Андрей Илларионов

Шаги по Сибири

Рисунки Л. Смирновой

Чернь

Среди осинника возвышались черно-синие пихты. За вершины их цеплялись низкие серые облака. Мне захотелось войти в этот странный лес — попытка закончилась смешно и печально. Внизу он зарос такими густыми травами и кустарником, что углубиться далее полусотни метров не удалось. Обратно я вышел промокшим до нитки: с каждой ветки при малейшем движении обрушивался холодный душ.

Потом привелось мне не раз наблюдать такой лес в восточном Алтае и в Горной Шории, в Кузнецком Алатау и на западном Саяне, но впечатление от первой встречи с ним не поблекло.

Чернь — так называют в южной Сибири горные леса с преобладанием пихты и осины в отличие от беликов — березников. Чернь словно притягивает дожди. Уроженец таежной деревеньки рассказывал мне, что мальчишкою был убежден: во всем мире почти непрерывно идет дождь и стоят туманы.

Однако хоть на минуту выглянет солнце — куда только девается хмурость пейзажа. Воздух наполняется пением птиц, жужжанием шмелей и слегка дурманящим ароматом таежного разнотравья. Над зонтиками дягиля и сныти, над огромными темно-красными цветами марьина корня вьются осы и бронзовки, порхают бабочки. Тучами атакуют путника комары и оводы.

Травы, особенно на полянах, называемых здесь еланями, достигают гигантских размеров. Они скрывают пешеходов с головою. Первые исследователи называли здешние травостои «черневыми прериями».

Но чернь не везде одинакова. В тех местах, где сплошняком высится старый пихтач, в самый солнечный день господствует мрак, да такой глубокий, что травы тут не выживают, и под ногами шуршит лишь россыпь хвои. Разгоряченный ходьбою, приложишь к щеке бархатистую лапу пихты и ощущаешь, как отдает она тебе прохладу леса.

Темень эта и у бывалого человека вызывает оторопь. Мой знакомый, таксатор, говорил по этому поводу: «В каких лесах не лазил, а в этих я один не ходок».

На северных склонах, в укромных тенистых логах, под козырьками обрывов можно и в конце лета встретить в черневой тайге толщу слежавшегося снега. Но там, где пихта в меньшинстве и преобладает осина или береза, где во втором ярусе леса — черемуха и калина, жимолость, бузина и таволга, густота растительности такова, что под ее покровом — свой особый микроклимат. И температура на несколько градусов выше, чем под кронами деревьев. Так что чернь не только холодит, но и греет. Может быть, этому ее свойству обязаны жизнью такие реликты, как копытень, названный в соответствии с формою листьев, как герань Роберта с малиновыми цветами, напоминающими по форме розетки шиповника.

Но самый замечательный реликт черни — липа сибирская. Та самая, которой в других таежных зонах когда-то пришлось отступить перед злыми морозами. Где-то на южном Салаире, в Горной Шории сохранилось чудо — целые липовые острова.

Чернь замечательна и животными. Старожил и знаток здешних мест, егерь Г. Дараев по объеденным лапкам пихты учил меня узнавать зимние стоянки лосей. Издали наблюдали мы за молодой лисою, выжившей из норы сурка. Рассказал он, как недавно имел удовольствие держать в руках еще беспомощных барсучат. Теперь — новая забота: появились волки.

У путешествия по малой реке — свои прелести. Шум порогов не заглушает пения птиц. Меньше борешься с течением и водоворотами, больше видишь и слышишь.

От Мочиг до Петеней река Бердь не тронута человеком. Справа — болотины. Слева — крутизна сопок. Время от времени подходят они вплотную к реке, и мы убеждаемся, что по этим густо заросшим пихтою и осиною крутым склонам не только человеку — зверю трудно пройти. И вспомнилось, что в черневую тайгу без топора не ходят.

На берегу, в кустах, играет, не обращая на нас внимания, полосатый бурундучок, дорогу нашу поспешно пересекает, во всю разбрызгивая крыльями воду, выводок удивительно маленьких для августа утят. А утка тем временем пытается манить нас за собой вниз по течению, отвлекая внимание от выводка.

Порою Бердь становится зеленым коридором каких-нибудь пяти метров ширины. И лоцманом служит нам переливающийся сине-зелеными тонами зимородок. Отлетит метров на тридцать вперед и ждет нашего приближения. Мы делаем вид, что не замечаем его. Но он все равно осторожничает. Еще издали недоверчиво смотрит в нашу сторону.

В притоках Берди водится выдра, охотится за хариусом и иной рыбешкой. Местный лесник утверждал, что не одна рыбья мелочь обитает в Берди. Есть будто бы и двухметровые щуки. Сначала не верил ему, а как промерил плесы шестом и оказалось, что до дна он не достает, подумал: может, и водятся здесь щуки-гиганты.

Осенью заросли Салаира привлекают немало любителей собирать ягоды. И на всех хватило бы, да трудность в том, как до ягоды добраться. Каждый шаг стоит великих усилий. Перелезать через поваленное дерево — все равно что пытаться стать акробатом. Сапог то оказывается накрепко опутанным ветками кустарника и стеблями прошлогодней травы, то внезапно проваливается в яму. Сломать здесь ногу — пара пустяков, а тогда уж и с места не сдвинешься.

Вот почему дикую ягоду собирают пока в основном вблизи дорог. Сколько ее остается в глуби таежных массивов — занимает ботаников-ресурсоведов. И для сибиряка, испытывающего недостаток витаминов, это не безразлично.

Кто знает, по какому пути: глубинных ли экспедиций заготовителей, постепенного ли окультуривания диких ягодников, пойдет заготовка таежных деликатесов. Ясно одно: дело это перспективное.

А еще Салаирский кряж — лучшее место для пчеловодства. Таежный или алтайский мед — светлый, тягучий и крупчатый — по качеству не имеет себе равных. Мест же для пасек на еланях предостаточно.

Из рассказанного можно было бы сделать поспешный вывод: что черневая тайга почти не тронута человеком и ничто ей не угрожает. С этим-то согласиться и нельзя. И поводом тому совсем не вздохи стариков, что «тайга стала не та». В разумных пределах рубки не только нужны, но и полезны. Другое дело — когда они захватывают водоохранные зоны, не сопровождаются в достаточной мере восстановлением леса. Тут уж затрагивается тот самый микроклимат черни, нарушить который легко, восстановить — трудно.

Заяц в городе

Катались мы с дочкой на лыжах, а этот взрослый вроде бы человек бродил по бурьяну, выписывая самые неожиданные зигзаги и проваливаясь по колено в сугробы. Поначалу я даже подумал, что это какой-то новый вид активного зимнего отдыха. Но скоро все объяснилось сколь просто, столь и неожиданно:

— Глядите, глядите! — закричал он нам.

Я глянул и был поражен: огромными прыжками удалялся от нас по накатанной лыжне довольно крупный заяц.

Происходило это, как ни странно, в самом центре Новосибирска. Когда-то был здесь овраг речки Каменки. Потом его заполнили песком из Оби. А после дождей тут вымахала трава. И вот на этом-то островке, с одной стороны которого стучали по рельсам трамваи и электрички, с другой натужно ревели грузовики, каким-то непонятным образом и завелся заяц.

Потом знатоки высказывали догадку, что в центр города он забежал по льду широкой Оби.

Такое соседство радовало. Значит, и в городе с полуторамиллионным населением, с его шумом, дымом, может-таки прижиться существо, привыкшее к тишине леса и раздолью поля. Беспокоил только не в меру усердный следопыт:

— Ты бы заехал сверху, — предлагал он мне. — А я — снизу. Посмотрел бы я, куда он денется.

— А может, не стоит? Пусть живет себе на здоровье!

Но, видно, он не мог лишить себя такого удовольствия.

На нем были валенки, белый полушубок в талию, какие выдают работникам внешней охраны, и я назвал его про себя «охранником». Встречались мы с ним все там же каждое воскресенье.

— Это ж — ночное животное, — укорял я его. — Ему днем спать надо.

— Собаку бы хорошую, — возражал он. — Посмотрел бы я тогда на это ночное животное… — и продолжал тяжело мять валенками сугробы.

Определять отношение к зайцу одними симпатиями и антипатиями было бы рискованно, и я рассказал обо всем экологу — профессору С. Фолитареку.

— Заяц в соседях был бы нам кстати, — обрадовался он. — Ведь половина населения страны живет в городах и потому в черте их особенно важно соотношение «природа — город». Вот в Академгородке есть такой Телегин, так он это соотношение поддерживает.

Зайцы — слабость зоолога В. Телегина. На стене его тесной комнаты — фотоснимок большеглазого, трогательного в своей беззащитности зайчонка.

«Заяц гложет посадки», — жаловались ему садоводы.

Он советовал, как защищать сады.

«Косой пуглив и недекоративен», — твердили ему.

«Зато увидишь поутру на снегу свежую заячью стежку — на весь день бодрости прибавляется, — вздыхал он мечтательно. — Без животного все наши парки походили бы на какую-то выморочную территорию».

Позиции у Телегина основательные. Да, горожанин проводит свой день у станка, вечер — за книгой, у телевизору. И его отношения с живой природою все более переходят в сферу абстракции. Вот почему так важно, чтобы рядом было дикое живое существо.

Зоолог опытной станции Сибирского ботанического сада Владимир Иванович Телегин — человек действия. Благодаря ему не один любитель заячьего рагу поплатился за это блюдо расположением сослуживцев. Ему обязаны городским устройством многие тысячи таежных птиц, две тысячи белок-телеуток, пепельно-голубых красавиц в рыжих перчатках, с рыжими кисточками на ушах, а когда телеуткам пригрозила голодная зимовка, жители по призыву зоологов сколотили сотни кормушек.

— Это совсем не моя заслуга, — скромничает Телегин. — Белка сама за себя наилучший агитатор, и за всю природу — тоже.

И тут он прав: новосибирцы сначала ездили любоваться белками в академический городок. Теперь можно встретить этого зверька и в лесопарках старого города. Было время, когда иной мальчишка с легкостью необыкновенной мог и пристрелить белку из духового ружья с одной лишь «невинной» целью — хорошенько ее рассмотреть, набить чучело. Теперь рассмотреть ее можно и не убивая, да никто этого и не позволит. Вот он — эффект присутствия белки в городе.

Телегина кое-кто называет чудаком А все чудачество его сходится на том. что из-за зверя готов он поссориться даже с собственным начальством. На территорию все того же академического городка забрела мудрая лосиха. Принесла там двух лосят. Потом к ним примкнули еще трое сохатых. Эта компания крепко там осела, и, конечно же, добралась до делянок ботанического сада. Зоология вошла в противоречие с ботаникой. Ботаники решили, что с лосятами пора кончать. Но на комиссии по охране природы главным оппонентом у руководителей Ботанического сада оказался их же сотрудник — Телегин. Он предложил огородить посадки заморских растений, и взял в споре верх.

…Недавно я вновь решил побывать там, где почти в центре города спугнули мы зайца. Пришла моя очередь бороздить сугробы. Но как ни старался — не мог-таки найти заячьей стежки…

Тут Нарым — тут и Крым

Ночь застала нас наверху и была она по-зимнему студеной. И чтобы согреться, мы пораньше тронулись в путь.

Склон, по которому шла тропа, становился все круче, и с него мы любовались озером, окаймленным густым хвойным лесом.

Подъем на перевал был крут, но совсем не так длинен, как можно было бы ожидать. Вышли на плоскогорье, покрытое поначалу сухим и высоченным листвяком. Мы посидели в беседке, сооруженной лесниками. Повесили по обычаю нитку цветную на дерево, обвешанное разноцветными лоскутами, чтобы дорога была без злоключений. И тронулись далее. Тайга становилась болотистой, все более дикой. Тропа была еле заметна, да и она время от времени раздваивалась.

С густых ветвей, как в декорациях какого-то сказочного спектакля, свисали огромные бороды лишайника. Наши лошади то безнадежно увязали в болоте, то до крайности замедляли шаг, переступая обнаженные корневища. Время от времени сверкали вечным снегом дальние зубья вершин. И невольно вспомнилось:

Дик и страшен верх Алтая,

Вечен блеск его снегов.

Вскоре мы поняли, что спуск рядом. За деревьями мелькнула узенькая лента Чулышмана, рева его порогов слышно не было. Река была очень далеко внизу.

Спуск в долину, казалось, бесконечен. И не достигнув низа, мы начали ощущать, что попадаем словно бы в другую страну. Лиственницы уступали место осинам со стволами в два обхвата, высокими и стройными, как эвкалипты. По красоте и силе состязались с ними березы. А в самом низу, на плоской, как тарелка, луговине, встретила нас зелень акации и шиповника, пестрота вики и клеверов, дружный стрекот кузнечиков, крупных и ярких.

На уединенной поляне, в высокой траве потревожили мы семейство непуганых глухарей. Они не стремились спасаться. Огромный бородатый глухарь с набухшими красными бровями только взлетел тяжело на ближайший сук и оттуда что-то настоятельно советовал глухарке.

Было это все на высоте около тысячи метров над уровнем моря. На холодных каменистых обрывах высоко над нами паслись дикие козлы — по-местному, буны, может быть, даже прятался снежный барс. А здесь — если б не рокот пенного Чулышмана, не скалы и водопады — можно было бы подумать, что очутились мы в средней полосе России. И чем ближе знакомились с этими местами — тем сходство все более подтверждалось. Сосны были, как с картин Шишкина, попадались обильные клубничники. Ночь тут дышала теплом, и стало ясно, что мы ехали навстречу лету.

Урочища, подобные этому, расположены в среднем течении Чулышмана. К здешнему теплу тянутся пернатые обитатели равнин. Все выше по реке косари расчищают луга, а за ними с оглядкой следует пугливый коростель. Под его немузыкальные трели вели мы вечерние разговоры у костра с лесниками ближайшего кордона.

Лесничий Николай Емельянович Болгарин рассказал, что, используя здешнюю теплынь, на кордоне выращивают не только огурцы и помидоры, яблоки и сливы, но и арбузы. Недаром же местные жители сложили пословицу: «Тут Нарым — тут и Крым». Жалко только, что местный Крым по достоинству оценили не все. Совхоз «Советский Алтай» засеял овес там, где могла быть районная бахча.

Потом, в Новосибирске, желая прояснить чулышманский феномен, я засел за агроклиматические справочники, но они мало о чем поведали. Если верить им, эти места входят в «наиболее прохладную» и даже «холодную» зону, где в поймах возможно возделывание разве овса и ячменя.

Оставалось одно объяснение — микроклимат. Действительно, южные каменистые склоны днем прогреваются, чтобы ночью отдать тепло воздуху. Густые леса, словно шуба, тепло это надежно удерживают. Осенью там не бывает сквозящих ветров, а зимой — злых морозов.

Известный сибирский ботаник, доктор биологии А. Куминова сказала мне по этому поводу, что микроклимат Алтая, Саян изучен еще недостаточно, а именно он определяет возможности продвижения земледелия в глубь гор.

И в горах южной Сибири, если хорошо поискать, найдется немало урочищ, в какой-то мере способных заменить сибиряку Крым…

Сарбоянский карп

Поддев сачком, его тут же обернули травою, чтобы не сох. А через два часа, уже дома, когда на него плеснули воды — он вдруг ожил. Плотного сложения, с высокой спиною, он шевелил плавниками, и стенки ванны отражали исходившее от него золотисто-розовое сияние.

Надо же так: протрястись полтора часа в машине, подышать дорожной пылью, а потом плавать себе как ни в чем не бывало.

Но удивляться, скорее, следовало другому: что такая южная рыба все же живет в Сибири. Сорок пять лет назад завезли карпа за Урал, но поселиться здесь он тогда не захотел. Там, на родине, он привык нежиться в теплых заросших зеленью прудах. Здесь за короткое холодное лето растительность на дне водоема, не успев подняться, тут же оказывалась выщипанной голодным рыбьим стадом. «Посеянный» тогда карп сохранился в виде курьезного исключения лишь в одном месте на Алтае.

Неудачные попытки переселить в Сибирь избалованного теплом обитателя южных прудов повторялись потом не раз. Пятнадцать лет назад доставили сюда карпов украинской селекции — не дожили и до зимы. И в кругах специалистов складывалось мнение, что акклиматизация карпа за Уралом — затея сомнительная. Но научные сотрудники института животноводства Сибирского отделения ВАСХНИЛ решили, что не все потеряно. Надо было подкрепить выносливость обитателя юга. Оставался один путь — скрещивание.

Выбор пал на близких родственников — курского карпа и амурского сазана. Первый быстро рос в условиях умеренного климата, второй хорошо переносил холод.

Научный сотрудник института животноводства В. Коровин одеждой и манерами напоминает бывалого рыбака. Короткое лето проводит он в совхозе «Зеркальный», в старой избушке на берегу пруда, окруженного крутобокими сопками, поросшими березняком. Скрещивание давно позади, за ним последовал длительный и терпеливый отбор особей — крупных, выносливых, продуктивных.

— Внедрение найденного у нас тут немедленное, — весело рассказывает он, но тут же становится серьезным: — Интересно, но страшно: все эти эксперименты не в лаборатории, а в масштабах крупного хозяйства.

Но, думаю, страхи все реже посещают рыбоводов. Сегодня в «Зеркальном» подрастает четвертое поколение сибирского карпа. И он привык обходиться без подводной зелени. А жирность его, быть может, благодаря прохладе поднялась до шестнадцати процентов при обычной — семь. И плодовитость у него неплохая — сто тысяч икринок от матки.

Ежегодно «Зеркальный» дает другим хозяйствам до полутора миллионов рыбьей молоди. У западных соседей прижилась «омская отводка» сарбоянского карпа, названного так по имени речки, наполняющей пруды «Зеркального». Третий год совхоз — участник Выставки достижений народного хозяйства в Москве. И в ближайшие годы сарбоянскому карпу держать экзамен на право представлять новую породу. По плодовитости, выживаемости и весу он и сегодня мог бы пройти такое испытание, но правило требует дождаться потомства пятого поколения.

Content

Андрей Илларионов
Шаги по Сибири

Чернь

Заяц в городе

Тут Нарым — тут и Крым

Сарбоянский карп