э. Утерянные победы. С. 525.

389

В кн.: Ньютон С.Х. Курская битва: немецкий взгляд. С. 25–26.

390

В кн.: Битва под Курском: От обороны к наступлению. С. 21.

391

В кн.: Ньютон С.Х. Курская битва: немецкий взгляд. С. 138–139, 201–202.

392

В кн.: Великая Отечественная война 1941–1945: энциклопедия. С. 537; История Великой Отечественной войны Советского Союза 1941–1945 гг. Т. 3. С. 446, 464, 467, 460; Манштейн Э. Утерянные победы. С. 632; Огненная дуга. С. 80.

393

В кн.: Ньютон С.Х. Курская битва: немецкий взгляд. С. 138, 267.

394

В кн.: Веревкин С. Указ. соч. С. 212–213; История Великой Отечественной войны Советского Союза 1941–1945 гг. Т. 3. С. 244; Ньютон С.Х. Курская битва: немецкий взгляд. С. 161–175; Хаупт В. Сражения группы армий «Центр». С. 232.

395

В кн.: Веревкин С. Указ. соч. С. 214.

396

Хаупт В. Сражения группы армий «Центр». С. 231.

397

В кн.: Ньютон С.Х. Курская битва: немецкий взгляд. С. 137, 138; Хаупт В. Сражения группы армий «Центр». С. 221, 227.

398

Гудериан Г. Воспоминания солдата. С. 329–331.

399

В кн.: Ньютон С.Х. Курская битва: немецкий взгляд. С. 267–268.

400

В кн.: Битва под Курском: От обороны к наступлению. С. 142.

401

Карель П. Указ. соч. С. 207–209; Хаупт В. Сражения группы армий «Центр». С. 222–223.

402

В кн.: История Великой Отечественной войны Советского Союза 1941–1945 гг. Т. 3. С. 145.

403

В кн.: Битва под Курском: От обороны к наступлению. С. 136.

404

В кн.: Битва под Курском: От обороны к наступлению. С. 131–133, 136.

405

В кн.: Ньютон С.Х. Курская битва: немецкий взгляд. С. 465–469, 473–474, 537, 538.

406

В кн.: Ньютон С. «Пожарник» Гитлера – фельдмаршал Модель. С. 285–286.

407

Мюллер-Гиллебранд Б. Указ. соч. С. 405–406.

408

Беккер К. Указ. соч. С. 413, 415; Гудериан Г. Воспоминания солдата. С. 327, 330–331.

409

В кн.: Ньютон С.Х. Курская битва: немецкий взгляд. С. 463.

410

Лиддел-Гарт Б. Вторая мировая война. С. 525.

411

Манштейн Э. Утерянные победы. С. 130–133, 420, 483–487, 639–642.

412

Безыменский Л.А. Германские генералы с Гитлером и без него. М.: Соцэкгиз, 1961. 368 с. С. 164–165; Лиддел-Гарт Б. Битвы Третьего рейха. С. 219.

413

Гудериан Г. Воспоминания солдата. С. 316.

414

Ньютон С. «Пожарник» Гитлера – фельдмаршал Модель. С. 221–222.

415

Безыменский Л.А. Указ. соч. С. 229.

416

Вестфаль З. и др. Роковые решения вермахта. Смоленск: Русич, 2001. 400 с. С. 223.

417

Мюллер-Гиллебранд Б. Указ. соч. 384.

418

Лиддел-Гарт Б.Г. Вторая мировая война. С. 523.

419

Лиддел-Гарт Б. Стратегия непрямых действий. С. 324.

420

Гудериан Г. Воспоминания солдата. С. 325–327, 332.

421

Меллентин Ф.В. Указ. соч. С. 269.

422

Кросс Р. Указ. соч. С. 165.

423

В кн.: Лиддел-Гарт Б. Битвы Третьего рейха. С. 339, 356–357.

424

Лиддел-Гарт Б. Битвы Третьего рейха. С. 354–361.

425

В кн.: Сьюард Д. Наполеон и Гитлер. Сравнительная биография. Смоленск: Русич, 1995. 384 с. С. 248.

426

В кн.: Лиддел-Гарт Б. Битвы Третьего рейха. С. 285–286.

427

Гудериан Г. Воспоминания солдата. С. 328–329.

428

Курская битва. Решающий поворотный пункт Второй мировой войны. С. 266, 276.

429

В кн.: Соколов Б.В. Указ. соч. С. 184.

430

Колтунов Г.А., Соловьев Указ. соч. С. 43.

431

Бабаджанян А.Х., Попель Н.К. , Шалин М.А., Кравченко И.М. Указ. соч. С. 11–12; Шигин Г.А. Битва за Ленинград: крупные операции, «белые пятна», потери / Г.А. Шигин; под ред. Н.Л. Волковского. М.: ООО «Издательство АСТ»; СПб.: ООО «Издательство «Полигон», 2004. 316, [4] с. С. 212.

432

В кн.: История Великой Отечественной войны Советского Союза. Т. 3. С. 247.

433

История военного искусства. С. 178, 179; Великая Отечественная война 1941–1945: Энциклопедия. С. 149.

434

Штеменко С.М. Указ. соч. С. 192, 195–196, 205.

435

В кн.: Штеменко С.М. Указ. соч. С. 196–197.

436

Жуков Г.К. Указ. соч. С. 433–435.

437

Василевский А.М. Указ. соч. С. 271.

438

В кн.: Штеменко С.М. Указ. соч. С. 191, 197–198.

439

В кн.: Огненная дуга. С. 87–90.

440

В кн.: Ключевые советские документы. Приложение 6 // Курская битва. Решающий поворотный пункт Второй мировой войны. С. 388–397.

441

Василевский А.М. Указ. соч. С. 272; Штеменко С.М. Указ. соч. С. 198–199.

442

Василевский А.М. Указ. соч. С. 272–273.

443

Штеменко С.М. Указ. соч. С. 202.

444

Рокоссовский К.К. Указ. соч. С. 201–203.

445

Штеменко С.М. Указ. соч. С. 149–150, 193, 195.

446

В кн.: Ключевые советские документы. Приложение 6 // Курская битва. Решающий поворотный пункт Второй мировой войны. С. 388–397; Штеменко С.М. Указ. соч. С. 199.

447

Штеменко С.М. С. 214–218.

448

Василевский А.М. Указ. соч. С. 277; Жуков Г.К. Указ. соч. С. 447.

449

Жуков Г.К. Указ. соч. С. 449–451.

450

Огненная дуга. Указ. соч. С. 16.

451

Штеменко С.М. Указ. соч. С. 199, 212.

452

Штеменко С.М. Указ. соч. С. 204–205.

453

Штеменко С.М. Указ. соч. С. 205.

454

Там же. С. 200, 208–212.

455

Лиддел-Гарт Б. Вторая мировая война. С. 525.

456

В кн.: Огненная дуга. С. 91–98.

457

В кн.: Ньютон С.Х. Курская битва: немецкий взгляд. С. 95; Раус Э. Указ. соч. С. 286, 287.

458

Василевский А.М. Указ. соч. С. 278.

459

Огненная дуга. С. 16.

460

Переписка Председателя Совета Министров СССР с президентами США и премьер-министрами Великобритании во время Великой Отечественной войны 1941–1945 гг. В 2 т. Изд. 2-е. Т. 1. Переписка с У. Черчиллем и К. Эттли. (Июль 1941 г. – ноябрь 1945 г.). М.: Политиздат, 1976. 472 с. С. 119–124.

461

Бешанов В.В. Десять сталинских ударов. Минск: Харвест, 2003. 768 с. С. 572–602; Рокоссовский К.К. Указ. соч. С. 194–201; Шигин Г.А. Указ. соч. С. 154–212.

462

В кн.: Дюпюи Р.Э. и Дюпюи Т. Указ. соч. С. 202, 237–238.

463

Василевский А.М. Указ. соч. С. 253–254.

464

Баграмян И.Х. Указ. соч. С. 176.

465

Жуков Г.К. Указ. соч. С. 479–480.

466

В кн.: Огненная дуга. С. 35.

467

Россия и СССР в войнах XX века. С. 427.

468

В кн.: История Великой Отечественной войны Советского Союза 1941–1945 гг. Т. 3. С. 210–211.

469

Штеменко С.М. Указ. соч. С. 209.

470

Исаев А. Указ. соч. С. 97–131.

471

Великая Отечественная война 1941–1945: Энциклопедия. С. 812.

472

Россия и СССР в войнах XX века. С. 401–408.

473

Колтунов Г.А., Соловьев Указ. соч. С. 17.

474

В кн.: История Великой Отечественной войны Советского Союза 1941–1945 гг. Т. 3. С. 215.

475

В кн.: История Великой Отечественной войны Советского Союза 1941–1945 гг. Т. 3. С. 174, 213; Москаленко К.С. Указ. соч. Книга II. С. 19; Шунков В.Н. Артиллерия Красной армии и вермахта Второй мировой войны / В.Н. Шунков. М.: АСТ; Минск: Харвест, 2005. 288 с. С. 203–204, 220.

476

Колтунов Г.А., Соловьев Указ. соч. С. 18.

477

Москаленко К.С. Указ. соч. Книга II. С. 18.

478

В кн.: История Великой Отечественной войны Советского Союза 1941–1945 гг. Т. 3. С. 212.

479

Казаков В.И. Артиллерия, огонь! 2-е изд. М.: ДОСААФ, 1975. 239 с. С. 103, 118–119.

480

В кн.: История Великой Отечественной войны Советского Союза 1941–1945 гг. Т. 3. С. 215; Шмелев И.П. Танк «Тигр». С. 79.

481

В кн.: Василевский А.М. Указ. соч. С. 241; История Великой Отечественной войны Советского Союза 1941–1945 гг. Т. 3. С. 213.

482

В кн.: Василевский А.М. С. 241.

483

В кн.: История Великой Отечественной войны Советского Союза 1941–1945 гг. Т. 3. С. 211.

484

Штеменко С.М. Указ. соч. С. 217.

485

В кн.: Чуйков В.И. Гвардейцы Сталинграда идут на запад. М.: Сов. Россия, 1972. 256 с. С. 44.

486

В кн.: Колтунов Г.А., Соловьев Указ. соч. С. 361.

487

В кн.: Битва под Курском: От обороны к наступлению. С. 133.

488

В кн.: Замулин В.Н. Указ. соч. С. 131–132.

489

В кн.: Битва под Курском: От обороны к наступлению. С. 133.

490

В кн.: Замулин В.Н. Указ. соч. С. 127.

491

В кн.: Василевский А.М. Указ. соч. С. 240.

492

В кн.: Огненная дуга. С. 21.

493

В кн.: Битва под Курском: От обороны к наступлению. С. 131–132.

494

В кн.: Ньютон С.Х. Курская битва: немецкий взгляд. С. 194; Огненная дуга. С. 586, 589.

495

В кн.: Огненная дуга. С. 586.

496

В кн.: Лопуховский Л. Указ. соч. С. 33; Огненная дуга. С. 29; Соколов Б. Неизвестный Жуков: портрет без ретуши в зеркале эпохи. Минск: Родиола-плюс, 2000. 608 с. С. 396–397.

497

В кн.: Огненная дуга. С. 153–154.

498

Казаков В.И. Указ. соч. С. 118.

499

Лиддел-Гарт Б. Вторая мировая война. С. 524.

500

История военного искусства. С. 194–215; Огненная дуга. С. 3–6.

501

Россия и СССР в войнах XX века. С. 608.

502

Великая Отечественная война 1941–1945: Энциклопедия. С. 149.

503

Военный энциклопедический словарь. С. 710.

504

Великая Отечественная война 1941–1945: Энциклопедия. С. 149.

505

Демин В.М. Война и вооруженная борьба. М.: Ира-пресс, 2001. 320 с. С. 78.

506

Бешанов В.В. Год 1942-й – «учебный» / Под общей редакцией А.Е. Тараса. Минск: Харвест, 2002. 624 с. С. 211–235.

507

Россия и СССР в войнах XX века. С. 311.

508

Там же. С. 286–302.

509

36-я дивизия – реорганизована из моторизованной в пехотную в мае 1943 г., поэтому в некоторых источниках считается в числе моторизованных соединений (см.: Залесский К. Вермахт. М.: Эксмо, Яуза, 2005. 656 с. С. 550, 610).

510

Колтунов Г.А., Соловьев Указ. соч. С. 50.

511

В связи с наличием ремонтного фонда и пополнений, недоучета устаревших типов танков и трофейных боевых машин, объективных и умышленных субъективных неточностей при расчетах и оценках данные различных источников по количеству танков и САУ в ударных группировках немецких войск на северном и южном фасах Курского выступа существенно отличаются друг от друга (разница составляет 200–300 машин). В данной работе за основу приняты сведения Б. Мюллер-Гиллебранда и относительно согласованные с ними данные И. Шмелева. (Примеч. авт.)

512

К началу операции «Цитадель» 505-й тяжело-танковый батальон был укомплектован только двумя ротами танков «Тигр», а третья рота прибыла 8 июля (см.: Шмелев И.П. Танк «Тигр». С. 78).

513

Официальное наименование Elefant, то есть «слон», данная машина конструкции Фердинанда Порше окончательно получила только после модернизации в январе – марте 1944 г., в соответствии с принятым в германской армии условным обозначением боевой техники названиями различных животных, однако в советских войсках эти САУ до окончания войны именовались «Фердинандами», хотя советские солдаты и офицеры при этом зачастую путали их с другими типами самоходных установок. (Примеч. авт.)

514

В кн.: Замулин В.Н. Указ. соч. С. 652; Манштейн Э. Утерянные победы. С. 541, 714; Мюллер-Гиллебранд Б. Указ. соч. С. 663–665; Огненная дуга. С. 15, 25, 596; Шмелев И.П. Танк «Тигр». С. 71.

515

Колтунов Г.А., Соловьев Указ. соч. С. 53.

516

В кн.: Замулин В.Н. Указ. соч. С. 611–612; Манштейн Э. Утерянные победы. С. 541, 714; Мюллер-Гиллебранд Б. Указ. соч. С. 663–665; Огненная дуга. С. 15, 25, 596; Шмелев И.П. Танк «Тигр». С. 71, 78.

517

В кн.: Гончаров В. Статистика и комментарии. Приложение II // Битва под Курском: От обороны к наступлению. С. 778; Лопуховский Л. С. 30.

518

В кн.: Битва под Курском. Краткий очерк. Из опыта боев Отечественной войны. Военно-исторический отдел Генерального штаба Красной армии. М.: Военное издательство Народного комиссариата обороны, 1945 // Штеменко С.М. Указ. соч. С. 455.

519

В кн.: Битва под Курском: От обороны к наступлению. С. 140.

520

В кн.: История Великой Отечественной войны Советского Союза 1941–1945 гг. Т. 3. С. 248; Колтунов Г.А., Соловьев Указ. соч. С. 24.

521

В кн.: Ньютон С.Х. Курская битва: немецкий взгляд. С. 27–28.

522

Ротмистров П.А. Стальная гвардия. М.: Воениздат, 1984. 272 с. С. 172–173.

523

Фуллер Дж. Вторая мировая война. Смоленск: Русич, 2004. 544 с. С. 349.

524

История Великой Отечественной войны Советского Союза 1941–1945 гг. Т. 3. С. 295.

525

В кн.: Битва под Курском: От обороны к наступлению. С. 146; Штеменко С.М. Указ. соч. С. 220.

526

Гудериан Г. Воспоминания солдата. С. 332.

527

Огненная дуга. С. 14.

528

В кн.: Ньютон С.Х. Указ. соч. С. 31–32.

529

Раус Э. Указ. соч. С. 308.

530

Мюллер-Гиллебранд Б. Указ. соч. С. 383–384.

531

В кн.: Манштейн Э. Утерянные победы. С. 540.

532

В кн.: Огненная дуга. С. 29–30.

533

Василевский А.М. Указ. соч. С. 274.

534

В кн.: Ньютон С.Х. Курская битва: немецкий взгляд. С. 32.

535

Кросс Р. Указ. соч. С. 108.

536

В кн.: Попель Н.К. Указ. соч. С. 478.

537

В кн.: Ньютон С.Х. Курская битва: немецкий взгляд. С. 472.

538

В кн.: Ньютон С.Х. Курская битва: немецкий взгляд. С. 31.

539

В кн.: Огненная дуга. С. 110.

540

Раус Э. Указ. соч. С. 290.

541

Шмелев И.П. Танк «Тигр». С. 76–77.

542

Конев И.С. Указ. соч. С. 16, 19–20.

543

В кн.: Беккер К. Указ. соч. С. 413; Кросс Р. Указ. соч. С. 222; Ньютон С.Х. Курская битва: немецкий взгляд. С. 250; Раус Э. Указ. соч. С. 298–299.

544

В кн.: Ньютон С.Х. Курская битва: немецкий взгляд. С. 46.

545

В кн.: Курская битва. Решающий поворотный пункт Второй мировой войны. С. 90–91.

546

Огненная дуга. С. 15.

547

Меллентин Ф.В. Указ. соч. С. 273.

548

В кн.: Битва под Курском: От обороны к наступлению. С. 98.

549

Катуков М.Е. На острие главного удара / М.Е. Катуков. М.: ООО «Издательство АСТ», 2003. 592 с. С. 252.

550

Штеменко С.М. Указ. соч. С. 207.

551

Меллентин Ф.В. Указ. соч. С. 312.

552

Раус Э. Указ. соч. С. 374.

553

Рокоссовский К.К. Указ. соч. С. 251–253.

554

В кн.: Битва под Курском. Краткий очерк. Из опыта боев Отечественной войны // Штеменко С.М. Указ. соч. С. 457.

555

В кн.: Ньютон С.Х. Курская битва: немецкий взгляд. С. 98—102.

556

В кн.: Ньютон С.Х. Курская битва: немецкий взгляд. С. 454–455.

557

В кн.: Ньютон С.Х. Курская битва: немецкий взгляд. С. 455–457.

558

Ньютон С. «Пожарник» Гитлера – фельдмаршал Модель. С. 429.

559

Манштейн Э. Утерянные победы. С. 568.

560

Гальдер Ф. Русская кампания. Хроника боевых действий на Восточном фронте. 1941–1942 / Пер. А.Л. Андреева. М.: ЗАО Центрполиграф, 2007. 319 с. С. 274–282.

561

В кн.: Штеменко С.М. Указ. соч. С. 622–623.

562

В кн.: Ньютон С.Х. Курская битва: немецкий взгляд. С. 457–460.

563

Гот Г., Гудериан Г. Танковые операции. «Танки – вперед!» / Пер. с нем. Смоленск: Русич, 1999. 496 с. С. 176.

564

В кн.: Ньютон С.Х. Курская битва: немецкий взгляд. С. 105–106.

565

Там же. С. 500.

566

В кн.: Лопуховский Л. Указ. соч. С. 32; Ньютон С.Х. Курская битва: немецкий взгляд. С. 500.

567

Раус Э. Указ. соч. С. 292.

568

В кн.: Битва под Курском: От обороны к наступлению. С. 60.

569

В кн.: Ньютон С.Х. Курская битва: немецкий взгляд. С. 501.

570

В кн.: Ньютон С.Х. Курская битва: немецкий взгляд. С. 98, 101.

571

В кн.: Ньютон С.Х. Курская битва: немецкий взгляд. С. 501–502, 536.

572

В кн.: Ньютон С.Х. Курская битва: немецкий взгляд. С. 102.

573

В кн.: Мюллер-Гиллебранд Б. Указ. соч. С. 382–383.

574

В кн.: Ньютон С.Х. Курская битва: немецкий взгляд. С. 139–141.

575

Хаупт В. Сражения группы армий «Центр». С. 235.

576

В кн.: Ньютон С.Х. Курская битва: немецкий взгляд. С. 469, 474.

577

Ньютон С.Х. Курская битва: немецкий взгляд. С. 475–476.

578

В кн.: Ньютон С.Х. Курская битва: немецкий взгляд. С. 469, 471, 476.

579

Хаупт В. Сражения группы армий «Центр». С. 231.

580

В кн.: Ньютон С.Х. Курская битва: немецкий взгляд. С. 141.

581

Фуллер Дж. Указ. соч. С. 349.

582

В кн.: Огненная дуга. С. 16.

583

В кн.: Битва под Курском: От обороны к наступлению. С. 13.

584

В кн.: Битва под Курском: От обороны к наступлению. С. 20.

585

В кн.: Битва под Курском: От обороны к наступлению. С. 58.

586

В кн.: Урланис Б. Указ. соч. С. 47.

587

Гражданская война в России: Разгром Деникина. М.: ООО «Издательство АСТ»; СПб.: Terra Fantastica, 2003. 640 с. С. 96–113, 133, 159, 187–188, 172, 177, 217–218, 226–236, 252–288, 335.

588

В кн.: Огненная дуга. С. 21, 22; Штеменко С.М. Указ. соч. С. 201, 204, 212.

589

В кн.: Битва под Курском: От обороны к наступлению. С. 30, 53.

590

В кн.: Битва под Курском: От обороны к наступлению. С. 53.

591

В кн.: Битва под Курском: От обороны к наступлению. С. 53.

592

Там же. С. 54.

593

В кн.: Битва под Курском: От обороны к наступлению. С. 58, 60, 86.

594

Там же. С. 65.

595

В кн.: Битва под Курском: От обороны к наступлению. С. 65.

596

Там же. С. 66.

597

Там же. С. 68.

598

В кн.: Битва под Курском: От обороны к наступлению. С. 72.

599

Дюпюи Р.Э. и Дюпюи Т. Указ. соч. Кн. 3. С. 850.

600

В кн.: Огненная дуга. С. 586–589.

601

Рокоссовский К.К. Солдатский долг. С. 206–210.

602

В кн.: Битва под Курском: От обороны к наступлению. С. 31–39.

603

История военного искусства. С. 195.

604

В кн.: Огненная дуга. С. 587.

605

В кн.: Битва под Курском: От обороны к наступлению. С. 39–41.

606

В кн.: Лопуховский Л. Указ. соч. С. 32.

607

В кн.: Горбач В. Над Огненной Дугой. Советская авиация в Курской битве. М.: Яуза, Эксмо, 2007. 512 с. С. 474.

608

В кн.: Лопуховский Л. Указ. соч. С. 33; Огненная дуга. С. 586–589.

609

В кн.: Огненная дуга. С. 337.

610

В кн.: Битва под Курском: От обороны к наступлению. С. 41–50.

611

В кн.: История военного искусства. С. 195.

612

В кн.: Огненная дуга. С. 587.

613

В кн.: Битва под Курском: От обороны к наступлению. С. 48.

614

В кн.: Битва под Курском: От обороны к наступлению. С. 49.

615

Там же. С. 54.

616

Там же. С. 49.

617

В кн.: Битва под Курском: От обороны к наступлению. С. 50.

618

В кн.: Битва под Курском: От обороны к наступлению. С. 52.

619

В кн.: Колтунов Г.А., Соловьев Указ. соч. С. 55; Конев И.С. Указ. соч. С. 14; Огненная дуга. С. 586.

620

Конев И.С. Указ. соч. С. 9.

621

В кн.: Огненная дуга. С. 18.

622

Конев И.С. Указ. соч. С. 14; Кросс Р. Указ. соч. С. 146–147.

623

Попель Н.К. Указ. соч. С. 159.

624

Рокоссовский К.К. Указ. соч. С. 225.

625

Рокоссовский К.К. Указ. соч. С. 251–253.

626

Там же. С. 236–237.

627

Там же. С. 235, 237.

628

Манштейн Э. Утерянные победы. С. 572.

629

Василевский А.М. С. 262–266; Штеменко С.М. С. 150–156, 158–159, 161.

630

Василевский А.М. Указ. соч. С. 263.

631

Великая Отечественная: Комкоры: Военный биографический словарь. Т. 2. М.; Жуковский: Кучково поле, 2006. 464 с. С. 142; Ветров А.А. Так и было. М.: Воениздат, 1982. 159 с. С. 122–130; Хауссер П. Войска СС в бою. М.: Издатель Быстров, 2006. 320 с. С. 104.

632

Колтунов Г.А., Соловьев Указ. соч. С. 54–55.

633

В кн.: Битва под Курском: От обороны к наступлению. С. 61.

634

В кн.: Битва под Курском: От обороны к наступлению. С. 137, 147.

635

Россия и СССР в войнах XX века. С. 426–428.

636

В кн.: Ньютон С.Х. Курская битва: немецкий взгляд. С. 161–168; Шмелев И.П. Танк «Тигр». С. 77.

637

В кн.: Битва под Курском: От обороны к наступлению. С. 138, 149.

638

В кн.: Лопуховский Л. Указ. соч. С. 30; Ньютон С.Х. Курская битва: немецкий взгляд. С. 86–90, 126–130; Шмелев И.П. Танк «Тигр». С. 76–77.

639

Жуков Г.К. Указ. соч. С. 465–467.

640

В кн.: Битва под Курском: От обороны к наступлению. С. 138, 140.

641

В кн.: Битва под Курском: От обороны к наступлению. С. 59.

642

В кн.: Битва под Курском: От обороны к наступлению. С. 94.

643

Колтунов Г.А., Соловьев Указ соч. С. 65.

644

Колтунов Г.А., Соловьев Указ. соч. С. 60–61.

645

В кн.: Битва под Курском: От обороны к наступлению. С. 83; Рокоссовский К.К. Указ. соч. С. 209.

646

В кн.: Битва под Курском. С. 83; Замулин В.Н. Указ. соч. С. 45–46; История военного искусства. С. 197; Лопуховский Л. Указ. соч. С. 155.

647

Колтунов Г.А., Соловьев Указ. соч. С. 61.

648

Рокоссовский К.К. Указ. соч. С. 208; Замулин В.Н. Указ. соч. С. 48.

649

В кн.: Замулин В.Н. С. 47; Огненная дуга. С. 20.

650

В кн.: Битва под Курском: От обороны к наступлению. С. 31, 91, 131; Казаков В.И. С. 123; Боевое расписание Красной армии, 1 июля 1943 г. Приложение 2 // Курская битва. Решающий поворотный пункт Второй мировой войны. С. 315–323.

651

В кн.: Лопуховский Л. Указ. соч. С. 153; Огненная дуга. С. 40; Рокоссовский К.К. Указ. соч. С. 210.

652

В кн.: Лопуховский Л. Указ. соч. С. 153.

653

В кн.: Битва под Курском: От обороны к наступлению. С. 31, 91, 132; Боевое расписание Красной армии, 1 июля 1943 г. Приложение 2 // Курская битва. Решающий поворотный пункт Второй мировой войны. С. 323–338.

654

В кн.: Лопуховский Л. Указ. соч. С. 153; Огненная дуга. С. 40.

655

В кн.: Замулин В.Н. Указ. соч. С. 52; Лопуховский Л. Указ. соч. С. 83.

656

В кн.: Битва под Курском: От обороны к наступлению. С. 107.

657

В кн.: Огненная дуга. С. 62.

658

Кросс Р. Указ. соч. С. 150.

659

В кн.: Битва под Курском: От обороны к наступлению. С. 124.

660

В кн.: Ньютон С.Х. Курская битва: немецкий взгляд. С. 70; Огненная дуга. С. 111.

661

В кн.: Огненная дуга. С. 105, 111.

662

В кн.: Ньютон С.Х. Курская битва: немецкий взгляд. С. 137, 175; Огненная дуга. С. 99.

663

Мюллер-Гиллебранд Б. Указ. соч. С. 406.

664

Колтунов Г.А., Соловьев Указ. соч. С. 39.

665

Кросс Р. С. 115–119.

666

Жуков Г.К. Указ. соч. С. 452.

667

Штеменко С.М. Указ. соч. С. 207.

668

Конев И.С. Указ. соч. С. 16.

669

Чуйков В.И. Указ. соч. С. 41–42, 47.

670

В кн.: Огненная дуга. С. 217; Раус Э. Указ. соч. С. 293.

671

В кн.: Огненная дуга. С. 105.

672

Меллентин Ф.В. С. 271–273.

673

Типпельскирх Курт фон. История Второй мировой войны: 1939–1945: Пер. с нем. / Типпельскирх Курт фон. М.: Полигон, 2001. 795 с. С. 423.

674

Раус Э. Указ. соч. С. 288–289.

675

В кн.: Битва под Курском: От обороны к наступлению. С. 117.

676

Там же. С. 187.

677

Там же. С. 287.

678

В кн.: Ньютон С.Х. Курская битва: немецкий взгляд. С. 32.

679

Там же. С. 96, 98.

680

Там же. С. 137–138, 141.

681

В кн.: Ньютон С.Х. Курская битва: немецкий взгляд. С. 538.

682

Там же. С. 161–175.

683

Меллентин Ф.В. Указ. соч. С. 286–287; Огненная дуга. С. 185, 189, 193.

684

Манштейн Э. Утерянные победы. С. 519–520.

685

Раус Э. Указ. соч. С. 294–295.

686

В кн.: Ньютон С.Х. Курская битва: немецкий взгляд. С. 185.

687

В кн.: Варлимонт В. Указ. соч. С. 310.

688

В кн.: Василевский А.М. Указ. соч. С. 238; 50лет Вооруженных Сил СССР. С. 360; Самсонов А.М. Сталинградская битва. 3-е изд. М.: Наука, 1983. 624 с. С. 483.

689

Штеменко С.М. Указ. соч. С. 627.

690

В кн.: Россия и СССР в войнах XX века. С. 483.

691

Артиллерия Германии во Второй мировой войне. СПб: Издательский дом «Нева», 2003. 64 с. С. 58–59; Боевая техника и оружие. 1939–1945. М.: Воениздат, 2001. 592 с. С. 75; Россия и СССР в войнах XX века. С. 477–479.

692

В кн.: 50 лет Вооруженных Сил СССР. С. 457.

693

Артиллерия Германии во Второй мировой войне. СПб: Издательский дом «Нева», 2003. 64 с. С. 58–59; Россия и СССР в войнах XX века. С. 474.

694

Казаков В.И. Указ. соч. С. 104.

695

Мюллер-Гиллебранд Б. Указ. соч. С. 430, 462.

696

Россия и СССР в войнах XX века. С. 474, 478.

697

В кн.: Ньютон С.Х. Курская битва: немецкий взгляд. С. 182–186.

698

В кн.: Битва под Курском. Краткий очерк. Из опыта боев Отечественной войны. Штеменко С.М. Указ. соч. С. 457; Ньютон С.Х. Курская битва: немецкий взгляд. С. 184; Рокоссовский К.К. Указ. соч. С. 224; Россия и СССР в войнах XX века. С. 426, 427.

699

В кн.: Битва под Курском: От обороны к наступлению. С. 96.

700

Попель Н.К. Указ. соч. С. 146.

701

В кн.: Битва под Курском: От обороны к наступлению. С. 83.

702

История военного искусства. С. 273, 291, 303; Огненная дуга. С. 368, 479; Великая Отечественная война 1941–1945: Энциклопедия. С. 66.

703

Шойфлер Х., Тике В. Марш на Берлин 1944–1945. М.: Эксмо, 2005. 608 с. С. 191–192.

704

Великая Отечественная война 1941–1945: Энциклопедия. С. 66; История военного искусства. С. 315, 319.

705

В кн.: Огненная дуга. С. 588, 592–593.

706

Суворов В. Самоубийство: Зачем Гитлер напал на Советский Союз? М.: ООО «Издательство АСТ», 2001. 384 с. С. 308.

707

Мюллер-Гиллебранд Б. Указ. соч. С. 437–438.

708

Гальдер Ф. От Бреста до Сталинграда. С. 129.

709

Артиллерия Германии во Второй мировой войне. С. 4; Залесский К. Вермахт. С. 624; Мюллер-Гиллебранд Б. Указ. соч. С. 764; Раус Э. Указ. соч. С. 376.

710

Меллентин Ф.В. Указ. соч. С. 332.

711

Раус Э. Уаз. соч. С. 378–379.

712

Мюллер-Гиллебранд Б. Указ. соч. С. 677.

713

Артиллерия Германии во Второй мировой войне. С. 4; Мюллер-Гиллебранд Б. Указ. соч. С. 457; Россия и СССР в войнах XX века. С. 427.

714

Мюллер-Гиллебранд Б. Указ. соч. С. 456–457.

715

Миддельдорф Э. Указ. соч. С. 135–139.

716

Великая Отечественная война 1941–1945: Энциклопедия. С. 63.

717

В кн.: История Великой Отечественной войны Советского Союза 1941–1945 гг. Т. 3. С. 212.

718

Лобанов А.В. С. 13.

719

Артиллерия Германии во Второй мировой войне. С. 4; Мюллер-Гиллебранд Б. Указ. соч. С. 403.

720

Великая Отечественная война 1941–1945: Энциклопедия. С. 63; Россия и СССР в войнах XX века. С. 407.

721

В кн.: История Великой Отечественной войны Советского Союза 1941–1945 гг. Т. 3. С. 212.

722

Колтунов Г.А., Соловьев Указ. соч. С. 65.

723

В кн.: Ньютон С.Х. Курская битва: немецкий взгляд. С. 184; Огненная дуга. С. 588.

724

Казаков В.И. Указ. соч. С. 106–107.

725

Там же. С. 116.

726

Миддельдорф Э. Указ. соч. С. 135–139.

727

Лобанов А.В. Указ. соч. С. 13.

728

Попель Н.К. Указ. соч. С. 131.

729

Беккер К. С. 410.

730

В кн.: Ньютон С.Х. Курская битва: немецкий взгляд. С. 191, 203, 206.

731

В кн.: Ньютон С.Х. Курская битва: немецкий взгляд. С. 226–229; Огненная дуга. 672 с. С. 215; Хаупт В. Сражения группы армий «Центр». Взгляд офицера вермахта. М.: Яуза, Эксмо, 2006. 352 с. С. 234–235.

732

В кн.: Ньютон С.Х. Курская битва: немецкий взгляд. С. 191, 203–204, 230.

733

В кн.: Ньютон С.Х. Курская битва: немецкий взгляд. С. 239–240; Хаупт В. Сражения группы армий «Юг». С. 286.

734

В кн.: Ньютон С.Х. Курская битва: немецкий взгляд. С. 258–259.

735

Obercommando der Luftwaffe (ОКЬ) – осуществляло управление военно-воздушными силами на всех театрах военных действий. (Примеч. авт.)

736

Беккер К. Указ. соч. С. 412, 440–443; Подлинная история люфтваффе. С. 572.

737

Подлинная история люфтваффе. С. 596–597.

738

В кн.: Битва под Курском: От обороны к наступлению. С. 101, 140–141; Советские военно-воздушные силы в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг. М.: Воениздат, 1968. 452 с. С. 174.

739

В кн.: Битва под Курском: От обороны к наступлению. С. 32.

740

Там же. С. 42.

741

В кн.: Горбач В. Указ. соч. С. 474.

742

В кн.: Ньютон С.Х. Курская битва: немецкий взгляд. С. 193–194; Огненная дуга. С. 40, 589, 595; Попель Н.К. Указ. соч. С. 132; Смирнов А. Указ. соч. С. 78, 320, 332, 409.

743

В кн.: Ньютон С.Х. Курская битва: немецкий взгляд. С. 244.

744

В кн.: Залесский К.А. Железный крест. Самая известная военная награда Второй мировой войны. М.: Яуза-пресс, 2007. 784 с. С. 236; История Великой Отечественной войны Советского Союза 1941–1945 гг. Т. 3. С. 398; Ньютон С.Х. Курская битва: немецкий взгляд. С. 195, 199; Смирнов А. Указ. соч. С. 461, 469; Советский Союз в годы Великой Отечественной войны 1941–1945. С. 399; Хаупт В. Сражения группы армий «Центр». С. 234.

745

В кн.: Битва под Курском: От обороны к наступлению. С. 101, 102, 104.

746

В кн.: Ньютон С.Х. Курская битва: немецкий взгляд. С. 196–197.

747

В кн.: Битва под Курском: От обороны к наступлению. С. 101, 103, 104; История Великой Отечественной войны Советского Союза 1941–1945 гг. Т. 3. С. 398–399; Кросс Р. Указ. соч. С. 143; Ньютон С.Х. Курская битва: немецкий взгляд. С. 197; Огненная дуга. С. 213; 50 лет Вооруженных Сил СССР. С. 362; Советские военно-воздушные силы в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг. С. 177.

748

В кн.: История Великой Отечественной войны Советского Союза 1941–1945 гг. Т. 3. С. 198.

749

Штеменко С.М. Указ. соч. С. 201.

750

Тыл Советских Вооруженных Сил в Великой Отечественной войне. С. 121.

751

Тыл Советских Вооруженных Сил в Великой Отечественной войне. С. 121.

752

В кн.: Ньютон С.Х. Курская битва: немецкий взгляд. С. 193, 196, 198–199.

753

В кн.: История Великой Отечественной войны Советского Союза 1941–1945 гг. Т. 3. С. 197, 255–256.

754

Советский Союз в годы Великой Отечественной войны 1941–1945. С. 342–343; Тыл Советских Вооруженных Сил в Великой Отечественной войне. С. 121–122.

755

В кн.: Битва под Курском: От обороны к наступлению. С. 20–21.

756

Колтунов Г.А., Соловьев Указ. соч. С. 84.

757

В кн.: Битва под Курском: От обороны к наступлению. С. 105, 106.

758

Великая Отечественная война 1941–1945: Энциклопедия. С. 165–166; История Великой Отечественной войны Советского Союза 1941–1945 гг. Т. 3. С. 390–394; Советские военно-воздушные силы в Великой Отечественной войне. С. 156, 171.

759

Подлинная история люфтваффе. С. 322; Советские военно-воздушные силы в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг. С. 155, 160.

760

В кн.: История Великой Отечественной войны Советского Союза 1941–1945 гг. Т. 3. С. 394–397; Штеменко С.М. Указ. соч. С. 199, 213.

761

В кн.: Советские военно-воздушные силы в Великой Отечественной войне. С. 175.

762

Советские военно-воздушные силы в Великой Отечественной войне. С. 176.

763

В кн.: Ньютон С.Х. Курская битва: немецкий взгляд. С. 195–196, 200.

764

В кн.: История Великой Отечественной войны Советского Союза 1941–1945 гг. Т. 3. С. 397; Ньютон С.Х. Курская битва: немецкий взгляд. С. 195–196, 200.

765

Штеменко С.М. Указ. соч. С. 214.

766

В кн.: Ньютон С.Х. Курская битва: немецкий взгляд. С. 217–218.

767

Огненная дуга. С. 219.

768

Там же. С. 218; Советские военно-воздушные силы в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг. С. 179.

769

Лопуховский Л. Указ. соч. С. 145.

770

В кн.: Горбач В. Указ. соч. С. 230; Зефиров М.В. Штурмовая авиация люфтваффе. М.: ООО «Издательство АСТ», 2001. 480 с. С. 149.

771

Мюллер-Гиллебранд Б. Указ. соч. С. 405.

772

В кн.: Ньютон С.Х. Курская битва: немецкий взгляд. С. 207–208.

773

В кн.: Лопуховский Л. Указ. соч. С. 60, 592–593.

774

Штеменко С.М. Указ. соч. С. 219.

775

Горбач В. Указ. соч. С. 105.

776

Кросс Р. Указ. соч. С. 176.

777

В кн.: Ньютон С.Х. Курская битва: немецкий взгляд. С. 141.

778

Беккер К. Указ. соч. С. 411.

779

В кн.: Ньютон С.Х. Курская битва: немецкий взгляд. С. 489.

780

В кн.: Курская битва. Решающий поворотный пункт Второй мировой войны. С. 98–99; Ньютон С.Х. Курская битва: немецкий взгляд. С. 98.

781

В кн.: Василевский А.М. Указ. соч. С. 279; Катуков М.Е. Указ. соч. С. 252; Лопуховский Л. Указ. соч. С. 67; Манштейн Э. Утерянные победы. С. 530; Ньютон С.Х. Курская битва: немецкий взгляд. С. 106; Огненная дуга. С. 260.

782

Горбач В. Указ. соч. С. 103, 104.

783

В кн.: Ньютон С.Х. Курская битва: немецкий взгляд. С. 98, 106–107.

784

В кн.: История Великой Отечественной войны Советского Союза 1941–1945 гг. Т. 3. С. 264.

785

В кн.: Битва под Курском: От обороны к наступлению. С. 153.

786

Лопуховский Л. Указ. соч. С. 163.

787

Миддельдорф Э. Указ. соч. С. 209–210.

788

Москаленко К.С. Указ. соч. Книга II. С. 47.

789

Кросс Р. Указ. соч. С. 175; Рокоссовский К.К. Указ. соч. С. 216–217.

790

В кн.: Огненная дуга. С. 39, 587.

791

Рокоссовский К.К. Указ. соч. С. 216–217.

792

В кн.: Горбач В. Указ. соч. С. 42.

793

Казаков В.И. Указ. соч. С. 125.

794

В кн.: Битва под Курском: От обороны к наступлению. С. 152, 153.

795

В кн.: Джанджгава В.Н. Немеренные версты: Записки комдива. М.: ДОСААФ, 1979. 272 с. С. 113; История Великой Отечественной войны Советского Союза 1941–1945 гг. Т. 3. С. 259; Лопуховский Л. Указ. соч. С. 78–79.

796

Джанджгава В.Н. Указ. соч. С. 114; История военного искусства. С. 199; Рокоссовский К.К. Указ. соч. С. 217.

797

В кн.: Битва под Курском: От обороны к наступлению. С. 153.

798

Казаков В.И. Указ. соч. С. 127.

799

Огненная дуга. С. 122.

800

Там же. С. 122–123.

801

В кн.: Лопуховский Л. Указ. соч. С. 69; Огненная дуга. С. 261.

802

Лопуховский Л. Указ. соч. С. 69, 77.

803

В кн.: Битва под Курском: От обороны к наступлению. С. 99.

804

Колтунов Г.А., Соловьев Указ. соч. С. 71; Лопуховский Л. Указ. соч. С. 70.

805

Раус Э. Указ. соч. С. 294.

806

Соколов Б. Неизвестный Жуков. С. 394–399.

807

В кн.: Битва под Курском: От обороны к наступлению. С. 99.

808

Пухов Н.П. Годы испытаний. М.: Воениздат, 1959. 88 с. С. 35.

809

Лопуховский Л. Указ. соч. С. 73–76.

810

В кн.: Битва под Курском: От обороны к наступлению. С. 152.

811

Лопуховский Л. Указ. соч. С. 77.

812

В кн.: Битва под Курском: От обороны к наступлению. С. 99, 153; Колтунов Г.А., Соловьев Указ. соч. С. 71.

813

В кн.: Казаков В.И. Указ. соч. С. 126; Колтунов Г.А., Соловьев Указ. соч. С. 85, 104.

814

Горбач В. Указ. соч. С. 106; Лопуховский Л. Указ. соч. С. 77.

815

В кн.: История Великой Отечественной войны Советского Союза 1941–1945 гг. Т. 3. С. 402; Огненная дуга. С. 328–329; Советские военно-воздушные силы в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг. С. 182–183.

816

Конев И.С. Указ. соч. С. 17; Попель Н.К. Указ. соч. С. 129.

817

В кн.: Лопуховский Л. Указ. соч. С. 71, 72.

818

В кн.: Горбач В. Указ. соч. С. 137.

819

В кн.: Смирнов А. Указ. соч. С. 278–279.

820

Горбач В. Указ. соч. С. 136.

821

В кн.: Беккер К. Указ. соч. С. 9, 411, 412; Ньютон С.Х. Курская битва: немецкий взгляд. С. 246.

822

Горбач В. Указ. соч. С. 108.

823

Горбач В. Указ. соч. С. 107; Лопуховский Л. Указ. соч. С. 72.

824

Советские военно-воздушные силы в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг. С. 183.

825

В кн.: Горбач В. Указ. соч. С. 116.

826

Попель Н.К. Указ. соч. С. 131, 159.

827

Беккер К. Указ. соч. С. 412.

828

В кн.: Огненная дуга. С. 230, 346.

829

В кн.: Попель Н.К. Указ. соч. С. 132–133; Смирнов А. Указ. соч. С. 80, 123, 306–307, 312–313, 392, 399, 403–404.

830

В кн.: Огненная дуга. С. 589; Смирнов А. Указ. соч. С. 279, 291.

831

В кн.: Огненная дуга. С. 230–235; Хаупт В. Сражения группы армий «Центр». С. 246.

832

В кн.: Битва под Курском: От обороны к наступлению. С. 104–105; Попель Н.К. Указ. соч. С. 132; Смирнов А. Указ. соч. С. 320, 333.

833

В кн.: История Великой Отечественной войны Советского Союза 1941–1945 гг. Т. 3. С. 251.

834

В кн.: Битва под Курском: От обороны к наступлению. С. 107.

835

В кн.: Ньютон С.Х. Курская битва: немецкий взгляд. С. 217.

836

Рудель Г.У. Пилот «Штуки». Мемуары аса люфтваффе / Пер. с англ. Л.А. Игоревского. М.: ЗАО Центрполиграф, 2003. 335 с. С. 115–116.

837

В кн.: Ньютон С.Х. Курская битва: немецкий взгляд. С. 241, 245.

838

В кн.: Ньютон С.Х. Курская битва: немецкий взгляд. С. 203, 207, 209–210, 213.

839

Там же. С. 213, 243.

840

В кн.: Зефиров М.В. Штурмовая авиация люфтваффе. М.: ООО «Издательство АСТ», 2001. 480 с. С. 149; Смирнов А. Указ. соч. С. 352–353.

841

Попель Н.К. Указ. соч. С. 131.

842

В кн.: Ньютон С.Х. Курская битва: немецкий взгляд. С. 243.

843

В кн.: Битва под Курском: От обороны к наступлению. С. 33–34; История военного искусства. С. 195; Боевое расписание Красной армии, 1 июля 1943 г. Приложение 2. Соотношение сил и потерь в Курской битве. Приложение 3 // Курская битва. Решающий поворотный пункт Второй мировой войны. С. 315–317, 355; Лопуховский Л. Указ. соч. С. 152.

844

В кн.: Битва под Курском: От обороны к наступлению. С. 38.

845

В кн.: Битва под Курском: От обороны к наступлению. С. 95.

846

Там же. С. 56, 86.

847

Там же. С. 39, 68, 96; Соотношение сил и потерь в Курской битве. Приложение 3 // Курская битва. Решающий поворотный пункт Второй мировой войны. С. 355–356; Ньютон С.Х. Курская битва: немецкий взгляд. С. 185.

848

В кн.: Битва под Курском: От обороны к наступлению. С. 83.

849

Там же. С. 31–39, 161, 162; Колтунов Г.А., Соловьев Указ. соч. С. 74–75; Боевое расписание Красной армии, 1 июля 1943 г. Приложение 2. Соотношение сил и потерь в Курской битве. Приложение 3 // Курская битва. Решающий поворотный пункт Второй мировой войны. С. 315–317, 319–323, 355; Танковые войска в обороне Курского плацдарма / Сборник материалов по изучению опыта войны. Выпуск № 11, март – апрель 1944 г. М.: Военное издательство Народного Комиссариата Обороны, 1944. С. 132–159.

850

В кн.: Ньютон С.Х. Курская битва: немецкий взгляд. С. 214–215, 473; Хаупт В. Сражения группы армий «Центр». С. 238.

851

В кн.: История Великой Отечественной войны Советского Союза 1941–1945 гг. Т. 3. С. 242.

852

В кн.: Битва под Курском: От обороны к наступлению. С. 137.

853

В кн.: Ньютон С.Х. Курская битва: немецкий взгляд. С. 469–476, 515–516.

854

В кн.: Ньютон С.Х. Курская битва: немецкий взгляд. С. 184–185.

855

Там же. С. 211, 214–215.

856

В кн.: История Великой Отечественной войны Советского Союза 1941–1945 гг. Т. 3. С. 250.

857

В кн.: Битва под Курском: От обороны к наступлению. С. 39, 89.

858

Ньютон С. «Пожарник» Гитлера – фельдмаршал Модель. С. 264–265.

859

Танковые войска в обороне Курского плацдарма. Выпуск 11. С. 132–159.

860

В кн.: Битва под Курском: От обороны к наступлению. С. 34–35, 96; Боевое расписание Красной армии, 1 июля 1943 г. Приложение 2. Соотношение сил и потерь в Курской битве. Приложение 3 // Курская битва. Решающий поворотный пункт Второй мировой войны. С. 319–320, 355.

861

В кн.: Битва под Курском: От обороны к наступлению. С. 32, 96; Боевое расписание Красной армии, 1 июля 1943 г. Приложение 2. Соотношение сил и потерь в Курской битве. Приложение 3 // Курская битва. Решающий поворотный пункт Второй мировой войны. С. 317–318, 355.

862

В кн.: Битва под Курском: От обороны к наступлению. С. 82, 86.

863

В кн.: Битва под Курском: От обороны к наступлению. С. 58.

864

Там же. С. 123.

865

В кн.: Ньютон С.Х. Курская битва: немецкий взгляд. С. 34–35, 141–143, 161–168; Хаупт В. Сражения группы армий «Центр». С. 238.

866

Артиллерийские части немецкой армии в составе нескольких батарей, включая самоходную артиллерию, именовались батальонами (нем. Abteilung). Термин «дивизион» может в дальнейшем использоваться применительно к ним для адекватного сопоставления артиллерийских средств германской и советской сторон, в случаях соответствующей эквивалентности количества орудий.

867

Ньютон С. «Пожарник» Гитлера – фельдмаршал Модель. С. 277.

868

Рокоссовский К.К. Указ. соч. С. 218; Смирнов А. Указ. соч. С. 77–78.

869

Горбач В. Указ. соч. С. 43–44.

870

В кн.: Огненная дуга. С. 220–221.

871

Швабедиссен В. Сталинские соколы: Анализ действий советской авиации в 1941–1945 гг.: Пер. с англ. Минск: Харвест, 2001. 528 с. С. 198.

872

Советские военно-воздушные силы в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг. С. 180.

873

В кн.: Горбач В. Указ. соч. С. 44.

874

Шмелев И.П. Танк «Тигр». С. 77.

875

В кн.: Ньютон С.Х. Курская битва: немецкий взгляд. С. 212–213.

876

В кн.: Огненная дуга. С. 171.

877

В кн.: Битва под Курском: От обороны к наступлению. С. 127.

878

В кн.: Куровски Ф. «Штурмгешютце» в бою. Штурмовые орудия Третьего рейха / Пер. с англ. А. Шипилова. М.: Яуза, Эксмо, 2007. 384 с. С. 94; Хаупт В. Сражения группы армий «Центр». С. 239–241.

879

Ранее упоминался городок Тросна, который находится западнее, на Кромско-Курском шоссе. (Примеч. авт.)

880

Куровски Ф. Указ. соч. С. 20, 93.

881

В кн.: Казаков В.И. Указ. соч. С. 130; Огненная дуга. С. 165.

882

В кн.: Огненная дуга. С. 164.

883

Казаков В.И. Указ. соч. С. 131–132.

884

Россия и СССР в войнах XX века. С. 485–487.

885

В кн.: Огненная дуга. С. 166.

886

Казаков В.И. Указ. соч. С. 133.

887

В кн.: Колтунов Г.А., Соловьев Указ. соч. С. 105, 106.

888

В кн.: Огненная дуга. С. 123.

889

Там же. С. 168–169.

890

Шмелев И.П. Танк «Тигр». С. 77.

891

Ньютон С. «Пожарник» Гитлера – фельдмаршал Модель. С. 277.

892

Пухов Н.П. Годы испытаний. М.: Воениздат, 1959. 88 с. С. 36.

893

Давыдков В.И. Анализ Курской битвы: Ист. – док. эпопея. Курск: ФГУИПП «Курск», 2005. 704 с.

894

В кн.: Исаев А. «Тигры» горят… Немецкая бронетехника на Курской дуге. Приложение III // Битва под Курском: От обороны к наступлению. М.: АСТ: ХРАНИТЕЛЬ, 2006. 826, [6] с. С. 801.

895

Кросс Р. Указ. соч. С. 185.

896

Ньютон С. «Пожарник» Гитлера – фельдмаршал Модель. С. 272.

897

Колтунов Г.А., Соловьев Указ. соч. С. 109.

898

В кн.: Битва под Курском: От обороны к наступлению. С. 170.

899

В кн.: Огненная дуга. С. 124, 168.

900

Там же. С. 196.

901

В кн.: Битва под Курском: От обороны к наступлению. С. 137; Кросс Р. Указ. соч. С. 170; Огненная дуга. С. 123; Шмелев И.П. Танк «Тигр». С. 77.

902

Ньютон С. «Пожарник» Гитлера – фельдмаршал Модель. С. 277.

903

Джанджгава В.Н. Указ. соч. С. 100.

904

В кн.: Битва под Курском: От обороны к наступлению. С. 96; Джанджгава В.Н. Указ. соч. С. 102, 105.

905

Джанджгава В.Н. Указ. соч. С. 102.

906

В кн.: Колтунов Г.А., Соловьев Указ. соч. С. 39.

907

Пухов Н.П. Указ. соч. С. 35.

908

В кн.: Битва под Курском: От обороны к наступлению. С. 154; Огненная дуга. С. 168.

909

Джанджгава В.Н. Указ. соч. С. 124–126.

910

Джанджгава В.Н. Указ. соч. С. 116.

911

В кн.: Битва под Курском: От обороны к наступлению. С. 154; Огненная дуга. С. 155.

912

В кн.: Горбач В. Указ. соч. С. 48–49, 52.

913

В кн.: Огненная дуга. С. 123.

914

Колтунов Г.А., Соловьев Указ. соч. С. 78.

915

Колтунов Г.А., Соловьев Указ. соч. С. 79.

916

В кн.: Горбач В. Указ. соч. С. 50.

917

В кн.: Ньютон С.Х. Курская битва: немецкий взгляд. С. 214.

918

В кн.: Горбач В. Указ. соч. С. 52–53, 54, 475.

919

В кн.: Горбач В. Указ. соч. С. 59.

920

Рокоссовский К.К. Указ. соч. С. 219.

921

Огненная дуга. С. 124, 169–170, 194.

922

Джанджгава В.Н. Указ. соч. С. 121, 122.

923

В кн.: Битва под Курском: От обороны к наступлению. С. 154; Огненная дуга. С. 155.

924

В кн.: Ньютон С. «Пожарник» Гитлера – фельдмаршал Модель. С. 280.

925

Кросс Р. Указ. соч. С. 184.

926

В кн.: Ньютон С. «Пожарник» Гитлера – фельдмаршал Модель. С. 276.

927

Там же. С. 272, 275.

928

Там же. С. 272.

929

Колтунов Г.А., Соловьев Указ. соч. С. 80.

930

В кн.: Горбач В. Указ. соч. С. 51, 461.

931

В кн.: Битва под Курском: От обороны к наступлению. С. 160.

932

В кн.: Битва под Курском: Краткий очерк. Из опыта боев Отечественной войны. Военно-исторический отдел Генерального штаба Красной армии. М.: Военное издательство Народного Комиссариата Обороны, 1945 // Штеменко С.М. Указ. соч. С. 461.

933

В кн.: Битва под Курском: Краткий очерк. Из опыта боев Отечественной войны. Военно-исторический отдел Генерального штаба Красной армии. Москва: Военное издательство Народного Комиссариата Обороны, 1945 // Штеменко С.М. Указ. соч. С. 462.

934

В кн.: Ньютон С. «Пожарник» Гитлера – фельдмаршал Модель. С. 284.

935

В кн.: Горбач В. Указ. соч. С. 57, 60.

936

Хаупт В. Сражения группы армий «Центр». С. 243–244.

937

Рокоссовский К.К. Указ. соч. С. 220.

938

В кн.: Огненная дуга. С. 171, 174–175.

939

В кн.: Боевое расписание Красной армии, 1 июля 1943 г. Приложение 2. Соотношение сил и потерь в Курской битве. Приложение 3 // Курская битва. Решающий поворотный пункт Второй мировой войны. С. 320–321, 355.

940

В ст.: Танковые войска в обороне Курского плацдарма: Сборник материалов по изучению опыта войны. Выпуск 11, март-апрель 1944 г. Москва: Военное издательство Народного Комиссариата Обороны, 1944. С. 132–159.

941

В ст.: Танковые войска в обороне Курского плацдарма. Выпуск 11. С. 132–159.

942

В кн.: Огненная дуга. С. 186.

943

В ст.: Танковые войска в обороне Курского плацдарма. Выпуск 11. С. 132–159.

944

В кн.: Битва под Курском: От обороны к наступлению. С. 163.

945

В кн.: Горбач В. Указ. соч. С. 52, 61.

946

Ньютон С. «Пожарник» Гитлера – фельдмаршал Модель. С. 275.

947

В кн.: Битва под Курском: От обороны к наступлению. С. 124–125, 126.

948

В кн.: Битва под Курском: От обороны к наступлению. С. 162–163.

949

Рокоссовский К.К. Указ. соч. С. 219.

950

В кн.: Битва под Курском: От обороны к наступлению. С. 161.

951

В кн.: Битва под Курском: От обороны к наступлению. С. 162.

952

В кн.: Битва под Курском: От обороны к наступлению. С. 164.

953

Колтунов Г.А., Соловьев Указ. соч. С. 116.

954

Там же.

955

Советские военно-воздушные силы в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг. С. 180.

956

В кн.: Горбач В. Указ. соч. С. 63.

957

Кросс Р. Указ. соч. С. 205, 206; Огненная дуга. С. 198.

958

В кн.: Битва под Курском: От обороны к наступлению. С. 165; Великая Отечественная: Комкоры. Т. 2. С. 190; Лопуховский Л. Указ. соч. С. 143; Огненная дуга. С. 202.

959

В ст.: Танковые войска в обороне Курского плацдарма. Выпуск 11. С. 132–159.

960

Ньютон С. «Пожарник» Гитлера – фельдмаршал Модель. С. 285.

961

В кн.: Великая Отечественная. Командармы. С. 30–31.

962

В кн.: Битва под Курском: От обороны к наступлению. С. 165.

963

В кн.: Битва под Курском: От обороны к наступлению. С. 162.

964

Там же. С. 166.

965

Хаупт В. Сражения группы армий «Центр». С. 244.

966

В кн.: История Великой Отечественной войны Советского Союза 1941–1945 гг. Т. 3. С. 261–262.

967

Ньютон С. «Пожарник» Гитлера – фельдмаршал Модель. С. 288–

968

В кн.: Горбач В. Указ. соч. С. 63–64.

969

В кн.: Огненная дуга. С. 221; Смирнов А. Указ. соч. С. 410.

970

Рокоссовский К.К. Указ. соч. С. 221.

971

В ст.: Танковые войска в обороне Курского плацдарма. Выпуск 11. С. 132–159.

972

В кн.: Ньютон С. «Пожарник» Гитлера – фельдмаршал Модель. С. 277–278.

973

В кн.: Горбач В. Указ. соч. С. 64.

974

Ньютон С. «Пожарник» Гитлера – фельдмаршал Модель: [пер. с англ.] / Стивен Ньютон. М.: АСТ, АСТ Москва, Хранитель, 2007. 507, [5] с. С. 280–282.

975

Ньютон С. «Пожарник» Гитлера – фельдмаршал Модель. С. 284, 286–287.

976

Ньютон С. «Пожарник» Гитлера – фельдмаршал Модель. С. 275.

977

В кн.: Битва под Курском: От обороны к наступлению. С. 166.

978

В кн.: Горбач В. Указ. соч. С. 65.

979

Там же. С. 68, 69.

980

Там же. С. 70.

981

В кн.: Мюллер-Гиллебранд Б. Указ. соч. С. 664.

982

В кн.: Битва под Курском: Краткий очерк. Из опыта боев Отечественной войны // Штеменко С.М. Указ. соч. С. 462; История Великой Отечественной войны Советского Союза 1941–1945 гг. Т. 3. С. 261.

983

Ньютон С. «Пожарник» Гитлера – фельдмаршал Модель. С. 284–286.

984

В кн.: Документы. Приложение I // Битва под Курском: От обороны к наступлению. С. 680; Огненная дуга. С. 174, 178.

985

В кн.: Огненная дуга. С. 173.

986

В кн.: Битва под Курском: От обороны к наступлению. С. 167.

987

В кн.: Ньютон С.Х. Курская битва: немецкий взгляд. С. 143, 144.

988

В кн.: Ньютон С.Х. Курская битва: немецкий взгляд. С. 143, 144.

989

В кн.: Ньютон С. «Пожарник» Гитлера – фельдмаршал Модель. С. 287, 288.

990

Там же. С. 288.

991

В кн.: Битва под Курском: От обороны к наступлению. С. 170; Огненная дуга. С. 175–176.

992

В кн.: Огненная дуга. С. 176.

993

В кн.: Горбач В. Указ. соч. С. 74.

994

В кн.: Огненная дуга. С. 126, 175.

995

В кн.: Битва под Курском: От обороны к наступлению. С. 162.

996

Свирин М. Боевое крещение «Фердинанда» // ТанкоМастер. 1999. № 5. С. 22–29.

997

В кн.: Огненная дуга. С. 126, 175.

998

В кн.: Огненная дуга. С. 176.

999

В кн.: Огненная дуга. С. 600–614.

1000

В кн.: Горбач В. Указ. соч. С. 74, 475.

1001

Там же. С. 72, 79.

1002

Там же. С. 75; Хаупт В. Сражения группы армий «Центр». С. 246.

1003

В кн.: Горбач В. Указ. соч. С. 75.

1004

В кн.: Битва под Курском: От обороны к наступлению. С. 171.

1005

В кн.: Битва под Курском: От обороны к наступлению. С. 172; Курская битва. Решающий поворотный пункт Второй мировой войны. С. 134.

1006

В ст.: Танковые войска в обороне Курского плацдарма. Выпуск 11. С. 132–159.

1007

В кн.: Ньютон С. «Пожарник» Гитлера – фельдмаршал Модель: [пер. с англ.] / Стивен Ньютон. М.: АСТ, АСТ Москва, Хранитель, 2007. 507, [5] с. С. 291.

1008

В кн.: Огненная дуга. М.: Издательский дом «Звонница-МГ», 2003. 672 с. С. 178.

1009

В кн.: Горбач В. Указ. соч. С. 74; Огненная дуга. С. 179.

1010

В кн.: Битва под Курском: От обороны к наступлению. С. 173.

1011

В кн.: Ньютон С. «Пожарник» Гитлера – фельдмаршал Модель. С. 289.

1012

В кн.: Битва под Курском: От обороны к наступлению. С. 172; Огненная дуга. С. 178–179.

1013

В кн.: Битва под Курском: От обороны к наступлению. С. 175.

1014

Гудериан Г. Воспоминания солдата. С. 332.

1015

Исаев А. Антисуворов. Десять мифов Второй мировой. С. 293–296.

1016

В кн.: Куровски Ф. Немецкие танковые асы / Пер. с англ. В. Старостина. М.: Яуза, Эксмо, 2007. 384 с. С. 154–167.

1017

В кн.: Шмелев И.П. Бронетехника Германии 1934–1945 гг.: Иллюстрированный справочник / И.П. Шмелев. М.: ООО «Издательство Астрель», ООО «Издательство АСТ», 2003. 271 с. С. 175, 188.

1018

Куровски Ф. «Штурмгешютце» в бою. Штурмовые орудия Третьего рейха / Пер. с англ. А. Шипилова. М.: Яуза, Эксмо, 2007. 384 с. С. 152.

1019

В кн.: Ньютон С. «Пожарник» Гитлера – фельдмаршал Модель. С. 289–290.

1020

В кн.: Огненная дуга. С. 179.

1021

Рокоссовский К.К. Указ. соч. С. 221.

1022

В кн.: Огненная дуга. С. 160–161.

1023

В кн.: Огненная дуга. С. 420–421; Рокоссовский К.К. Указ. соч. С. 223.

1024

В кн.: Огненная дуга. С. 187–190.

1025

Танковые войска в обороне Курского плацдарма. Выпуск 11. С. 132–159.

1026

В кн.: Огненная дуга. С. 179.

1027

В кн.: Огненная дуга. С. 180; Рокоссовский К.К. Указ. соч. С. 223.

1028

Хаупт В. Сражения группы армий «Центр». С. 247–248.

1029

Там же. С. 247.

1030

В кн.: Казаков В.И. С. 158–159; Колтунов Г.А., Соловьев Указ. соч. С. 128–129.

1031

В кн.: Ньютон С. «Пожарник» Гитлера фельдмаршал Модель. С. 289–293.

1032

В кн.: Исаев А.В. Берлин 45-го. Сражения в логове зверя. М.: Яуза, Эксмо, 2007. 720 с. С. 17–18.

1033

В кн.: Ньютон С. «Пожарник» Гитлера – фельдмаршал Модель. С. 292.

1034

В кн.: Битва под Курском: От обороны к наступлению. С. 161.

1035

В кн.: Горбач В. Указ. соч. С. 78–79, 87.

1036

В кн.: Огненная дуга. С. 180.

1037

Там же. С. 81, 475.

1038

Там же. С. 80–81.

1039

В кн.: Огненная дуга. Указ. соч. С. 180.

1040

В кн.: Ньютон С. «Пожарник» Гитлера – фельдмаршал Модель. С. 293.

1041

Хаупт В. Сражения группы армий «Центр». С. 248.

1042

В кн.: История Великой Отечественной войны Советского Союза 1941–1945 гг. Т. 3. С. 264.

1043

Хаупт В. Сражения группы армий «Центр». С. 250–251.

1044

В кн.: Ньютон С.Х. Курская битва: немецкий взгляд. С. 247, 248, 249.

1045

В кн.: Горбач В. Указ. соч. С. 91.

1046

Там же. С. 79, 88; Огненная дуга. С. 222.

1047

В кн.: Ньютон С.Х. Курская битва: немецкий взгляд. С. 215–216, 218.

1048

В кн.: Битва под Курском: От обороны к наступлению. С. 682–689; Горбач В. Указ. соч. С. 475; Огненная дуга. С. 220–223; Советские военновоздушные силы в Великой Отечественной войне. С. 182.

1049

В кн.: Горбач В. Указ. соч. С. 475.

1050

Ньютон С. «Пожарник» Гитлера – фельдмаршал Модель С. 294; Хаупт В. Сражения группы армий «Центр». С. 250.

1051

В кн.: Горбач В. Указ. соч. С. 83–84.

1052

Там же. С. 88–89, 90.

1053

В кн.: Битва под Курском: От обороны к наступлению. С. 175.

1054

В кн.: Горбач В. Указ. соч. С. 84–85.

1055

В кн.: Ньютон С.Х. Курская битва: немецкий взгляд. С. 186–187.

1056

В кн.: Битва под Курском: От обороны к наступлению. С. 175.

1057

В кн.: Битва под Курском: От обороны к наступлению. С. 175.

1058

Там же. С. 174.

1059

В кн.: Казаков В.И. Указ. соч. С. 153–155.

1060

В кн.: Горбач В. Указ. соч. С. 92–93.

1061

В кн.: Горбач В. Указ. соч. С. 94, 95.

1062

Там же. С. 86.

1063

Кросс Р. Указ. соч. С. 209.

1064

Хаупт В. Сражения группы армий «Центр». С. 251–252.

1065

В кн.: Горбач В. Указ. соч. С. 87.

1066

В кн.: Огненная дуга. С. 182.

1067

Манштейн Э. Утерянные победы С. 531.

1068

В кн.: Ньютон С.Х. Курская битва: немецкий взгляд. С. 38, 144–145.

1069

В кн.: Баграмян И.Х. Так шли мы к победе. С. 201.

1070

Огненная дуга. С. 249; Хаупт В. Сражения группы армий «Центр». С. 253.

1071

Великая Отечественная война 1941–1945: Энциклопедия. С. 515.

1072

Кросс Р. Указ. соч. С. 210; Манштейн Э. Утерянные победы. С. 530–531.

1073

Россия и СССР в войнах XX века. С. 285.

1074

В кн.: Соколов Б.В. Тайны Второй мировой. С. 187–188.

1075

Хаупт В. Сражения группы армий «Центр». С. 253.

1076

Россия и СССР в войнах XX века. С. 285, 286.

1077

В кн.: Огненная дуга. С. 587, 590–591.

1078

Там же. С. 587.

1079

Лопуховский Л. Указ. соч. С. 513–514, 517–520, 524–525, 576.

1080

В кн.: Лопуховский Л. Указ. соч. С. 510.

1081

В кн.: Горбач В. Указ. соч. С. 97; Огненная дуга. С. 215, 586, 589, 594.

1082

В кн.: Лопуховский Л. Указ. соч. С. 534; Ньютон С. «Пожарник» Гитлера фельдмаршал Модель. С. 295; Уильямсон Г. СС – инструмент террора / Пер. с англ. А.В. Бушуева, И.С. Соколова. Смоленск: Русич, 1999. 416 с. С. 268; Уорвол Ник. Войска СС. Кровавый след / Пер. с немецкого и составление Н. Лаврова. Ростов н/Д: Феникс, 2000. 352 с. С. 235; Хаупт В. Сражения группы армий «Центр». С. 253.

1083

В кн.: Лопуховский Л. Указ. соч. С. 501.

1084

В кн.: Горбач В. Указ. соч. С. 98, 187; Ньютон С. «Пожарник» Гитлера – фельдмаршал Модель. С. 293.

1085

Жуков Г.К. Указ. соч. С. 456, 463.

Content

Петр Евгеньевич Букейханов
Курская битва. Оборона. Планирование и подготовка операции «Цитадель». 1943

История в проекциях информации (вместо предисловия)

Введение

Часть первая РОЖДЕНИЕ КУРСКОЙ БИТВЫ

Глава 1 ФОРМИРОВАНИЕ ЛИНИИ СОВЕТСКО-ГЕРМАНСКОГО ФРОНТА ПОД КУРСКОМ В ЯНВАРЕ-МАРТЕ 1943 ГОДА

Глава 2 СТРАТЕГИЧЕСКИЕ ПЛАНЫ ГЕРМАНСКОГО КОМАНДОВАНИЯ ПО ДАЛЬНЕЙШЕМУ ВЕДЕНИЮ ВОЙНЫ НА ВОСТОКЕ

2.1. Потенциал противоборствующих сторон

2.2. Основные факторы и условия выбора оперативных методов реализации стратегии «истощения»

2.3. Формирование оперативного плана весенне-летней кампании 1943 года на Востоке – замысел операции «Цитадель», его обсуждение и окончательное утверждение

2.4. Обоснованность решения о проведении операции «Цитадель» в связи с отсрочками начала наступления. Изменения в положении сторон в марте – июне 1943 года

Глава 3 СТРАТЕГИЧЕСКИЕ ПЛАНЫ И ОСНОВНЫЕ ПОДГОТОВИТЕЛЬНЫЕ МЕРОПРИЯТИЯ СОВЕТСКОГО ВОЕННОГО РУКОВОДСТВА

Глава 4 ОПЕРАТИВНО-ТАКТИЧЕСКИЕ ПЛАНЫ ГЕРМАНСКОГО КОМАНДОВАНИЯ ПО ОРГАНИЗАЦИИ НАСТУПЛЕНИЯ НА КУРСК

4.1. Силы и средства, сосредоточенные германской стороной для наступления

4.2. Альтернативные варианты организации наступления на Курск и особенности оперативных планов наступления групп армий «Центр» и «Юг»

4.3. Оперативные и оперативно-тактические планы наступления группы армий «Юг»

4.4. Оперативные и оперативно-тактические планы наступления группы армий «Центр»

Глава 5 СИСТЕМА ОБОРОНЫ КУРСКОГО ВЫСТУПА

5.1. Военно-географическая характеристика региона Курской битвы

5.2. Общая характеристика системы обороны Курского выступа

5.3. Организация, силы и средства обороны

5.4. Характеристика тактической (армейской) зоны обороны Воронежского и Центрального фронтов

Глава 6 ОПЕРАТИВНАЯ И ТАКТИЧЕСКАЯ ПОДГОТОВКА ГЕРМАНСКИХ ВОЙСК К НАЧАЛУ ОПЕРАЦИИ «ЦИТАДЕЛЬ»

Глава 7 ДЕЙСТВИЯ ВОЕННО-ВОЗДУШНЫХ СИЛ ПРОТИВОБОРСТВУЮЩИХ СТОРОН

7.1. Силы и средства германских и советских военно-воздушных сил, выделенные для обеспечения боевых действий в районе Курска

7.2. Авиационные операции германских и советских ВВС в период до начала Курской битвы

Часть вторая НАЧАЛО БИТВЫ. ОПЕРАЦИЯ «ЦИТАДЕЛЬ» ГРУППЫ АРМИЙ «ЦЕНТР»

Глава 1 НАЧАЛО БИТВЫ: РАЗВЕДКА БОЕМ НЕМЦЕВ, АРТИЛЛЕРИЙСКАЯ И АВИАЦИОННАЯ КОНТРПОДГОТОВКА СОВЕТСКОЙ СТОРОНЫ

1.1. Разведка боем в полосе 4-й танковой армии группы армий «Юг»

1.2. Артиллерийская контрподготовка советской стороны

1.3. Авиационная контрподготовка на Воронежском фронте

Глава 2 ОПЕРАТИВНОЕ ПОЛОЖЕНИЕ СТОРОН И ДЕТАЛЬНЫЙ ПЛАН НАСТУПЛЕНИЯ КОМАНДОВАНИЯ 9-Й АРМИИ ГРУППЫ АРМИЙ «ЦЕНТР»

Глава 3 ХОД СРАЖЕНИЯ НА СЕВЕРНОМ ФАСЕ КУРСКОГО ВЫСТУПА

3.1. Боевые действия 5 июля

3.2. Боевые действия 6 июля

3.3. Боевые действия 7 июля

3.4. Боевые действия 8 июля

3.5. Боевые действия 9, 10, 11 июля

Заключение

Список литературы

Примечания