Игорь Дамаскин

Вожди и разведка. От Ленина до Путина

Памяти моей жены — верного друга и помощника в трудах

Приношу свою искреннюю признательность всем, кто помог мне в создании этой книги, особенно Александру Ивановичу Колпакиди, с любезного разрешения которого я использовал его материалы по истории военной разведки.

ОТ АВТОРА

Как-то в беседе с Генри Киссинджером Владимир Путин сказал: «Вы ведь знаете, что я работал в разведке?» На что Киссинджер ответил: «Ну и что? Все приличные люди начинали в разведке. И я — тоже».

Немного подправив бывшего советника по вопросам национальной безопасности Соединенных Штатов Америки, заметим, что, действительно, в жизни всех (или почти всех) крупных политических и государственных деятелей — императоров, королей, царей, президентов, генеральных секретарей, канцлеров — разведка играла заметную роль. За одними вражеская разведка гонялась, когда они были еще в подполье и скрывались от нее, других обвиняли в связях со спецслужбами противника, некоторые сознательно шли на такую связь — ради победы того дела, за которое боролись. Наконец, обретя власть, все они широко использовали разведывательные службы в государственных, а иногда и в собственных интересах.

В этой книге речь пойдет о людях, возглавлявших нашу страну с 1917 по 2008 год, и целях, которые они преследовали, их отношении к разведке и разведчикам. Рассказывается о наиболее значимых событиях, в которых подчиненная им разведка играла особую роль; операциях, типичных для того или иного периода развития истории. Поскольку объять необъятное (а именно такова история разведки) невозможно, пришлось остановиться лишь на отдельных эпизодах, документах, воспоминаниях.

ЛЕНИН — СОЗДАТЕЛЬ КРУПНЕЙШЕЙ АГЕНТУРНОЙ СЕТИ

Агентурная сеть вождя

Первое время быт Владимира Ильича в Мюнхене был очень неустроен. Жил он в плохой комнате, питался кое-как, утром и вечером довольствовался только чаем, который пил из жестяной кружки. Лишь после приезда Надежды Константиновны в апреле 1901 года жизнь начала понемногу налаживаться. Перебрались в предместье города — Швабинг, где сняли маленькую квартирку, приобрели подержанную мебель, которую потом, уезжая из Мюнхена, продали всю за 12 марок — около шести рублей на тогдашние русские деньги. Живя в Мюнхене, Ленин и Крупская, строго соблюдая конспирацию, почти ни с кем, кроме работников редакции «Искры», не общались. Лишь однажды Ленин ходил повидаться с приехавшей в Мюнхен Розой Люксембург… А слежка за ним велась как в России, так и за границей.

Еще за шесть лет до этого, во время первой поездки Ленина за рубеж, Департамент полиции уведомлял заведующего заграничной агентурой: «…Названный Ульянов занимается социал-демократической пропагандой среди петербургских рабочих кружков, и цель его поездки за границу заключается в приискании способов к водворению в империи революционной литературы и устройства сношения рабочих революционных кружков с заграничными эмигрантами».

Действительно, целью той поездки за границу весной 1895 года было установление тесной связи социал-демократов Петербурга и России с плехановской группой «Освобождение труда». Вернувшись на Родину, он посетил Вильно, Москву, Орехово-Зуево, где собирал материал и налаживал агентурно-корреспондентские связи для участия в плехановском сборнике «Работник». Среди первых агентов были Кржижановский, Сильвин и Ванеев. Ленин обратил внимание членов «Союза борьбы» на соблюдение строгой конспирации, что позволило на время оттянуть нависшую угрозу арестов и развернуть энергичную деятельность.

Создавая большевистскую партию, Ленин исходил из того, что она должна быть партией нового типа, не аморфным объединением, подобным десяткам и сотням других, а организацией с четко обозначенной вертикалью власти. Ее высший орган — Центральный Комитет — должен быть не дискуссионным клубом, а конкретно руководить своими подразделениями — кружками, группами, организациями, комитетами, центрами, находящимися на родине. И вполне естественно, что подобное руководство и направление их деятельности из-за рубежа можно осуществлять лишь отлично и всесторонне зная обстановку на местах, своевременно получая оттуда самую свежую и достоверную информацию, анализируя и обобщая ее. А затем уже либо через главный партийный орган (сначала «Искру», затем «Вперед» и другие печатные издания), либо используя иные возможности, давать советы, рекомендации, указания.

Для Ленина встречи с рабочими, агентами «Искры» (под таким названием они вошли в официальную историю), приезжавшими из России, всегда были не только необходимостью, но и большой радостью, ибо от них он получал исчерпывающие данные о положении на местах. Можно смело утверждать, что сведения, доставляемые Ленину, а отсюда и его представление о ситуации в России были ничуть не беднее, чем у руководителей царской охранки — Жандармского управления, не говоря уже о членах царской фамилии, от которых многое скрывалось. В свою очередь, общаясь с Лениным, его агенты получали исчерпывающие ответы на все насущные вопросы и новые задания.

Один из агентов Ленина, Лядов, вспоминал: «Мы работали в России, объезжали комитеты, проводили в жизнь директивы Ильича. Мне пришлось частенько ездить нелегально за границу. Приедешь на неделю, расскажешь Ильичу все новости, нагрузишься его инструкциями, указаниями, советами и едешь обратно разыскивать товарищей… И всегда мы удивлялись, как верно, сидя там, в Женеве, Ильич умел оценивать положение вещей, как ясно перед ним вырисовывалась вся картина запутанных взаимоотношений, создавшихся в России в связи с неудачной японской войной, после кровавого 9-го января».

…Первым «агентом» Ленина можно назвать Преображенского, организатора народнической земледельческой колонии. Еще в 1893 году 23-летний Владимир Ульянов предложил ему обследовать одно из сел и вместе с ним составил подворную карточку с перечнем вопросов. Преображенский проделал заданную ему работу и переслал материалы Ленину в Петербург. Ценные материалы о положении крестьянства Ленин получал также от секретаря мирового судьи Скляренко, часто выезжавшего в деревни.

В Петербург Ленин приехал 31 августа 1893 года и, как сказано в его биографии, «нижегородские марксисты дали ему явку» (обратите внимание на термин!). Для работы — научной, исследовательской, оперативной, естественно, требовалось множество информации, и Ленин уже тогда начал создавать круг ее поставщиков на профессиональном уровне. Но в ночь с 8 на 9 декабря 1895 года Ленин с группой единомышленников был арестован по обвинению в «государственном преступлении». Находясь в тюрьме, он проявляет качества конспиратора, наладив переписку с арестованными товарищами с помощью безобидных книг из тюремной библиотеки. Через «невест» и родственников, приходивших на свидания, адресату передавалось название библиотечной книги и номер страницы, где начиналось «письмо». А далее точками помечались буквы из которых составлялись слова и фразы.

Вообще еще молодой Ульянов придавал огромное значение конспирации. Его тогдашний соратник Сильвин вспоминал: «Владимир Ильич особенно настаивал на соблюдении элементарных правил конспирации, на возможно более редких посещениях друг друга в порядке приятельства и дружбы, на прекращение ненужной переписки со знакомыми во избежание невольных нескромностей и разных ненужных сообщений».

Ленин прекрасно понимал, что без соблюдения строгой конспирации существование действенной социал-демократической организации в России было бы невозможно, И соблюдение ее правил почитал первейшей обязанностью каждого участника движения.

После 14-месячного заключения Ленин был выслан в Сибирь под гласный надзор полиции сроком на три года «с водворением в с. Шушенское». Находясь там, Ленин среди сосланных в Сибирь революционеров разных направлений завел обширные связи, которые пригодились ему в дальнейшем.

Весной 1900 года Ленин вернулся из ссылки и был определен на жительство во Пскове. Без особого труда получил заграничный паспорт (видимо, таким путем власть надеялась избавиться от опасного смутьяна). Но до отъезда ему было необходимо завершить ряд организационных дел в России, и он «без спросу» поехал в Петербург. Там полиция выследила его, арестовала и отправила в тюрьму. Позже Ленин вспоминал: «Прямо за оба локтя ухватили, так что не было никакой возможности выбросить что-либо из кармана. И на извозчике весь путь двое за оба локтя держали». Он не смог ни уничтожить, ни выбросить имевшийся у него листок с записями заграничных связей, сделанными химическим способом. Внешне листок выглядел, как какой-то счет. На протяжении всего пребывания под арестом Ленин очень беспокоился о судьбе листка: под угрозой была и поездка за границу, и осуществление плана создания общероссийской газеты. Только что вырваться из ссылки, приступить к работе и снова угодить в тюрьму! Но жандармы не обратили внимания на «счет» и через десять дней выпустили «нарушителя порядка» на свободу. В июле 1900 года Ленин выехал за границу.

В Мюнхене из конспиративных соображений Ленин сначала жил без паспорта под фамилией Мейер, а потом по паспорту на имя болгарина Иорданова, которым его снабдили болгарские социал-демократы. Из этих же соображений переписку с Россией он вел через чешского социал-демократа Модрачека, проживающего в Праге. Позже, в Лондоне, Ленин с супругой жили под фамилией Рихтер.

В этот период главной задачей Ленина было создание общерусской марксистской газеты, которая стала бы не «не только коллективным пропагандистом и агитатором, но также и коллективным организатором». Такой газетой и стала «Искра», По мысли Ленина, организация профессиональных революционеров — агентов и сторонников газеты должна было составить ядро партии, ее остов. Вокруг газеты постепенно сложилась широкая партийная организация, произошла специализация по отдельным отраслям работы: одних — на воспроизведении литературы, других — на ее перевозке из-за границы, третьих — на распространении по России, четвертых — на устройстве конспиративных квартир, пятых — на доставке корреспонденций и т. д. По делам «Искры» и для связи с ее агентами Ленин посетил Москву, Петербург, Подольск, Нижний Новгород, Самару. Доверенные лица Ленина развернули опорные пункты «Искры» в Уфе, Пскове, Покрове, Петербурге, Москве, Полтаве, Киеве, Кишиневе, Баку, Астрахани, Самаре, Одессе и других городах. По мере выполнения своих задач они вливались в местные комитеты РСДРП. Говоря языком разведчика, можно сказать, что это были ленинские резидентуры, на которые он опирался, создавая партию.

Из-за разногласий с Плехановым после выпуска 51 номера «Искры» Ленин вышел из ее редакции. Однако это не помешало ему поддерживать связь с ее агентами и с партийными организациями в России. Переписка доходила до 300 писем в месяц. Постоянные связи у Ленина были с Петербургом, Москвой, Нижним Новгородом, Самарой, Уралом, Одессой, Киевом, Екатеринославом, Гомелем, Баку, Саратовом, а также Кавказским, Донским. Сибирским, Имеретино-Мингрельским комитетами, Комитетом Союза горно-заводских рабочих, откуда поступала важная информация и куда Ленин регулярно направлял свои советы и указания.

Агенты Ленина занимались не только информационной и литературно-пропагандистской работой. Когда пришла весть о восстании на броненосце «Князь Потемкин Таврический» Ленин со специальным заданием направил в Одессу Васильева-Южина. Обратите внимание на задание, которое получил агент: «Постарайтесь во что бы то ни стало попасть на броненосец, убедите матросов действовать решительно и быстро. Добейтесь, чтобы немедленно был сделан десант. В крайнем случае не останавливайтесь перед бомбардировкой правительственных учреждений.

Город нужно захватить в наши руки. Затем немедленно вооружите рабочих и самым решительным образом агитируйте среди крестьян. На эту работу бросьте возможно больше наличных сил одесской организации. В прокламациях и устно зовите крестьян захватывать помещичьи земли и соединяться с рабочими для общей борьбы. Союзу рабочих и крестьян в начавшейся борьбе я придаю огромное, исключительное значение. Дальше необходимо сделать все, чтобы захватить в наши руки остальной флот. Я уверен, что большинство судов примкнет к „Потемкину“. Нужно только действовать решительно, смело и быстро».

К сожалению, Васильев-Южин прибыл в Одессу, когда «Потемкин» уже покинул одесский порт. К тому же Ленин, видимо, находился в эйфории, охватившей революционеров в первые удачные дни восстания и не полностью представлял реальную обстановку. Отсюда и некоторые явно невыполнимые задания, для осуществления которых еще не созрели условия.

Стремясь создать такие условия, Ленин в ноябре 1905 года вернулся в Петербург, где развернул кипучую деятельность, так что утверждения о том, что, находясь в эмиграции, он стоял в стороне от революции 1905 года не соответствуют действительности. Он, в частности, считал необходимым вести активную борьбу за войско, перетягивая на свою сторону колеблющиеся части армии, не ограничиваться тактикой баррикадных боев и переходить к тактике партизанской войны, действию мелких отрядов и дружин. Кстати, 60 лет спустя знаменитый левацкий террорист, взявший себе кличку «Ильич», призывавший к развертыванию «герильи» — партизанской войны в городах, ссылался и на эти идеи Владимира Ильича.

В годы первой русской революции полиция активно искала Ленина и, скрываясь от нее, он вынужден был скитаться по различным адресам в Петербурге, его окрестностях и в Финляндии. Там он встречался со своими соратниками, а специально выделенный связной каждый день доставлял ему почту, а от него увозил в Петербург статьи и другие материалы. 18 июня 1907 года Департамент полиции предложил «возбудить вопрос о выдаче В.И. Ульянова из Финляндии». Пришлось переехать еще дальше, в глубь Финляндии. Но и там преследование продолжалось, и Ленину пришлось бежать в Швецию. Часть пути он проделал пешком по слабому льду и впоследствии вспоминал, что подумал: «Эх, как глупо приходится погибать».

Началась новая эмиграция, которая длилась около десяти лет. Одной из важных вех в подготовке кадров для подпольной работы в России стала организация партийной школы в Лонжюмо под Парижем. Около трех месяцев восемнадцать рабочих, приехавших из России, обучались азам большевизма и ведения нелегальной работы. После окончания школы все новые агенты Ленина были направлены в Россию на подпольную работу.

Пломбированный вагон

В связи с нарастанием революционной ситуации в России, Ленин решил перебраться ближе к ее границам. Вместе с Крупской он обосновался в Кракове, а затем в Поронине, где было проведено несколько партийных совещаний.

Но вот грянула Первая мировая война. 8 августа 1914 года по ложному доносу, обвинявшему Ленина в шпионаже, он был арестован. Статистические таблицы по аграрному вопросу австрийские жандармы приняли за шифрованную запись.

Дело, как говорится, не стоило и выеденного яйца, но опасность заключалась в том, что русские войска были недалеко от Кракова, и в случае их наступления Ленин мог попасть в руки царской полиции. Основания для беспокойства были: Департамент полиции сообщил командующему фронтом генералу Алексееву, что в краковской тюрьме может содержаться под стражей В.И. Ульянов, «известный более под фамилией Ленин…», и просил командующего «не отказать в распоряжении об аресте» Ленина и препровождении его «в распоряжение Петроградского градоначальства».

Арест Ленина вызвал протест левой части польской общественности. В его защиту выступили также депутаты австрийского парламента Виктор Адлер и Герман Диаманд, знавшие Ленина как члена Международного социалистического бюро. Нажим депутатов подействовал. Обвинение Ленина в шпионаже было настолько вздорным, что сама краковская полиция была вынуждена признать: «Против Ульянова не имеется ничего предосудительного в области шпионажа». 19 августа Ленина выпустили из тюрьмы.

В Вене, по пути в Швейцарию, Ленин посетил Адлера, рассказавшего о встрече с министром внутренних дел Гейнольдом. Министр спросил:

— Уверены ли вы, что Ульянов враг царского правительства?

— О, да! — ответил Адлер. — Более заклятый враг, чем ваше превосходительство.

Придется несколько отвлечься на тему, касающуюся не разведки, а политики, что должно объяснить дальнейшие действия Ленина. Очень вкратце: незадолго до войны европейские социал-демократы заявляли, что они выступают за единство рабочего класса всех стран и в случае войны не будут поддерживать свои империалистические правительства. Однако, как только разразилась война, они выступили в ее поддержку и перешли на шовинистические позиции: проголосовали за военные расходы (в Германии), вступили в правительства (в Англии, Франции), стали яростными оборонцами (Плеханов, Аксельрод, другие меньшевики в России). И только российские большевики выступили против империализма и империалистической войны.

Ленин не скрывал своих взглядов: превратить империалистическую войну в войну гражданскую. В манифесте ЦК говорилось: «С точки зрения рабочего класса и трудящихся масс всех народов России, наименьшим злом было бы поражение царской монархии… Оно, несомненно… позволило бы пролетариату сделать решительные шаги по пути к социалистической революции».

Поэтому февральскую революцию 1917 года Ленин воспринял как шаг к революции социалистической, которая в России под лозунгом «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!», должна была стать лишь частью мировой социалистической революции. Могли ли существовать какие-либо препоны или соображения, в том числе и морального характера, которые могли бы помешать достижению этой великой цели? Она должна была оправдать все средства. Он говорил, что для дела революции большевики готовы взять деньги даже у императорского двора.

Однако для того, чтобы делать революцию в России, надо быть в России. Но как попасть туда? И здесь начинаются события, ставшие основой для споров и различных спекуляций на эту тему, привлекшие внимание как серьезных ученых, так и проходимцев от исторической науки, ищущих любую зацепку для сенсаций. Мы постараемся быть объективными и рассмотрим две основных версии возвращения Ленина в революционный Петроград.

Первая из них изложена в официальной биографии Ленина. Как и другие большевики, находившиеся в Швейцарии, Ленин был членом Швейцарской социал-демократической партии и поддерживал товарищеские отношения с ее руководителями, в том числе с Фрицем Платтеном. Ленин неоднократно обсуждал с ними вопрос о путях возвращения на родину.

Поскольку все пути сообщения из нейтральной Швейцарии в воюющую Россию находились в руках Англии и Франции, возник план легального проезда Ленина и интернационалистов через Англию, на этот счет прощупывалась почва. И когда стало ясно, что союзники России, «демократические» англичане, свободно пропускавшие в Россию оборонцев, не пропустят туда большевиков-интернационалистов, пришлось искать другие пути. «Сон пропал у Ильича с того момента, когда пришла весть о революции, и вот по ночам строились самые невероятные планы. Можно перелететь на аэроплане. Но об этом можно было думать только в ночном полубреду. Стоило это сказать вслух, как ясно становилась неосуществимость, нереальность этого плана. Надо достать паспорт какого-нибудь иностранца из нейтральной страны, лучше всего шведа: швед вызовет меньше всего подозрений. Паспорт шведа можно достать через шведских товарищей, но мешает незнание языка. Может быть немого? Но легко проговориться. „Заснешь, увидишь во сне меньшевиков и станешь ругаться: сволочи, сволочи! Вот и пропадет вся конспирация“, — смеялась я» — вспоминала Крупская.

В то время возник в эмигрантской среде план проезда через Германию путем обмена русских политэмигрантов на германских военнопленных. В общих чертах он был выдвинут на частном совещании представителей российских партийных центров в Берне лидером меньшевиков-интернационалистов Мартовым. Но Мартов и его сторонники не решились взяться за его осуществление. Этим планом решил воспользоваться Ленин, который, взвесив все за и против, принялся за его осуществление. При содействии швейцарских социалистов, и в особенности секретаря Социал-демократической партии Швейцарии Фрица Платтена, удалось получить пропуска на проезд через Германию. Слабое место в этой версии то, что ничего не говорится о том, каким образом Платтену со товарищи удалось осуществить задуманное.

Когда стало известно, что эмигранты получили пропуска, среди «социал-патриотов» антантовского лагеря поднялся невообразимый шум. «Как это можно ехать через Германию, вступать в сношения с правительством кровожадного кайзера?!» — кричали они. Эти доводы Ленин отметал. Чем, спрашивал он, империалистическое правительство «враждебной державы» хуже или лучше империалистического правительства «своей» страны или «союзных держав»? Разве с точки зрения пролетарского интернационализма правильно будет «уступить» английскому и русскому империализму, в интересах этого империализма не ехать в Россию, а остаться сложа руки сидеть за границей во время революции? Не лучше ли воспользоваться разрешением на проезд другого правительства и принять участие в революции, в борьбе против войны, против всех империалистических держав?

Конечно, говорил далее Ленин, нас будут травить, на нас будут клеветать, но у нас нет другого пути в Россию, А с клеветой, хотя и трудно, но можно и нужно бороться. Для этого надо, чтобы в наших руках были документы для опровержения всякой клеветы.

В этих целях Ленин организовал дело так, что при отъезде была составлена декларация, подписанная видными социал-демократами разных стран. «Мы, нижеподписавшиеся интернационалисты… — говорилось в декларации, — полагаем, что наши русские единомышленники не только вправе, но обязаны воспользоваться представившимся им случаем проезда в Россию…». Выразив полное одобрение Ленину и его товарищам, декларацию подписали известные левые социалисты из Франции, Швейцарии, Польши, Германии, Швеции и Норвегии. Коммюнике о проезде было опубликовано в шведской социалистической газете «Политикен».

Согласно договору, заключенному Платтеном с германскими представителями, пропуск на проезд давался всем эмигрантам независимо от их партийной принадлежности и отношения к войне.

Вместе с Лениным и Крупской 27 марта (9 апреля) из Швейцарии выехали 30 эмигрантов, в том числе 19 большевиков.

На германской пограничной станции Готтмадинген русским революционерам был предоставлен вагон, три двери которого были запломбированы. Четвертая, задняя дверь, оставалась открытой. Ближайшее к ней купе заняли 2 офицера уполномоченного германского военного командования. На полу коридора мелом была отмечена граница между российскими революционерами и германскими офицерами. Никто, кроме Фрица Платтена, сопровождавшего группу русских эмигрантов, не имел право переходить эту меловую черту без их согласия. Немецким газетам было строго запрещено сообщать что-либо о русских эмигрантах, пока они не проедут территорию Германии. Немецкие социал-демократы хотели встретиться с Лениным, но он отказал им. 30 марта (12 апреля) поезд достиг в Заснице побережья Балтийского моря. Из вагона по трапу пассажиры перебрались на шведский грузовой пароход, который и переправил их через усеянное минами море в шведский городок Треллеборг, а оттуда они уже на поезде прибыли в Стокгольм. На следующий день Ленин и его товарищи выехали из Стокгольма и через 2 дня были на пограничной станции Торнео. Их появление на границе Финляндии, тогда входившей в состав России, обеспокоило агентов Антанты. Не скрывая своей злобы, английские офицеры, хозяйничавшие на шведско-финляндской границе, отвели душу на том, что подвергли Ленина обыску в отдельной комнате. Но ничего не обнаружив, вынуждены были его отпустить. Вечером 3 апреля Ленин уже был на станции Сестрорецк, а на следующий день прибыл в Петроград. 4 апреля Ленин присутствовал на заседании исполкома Петроградского совета рабочих и солдатских депутатов. После сообщения обстоятельств их проезда в Россию через Германию Ленин выступил с предложениями одобрить этот проезд и добиться в связи с этим освобождения и отправки на родину соответствующего числа интернированных немцев и в первую очередь видного австрийского социалиста Отто Бауэра. Однако предложения Ленина не были приняты Петросоветом, где преобладали меньшевики. На другой день сообщение Ленина «Как мы доехали» было опубликовано в «Правде» и в официальной газете Совета «Известия» для широкого ознакомления общественности.

После публикации Апрельских Тезисов Ленина началась клеветническая компания против большевиков и непосредственно против Ленина. Проезд через Германию был использован для темных намеков насчет того, не помогают ли приехавшие германским империалистам. Под влиянием такой агитации на улицах раздавались призывы физической расправы над Лениным. Затем компания клеветы несколько стихла, но в июне 1917 года она развернулась вновь. Основываясь на заявлениях некоего прапорщика, бежавшего из немецкого плена, буржуазная и эсэро-меньшевистская печать обвиняла Ленина и большевиков в том, что они якобы работают на Вильгельма. Развернулась невиданная по своим масштабам и подлости травля Ленина. Матерый клеветник и провокатор Алексинский 4 июля сообщил комитету журналистов в Петрограде, что он якобы располагает документальными данными, подтверждающими обвинение Ленина в шпионаже в пользу Германии. Это заявление было настолько дико, что сам председатель ЦИК Чхеидзе от своего имени и от имени члена временного правительства Церетели (по просьбе Сталина) звонил во все большие петроградские газеты, прося не печатать клеветы Алексинского. Ее напечатала лишь бульварная газетенка «Живое Слово», рассчитанная на неразвитые слои городского населения. Дикая травля Ленина еще больше усилилась. Уже не только раздавались призывы к убийству большевиков, но по рукам ходили списки лиц, намеченных к истреблению. Теперь Ленину, как и при царизме, пришлось скрываться от преследования Временного правительства.

Седьмого июля было опубликовано постановление Временного правительства об аресте и привлечении к суду Ленина и ряда других большевиков. Кадетские и меньшевистско-эсэровские газеты требовали явки Ленина на суд, и даже некоторые большевики предлагали ему явиться, чтобы в открытом судебном заседании разоблачить клевету. Но большинство друзей Ленина выступили против его явки. Сталин был решительно против явки Ленина к властям: «Юнкера до тюрьмы не доведут. Убьют по дороге», — говорил он. Было решено послать Ногина и Орджоникидзе в Таврический дворец для переговоров с членом президиума ЦИК и Петроградского совета Анисимовым об условиях содержания Ленина в тюрьме. На помещение Ленина в Петропавловскую крепость, где был расположен большевистски настроенный гарнизон, Анисимов не согласился. Речь могла идти только об одиночной камере в «Крестах», где хозяйничали юнкера. Гарантии сохранения жизни Ленина Анисимов не дал и сказал, что, конечно, будут приняты все меры, но он «не знает, в чьих руках будет завтра он сам». После этого переговоры были прерваны и было решено переправить Ленина в район Сестрорецка. Вечером 9 июля Ленин начал приготавливаться к небезопасному переезду в Сестрорецк. Сбрил бороду, постриг усы, надел рыжего цвета пальто, серую кепку. Вечером, около 11 часов, Ленин и сопровождавшие его Сталин и Аллилуев тронулись в путь на Приморский вокзал, чтобы успеть к последнему уходящему поезду, на котором обычно едет разношерстная загулявшая допоздна публика. Поезд тронулся, и Ленин благополучно добрался до станции Разлив.

В официальной биографии об этом периоде жизни Ленина подробно рассказывается о том, как он укрывался в шалаше под видом финского крестьянина. Единственное, о чем умалчивается, это то, что в шалаше вместе с ним укрывался Григорий Зиновьев, большевик и тогдашний друг Ленина, в 1937 году расстрелянный как враг народа.

Во время нахождения Ленина в Разливе состоялся шестой съезд партии, на котором, в частности, обсуждался и вопрос о явке Ленина на суд. Все выступавшие одобрили поведение Ленина, и съезд принял резолюцию, в которой говорилось, что в данных условиях «нет абсолютно никаких гарантий не только беспристрастного судопроизводства, но и элементарной безопасности привлекаемых к суду». О том, что в данном случае большевики были правы, свидетельствуют воспоминания командующего войсками Петроградского военного округа, генерала Половцева, написанные в эмиграции: «Офицер, отправлявшийся в Териоки с надеждой поймать Ленина, меня спрашивает, желаю ли я получить этого господина в живом виде или в разобранном… Отвечаю с улыбкой, что арестованные очень часто делают попытки к побегу…». Съезд заявил решительный протест против «прокурорско-шпионско-полицейской травли вождей пролетариата» и послал горячий привет Ленину.

Спасаясь от преследований, Ленин переехал в Хельсинки, загримированный под финского пастора, и продолжал работу, пользуясь хорошо налаженной нелегальной связью. В сентябре Ленин перебрался в Выборг.

Теперь о второй версии, где главными героями будут одиозная и таинственная фигура Парвуса и германская разведка. Какова же их роль в организации переезда?

Германские власти действительно делали серьезную ставку на то, что переезд в Россию группы российских социал-демократов, в том числе большевиков, выступающих против войны, облегчит положение Германии на Восточном фронте. Не случайно решение по этой проблеме принимал сам кайзер Вильгельм II, а к ее проведению в жизнь были привлечены: генерал-квартирмейстер (фактический руководитель германских военных операций) Эрих Людендорф, имперские канцлеры Бетман-Гольвейг и граф Гертлинг, статс-секретари по иностранным делам (последовательно) фон Ягов, Циммерман и Кульман, их помощники Штумм и Буше, германские послы — в Копенгагене — граф Брокдорф фон Ранцау (его дочь Эрика — участница Красной капеллы, казнена в 1942 году. — И.Д.), в Стокгольме — барон фон Люциус, посол в Берне, один из руководителей военно-политической разведки Штейнвакс и статс-секретарь Министерства финансов граф фон Редерн, который, как утверждает один из эмигрантских историков, неоднократно и широко открывал имперскую кассу для снабжения большевистских идеалистов…».

Чтобы список «действующих лиц» этой операции был полным, упомянем и тех, кто по этой версии участвовал в ней со стороны большевиков. Это была достаточно пестрая интернациональная команда: эстонец Кескюла, польские социал-демократы Ганец-кий (Фюрстенберг) и Козловский, болгаро-румынско-немецкие социал-демократы Раковский и Радек, члены Загранбюро РСДРП(б). Главным же посредником между обеими сторонами и в значительной мере инициатором всего предприятия считается пресловутый Парвус, он же «доктор Гельфанд».

Так кто же такой этот Парвус?

Израиль Лазаревич Гельфанд родился 27 августа 1867 года в городке Березино Минской губернии. Партийные псевдонимы: Александр Молотов, Александр Маскович и наконец Александр Львович Парвус. Под этим именем он и вошел в историю. Его отцом был одесский портовый грузчик-контрабандист. Парвус вырос в Одессе, с детства ненавидел погромщиков, участвовал в кружках революционной еврейской молодежи. В 1891 году окончил Базельский университет со степенью доктора философии. Находясь в Цюрихе, примкнул к членам группы Плеханова, Аксельрода и других «Освобождение труда». В Германии стал членом Германской социал-демократической партии. Писал зажигательные революционные статьи. Его квартира в Мюнхене пользовалась большой популярностью у марксистов. Сам Ленин восхищался Парвусом, часто бывал у него и пользовался книгами его личной библиотеки, там же познакомился со многими видными революционерами, в том числе с Розой Люксембург. Троцкий писал, что «Парвус был выдающейся личностью, фигурой конца прошлого и начала нынешнего столетия…» и «был одержим неожиданной мечтой разбогатеть». В некоторых источниках сказано, что он во многом поддерживал Ленина и способствовал организации газеты «Искра» и журнала «Заря». В то же время в 1904 году меньшевик Потресов писал Аксельроду «Я придавал бы очень большое значение, чтобы был выработан общий план компании против Ленина — взрывать его, так взрывать до конца методически и планомерно… как бить Ленина — вот вопрос. Прежде всего, мне думается, на него стоит выпустить авторитетов — Каутского…. Розу Люксембург и Парвуса».

В 1904 году Парвус вместе с Троцким начал развивать теорию перманентной революции. С началом Русско-японской войны Парвус стал писать о том, что порожденные ею социальные и экономические неурядицы неизбежно вызовут поражение России в этой войне, что ослабит власть царя и приведет к революции. В 1906 году был арестован и сослан в Туруханский край. Но по пути бежал и вернулся в Германию, где стал членом ЦК Германской социал-демократической партии. Средства для себя добывал мошенничеством и спекуляциями. Среди революционеров считался видным экономистом. Присвоил себе доходы от постановки пьесы «На дне», доверенные ему Горьким для нужд Германской социал-демократической партии. Был изгнан из партии и занялся продажей немецкого оружия Турции. Стал в Константинополе консультантом правительства младотурков и приобрел большое состо-янис. В 1913 году приехал в Вену. Финансировал и вместе со Львом Троцким редактировал «Правду», которая в то время была органом ЦК РСДРП. В начале Первой мировой войны вернулся в Турцию, где писал статьи о прогрессивной миссии германского милитаризма и призывы к российским революционерам выступать за поражение России. Агитировал грузинских, армянских и украинских националистов отделиться от России и вести борьбу с ней.

В книге доктора философии из Вены Элизабет Хереш «Кровавый снег» говорится, что Парвус «был режиссером событий, которые разворачивались с марта по октябрь 1917 года… он был тем человеком, который дергал за нитки за кулисами подготовки Февральской революции, июльской попытки захвата власти большевиками и октябрьского переворота… это он в 1915 году должен был убедить Ленина в Цюрихе присоединиться к своему плану. Этот план разработал сам Парвус. Он сделал это еще в Константинополе… на основании своего опыта экономиста, хорошо разбирающегося в связи политики и экономики. МИД Германии схватился за этот план и помог в его осуществлении, а генеральный штаб был очень благодарен. Но роль генштаба, кроме сотрудничества с военной разведкой, была пассивной. Согласие на финансирование большевиков дал сам кайзер Вильгельм. Эта акция выходила за рамки простой разведывательной деятельности.

Целью этого плана было разрушение царской России и захват власти пролетарским революционным правительством. Чтобы достигнуть этой цели, требовалось искусственно создать революционную ситуацию, которая привела бы к ослаблению России изнутри, следствием чего явилось бы крушение гражданского и военного порядка, а также всеобщее сопротивление правительству вплоть до его свержения. Все это в комбинации с разрушением империи на составные части через поддержку сепаратистских движений на окраинах от Кавказа через Украину до Финляндии. Вплоть до сокращения российской территории до относительно небольшой центральной части».

В одном из интервью Элизабет Хериш на вопросы журналиста отвечала:

«Вопрос: Сколько денег запросил Парвус на осуществление своего плана и когда впервые возникла фамилия Ленина?

Э.Х.: Подготовку и воплощение в жизнь революции Парвус оценил в пять миллионов золотых марок. Он потребовал аванс и сразу же его получил. Но по ходу действия за 2 с лишним года до октября 1918 года он требовал все больше и больше. В общей сложности на революцию в России немцы потратили около 100 миллионов золотых марок… В программе Парвуса, где российской социал-демократии отводилась главная роль, Ленин был упомянут всего лишь как вождь партии меньшинства. Парвус не рискнул сразу же официально внести эту фамилию в свою программу, поскольку еще не был уверен в согласии Ленина. Как только МИД в Берлине официально принял его программу и выплатил аванс, Ленин включился в совместную работу. После этого Ленин становится главной фигурой в программе развития Парвуса.

Вопрос: Значит, Февральская революция тоже финансировалась немцами?

Э.Х.: Да она тоже… Но Февральская революция проходила по плану, который еще за два года до этого был составлен на 20 страницах… У Парвуса была собственная агентурная сеть, которую он отстроил из своей штаб-квартиры в Копенгагене. Дания была нейтральной страной, которая географически располагалась между Германией и Россией. Именно отсюда он отправлял своих агентов в обе стороны… Ленин не был прямым агентом в классическом смысле. Он „всего лишь“ с помощью посредников получил доступ к финансовым средствам, которые помогли ему прийти к власти. За это он заключил мирный договор в Брест-Литовске, который никогда бы не принял уважающий себя политический деятель. Он продал часть России, политую кровью русских солдат. Он поставлял в Германию зерно, уголь и нефть, что окончательно обескровило Россию.

Все это потому, что Ленин соблюдал условия, которые принял, когда получал деньги от немцев. Они его просто купили…».

Есть и другие варианты поведения Парвуса в этот период. Он вел переписку с канцлером Германии. В марте 1915 года предложил правительству тщательно разработанный план революции в России (План Русской Революции), и ему выделили на это миллион (а не 5 миллионов) марок, часть которых он присвоил, а часть использовал для разворачивания в России стачек и революционной пропаганды. Для этой цели он финансировал и организовал поддержку газеты «Наше Слово», издававшейся Мартовым и Троцким в Париже. Известно, что по этим делам он встречался с Лениным, после чего Ленин развернул издание газеты «Социал-демократ» и журнала «Коммунист». В Копенгагене Парвус вместе с Ганецким позднее организовал канал снабжения немецких агентов в России: немецкие товары легально и нелегально переправлялись через Скандинавию в Россию, где его подручные Козловский и Суменсон продавали их через подставные фирмы, а деньги передавали агентам немецкой разведки, среди которых были и соратники Ленина (в 1917 году это было использовано для обвинения Ленина в шпионаже). Через революционеров Парвус собирал сведения о состоянии дел в России и составлял отчеты для немецкой разведки. В результате всех этих комбинаций приобрел многомиллионное состояние.

После Октябрьской революции Парвус хотел войти в состав первого революционного правительства, но Ленин не позволил ему приехать в Россию. Вскоре Парвус поселился в Германии, где жил на вилле под Берлином. На нажитые деньги стал обычным капиталистом. В этот период на него было совершено покушение. Нападавший скрылся. По одной версии в него стрелял немецкий агент, по другой — кто-то из белоэмигрантов. Но кто точно — до этих пор никто не знает.

Парвус отошел от политики и умер своей смертью в декабре 1924 года. После его смерти не осталось никаких бумаг и исчезло все состояние. Брошенные им сыновья от первых двух жен стали советскими дипломатами. Один работал в посольстве СССР в Италии (потом исчез). Второй был ближайшим сотрудником руководителя советской дипломатии Максима Литвинова. Был репрессирован. Впоследствии реабилитирован.

По поводу обвинений Ленина в сотрудничестве с германским генштабом американский исследователь Адам С. Улам в своей книге «Человек и эра» (Бостон, 1987) писал: «Сейчас нет сомнения — как это можно видеть на основе соответствующих документов, — что суть обвинений была верной, но не их интерпретация. Ленин брал деньги у немцев, как он взял бы их для дела революции где угодно, включая Российский Двор Его Императорского Величества, но он не был „немецким агентом“. Известно, что большевистская партия получала средства для революции из разных источников, то обращаясь за помощью к отдельным капиталистам, то прибегая к „экспроприации“. Вероятно то, что большевики не гнушались никакими способами для пополнения своей казны, объяснялось их уверенностью в скорой победе мировой революции, а поэтому они не рассматривали серьезно возможность попасть в политическую или иную зависимость к тем, кто снабжал их деньгами».

Надо заметить, что даже недоброжелательные, но добросовестные исследователи признают, что утверждения о том, что революция и первоначальные успехи советской власти достигнуты на немецкие деньги, являются клеветническими. А «серьезные» заявления о том, что Ленин был лишь пешкой в руках Парвуса, попросту смехотворными.

В ноябре 2007 года по Первому каналу Российского телевидения была озвучена еще одна, прямо скажем, фантастическая версия: летом 1917 года Ленин якобы скрывался от своих противников не в Разливе и не в Финляндии, а находился в это время в Германии под крылышком Вильгельма II и договаривался с его министрами об использовании немецких и австрийских военнопленных, содержащихся в Финляндии, для их использования в целях переворота в России в качестве спецназа. Версия основана на сообщении некоего французского агента тех времен и, конечно, не заслуживает внимания. Но, что касается спецназа, то у Ленина он, возможно, действительно был.

Спецназ в руках Ленина

Малоизвестные, но тем не менее важные, если не сказать важнейшие повороты истории свидетельствуют, что Ленин умело использовал не только агентурные, но и силовые приемы. Тому примером, по одной из версий событий Октября 1917 года, служит судьба Михаила Степановича Свечникова и подчиненной ему 106-й пехотной дивизии, которая стояла в Финляндии.

Свечников родился в 1881 году в семье отставного казачьего офицера. Закончил кадетский корпус, Михайловское артиллерийское училище, Императорскую Николаевскую военную академию. Как профессиональный военный разведчик участвовал в Русско-японской и Первой мировой войнах. Был награжден семью боевыми орденами и георгиевским оружием.

Февральскую революцию Свечников безоговорочно принял. Отказался стрелять в мятежников и был избран солдатами в Таммерфорсский гарнизонный комитет.

Именно через Финляндию Ленин должен был проехать, возвращаясь в Россию весной 1917 года. Когда представитель большевистского ЦК Борис Жемчужин приехал в Финляндию, чтобы сопровождать Ульянова-Ленина до Питера, финские социал-демократы посоветовали ему обратиться к Свечникову. Их представили друг другу. Молодой большевик Жемчужин бил на откровенность. От имени ЦК РСДРП он попросил Свечникова, который был в это время начальником штаба дивизии, помочь обеспечить безопасность Ульянова. Внезапное доверие заговорщиков тронуло душу боевому подполковнику русского Генерального штаба, и Свечников обещал Жемчужину сделать все от него зависящее. К тому же он имел поручение своего начальства не препятствовать проезду группы эмигрантов, прибывающих из Швеции (на тот момент Временное правительство еще не объявило Ленина германским шпионом и не отдало приказ о его аресте).

Так как Служба военных сообщений подчинялась Свечникову, то она выполнила его приказ выделить специальный вагон и бригаду проводников, рекомендованных местными социал-демократами.

Кроме того, нужна была надежная охрана. С этой целью Свечников вызвал к себе поручика Муханова, сочувствовавшего большевикам и приказал подобрать надежных людей для охраны политэмигрантов. Муханов вместе с нарядом выехал в Торнео, куда в тот день прибыл Ленин. Когда поезд достиг Таммерфорса, к ним присоединился сам Свечников с еще одной группой солдат. Он принял решение лично сопровождать большевиков до Петрограда, т. к. именно этот отрезок пути он считал самым опасным и не ошибся в расчетах. На одной из станций после Таммерфорса, 3 апреля в вагон попытались прорваться несколько офицеров. Но они сразу приутихли, когда Свечников вышел к ним в полной форме подполковника Генштаба с Георгием на груди. По приказу Свечникова они вернулись в свой вагон, а наряду он приказал высадить их на следующей станции и записать фамилии офицеров за нарушение приказа, запрещающего контакты с эмигрантами.

Здесь же, в вагоне поезда, Жемчужин познакомил Ленина и Свечникова, а на следующий день, 4 апреля, Свечников слушал речь Ленина в Таврическом дворце. Вскоре он стал членом РСДРП(б). В конце сентября Свечников был уже выбранным начдивом. По просьбе финских товарищей он выехал в Выборг и много позже в кругу семьи рассказывал, что, когда его привели в какую-то квартиру, он сразу узнал Ленина и ему показалось, что Ленин тоже узнал его, хотя их первый контакт был мимолетным. На этот раз Ленин начал расспрашивать Свечникова о состоянии и боеготовности войск дислоцированных в Финляндии. Самый боеспособной дивизией — 106-й пехотной — командовал Свечников. Через несколько дней Ленин стал говорить, что считает «финляндские войска» одной из своих ударных сил.

Приближался день 25 октября 1917 года. К концу августа — началу сентября большевики завоевали большинство в советах Петрограда и Москвы и приступили к подготовке вооруженного восстания. В Петроград прибыли матросы из Гельсингфорса и Кронштадта. В Неву вошел крейсер «Аврора». В центре города сосредоточилось около 10 000 солдат Кексгольмского, Павловского и гвардейского Измайловского полков. Кроме того, у Зимнего находились матросы второго Балтийского экипажа и красногвардейцы. Дальше начинаются события, о деталях которых до сих пор идут споры в рядах историков. Находясь на подпольной квартире Фофановой и узнав 24 октября, что правительственные части разводят мосты через Неву, Ленин быстро написал и отправил записку в ЦК, требуя немедленно перейти в наступление: «Я пишу эти строки вечером 24. Положение донельзя критическое. Яснее ясного, что теперь, уже поистине, промедление в восстании смерти подобно.

Изо всех сил убеждаю товарищей, что теперь все висит на волоске, что на очереди стоят вопросы, которые не совещаниями решаются, не съездами (хотя бы даже съездами Советов), а исключительно народами, массой, борьбой вооруженных масс… Надо во что бы то ни стало, сегодня вечером, сегодня ночью арестовать правительство, обезоружив (победив, если будут сопротивляться) юнкеров и т. д… История не простит промедления революционерам, которые могли победить сегодня (и наверняка победят сегодня), рискуя терять много завтра, рискуя потерять все».

В тот же вечер Ленин решил немедленно идти в Смольный. С помощью Эйно Рахьи разыскал и одел старое пальто, повязал щеку платком, надел старую кепку и в таком неузнаваемом виде тронулся в путь. Фофановой оставил записку, «Ушел туда, куда вы не хотели, чтоб я уходил. До свидания. Ильич». Идти было далеко не безопасно. В пути его и Рахью останавливали юнкерские патрули. Ленина могли схватить. Но не схватили. Все препятствия на пути в Смольный были преодолены. Кончилось последнее подполье Ленина.

Вскоре после прибытия Ленина в Смольный были отданы приказы о решительном наступлении. Но скорее всего Ленин не был доконца уверен в возможности собранных большевиками сил полностью овладеть положением. Именно поэтому около полуночи в Гельсингфорс ушла телеграмма: «Высылай устав». Это был условный сигнал, который получил его агент Смилга и передал Свечникову. Тут же по приказу Свечникова началась посадка в эшелоны 106 пехотной дивизии. Отряд насчитывал всего 450 человек, но это были профессионалы, которых два года готовили как гренадеров. Сейчас их назвали бы «спецназом».

Между тем отряды рабочей гвардии матросов и полки Питера пришли в движение. Началось планомерное блокирование улиц, захват опорных пунктов и правительственных учреждений. К утру 25 октября мосты через Неву, центральная телефонная станция, телеграф, радиостанции, вокзалы, электростанции, государственный банк и другие важнейшие учреждения были заняты красногвардейцами, матросами и солдатами. Восстание фактически уже победило во всем городе за исключением Зимнего дворца, где укрывалось Временное правительство, и здания штаба военного округа. Утром 25 октября от имени Военно-революционного комитета было опубликовано написанное Лениным обращение «К гражданам России!». В нем говорилось: «Временное правительство низложено. Государственная власть перешла в руки органа Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов, Военно-революционного комитета…». По всей России и на все фронты были посланы телеграммы о победе революции в Петрограде. В 14 часов 35 минут в актовом зале Смольного открылось экстренное заседание Петроградского совета. Именно на нем Ленин произнес свою знаменитую фразу: «Рабочая и крестьянская революция, о необходимости которой все время говорили большевики, совершилась… отныне наступает новая полоса в истории России… Да здравствует всемирная социалистическая революция».

Но Временное правительство еще не было низложено. Оно заседало в Зимнем дворце..

Вечером 25 октября прогремел исторический холостой сигнальный выстрел революционного крейсера «Аврора». В официальной биографии Ленина записано: «Начался штурм Зимнего дворца, завершившийся через несколько часов полной победой восставших рабочих, солдат и матросов». Однако все было не так просто. И, несмотря на большое количество участников и свидетелей этих событий, нет полной картины всего того, что происходило на Дворцовой площади в ночь с 25 на 26 октября 1917 года. И существует много версий этих событий.

Начнем с того, что штурм был не один, а их было четыре, и из них три окончились неудачей.

Примерно в 18:30 первая атака была легко отбита юнкерами и «ударницами» знаменитого женского батальона, сформированного Керенским. В 20:30 — новая попытка ворваться в Зимний дворец, закончившаяся неудачей. В 22 часа открылся Съезд советов. А через час была предпринята еще одна попытка взять Зимний дворец — на этот раз при участии кронштадтских матросов. Но и эта атака была отбита юнкерами, которых к тому времени в Зимнем дворце оставалось меньше тысячи.

Наконец около полуночи на Финляндский вокзал прибыл эшелон со 106 дивизией. Около часа ночи начался четвертый — последний штурм Зимнего. Теперь на него шли не красногвардейцы, а «спецназ». Юнкера не смогли устоять против него. В 2 часа ночи 26 октября (8 ноября по новому стилю) 1917 года Временное правительство было захвачено восставшими. Правда, надо признать, что описания ожесточенных боев за Зимний дворец являются, мягко говоря, преувеличенными — потери с обеих сторон были минимальными — несколько юнкеров были ранены и пятеро атакующих убиты.

О том, что полковник Свечников был одним из главных героев взятия Зимнего, у нас никто не писал по довольно ясной причине. Не мог же поставить точку в революционном восстании офицер бывшей царской армии. В советской истории эта роль была отведена рабочим-красногвардейцам и морякам-балтийцам. Так имя Свечникова оказалось в забвении. Но не его дела.

26 октября командир 3 конного корпуса генерал-майор Петр Николаевич Краснов собрал небольшой, но отборный отряд казачьих войск с артиллерией и бронепоездом. 27 октября они начали наступление на Петроград. В течение нескольких дней были захвачены Царское Село, Гатчина. Отряд Краснова вырос в два раза. Он сметал с пути красногвардейцев и балтийских матросов. Но 30 октября мятежное войско Краснова было остановлено, а вскоре на помощь большевикам прибыл крупный отряд 106 пехотной дивизии. Появление его бойцов решило исход дела. Краснов вспоминал впоследствии, что был потрясен, когда разглядел в бинокль офицерские погоны на плечах большевистских командиров. Генерал Краснов капитулировал. Под «честное слово» он был отпущен из плена, но слово не сдержал, бежал на Дон, где стал одним из создателей белогвардейской армии. Он всю жизнь оставался ярым врагом советской власти, а фактически и своей родины, т. к. во время Второй мировой войны активно выступил на стороне гитлеровских войск. В 1947 году по приговору военного трибунала был повешен.

А отряды 106-й дивизии участвовали в боях на стороне большевиков в Москве, а позднее в Курске и на Дону.

Что касается судьбы Свечникова. В 1920 году советским правительством, возглавляемым Лениным, он был награжден пожизненным окладом командарма. В 1921–1922 годах он создавал, а затем возглавлял советскую военную резидентуру в Тегеране. Вместе с известным Камо (С.А.Тер-Петросяном) провел операцию по укреплению власти ставленника советской России военного министра Ирана Реза Пехлеви (будущего шаха). С 1926 по 1927 год работал в разведмиссии в Германии. Затем преподавал в Военной академии РККА имени Фрунзе. 31 декабря 1937 года комбриг Свечников был арестован по обвинению в подготовке казачьего заговора против советской власти и расстрелян в августе 1938 года. В 1956 году — реабилитирован.

Если говорить о нынешнем спецназе, то у него были предшественники времен гражданской войны. Это — подчинявшиеся военной разведке партизанские отряды и разведывательно-диверсионные группы (действовавшие и во время ВОВ), которые создавались при фронтовых разведотделах.

Всего через два месяца после Октябрьской революции, в январе 1918 года при оперативном отделе Наркомвоена был создан центральный штаб партизанских отрядов (ЦШПО), переименованный после Брестского мира в Особое разведывательное отделение Оперативного отдела Полевого штаба РВС республики, работу которого лично курировал Ленин. По его же прямому указанию была создана спецшкола подрывников.

Бывший начальник Оперативного отдела Аралов вспоминал:

«Однажды (это было, кажется, в начале апреля 1922 г.) Ильич во время моего очередного доклада поинтересовался, где я разместил особый разведывательный отдел. Я сказал, что пока он находится при опероде на Пречистенке.

Ленин очень встревожился и заявил мне:

— Как же это вы, батенька, так неосмотрительно забыли конспирацию? Ведь вы вели подпольную работу. Немедленно найдите отдельное помещение и доложите мне. Надо быть сугубо осторожным. Не все работники отдела должны знать о помощи, которую мы оказываем партизанам, особенно украинским. Умело соблюдайте тайну, никаких записок и писем не посылать. (Кстати это указание Ленина действовало и в отношении других разведывательных служб и операций, что в значительной мере затрудняет поиски архивных материалов, связанных с темой „Ленин и разведка“. — И.Д.) Действуйте устно через верных людей. По телефону говорите условно, шифром.

Затем, помолчав, Ленин спросил:

— А чем занимается сейчас Ковригин (бывший начальник ЦШПО. — И.Д.)?

— Он комиссар по особым поручениям, — ответил я.

— Вот это правильно. Немцы не должны иметь повода для предъявления нам претензий. Не забывайте, что расхлябанность может привести к гибели наших людей в тылу врага, — подчеркнул Владимир Ильич.

Вскоре мы подыскали отдельное помещение в Левашовском переулке».

Активные мероприятия

Надо заметить, что разведка занимается не только добычей, обработкой и анализом информации. Есть у нее и другие функции, в том числе так называемые «активные мероприятия». Ошибется тот, кто решит, что это убийства, похищения, взрывы, стрельба и прочие киночуда. Нет. Это, как правило, тихая, спокойная работа по навязыванию противнику нужной нам точки зрения на те или иные события. Она проводится через агентов влияния, средства массовой информации, путем дезинформации, распространения правдивых и ложных слухов, агитации в массах и т. д.

Активные мероприятия зачастую проводятся с санкции и под контролем высшего руководства страны. Иначе, например, может получиться так: инспирированное в иностранной печати сообщение будет своими же зарубежными информаторами принято за чистую монету и доложено в Центр, который на этом основании примет важные, но неправильные решения.

Огонь Гражданской войны бушевал над всей территорией молодой Советской России. Положение новой власти стало особенно опасным к осени 1918 года. С востока ей угрожали войска Директории, а позднее Колчака, с юга — Добровольческая армия Деникина. Часть российской земли была оккупирована германской армией согласно условиям Брестского мира («позорного» — по определению Ленина, «проклятого» — по словам Колчака).

К тому же началась вооруженная интервенция иностранных государств. Американские и японские войска высадились во Владивостоке, англо-французские и американские — на севере России. 16 декабря 1918 года в Одессе высадились французские войска. Союзники называли интервенцию «поддержкой местным правительствам и армиям».

К встрече интервентов готовились. Во-первых, те, кто их призывал: добровольческие деникинские силы и сбежавшая в Одессу буржуазия со всей России; во-вторых, те, кто готовился противостоять им. 18 декабря 1918 года, на второй день после начала высадки антантовского оккупационного десанта, когда на улицах Одессы еще велась перестрелка между петлюровцами и деникинцами, состоялось объединенное заседание подпольного областного комитета партии большевиков и военно-революционного комитета, на котором приняли решение — организовать глубоко законспирированную группу людей, знающих иностранные языки, для политической работы среди солдат оккупационной армии. Был создан специальный отдел, который возглавил всю работу по разложению войск интервентов. Он получил название «Комитет (затем Коллегия) иностранной пропаганды», а в историю вошел под названием Иностранной коллегии.

Подпольный обком возглавил Смирнов («купец Николай Ласточкин»), секретарем стала Елена Соколовская. Помимо руководства партийной работой, обком руководил военной разведкой и контрразведкой. Подчинялся обком Центральному Комитету КП(б) Украины, а тот, в свою очередь, замыкался на Москву.

Руководители Советской России и лично Ленин придавали большое внимание привлечению к этой работе иностранных коммунистов и революционно настроенных иностранцев, проживавших в Москве.

Из них создавались (или привлекались к работе уже существующие) организации по национальному и земляческому признаку, например, такая, как СДКПиЛ (Социал-демократия королевства Польского и Литвы), в которой главную роль играли Юлиан Мархлевский и Феликс Дзержинский.

Именно в заметке газеты «Правда» о торжественном собрании, посвященном 25-летию СДКПиЛ, 26 августа 1918 года впервые упомянута наша героиня: «В конце собрания берет слово представительница англо-французских коммунистов тов. Лябурб, которая указывает, что хотя англо-французские империалисты и напали теперь на революционную Россию на Мурмане, но английские и французские рабочие всей душой вместе с революционными российскими рабочими».

Жанна Лябурб родилась в 1877 году в семье участника парижской коммуны. Семья Лябурб жила тяжело и даже впроголодь. В 13 лет отец отправил Жанну на заработки. С раннего детства она узнала, что такое тяжелый труд. На ее счастье ее воспитанием занялся местный кюре, обративший внимание на ее способности. Она не получила диплома, но получила образование.

Когда Жанне исполнилось 18 лет, она заняла место гувернантки в польской семье в маленьком польском городке Томашове, на окраине Российской империи, на границе с Галицией. Это удивительный край, со смешанным русским, украинским, польским, румынским, австрийским, еврейским, венгерским населением, полный бунтарских авантюристических настроений: с одной стороны — родина ярых интернационалистов, с другой — отъявленных националистов. Революционные идеи носились там в воздухе, Достаточно сказать, что только из одного галицийского городка Подволочиска вышло шесть знаменитых советских разведчиков.

Жанна вошла в кружок русских революционеров, ставших ее близкими друзьями. От них услышала о Ленине и познакомилась с его, изданной в Штутгарте, книгой «Что делать? Насущные вопросы нашего движения».

Русской партийной организации в Томашове не было, зато активно действовало левое крыло Польской социалистической партии (ППС-левицы), по заданию которой она некоторое время работала. Тогда же, выполняя обязанности партийного курьера, познакомилась с Розой Люксембург и Феликсом Дзержинским. Революция завершила политическое формирование Жанны. Она стала большевичкой, хотя формально членом партии не была до 1918 года.

Октябрь 1917 года застал Жанну в Москве, где она работала учительницей. К этому времени она обрела опыт подпольной работы, сформировалась как профессиональный революционер. Жанна сразу же включилась в движение интернационалистов и стала секретарем франко-английской группы клуба «III Интернационал».

На занятиях в клубе говорили о международной пролетарской солидарности, о необходимости поддержки молодой советской республики, призывали к революционной агитации и пропаганде среди французских и английских солдат. Однако получалось, что участники занятий агитировали друг друга — никто не был против, все «за», но реальной работы не велось.

Жанна не могла терпеть такого положения. Но к кому она ни обращалась, все, соглашаясь, что интернационалисты могут быть полезными, ничего не предпринимали. А Жанна была уверена, что нельзя терять ни одного дня. И она решилась написать самому Ленину.

«…После ряда бесплодных попыток мы решили просить Вас поинтересоваться нами. Я могла бы уже теперь передать Вам некоторые (наши) литературные опыты в дар делу, которому мы горячо хотим служить. Я уже передала Комиссариату иностранных дел проект обращения к иностранным солдатам Мурмана. Среди нас есть пропагандисты. Повсюду, куда я обращалась, меня уверяли, что мы могли бы быть полезны, но это все, чего я добилась… Но обращаться к Вам непосредственно заставляет то, что я из-за формальностей теряю бесполезно время. Пропаганда, которую мы можем испытывать на посетителях клуба, нас не удовлетворяет. К тому же мы все убежденные люди…».

Ленин не только призывал в своих выступлениях шире использовать интернационалистов в борьбе с иностранной военной интервенцией. Он лично участвовал в составлении листовки-обращения к солдатам Антанты «Зачем вы пришли на Украину?», которая была распространена среди солдат в первые же дни высадки интервентов в Одессе. Заботился он и о технической стороне распространения агитационной литературы. Английский коммунист Файнберг вспоминал: «Тов. Ленин всячески старался объяснить нам до мельчайших подробностей, как нужно печатать, запаковывать и отправлять литературу, чтобы она могла пройти через самые прочные заграждения. Он горел желанием передать нам, воспитанным в условиях исключительно легальной работы, свой огромный революционный опыт подпольной работы».

Поэтому Ленин со вниманием отнесся к письму Ж. Лябурб и уже 19 августа 1918 года принял ее. Это был чрезвычайно трудный и загруженный день для Ленина, однако он выкроил время для встречи с ней. В ленинской биографической хронике об этом сказано следующее: «Ленин беседует с французской интернационалист-кой Ж. Лябурб о создании организации английских и французских интернационалистов и задачах их деятельности на территории Советской России и направляет ее к наркому иностранных дел Г.В. Чичерину с запиской, в которой было сказано: „Тов. Чичерин! Подательница la camarade Jeanne Labourbe, о которой я с Вами говорил. Примите, пожалуйста, ее и поговорите подробно. Ваш Ленин“».

Три дня спустя Жанна получила мандат, уполномочивающий ее создать англо-французскую группу. Уже через несколько дней первые пропагандисты выехали на Север для работы среди английских войск. Еще через неделю в свет вышел печатный орган французской группы «Третий Интернационал», предназначенный для распространения во Франции, Бельгии, Швейцарии и среди французских солдат в России. Активное участие в его создании приняли Инесса Арманд и Жанна Лябурб. Она организовала ряд материалов для первого номера газеты, а благодаря ее энергии, настойчивости и активности удалось найти полиграфистов, шрифт, бумагу и типографию, что было не так просто в Москве 1918 года.

И все же Жанну не удовлетворяла кабинетная суетня. Она сама рвалась в бой, особенно после того как в Одессу и Севастополь вошли французские военные суда.

Военное положение Советской России становилось все более тревожным. 30 ноября 1918 года ВЦИК подтвердил декрет от 2 сентября 1918 года об объявлении в стране военного положения. В тот же день был создан Совет рабочей и крестьянской обороны во главе с Лениным.

И в тот же день Жанна обратилась в райком партии с просьбой рекомендовать ее для отправки за линию фронта, но ей было отказано. Кто же задерживал Жанну?

Не возражали против ее отъезда ни муж, ни Федерация иностранных коммунистов, ни нарком иностранных дел Чичерин. И все же ее не отпускали.

Писатель А. Дунаевский много лет спустя разыскал подругу Жанны Лябурб по французской коммунистической секции, Мари-Луиз Пети. В своем письме она сообщила причину задержки Жанны. «Жанну не отпускал сам Ленин, зная ее горячий пылкий характер и опасаясь, выдержат ли ее хрупкие плечи тяжесть подпольной работы, связанной с постоянным риском для жизни».

Об этом же рассказала Жанне Инесса Арманд. Жанна взмолилась: «Ну, пожалуйста, походатайствуй за меня. Твою просьбу Ильич должен выполнить».

Разрешение было получено.

К моменту появления Жанны в Одессе, там уже велась работа среди французских солдат и матросов. В Колодезном переулке появилось кафе под названием «Открытие Дарданелл» с французской кухней и с меню на французском языке. На Большом Фонтане, рядом с французскими казармами, вывеска «Часовых дел мастер. Заказы от французов выполняются аккуратно и вне всякой очереди». Около Оперного театра «Ателье бывших парижских портных»… Это же Одесса! Все эти часовщики, портные, официанты говорили по-французски и помогали подпольщикам.

В отчете секретаря подпольного обкома Елены Соколовской говорилось: «Первое соприкосновение с французскими войсками заставило нас немедленно взяться за организацию пропаганды среди них. Первые шаги наши были неудачны: листовка, написанная мною и переведенная на французский язык, была трудна для понимания французского солдата… и я не отдавала ее даже печатать. Нам стало ясно, что надо разыскать товарищей, которые смогли бы специально заняться этим делом, которые хорошо знали бы язык французского народа».

И такие товарищи нашлись. Далее Соколовская пишет: «…У нас в России много хороших, честных, преданных делу революционеров, стойких борцов, но таких пламенных, таких честных энтузиастов, как товарищ Лябурб, я не встречала. Безусловно, хорошая коммунистка, опытная пропагандистка, товарищ Лябурб вся горела, всей душой была предана делу революции, и ее сильная красивая речь была всегда полна захватывающего чувства революционной борьбы, и неудивительно, что… ее знал почти весь французский гарнизон, и солдаты слушали ее и верили ей, как никому».

Подпольно, в буквальном смысл этого слова (в катакомбах, ход куда вел через пол домика на окраине), издавалась в Одессе газета на французском языке для солдат и матросов.

Выступая 1 марта 1920 года, ровно через год после гибели Жанны Лябурб, Ленин говорил: «…Правда, у нас были только ничтожные листки, в то время, как в печати английской и французской агитацию вели тысячи газет, и каждая фраза опубликовывалась в десятках тысяч столбцов, у нас выпускалось всего 2–3 листка формата четвертушки в месяц, в лучшем случае приходилось по одному листку на десять тысяч французских солдат… Почему же все-таки и французские и английские солдаты доверяли этим листкам? Потому, что мы говорили правду и потому, что, когда они приходили в Россию, то видели, что они обмануты».

Пятнадцать лет спустя Соколовская вспоминала: «Приезд Жанны, подлинной француженки, находившей наиболее понятные для французов и горячие аргументы в пользу русской революции и поражавшие солдат уже одним фактом существования большевички-француженки, чрезвычайно активизировал работу. Неудивительно, что всего месячная работа Лябурб привела впоследствии генерала д’Ансельма, командующего французскими силами в Одессе, к откровенному признанию, что половина его армии разложена большевистской агитацией…».

Слух о том, что в Одессу приехала настоящая француженка, быстро распространился по частям и кораблям. Многим хотелось увидеть и услышать ее, и она не отказывала им в этом. В кафе, в рабочем клубе («Доме трудолюбия»), а иногда и просто на улице она, пренебрегая опасностью и правилами конспирации, встречалась с солдатами и агитировала их, призывая стать союзниками революционных рабочих и крестьян в их священной борьбе против капиталистов.

У некоторых подпольщиков зародился план вооруженного восстания с участием революционных французских моряков и солдат, с тем, чтобы захватить в городе власть при приближении Красной Армии. Жанна Лябурб поддерживала инициаторов восстания Елина и Штиливкера, веря в возможность «внутренним восстанием взять власть» и до прихода Красной Армии. Как вспоминала Соколовская, «Жанна горела страстным нетерпением, ни на минуту не сомневаясь в успехе восстания. Сознавая серьезность и опасность предстоящего дела, огромные трудности подготовки и руководства восстанием в частях французского гарнизона, этот неуемный боец был во власти одной ослепляющей идеи — поднять красный флаг социалистической революции не только над Одессой, но и над судами французского военного флота, стоящими на одесском рейде…»

Областной комитет партии решил отклонить предложение о немедленном вооруженном восстании и предложил Иностранной коллегии выработать общую позицию по данному вопросу. В субботу, 1 марта, президиум Иностранной коллегии провел заседание с участием руководителей ее национальных групп (французской, английской, греческой, польской и других). Договорились об общей позиции на совещании, назначенном на 2 марта.

Соколовская вспоминала, что Жанна была в приподнятом настроении и говорила ей:

— Я мечтаю доложить Ленину, что сделала все возможное для выполнения его задания. Если лично не удастся, я напишу ему. А потом возвращусь во Францию и там расскажу об Октябрьской революции, о большевиках, о Ленине…

Но судьба распорядилась иначе. За Жанной Лябурб и за другими активистами подполья велась слежка. Многие адреса были установлены. Контрразведчикам оставалось только ждать команды. Она поступила 1 марта. В ночь на 2 марта в дом на Пушкинской, 24, где жила Жанна Лябурб, ворвались несколько французских и белогвардейских офицеров. Последовала команда на двух языках: «Руки вверх!»

Жанна была арестована и доставлена в контрразведку. Там уже находились другие арестованные подпольщики.

Жанну допрашивал полковник французской контрразведки. Он то обещал ей свободу, то бил по лицу. В истязаниях с наслаждением принимала участие жена французского консула мадам Энно. Не добившись ответа от Жанны, ее сбили с ног и стали избивать сапогами, пока она не потеряла сознание.

Никто из подпольщиков не выдал товарищей, оставшихся на свободе.

В ту же ночь все арестованные были расстреляны.

В воскресном номере газеты «Правда» 23 марта 1919 года в траурных рамках на двух языках было помещено извещение: «Французская группа РКП извещает товарищей о трагической смерти секретаря группы тов. Жанны Лябурб, расстрелянной 2 марта в Одессе наемниками французского капитала. Вечная память славному товарищу, погибшему на революционном посту».

Вскоре Одесса была освобождена войсками Красной армии.

Но еще до этого расстрелянным были устроены торжественные похороны. Гробы с их телами сопровождали тысячи людей. Французские и белогвардейские власти не могли препятствовать этому. А чтобы оправдаться, распустили в газетах слух, что погибшие были убиты неизвестными налетчиками, которых тогда в Одессе было немало.

Какую же оказали пользу революции и как повлияли на ход Гражданской войны жертвы, понесенные Жанной Лябурб и ее товарищами?

Вот несколько фактов.

В марте 1919 года две роты 176-го французского пехотного полка отказались идти в атаку на позиции Красной Армии. События, происходившие в 176-м полку, отражены в архивных документах.

В донесении белогвардейского командования говорилось, что воинская часть входила во французский гарнизон в Одессе «и, пребывая там, подвергалась в течение продолжительного времени настойчивой, умелой и крайне разлагающей пропаганде большевистских агитаторов».

Другой документ — информационная сводка разведотдела Одесского обкома. В ней упоминается тот же мятежный 176-й французский пехотный полк: «Находящиеся здесь 176-й и 2-й полки почти совсем демобилизованы и, проходя по улицам в порт без оружия для отправки во Францию, кричат: «Адье, рус, мы большевик, домой!»».

Насилие рождало солидарность. Восстала рота и 7-го саперного полка. Солдаты открыто заявили офицерам — выходцам из буржуазной среды: «Вчера командовали вы, сегодня командуем мы». По свидетельству солдата этого полка Люсьена Териона, они, уходя из Одессы, «оставили большевикам все материалы: оружие, боеприпасы, взрывчатые вещества, повозки».

Весьма показательны свидетельства взятых в плен французских солдат.

Луи Дебуа, садовник: «Полк… настолько оказался распропагандированным, что проникся убеждением в необходимости сделать во Франции то же самое, что делают большевики в России».

Компьев, студент-медик: «Мы теперь знаем, что… большевики это не шайка разбойников, как нам говорили, а весь русский народ».

Гильйом Рарги, крестьянин: «Единственное желание всех французов, находящихся в Одессе, как можно скорее вернуться во Францию».

Восстания французских матросов и солдат охватили в общей сложности 40 воинских частей армии и флота, в них приняли участие 12 частей сухопутных войск (пехотные, артиллерийские, инженерные полки), 4 морские казармы и экипажи 24 кораблей французского военно-морского флота. Даже Уинстон Черчилль вынужден был признать, что «возмущение охватило почти весь французский флот… Послушное орудие, которое действовало почти без осечки во всех самых напряженных схватках воюющих друг с другом наций, теперь неожиданно сломилось в руках тех, кто направлял его на новое дело».

Интересно привести слова Деникина, который в свое время возлагал огромные надежды на войска Антанты. Он вынужден был прямо указать на то, что в своих решениях французское командование исходило «из сознания моральной неустойчивости своих собственный войск».

Но вот свидетельства еще более авторитетных людей. 25 марта 1919 года, когда в «Правде» был помещен некролог о Жанне Лябурб, произошло другое событие: в Версальском дворце близ Парижа собрался «Совет четырех» — высший орган парижской Мирной конференции с участием глав правительств США, Англии, Франции и Италии. Разговор зашел об Одессе, о неудавшейся интервенции. Американский президент Вудро Вильсон заявил: «Меня поразили в прочитанных нами телеграммах слова: «население Одессы враждебно к нам». Если это так, то можно задать вопрос, зачем удерживать этот остров, окруженный и почти затопленный коммунизмом? Это укрепляет меня в моей политике, что надо оставить Россию большевикам, а нам ограничиться тем, что мы будем препятствовать большевизму проникать в другие страны Европы».

Английский премьер Ллойд Джордж: «…Должны ли мы упрямо удерживать Одессу?…Лучше сосредоточить все наши средства для защиты Румынии… Для устранения большевизма нужна армия в миллион солдат… Если бы тотчас предложить послать для этой цели в Россию хотя бы тысячу английских солдат, в армии поднялся бы мятеж. То же относится и к американским войскам в Сибири и к канадским и французским войскам. Мысль подавить большевизм военной силой — чистое безумие».

А что говорил об этом Ленин: «…Значит, мы победили не потому, что были сильнее, а потому, что трудящиеся стран Антанты оказались ближе к нам, чем к своему собственному правительству…».

И в другом месте, говоря об одной из основных причин победы над Антантой, он сказал: «Мы у нее отняли ее солдат». Как это перекликается с тем, что много веков назад говорил китайский стратег Сунь-цзы: «…наиболее искусный полководец принудит неприятеля к сдаче без боя;…он создаст смущение и поселит недоверие в неприятельской армии;…он сделает неприятельскую армию опасной для ее же государства»!

В начале апреля 1919 года интервенты и белогвардейцы в спешке эвакуировались из Одессы. 6 апреля в город вступила Красная Армия.

Ленин и загранработа

Ленин постоянно напоминал, что борьба чекистов с внешней и внутренней контрреволюцией может быть успешной при условии знания ими противника, его сильных и слабых сторон.

«Было бы весьма поучительно… систематически проследить… за важнейшими тактическими приемами… контрреволюции. Она работает, главным образом, за границей…».

Дзержинский, направляя работу основных оперативных управлений и отделов ВЧК-ОГПУ, следил за мероприятиями, связанными с операцией «Синдикат II». О том, насколько Ленин был в курсе этой операции, документов отыскать не удалось. Но ветеран внешней разведки Гудзь в личной беседе рассказал автору, что участник операции Григорий Сыроежкин, с которым Гудзь работал в одном кабинете, говорил ему, что Дзержинский докладывал Ленину о ходе этого дела и именно Ленин, чтобы сыграть на честолюбии Савинкова, предложил идею избрать его заочно председателем ЦК легендированной «антисоветской организации» «Либеральные демократы». Так ли было на самом деле, сказать сейчас трудно. Но то, что Ленин не оставлял без внимания Савинкова, его эсеровских сторонников и работу иностранных разведок, видно из его высказываний.

Вот одно из них: «В бандитизме чувствуется влияние эсеров. Главные их силы за границей; они мечтают каждую весну свернуть Советскую власть… Эсеры связаны с местными поджигателями».

А в декабре 1921 года Ленин писал в политбюро ЦК РКП(б): «…если авантюристические шалости с бандами вроде прежних Савинковских не прекратятся, если нашей мирной работе будут продолжать мешать, то мы поднимемся на всенародную войну…».

Ленин и ВЧК. Несколько эпизодов

Всегда ли рекомендации Ленина органам разведки и контрразведки были бесспорными с точки зрения сегодняшнего дня и дальней перспективы?

19 мая 1922 года в письме к Дзержинскому Ленин предложил созвать специальное совещание, на котором тщательно обсудить вопрос о высылке за границу буржуазных писателей и профессоров, помогавших контрреволюции; обязать членов Политбюро ЦК РКП(б) уделить по 2–3 часа в неделю на просмотр изданий и книг, «проверяя исполнение, требуя письменных отзывов и добиваясь пересылки в Москву без проволочек всех некоммунистических изданий». В этом же письме Ленин дал отзыв о журнале «Экономист», указав, что «почти все его сотрудники — «законнейшие кандидаты для высылки за границу» и «надо поставить дело так, чтобы этих «военных шпионов» изловить и излавливать постоянно и систематически высылать за границу».

Вскоре в дальний рейс отправился пароход, который не без основания назвали «кораблем ученых». На нем не по своей воле навсегда покидали родину многие выдающиеся ее сыны. Россия навсегда потеряла лучшую часть своего интеллектуального потенциала. Счастье хоть в том, что этих людей не поставили к стенке, а посадили на пароход, и путь он держал не на Колыму, а в Европу.

Рассказ о заслугах и судьбах этих людей не вмещается в объем этой книги, но поверьте, многие из них могли бы внести замечательный вклад в науку, культуру и ход развития нашей многострадальной страны.

В справке ВЧК от 8 июля 1921 года содержится характеристика ряда американских граждан, арестованных ВЧК за шпионскую деятельность на территории Советской республики. Среди арестованных упоминаются корреспондентка Ассошиэйтед Пресс Маргарита Харрисон, занимавшаяся сбором разведывательной информации военного и политического характера. Конкретные данные о шпионской деятельности Харрисон заинтересовали Ленина в связи с предполагавшейся встречей с американским сенатором Франсом.

Чичерин в письме от 6 июля 1921 года предупреждал, что Джозеф Франс во время приема его Лениным будет хлопотать об освобождении арестованных ВЧК сотрудников американской военной разведки Маргарет Н. Харрисон и др.

Ленин на конверте с запиской ВЧК написал: «Важно, американские шпионы. Секретно, в архив».

15 июля 1921 года Ленин принял Д.Франса и имел с ним беседу. В тот же день он направил Чичерину записку о встрече с Франсом, в которой пишет, что тот-де по всем вопросам выступает за Советскую Россию, но т. к. он сенатор и хочет быть переизбранным, то просит, чтобы его землячка (из штата Мэриленд) была освобождена. Франс думает, что она виновата, она действительно шпионила. Он не верит, что ее у нас пытали и т. п. Но вдруг она умрет, и все скажут: убили в России «нашу» Харрисон. Он не просит освободить, он просит подумать, нельзя ли что сделать.

«Я обещал ему дать ответ в понедельник через т. Чичерина… Прошу дать ответ на отзыв».

28 июля 1921 года зам. НКВД Литвинов обратился в ВЧК с письмом, в котором указывал, что «ввиду сложившихся обстоятельств НКВД находит необходимым освобождение американской гражданки Маргариты Харрисон». НКВД также сообщал, что за Харрисон по просьбе ее брата, губернатора Ритчи, ходатайствовал прибывший в РСФСР видный американский промышленник Вандерми. По постановлению ВЧК от 4 августа 1921 года Харрисон из под стражи была освобождена, и ей был разрешен выезд из РСФСР.

Любимое детище Ленина. Верный союзник разведки

Коммунистический Интернационал — Коминтерн — КИ — ставил своей целью разрушение старой социал-экономической системы путем пролетарской революции и стал своего рода штабом по ее подготовке и осуществлению. Коминтерн — единая всемирная организация — был не только централизованной международной структурой, но и движением, объединяющим значительные массы радикальных рабочих во многих странах, и союзом партий, инстанцией, стремящейся соподчинить их общей стратегией.

Идейно-политическая, организационная, кадровая и материальная (в том числе финансовая) связь Коминтерна и его руководящих органов с советской компартией и СССР вызвала их полную зависимость от интересов внешней политики Советского Союза, а позже в конечном счете и от сталинского диктата и произвола.

Первый (Учредительный) конгресс Коммунистического Интернационала состоялся в Москве 2–6 марта 1919 года. Руководящим органом стал Исполнительный Комитет (ИККИ), в который должны были войти по одному представителю от самых значительных стран, в том числе России, Германии, Немецкой Австрии, Венгрии, Скандинавии, Швейцарии, Балканской коммунистической федерации. Исполнительный Комитет выбрал Бюро, председателем которого стал Зиновьев.

Для оказания содействия революционному движению в других странах, помощи в формировании компартий, налаживания их постоянных связей с центром, ИККИ, работавший в Советской России, находившейся в то время в осадном положении, создал ряд региональных бюро и отделений. Главной их задачей в этот период, естественно, была поддержка страны, первой поднявшей знамя пролетарской революции, ибо без ее победы мировая революция казалась невозможной. Это стало искренним убеждением сотен и тысяч коммунистов во всем мире.

Можно как угодно относиться к этим людям. Можно иронизировать по их поводу, можно обзывать их шпионами или «кротами». Но нельзя отнимать у них одного — беззаветной преданности делу, веры в светлое будущее и победу пролетарской революции во всем мире, и в то, что именно Советская Россия, Советский Союз являются той страной, которая принесет это будущее и эту победу. Сотни и тысячи людей доказали эту свою веру, гния в застенках или погибая под пулями или на виселицах. И многое из них пришли в разведку из Коминтерна или из компартий.

* * *

Региональные бюро занимались сбором материалов о политической и экономической ситуации в своих странах, осуществляли сотрудничество между ИККИ и компартиями в передаче денег, документов, текущей оперативной информации. С первых дней своего существования ИККИ стал снабжать деньгами многочисленные компартии и коммунистические группы. В решении вопросов об их финансировании участвовал и лично Ленин. 28 августа 1919 года Я. Берзин писал Зиновьеву, что он говорил с Лениным.

О материальной поддержке компартий, и тот считает, что 5 млн. франков — это мало, что для коммунистических групп в Западной Европе нужно выделить сумму до 20 млн. франков (примерно 1 млн. фунтов стерлингов). Половину сохранить как резервный фонд, а остальное «немедленно распределить между коммунистами и лево-социалистическими группами Западной Европы и Америки, причем спартаковцам (радикальной группе германским коммунистов. — И.Д.) нужно дать сразу крупную сумму (несколько миллионов), они давно просят…».

В то же время иностранные компартии поддерживали Советскую Россию. К примеру, в январе 1920 года в Софии состоялась первая конференция Балканской коммунистической федерации (БКФ), действовавшей под руководством ИККИ. БКФ ставила задачу оказывать «всевозможное содействие Российской советской социалистической республике и предстоящей пролетарской социалистической революции в Европе, парализуя все направленные против них со стороны Балкан или через Балканы контрреволюционные силы».

19 июля — 7 августа 1920 года в Москве состоялся II конгресс Коминтерна. В принятом им уставе говорилось, что Коминтерн «должен действительно и фактически представлять собой единую всемирную коммунистическую партию, отдельными секциями которой являются партии, действующие в каждой стране… должен обеспечивать труженикам каждой страны возможность в каждый данный момент получить максимальную помощь от организованных пролетариев других стран».

В уставе также было записано, что Коминтерн «обязуется всеми силами поддерживать каждую советскую республику, где бы она ни создавалась».

Уже после II конгресса Коминтерна Ленин постепенно стал отходить от роли его главного и единственного руководителя.

До II Конгресса Сталин не вникал особенно в дела Коминтерна, разве что как член Политбюро. Ему хватало дел на фронтах Гражданской войны и на «внутреннем фронте». Но в ходе Конгресса, присутствуя на нем, он понял, какие громадные выгоды для интересов страны представляет эта организация, рекрутирующая добровольных и безвозмездных беспредельно преданных ей помощников. Он решил, что настала пора лично и непосредственно участвовать в работе Коминтерна.

7 августа 1920 года на первом заседании ИККИ был утвержден его состав. От России в него вошли: Зиновьев, Бухарин, Радек, Кобецкий, Томский, Цыперович, а в качестве кандидатов Ленин, Берзин, Чичерин, Сталин, Павлович. С этого времени Сталин не выпускал из своих рук контроль над Коминтерном.

* * *

8 августа 1920 года Малое бюро ИККИ приняло решение о создании Секретного отдела. 11 ноября 1920 года отдел оформился как конспиративный отдел во главе с Бейко. С июня 1921 года отдел стал именоваться Отделом международной связи (ОМС) с подотделами: связи, финансирования, литературы, шифровальным. Его главной задачей являлось осуществление конспиративных связей между ИККИ и коммунистическими партиями, что включало в себя пересылку информации, документов, директив и денег, переброску функционеров из страны в страну и т. д. 2 мая 1921 года Малое бюро ИККИ назначило заведующим ОМС старого большевика Пятницкого.

В 1921 году ОМС имел пункты связи (то есть резидентуры) в Берлине, Константинополе, Баку, Севастополе, Одессе, Чите, Риге, Антверпене, Ревеле и ряде других городов.

В 1920–1921 годах значительную часть работы ОМС составляли переправка в Москву и обратно делегатов конгрессов Коминтерна, пропагандистской литературы, различных грузов, в том числе оружия. Этим занималась специальная курьерская служба, созданная при ОМС решением ИККИ 21 января 1921 года. Малое бюро постановило: «Просить ЦК РКП, чтобы: 1) в числе сотрудников НКИД (в отделе дипломатических курьеров) был товарищ, назначаемый Коминтерном и исполняющий поручения Коминтерна, 2) то же и в Наркомвнешторге, 3) то же в каждой из торговых миссий».

ЦК РКП(б) предоставил Коминтерну такое право. Однако вскоре, ввиду участившихся жалоб из торговых миссий о расширении деятельности «открыто занимавшихся нелегальной работой коминтерновцев», Политбюро ЦК 4 мая 1921 года приняло тезисы о взаимоотношениях между Наркоминделом и Коминтерном. Этим решением работа Коминтерна отделялась от работы Наркоминдела. Можно с уверенностью полагать, что инициатором такого решения был Сталин, ибо он будет принимать окончательные решения и в дальнейшем, в частности, по вопросу взаимоотношений Коминтерна с разведкой.

Руководство Исполкома Коминтерна не желало соглашаться на «отделение работы Коминтерна и Наркоминдела». Конфликт между ИККИ и НКВД имел свое продолжение.

12 октября 1921 года заведующий ОМС Пятницкий писал Зиновьеву: «По поручению Молотова я был вызван в ЦК РКП. Там мне показали письмо Чичерина, где он возражает против включения нашего представителя в миссию, которая едет в Норвегию, ссылаясь на постановление ЦК РКП об отделении работы Коминтерна и Наркоминдела. Я знал, что ЦК нам предоставил право включать одного представителя в каждую миссию, и от этого права мы не можем отказаться. Можно спорить, годен ли тот или иной представитель, нужно ли послать в тот или иной пункт. Но ставить вопрос принципиально, чтобы работа КИ (Коминтерна) шла так раздельно, чтобы мы не могли иметь своего представителя, посылать телеграммы и вообще пользоваться аппаратом невозможно».

* * *

Но между ИККИ и ОМС, с одной стороны, и НКИД — с другой, имелись также и другие противоречия. Коллегия НКИД 29 сентября 1921 года постановила: с иностранных путешественников Коминтерна плата за проезд взимается наравне с другими. В протесте ОМС, направленном в Президиум ВЦИК (в копии — в НКВД), говорилось: «Иностранцы-коммунисты едут не за свой счет, и даже не за счет партии, а за счет Коминтерна. За визы и за проезд нужно платить в иностранной валюте, которая приобретается нами с большим трудом через Наркомфин и Наркомвнешторг». Поскольку, как писал Пятницкий, ежемесячно по линии КИ в Москву приезжает по 30–34 человека, то «иностранную валюту придется, конечно, брать из золотого фонда, который был ассигнован Коминтерну. Если мы из него будем платить советскому учреждению в иностранной валюте, то на эту сумму придется увеличить бюджет». «Нельзя ли сделать бухгалтерский перерасчет между учреждениям и?» (разрядка моя. — И.Д.) — просит Пятницкий. Это невольное признание того, что Коминтерн был «советским учреждением».

Уже через пару дней коллегия НКИД оперативно откликнулась на обращение Пятницкого: «Слушали: О невзимании платы за проезд в вагонах НКИД с делегатов Коминтерна. Постановили: Отказать, принимая во внимание соображения конспирации (разрядка моя. — И.Д.), и что оплата взимается не за вагон НКИД, а за проезд вообще». Президиум ВЦИК под председательством Ену-кидзе принял аналогичное решение: «Ходатайство отклонить».

Но зато бюджет Коминтерна на 1922 год вырос. 15 марта 1922 года Политбюро ЦК определило его в размере 2,5 млн рублей. А 20 апреля эта сумма возросла до 3 млн 150 тыс. 600 рублей золотом…

В этот же день Политбюро рассмотрело вопрос о финансировании расходов «особого назначения на Востоке» и постановило «при рассмотрении сметы Коминтерна выделить определенную сумму… для усиления расходов на агитацию среди японских солдат».

Периодически возникали конфликты. Были они и в среде сотрудников ИККИ. Иногда дело доходило до того, ими должен был заниматься сам Сталин, например, в склоке между Секретариатом и Управделами ИККИ. Он, кстати, решил вопрос просто и радикально: упразднил должность Управляющего делами, вместо нее создал пост оргсекретаря, куда назначил своего человека.

В 1920 году при Коминтерне была организована Военная школа для подготовки курсантов, которые впоследствии могли бы стать военными организаторами в своих партиях. Она существовала два года, после чего была распущена, а ее лучшие курсанты переданы военному ведомству РСФСР.

* * *

После III конгресса Коминтерна значительно расширил свою деятельность Информационный отдел. Он наряду с другими отделами работал во взаимодействии с советскими спецслужбами. С одной стороны, он снабжал их необходимой информацией, с другой стороны, они иной раз делились с ним своей. 27 апреля 1922 года начальник Разведывательного управления штаба РККА сообщал секретарю ИККИ Матиасу Ракоши, что «его ведомство имеет возможность иногда получать копии информационных бюллетеней германской и польской контрразведок, в которых дается освещение работы коммунистических партий и профсоюзов в упомянутых странах, вплоть до сообщений о взятии на учет партийных работниках». ИККИ, по согласованию с германской и польской секциями, должен был выделить «доверенных товарищей», которым предстояло «на месте — в Разведывательном управлении — знакомиться с подобными материалами, делать из них необходимые выписки и т. д.».

В целях улучшения информационной работы в 1921 году была создана еще одна структура: «Информационное бюро» — Статистико-экономический институт в Москве с отделениями в Берлине и Лондоне. В замечаниях Ленина на плане организации Информационного бюро говорилось, что институт должен быть легальным для Западной Европы и Америки, находиться в Германии, посвящать 20 % рабочего времени экономическим и социальным вопросам, а 80 % — уделять политическим вопросам, информации по заданиям ИККИ, получать, в том числе, и конспиративные материалы…

* * *

Однако основным центром зарубежной разведывательной работы продолжал оставаться ОМС. В 1921–1922 годах им были созданы новые или реорганизованы существующие конспиративные пункты связи в Австрии (Вена), Швеции (Стокгольм), Норвегии (Варде), Китае (Шанхай).

ОМС и его пункты связи нелегально переправляли в Москву и обратно людей и грузы, издавали и распространяли агитационную литературу, занимались изготовлением фальшивых паспортов, организацией явочных квартир.

Из-за того, что у абсолютного большинства компартий не было опыта ведения строго законспирированной работы в области связи, пришлось вести эту работу «сверху вниз» и замкнуть руководство ею на ОМС. Пункты связи в странах подчинялись непосредственно только ОМС, они были ограждены от какого-либо контроля со стороны руководства компартий соответствующих стран. Не вмешиваясь и не влияя на работу пунктов связи, руководители компартий выполняли в то же время отдельные просьбы заведующих этими пунктами. Такое положение сохранялось до тридцатых годов, когда руководители компартий стали не только активно привлекаться центром к работе пунктов связи, но и нередко сами выполняли эту работу.

Основных работников пунктов связи ОМС назначал, главным образом, из числа функционеров не стран местонахождения пункта, а других партий, часто из числа эмигрантов. Это обостряло психологическую напряженность и резко повышало степень риска и возможность провалов из-за усиливавшихся полицейских репрессий. Частые челночные рейсы курьеров также могли вызвать подозрения у полиции. Зачастую курьеры были не простыми «почтальонами», а имели для передачи серьезные устные поручения руководства, порой выполняли даже контрольные функции. Поэтому они подбирались из числа умных, толковых коммунистов, хороших конспираторов. С «должности» курьера начал свой боевой путь замечательный советский разведчик А. Дейч, будущий вербовщик Кембриджской и Оксфордской агентур.

* * *

Но какими бы толковыми и изворотливыми ни были курьеры, без провалов дело не обошлось. Это привело в 1923 году к необходимости использования ОМСом фельдъегерской службы Государственного политического управления (ГПУ), преемника ВЧК.

В апреле 1923 года новый заведующий ОМС Вомпе и начальник фельдъегерского корпуса Митрофанов подписали соглашение «на предмет использования фельдъегерской связи ГПУ для нужд Отдела международной связи». В соглашении указывалось, что ОМС должен давать своим органам «распоряжения о выдаче местным отделам ГПУ соответствующих полномочий на право получения корреспонденций ОМСа». ОМС должен также «сообщать в фельдъкорпус ГПУ дислосведения о расположении своих местных органов и всякие последующие изменения расположения таковых для включения в расписание маршрутов». Таким образом, ГПУ располагало полной картиной дислокации всех пунктов ОМС на территории СССР и других стран.

В порядке взаимодействия ГПУ через ОМС предупреждал гостей Коминтерна об опасностях, ожидающих их при возвращении на родину (обыски или аресты на границе, готовящиеся преследования полиции). ИНО ГПУ, руководимый Трилиссером, запрашивал у ОМС сведения о деятелях зарубежных партий, прибывающих в СССР, а также обеспечивал ОМС интересующими его разведку данными.

13 мая 1922 года Трилиссер писал Пятницкому: «Некоторые из материалов, получаемые от наших резидентов из-за границы, могущие заинтересовать Коминтерн, мы направляем Вам. Я бы просил каждый раз по получении от нас таких материалов давать заключения по ним и сообщать имеющиеся у вас сведения по вопросам, затронутым в этих материалах».

Конспиративный характер деятельности ОМС, проводимые им нелегальные заграничные операции побуждали действовать под разными «крышами». Значительная часть печатной продукции, различных грузов и товаров, предназначенных для Коминтерна, шла в Москву в адрес Наркомата внешней торговли. Коминтерновские телеграммы и радиограммы за границу передавались компартиями только через НКИД (была даже учреждена должность «представителя ИККИ при НКИД по отправке радиотелеграмм»). Для перевозки людей и грузов ОМСу выделялись, по распоряжению Политбюро и Совнаркома, специальные железнодорожные вагоны и торговые суда.

Помимо прочего ОМС руководил своими пунктами, созданными в основном в портовых городах СССР и зарубежных стран, которые занимались переправой людей и грузов нелегальным путем в СССР и обратно, а также внедрением нелегалов в другие страны.

Для организации связи с иранской компартией, например, в 1924 году существовал Бакинский пункт ОМС, который, как сказано в одном из документов ИККИ, «выделил нужное количество состоявших в Азербайджанской компартии товарищей, знавших условия нелегальной работы в Персии и проверенных на советско-партийной работе в Советском Азербайджане через соответствующие органы ОГПУ и АКП(б), избегая, без крайней необходимости, товарищей, находившихся или известных в Баку. Поручал отобранным товарищам легализоваться и обосноваться в Персидском Азербайджане (в частности, путем содержания хозрасчетных чайхан, лавочек и т. п. заведений) для организации и содержания с помощью Восточного секретариата ИККИ явочных пунктов на персидской территории.

Конкретно местонахождение пунктов определялось по выяснении местных условий. Уделял особое внимание использованию автомобильного сообщения путем установления связей с шоферами и организации хозрасчетного пассажирского грузового автомобильного сообщения (Джульфа, Алаблар, Решт)».

К концу 1922 года Ленин практически отходит от руководства страной и международным коммунистическим движением. Но еще раньше эстафету «куратора» Коминтерна принял Сталин, который присутствовал на II конгрессе Коминтерна в 1920 году и понял, какие громадные выгоды для интересов страны представляет эта организация, рекрутирующая добровольных и беспредельно преданных ей помощников. Он решил, что пора лично и непосредственно участвовать в работе Коминтерна. Но о Коминтерне при Сталине в следующих главах.

После 21 января 1924 года Информационный отдел ОГПУ внимательно отслеживал реакцию различных слоев населения СССР на смерть Владимира Ильича, которую ежедневно представлял кремлевскому руководству. Это же делали и представители разведки за рубежом. Вот что, например, докладывала Харбинская резидентура 4 февраля 1924 года.

«В связи со смертью Ленина реакционный элемент Харбина выпустил массу портретов Николая Николаевича (великий князь, в начальный период Первой мировой войны — Верховный главнокомандующий. — И.Д.) с лозунгом «Освободитель России и русского народа» [который] находится якобы в Сербии и формирует армию против Советской России в 250 тысяч человек… В Харбине ходят слухи, что партия распадется, в Москве — переворот, а Троцкий бежал в Турцию».

СТАЛИН: ПРОФЕССИОНАЛЬНЫЙ РЕВОЛЮЦИОНЕР ИЛИ ПРОФЕССИОНАЛЬНЫЙ РАЗВЕДЧИК?

Коба

12 июня 1907 года. Ясное солнечное утро. На Эриванской, центральной площади Тифлиса обычное оживление. Стук колес экипажей по брусчатой мостовой, громкий говор разноплеменной толпы. Щеголеватый офицер прохаживается по площади, остроумными замечаниями сгоняя с нее на тротуары разгулявшихся пешеходов, подальше от того места, где через несколько мгновений развернутся главные события.

На площади показывается казачий конвой, сопровождающий экипаж. В нем мешок с деньгами, в котором ни много, ни мало 341 (по другим данным 241) тысяча рублей.

10 часов 45 минут… И вдруг страшной силы взрывы сотрясают воздух. С разных сторон в сторону конвоя летят бомбы… Все смешивается в дыму и огне взрывов. Стреляют и нападавшие, и казаки, неизвестно куда и в кого. В возникшей суматохе офицер с завидным самообладанием приближается к экипажу и, прихватив с собой мешок с деньгами, спокойно удаляется с площади… Да и никто из боевиков не пострадал в перестрелке и не был задержан. Трое казаков из состава конвоя оказались убитыми, человек пятьдесят мирных жителей легко ранеными.

Да, «офицером» был Камо (Тер-Петросян) — знаменитый боевик большевистской партии, организатор и участник многих актов «экспроприации» — «эксов» — добычи денег для партийных нужд.

После 1905 года либеральная буржуазия и радикальная интеллигенция значительно сократили поддержку революционеров, рассчитывая через Думу прийти к соглашению с монархией. Рабочий класс не имел достаточных средств для оказания помощи, поэтому приходилось рассчитывать только на собственные силы. Так и родилась идея «экспроприаций». Вначале они носили довольно мирный характер, когда служащие банков охотно «делились» с боевиками, но затем полицейский контроль усилился, банковские чиновники опомнились, появились жертвы с обеих сторон. Настало время «громких» экспроприаций. Именно в них, в частности, в «эксах» в Квирильском и Душетском казначействах и на Эриванской площади Тифлиса прославился Камо…

Куда же он направился с захваченным денежным мешком? В здание Тифлисской обсерватории, где за несколько лет до этого, после ухода из семинарии, бухгалтером работал его друг, юный Сосо Джугашвили, заимевший там надежных друзей. Камо до поры до времени спрятал мешок в диване директора обсерватории, а впоследствии переправил его за границу.

Сталин никогда не подтверждал, что он участвовал в актах экспроприации, но и не отрицал этого.

Бывший советский дипломат-невозвращенец Беседовский утверждал, что «Сталин согласно инструкции Ленина непосредственного участия в экспроприации не принимал». Но сам будто бы впоследствии в узком кругу «хвастал, что это именно он разработал план действий до мельчайших подробностей и что первую бомбу бросил он же с крыши дома князя Сумбатова». Оставим это утверждение на совести Беседовского.

Еще до Беседовского, 18 марта 1918 года, вождь меньшевиков Мартов писал в своей газете: «Что кавказские большевики примазывались к разного да удалым предприятиям экспроприаторского рода, хорошо известно хотя бы тому же г. Сталину, который в свое время был исключен из партийной организации за прикосновенность к экспроприации».

В 1925 году меньшевик Дан писал, что такие экспроприаторы, как Орджоникидзе и Сталин на Кавказе, снабжали средствами большевистскую организацию, однако никаких фактов не привел.

Вот, собственно говоря, все, что известно об участии Сталина в актах экспроприации.

Между тем Сталин продолжал свою революционную работу. Мы не будем встревать в дискуссию о том, какую роль он играл в революционной борьбе, какие партийные посты занимал.

Отметим лишь, что работа профессионального революционера требовала наличия и развития тех же навыков, которые необходимы профессиональному разведчику — прежде всего высочайшей конспирации, умения заводить и поддерживать полезные контакты, убеждать собеседников в своей правоте, вербовать сторонников и агентов, организовывать бесперебойную нелегальную связь, создавать местные ячейки (по существу, те же резидентуры), подбирать конспиративные и явочные квартиры, выявлять наружное наблюдение и т. д. И, конечно же, безусловной веры в то дело, которому служишь. Всеми этими качествами он располагал, и они ему сослужили хорошую службу. И еще одно качество, сформированное в одной фразе: «Доверяй и проверяй!» Пожалуй, уже в те годы оно зародилось в Сталине и постепенно росло, пока не гипертрофировалось в маниакальную идею: «Никому не доверяй!», а позже и в параноидальное убеждение в том, что он окружен врагами.

Безусловно, в этом сыграло свою роль то время, когда приходилось на каждом шагу опасаться царских агентов и ждать подвоха со стороны полицейских провокаторов, которыми были пронизаны революционные, в частности, большевистские организации. Надо заметить, что в таких же условиях работали и другие революционеры, однако не все они приобрели эти, свойственные Сталину, «недостатки».

Но все это придет потом. Пока же Иосиф Джугашвили, как и сотни его сотоварищей, добросовестно трудился на благо революции.

Заглянем в книгу Троцкого «Сталин». «В течение следующих двух месяцев (после приезда В.И. Ленина в апреле 1917 года) трудно проследить деятельность Сталина. Он оказался сразу отодвинут куда-то на третий план. Редакцией «Правды» руководит Ленин… но камертону «Правды» настраивается партия. В области агитации господствует Зиновьев. Сталин по-прежнему не выступает на митингах. Каменев… представляет партию в Центральном Исполнительном Комитете и в Совете. Сталин почти исчезает с советской арены и мало появляется в Смольном. Руководящая, организационная работа сосредоточена в руках Свердлова: он распределяет работников, принимает провинциалов, улаживает конфликты. Помимо дежурства в «Правде» и участия в заседаниях ЦК, на Сталина ложатся эпизодические поручения то административного, то технического, то дипломатического (разрядка моя. — И.Д.) порядка. Они немногочисленны…».

Вот несколько примеров «дипломатической» деятельности Сталина в эти дни.

Именно он сумел уговорить председателя ЦИК Советов меньшевика Чхеидзе обзвонить редакция всех петроградских газет и потребовать не публиковать сообщения некоего Алексинского о том, что немцы помогают большевикам и что Ленин помогает германским агентам. Как мы уже знаем, только одна бульварная газета, «Живое Слово» не послушалась Чхеидзе.

Ведя в эти тревожные дни переговоры с меньшевистским ЦИКом от имени партии, Сталин умело маневрировал, в ряде случаев шел на уступки.

Вечером 4 июля 1917 года ЦИК вызвал верный ему Волынский полк для зашиты Таврического дворца от большевиков. В ночь на 5 июля ЦИК объявил военное положение, организовал свой военный штаб из меньшевиков и эсеров и решил через министров-социалистов добиваться включения кадетов в состав Временного правительства.

Сталин 5 июля возобновил переговоры с ЦИК Советов. Он вспоминал впоследствии: «Мы говорили руководителям Советов: кадеты ушли, блокируйтесь с рабочими. Пусть власть будет ответственна перед Советами. Но они сделали вероломный шаг, они выставили против нас казаков, юнкеров, громил, некоторые полки с фронта… Само собой разумеется, мы не могли принять при таких условиях боя, на который нас толкали меньшевики и эсеры. Мы решили отступить».

Разработав и проведя в жизнь тактику отступления, дав партийным организациям указания о политическом курсе в период отступления и уговорив наиболее нетерпеливых большевиков, Сталин, по существу, спас партию от разгрома в июльские дни.

В ходе переговоров с руководителями ЦИК и меньшевиков Сталин вел себя настолько умело и тактично, что вызвал доверие у своих оппонентов и когда правительство отдало распоряжение арестовать большинство руководителей большевиков, его не тронули, хотя он был членом Центрального Комитета.

Таковы были «эпизодические поручения дипломатического порядка».

Находясь в тени, редко попадая в поле зрения революционных масс, Сталин оказался нужным человеком для руководства по части конспиративных вопросов, установления связи с комитетами, организации текущих дел на разных этапах подготовки к вооруженному восстанию. Волкогонов не расшифровывает суть «конспиративных вопросов», которыми занимался Сталин, скорее всего не располагая данными об этом.

Остается предположить, что именно Сталин руководил партийной разведкой и контрразведкой вплоть до Октябрьского переворота. Такое грандиозное мероприятие нельзя было осуществить без наличия надежных сведений о противнике и его замыслах, о возможных союзниках, об агентуре врага, проникшей в партийные ряды и о десятках других больших или малых проблем, возникающих при подготовке восстания. Кроме того, огромное значение имела связь с провинцией, ведь успех революции во многом зависел от того, какую позицию займут местные партийные организации. Именно они должны были информировать о положении на местах, а в необходимых случаях брать инициативу в свои руки.

Примерно об этом же, но не называя вещи своими именами, пишут венгерские исследователи Ласло Белада и Томаш Краус: «После апреля Сталин, которого считали отошедшим на второй план, выполнял, может быть, не очень броскую, но весьма подходящую для него задачу, которая имела большое значение для партии, готовящейся к захвату власти. Вместе со Свердловым он стал отвечать за связь с областными и низовыми организациями партии. Такого рода деятельность в партии, естественно, не была связана с гласностью и в новой обстановке. Требовалось по-прежнему соблюдать правила конспирации. Очевидно, об этом этапе деятельности Сталина не сохранилось документальных свидетельств… Знания, приобретенные в тот период, Сталин смог использовать позднее. Его роль в течение года, хотя он в значительной мере оставался на заднем плане… ни в коем случае не была второстепенной».

Остается добавить, что, несмотря на пребывание «на заднем плане», на Апрельской конференции он был избран в состав ЦК. В этот орган вошли девять человек. В списки для голосования после подробного обсуждения кандидатур внесли 26 имен. Из максимального количества (109 голосов) Ленин получил 104 голоса, Зиновьев — 101 голос, а на третьем месте оказался Сталин, получивший 97 голосов!

Одним из «конспиративных вопросов», решенных Сталиным (вместе с другими товарищами по партии), был перевод Ленина по поручению ЦК на нелегальное положение в результате июльских событий 1917 года.

«Работа Сталина, — писал Троцкий, — развертывается в закрытом сосуде, неведомая для масс, незаметная для врагов. В 1924 году Комиссия по истории партии выпустила в нескольких томах обильную хронику революции. На 422 страницах IV тома, посвященных августу и сентябрю, зарегистрированы все сколько-нибудь заслуживающие внимания события, эпизоды, столкновения, резолюции, речи, статьи. Свердлов, тогда еще мало известный, называется в этом томе 3 раза, Каменев — 46 раз, Троцкий —31 раз, Ленин, находившийся в подполье, — 16 раз, Зиновьев — 6 раз. Сталин не упомянут вовсе. В указателе, заключающем около 500 собственных имен, имени Сталина нет. Это значит, что печать не отметила за эти два месяца ни одного из его действий, ни одной из его речей и что никто из более видных участников событий ни разу не назвал его имени».

Обращает на себя внимание сравнительно частое отсутствие Сталина на различного рода мероприятиях. Из 24 заседаний ЦК за август, сентябрь и первую неделю октября он отсутствовал 6 раз. Он не участвовал в работе Совета и ЦИКа и не выступал на митингах. На заседании ЦК 24 октября Сталин не присутствовал, в событиях 25 октября участия не принимал. «Чем занимался Сталин — неизвестно». — пишет Волкогонов с немалой долей ехидства.

О чем говорят все эти факты? Они только подтверждают ту версию, что Сталин явно избегал известности, не стремился быть на виду, действовал втихомолку. То есть его поведение вполне соответствовало тому, как должен вести себя глубокий конспиратор, работе которого чужда гласность. Нет, и вряд ли когда-нибудь будут найдены какие-либо документы, подтверждающие или отвергающие это. Протоколов встреч Сталина с его агентами не велось, письменных донесений они не представляли, как не было и письменных указаний с его стороны. Однако вся эта работа, безусловно, велась, ибо как иначе можно объяснить то, что при наличии целой когорты блестящих, многоопытных, красноречивых революционеров именно он пользовался особым доверием Ленина.

Более внимательный, чем Волкогонов и некоторые другие авторы, американский исследователь Дейчер отметил, что Сталин был «упорным и умелым организатором, которому Ленин поручил исполнение ключевой роли в его плане революции». Он же писал: «В то время как целая плеяда ярких трибунов революции, подобных которым Европа не видела со времен Дантона, Робеспьера и Сен-Жюста, красовались перед огнями рамп, Сталин продолжал вести свою работу в тени кулис». Добавим, именно там, где готовились решающие события грандиозной политической драмы, именуемой революция.

Сосо Джугашвили и царская политическая полиция

Из классической биографии Сталина известно, что он арестовывался 7 раз, 6 раз его судили и 5 раз он бежал из ссылки. Правда, надо отметить, что фактически судился он один раз, все остальные ссылки носили административный характер (его ловили после побегов и снова высылали). Под надзором полиции он находился с 1901 по 1917 год.

Можно предположить, что относительная мягкость этих наказаний породила в будущем — как это ни покажется парадоксальным — его необузданную жестокость. На своем личном примере он убедился, что если с противником обходиться мягко, содержать его в сносных условиях, давать возможность широкого общения с единомышленниками и не особенно препятствовать бегству, то ссылка может превратиться в «партийную школу», место консолидации противников режима, будущих его могильщиков. Поэтому его кредо стали два лозунга: «С врагами надо действовать по-вражески» и «Если враг не сдается, его уничтожают». Этими принципами он и руководствовался, придя к власти и расправляясь с действительными, потенциальными и мнимыми врагами.

Подпольная работа вынуждала его прибегать к многочисленным кличкам и псевдонимам. Мы уже знаем его как Кобу. Но вот еще: Иванович, Чопура, Гилашвили. Сам Сталин в 1940 году вспоминал, что одно время «ходил под фамилией Чижикова». Были и другие фамилии, без этого подпольщик не мог существовать.

Среди его псевдонимов, под которыми он скрывался от полиции или выступал в газетах, были и такие: «Канос Нижрадзе, житель села Маглаки Кутаисской губернии». «Оганес Вартанович Тотамянц», «Закар Григорян-Меликьянц», «К.Ко…», «Солин», «Стефин», «Салин» и, наконец, «Сталин».

Сталин находился под постоянным наблюдением полиции, которая закрепила за ним кличку «Молочный» (видимо, из-за его любви к молоку. По аналогичной причине — любви к сладостям — Бухарина назвали «Сладким»).

Надзор за Иосифом Джугашвили осуществлялся не только во время ссылки. Один из его друзей вспоминал, что при женитьбе на первой жене (Сванидзе), Иосифу пришлось испрашивать разрешение у урядника. Правда ли это, сказать трудно.

В подполье приобрел Сталин и еще одно незаурядное качество — умение перевоплощаться. Нет, он не сбривал усов, не носил парик или фальшивую бороду. Речь идет о внутреннем перевоплощении, которое уже в те времена (а впоследствии это умение развилось в значительной степени) позволяло ему быть — или казаться — в одних случаях жестким и непреклонным, в других мягким и обаятельным, в-третьих, спокойным и невозмутимым. Много лет спустя это его качество позволит ему произвести нужное впечатление на таких знатоков человеческих душ, как Уинстон Черчилль, Франклин Делано Рузвельт, Эмиль Людвиг, Анри Барбюс, Леон Фейхтвангер и другие.

Немалое место в публикациях о Сталине, особенно распространившихся в годы перестройки, занимали слухи о его сотрудничестве с царской охранкой. Некоторые исследователи утверждают, что такие обвинения впервые были выдвинуты против него еще в дореволюционное время. Однако никаких документальных подтверждений наличия таких обвинении нет.

Правда, в двадцатые годы, во время острейшей борьбы Сталина с троцкистами, его противники пытались распускать подобные слухи, но тогда они были лишь устными и вскоре прекратились. Позже эти слухи опубликовал в эмигрантской прессе руководитель меньшевиков Ной Жордания, но они также не получили распространения.

23 апреля 1956 года в американском журнале «Лайф» появилась статья «Сенсационная тайна проклятия Сталина». Она принадлежала перу бывшего ответственного работника О ГПУ — НКВД Александра Орлова (Льва Фельдбииа), который в 1938 году, опасаясь ареста, бежал в США с поста резидента НКВД в Испании. Время для ее публикации автор выбрал как нельзя лучше: только что Хрущев выступил с резкой критикой Сталина на XX съезде КПСС, что вызвало всплеск интереса к личности умершего три года назад диктатора.

Помимо первой статьи, Орлов опубликовал ряд других. Он объявил, что настало время раскрыть такую темную тайну о бывшем вожде, которую даже Хрущев не разоблачил. Она, по его словам, заключалась в том, что Сталин был осведомителем Охранного отделения и перед революцией выдавал своих товарищей-большевиков. Орлов писал, что его коллега по НКВД Штейн якобы еще в 1937 году обнаружил в архиве тайной полиции папку с агентурными донесениями Иосифа Джугашвили заместителю директора Департамента полиции Виссарионову. Ссылаясь на рассказы тех, кто якобы знакомился с содержанием этих документов, Орлов утверждал: Сталин был агентом полиции вместе с Малиновским, но «решил устранить Малиновского со своего пути на секретной работе в Охранке» и с этой целью написал в полицию письмо против этого провокатора. Орлов, никогда не видевший этого, как мы сказали бы теперь, «виртуального» письма, все же утверждал, что на его полях «была начертана резолюция товарища министра внутренних дел, гласившая, примерно, следующее: «Этот агент ради пользы дела должен быть сослан в Сибирь.

Он напрашивается на это». Несколько недель спустя Сталин был арестован вместе с другими большевиками в Санкт-Петербурге, «по иронии судьбы попав в западню, которая была уготована ему Малиновским». Каких-либо документов в подтверждение своих слов Орлов не привел.

Существуют и другие бесспорные доказательства отсутствия связи Сталина с охранкой. Известно, что после Февральской революции 1917 года были рассекречены и широко опубликованы имена всех явных и тайных агентов и сотрудников царской полиции. Их список был составлен Чрезвычайной следственной комиссией Временного правительства. Помимо обнародования документальных материалов из действующих дел и архивов, Комиссия заслушала на своих заседаниях самые откровенные признания ведущих чиновников полицейского департамента. Они называли десятки и сотни имен, но ни один из них — ни Белецкий, ни Макаров, ни Виссарионов, ни кто-либо другой не назвали в числе прочих Иосифа Джугашвили. Бывший шеф санкт-петербургской охранки Герасимов и такие весьма информированные чиновники полиции, как Спиридович и Заварзин, находясь за границей, не вспомнили про него. Провокатор Малиновский, якобы сотрудничавший с ним, не упомянул его во время суда в 1918 году.

Ко всему сказанному выше надо добавить следующее.

Находясь в течение четырех лет в Туруханской ссылке, Сталин ничем не проявил себя. С февраля 1913 по март 1917 года он не написал ни одной строчки, которая была бы опубликована. Более того, он не поддерживал никаких партийных связей даже с двумя членами Русского бюро РСДРП — Я.М. Свердловым и Ф.И. Голощекиным. Он вел себя заносчиво, был неизменно горд, замыкался в себе. Попытки ввести его в политический кружок потерпели крах. Он уединялся с книгами, доставшимися ему от погибшего весной 1913 года большевика Дубровинского, и очевидно все свое время посвящал самообразованию.

Замкнутость была не только свойством его характера, но и помогала ему в нелегальной работе, являлась неотъемлемой чертой прирожденного конспиратора.

Поведение Сталина в ссылке является дополнительным опровержением легенд и слухов, которые систематически появлялись в течение ряда лет о так называемой «связи Сталина с царской охранкой». Как бы вел себя агент охранки, окажись он в сибирской ссылке, в самом центре «нераскаявшихся» большевиков и других революционеров? Неумелый агент пытался бы втереться в доверие к ссыльным, выуживал бы их секреты и т. д. Умелый, опытный агент постарался бы вызвать доверие и приязнь к себе, стать человеком, к которому приходили бы «исповедоваться». Сталин не делал ни того, ни другого. Он жил подчеркнуто замкнуто и старался ни с кем не общаться.

Слухи о связи Сталина с охранкой возникали неоднократно, но никогда не получили ни малейшего подтверждения.

И, наконец, несмотря на то, что архивы секретной полиции царской России, содержащие сведения о руководителях РСДРП, были вывезены послом Маклаковым за границу и в большинстве своем опубликованы, среди них не было ни одного, хотя бы косвенно указывавшего на связь Сталина с охранкой. Если бы они существовали, то, надо думать, противники Сталина приложили бы все силы, чтобы найти их и пустить в оборот.

Революция

То, что в этой подглавке Сталин упоминается не столь часто, вовсе не означает, что вопросы разведывательного обеспечения безопасности молодого советского государства находились вне сферы его внимания. Он занимался ими как в силу своего служебного положения, так и потому, что не хотел и не мог упускать из рук такого мощного средства влияния на политическую и оперативную обстановку в стране. Другое дело, что его имя не всегда оказывалось на поверхности явлений.

На другой день после Октябрьского переворота (кстати, в этом слове нет ничего обидного для большевиков, в партийной прессе, да и самим Сталиным оно неоднократно использовалось), 26 октября 1917 года, съезд Советов избрал Совет народных комиссаров. Сталин занял пост «председателя по делам национальностей». Однако этим круг его обязанностей и его реальное положение не ограничивались. 29 ноября ЦК создал бюро «для решения наиболее важных вопросов, не требующих отлагательства». В него вошли: Ленин, Сталин, Троцкий. Свердлов, и оно неофициально именовалось «четверкой». Тем самым в первые же недели существования нового государства Сталин стал одним из его высших руководителей.

6 декабря 1917 года, после того как СНК рассмотрел вопрос об угрозе всероссийской забастовки служащих государственных учреждений, Дзержинскому было поручено создать особую комиссию для определения способов предотвращения этой забастовки. 7 декабря (20 декабря по новому стилю) Ленин направил Дзержинскому записку о необходимости принять экстренные меры по борьбе с контрреволюционерами и саботажниками.

В тот же день Дзержинский доложил Совнаркому о составе комиссии, ее структуре, задачах и правах. Заслушав доклад Ф.Э. Дзержинского, Совнарком постановил: «Назвать комиссию — Всероссийской чрезвычайной комиссией при Совете Народных Комиссаров по борьбе с контрреволюцией и саботажем — и утвердить ее». Председателем ВЧК был назначен Ф.Э. Дзержинский.

Будучи «рабочей лошадкой» ЦК и Совнаркома, Сталин глубоко вникал во все дела. Ленин не случайно во время своего первого краткосрочного отпуска 23 декабря 1917 года именно Сталина назвал временно исполняющим обязанности Председателя Совета Народных Комиссаров. Непросто перечислить все должности Сталина в первые дни и годы революции: нарком РКИ (Рабоче-крестьянской инспекции), член Реввоенсовета республики, член Политбюро и Оргбюро ЦК (с апреля 1922 года — Генеральный секретарь ЦК).

Но мало кто знает об еще одной должности Сталина. С созданием ВЧК он стал членом Коллегии ВЧК (а впоследствии ОГПУ) от ЦК, фактическим ее куратором. С тех пор и до конца своих дней Сталин никогда не упускал из-под своего пристального внимания и из-под своего влияния эту организацию, как бы она ни называлась: ВЧК, ОГЛУ, НКВД, НКГБ, МГБ… Она всегда была недреманным оком и карательной десницей партии, точнее, Политбюро, а еще точнее — ее Генерального секретаря Иосифа Виссарионовича Сталина. Все ее заслуги и все беды были связаны с его именем, с его идеями, его указаниями, приказами и капризами. Он был высшей инстанцией, куда докладывалась наиболее важная и существенная разведывательная и контрразведывательная информация.

В декабре 1917 года страны Антанты начали готовить вооруженную интервенцию против Советской России с целью свергнуть большевистское правительство и заставить Россию продолжить войну с Германией. 23 декабря 1917 года между Англией и Францией было заключено соглашение об оказании помощи белогвардейскому движению и разделе «зон влияния» в России. Во французскую зону входили Украина, Бессарабия, Крым, в английскую — Кавказ, Армения, Грузия, Курдистан (районы, населенные курдами на Кавказе) и территории казачьих областей.

Но руководство новой России, попавшее в информационную блокаду, не располагало никакими достоверными данными о том, что происходит за рубежом, полагаясь лишь на информацию, нередко лживую, распространяемую иностранной прессой. Вот характерный пример. Еще накануне Октября Ленин в статье «Кризис назрел», опираясь на сообщения иностранной прессы, писал: «Массовые аресты вождей партий в свободной Италии и особенно начало военных восстаний в Германии — вот несомненные признаки великого перелома, признаки кануна революции в мировом масштабе». И то и другое были утками, распространяемыми зарубежной прессой, которой, за отсутствием собственной информации, приходилось верить.

Советское правительство не располагало никакими точными данными о внутреннем положении в Германии и о намерениях германского командования, что, в частности, привело к подписанию крайне невыгодного Брестского мира.

Особенно это сказалось на итогах войны с Польшей в 1920 году, когда Красная Армия потерпела крупное поражение. Одним из его виновников считается Сталин.

Все это вынудило советское руководство уделить разведке серьезное внимание. В сентябре 1920 года Политбюро ЦК РКП(б) вынесло решение о ее реорганизации. «Слабейшим местом нашего военного аппарата является, безусловно, постановка агентурной работы, — говорилось в частности в нем, — что особенно ясно обнаружилось во время польской кампании… Мы шли на Варшаву вслепую и потерпели катастрофу. Учитывая ту международную обстановку, в которой мы находимся, необходимо поставить вопрос о нашей разведке на надлежащую высоту. Только серьезная, правильно поставленная разведка спасет нас от случайных ходов вслепую».

В целях разработки мер по улучшению деятельности разведки была выделена специальная комиссия. В нее вошли: Сталин, Дзержинский и ряд других лиц. На основе разработанных комиссией предложений, Дзержинский 12 декабря отдал следующее распоряжение управляющему делами ВЧК: «Прошу издать секретный приказ за моей подписью о том, что ни один отдел ВЧК не имеет права самостоятельно отправлять за границу агентов или уполномоченных или осведомителей без моего на то согласия. Составить проект приказа об Иностранном отделе ВЧК (с ликвидацией Иностранного отдела Особого отдела ВЧК) и начальнике его и о том, что все агенты за границу от ВЧК могут посылаться только этим отделом».

20 декабря 1920 года Дзержинский подписал приказ ВЧК № 169, который явился административно-правовым актом, оформившим создание советской внешней разведки (ИНО ВЧК).

Положение об ИНО определяло и задачи внешней разведки, которые в порядке их приоритетности формулировались следующим образом:

выявление на территории иностранных государств контрреволюционных организаций, ведущих подрывную деятельность против нашей страны;

установление за рубежом правительственных и частных организаций, занимающихся военным, политическим и экономическим шпионажем;

освещение политической линии каждого государства и его правительства по основным вопросам международной политики, выявление их намерений в отношении России, получение сведений об их экономическом положении;

добывание документальных материалов по всем направлениям работы, в том числе таких материалов, которые могли бы быть использованы для компрометации как лидеров контрреволюционных групп, так и целых организаций;

контрразведывательное обеспечение советских учреждений и граждан за границей.

Для решения этих задач было создано шесть географических секторов, которые и должны были заниматься агентурной работой за рубежом. Впоследствии они стали называться отделениями, и число их увеличивалось по мере роста количества резидентур, расширения географических рамок работы и появления новых направлений деятельности разведки. Общий штат ИНО вырос с 70 в 1922 году до 122 человек в 1930 году, из них 62 — сотрудники резидентур за рубежом.

Решающую роль в разведке играют кадры. Отличительную особенность ядра российской разведки после Октябрьской революции составляло то, что образовался сплав опыта и надежности старых кадров с энтузиазмом и убежденностью вчерашних революционеров-подпольщиков.

Хорошо известно, что на сторону Советской власти перешли сотни и тысячи бывших царских армейских генералов и офицеров, храбро сражавшихся в рядах Красной Армии. Но мало кто знает, что многие сотрудники старого аппарата разведки и контрразведки тоже согласились поставить не службу новой власти свои незаурядные способности, работали не за страх, а за совесть. Их опыт помогал становлению органов безопасности молодой республики.

Будучи людьми умными, искушенными и патриотами, они понимали, что большевики в любом случае воспримут геополитические интересы России, осознают необходимость защиты ее целостности и суверенитета. Поэтому они встали на защиту новой России, взялись за деликатные государственные функции еще тогда, когда контрразведка еще только формировалась, а разведки еще не существовало. Среди них известные имена Н.М. Потапова, П.П. Дьяконова, А.А. Якушева, А.Ф. Филиппова, П.В. Макарова, А.Н. Луцкого.

Молодая разведка выполняла двуединую роль: с одной стороны, выявляла антисоветские планы зарубежных враждебных сил — правительственных и белогвардейских, с другой — искала пути выхода Советской России из международной изоляции.

Казалось бы, какую опасность могли представлять изгнанные из страны и в буквальном смысле потерявшие почву под ногами белогвардейцы? Но белоэмигрантов насчитывалось около 2 миллионов, они представляли определенную силу и поддерживались международной буржуазией и ее разведками. Многие располагали крупными средствами в иностранных банках. Все они претендовали на руководство контрреволюционным движением в советском тылу.

Эмигрантские деятели создавали блоки, союзы для совместной борьбы против Советской власти.

В соответствии с этим и определялись задачи внешней разведки. Если говорить конспективно, она с этими задачами справилась: сумела проникнуть с помощью своей агентуры практически во все без исключения крупные активные белоэмигрантские центры, добывала материалы о деятельности белоэмигрантских, националистических и иностранных разведывательных организаций, вела разложение антисоветских сил.

К началу 1920-х годов относится рождение еще двух важных направлений внешней разведки: экономического (к которому затем добавилось научно-техническое) и дезинформационного.

Таким образом, к середине 1920-х годов внешняя разведка уже оформилась в хорошо организованную многофункциональную структуру. Она сумела создать неплохие агентурные позиции в ряде стран, прежде всего в Германии, а также в Англии и Франции и, конечно же, в странах-лимитрофах, составляющих «санитарный кордон» у границ Советского Союза. Получаемая ею информация докладывалась в правительство, а наиболее важная — в Политбюро и непосредственно Сталину.

Что же в эти годы происходило с военной разведкой?

Большевики, взявшие власть, стояли перед выбором: сохранить или разрушать старые структуры, необходимые новому государству? В результате, реорганизуя руководящие органы старой армии, они оставили в составе Народного комиссариата по военным делам Главное управление Генерального штаба (ГУГШ). В его состав входил Отдел 2-го генерал-квартирмейстера — центральный орган разведки и контрразведки Вооруженных сил России.

В октябре 1917 года сотрудники русской военной разведки также должны были сделать выбор: с кем идти дальше — с большевиками или против них.

Служащие многих государственных учреждений на своих собраниях приняли решение: бастовать! Состоялось собрание и в ГУГШ. Большинство служащих составляли проэсеровски настроенные писари, и собрание приняло решение: «работу продолжать, всем начальникам оставаться на местах».

Но начальник ГУГШ, генерал В.В. Марушевский отказался работать на большевиков. Тогда ГУГШ возглавил генерал-квартирмейстер Николай Михайлович Потапов. Вывший военный атташе в Черногории, опытнейший разведчик царской армии, он пользовался большим авторитетом в ГУГШ, и его решение повлияло на выбор многих из ею коллег. По некоторым данным, Потапов сотрудничал с военной организацией большевиков еще с июля 1917 года. Впоследствии его судьба сложится удачно, он продолжит работу в Генштабе Красной Армии, будет одной из ключевых фигур операции «Трест». Репрессии не коснутся ею — он будет уволен 9 мая 1938 года в запас по возрасту и умрет в почете в 1946 году.

Большинство российских военных атташе не пожелали сотрудничать с Советской властью. Назначенные вместо них опытные сотрудники ГУГШ, воспользовавшись возможностью выехать за границу, вскоре изменили Советской власти.

В течение 1918–1920 годов органы военной разведки пережили множество реорганизаций и смен руководителей. Теоретически они должны были вести и зарубежную, стратегическую разведку, но не имели для этого ни агентурных, ни материальных средств. И все же к 1 сентября 1918 года разведка Оперода Наркомвоена) имела 34 агентов-резидентов, одну агентурную группу в составе шести агентов и двух агентов-маршрутников. Большинство из них работало в городах, оккупированных германскими войсками.

5 ноября 1918 года при Полевом штабе Реввоенсовета Республики было сформировано Регистрационное управление (Региструпр), которое стало первым центральным органом военной агентурной разведки Красной Армии и первым центральным органом военной контрразведки, Нынешнее Главное разведывательное управление (ГРУ) Генштаба является преемником и прямым наследником Региструцра. Поэтому 5 ноября считается днем рождения советской (а теперь и российской) военной разведки.

Гражданская война завершилась. Пребывание на фронтах этой войны обогатило Сталина опытом, который он использовал позднее. Он побывал на всех важнейших фронтах, посетил основные районы страны. Установил личные контакты с местными и партийными руководителями. Им, в большинстве своем выходцам из «простого народа», импонировала кажущаяся простота Сталина, его непосредственность, стиль руководства. Как будущий руководитель партийного аппарата он увидел на местах людей молодых, не входивших в состав старой ленинской гвардии, на которых он сможет опереться в дальнейшем. Этим он выгодно отличался от Троцкого, Зиновьева, Каменева и многих других тогдашних руководителей.

Обществу, жившему в условиях Гражданской войны и «военного коммунизма», неизбежно соответствовал военный образ мышления, командный стиль, принципы единоначалия, решения вопросов административным путем, стремление к централизации власти. Все это совпадало с духом Сталина, стилем его работы, методом решения трудноразрешимых задач. Сама обстановка способствовала тому, чтобы Сталин стал таким, каким он стал. Он был словно рожден для исполнения административно-командных функций. Он приступил к строительству новой партии и нового государства, еще не обретя полной власти. И вполне естественно, что руководство органами защиты этой партии и этого государства — прежде всего разведкой и контрразведкой — он не мог упускать из-под своего влияния.

После окончания Гражданской войны Региструпр был преобразован в Разведывательное управление Штаба РККА, а в сентябре 1926 года превратился в IV Управление.

Работа военной разведки проходила при постоянном соперничестве с ВЧК-01 II У. Дело в том, что Дзержинский, за спиной которого стоял Сталин, стремился подмять под себя военную разведку, которая в конечном счете подчинялась Троцкому. В ноябре 1920 года Сталин и Дзержинский добились принятия постановления Совета Труда и Обороны за подписью Ленина, согласно которому Региструпр помимо РВСР подчинялся и ВЧК на правах ее отдела. Начальник Региструпра входил в Коллегию ВЧК с правом решающего голоса. Назначение начальника Региструпра должно было производиться по согласованию с РВСР и ВЧК.

Однако проведение в жизнь этого постановления встретило сильное сопротивление со стороны военных Оно и явилось одной из причин того, что 20 декабря 1920 года был создан собственный отдел агентурной внешней разведки ВЧК — Иностранный отдел (ИНО). При этом начальник Региструпра, а потом и Разведывательного управления оставался членом Коллегии ВЧК и по-прежнему назначался по согласованию с ВЧК, что в дальнейшем привело к объединению зарубежных агентурных сетей, назначению единых резидентов и их двойному подчинению.

К концу 1920 года объединенные резидентуры уже были созданы в Германии, Франции, Италии, Австрии, Сербин, Болгарин, Чехословакии.

Началась неразбериха в руководстве, использовании агентуры, распоряжении финансовыми средствами, путница с отчетностью. Поступающие из центра директивы противоречили друг другу, объединенные резиденты переписывались с обоими Центрами и выбирали из поступающих указаний те, которые им было легче или выгоднее выполнять.

Теперь уже начальник Разведуправления пытался объединить всю разведку под своим началом, по уперлись чекисты. Споры и пререкания тянулись до 1923 года, когда вообще было признано нецелесообразным объединение РУ и ИНО.

К началу 1925 года разделение практически завершилось. В ходе этих пертурбаций руководящие и рядовые оперативные работники постоянно меняли подчиненность, переходя из Внешней разведки в Военную и наоборот. (Отсюда, кстати, идет и путаница в некоторых исторических работах о принадлежности кого-либо из разведчиков к той или иной службе.)

Неприятности часто возникали и в ходе сотрудничества разведывательных служб, Зарубежном бюро РКП(б) и Коминтерна.

Речь шла прежде всего о финансах, об использовании зарубежных коммунистов разведкой и т. д.

14 августа 1923 года состоялось совещание представителей Разведупра, ИНО ОГПУ, НКИДа и Коминтерна, инициатором которого стал полпред (и одновременно представитель Коминтерна) в Чехословакии Антонов-Овсеенко. Он написал письмо руководству НКИДа, в котором жаловался на частые провалы у военных разведчиков (три провала в течение короткого времени) и указывал, что Разведупр, ИНО и Коминтерн не согласовывают своей деятельности, интригуют друг против друга и т. д.

От Коминтерна на совещании присутствовал И. Пятницкий, от Разведупра — Ян Берзин, от ИНО — заместитель Трилиссера Алексей Логинов. Совещание приняло решение: вынести работу разведок из посольств, сократить работу спецслужб через местные компартии и прибегать к ней только с согласия местных ЦК или руководства Коминтерна. Было решено, что в случае, если члены компартии переходят на работу в разведку, то они обязаны предварительно выйти из рядов своей компартии, а также решение, что список таких людей будет составляться в единственном экземпляре и храниться у Пятницкого. Однако совещание решило не прекращать полностью сотрудничества компартий с разведкой, поскольку «товарищ Берзин указывал, что невозможно обойтись без квартир и адресов местных товарищей».

Это совещание можно условно считать датой рождения сталинской разведывательной триады: ИНО ОПТУ, Разведупр Штаба Красной Армии и Служба связи Исполкома Коминтерна. Чуть позднее, когда Наркомат Иностранных дел подпадет под полный контроль Сталина, триада превратится в квадригу, колесницу о четырех конях, боевую тачанку, которой он будет править многие годы.

С начала 1920-х годов в зарубежной прессе стали появляться «документальные материалы» о «зловещих планах» ОГПУ и Коминтерна, направленных якобы на потрясение экономических и политических устоев западного мира. Внешне подлинность документов не вызывала сомнений — их стиль, лексика, реквизиты, подписи должностных лиц — все было как настоящее. Публикации спровоцировали бурю негодования западной общественности и привели в отдельных случаях к тяжким, трагическим последствиям: казням болгарских коммунистов, будто бы готовивших по заданию Коминтерна взрыв собора в Софии, налетам немецкой полиции на советское торгпредство в Берлине и английской — на представительство российского кооперативного общества «Аркос» и последующему разрыву дипломатических отношений между СССР и Англией. Престижу и интересам страны, только-только начавшей выходить из международной изоляции, был нанесен значительный ущерб.

В частности, спецслужбы изготовили и распространили фальшивку: так называемое письмо Г. Зиновьева, якобы направленное из Москвы в адрес компартии Великобритании в 1924 году. Письмо выглядело как инструкция по организации первомайской демонстрации в Лондоне с целью «помочь успешной работе» советской делегации, что стало бы «большим шагом на пути развертывания революционного движения в Великобритании».

Некоторое время спустя Форин Офис получил из МВД второе «письмо Коминтерна», датированное мартом 1924 года. Английских товарищей информировали, что член советской делегации Томский уполномочен вести дела с британскими коммунистами. Содержалось также предложение использовать факт визита советских представителей в Англию для «революционизирования британского рабочего класса».

Премьер-министр Макдональд под влиянием английских деловых кругов был заинтересован в огромном русском рынке.

Хотя «Сикрет Интеллидженс Сервис» уверяла, что письмо подлинное, Макдональд сомневался в этом. Но уверения разведки были поддержаны контрразведкой, которая заявила, что располагает агентурными данными о том, что письмо уже обсуждалось в ЦК компартии Великобритании. Кроме того, поступили сведения, что газета «Дейли Мейл» готова опубликовать письмо.

По распоряжению Макдональда (хотя и без согласования с ним текста) Советскому Союзу была направлена нота протеста, составленная в очень жестком стиле. Но это не помогло Макдональду.

29 октября 1924 года состоялись парламентские выборы, которые лейбористы проиграли. Новое правительство сформировали консерваторы, которые 21 ноября денонсировали договор с СССР. То, что «письмо Зиновьева» было фальшивкой, было подтверждено неоднократно. Последний гвоздь в гроб авторов фальшивки был забит в 1968 году, когда в британском архиве был найден рукописный текст, ее черновик, написанный рукой Сиднея Рейли.

Коминтерн за работой

Все неприятные события, происходившие за рубежом, не мешали ОМСу и другим подразделениям ИККИ усиливать разведывательную работу. Одновременно усиливалась конспиративность их работы, которую контролировал созданный в конце 1929 года Секретно-инструкторский подотдел. Все его указания по поводу конспиративности являлись обязательными для всех отделов и организаций Коминтерна.

В 1929 году открылись новые пункты ОМСа по связи с компартиями: в Тегеране, его направленность — Иран, Индия, Ирак, в Гонконге и Сингапуре — Таиланд и Бирма. Крупнейший в Азии пункт связи открылся в Шанхае с целью налаживания связи с революционными организациями Китая, Кореи, Японии и других стран. Он занимался получением и отправкой почты, зашифровкой и расшифровкой шифртелеграмм, распространением коммунистической литературы, финансовыми операциями, подбором явочных квартир, переброской работников в Особый район Китая, обслуживанием представителей Профинтерна, КИМа, МОПРа Антиимпериалистической лиги и других дочерних организаций Коминтерна. Пункт связи в Шанхае, как и некоторые другие пункты, функционировал через подставные экспортно-импортные фирмы.

Разведывательной работой занимался и Организационный отдел ИККИ. При нем существовала Постоянная антивоенная комиссия. VI конгресс Коминтерна принял, помимо открытых решений по вопросам «борьбы против империалистической войны», специальную закрытую резолюцию об антивоенной работе компартий. В связи с угрозой «антисоветской войны» комиссия обратила особое внимание на страны, граничащие с СССР. В 1930 году на заседаниях Политсекретариата ИККИ обсуждались вопросы об антимилитаристской работе в Польше и в Прибалтийских странах. Во многие страны для активизации работы компартий в конце 1920-х — начале 1930-х годов были посланы специальные инструкторы. С 1929 года началась подготовка военных кадров на специальных курсах при ИККИ (немецкая и польская группы); за 1929–1935 годы были подготовлены в шести языковых группах 541 человек… Стали регулярно собираться от «М» («милитэр») — групл разведсведения о военных приготовлениях капиталистических стран; на основе этих сведений в ИККИ составлялись справки и даже схемы расположения вооруженных сил Японии, Чехословакии, Франции, Англии, Италии, Румынии, Польши, Финляндии.

По решению Политбюро от 25 октября 1929 года для подготовки военных кадров были открыты польские инструкторские курсы со сроком обучения 9 месяцев в составе 30 слушателей. Кроме того, военные дисциплины изучались на 5-месячных курсах для 50 немцев, на 6-месячных курсах КИМ, подготавливалась специальная группа для компартий Великобритании и США.

А на территории Польши (в Западной Белоруссии), в 1920-е годы развертывалась настоящая партизанская война, подробно описанная ее участником, чекистом, Героем Советского Союза С.А.Ваупшасовым в его книге «Тревожные перекрестки».

Время между VII, состоявшимся в 1935 году, Конгрессом Коминтерна и его роспуском в 1943 году можно назвать самым героическим и самым трагическим в истории КИ. Его деятельность проходила под прямым и непосредственным руководством и жестким контролем Сталина, обращавшим особое внимание на «перетряску» личного состава органов ИККИ.

Основная направленность деятельности Коминтерна в эти годы (за исключением драматической паузы в 1939–1940 годах) носила ярко выраженный антифашистский характер. Практически речи о мировой революции в этот период уже не велось, а новые борцы вовлекались в его ряды уже не на революционной, а на антифашистской основе, под флагом помощи единственному в мире социалистическому государству, реально ставшему на пути фашистской агрессии.

Аппарат ИККИ подвергся перестройке, решающая роль в которой принадлежала Сталину и Политбюро ЦК ВКП(б).

Еще во время работы VII Конгресса, 10 августа 1935 года. Политбюро вынесло решение, согласно которому Политсекретариат ИККИ «как орган, не оправдавший себя в практической работе» был ликвидирован: создана должность Генерального секретаря Исполкома Коминтерна, на которую был «намечен» (практически назначен) Г. Димитров: «ввиду заявления т.т. Димитрова и Мануильского, поддержанного т. Сталиным, о невозможности совместной работы с т. Пятницким в руководящих органах ИККИ». (он был переведен на другую работу позднее арестован и расстрелян): был принят проект нового состава Секретариата ИККИ, предложенный Димитровым, Сталиным, Мануильским и Кагановичем: в состав Президиума ИККИ введены Мануильский, Сталин и Трилиссер: они же плюс Жданов и Ежов введены в состав Исполкома Коминтерна от ВКП(б). Все эти предложения носили свое отражение в решениях VII Конгресса.

Надо заметить, что к тому же список кандидатур в Секретариат ИККИ был составлен лично Сталиным, придававшим этому органу ключевое значение в руководстве Коминтерна.

Все больше накаливавшаяся в ВКП(б) и советском обществе обстановка подозрительности и шпиономании не могла не перекинуться на аппарат Исполкома Коминтерна.

Еще 20 февраля 1935 года, выступая на общем закрытом собрании партийной организации ИККИ, посвященном урокам, вытекающим из убийства С. Кирова, Г. Димитров сказал, что необходимы особые мероприятия, особые методы, чтобы аппарат Коминтерна был бы обеспечен от проникновения в него агентов врага и от опасности двурушничества. Если в других местах надо проверять людей, то постоянная проверка людей в аппарате еще более необходима. Кто не сигнализирует о всякой подобной опасности, тот является пособником врага.

Поиски «классово враждебных элементов», просто «врагов» внутри ИККИ, а также внутри компартий особенно ожесточились с 1936 года. В январе 1936 года решением Секретариата ИККИ была создана комиссия под внешне безобидным названием «по проверке квалификации работников ИККИ» во главе с секретарем ИККИ М. Москвиным (под этой фамилией действовал начальник ИНО М.Трилиссер). Протоколы заседаний «комиссии Москвина» нередко заканчивались записью «снять с работы в аппарате ИККИ».

В 1937 году по решению Секретариата ИККИ была создана «особая комиссия по проверке работников аппарата ИККИ» в составе Димитрова, Мануильского и Москвина. Она действовала с 27 мая до конца июля 1937 года.

Только с начала января по конец июля 1937 года из аппарата ИККИ были уволены 102 человека, то есть каждый шестой (в штате находилось 606 сотрудников) — работники разных рангов — со следующими формулировками: «Разоблачен как враг партии и народа», «Как враг народа», «За связь и защиту арестованного брата (мужа и т. д.) — врага народа», «Как неподходящий для работы в аппарате ИККИ», «По сокращению штатов», «Отчислен по собственному желанию» (с последней формулировкой, как правило, увольняли беспартийных работников ИККИ). В 1937 году появилась новая форма массовою «увольнения» коминтерновских работников: «вычеркивание из списка сотрудников аппарат ИККИ».

8 марта 1937 года Президиум ИККИ и бюро ИКК (Интернациональной контрольной комиссии) издали совместное постановление, рекомендующее национальным компартиям следовать примеру «старших товарищей»: «…в целях содействия партии и деле укрепления ее единства… ИКК рекомендует легальным компартиям капиталистических стран создать центральные контрольные комиссии (ЦКК) и установить порядок рассмотрения проступков членов партии».

Таким образом, коммунистическим партиям всею мира навязывалась сталинская концепция образа «врага народа» и рекомендация борьбы с ним.

Отдел кадров подбирал на руководящие посты наиболее надежных людей. Достаточно назвать несколько имен из числа тех, кто в предшествующие войне годы занимал руководящие посты в ИККИ: И. Сталин, Д. Мануильский, А. Жданов, Г. Димитров, Эрколи (Пальмиро Тольятти), О. Куусинен, В. Пик, X. Диас, Д. Ибаррури, И. Копленик, Г. Подлит, Л.К. Престес, М. Ракоши, Э. Тельман, В. Ульбрихт, Чжоу Эньлай, М. Торез, К. Готвальд, Блас Рока, А. Запотоцкий, В. Коларов…

Все те из них, кто пережил войну, стали руководителями своих компартий и возникших после войны «стран народной демократии».

После заключения советско-германского пакта о ненападении положение Коминтерна осложнилось. Многие коммунистические партии заняли оборонческую позицию, поддержали усилия своих правительств по оказанию сопротивления агрессору. «Мы встречаем исключительные трудности, — писал Димитров, — и для принятия правильного решения нуждаемся больше, чем когда бы то ни было, в непосредственной помощи и советах товарища Сталина».

7 сентября 1939 года Сталин в беседе с Димитровым в присутствии Молотова и Жданова заявил: «Мы не прочь, чтобы они подрались хорошенько и ослабили друг друга. Неплохо, если руками Германии было расшатано положение богатейших капиталистических стран (в особенности Англии). Гитлер, сам этого не понимая и не желая, расшатывает, подрывает капиталистическую систему».

Сталин навязал Коммунистическому интернационалу решительный поворот стратегии и тактики. Коминтерн и компартии прекратили разоблачение угрозы фашизма, перенесли основное направление своей антивоенной деятельности на борьбу против своих правительств.

Но уже к концу 1940 — началу 1941 года политика Коминтерна, основанная на указаниях Политбюро и лично Сталина, изменилась. Была поддержана борьба компартии США «против германского империализма»; политика французской компартии «в борьбе за национальное освобождение»; призыв австрийской компартии, назвавшей «постыдное нападение» Гитлера на Югославию «новым преступлением германского империализма» и призвавшей народ Австрии к борьбе «против своих тюремщиков».

Коминтерновская разведка находилась на высоте. В одной из папок Д. Мануильского периода войны сохранился довоенный документ, озаглавленный «Схема вопросов о войне против СССР», служивший, по существу, инструкцией для сбора развединформации.

Иной раз Коминтерну удавалось получить важные разведывательные данные. 15 сентября 1939 года Г. Димитров направил Л. Берии письмо с приложением 3 видов шифра, которыми пользуется японская армия, полученные от «китайского товарища Чжоу Эньлая».

По каналам Коминтерна в 1941 году поступала информация о близящемся нападении Германии на СССР.

Через Службу связи передавались компартиям деньги. Например, 22 августа 1939 года Разведуправление Генштаба сообщило, что их человек передал деньги близким друзьям через Ли Боцюя — представителя Службы связи.

21 июня 1941 года был будничным днем. Однако Генеральный секретарь ИККИ Г. Димитров был встревожен сообщениями и слухами об угрозе нападения гитлеровской Германии на СССР. Утром 21 июня он позвонил Молотову и попросил его поговорить со Сталиным о положении и инструкциях для Коминтерна. «Положение неясно, — ответил Молотов. — Ведется большая игра.

Но все зависит от нас. Я поговорю с Иосифом Виссарионовичем. Если будет что-то особое, позвоню!» Но так и не позвонил.

22 июня 1941 года гитлеровская Германия напала на СССР. В 7 часов утра Г. Димитрова срочно вызвали в Кремль.

Указания Сталина на встрече с Димитровым и Мануильским 22 июня 1941 года гласили: «Коминтерн пока не должен выступать открыто. Партии на местах развертывают движение в защиту СССР. Не ставить вопрос о социалистической революции. Советский народ ведет отечественную войну против фашистской Германии. Вопрос идет о разгроме фашизма, поработившего ряд народов и стремящегося поработить и другие народы».

В тот же день, получив руководящие указания Сталина, Димитров и Мануильский провели заседание Секретариата ИККИ. На нем обсуждался вопрос задачах коммунистических партий в связи с нападением гитлеровской Германии на Советский Союз и о необходимости срочно перестроить работу ИККИ. Г. Димитров сказал на заседании: «Мы не будем на этом этапе призывать ни к свержению капитализма в отдельных странах, ни к мировой революции. Речь идет теперь в отдельных странах… о борьбе за нашу свободу».

Сразу же после начала войны с новой силой возродились антифашистские настроения коминтерновцев и политических эмигрантов в СССР. Они просили отправить их на фронт или в фашистский тыл. Об этом Г. Димитров неоднократно информировал Г. Маленкова, Л. Мехлиса, Г. Жукова и других.

1 июля 1941 года Димитров направил В. Молотову и Л. Берии справку о наличии людей, которые могли быть незамедлительно переброшены в тыл врага.

11 июля Димитров писал Л. Берии и В. Меркулову, что в ИККИ подобрали, проверили и подготовили группы иностранных коммунистов для партийно-политической работы и организации партизанского движения в ряде стран.

«Товарищу Берия

Дорогой товарищ Берия!

Кроме наших людей, которых отбираем и отдаем т. Судоплатову и 5 Управлению РККА, мы подобрали, проверили и подготовили группы иностранных коммунистов для партийно-политической работы и организации партизанского движения в Германии, Польше, Венгрии, Прикарпатской Украине и в Болгарии.

Списки и справки на эти группы первой очереди отправили сегодня т. Меркулову. Немецкая группа — 11 человек, польская — 12, венгерская — 12, прикарпатско-украинская — 7 и болгарская 11 человек. Одновременно проверяем и подготовляем людей для групп в другие страны.

Очень прошу Вас сделать все зависящее от Вас, чтобы в кратчайший срок были отправлены представленные группы товарищей.

С товарищеским приветом (Г. Димитров). 11 июля 1941 г.».

Одновременно подбирались и готовились группы второй очереди, а также для засылки в другие страны. Обучались не только партийно-политические работники, но и радисты, радиоинструкгоры, разведчики, подрывники и т. д. Они занимались в специальной школе, в строгой изоляции от окружающего мира, по специальным программам, утвержденным руководством ИККИ и Службой связи Коминтерна.

20 июля 1941 года Димитров под грифом «Секретно. Лично» направил Берии письмо с предложением польских коммунистов о формировании польских вооруженных сил в СССР. По-видимому, это письмо учитывалось при подписании 30 июля соглашения между правительствами СССР и Польской республики о восстановлении дипломатических отношений и о создании польской армии на территории СССР.

Хотя все три разведки действовали в тесном контакте и оказывали взаимную помощь, они не были в курсе дел друг друга. Это видно на примере Зорге, работавшего в системе ГРУ. В обзорах, направленных Димитрову, довольно часто сообщались сведения, полученные от лица, близкого к германскому послу в Токио, и имевшие первостепенную важность. Однако, естественно, не говорилось, кто это лицо. Когда Зорге был арестован в Японии, начальник Разведывательного управления НКВД Фитин обратился к Димитрову с вопросом, насколько правдоподобны сведения, сообщенные японским властям арестованным ими немецким коммунистом, работавшим в Информационном бюро ИККИ с 1925 по 1936 год. Димитров и его отдел кадров не сразу поняли, о ком идет речь. Перебрав несколько людей с фамилиями Зорге и Хорхе, они послали 23 января 1942 года Фитину справку на Зорге Ика Рихарда.

Иногда на местах происходили конфликты между представителями ИККИ и разведки. После одной из таких «стычек» (в Болгарии разведка пыталась навязать коммунистам свою концепцию партизанского движения), Димитров 27 августа 1941 года поставил этот вопрос перед Сталиным. Сталин сказал: «Товарищи из Управления хотят руководить движением. Это никуда не годится… Надо урегулировать это дело».

Заручившись, таким образом, одобрением Сталина, Димитров поддержал позицию болгарских коммунистов.

В своей телеграмме в адрес ЦК БРП от сентября 1941 года Димитров писал:

«София — Велко. 1 сентября 1941 г.

Ваша позиция правильна… Существенную разницу между дворцовым переворотом и народным восстанием «специальные» (имеются в виду представители советских спецслужб. — И.Д.) видимо не понимают и не учитывают.

Жан 1.9.41.» (Инициалы Димитрова).

Война велась не только на полях сражений и в подполье, но и в эфире.

Радиопропаганда через тайные радиостанции в Москве началась уже в конце июня 1941 года.

«Голос Москвы» (как и «голос Лондона») достигал ушей слушателей оккупированных стран и особенно после Сталинграда влиял на их настроения. Об этом имеются многочисленные свидетельства.

Под эгидой Коминтерна функционировали специальные учебные заведения. Имея разные названия, они готовили агентуру и радистов для заброски во вражеский тыл, фронтовых радиопропагандистов, политработников. Это были: техникум № 1 «Кушнаренково» под Уфой, специальная школа в Уфе, школа «резерва братских компартий» в Нагорном под Москвой, антифашистская школа для военнопленных в Красногорске, ряд других школ военнопленных.

Для работы среди военнопленных существовала специальная комиссия. Ее работа в лагерях велась совместно с НКВД и Бюро военно-политической пропаганды ЦК ВКП(б).

Вместе с тем существование Коминтерна изживало себя.

Еще в апреле 1941 года Сталин поставил вопрос о ликвидации Коминтерна. Свое предложение он аргументировал необходимостью превратить компартии в национальные партии, действующие под различными названиями. «Важно, чтобы они внедрились в своем народе и концентрировались на своих собственных задачах… они должны опираться на марксистский анализ, не оглядываясь на Москву…»

В ходе советско-германских переговоров в Москве и Берлине неоднократно поднимался вопрос об Антикоминтерновском пакте, а значит, косвенно и о Коминтерне (Антикоминтерновский пакт — договор между Германией и Японией, подписанный 25 ноября 1936 года, оформивший блок этих государств для завоевания мировой гегемонии под флагом борьбы против Коминтерна. В ноябре 1937 года к нему присоединилась Италия). В беседе со Сталиным и Молотовым в ночь с 23 на 24 августа 1939 года Рибентроп отметил, что Антикоминтерновский пакт был в общем-то направлен не против Советского Союза, а против «западных демократий» и привел по этому поводу распространенную среди берлинцев шутку: «Сталин еще присоединится к Антикоминтерновскому пакту».

В новых советско-германских переговорах мог быть поставлен вопрос и о Коминтерне. Характерно, что в заявлении германского правительства о начале войны против СССР 22 июня 1941 года утверждалось: «Вскоре после заключения германо-русских договоров возобновил свою подрывную деятельность против Германии Коминтерн с участием официальных советских представителей, оказывающих ему поддержку».

По свидетельству Димитрова, присутствовавшего на заседании Политбюро ЦК ВКП(б) 21 мая 1943 года, Сталин сказал: «Мы переоценили свои силы, когда создавали Коммунистический интернационал и думали, что сможем руководить движением во всех странах. Это была наша ошибка. Дальнейшее существование Коминтерна — это будет дискредитация идей Интернационала, чего мы не хотим».

В тот же день Политбюро приняло постановление о роспуске Коминтерна, которое в виде постановления Президиума ИККИ было опубликовано в «Правде» 22 мая 1943 года.

Годы войны. Горе — оно горе для всех

Итак, 22 июня 1941 года… Грянула Великая Отечественная воина, принесшая неисчислимые бедствия советскому народу и ставшая свидетельством его героизма, единства и беспримерного терпения.

Но попробуем еще раз попытаться ответить на вопрос, кто же виноват в том, что воина обрушилась на нашу страну столь внезапно. На поверхности один ответ: Сталин, который не доверял ни докладам разведки, ни предупреждению Черчилля, ни показаниям перебежчиков. Однако есть одни довод в его защиту: он должен был вылавливать сообщения разведки среди сотен других докладываемых ему бумаг — о производстве тракторов, о ходе посевной, о раскрытых «заговорах», о неурядицах в работе транспорта, о выпуске самолетов, о новых театральных постановках, о решениях «Особого совещания», о предоставлении отпуска тому или иному члену Политбюро, о Государственном плане на второе полугодие 1941 года… Боже мой, да всего не перечесть!

Такова участь единоличного диктатора, каким был Сталин. И лишь одного не было среди этого множества бумаг — аналитического документа с оценкой всей поступающей по линии разведки информации. Он сам был главным и единственным аналитиком, ибо ни в одной из советских разведывательных служб не было серьезного аналитического подразделения, а тем более не было органа, который мог бы на основании всех имеющихся данных представить ему глубоко обоснованное заключение с четким и прямым ответом на вопрос: начнется ли война и когда? Ни на заседаниях Политбюро, ни на совещаниях с военными и хозяйственными руководителями этот вопрос не обсуждался.

Значит, вроде бы виновата разведка? Может быть и так: ведь ни одному из ее руководителей, и, прежде всего Берии, Меркулову, Фитину и Голикову, не хватило или мужества, или желания, или ума для того, чтобы создать подобные подразделения, с их помощью прийти к определенному выводу и не побояться при докладе вождю произнести сакраментальное слово «война». Этого слова боялись — ведь даже в последнем предвоенном оперативном указании в Берлинскую резидентуру Центр запрашивал не о возможности войны, а о возможности немецкой акции против СССР.

Виновата ли разведка? Да, бесспорно. Но ведь там работали живые люди — честные, неглупые и храбрые, они доказали это позже, на полях сражений и в тылу врага — и у всех были жены, дети, матери, и все они, чудом уцелев, едва оправились от ужасов 1938 года. Можно ли сейчас бросить в них камень за то, что в тех условиях, в обстановке страха, раболепства, угодничества перед вождем никто не смел произнести слово?

А ведь эта обстановка и была создана самим вождем. Отсюда и еще один ответ на вопрос, кто же виноват в том, что война оказалась столь неожиданной.

* * *

И все же, что бы ни говорили, Сталин внял донесениям разведки.

Адмирал Кузнецов, бывший нарком Военно-Морского Флота СССР, вспоминает: «…Мне довелось слышать от генерала армии Тюленева — в то время он командовал Московским военным округом, — что 21 июня около 2 часов дня ему позвонил Сталин и потребовал повысить боевую готовность ПВО…. Это еще раз подтверждает: во второй половине дня 21 июня Сталин признал столкновение с Германией если не неизбежным, то весьма и весьма вероятным. Это подтверждает и то, что в тот вечер к Сталину были вызваны московские руководители Щербаков и Пронин. По словам Василия Прохоровича Пронина, Сталин приказал в эту субботу задержать секретарей райкомов на своих местах и запретить им выезжать за город. «Возможно нападение немцев, — предупредил он».

К слову сказать, сам Кузнецов тоже ждал нападения немцев с минуты на минуту. Он вспоминает:

«В те дни, когда сведения о приготовлении фашистской Германии к войне поступали из самых различных источников, я получил телеграмму военно-морского атташе в Берлине Воронцова. Он не только сообщал о приготовлениях немцев, но и называл почти точную дату начала войны. Среди множества аналогичных материалов такое донесение уже не являлось чем-то исключительным. Однако это был документ, присланный официальным и ответственным лицом. По существующему тогда порядку подобные донесения автоматически направлялись в несколько адресов. Я приказал проверить, получил ли телеграмму Сталин. Мне доложили: да, получил.

Признаться, в ту пору я, видимо, тоже брал под сомнение эту телеграмму, поэтому приказал вызвать Воронцова в Москву для личного доклада. Однако еще раз обсудил с адмиралом Исаковым положение на флотах и решил принять дополнительные меры предосторожности».

19—20 июня Балтийский, Северный и Черноморский флоты были приведены в состояние готовности номер два.

Воронцов прибыл в Москву 21 июня. Кузнецов пишет в своих мемуарах: «В 20.00 пришел Воронцов, только что прибывший из Берлина.

В тот вечер Михаил Александрович минут пятьдесят рассказывал мне о том, что делается в Германии. Повторил: нападения надо ждать с часу на час.

— Так что же все это означает? — спросил я его в упор.

— Это война! — ответил он без колебаний.

…Около 11 часов вечера зазвонил телефон. Я услышал голос маршала Тимошенко:

— Есть очень важные сведения. Зайдите ко мне».

Тимошенко и Жуков ознакомили Кузнецова с телеграммой в пограничные округа о том, что следует предпринять войскам в случае нападения гитлеровской Германии.

Кузнецов спросил, разрешено ли в случае нападения применять оружие и, получив положительный ответ, приказал заместителю начальника Главного морского штаба контр-адмиралу Алафузову: «Бегите в штаб и дайте немедленно указание флотам о полной фактической готовности, то есть к готовности номер один. Бегите!

Тут уж некогда было рассуждать, удобно ли адмиралу бегать по улице. Владимир Антонович побежал, сам я задержался еще на минуту, уточнил, правильно ли понял, что нападения можно ждать в эту ночь, в ночь на 22 июня. А она уже наступила.

Позднее я узнал, что нарком обороны и начальник Генштаба были вызваны 21 июня около 17 часов к Сталину. Следовательно, уже в то время, под тяжестью неопровержимых доказательств было принято решение: привести войска в полную боевую готовность и в случае нападения отражать его. Значит, все это произошло примерно за одиннадцать часов до фактического вторжения врага на нашу землю».

В отличие от своих коллег Кузнецов не ограничился направлением телеграммы командующим флотами, а немедленно связался с ними по телефону и повторил ее содержание. Наверное, на флоте связь с командирами эскадр, баз, боевых кораблей и береговых батарей налажена лучше, чем в сухопутных войсках с командирами дивизий, полков и отдельных частей, ибо все флоты были немедленно приведены в состояние готовности номер один.

По-разному начиналась война. Еще раз предоставим слово Кузнецову:

«Сразу же главной базе был дан сигнал «Большой сбор». И город (Севастополь) огласился ревом сирен, сигнальными выстрелами батарей. Заговорили рупоры городской радиотрансляционной сети, передавая сигнал тревоги. На улицах появились моряки, они бежали к своим кораблям…

…Постепенно начали гаснуть огни на бульварах и в окнах домов. Городские власти и некоторые командиры звонили в штаб, с недоумением спрашивали:

— Зачем потребовалось так спешно затемнять город? Ведь флот только что вернулся с учения. Дали бы людям немного отдохнуть.

— Надо затемняться немедленно, — отвечали из штаба.

Последовало распоряжение выключить рубильники электростанции. Город мгновенно погрузился в такую густую тьму, какая бывает только на юге. Лишь один маяк продолжал бросать на море снопы света, в наступившей мгле особенно яркие. Связь с маяком оказалась нарушенной, может быть, это сделал диверсант. Посыльный на мотоцикле помчался к маяку через темный город.

В штабе флота вскрывали пакеты, лежавшие неприкосновенными до этого рокового часа. На аэродромах раздавались пулеметные очереди — истребители опробовали боевые патроны. Зенитчики снимали предохранительные чехлы со своих пушек. В темноте двигались по бухтам катера и баржи. Корабли принимали снаряды, торпеды и все необходимое для боя. На береговых батареях поднимали свои тяжелые тела огромные орудия, готовясь прикрыть огнем развертывание флота.

В штабе торопливо записывали донесения о переходе на боевую готовность с Дунайской военной флотилии, с военно-морских баз и соединений кораблей.

В 3 ч. 07 м. немецкие самолеты появились над Севастополем. В 3 ч. 15 м. командующий флотом вице-адмирал Октябрьский доложил о налете.

«…Вот когда началось…. У меня уже нет сомнений — война!

Сразу снимаю трубку, набираю номер кабинета Сталина. Отвечает дежурный:

— Товарища Сталина нет, и где он, мне неизвестно.

— У меня сообщение исключительной важности, которое я обязан немедленно передать лично товарищу Сталину, — пытаюсь убедить дежурного.

— Не могу ничем помочь, — спокойно отвечает он и вешает трубку.

А я не выпускаю трубку из рук. Звоню маршалу Тимошенко. Повторяю слово в слово то, что доложил вице-адмирал Октябрьский…

Еще несколько минут не отхожу от телефона, снова по разным номерам звоню Сталину, пытаюсь добиться личного разговора с ним. Ничего не выходит. Опять звоню дежурному:

— Прошу передать товарищу Сталину, что немцы бомбят Севастополь. Это же война!

— Доложу, кому следует, — отвечает дежурный.

Через несколько минут слышу звонок. В трубке звучит недовольный, какой-то раздраженный голос:

— Вы понимаете, что докладываете? — Это Маленков.

— Понимаю и докладываю со всей ответственностью: началась война.

Казалось, что тут тратить время на разговоры! Надо действовать немедленно: война уже началась!

Маленков вешает трубку. Он, видимо, не поверил мне. Кто-то из Кремля звонил в Севастополь, перепроверял мое сообщение».

В первую ночь войны советский Военно-Морской Флот боевых потерь фактически не имел.

«Но, — пишет Кузнецов, — упоминая о ряде недоработок, — в ту пору у нас обнаружилось немало и других ошибок, так что не станем списывать все за счет «неправильной оценки положения Сталиным». Ему — свое, нам — свое».

Однако далеко не везде положение оказалось столь благополучным, как на флоте.

Миллионы советских солдат были убиты или попали в плен в первые месяцы войны. Миллионы матерей рыдали, раскрывая официальные письма с «похоронками». Горе коснулось почти всех семей в нашей стране. Не обошло оно и Иосифа Виссарионовича. Его сын, Яков, командир батареи, оказался в немецком плену, где и погиб. Существует версия, что по линии разведки предпринимались попытки вызволить его из плена. Однако о документальных подтверждениях этого факта неизвестно…

…Но все же где-то советские пехотинцы, выходя из окружения, вступали в бой, пытаясь остановить врага, где-то артиллеристы выкатывали пушчонку и ценой своих жизней хоть на какое-то время задерживали движение танковой армады, где-то саперы подкладывали мины.

* * *

Среди выходящих из немецкого окружения были и сотрудники брестской радиоточки, призванной поддерживать связь с агентурной группой Шульце-Бойзена и Харнака, находившейся в Берлине. Недавно умерший известный разведчик-нелегал Михаил Владимирович Федоров, выбиравшийся в июне 1941 года из аналогичной точки в Белостоке, вспоминал: «…как выбраться из деревни? Решили под видом местных жителей поодиночке или вдвоем с косами, граблями или вилами выходить всей группой в сторону леса, как бы на полевые работы. Переоделись в гражданскую одежду из того, что нашлось у хозяев под рукой и в сундуках. Мне достались брючата явно короткие, и я походил на рыбака с засученными штанишками… Личное оружие, патроны к которому израсходовали, спрятали на одном заброшенном хуторе…».

Естественно, что в таких условиях радиосвязь с разведгруппой в Берлине, ориентированной на Брест и Минск, прервалась.

Когда назначали эти точки, исходили из того, что врага будем бить «на его собственной территории», и никто из руководства разведки не задумался над вопросом: «А что, если придется отступать?» А если и задумался, то боялся выходить с предложением о создании резервных пунктов радиосвязи в глубоком тылу или хотя бы в Москве. Ведь известно, как отреагировал Сталин на предложение известного чекиста-взрывника Старинова о создании резервных партизанских баз на территории СССР. Только чудо спасло Старинова от расправы, и он дожил до ста лет!

Таким образом, с первых же дней войны главная надежда и опора внешней разведки на территории Германии — группы «Старшины» и «Корсиканца» оказались вне связи. Другой агентуры внешней разведки в Германии практически не было (если не считать «Брайтенбаха», сотрудника гестапо), а та, которая имелась, также оказалась вне связи.

Именно теперь «откликнулось» то, что «аукнулось» в годы репрессий, лишивших разведку опытных сотрудников и поставивших под подозрение ценную агентуру, приобретенную ими. Сказался и запрет работы с агентурой, приобретенной «врагами народа».

Резидентуры в Западной Европе не были подготовлены к оперативной работе в военное время. Нелегальные резидентуры (как внешней разведки, так и ГРУ) в основном замыкались на «легальные», действовавшие в посольствах и прекратившие существование с началом войны. Кроме того, существовал еще один, так сказать, «деликатный» момент. Агентурная сеть — это в основном касается военной разведки, резидентур Треппера, Гуревича и Радо в Бельгии, Голландии, Франции и Швейцарии — состояла в большинстве из лиц еврейской национальности, особенно уязвимых для операций гитлеровских спецслужб. И многие из них пали жертвами не хорошо налаженной работы немецкой контрразведки, а геноцида, развернутого нацистами.

Руководство внешней разведки, как и военной, не позаботилось о надлежащей подготовке радистов и об обеспечении их надежно работающей аппаратурой дальнего действия (о городах, на которых она замыкалась, мы уже говорили). Не было дублирующих радиоквартир.

Действовавшая в Германии надежная агентура не была обучена правилам конспирации Агентурные группы поддерживали связь друг с другом по линейному принципу, и результат, как известно, оказался трагическим. Стоило гестапо зацепиться за одну ниточку, как рухнула вся система «Красной капеллы» в Берлине, а также в Бельгии, Франции и Голландии.

Оставшаяся вне связи агентура, в основном состоявшая из убежденных антифашистов, стала искать другие способы борьбы с врагом: создавать антифашистские организации или вливаться в ряды движения Сопротивления.

Сейчас трудно сказать, было ли Сталину сразу же доложено истинное положение вещей, или он пребывал в уверенности, что наша разведка в Германии успешно работает и перерыв связи с ней — временное явление, которое скоро будет устранено.

В любом случае работе внешней разведки Сталин уделял внимание. В конце июня 1941 года под его председательством состоялось заседание только что созданного Государственного комитета обороны (ГКО) СССР. Он принял постановление, в котором перед внешней разведкой были поставлены серьезные и разноплановые задачи:

— наладить работу по выявлению военно-политических и других планов фашистской Германии и ее союзников;

— создать и направить в тыл противника специальные оперативные отряды для осуществления разведывательно-диверсионных операций;

— оказывать помощь партийным органам в развертывании партизанского движения в тылу врага;

— выявлять истинные планы и намерения наших союзников, особенно Англии и США, по вопросам ведения войны, отношения к СССР и проблемам послевоенного устройства;

— вести разведку в нейтральных странах (Иран, Турция, Швеция и др.) с тем, чтобы не допустить перехода их на сторону стран «оси», парализовать в них подрывную деятельность гитлеровской агентуры и организовать разведку с их территории против Германии и ее союзников;

— осуществлять научно-техническую разведку в развитых капиталистических странах в целях укрепления военной и экономической мощи СССР.

18 июля 1941 года Сталин, уже в качестве Генерального секретаря ЦК ВКП(б), подписал Постановление ЦК «Об организации борьбы в тылу германских войск». Оно требовало создания партийного подполья, способного возглавить борьбу народных масс, создания партизанских отрядов, в которые предлагалось отбирать людей с опытом Гражданской войны, работников НКВД и НКГБ.

Этими и другими директивными указаниями внешней разведке было предписано принять непосредственное участие в разведывательно-диверсионной работе и партизанском движении в тылу врага.

Для руководства партизанским движением в объединенном наркомате (НКВД и НКГБ) была создана Особая группа, костяк которой составили сотрудники внешней разведки. На основе Особой группы, по мере расширения партизанского движения, было сформировано Четвертое управление НКВД, которое возглавил опытный разведчик Судоплатов. Оно занималось разведывательно-диверсионной работой против Германии на нашей территории, в оккупированных немцами странах Европы и на Ближнем Востоке.

В течение всей войны Сталин серьезно относился к разведывательной информации, поступавшей из немецкого тыла, хотя партизанская разведка обладала целым рядом недостатков. Среди них — неопытность и недостаточная подготовка партизан в вопросах разведки, ненадежность их документов прикрытия, нехватка передатчиков и слабость координации между партизанами и армейскими разведывательными органами. Приказ Верховного Главнокомандующего от 19 апреля 1943 года «Об улучшении разведывательной работы в партизанских формированиях» требовал лучшей координации и лучшей подготовки партизанских руководителей под руководством специалистов НКВД и ГРУ.

Первым Управлением остался руководить Фитин. Его сфера действий распространялась на весь остальной мир, в том числе и на страну главного противника — Германию, откуда, как мы уже отметили, разведывательные сообщения больше не поступали. То же надо сказать и о генерал-губернаторстве — территории Польши, находившейся под немецким контролем. В некоторых источниках говорится, что советский резидент в Польше Гудимович-Васильев и его супруга и помощница Морджинская сумели создать в Польше «мощную агентурную сеть». Более того, 21 июня в 6 часов вечера П.А. Судоплатов получил, как вспоминал в одной из статей его сын, А.П. Судоплатов, «запоздалый приказ» об использовании нашей зарубежной агентуры в Польше для предотвращения крупной провокации на границе. Выполнить эту ошибочную директиву ввиду отсутствия времени у НКВД не было реальных возможностей».

Что можно сказать по этому поводу? Никакой «мощной агентурной сети» у Гудимовича не было. Петр Ильич прибыл в Польшу только в конце декабря 1940 года на пустое (в агентурном смысле) место, на скромную должность «управляющего советским имуществом», а Елена Дмитриевна еще позже. Агентурных связей они завести не успели, у них было лишь несколько знакомых доброжелателей из числа поляков и русских эмигрантов и знакомые (по службе Петра Ильича) немцы. Об этом автору известно как из документов (личных и оперативных дел супругов), так и из беседы с Еленой Дмитриевной незадолго до ее кончины.

Поэтому ясно, что и Судоплатов не мог выполнить «ошибочную директиву» не только в силу того, что не было времени, но не было и агентуры.

Отсутствие связи с Берлином объяснялось еще и тем, что Центр не сообщил Харнаку длину собственной волны радиопередач, так что, в любом случае, связь могла быть только односторонней. Провалились и предпринятые по личному указанию Берии попытки принимать радиосигналы группы Харнака в Стокгольме и Лондоне. Слабый сигнал радиостанции Харнака (с использованием старого шифра) был принят в Куйбышеве, но он так и не был использован в докладе руководству.

* * *

Такое положение сохранялось и в Разведуправлении. Практически вся его агентура в Германии, поддерживавшая контакты с Центром через советское посольство или торгпредство, осталось вне связи.

В распоряжении резидентуры Ильзы Штёбе («Альта») имелся радист К. Шульце. Пока его передатчик не вышел из строя, он передавал информацию в Москву. Осенью 1941 года он установил связь с радистом групп Харнака, Шульце-Бойзена, и Кукхова Г. Копли. Но вскоре его передатчик сломался, и возможности починить его не было.

Далее началась цепь событий, которые привели к трагической развязке и гибели практически всей советской агентурной сети в Германии, Бельгии, Голландии и Франции.

Взволнованные молчанием своих радистов руководители Внешней разведки и Разведупра решили объединить усилия. С санкции Сталина И сентября 1941 года в Москве были подписаны приказы об установлении сотрудничества между НКВД и ГРУ.

10 октября 1941 года резиденту нелегальной резидентуры Разведупра в Брюсселе Гуревичу (Кенту) была направлена телеграмма, предлагавшая немедленно отправиться в Берлин по указанным в ней адресам и выяснить причины неполадок радиосвязи. Помимо адресов, в телеграмме указывались клички агентов и пароль. В телеграмме, отправленной на следующий день, Кенту предлагалось связаться с Кукховым, Харнаком, Шульце-Бойзеном, указывались подлинные имена и адреса советских агентов. До провала оставался один шаг — немецкой контрразведке нужно было перехватить и расшифровать эти телеграммы, что вскоре и произошло.

Кент добросовестно выполнил полученное им задание. В Берлине он встретился с радистом Шульце, а также с Шульце-Бойзеном. Он выяснил причину молчания радистов (хотя и не мог ничем помочь им), а также получил скопившиеся у берлинской агентуры разведданные.

Вернувшись в Брюссель Кент 21, 23, 25, 26, 27 и 28 ноября 1941 года направил в Москву серию радиограмм, в которых доложил о выполнении задания и передал полученную им в Берлине разведывательную информацию. Она носила важный характер и содержала следующие сведения:

Доклад о численности немецких ВВС в начале войны с Советским Союзом.

Информация о месячном производстве авиационной промышленности Германии в период с июня по июль 1941 года.

Информация о топливном ресурсе Германии.

Сообщение о планировавшемся наступлении на Майкоп (Кавказ).

Сведения о расположении немецких штабов.

Данные о серийном выпуске самолетов в оккупированных районах.

Донесения о производстве и накоплении Германией припасов для химической войны.

Донесение о захвате русских шифров неподалеку от Петсамо (вероятно, тех же, что получила УСС — американская стратегическая разведка — от финнов).

Сообщения о потерях среди немецких парашютистов при захвате острова Кипр.

Поступавшая в Москву информация была в срочном порядке обработана и доложена лично Сталину.

В одной из телеграмм Центра Кенту сообщили: «Добытые вами сведения доложены Главному хозяину (то есть Сталину. — И.Д.) и получили его высокую оценку. За успешное выполнение задания вы представляетесь к награде». Получив от разведки содержавшиеся в шифровках из Брюсселя данные о немецких планах в авиастроении, Сталин немедленно отреагировал, и уже 7 декабря 1941 года направил телеграммы на имя директоров авиа- и моторостроительных заводов (Климова, Микулина и других) (подлинные телеграммы написаны им лично и хранятся в его архиве):

«Немцы готовят новые самолеты, скорость которых будет достигать 600 км/час. Из этого следует, что (они) в ближайшее время будут превосходить нас в скорости. Это будет для нас несчастьем. Единственный мотор, который может избавить нас от такой незавидной перспективы, это мотор 107-й, легко вписывающийся в серийные истребители Як-1 и Лагг-3.

Настоятельно прошу вас в срочном порядке доработать 107-й мотор со 100-часовым ресурсом в расчете на то, чтобы можно было в конце декабря — в начале января передать мотор в серию.

Эта проблема является теперь основной для нашей фронтовой авиации.

Надеюсь, что Вы примете все возможные и сверхвозможные меры для быстрого разрешения этой проблемы.

Жду ответа. Сталин».

Аналогичные телеграммы Сталин направил по поводу производства моторов АМ-37 для установки на самолете 103 (бомбардировщике).

Однако сверхинтенсивная работа радистов резидентуры Гуревича (они вели передачи более пяти часов в день) позволила немцам легко запеленговать их радиоточки. К тому же радисты не всегда успевали уничтожать закодированные тексты. Следствием этого стало то, что 13 декабря 1941 года подразделение зондеркоманды «Красная капелла» (это название носила именно зондеркоманда, охотившаяся за радистами — «пианистами», — составлявшими целый «оркестр» или «капеллу» и работавшими на «красных». Впоследствии, в литературе, это название было перенесено и на самих подпольщиков), возглавляемое штурмбанфюрером СС Панцингером, захватило конспиративную квартиру резидентуры Кента в Брюсселе, где арестовало радиста Макарова (Хемниц), шифровальщицу Софи Познански (Ферунден), радиста-стажера из Парижской резидентуры ГРУ, возглавляемой Леопольдом Треппером, Ками (Деми) и хозяйку конспиративной квартиры Риту Арну (Джульетту). Тем самым нелегальная резидентура ГРУ в Бельгии была разгромлена, сам Гуревич чудом избежал ареста.

Но, учитывая мужество и стойкость захваченных разведчиков, провал мог бы и не иметь роковых последствий для оставшихся на свободе, если бы немцы не захватили шифрованные тексты, которые радисты не успели уничтожить. Несколько месяцев упорной работы немецких дешифровальщиков привели к тому, что ими были выяснены адреса и имена, содержавшиеся в телеграммах от 10 и 11 октября 1941 года.

Пока немцы занимались расшифровкой радиограмм, ГРУ и НКВД предприняло еще несколько попыток связаться с агентами, находящимися в Берлине, но все они закончились неудачей.

В августе 1942 года гестапо начало аресты советских агентов в Германии. В ходе следствия, за которым лично следили Гитлер. Геринг и Гимлер, гестапо арестовало 130 человек, а чтобы дело «Красной капеллы» не получило огласки, оно было объявлено совершенно секретным.

21 декабря 1942 года Гитлер утвердил приговоры Имперского военного суда: от 14 декабря 1942 года, вынесенным «бывшему легационному советнику Рудольфу фон Шелия и журналистке Ильзе Штебе» и от 19 декабря 1942 года, вынесенный «оберлейтенанту Харро Шульце-Бойзену и другим».

Всего по приговору суда казнили 49 антифашистов. Мужчины были повешены, женщины обезглавлены на гильотине. В ходе следствия от пыток погибли семь человек, еще трое покончили жизнь самоубийством. Более 30 человек были приговорены к каторжным работам и к тюремному заключению. Восемь заключенных были направлены для «искупления вины» на фронт.

Помощник Ильзы Штёбель, Кегель избежал ареста, так как, несмотря на жестокие пытки, она не выдала его имени. В ноябре 1944 года он был направлен на Восточный фронт, где при первой же возможности перешел на советскую сторону. После войны он занимал ответственные должности в ГДР.

О деятельности «Красной капеллы», может быть, несколько преувеличивая ее значение, бывший начальник 5-го Управления (внешняя разведка) РСХА (Главного управления имперской безопасности) бригаденфюрер СС Вальтер Шелленберг писал в своих мемуарах: «Русские благодаря регулярно поставленной информации были лучше осведомлены о нашем положении с сырьем, чем даже начальник отдела военного министерства, до которого такая информация не доводилась вследствие бюрократических рогаток и трений между различными ведомствами…. Фактически в каждом министерстве рейха среди лиц, занимавших ответственные посты, имелись агенты русской секретной службы, которые могли использовать для передачи информации тайные радиопередатчики».

Через 25 лет после гибели героев-антифашистов и через 16 лет после смерти Сталина их подвиг был высоко оценен в СССР. Указом Президиума Верховного Совета в октябре 1969 года «группа немецких граждан за активное участие в борьбе против фашизма, помощь Советскому Союзу в период Великой Отечественной войны и проявленные при этом мужество, инициативу и стойкость» награждались боевыми советскими орденами. Отмечены высокими наградами 32 человека, из которых 29 — посмертно. Около половины из них — члены организации «Старшины» — «Корсиканца».

Фактически к январю 1943 года все французские, бельгийские и голландские резидентуры были также разгромлены. Всего во Франции, Бельгии и Голландии гестапо арестовало более 100 человек, из которых 70 принимали участие в работе на советскую разведку.

Проводя операции против советской агентуры, немецкие спецслужбы преследовали несколько задач: арестовать всех советских агентов, действовавших в Западной Европе; посредством радио-игры дезинформировать советское руководство; наконец, вбить клин между СССР и союзниками по вопросу о заключении сепаратного мира. Шелленберг писал по этому поводу: «По нашим сведениям, в это время, в августе 1942 года, Сталин был недоволен западными союзниками… Сталин ожидал не только поставок, но и эффективной помощи в виде открытия реального второго фронта… (У Германии) имелся весьма реальный шанс завязать переговоры о сепаратном мире…. Поэтому было важно установить контакт с Россией одновременно с началом переговоров с Западом. Все усиливавшееся соперничество между союзными державами должно было укрепить наши позиции. Однако к реализации этого плана следовало подходить с величайшей осторожностью».

* * *

К началу Второй мировой войны в Швейцарии работали три нелегальных резидентуры советской военной разведки, которыми руководили Р. Дюбендорфер (Сиси), Урсула Кучински (Соня) и Шандер Радо (Дора), принявший в 1938 году от Леонида Анулова швейцарскую группу агента Пакбо (О. Пюнтера). Немцы назвали их «Красная тройка» — по числу передатчиков.

В декабре 1940 года У. Кучински выехала в Англию, оставив Шандору Радо своего радиста Фута, который в марте 1941 года наладил устойчивую связь с Москвой.

В мае 1941 года, в связи с приближающейся угрозой нападения Германии, Радо по приказу Центра установил контакт с резидентурой Р. Дюбендорфер, которая с октября 1939 года не имела связи с Москвой. Как и другие контакты, осуществленные в этот период (Радо — Кучински, Радо — Гуревич, Гуревич — Шульце-Бойзен и т. д.), шаг был вынужденным и вызван отсутствием у большинства резидентур радистов и радиопередатчиков.

В мае — июне 1941 года Радо регулярно докладывал в Центр информацию о предстоящем нападении Германии на СССР. При этом наряду с правдивой проскальзывала (как и у других резидентов) дезинформация, распространяемая гестапо и Абвером, как, например, сообщение о том, что «по высказыванию японского атташе, Гитлер заявил, что немецко-итальянское наступление на Россию начнется «после быстрой победы на Западе».

Естественно, что подобные сообщения, докладывавшиеся Сталину, способствовали созданию у него соответствующего представления о немецких планах.

Первого июля 1941 года Радо получил следующее указание Центра:

«1.7.41. Доре.

Все внимание — получению информации о немецкой армии. Внимательно следите и регулярно сообщайте о перебросках немецких войск из Франции и других западных районов».

Радо через О. Пюнтера удалось приобрести новые источники информации, которые, в свою очередь, располагали своими источниками. Некоторые из сообщений Радо сыграли важную роль в битве за Москву:

«2.7.41. Директору.

Сейчас главным действующим оперативным планом является план № 1; цель — Москва. Операции на флангах носят отвлекающий характер. Центр тяжести на центральном фронте. Дора».

«7.8.41. Директору.

Японский посол в Швейцарии заявил, что не может быть и речи о японском выступлении против СССР до тех пор, пока Германия не добьется решающих побед на фронтах. Дора».

«20.9.41. Директору.

Немцы к концу июня имели 22 танковые дивизии и 10 резервных танковых дивизий. К концу сентября из этих 32 дивизий 9 полностью уничтожены, 6 потеряли 60 процентов своего состава, из них была доукомплектована только половина. 4 дивизии потеряли 30 процентов материальной части, и также были восполнены. Дора».

В 1942 году среди источников Р. Дюбендорфер и Ш. Радо появился новый человек — Рудольф Ресслер, которого по праву называют одним из лучших агентов Второй мировой войны. Эмигрант из Германии, ярый противник нацизма, Ресслер еще до начала Второй мировой войны установил контакт со швейцарской разведкой, снабжая ее информацией, которую получал от официальных лиц в Германии. После начала войны Ресслер стал передавать эту информацию также американцам и англичанам, а в 1942 году, недовольный тем, что союзники скрывают ее от Москвы, сам вышел на советскую разведку через сотрудника Международного бюро труда Христиана Шнейдера — контакта Р. Дюбендорфер. Ресслер был включен в агентурную сеть под псевдонимом Люси, но непосредственно с ним никто из советских разведчиков никогда не встречался, с ним виделся только X. Шнейдер.

Информация Люси поступала из высших эшелонов германского командования и правительственных кругов и была поистине уникальной Его агенты имели псевдонимы Анна, Вертер, Ольга, Фердинанд, Штефан, которые Радо давал произвольно и которые ни Люси, ни тем более они сами не знали. В свою очередь, и Радо не знал их подлинных имен. Мы тоже никогда их не узнаем. Люси унес их с собой в могилу.

Да и существовали ли эти агенты на самом деле, неизвестно. Имеется три версии на этот счет. По одной из них, под этими псевдонимами скрывались: генерал-майор Ганс Остер, начальник штаба Абвера, Карл Герделер — руководитель консервативной оппозиции Гитлеру (оба казнены после покушения на Гитлера в июле 1944 года), Ганс Бренд Гизевиус, сотрудник Абвера и немецкий вице-консул в Цюрихе, полковник Фриц Бетцель, начальник отдела анализа разведданных юго-восточной группы армий в Афинах, Карел Седлачек, офицер чехословацкой разведки, работавшей в Швейцарии, и еще какие-то неизвестные люди.

По второй версии, источники, которых Люси называл своими, в действительности работали на швейцарскую разведку, которая таким образом передавала русским информацию, способствовавшую разгрому фашистской Германии.

Наконец, по третьей версии, группа Люси являлась прикрытием, через которое англичане передавали русским разведывательные данные, полученные в ходе работы в Блетчли-Парке. Там английские специалисты в глубочайшей тайне занимались раскрытием шифров немецкой шифровальной машины «Энигма». Сам факт этой работы настолько глубоко скрывался англичанами, что они даже пожертвовали городом Ковентри и его населением с целью не допустить утечки информации о том, что перехвачены и расшифрованы немецкие переговоры о предстоящем налете на Ковентри: город был оставлен беззащитным и был полностью разрушен. Немцы так никогда и не узнали, что секрет «Энигмы» известен.

Читатель вправе выбирать любую из трех версий.

Кстати, чтобы не возвращаться к Блетчли-Парку, упомянем о том, что информацию оттуда начиная с 1943 года регулярно передавал в Москву «пятый человек» «Кембриджской пятерки» — Джон Кернкросс. А учитывая, что англичане делились с нами своей информацией весьма «дозировано», надо думать, что информация Кернкросса была более полной.

Что же касается «Красной тройки», то швейцарские специалисты, под давлением немцев, вынуждены были принять меры. В результате передатчики были запеленгованы, а радисты и другие члены разведгрупп арестованы. Но швейцарские власти, чувствуя, что крах гитлеровской Германии близок, не торопились ни с передачей арестованных Германии, ни с судом над ними. Самому Радо удалось избежать ареста. Он бежал в освобожденные районы Франции. В сентябре 1944 года все арестованные были выпущены на волю под обязательство не покидать до суда территорию конфедерации. Суд состоялся уже после конца войны, в октябре 1945 года. Пятеро обвиняемых в разведывательной деятельности на территории Швейцарии были осуждены заочно. Остальным, кроме Ресслера, которого оправдали, были вынесены обвинительные приговоры, но все были вылущены на свободу.

После освобождения Парижа в августе 1944 года туда прибыли все оставшиеся на свободе нелегальные резиденты и некоторые из их помощников: Л. Трейлер, И. Венцель, Ш. Радо, Р. Дюбендорфер, П. Бетхер, А. Фут. А. Гуревич прибыл не один: вместе с ним был завербованный (!) им начальник зондеркоманды Паннвиц, его секретарша Кемпа, радист Стлука и архив зондеркоманды.

В январе 1945 года из Парижа на советском самолете были отправлены в Москву двенадцать человек. По пути, во время остановки в Каире, Ш. Радо, запуганный Л. Трсппером тем, что ему придется отвечать за провал резидентуры, бежал и обратился в английское посольство с просьбой о политическом убежище. Но англичане выдали его советской власти.

По прибытии в СССР Ш. Радо, Л. Дюбендорфер, Г. Бетхер, Л. Треппер, И. Венцель, А. Гуревич были арестованы по обвинению в шпионаже и сотрудничестве с гестапо. Все они провели в лагерях по 9—10 лет и были выпущены только после смерти Сталина. Все обвинения с них были сняты. Позднее Ш. Радо был награжден орденами «Дружба народов» и «Отечественной войны» I степени. У.Кучински, которая обосновалась в Англии, продолжила работу с советской разведкой. Она, в частности, была оператором ученого-атомщика К. Фукса. В 1950 году вернулась в ГДР. Была награждена вторым орденом Красного Знамени…

* * *

В принятии Сталиным решения о переброске войск с Дальнего Востока под Москву сыграла роль и продукция, поставляемая советскими дешифровальщиками. Они продолжали успешно читать японские коды и шифры, расшифрованные еще до войны, благодаря чему удавалось следить как за политикой правящих кругов Японии, так и за передвижениями войск Квантунской армии, противостоящей советским войскам на Дальнем Востоке.

Перехваченные и расшифрованные дипломатические радиограммы совпадали с сообщениями Рихарда Зорге. В частности, телеграмма от 27 ноября 1941 года послу Японии в Германии гласила:

«Необходимо встретиться с Гитлером и Риббентропом и тайно разъяснить им нашу позиции в отношении Соединенных Штатов…. Объясните Гитлеру, что основные усилия Японии будут сконцентрированы на юге и что мы по-прежнему намерены воздерживаться от серьезных боевых действий на севере».

Через десять дней японцы атаковали Перл-Харбор. В эти же дни началось наступление Красной Армии под Москвой. Вопрос о нападении Японии на Советский Союз был навсегда снят с повестки дня.

* * *

На стол Сталина ложились и сведения, добываемые войсковой разведкой. Она оказалась неподготовленной к работе в условиях войны, и ей пришлось перестраивать свою деятельность, «расписанную» довоенными планами, хотя некоторые из них предусматривали возможность оборонительной войны с Германией. В мае 1941 года Жуков утвердил план мероприятий по созданию в приграничных военных округах тайных баз с запасом оружия, боеприпасов и иного военного имущества иностранного образца и резервных агентурных сетей на своей территории на глубину 100–150 километров. Однако для его реализации не хватило времени. Да и что такое 100–150 километров?! Немцы на главном направлении преодолели их за два — четыре дня!

Сразу после 22 июня Разведуправление начало лихорадочно наверстывать упущенное. Создавались школы по срочной подготовке командиров групп, разведчиков, радистов. Подыскивались люди со связями в оккупированных немцами районах.

Военкоматы были переполнены добровольцами, желавшими идти в военную разведку. Как вспоминает бывший сотрудник ГРУ Никольский: «Выбор представлялся в большом возрастном диапазоне — от 15-летних юношей и девушек до глубоких стариков, участников еще русско-японской войны». Он же пишет дальше:

«Переброска отдельных разведчиков и целых партизанских отрядов и групп в первые месяцы войны производилась преимущественно пешим способом в разрывы между наступающими немецкими подразделениями и частями. Многих организаторов подпольных групп и партизанских отрядов со средствами связи и запасами боеприпасов, оружия и продовольствия оставляли на направлениях, по которым двигались немецкие войска. Их подбирали буквально накануне захвата противниками населенного пункта из числа местных жителей, которым под наскоро составленной легендой-биографией в виде дальних родственников придавали радиста, а чаще всего радистку, снабженных паспортом и военным билетом с освобождением от военной службы, обуславливали связь, ставили задачи по разведке или диверсиям и оставляли до прихода немцев. Через несколько дней, а иногда и часов такие разведывательные и диверсионные группы и одиночки оказывались в тылу врага и приступали к работе.

Часть разведчиков, главным образом имеющих родственные связи в глубоком тылу, направлялась на самолетах и выбрасывалась в нужном пункте с парашютами.

Аналогичную работу по подбору, подготовке и заброске разведчиков в тыл врага производили агентурные и диверсионные отделения разведотделов штабов фронтов. Разведорганы фронтовых и армейских подразделений начали развертываться по штатам военного времени уже в ходе боевых действий, когда наши войска вели тяжелые оборонительные бои. Поэтому квалификация офицеров специальных отделений была в первые месяцы войны крайне низкой. Опыт приобретался ценой больших потерь».

За первые шесть месяцев войны в тыл противника было заброшено свыше 10 тысяч человек. Кроме того, с первых дней боевых действий в тылу врага создавались партизанские отряды. Работу в этом направлении определяла подписанная Сталиным директива СНК СССР и ЦК ВКП(б) от 29 июня 1941 года, в которой, в частности, говорилось:

«В занятых врагом территориях создавать партизанские отряды и диверсионные группы для борьбы с частями вражеской армии, для разжигания партизанской борьбы всюду и везде, для взрыва мостов, дорог, порчи телефонной и телеграфной связи, поджога складов и т. д.».

Кстати, говоря о политике «выжженной земли», о которой пишут многие авторы, следует в заслугу Сталина поставить то, что в своих личных указаниях, направленных на фронт на имя члена Военного Совета Юго-Западного фронта Хрущева, Сталин писал о недопустимости уничтожения водопроводов.

Забрасываемые в тыл врага разведывательно-диверсионные группы зачастую вырастали в крупные партизанские отряды и даже соединения. Наряду с боевой деятельностью они создавали в захваченных противником городах резидентуры, обеспеченные радиосвязью с Центром, которые вели наблюдение за передвижением войск противника.

Одновременно для сбора информации использовались радио- и авиаразведка, рейды войсковых разведчиков, захват «языков» и т. д.

Во время битвы за Москву усилия войсковой разведки способствовали установлению точных сроков проведения немцами операции «Тайфун», выявили переброску под Москву к 11 ноября девяти новых дивизий, раскрыли замысел противника по окружению Тулы. Все это позволило Верховному командованию организовать оборону Москвы, а 6 декабря начать контрнаступление, в результате чего немецкие войска были отброшены от столицы на 100–250 километров и понесли огромные потери.

Однако Сталин не был удовлетворен работой военной разведки. Для рассмотрения ее деятельности по итогам первых месяцев войны вопрос о ней был поставлен на заседании Государственного Комитета Обороны. К этому времени начальник Разведуправления Газиков был переведен на должность командующего 10-й армией, а на прежнем посту его сменил генерал-майор Панфилов. ГКО отметил следующие недоработки в работе Разведуправления:

— организационная структура Разведуправления не соответствовала условиям работы в военное время;

— отсутствовало должное руководство Разведуправлением со стороны Генштаба РККА;

— материальная база военной разведки была недостаточной, в частности, отсутствовали самолеты для заброски разведчиков в тыл противника;

— в Разведуправлении отсутствовали крайне необходимые отделы войсковой и диверсионной разведки.

После этого в военной разведке началась полоса структурных изменений и преобразований, проходивших на основании приказа наркома обороны Сталина от 16 февраля 1942 года Разведуправление было реорганизовано в Главное разведывательное управление (ГРУ) с соответствующими структурными и штатными изменениями. Однако на этом реорганизация не закончилась, и 22 ноября 1942 года приказом наркома обороны войсковая разведка была выведена из состава ГРУ, а разведотделам фронтов запретили вести агентурную разведку. Одновременно ГРУ перешло из подчинения Генштабу РККА в подчинение наркому обороны, а его задачей стало ведение всей агентурной разведки за рубежом и на оккупированной немцами территории СССР. Тем же приказом в составе Генштаба создается Разведывательное управление (РУ), на которое возлагалось руководство войсковой разведкой. Начальником ГРУ был назначен генерал-майор Ильичев, а начальником РУ Генштаба — генерал-лейтенант Кузнецов.

Рассматривая сейчас эти изменения, можно видеть, что они носили суматошный характер и привели лишь к ухудшению работы разведки. Впрочем, к такому же выводу приходили в то время и сами военные разведчики, участники и жертвы этих преобразований.

О том, к чему привели навязанные военной разведке «новшества», вспоминает Никольский в своей книге «Аквариум-2»:

«Коренная ломка всей системы разведки в самом разгаре войны вызвала всеобщее удивление не только у офицеров этой службы, но и у всех командиров, в той или иной мере соприкасавшихся со штабной службой в звене армия — фронт. Приказ о ликвидации фронтовых агентурных структур был отдан в самый ответственный момент начала нашего общего наступления под Сталинградом, подготовки Ленинградского и Волховского фронтов к прорыву блокады, наступления Северной группы Закавказского, Северо-Кавказского, Юго-Западного и Калининских фронтов. Дезорганизация разведки в этот период весьма отрицательно сказалась на боевой деятельности войск и явилась объективной причиной больших потерь, поскольку штабы фронтов в этот период нужной информации о противнике не получали.

В процессе этого непродуманного решения, навязанного армии в самый ответственный момент войны, разведка потеряла сотни подготовленных агентурных работников низового звена, значительную часть агентуры в тылу противника и на подготовке во фронтовых разведывательных школах, опытных маршрутников и связников, направленных в соответствии с приказом на пополнение войск.

С учетом организационного периода в Разведуправлении с 20 декабря 1942 года командующие фронтами практически остались без оперативной информации о положении в тылу противника. Получаемые в ГРУ сведения от бывшей фронтовой агентуры после их обработки в информационном отделе зачастую пересылались фронтам с таким опозданием, что они теряли свою актуальность. Терялась и оперативность в руководстве агентами и постановке им заданий. Оперативные офицеры в Центре не были в курсе изменений агентурной обстановки, ранее поступавших к ним напрямую».

Весной 1943 года командующие фронтами, вынужденные практически лишиться разведданных о противнике, обратились в Ставку с просьбой пересмотреть приказ от 22 ноября 1942 года (сейчас трудно сказать, кто тогда «подсунул» на подпись Сталину этот злополучный приказ и понимал ли он сам, какой удар наносит им своим разведчикам). На этот раз Сталин внял здравому смыслу. И хотя он не любил менять свои решения, приказом от 18 апреля 1943 года руководство войсковой и агентурной разведкой фронтов он возложил на РУ Генштаба, которому из ГРУ было передано управление, отвечающее за проведение агентурной работы и диверсионной деятельности на оккупированной территории СССР. ГРУ было поручено ведение зарубежной разведки.

Теперь несколько слов о том, как часто и насколько подробно докладывалась Сталину разведывательная информация (это — по поводу заявления Хрущева о том, что Сталин руководил военными операциями по глобусу).

Из статьи генерала Павлова «Военная разведка СССР в 1941–1945 годах»: «Начальнику Генштаба Разведуправление сообщало разведдонесения и разведсводки два раза в сутки (утром и вечером), а разведдоклады — три раза в месяц. Доклад о положении на фронтах Разведуправление представляло ежедневно за истекшие сутки, и один раз в неделю к нему в виде приложения давалась карта группировок немецких войск (7, 15, 22 и 30-го числа каждого месяца). Тогда же докладывался и боевой расчет сил противника: группировки войск по фронтам и направлениям до дивизии, отдельных бригад и батальонов включительно. Особо важные сообщения передавались по мере поступления в виде спецсообщений. Доклады направлялись Сталину и всем членам ГКО, начальнику Генерального штаба и начальнику оперативного управления Генштаба. Кроме того, начальник Генштаба получал информацию в виде спецдонесений, справок, шифртелеграмм и личных докладов от начальника ГРУ. Эта информация затрагивала широкий спектр вопросов военно-технического, военно-экономического и военно-политического характера. В результате такой организации работы военная разведка постоянно предоставляла высшему военному и политическому руководству страны необходимую ему информацию».

В марте 1942 года Разведуправление доложило в Генштаб:

«Подготовка весеннего наступления подтверждается переброской немецких войск и материалов… Центр тяжести весеннего наступления будет перенесен на южный сектор фронта со вспомогательным ударом на севере, при одновременной демонстрации на центральном фронте против Москвы…

Наиболее вероятный срок наступления — середина апреля пли начало мая 1942 года».

Речь шла о готовящейся гитлеровской операции под кодовым названием «Блау» («Синева») — главный удар в направлении на Кавказ и Сталинград с тем, чтобы после захвата Сталинграда повернуть основную ударную группировку на север, отрезать Москву от тыла и начать наступление на нее со всех сторон.

Эти сведения были подтверждены документами, обнаруженными в сбитом 19 июня 1942 года немецком самолете.

Однако Сталин заявил, что он не верит ни одному слову об операции «Блау» и осудил службу разведки за то, что она поддалась на явную дезинформацию. В действительности же сам Сталин оказался жертвой немецкой дезинформации (операция «Кремль») о том, что главный удар в 1942 году гитлеровские войска нанесут по Москве. В результате было принято ошибочное решение о наступлении Юго-Западного фронта на Харьковском направлении в мае 1942 года, закончившемся катастрофическим поражением наступавших войск. Противник перехватил стратегическую инициативу и перешел в наступление на Сталинград и Кавказ.

На пути к Победе

Видимо, эти неудачи заставили Сталина изменить свое отношение к разведке, поэтому наступление советских войск под Сталинградом готовилось с учетом разведданных, что и явилось одной из причин полного успеха этой величайшей военной операции.

То же можно сказать и о Курской битве. О намерении Гитлера взять реванш за Сталинград и именно под Курском поступали сведения из ряда источников как внешней, так и военной разведки. Так, агент внешней разведки Кернкросс из Лондона передал данные о готовящемся наступлении немцев на Курской дуге, указал примерные сроки наступления, технические параметры нового немецкого танка «Тигр» и другие сведения. Сведения о плане немцев «взять реванш под Курском» поступили от знаменитого разведчика Кузнецова, от руководителей разведывательно-диверсионных групп.

3 апреля 1943 года Сталин подписал директиву Ставки, которой военной разведке поручалось «постоянно следить за всеми изменениями в группировке противника и своевременно определять направления, на которых он проводит сосредоточение войск и особенно танковых частей». Эту задачу выполняла как стратегическая агентурная разведка, так и разведка фронтовая, использовавшая все возможности агентурной, войсковой, воздушной и радиоразведок.

Об активности, с которой военная разведка готовилась к Курской битве, могут сказать сухие цифры: разведотделы Брянского и Центрального фронтов имели в тылу противника по 20, а Воронежского — 30 разведгрупп. В соединениях и частях Центрального и Воронежского фронтов с апреля по июль 1943 года было организовано 2700 разведывательных наблюдательных пунктов, проведено свыше 100 разведок боем, более 2600 ночных вылетов, устроено около 1500 засад, захвачено 187 «языков»

Именно войсковая разведка установила, что операция «Цитадель» должна начаться в 3 часа 50 минут 5 июля 1943 года. Это обстоятельство позволило советскому командованию провести артиллерийскую контрподготовку по войскам противника, приготовившегося к атаке.

Войсковая разведка столь же активно действовала и в ходе самой Курской битвы. Оценивая работу разведок в этот период, Жуков писал:

«Благодаря блестящей работе советской разведки весной 1943 года мы располагали рядом важных сведений о группировке немецких войск перед летним наступлением… Хорошо работающая разведка была также одним из слагаемых в сумме причин, обеспечивших успех этого величайшего сражения».

Летом 1944 года военные действия были перенесены за рубежи нашей родины. В связи с этим, 24 июля 1944 года Сталин подписал директиву, предписывающую начальникам штабов и разведотделов фронтов создавать активно действующие агентурные сети на территории Германии, Венгрии, Румынии, Польши, Чехословакии и других стран путем внедрения агентуры на важные объекты на глубину до 500 километров от линии фронта, а также в различные националистические и другие организации и формирования.

А в приказе по агентурной разведке № 001 наркома обороны за 1945 год требовалось по мере приближения к территории Германии усилить разведывательно-диверсионную деятельность и увеличить число забрасываемых в тыл противника разведгрупп.

Приказ 001 можно расценивать по-разному. С одной стороны, заброшенные на немецкую сторону разведчики смогли передать некоторую информацию, с другой же — практически все они, истинные герои и патриоты, были обречены на верную гибель.

Вспоминает Никольский, руководивший заброской групп из Бреста и Кобрина:

«Конечные итоги главного направления нашей деятельности не оправдали надежд командования. Еще до окончания войны нам стало известно, что почти все наши разведывательно-диверсионные группы были уничтожены противником вскоре после приземления. Сбылись наши худшие опасения, высказывавшиеся в свое время руководству. Посылка относительно большого числа групп из советских людей, не знающих языка, явилась фактически авантюрой. По малейшему сигналу любого немца о появлении советских парашютистов направлялись моторизованные карательные отряды полицейских и эсэсовцев с собаками в любой пункт, где могли скрываться наши люди. В таких облавах принимали участие все немцы, способные носить оружие. Проводилась так называемая «хазенягд» — «охота на зайцев», где в качестве зайцев выступали обнаружившие себя наши разведчики.

Из 120 опытных разведчиков и агентов, направленных нами из Бреста и Кобрина, в живых уцелело всего с десяток человек, с трэдом выживших до прибытия в район их выброски советских войск».

В числе погибших оказалась и Анна Морозова, руководительница Сешинского подполья, которая после освобождения Сешн вместо предложенной ей должности в райкоме комсомола пошла в школу радисток. Окончив ее, была заброшена в Восточную Пруссию. После гибели двух разведгрупп, в которые она входила, Аня присоединилась к польскому партизанскому отряду. 11 ноября 1944 года во время облавы, будучи раненой, под угрозой захвата взорвала себя и рацию гранатой. В 1965 году ей было посмертно присвоено звание Героя Советского Союза, и она была награждена польским Крестом Грюнвальда II степени.

Докладывались ли Сталину плачевные итоги выполнения его приказа 001? Вполне возможно, так как разведка получила указание перейти к заброске во вражеский тыл немцев из числа перебежчиков, военнопленных или репрессированных фашистами. К сожалению, и эта акция окончилась печально. Яркая иллюстрация этого в следующем документе:

«Начальнику Разведуправления ГШ Красной Армии генерал-полковнику Кузнецову.

С августа 1944 по март 1945 года подготовлено 18 разведгрупп из числа пленных — 14 радиофицированных, 4 группы маршагентов. С тремя группами не была установлена связь: одна группа погибла, вторая предана радистом, третья, очевидно, погибла, так как выброшена непосредственно в район активных боевых действий. Из оставшихся 11 групп 2 вышли на связь, но не работали, 9 работали от 8 дней до 3 месяцев… 4 группы маршагентов в срок не возвратились, судьба их неизвестна.

Начальник разведотдела штаба 3-го Белорусского фронта

Генерал-майор Алешин».

Фронтовая войсковая разведка продолжала активно действовать до самой Победы. Тысячи захваченных «языков», успешная работа воздушной и радиоразведки способствовали победоносным операциям Красной Армии на завершающем этапе Великой Отечественной войны.

* * *

Несмотря на то что Сталин не всегда доверял сообщениям разведки, он, по вполне понятным причинам, старался использовать все ее возможности.

В 1939 году во время польской кампании НКВД захватило графа Нелидова — двойного агента абвера и английской разведки. Без особого труда его удалось «убедить» стать и советским агентом. Будучи наблюдательным и неглупым человеком, за годы «службы» в абвере он познал многие его тайны, в частности, основные установки абвера по разведывательно-диверсионной работе в условиях, как говорил Канарис, «решающих сокрушительных ударов в скоротечной военной кампании», то есть блицкрига. Своими наблюдениями и выводами о том, что немцы не готовы к длительной войне, Нелидов поделился с нашими разведчиками (Журавлев, Судоплатов, Рыбкина), которые не придали им должного значения.

Однако первые же наши поражения подтвердили показания Нелидова. О них было доложено Сталину. Тот немедленно отдал соответствующее распоряжение. Для подробных допросов Нелидова и ознакомления с оперативными документами, полученными еще в 1937 году о военно-стратегических играх вермахта в духе блицкрига, в НКВД прибыли начальник Разведуправления Красной Армии Голиков и заместитель начальника оперативного управления Генштаба Василевский. Их заключение было доложено Сталину и Жукову. Результатом стала установка Сталина на упорное, порой безнадежное сопротивление наших войск в окружении, чтобы сбить теми наступления немцев, втянуть их в затяжную войну, на которую они не рассчитывали.

* * *

Теперь коснемся вопроса спорного и не до конца проработанного — о сепаратных мирных переговорах, которые велись или якобы велись советской разведкой по указанию Сталина.

В конце июля — начале августа 1941 года наступление немцев на какое-то время приостановилось, точнее, было приостановлено упорным сопротивлением Красной Армии. Однако наступление противника могло возобновиться в любой момент. К тому же не уменьшилась угроза нападения с Востока, которой Сталин не переставал опасаться. Об этом свидетельствует хранящаяся в личном архиве Сталина его телеграмма:

«31.7.41. 2 ч.50 м. Хабаровск, секретарю крайкома Боркову.

Семьи пограничников и комсостава нужно эвакуировать из прифронтовой полосы. Отсутствие такого мероприятия привело к уничтожению членов семей комсостава при внезапном нападении немцев. То же самое может случиться при внезапном нападении японцев».

Только ли нападения японцев опасался Сталин в августе 1941 года? Верил ли он в нашу победу, или в его душу закрадывались сомнения?

В личном архиве Сталина я познакомился с одним удивительным документом. В нем все: страх перед возможным поражением, неверие в свои силы, тщетная надежда на несбыточное — открытие союзниками Второго фронта в 1941 году.

В шифртелеграмме послу в Лондоне Майскому Сталин пишет о том, что реальной помощи от англичан нет.

«30.8.41. № 8678.

…Говоря между нами, должен сказать Вам откровенно, что если не будет создан англичанами второй фронт в Европе в ближайшие три — четыре недели (далее в черновике жирно вычеркнуты две строки), мы и наши союзники можем проиграть дело. Это печально, но это может стать факт о м». (разрядка моя. — И. Д.). «…То обстоятельство, что Англия аплодирует нам, а немцев ругает последними словами, нисколько не меняет дела. Понимают ли это англичане? Я думаю, что понимают. Чего же хотят они? Они хотят, кажется, нашего ослабления. Если это предположение правильно, нам надо быть осторожными в отношении англичан.

В последнее время наше положение на фронте ухудшилось… Сталин».

Приложена записка Поскребышеву: «Направить шифром НКИД».

Ясно, что в этой обстановке и в таком настроении Сталин искал любые пути для спасения страны. Призрак позорного Брестского мира довлел над ним. Он понимал, что сепаратный мир для него неприемлем, но как опытный политик также был готов использовать возможности разведки для проведения зондирования операций и для шантажа, и подстегивания союзников.

Случайна ли приписка Сталина Поскребышеву: «Направить шифром НКИД»? Почему именно НКИД? Ведь шифры Наркомата обороны и НКВД были надежнее. А о шифрах НКИД он знал, что еще несколько лет назад они читались англичанами. Правда, с того времени они были модернизированы. Но все же… Может быть, он хотел, чтобы союзники, так сказать, «из первых рук» узнали бы об истинном положении вещей и о его настроении и увидели бы Сталина не спокойным и уверенным, каким он всегда выступал на встречах с их представителями, а дрогнувшим и напуганным. И не случайно он пишет: «Мы и наши союзники можем проиграть дело». Он ведь не бросал слов на ветер. Упоминание о союзниках должно было дать им понять серьезность положения. Может быть, это могло заставить их предпринять отчаянную попытку открыть Второй фронт в Европе в ближайшие 2–3 недели? Сейчас трудно сказать, что руководило Сталиным, когда он направлял столь откровенное послание Майскому. Можно только догадываться и строить предположения.

У Сталина был еще один довод в пользу проведения зондаж-ной акции. После отправки советских дипломатов из Берлина, их проезд сопровождал барон Ботман. Беседуя с резидентом НКВД Амаяком Кобуловым (через переводчика Бережкова), Ботман намекнул им, что может настать время, когда Германия и СССР предпочтут урегулировать свои отношения на основе взаимных уступок. Барон был ответственным сотрудником германского МИДа, и вряд ли его заявление было любезностью светского человека. Наверняка он выражал мысли если не самого Гитлера, то каких-то представителей правящих кругов Германии. И ведь тогда было начало июля 1941 года, когда германская армия триумфально шествовала по русским просторам. А теперь она топталась где-то под Смоленском. Самое время для проведения зондажа…

В конце июля Сталин приказал Берии организовать встречу с болгарским послом Стаменовым, агентом НКВД. Сталин запретил Берии самому встречаться со Стаменовым, чтобы не придавать предстоящему разговору чересчур большого значения, а велел поручить ее тому работнику НКВД, у которого Стаменов был на связи. Этим работником оказался Судоплатов, который рассказал о ней в своих мемуарах.

«Берия приказал мне, — пишет Судоплатов, — проинформировать Стаменова о якобы циркулировавших в дипломатических кругах слухах, что возможно мирное завершение советско-германской войны на основе территориальных уступок; Берия предупредил, что моя миссия является совершенно секретной. Имелось в виду, что Стаменов по собственной инициативе доведет эту информацию до царя Бориса.

Берия с ведома Молотова категорически запретил мне поручать послу-агенту доведение подобных сведений до болгарского руководства, так как он мог догадаться, что участвует в задуманной нами дезинформационной операции, рассчитанной на то, чтобы выиграть время и усилить позиции немецких военных и дипломатических кругов, не оставлявших надежд на компромиссное мирное завершение войны.

Как показывал Берия на следствии в августе 1953 года, содержание беседы со Стаменовым было санкционировано Сталиным и Молотовым с целью забросить дезинформацию противнику и выиграть время для концентрации сил и мобилизации имеющихся резервов.

…Я встретился с послом и передал ему слухи, пугающие англичан, о возможности мирного урегулирования в обмен на территориальные уступки. К этому времени стало ясно, что бои под Смоленском приобрели затяжной характер и танковые группировки немцев уже понесли тяжелые потери. Стаменов не выразил особого удивления по поводу этих слухов. Они показались ему вполне достоверными. По его словам, все знали, что наступление немцев развивалось не в соответствии с планами Гитлера и война явно затягивается. Но заявил, что все равно уверен в нашей конечной победе над Германией. В ответ на его слова я заметил:

— Война есть война. И, может быть, имеет все же смысл прощупать возможности этих переговоров.

— Сомневаюсь, чтобы из этого что-нибудь вышло, — возразил Стаменов».

Но Стаменов не оправдал возложенных на него надежд и не сообщил в Софию о слухах, изложенных Судоплатовым. Более того, он не предпринимал никаких шагов для проверки и распространения этих слухов.

«Но если бы я отдал Стаменову такой приказ, он, как полностью контролируемый нами агент, наверняка его выполнил. Так и закончилась в конце июля — начале августа 1941 года вся эта история», — пишет Судоплатов.

Она, правда, на этом не закончилась. Уже после смерти Сталина, в 1953 году, Берию обвинили в подготовке плана свержения Сталина и советского правительства, для чего он вел переговоры с немецкими агентами. Судоплатов был обвинен в том, что играл роль связного Берии в попытке использовать Стаменова для заключения мира с Гитлером. Как пособник Берии, он был арестован и долгие годы провел в заключении.

Существует еще одна версия, согласно которой со Стаменовым лично встречались Сталин, Молотов и Берия, но она не выдерживает критики.

Свою версию о прямых переговорах представителей советской разведки с немцами излагает в книге «Генералиссимус» писатель Владимир Карпов. Ссылаясь на ставшие ему известными документы, он пишет, что мысль о заключении перемирия с немцами пришла Сталину зимой 1941–1942 года. К этому времени (Карпов цитирует маршала Василевского) «в ходе общего наступления… советские войска истратили все с таким трудом созданные осенью и в начале зимы резервы. Поставленные задачи не удалось решить». С другой стороны, «Сталину казалось, — пишет Карпов, — что общее наступление советских войск деморализует германское руководство, которое увидит свои отступающие войска и пойдет на мирные предложения, которые выдвинет он, Сталин».

Далее Карпов излагает довольно сомнительную версию переговоров, якобы состоявшихся весной 1942 года. Желающие могут ознакомиться с ней в упомянутой книге.

Кто с советской стороны участвовал в переговорах — неизвестно. Нет ни одного свидетеля, ни одного документа, кроме указанных выше. Никто из членов Политбюро, ГКО, Ставки никогда не слышал и не вспоминал об этих переговорах. Уж Хрущов-то наверняка вытащил бы этот факт на белый свет, навешивая ярлыки на Сталина и Берию. А ведь в организации и проведении таких переговоров должны были участвовать десятки людей с обеих сторон: один лишь переход линии фронта требует вмешательств многих. И ведь и немцы не вспоминали об этом. Вольф после войны сидел в одной камере с советским разведчиком Фельфе, о многом рассказывал ему, но ничего не говорил об этих переговорах, которые уже секрета не должны были представлять…

Хотя «немало есть чудес на свете, о друг Горацио». — говорил Гамлет. Кто знает, как и что происходило на самом деле. Я лишь привел данные из книжки уважаемого писателя. Героя Советского Союза Владимира Карпова.

* * *

В годы войны разведка не только снабжала Сталина нужной информацией.

Совместно с другими ведомствами, следуя указаниям Сталина, она проводила за рубежом — в странах-союзниках и некоторых нейтральных странах — мероприятия, направленные на поддержку Советского Союза в войне, создание привлекательного облика нашей страны, ускорение открытия Второго фронта и т. д. Внешняя разведка способствовала деятельности таких организаций, как общество и газета «Россия сегодня», «Друзья Советского Союза» и др.

Агент внешней разведки Гай Бёрджес, влиятельный режиссер программы Би-би-си «Беседа в студии» в период 1940–1944 годов, немало способствовал распространению полезной для нашей страны информации. Только в сентябре 1943 года Би-би-си выпустила 30 передач, посвященных Советскому Союзу, и все — в дружеском тоне.

Немало пользы принес и Питер Смоллет — руководитель Русского отдела Министерства информации Великобритании. Он действовал вопреки указанию Черчилля: «Противодействовать возникшей у английской общественности в связи с военными подвигами русских готовности забыть про ту опасность, которую таит в себе коммунизм» и сделал все для создания просоветских настроений у народа Англии.

* * *

Непосредственно на советско-германском фронте разведка провела ряд радиоигр и крупных дезинформационных мероприятий, некоторые из них курировал лично Сталин. В 1942–1945 годах по линии НКВД, военной разведки и контрразведки было проведено более 90 радиоигр с немецкими спецслужбами. Успеху этих радиоигр способствовало внедрение надежных агентов в школы по заброске разведчиков-диверсантов абвера в наши тылы. Такие операции, как «Сатурн», «Школа», позволили обезвредить или принудить к сотрудничеству более 200 немецких агентов.

Крупнейшей радиоигрой стала операция «Монастырь», имевшая стратегический дезинформационный характер. В ее проведении участвовали не только высокие руководители НКВД и Генштаба, но и лично Сталин. Вкратце ее суть заключалась в том, что через линию фронта был заброшен наш агент Демьянов — «Гейне». Его немцы «перевербовали» и забросили в наш тыл в качестве резидента. Поначалу с ею помощью было захвачено более 20 агентов противника. Но затем масштабы игры изменились. «Гейне» якобы устроился на работу в Генштаб и получил возможность черпать информацию из окружения Шапошникова и Рокоссовского. В Оперативном управлении Генштаба под руководством генерала Штеменко готовилась дезинформация, которую затем визировали в Разведуправлении и передавали в НКВД для легендирования обстоятельств ее получения. При необходимости привлекалось и руководство Наркомата путей сообщения (для легендирования переброски войск, вооружения, стройматериалов). Утверждались мероприятия на самом высоком уровне.

Некоторые военные операции Красной Армии действительно проводились там, где их предсказывал «Гейне», но они имели лишь отвлекающее, вспомогательное значение.

4 ноября 1942 года, когда Сталинградская операция была уже практически подготовлена, «Гейне» сообщил немцам, что Красная Армия нанесет удар не под Сталинградом, а на Северном Кавказе и под Ржевом. Для закрепления этой легенды Сталин пошел на беспрецедентную акцию. Жуков, готовивший операцию и бесспорно ожидавший, что именно она станет вершиной его воинской славы, внезапно был отозван в Москву, где Сталин поручил ему провести операцию под Ржевом. Трудно описать обиду Жукова: ведь, возможно, даже ему Сталин не объяснил причину своего решения. А она заключалась в том, что Жуков был известен немцам как «Генерал-Вперед!», и его появление на Ржевском фронте означало неминуемое наступление русских. Если Сталин действительно не открыл Жукову истины, то сделал это для того, чтобы тот действовал не «понарошку», а в полную силу.

Немцы всполошились, перебросили войска под Ржев, предпринятое там наступление закончилось бесславными потерями, а Сталинградская операция была успешно завершена и стала триумфом Верховного Главнокомандующего.

Благодаря дезинформации «Гейне» и поддерживающим ее мерам немцы несколько раз переносили сроки наступления на Курской дуге, что дало возможность подготовиться к его отражению и переходу к контрнаступлению. Еще одна операция с участием «Гейне», получившая кодовое название «Березино», была проведена по прямой личной инициативе Сталина. Накануне летнего наступления 1944 года в Белоруссии — операции «Багратион» — Сталин вызвал к себе начальника Разведывательного управления Кузнецова, начальника военной контрразведки СМЕРШ Абакумова и представителя НКВД Судоплатова. Одобрив деятельность «Гейне», Сталин предложил легендировать впечатление активных действий в тылу Красной Армии попавших в окружение остатков немецких войск. Так родился план операции «Березино». «Гейне» направил абверу, а тот 14 августа 1944 года в немецкий Генштаб «информацию» о том, что в тылу советских войск действует соединение под командованием подполковника Генриха Шерхорна (нашего агента) численностью 2500 человек.

До самого конца войны абвер и немецкое руководство (включая самого фюрера) тешили себя иллюзией о деятельности группы Шерхорна, забрасывали для ее поддержки радистов, вооружение, продовольствие, медикаменты и специалистов по диверсиям, рассчитывая, что те причинят серьезный вред советским армейским коммуникациям. Все они были захвачены нашей контрразведкой.

В своих воспоминаниях шефы немецкой разведки Гелен, Шелленберг, Скорцени с восторгом вспоминают о «прекрасном агенте», доставлявшем им информацию из русского Генштаба. Более того, в одном из писем Сталину Черчилль предупреждал его о немецком агенте, «засевшем в Генштабе». И в том, и в другом случаях имелся в виду «Гейне».

Коль скоро речь зашла о Черчилле, напомним, что с самого начала войны он отдал распоряжение передавать «дядюшке Джо» (Сталину) информацию, полученную в результате расшифровки немецких радиограмм. Она передавалась в обезличенном виде, типа «по сообщению заслуживающего доверие источника» или «как сообщил офицер германского Генштаба» и т. д. и, к сожалению, не всегда соответствовала действительности. Значительно более полной была информация Кернкросса, о чем уже было сказано выше.

* * *

В конце ноября 1943 года в Тегеране состоялась конференция руководителей трех держав-союзниц.

Советская разведка располагала сведениями (или легендировала этот факт) о намерении немцев совершить покушение на Сталина, Рузвельта и Черчилля.

Когда президент США Ф.Д. Рузвельт прибыл в американское посольство в Тегеране, расположенное в полутора километрах от места проведения встреч глав государств, он получил письмо И.В. Сталина с приглашением переехать, в целях безопасности, в советское посольство и остаться там на все время конференции. Президент США принял приглашение. Черчилль не возражал против этого и даже поддержал решение Рузвельта, но он же впоследствии говорил, что «русские украли президента».

И ход, и результаты этой выдающейся конференции достаточно хорошо известны, так что нет смысла повторяться. Коснемся лишь одного вопроса: воспользовались ли советские спецслужбы тем обстоятельством, что президент США временно оказался на «их» территории.

На этот счет есть два сомнительных источника, которые, для соблюдения объективности, придется все же привести. Один из них — книга Гордиевского и Эндрю, в которой авторы пишут: «…НКВД разработал простой, но при этом достаточно эффективный способ подслушивания Рузвельта и его советников в Тегеране. Молотов заверил американцев, что имеет информацию о готовящемся немецком покушении, и заявил, что резиденция США, расположенная в миле от советской и английской резиденций, недостаточно безопасна. Когда Черчилль предложил Рузвельту жить в английском посольстве, американский президент, видимо, не желая давать русским повода для подозрений в англо-американском сговоре, легкомысленно принял настойчивое предложение Сталина остановиться именно на территории советского посольства. Шеф военного отдел секретариата Кабинета министров генерал Исмей писал в своих мемуарах: «Мне очень хотелось узнать, были ли микрофоны установлены заранее в отведенном для нас помещении. (Кстати, несмотря на наличие самой современной поисковой техники, американцы ни одного микрофона не обнаружили. — И.Д.). В общем-то, нет никаких оснований сомневаться (курсив мой. — И.Д.), что микрофоны там действительно были». Таким образом, Гордиевский и Эндрю делают свои утверждения только на основании собственного заключения о том, что Сталин не должен был бы упустить столь благоприятный момент.

Есть и еще один, еще более сомнительный, источник — это мемуары сына Л. Берии, Серго. Он вспоминает о том, как в ноябре 1943 года был неожиданно командирован в Тегеран, где его, 19-летнего юнца, (хотя и сына члена Политбюро, но мы-то знаем, что для Сталина это ничего не значило), вызвал к себе Сталин. Между ними якобы произошел такой разговор. Сталин поинтересовался, как идет учеба в академии, и тут же перешел к делу:

— Я специально отобрал тебя и еще ряд людей, которые официально нигде не встречаются с иностранцами, потому что то, что я поручаю вам, это неэтичное дело…

Выдержал паузу и подчеркнул:

— Да, Серго. Это неэтичное дело…

Немного подумав, добавил:

— Но я вынужден… Фактически сейчас решается главный вопрос, будут ли они нам помогать или не будут. Я должен знать все, все нюансы… Я отобрал тебя и других именно для этого. Я выбрал людей, которых я знаю, которым верю. Знаю, что вы преданы делу. И вот какая задача стоит лично перед тобой…»

Вероятно, Иосиф Виссарионович такую же задачу поставил и перед моими новыми товарищами. А речь шла вот о чем… Все разговоры Рузвельта и Черчилля должны были прослушиваться, расшифровываться и ежедневно докладываться лично Сталину. Где именно стоят микрофоны, Иосиф Виссарионович мне не сказал. Позднее я узнал, что в шести-семи комнатах советского посольства, где остановился президент Рузвельт. Все разговоры с Черчиллем происходили у него именно там. Говорили они между собой обычно перед началом встреч или по их окончании. Какие-то разговоры, естественно, шли между членами делегаций и в часы отдыха.

Основной текст, который я ему докладывал, был небольшим по объему, всего несколько страничек. Это было именно то, что ею интересовало. Сами материалы были переведены на русский, но Сталин заставлял нас всегда иметь под рукой и английский текст.

В течение часа-полутора ежедневно он работал только с нами. Это была своеобразная подготовка к очередной встрече с Рузвельтом и Черчиллем. Он вообще очень тщательно готовился к любому разговору. У него была справка по любому обсуждаемому вопросу, и он владел предметом разговора досконально…».

Можно ли верить воспоминаниям С. Берии? Судя по тому, что в них собрано очень много измышлений, ошибок и просто лжи, — не очень. Добавим лишь, что возможное обнаружение американцами подслушивающих устройств в кабинете президента означало бы провал конференции, потери Сталиным доверия Рузвельта и полный разрыв отношений между ними. Мог ли Сталин пойти на такой риск?

Впрочем, пусть читатель решает сам.

«…Я спешу высказать Вам свою личную благодарность за Ваше внимание и гостеприимство, выразившиеся в предоставлении мне жилого помещения в Вашем посольстве в Тегеране. Там мне было не только в высшей степени удобно, но я также вполне сознаю, насколько больше мы смогли сделать в короткий период времени благодаря тому, что мы были столь близкими соседями во время нашей встречи…», — писал Рузвельт в телеграмме Сталину после окончания конференции.

А на пресс-конференции 17 декабря 1943 года Рузвельт сделал следующее заявление: «Маршал Сталин сообщил, что, возможно, будет организован заговор с целью покушения на жизнь всех участников конференции. Он просил меня остановиться в советском посольстве, с гем, чтобы избежать необходимости поездок по городу… Для немцев было бы довольно выгодным делом, если бы они могли разделаться с маршалом Сталиным, Черчиллем и со мной в то время, как мы проезжали бы по улицам Тегерана, поскольку советское и американское посольства отделены друг от друга расстоянием в милю».

Как мы теперь знаем, «выгодное для немцев дело» провалилось.

Некоторые исследователи полагают, что тайное подслушивание все же велось. Так, один из них пишет: «В период работы Тегеранской, Крымской и Берлинской конференций ПГУ и контрразведкой осуществлялось систематическое прослушивание и запись бесед и разговоров, которые вели в отведенных нм комнатах и на открытом воздухе руководители и члены союзных делегаций. Результаты прослушивания, проводимого специальными группами офицеров, хорошо владевших английским языком, немедленно переводились на русский и ежедневно, перед началом заседаний, докладывались Сталину». При этом автор ссылается на приведенные выше высказывания Серго Берия.

А также на еще один, более серьезный и официальный документ, а именно, на докладную записку Л. Берии Сталину от 27 января 1945 года. В архиве (ГАРФ ф.9401,оп. 2. д. 94) я разыскал этот документ. О чем же в нем говорится? Это действительно письмо Берии Сталину № 114/Б от 27.1.1945 «Об окончании подготовительных мероприятий по приему, размещению и охране участников (Ялтинской) конференции».

В письме перечисляются меры по подготовке помещений для советской, американской и английской делегаций. Речь идет о бытовых удобствах, средствах связи и защите от возможной воздушной и газовой атаки (бомбогазоубежища).

На стр. 18 «дела» (стр. 4–5 письма) говорится, что «ко всем телефонным станциям прикреплены сотрудники НКВД — НКГБ, владеющие английским языком». Далее речь идет об обеспечении всех помещений горючим, топливом, постельным бельем, противопожарными средствами, продовольствием и т. д. А также об обеспечении бесперебойной связи по ВЧ, аэродромном обеспечении, системе ПВО, военно-морской и наземной охране, автомобильном и железнодорожном транспорте.

Никаких намеков на подготовку «специальных мероприятий», а тем более на то, что они проводились в Тегеране, в данном документе не содержится. Что касается сакраментальной фразы о сотрудниках НКВД — НКГБ, прикрепленных к телефонным станциям, то они скорее всего выполняли роль «телефонных барышень», работавших в эпоху отсутствия АТС. Если даже допустить, что офицеры слушали телефонные переговоры, то это ни в коей мере не свидетельствует о тотальной системе прослушивания.

Таким образом, указанный документ не может служить подтверждением воспоминаний Серго Берия и домыслов Гордиевского.

* * *

Сталин беспощадно расправлялся со своими врагами, используя возможности разведки. Было бы удивительно, если бы он не использовал эти возможности в противостоянии с Гитлером.

В воспоминаниях Судоплатова, С. Берии и в некоторых других источниках рассказывается о том, какие планы строила разведка по ликвидации Гитлера. К сожалению, надо признать, что в них «желаемое выдавалось за действительное». Планы носили, мягко говоря, фантастический характер, были стопроцентной липой.

Чего стоят утверждения о том, что для акции против Гитлера планировалось использовать артистку Ольгу Чехову или композитора Книппера, или боксера Миклашевского? Чехова не являлась нашим агентом, была очень далека от Гитлера, никогда не держала в руках оружия; Книппер никогда не был в Германии; Миклашевский, правда, добрался до Берлина, но дальше его знакомства с немецким боксером Шмелингом и Ольгой Чеховой дело не пошло.

Тем временем Сталину были доложены данные разведок, поступавшие из Англии, Швеции и США, согласно которым немецкая оппозиция осуществляла зондирование подхода к американцам и англичанам, желая путем устранения Гитлера добиться сепаратного мира с западными союзниками.

Поэтому, когда Сталину в начале 1943 года доложили замысел операции против Гитлера и Геринга, он отклонил его не только в силу его абсурдности, но и в принципе:

— Зачем нам содействовать этим антисоветским планам? — сказал он. — Вместо ликвидации Геринга следует помочь поссорить его с Гитлером, что ослабит немецкую верхушку.

После этого руководители разведки (наверное, вздохнув с облегчением) от своих несбыточных планов отказались и пошли по более легкому пути: через возможности Стокгольмской резидентуры подбросили немецкой разведке материалы об антигитлеровских высказываниях Геринга и его «сомнительных связях» с разведорганами США и Англии. Вряд ли это способствовало ссоре между немецкими бонзами.

Но опасность сепаратных переговоров оппозиции с Западом сохранялась, и одним из ее претендентов на пост главы государства в случае устранения Гитлера был немецкий посол в Турции Пален, в прошлом разведчик и известный политический деятель. Поэтому Сталин дал приказ о его устранении.

Попытка покушения на Папена оказалась неудачной. Бомба взорвалась в руках у боевика-болгарина, а турецкая полиция арестовала и предала суду сотрудников советского посольства в Анкаре Корнилова и Павлова (псевдонимы). Суд тянулся долго, и настроения судей менялись в зависимости от положения на советско-германском фронте. Окончилось дело тем, что советских дипломатов освободили и выслали из страны.

Папен, напуганный покушением и к тому же получивший устное предупреждение, переданное через нашу агентуру, отошел от своей «миротворческой» позиции и больше не пожелал исполнять роль посредника в этом деле.

* * *

Не хватит места рассказать обо всех проблемах, которыми разведка, по указанию Сталина, занималась во время войны и сразу после ее окончания. Даже перечислить их не просто. Вот лишь некоторые из них:

Резидент внешней разведки в Швеции Зоя Рыбкина через свои связи способствовала проведению советско-финляндских переговоров в Стокгольме в феврале 1944 года и выходу Финляндии из войны.

Резидент внешней разведки в Болгарии Дмитрий Федичкин сыграл немалую роль в установлении надежных связей с антифашистским подпольем и помог в определении позиции советского правительства по отношению к Болгарии. Сталину было доложено 40 спецсообщений Софийской резидентуры. Сложность ситуации заключалась в том, что болгарское правительство фактически находилось в тесном союзе с Гитлером, а Англия и США — в состоянии войны с Болгарией, в то время как СССР и Болгария формально были нейтральными. Пользуясь этим, Черчилль намеревался оккупировать Болгарию, отстранив Советский Союз от болгарских дел. Решение Сталина об объявлении войны Болгарии (ноту об этом Федичкин вручил болгарскому премьер-министру Муравлеву 5 сентября 1944 года) было принято в самый оптимальный для этого момент и вызвало шок не только у болгарских и германских правителей, но и у Черчилля. Советские войска были встречены в Болгарии цветами и громом военных оркестров…

В Румынии действовала советская агентура, имевшая выходы на окружение молодого короля Михая. Была определена общая заинтересованность королевского двора и советского руководства в выходе Румынии из союза с Гитлером. Группа боевиков румынской компартии прямо в королевском дворце арестовала премьер-министра, лидера румынских фашистов И. Антонеску. Румыния перешла на сторону антигитлеровской коалиции. Позднее, по указанию Сталина, 18-летний король Михай был награжден высшим советским военным орденом Победы.

Сложным вопросом международных отношений был вопрос о будущем Польши. Об этом главы союзных держав творили еще в Тегеране. А затем в Ялте и Потсдаме. Сталин и советское руководство были хорошо осведомлены об английских планах в отношении Польши. Они разрабатывались в министерстве иностранных дел Великобритании, где ответственный пост занимал советский разведчик Дональд Маклейн, который знакомился с документами по польскому вопросу при их зарождении, знал мысли и намерения их авторов.

Значительную роль в разработке политической линии Великобритании по Польше играли английские спецслужбы, где советская разведка располагала такими источниками, как Филби, Блант и Кернкросс.

Советская разведка также имела агентуру в польском эмигрантском правительстве в Лондоне, имела доступ к его каналам связи с эмиссарами в Польше и командованием Армии Крайовой.

Все это способствовало принятию основных предложений Сталина по польскому вопросу на межсоюзнических конференциях. Одной из таких побед Сталина стало принятие союзниками его требования о включении Львова и территорий вокруг него в состав СССР.

Сейчас, ретроспективно обращаясь к этим событиям и используя терминологию древней истории, можно сказать, что это была «пиррова победа», а Львов стал «Троянским конем». История не знает сослагательных наклонений, но можно предположить, что если бы Львов и Галиция достались Польше, то события 1990-х годов развивались бы иначе, самостийники не добились бы того, чего они добились, и еще неизвестно, смогли бы они и их приспешники развалить Советский Союз…

* * *

И, конечно же, огромную роль в годы войны сыграла военная и внешняя разведки, выполняя задания Сталина по добыче атомных секретов. Но этому их достижению посвящается следующая.

Бомба для Сталина

О том, как советской разведкой добывались секреты атомной бомбы написано так много, что едва ли стоит повторяться. Напомним лишь основные вехи «атомной истории» и моменты, связанные с именем Сталина.

В начале и середине 1930-х годов ученые как на Западе, так и в Советском Союзе занимались изысканиями в области атомной энергии. Весной 1939 года группа американских ученых передала в правительство письмо об их обеспокоенности уровнем немецких разработок в этой области. Однако правительственные чиновники посчитали идею использования невидимого атома в военных целях фантастикой в духе голливудских фильмов-катастроф. Письмо погрязло в бюрократических архивах.

Но ученые не унимались. Бежавший в годы фашизма в Америку венгерский физик Сциллард убедил Эйнштейна написать Рузвельту письмо. В нем указывалось на «возможность появления бомб нового типа на основе атомной энергии, обладающих огромной разрушительной силой».

Рузвельту письмо было передано нью-йоркским банкиром Саксом 11 октября 1939 года, когда в Европе уже шла Вторая мировая война.

Президент немедленно отреагировал и поручил своему адъютанту Уотсону связать Сакса с нужными людьми. Так был создан Совещательный совет по урану, который начал предварительные исследования о возможности создания атомного оружия. Рузвельт уведомил об этом, как и о том, что подобные работы, возможно, ведутся и в Германии, Черчилля, которого это известие чрезвычайно обеспокоило. Он запросил министра авиации: «Умоляю сообщить, какова вероятность того, что атомные бомбы посыплются на Лондон?».

Рузвельт и Черчилль согласовали характер совместных действий, придавая огромное значение работе разведок. Черчилль, в частности, поручил изучить реальность «срыва методами тайной войны возможных усилий нацистских ученых и одновременного обеспечения приоритета за Англией в разработке атомной бомбы».

Забегая вперед, скажем, что в 1941 году начальник чехословацкой разведки полковник Моравец передал союзникам первые данные о немецких экспериментах с «тяжелой водой» в Норвегии. Это была очень важная информация, свидетельствующая о том, что немецкий проект находится в стадии технологической реализации.

Английская разведка немедленно приняла меры. В Норвегию было заброшено несколько диверсионных групп, одной из которых удалось взорвать завод по производству «тяжелой воды». Но немцы восстановили его. Завод периодически бомбили, но без большого успеха, и все же продолжал работать. Наконец диверсантам удалось потопить судно, перевозившее запасы «тяжелой воды» за несколько месяцев работы. А затем и авиация доделала свою работу. Немецкая программа производства атомного оружия была сорвана.

В 1941 году по указанию Черчилля в Англии был принят проект, получивший кодовое наименование «Тьюб Эллойз» («Трубный сплав»). Под этим именем скрывался комплекс мероприятий, направленных на создание английской атомной бомбы. К работам по этому проекту были привлечены лучшие английские и зарубежные физики-эмигранты. В их числе и выдающийся германский ученый, коммунист, Клаус Фукс.

* * *

Исследования в области ядерной физики успешно велись и в СССР. Но, уже начиная со второй половины 1930-х годов, они начали отставать от мирового уровня, но не из-за неспособности ученых, а по причинам идеологическим, а может быть, и бюрократического порядка. В 1936 году сотрудников Физико-математического института в Ленинграде, возглавляемого Иоффе, критиковали за то, что их исследования «не имеют практической перспективы». Как вспоминал академик Флеров, даже «Курчатов не считал возможным дальше тратить усилия на ядерную физику, которая в тот момент казалась ему чем-то слишком уж далеким от жизни, от войны…»

Однако к концу 1939 года те же Курчатов, Флеров, Харитон, Зельдович и другие пришли к выводу, что создание атомного оружия — дело не такого уж далекого будущего. В связи с этим Академия наук СССР постановила считать ядерную физику одним из своих кардинальных направлений.

Но наступил 1941-й. В ноябре 1941 года на заседании так называемого «малого президиума» Академии наук с участием ряда руководителей физических исследований в Советском Союзе было признано «абсолютно невозможным в условиях войны возобновить изыскания в области атомной энергии, которые требуют очень больших затрат, людских и финансовых резервов».

А между тем на столе начальника разведки уже давно лежало сообщение лондонской резидентуры с подробной информацией Дональда Маклейна о принятии в Англии проекта «Тьюб Эллойз», формировании «Уранового комитета», начале работ по созданию английской атомной бомбы и о сотрудничестве Англии и США в этой сфере.

Непосредственным руководителем научно-технической разведки в это время был Леонид Квасников. Не дожидаясь указаний «сверху», он, по своей инициативе, еще в конце 1940 года дал шифровки в Лондон, Вашингтон, Нью-Йорк и Берлин с предложением организовать работу по атомной проблематике.

Попытаемся ответить на вопрос, когда Сталин узнал о проблеме атомной бомбы, заинтересовался ею и взял под свой контроль.

Известный исследователь истории разведки, Ласло Фараго, утверждал в своей книге «Война умов», будто бы один русский разведчик случайно «за завтраком 28 марта 1945 года» узнал об англо-американской попытке применить атомную энергию в военных целях, о чем «было доложено самому Сталину». По его заданию, «русская разведка в течение трех месяцев снабдила своих ученых необходимыми данными для создания собственной атомной бомбы»

На самом деле все было далеко не так. Сталин узнал о работе над атомной бомбой намного раньше, а разведке потребовалось намного больше времени, чтобы добыть атомные секрет. Но когда же? Во всяком случае, провожая в октябре 1941 года в Америку нового резидента, Василия Зарубина, Сталин ни словом не обмолвился об атомной бомбе. Его больше интересовали другие проблемы, в частности, не попытаются ли американские недоброжелатели использовать «политического мертвеца», А.Ф. Керенского, для формирования русского правительства в изгнании.

Однако информация разведки о мощном развороте атомных исследований в США и Великобритании постепенно коренным образом меняла отношение к ним со стороны руководства страны и лично Сталина. Когда первые сообщения лондонской резидентуры о создании в Англии проекта «Тьюб Эллойз» были доложены Берии, он отверг их как дезинформацию, нацеленную на отвлечение людских и материальных ресурсов Советского Союза от военных усилий. Однако он дал согласие направить сведения лондонской резидентуры об атомном оружии на экспертизу в 4 отдел НКВД. Это был крупный научно-исследовательский центр, имевший собственные лаборатории и производственную базу. Оттуда 10 октября 1941 года поступил ответ, судя по соображениям и терминологии, написанный физиком. Отзыв носил уклончивый характер: создание атомной бомбы не исключено, но на это потребуется много времени, и не все еще ясно.

Имеются данные о том, что Берия все же доложил устно Сталину информацию лондонской резидентуры и отзыв 4 отдела НКВД. Сталин высказал мнение о том, что вопрос этот интересный и важный, но сейчас, когда речь идет о существовании самого государства и все силы надо бросить на решение неотложных задач, заниматься им нет возможности. Тем не менее он поручил Берии дать задание разведке проверить эту информацию и собрать все возможные данные по этой проблеме.

Следовательно, можно считать, что впервые о том, что на Западе ведутся работы над атомной бомбой, Сталин услышал в самые тревожные дни осени 1941 года.

Существует красивая романтическая легенда о том, что некий молодой лейтенант Флёров, находясь на фронте, обнаружил, что в иностранных научных журналах начиная с 1940 года исчезли статьи по атомной проблематике. Из этого он сделал вывод, что она засекречена и, следовательно, ведутся работы над атомной бомбой. Об этом он написал Сталину, и тот отдал приказ нашим ученым и разведчикам также заняться этой проблемой.

В этой легенде, как и всякой другой, доля правды есть. Действительно, Флёров, но не молодой лейтенант, а очень крупный ученый, во время войны был мобилизован и служил, правда, не на фронте, а в Воронеже, который до лета 1942 года находился далеко от фронта. И в библиотеке местного университета, который даже во время войны получал иностранную техническую литературу, он имел возможность ознакомиться с ней и прийти к указанному выше выводу. Он действительно в декабре 1941 года написал письмо в ГКО с призывом начать разработку собственного атомною оригинала, но ответа не получил.

* * *

Одновременно с этим, в декабре 1941 года, к немецкому эмигранту-коммунисту Юргену Кучински, проживавшему в Лондоне, обратился немецкий ученый-коммунист Клаус Фукс, работавший по проекту «Тьюб Эллойз». Он подготовил подробное сообщение о состоянии и результатах работ по атомной проблематике в Англии и США и из идейных соображений решил передать его Советскому Союзу. Кучински нашел способ сообщить о нем послу Майскому, который поручил работу с Фуксом не резиденту НКВД Горскому, а резиденту ГРУ Склярову. По заданию последнею, встречи с Фуксом проводила Урсула Кучински, сестра Юргена, известная советская разведчица, кавалер двух орденов Красного Знамени. Регулярно встречаясь с ним, Урсула передавала в резидентуру поистине бесценную информацию.

По мере накопления в научно-технической разведке информации по атомной проблематике, она была сконцентрирована в деле, получившем название «Энормоз» — по-латыни нечто громадное, страшное и чудовищное. Так стала называться и операция внешней разведки по добыче атомных секретов.

В феврале 1942 года фронтовые разведчики нашли в портфеле убитою немецкого офицера тетрадь с непонятными расчетами.

Сначала решили, что это какие-либо шпионские записи, но когда с ними ознакомился начальник инженерной службы, он понял, что дело обстоит сложнее. Тетрадь направили в адрес уполномоченного ГКО по науке Кафтанова. Было установлено, что в тетради находятся расчеты, подтверждающие, что немцы ищут способы применения атомной энергии для военных целей. Офицера посчитали молодым ученым, случайно попавшим на фронт, который даже в боевой обстановке не мог расстаться с любимой работой. Но Кафтанов высказал другое мнение: это скорее всего был офицер, специально прибывший на юг России для поиска урановых месторождений.

На основе сообщений Фукса, Маклейна и других полученных данных в марте 1942 года научно-техническая разведка (НТР) за подписью Берии подготовила докладную записку на имя Сталина. В ней, в частности, говорилось:

«В ряде капиталистических стран в связи с проводимыми работами по расщеплению атомного ядра с целью получения нового источника энергии было начато изучение вопроса использования атомной энергии урана для военных целей.

В 1939 году во Франции, Англии, США и Германии развернулась интенсивная научно-исследовательская работа по разработке метода применения урана для новых взрывчатых веществ. Эти работы ведутся в условиях большой секретности…

… Изучение материалов по разработке проблемы урана для военных целей в Англии приводит к следующим выводам:

Верховное военное командование Англии считает принципиально решенным вопрос практического использования атомной энергии урана-235 для военных целей.

Урановый комитет английского военного кабинета разработал предварительную теоретическую часть для проектирования и постройки завода по изготовлению урановых бомб.

Усилия и возможности наиболее крупных ученых научно-исследовательских организаций и крупных фирм Англии объединены и направлены на разработку проблемы урана-235, которая особо засекречена.

Английский военный кабинет занимается вопросом принципиального решения об организации производства урановых бомб.

Исходя из важности и актуальности проблемы практического применения атомной энергии урана-235 для военных целей Советского Союза, было бы целесообразно:

проработать вопрос о создании научно-совещательного органа при Государственном комитете обороны СССР из авторитетных лиц для координирования, изучения и направления работ всех ученых, научно-исследовательских организаций СССР, занимающихся атомной энергией урана;

обеспечить секретное ознакомление с материалами НКВД СССР по урану видных специалистов с целью дачи оценки и соответствующего использования.

Примечание: вопросами расщепления атомного ядра в СССР занимались академик Капица — в АН СССР, академик Скобельцин — Ленинградский физический институт и профессор Слуцкий — Харьковский физико-технический институт.

Народный комиссар внутренних дел Союза ССР Л. Берия».

Однако Берия все время сомневался в необходимости направления этого документа Сталину, руководствуясь не только своим мнением о возможности дезинформации, но и тем, что у Сталина, как он полагал, весной и летом 1942 года были другие заботы: немцы наступали на Кавказ и Сталинград.

Тем временем Флёров оказался более «настырным». Он направил пять телеграмм, а в мае 1942 года в ГКО на имя Сталина поступило его второе письмо с убедительным призывом немедленно начать работы по созданию отечественного атомного оружия. Он писал:

«Дорогой Иосиф Виссарионович!

Вот уже 10 месяцев прошло с начала войны, и все это время я чувствую себя в положении человека, пытающегося головой прошибить стену…

…Знаете ли Вы, Иосиф Виссарионович, какой главный довод выставляется против урана? — «Слишком здорово было бы».

…Если в отдельных областях ядерной физики нам удалось подняться до уровня иностранных ученых и кое-где их даже опередить, то сейчас мы совершаем большую ошибку… На первое письмо и пять телеграмм ответа я не получил.

Это письмо последнее, после которого я складываю оружие и жду, когда удастся решить задачу в Германии, Англии или США.

Результаты будут настолько огромны, что будет не до того, кто виноват в том, что у нас в Союзе забросили эту работу…».

Письмо опять попало к Кафтанову, и на этот раз он решил, что настало время доложить его Сталину. Но непосредственно сам делать это не стал, а направил на рассмотрение Берии, как члену ГКО. Тот адресовал его начальнику разведки:

«Т. Фитину П. М.

Прошу проанализировать предложение ученого-фронтовика в совокупности с теми материалами, которые у нас имеются по делу «Энормоз», и доложить к 25.05.42 г.».

Материалы дела были проанализированы Квасниковым и Овакимяном. В выводах составленной ими справки говорилось:

«Письмо физика Флёрова может стать дополнительным импульсом к решению вопроса о начале работ в Советском Союзе. Но само по себе оно вряд ли возымеет действие на руководство страны, потому что фамилию ученого-фронтовика мало кто знает. Письмо сыграет свою роль, если доложить его т. Сталину вместе с другими разведывательными материалами: в первую очередь это агентурные донесения из Англии Листа и Чарльза, шифровка о поездке в Англию американских ученых по урановой проблеме и радиограмма.

Учитывая, что в нашей стране крупные ученые не очень-то верят, что в ближайшем будущем можно создать атомное оружие, полагали бы целесообразным вышеперечисленные документы направить для оценки не светилам отечественной науки, а сравнительно молодому, честному и уже довольно известному в ядерной физике ученому».

На роль такого ученого был выбран Курчатов.

В сентябре 1942 года у Сталина по этому вопросу состоялось совещание. В воспоминаниях Кафтанова об этом совещании говорилось: «Докладывая вопрос на ГКО, я отстаивал наше предложение. После некоторого раздумья Сталин сказал: «Надо делать».

Как пишет в своей книге «Нелегалы» Чиков, академик Иоффе на этом совещании, в частности, сказал:

«…Для решения стоящей перед нами весьма сложной научно-технической задачи есть только один плюс — мы знаем, что проблема атомной бомбы решаема. Но минусов у нас гораздо больше.

Англичане привлекли к урановым исследованиям крупных ученых со всего мира: Кокрофта, Чедвика, Ротблата, Симова, Фриша, Пай-ерлса, Линдеманна. У нас тоже есть прекрасные ученые-физики, но все они заняты сейчас оборонкой. Англия имеет солидные научные базы в Оксфорде, Бирмингеме, Кембридже и Ливерпуле. У нас же их в настоящее время нет. А если и сохранились где-то, то находятся в плохом состоянии. Британские ученые опираются на сильную промышленную базу. У нас же ей нанесен войной значительный ущерб, а научная аппаратура эвакуирована в различные районы страны и практически оказалась теперь бесхозной…».

В свою очередь Сталин заявил:

— И все же вы, ученые, не должны опускать руки. Было бы, конечно, легче, если бы не шла война. <…> Потребуются огромные усилия всей страны, большие материальные затраты… Товарищу Берии надо более эффективно использовать в его «шарашке» научные силы… Я понимаю, что проект создания атомной бомбы потребует принятия общегосударственной программы. Мы пойдем на это, несмотря на тяжелые условия военного времени. Риск будет вполне оправдан. Трагичность ситуации состоит в том, что когда надо сохранить мир, то нужно делать такие же вещи, как у противника. Да, только ответное взаимное устрашение поможет нам сохранить мир. Поэтому первое, к чему мы должны стремиться, — это развивать нужные для создания атомного оружия отрасли промышленности. Второе — поиск более коротких и дешевых путей его производства. Для этого, выражаясь языком сегодняшней войны, надо вам, товарищ Берия, сконцентрировать удар главных сил на ограниченном, но хорошо выбранном направлении. Во-первых, поставить на всех ключевых участках науки авторитетных ученых, чтобы они четко направляли усилия коллективов исследователей. Во-вторых, руководящим товарищам из министерств и ведомств необходимо уяснить, что ученые в данном вопросе ведущая, а не подсобная сила. И, в-третьих, более эффективно использовать труд в производственных коллективах…. Теперь я хотел бы услышать от вас, ученых, сколько времени потребуется для создания атомной бомбы?

Академик Иоффе высказал мнение, что понадобится не менее 10 лет. Сталина этот срок явно не устраивал. Он заметил, что «мы со своей стороны готовы пойти на все, чтобы работа у вас шла более высокими темпами», и Берия «обеспечит вас недостающими научными сведениями».

Сталин предложил возглавить все научные работы по атомной бомбе академику Иоффе, но тот, набравшись смелости, сославшись на возраст, отказался и, в свою очередь, предложил кандидатуру Курчатова, которая и была утверждена.

— Мы утверждаем вас, товарищ Курчатов, — сказал Сталин, — в качестве руководителя проекта. Можете подбирать себе научный коллектив. Определитесь в ближайшее время со всеми вашими потребностями для решения обозначенной задачи. Не стесняйтесь, просите все, что вам нужно. В отдельной записке укажите, какие научные сведения вам хотелось бы получить из-за рубежа.

— Но разве это возможно? — Курчатов непонимающим взглядом смотрел на Сталина. — Все исследования за рубежом теперь строго засекречены. Исчезли даже публикации со страниц научных журналов…

— Это не ваша забота, товарищ Курчатов. У нас есть кому подумать об этом. — И Сталин, в который раз, перевел взгляд на Берию, потом снова на Курчатова: — Вы хотите что-нибудь сказать присутствующим?

— Да, товарищ Сталин. Очень коротко. Единственный путь защитить нашу страну — это наверстать упущенное время и незаметно для внешнего мира создать в Советском Союзе достаточного масштаба атомное производство. А если у нас об этом раззвонят, то США так ускорит работу, что нам их будет не догнать…

Игорь Васильевич хотел еще что-то сказать, но Сталин не дал ему договорить:

— Нет, товарищ Курчатов, вы все же постарайтесь их догнать…

28 сентября 1942 года, в разгар боев на улицах Сталинграда, Сталин подписал Постановление ГКО № 2352 «Об организации работ по урану». Позднее, 12 апреля 1943 года, была создана «Лаборатория № 2» АН СССР, призванная заниматься вопросами создания советского атомного оружия, начальником которой был назначен профессор Курчатов.

Можно только представить, как рвал на себе волосы Берия, когда оказалось, что докладная НТР пролежала без движения в ящике его стола полгода и была направлена Сталину лишь 6 октября 1942 года, когда основные решения уже были приняты, и она представляла лишь исторический интерес.

* * *

Англо-американские исследователи и организаторы работ не теряли времени зря. В американском атомном центре Лос-Аламос начался монтаж оборудования и стал прибывать персонал. В Англии были определены исследовательские и производственные направления, разработана рабочая концепция конструкции атомной бомбы.

Рузвельт и Черчилль приняли решение об объединении усилий. На этом основании из Англии в США были переведены лучшие специалисты. В конце 1943 года по предложению Роберта Оппенгеймера, руководителя американских исследовательских работ, в их число был включен и Клаус Фукс. По приезде в США он был из ГРУ передан на связь агенту резидентуры НКВД, Гарри Голду («Раймонд»). Решение об этом, учитывая конкуренцию двух разведок, принималось на самом высоком уровне. Позже Фукс передавал свою информацию Леонтине Коэн, которая, в свою очередь, вручала ее вначале сотруднику резидентуры Яцкову, а затем нелегалу Марку (Вильгельму Фишеру — Рудольфу Абелю).

В секретном городке Лос-Аламос в глубокой тайне трудились 45 тысяч ученых (в том числе 12 нобелевских лауреатов), инженеров, техников, рабочих, охраняемых специальными воинскими частями. Что касается Лос-Аламоса и проводимых там работ, то даже сенатору Гарри Трумэну дали понять, что есть вещи (имеется в виду «Проект Манхэттен»), о которых дозволено знать предельно узкому кругу лиц. Даже став вице-президентом США, он не знал, что на «Проект» тратились сотни миллионов долларов. Лишь после смерти Рузвельта, приняв присягу и став президентом, Трумэн узнал правду.

Глава «Проекта Манхэттен», генерал Лесли Гровс, говорил, что стратегия в области безопасности сводилась к трем основным задачам: «…предотвратить попадание в руки к немцам сведений о секретной программе; сделать все, чтобы применение бомбы было полностью неожиданным для противника; и, насколько это возможно, сохранить в тайне от русских открытия и детали наших проектов и заводов». Тот же генерал Гревс с гордостью заявлял, что «туда и мышь не проникнет».

Ничего не скажу насчет мыши, но советская разведки «гуда» проникла. Помимо Клауса Фукса, там трудились еще несколько советских агентов, и имена еще не всех из них рассекречены.

Агентурная сеть НКВД, работавшая в США и Англии по атомной проблематике, насчитывала около десятка агентов. Все они были высококомпетентными специалистами, людьми, работавшими совершенно бескорыстно, преданными идее сотрудничества с советской разведкой.

* * *

После принятия постановления ГКО, по личному указанию Сталина, внешняя разведка в глубокой тайне начала систематическую работу по делу «Энормоз». Курировать атомный проект по линии ГКО Сталин поручил Лаврентию Берии.

Секретность достигала высшей степени, о наличии дела знали только начальник НТР и сотрудник, непосредственно ведущий его. Все документы исполнялись только собственноручно в одном экземпляре, без привлечения машинисток и секретарей. Бывало, что сами руководители брались за иглу и нитку, подшивали документ после доклада и включали его в опись.

По делу «Энормоз» был составлен подробный план работы. Для связи с профессором (еще не академиком) Курчатовым был выделен высококвалифицированный разведчик, доктор химических наук Гайк Овакимян. В Нью-Йорке, Вашингтоне, Лос-Анджелесе и Сан-Франциско введены должности заместителей резидентов по НТР, главной задачей которых стало добывание атомных секретов. В Нью-Йорке на эту должность направили самого начальника НТР, Леонида Квасникова.

Вся поступающая из резидентур информация по атомной бомбе, по прямому указанию Сталина, должна была под расписку вручаться только Курчатову. На него были распространены правила, принятые по делу «Энормоз» в разведке: он не имел права при подготовке отзывов или запросов пользоваться чьей-либо помощью, все документы исполнял только лично, от руки. Поступавшая из резидентур информация доводилась им до своих сподвижников в собственной интерпретации. В результате новые моменты в исследованиях, по свидетельству Игоря Васильевича, воспринимались учеными как сведения, поступившие, вероятно, из других отечественных секретных центров. Надо думать, что в некоторых случаях их считали плодами раздумий самого Курчатова, что, конечно, работало на его авторитет (хотя, следует признать, что он действительно был автором многих передовых идей). Такая маскировка содействовала интересам разведки, ибо отвечала требованиям конспирации. Это положение существовало до создания в 1945 году Специального комитета Совета министров СССР по проблеме № 1, после чего круг адресатов расширился.

Поступавшая от разведки информация, с самого начала работы Лаборатории № 2, стала играть важную роль. Значение первых же сведений, с которыми занимался Курчатов, состояло, по его мнению, в том, что они «заставляют нас по многим вопросам пересмотреть свои взгляды» и указывают «на технические возможности решения всей проблемы в значительно более короткие сроки, чем предполагалось. Эта информация имела важное значение, ибо способствовала оптимизации программы создания собственного атомного оружия и необходимых для того теоретических исследований, экспериментов, конструкторских разработок и т. д.».

Вот в качестве примера лишь один из документов Курчатова:

«Соверш. Секретно.

Заместителю Председателя Совета Народных Комиссаров Союза ССР т. Первухину М.Г.

Произведенное мной рассмотрение материала показало, что получение его имеет громадное, неоценимое значение для нашего государства и науки.

С одной стороны, материал показал серьезность и напряженность научно-исследовательской работы в Англии по проблеме урана, с другой — дал возможность получить весьма важные ориентиры для нашего научного исследования, миновать весьма трудоемкие фазы разработки проблемы и узнать о новых научных и технических путях ее разрешения…»

Академик Иоффе считал, что получаемые данные «на много месяцев сокращали объем работ и облегчали выбор направлений, освобождали от длительных поисков. Я не встречал ни одного ложного указания».

Не надо говорить, как воодушевляли разведчиков такие отзывы.

Помимо Лаборатории № 2, по указанию Берни была создана и Лаборатория № 3 — на всякий случай, вдруг что-то не получится у Курчатова или он умышленно начнет заниматься надувательством. В нее из «шарашки» подобрали т. н. «дублеров».

В 1943 году Сталин рекомендовал включить кандидатуру Курчатова на избрание его академиком. Но на тайных выборах он не прошел, избрали Алиханова. Иоффе, понимая, что с мнением вождя надо серьезно считаться, убедил президента Академии наук СССР Комарова выйти с предложением в ЦК КПСС о добавлении еще одной единицы для голосования специально для Курчатова. Так Игорь Васильевич в свои сорок лет «без конкуренции» стал академиком. На этот раз Сталин не ошибся в выборе.

* * *

В 1942 году между Англией и СССР было заключено соглашение об обмене секретной технологической информацией. Как же британский союзник выполнял свои обязательства?

Летом 1943 года в канадском городе Квебеке Рузвельтом и Черчиллем было подписано секретное соглашение о совместных усилиях по созданию атомной бомбы на территории США. Англия рассчитывала на равноправное сотрудничество, но вскоре американские партнеры начали отстранять англичан от наиболее перспективных направлений в работе. Был в этом соглашении и еще один пункт: «…не сообщать какой-либо информации по атомной бомбе третьим странам». Имелся в виду СССР, несмотря на соглашение 1942 года.

Ну что же, если с нами действовали не по-джентльментски, приходилось и нам не по-джентльментски проникать в чужие секреты.

После открытия Второго фронта вслед за наступающими войсками союзников, а иногда и обгоняя их, по территории Германии двигалась специальная группа, состоящая из разведчиков и специалистов в области ядерной физики, именовавшаяся миссмей «Алсос». Ее задачей было выявить, разыскать и вывезти в США крупных немецких физиков, что она успешно и проделала. Представлявшие особый интерес физики Вернер Гейзенберг, Отто Ган, Макс фон Лау и другие известные немецкие ученые были переправлены в Америку и начали работать на новых хозяев.

После капитуляции Германии подобная группа, по указанию Сталина, была сформирована и в СССР. В нее вошли Харитон, Арцимович, Флёров, Кикоин, Головин, а также несколько разведчиков. Возглавил ее замнаркома внутренних дел, известный инженер и организатор производства Звенягин.

К сожалению, американцы уже успели «почистить» Германию. Советской стороне достался лишь нобелевский лауреат Густав Герц, специалист по металлургии урана Николай Риль, фон Арденне и другие менее значительные фигуры. Зато в наши руки попала большая партия вывезенной немцами из Конго окиси урана (в количестве более 100 тонн). Впоследствии она использовалась как сырье для производства плутония. Кроме того, залежи урановой руды в Судетских горах на территории Германии и Чехословакии попали под наш контроль.

* * *

2 июля 1945 года Сталин, Молотов, Берия, а также Курчатов были проинформированы (по шифртелеграмме Квасникова) об ориентировочной дате взрыва американской атомной бомбы (10 июля) и ознакомлены с ее кратким описанием.

Однако наступило 10 июля, прошло еще несколько дней, а ожидаемого взрыва не было, как и информации о нем.

18 июля 1945 года открылась Потсдамская конференция глав трех союзнических государств — СССР, США и Великобритании. И именно к ее открытию американцы подготовили «эффектный номер» — известие о том, что испытание атомной бомбы прошло успешно. Оно состоялось рано утром 16 июля, а телеграмму об этом Трумэн получил (с учетом разницы во времени) в ночь на 18-е, перед самым открытием конференции. Он себя чувствовал «на коне». Как сообщить об этом Сталину? Договорились с Черчиллем сказать ему о бомбе в общей форме, как бы между прочим, и проследить за его реакцией.

Вот как об этом свидетельствует дочь президента США Маргарет Трумэн:

«Мой отец… подошел к советскому лидеру и сообщил ему, что Соединенные Штаты создали новое оружие «необыкновенной и разрушительной силы». Премьер Черчилль и государственный секретарь Бирнс находились в нескольких шагах и пристально следили за реакцией Сталина. Он сохранил поразительное спокойствие… Мой отец, г-н Черчилль и г-н Бирнс пришли к заключению, что Сталин не понял значения только что услышанного…».

А вот как отозвался об этом эпизоде У. Черчилль:

«Сталин не имел ни малейшего представления, насколько важно то, что ему сообщили…».

Есть еще один вариант, согласно которому Черчилль или Трумэн сказал: «Этот азиат ничего не понял».

Но «азиат» все прекрасно понял, он был уже готов к подобному известию, поэтому и был спокоен.

Когда после открытия конференции он вернулся в свою резиденцию, то в присутствии Г.К. Жукова рассказал Молотову о состоявшемся разговоре с Трумэном по поводу бомбы.

В конце беседы он, чуть улыбнувшись, заключил:

— Они посчитали, что я не оценил значения того, чего достигли американцы, и потому печально разочаровались моей реакцией. Надо будет сегодня же переговорить с Курчатовым об ускорении наших работ по атомной программе…

Однако в тот вечер звонок из Потсдама не застал на месте руководителя Лаборатории № 2, и тогда Сталин попросил соединить его с Берией. Воспроизводим этот короткий телефонный разговор по воспоминаниям одного из сотрудников разведки, находившегося в тот момент в кабинете Берии:

— Здравствуй, Лаврентий. Тебе что-нибудь известно об испытаниях американской атомной бомбы?

— Да, товарищ Сталин. По нашим данным, ее должны были испытать неделю назад, но результатов взрыва мы пока не имеем.

— Тебя дезинформировали, Лаврентий. Американцы провели испытание два дня назад. А теперь вот господин Трумэн пытается оказать на нас давление. Мы, Лаврентий, — Сталин говорил медленно, подчеркивая каждое слово, — не должны допускать, чтобы Америка могла иметь военное превосходство и шантажировать нас. Скажи товарищу Курчатову, чтобы он поторопился со своей «штучкой», и спроси, что необходимо ему для этого? Его предложения мы рассмотрим в самое ближайшее время…

— Разрешите доложить, товарищ Сталин? — протянул в ответ Берия.

— Нет, Лаврентий, мы послушаем тебя дома, в Москве. До свидания!

Разгневанный Берия вызвал к себе начальника разведки Фитина и набросился на него:

— Только что звонил из Берлина товарищ Сталин и сообщил, что испытания атомной бомбы прошли не 10 июля, как сообщил вам Антон (Квасников), а два дня назад. Он же линует у вас! Это ты как расцениваешь?

Фитин пытался оправдаться, защищал Квасникова, уверяя, что тот никогда не липует. Ему с трудом удалось смягчить гнев Берии, и тот, успокоившись, приказал немедленно добыть информацию о результатах испытаний.

* * *

Менее чем через месяц после испытания атомной бомбы весь мир потрясло известие о ее боевом применении. 6 августа 1945 года, в 8 ч. 15 м., по приказу американского президента Трумэна первая атомная бомба под издевательским названием «Малыш» была сброшена с самолета, носившего в честь матери пилота имя «Энола Гей», на японский город Хиросима. В пламени взрыва 100 тысяч человек погибли, около 15 тысяч вообще исчезли с лица земли («пропали без вести»), более 37 тысяч человек было тяжело ранено, 235 тысяч получили травмы от светового излучения и проникающей радиации. Через три дня вторая атомная бомба была сброшена на Нагасаки, где тоже погибли сотни тысяч мирных жителей. За несколько секунд! Что там Сталин с его лагерями!

Два слова от автора. В это время наш артполк стоял в горах Тюрингии. Мы находились еще в состоянии эйфории от нашей недавней великой Победы, и эти взрывы не произвели на нас большого, точнее сказать, никакого впечатления. Мы уже взяли разрушенный до основания Берлин и повидали лежащий в развалинах Дрезден, где за один налет американской авиации погибло около 100 тысяч человек. Примечательно, что всего два месяца спустя, в ноябре 1945 года, на сборах командиров взводов, инженер-капитан из штаба дивизии подробно рассказывал нам об устройстве и действии атомной бомбы и рисовал мелом на доске ее схему!

Что касается реакции московского руководства, то оно было близко к состоянию паники. Только после Хиросимы и Нагасаки Сталин осознал масштабы и значение случившегося. Для него, как и для Берии и Молотова, атомная бомба до этого события была абстракцией. Только теперь он понял, что сброшенные на Японию бомбы в действительности предназначены быть уроком и напоминанием для нас о том, кто действительно является хозяином в этом мире. Надо было спешить.

10 августа 1945 года Сталин вызвал к себе Курчатова. Тот нарисовал поистине безрадостную картину положения дел:

— Дело двигается очень медленно. В Лаборатории работает всего 100 человек, вместе с техниками, рабочими и водителями (мы помним, что только в Лос-Аламосе трудились 45 тысяч человек. — И.Д.). При таком небольшом коллективе решать важные и многообразные задачи трудно и сложно. Пока мы ведем только лабораторные эксперименты. Промышленной базы в нашей стране нет. Мы сейчас имеем подробные чертежи конструкции атомной бомбы. Мы знаем, как и чем ее начинить. В конце-концов мы можем ее и скопировать, чтобы сократить материальные затраты и сроки ее изготовления… Но речь идет о скорейшей ликвидации американской монополии… Надо в кратчайшие сроки создавать новую отрасль промышленности, которая производила бы все необходимое для технологии изготовления атомной бомбы… нужны геологические изыскания урановых месторождений… необходимо уже сейчас разворачивать строительство различных экспериментальных заводов…

Сталин внимательно слушал Курчатова, соглашался с ним, но подспудная мысль не отпускала его: «А ведь нужно еще восстановить 1700 разрушенных городов и десятки тысяч сел (сейчас мы уже 10 лет не можем восстановить Грозный! — И.Д.), возродить промышленность и энергетику (30 тысяч заводов, фабрик, электростанций) и сельское хозяйство, скромно, но кормить людей — пора отменять карточную систему, держать в боевой готовности армию, помогать молодым странам народной демократии, возвращать долги по ленд-лизу… И все надо, надо, надо…».

По просьбе Сталина, Курчатов подробно описал атомную бомбу и принцип ее действия, объяснил некоторые непонятные термины.

— Хорошо, товарищ Курчатов. Дайте нам поскорее атомную бомбу. Через неделю мы пригласим вас и обсудим важный вопрос о том, как быстрее заставить работать отечественную промышленность в нужном для вас направлении, что необходимо сделать в первую очередь. Кстати, как вам помогает наша разведка?

— Товарищ Сталин, — отвечал Курчатов, — вне всякого сомнения, роль разведки чрезвычайно велика. Я постоянно получаю большой объем информации от товарища Фитина, и ни разу она не оказалась сомнительной или негодной. По ее содержанию могу утвердительно сказать, что наши разведчики проникли в самый секретный центр «Проекта Манхэттен», в Лос-Аламосскую лабораторию…

18 августа 1945 года у Сталина состоялось совещание с участием Берии, Завенягина, наркома боеприпасов Ванникова и руководителя Лаборатории № 2 Курчатова. Результатом его стало создание Специального комитета, в который, кроме его председателя Берии, вошли Маленков, Вознесенский, Завенягин, зампред Совнаркома Первухин, Иоффе, Капица, Курчатов и секретарь Спец-комитета Махнев.

Кроме того, был создан ученый совет по атомной энергии. По рекомендации Сталина, в него избрали Ванникова (председатель), Завенягина, академиков Алиханова, Иоффе, Капицу, Кикоина, Курчатова, Харитонова и секретаря Махнева.

Разгон бюрократической машины остановить было невозможно. Потому создали еще и 1-е Главное управление при СНК, впоследствии преобразованное в Минсредмаш СССР, которое возглавил Ванников, а его заместителем стал Завенягин.

20 августа 1945 года Сталин подписал Постановление ГОКО за № 9887-сс/оп «О Специальном комитете при ГОКО», в котором, в числе других пунктов, имелись следующие:

… Возложить на Специальный комитет при ГОКО:

— руководство всеми работами по использованию внутриатомной энергии урана;

— развитие научно-исследовательских работ в этой области;

— широкое развертывание геологических разведок и создание сырьевой базы СССР по добыче урана, а также использование урановых месторождений за пределами СССР (в Болгарии, Чехословакии и др. странах);

— организацию промышленности по переработке урана, производству специального оборудования и материалов, связанных с использованием внутриатомной энергии;

— строительство атомно-энергетических установок и разработку и производство атомной бомбы.

…Поручить тов. Берии принять меры к организации закордонной разведывательной работы по получению более полной технической и экономической информации об урановой промышленности и атомных бомбах, возложив на него руководство всей разведывательной работой в этой области, производимой органами разведки (НКГБ, РУ КА и др.).

Председатель Государственного Комитета Обороны

И. Сталин.

Этот день можно назвать днем рождения нового индустриального этапа создания советской атомной бомбы. Курчатов и его коллектив стали получать неограниченную поддержку ЦК и СНК СССР и любых ведомств, в помощи которых они нуждались. Естественно, что первыми из них были внешняя и военная разведки.

* * *

Став председателем Спецкомитета, а к тому же получив личное задание Сталина по активизации разведывательной работы по атомной проблематике, Берия ринулся в бой. Он понимал, что Сталин ему не простит провала и не пощадит, если бомба не будет создана или не взорвется.

Пользуясь своей властью, он стал собирать уцелевших от рас-прав репрессированных ученых, конструкторов и инженеров, создавать из них «шарашки», где они могли бы в благоприятных условиях работать над проблемой.

Бесплатную рабочую силу, в том числе для работы на урановых рудниках, поставлял ГУЛАГ.

Надо отдать должное Берии. Всеми правдами и неправдами он сумел сколотить отличные коллективы ученых и специалистов и берег их. Ни один из его подчиненных, работавших по атомной проблеме, не был арестован как «враг народа», хотя репрессии в стране, пусть в значительно меньших масштабах, чем в 1937–1938 годах, имели место.

Берия способствовал созданию в лабораториях спокойной, здоровой атмосферы, не поощрял явного наушничества (хотя, конечно, соответствующие органы фиксировали любые нежелательные проявления и высказывания). В трудные послевоенные годы разработчикам атомного оружия в первую очередь предоставляли квартиры, улучшенное питание и другие возможные блага.

Как рассказывали автору бывшие работники этих лабораторий и сотрудники разведок, они не жили в атмосфере постоянного страха, но все знали, что «ходят под Берией». И он не простит ни ошибок, ни тем более недобросовестности, не говоря уж о злонамеренности. Может быть, и этим можно объяснить, что все происходившее удалось сохранить в глубочайшей тайне и американцы даже не подозревали о том, какая работа проводится в номерных лабораториях, на номерных заводах, в «номерных» городах.

Один из помощников Курчатова, профессор Игорь Головин, писал: «В то время административные способности Берии были очевидны для всех нас. Он был необычайно энергичен. Собрания не растягивались на несколько часов — все решалось очень быстро…. В то время мы думали только об одном: что должны завершить работу как можно скорее — прежде, чем американская бомба упадет на нас. Страх перед новой, атомной, войной пересиливал все остальное — кто жил в тот период, может это подтвердить».

Что касается разведывательной деятельности, на которую особое внимание обратил Сталин в подписанном им постановлении, то здесь Берия стал домогаться еще больших успехов. С этой целью он направил в Данию начальника II отдела Льва Василевского для встречи с великим либерально настроенным ученым, Нильсом Бором. Надо было выяснить, не согласится ли он сотрудничать с советскими учеными в деле создания атомной бомбы. Первая попытка, как и вторая, предпринятая через молодого ученого Якова Терлецкого, провалилась. Нильс Бор попросту посмеялся над незадачливыми вербовщиками, «откровенно» ответив на все «секретные» вопросы, а затем вручив книгу Г.Д. Смита «Атомная теория для военных целей» со словами: «В ней вы найдете более подробные ответы на интересующие советских ученых вопросы».

После отъезда из Копенгагена московских «делегатов» Нильс Бор сразу же поставил в известность датскую контрразведку об их визите.

Ознакомившись с отчетом Терлецкого, Курчатов в своем заключении на ответы Нильса Бора в тактичной форме дал понять, что никакой практической пользы они не принесли.

Тем не менее к Сталину пошла «победная» реляция из отдела «С» об умело проведенной операции.

На самом же деле руководимый генералом Судоплатовым отдел «С» чего-либо серьезного в разведывательном плане сделать не смог. Отдел был создан Берией в сентябре 1945 года. Его главной задачей были перевод и обработка скопившихся агентурных материалов и реализация их через Лабораторию № 2. Второй задачей стало выявление и розыск в европейских странах ученых, занимавшихся проблемами урана, радиолокации, высокими частотами и т. д. Но к осени 1945 года почти все более или менее видные ученые уже оказались в США, а переводами занимался и II отдел, руководимый Василевским. В результате отдел «С» был упразднен.

Неудача Терлецкого имела еще некоторые последствия. Дело в том, что к Нильсу Бору он явился с рекомендательным письмом от академика Капицы. После провала миссии Терлецкого Капица понял, что его «подставили», и написал резкое письмо Сталину с критикой самого Берии:

«Товарищи Берия, Маленков, Вознесенский ведут себя в Особом комитете как сверхчеловеки. В особенности тов. Берия. Правда, у него дирижерская палочка в руках. Это неплохо, но вслед за ним первую скрипку все же должен играть ученый. У тов. Берни основная слабость в том, что дирижер должен не только махать палочкой, но и понимать партитуру. С этим у Берии слабо.

Я лично думаю, что тов. Берия справился бы со своей задачей, если бы отдал ей больше сил и времени. Он очень энергичен и быстро ориентируется, хорошо отличает второстепенное от главного, поэтому зря времени не тратит, у него, безусловно, есть вкус к научным вопросам, он их хорошо схватывает, точно формулирует свои решения. Но у него один недостаток — чрезмерная самоуверенность, и причина ее, по-видимому, в незнании партитуры. Я ему прямо говорю: «Вы не понимаете физику, дайте нам, ученым, судить об этих вопросах», на что он мне возражает, что я ничего в людях не понимаю. Вообще наши диалоги не особенно любезны. Я ему предлагал учить его физике, приезжать ко мне в институт. Ведь, например, не надо самому быть художником, чтобы понимать толк в картинах….

…У меня с Берией совсем ничего не получается. Его отношение к ученым, как я уже писал, мне совсем не по нутру.

… Следует, чтобы все руководящие товарищи, подобные Берии, дали почувствовать своим подчиненным, что ученые в этом деле ВЕДУЩАЯ, а не подсобная сила… Они (руководящие товарищи) воображают, что, познав, что дважды два четыре, они постигли все глубины математики и могут делать авторитетные суждения. Это и есть первопричина того неуважения к науке, которое надо искоренять и которое мешает работать…

Мне хотелось бы, чтобы тов. Берия познакомился с этим письмом, ведь это не донос, а полезная критика. Я бы сам ему все это сказал, да увидеться с ним очень хлопотно…»

Сталин выполнил просьбу ученого, показал письмо Берии. Тот, не откладывая дело в долгий ящик, обратился к Капице по телефону:

— Нам надо поговорить, Петр Леонидович…

Капица органически не терпел Берию, не хотел находиться под его началом и продолжать участвовать в работе Спецкомитета и потому решительно возразил ему:

— Если хотите поговорить со мной, то приезжайте в институт.

Берия вроде бы пошел на мировую, приехал в институт и даже захватил в подарок Капице ружье. Беседуя с Берией, Капица настойчиво повторил свою мысль о приоритете ученых при решении научных проблем.

К этому времени на Капицу было собрано достаточно компромата. Берия не стал арестовывать его, велел не «реализовывать» дело, хотя, по другой версии, просил у Сталина санкции на арест Капицы. Сталин санкции не дал, но в ближайший день своего рождения, 21 декабря 1945 года, сделал Берии своеобразный подарок: 21 декабря 1945 года Капица был выведен из состава Спец-комитета и практически отстранен от участия в атомном проекте.

При этом, чтобы показать академику, что он не повинен в его освобождении от работы в Комитете, Сталин написал ему:

«Тов. Капица.

Все Ваши письма получил. В письмах много поучительного — думаю как-нибудь встретиться с Вами и побеседовать о них…».

* * *

Активная помощь внешней разведки усилиям советских ученых по созданию атомной бомбы значительно сократилась в конце 1946 года.

Последнее, самое короткое письмо-заключение Курчатова написано накануне нового, 1947 года:

«Совершенно секретно. Лично товарищу Абакумову В.С.

Материал, с которым меня сегодня ознакомил т. Василевский по вопросам:

а) американской работы по сверхбомбе,

б) некоторые особенности в работе котлов в Хэнфорде, по-моему, правдоподобны и представляют большой интерес для наших отечественных работ.

Курчатов, 31.12. 46 г.»

Правда, уже после возвращения в Англию Фукс в 1947–1949 годах передал ряд ценных материалов, касающихся разработки водородной бомбы, советскому разведчику Феклисову.

Работа с источниками внешней разведки прекратилась или была приостановлена после прямого указания Меркулова в связи с неблагоприятной обстановкой в США и Канаде, сложившейся в результате предательства шифровальщика Оттавской резидентуры ГРУ Гузенко (о нем — ниже).

* * *

Не только внешняя, но и военная разведка охотилась за секретом атомной бомбы. Впервые сведения о работе над ее созданием на Западе были получены военной разведкой осенью 1941 года от Клауса Фукса.

Военный атташе в Лондоне, Скляров, узнал о Фуксе от посла Майского, который почему-то недолюбливал резидента НКВД Горского и не хотел отдавать ему такой «подарок». Скляров поручил работу с Фуксом секретарю военного атташе Кремеру (в будущем — командиру танковой бригады, Герою Советского Союза). Материалы Фукса были отправлены в Москву, и оттуда поступила команда связь с Фуксом продолжать. После отъезда Кремера в Москву Фукс был передан на связь Урсуле Кучински, давней сотруднице ГРУ, работавшей под псевдонимом Соня. Как мы уже знаем, в ноябре 1943 года Фукс отбыл в США, где был передан на связь в резидентуру внешней разведки. Это было сделано потому, что, по настоянию Берии, координацию деятельности советской разведки по атомной проблематике в 1942 году поручили НКВД.

Но это не означало, что военная разведка устранилась от сбора атомной информации. Активно работал в этой области военный нелегал Ян Черняк. Этот выдающийся разведчик еще до войны возглавил самостоятельную резидентуру в одной из европейских стран. После начала Второй мировой войны она стала источником важнейшей информации по Германии. От нее в Центр регулярно поступали данные о системах противовоздушной и противолодочной обороны Германии, о немецкой боевой технике и т. д. В 1943 году Черняк перебрался в Канаду, где наладил работу нелегальной резидентуры. Среди его агентов был и ныне покойный ученый с мировым именем.

Информация, поступавшая от Черняка, имела громадное значение: доклад о ходе работ по созданию атомной бомбы с указанием научно-исследовательских объектов США, исходных материалов для бомбы, с описанием установок для отделения изотопа урана, получение плутония, принципы действия «изделия»; образцы урана-235 и урана-236; доклад об устройстве и действии уранового котла с чертежами.

Активно работала «легальная» военная разведка в США. Главный резидент ГРУ в США, Мелкишев (Мольер) официально под фамилией Михайлов занимал должность вино-консула в Нью-Йорке с 1941 по декабрь 1945 года. Он поддерживал контакты с Эйнштейном через Маргариту Коненкову, жену известною русскою скульптора. Ее роман с великим физиком длился с 1935 юда и стал особенно бурным после смерти его жены Эльзы. Маргарита в 1942 году стала секретарем авторитетного Комитета помощи России и получила возможность официально общаться с Эйнштейном и Оппенгеймером. В августе 1945 года уговорила Эйнштейна встретиться с советским консулом Михайловым. Встречи вскоре стали регулярными и проходили как в коттедже Эйнштейна, так и на квартире Михайлова. В своих письмах к Маргарите Эйнштейн называл Михайлова «наш консул», упоминая при этом о его «советах» и «рекомендациях». В одном из них он сообщает; что «в соответствии с программой» сам нанес визит «консулу».

Наводит на размышление следующее письмо Эйнштейна, в котором есть такие строки: «Оттуда (из Нью-Йорка) смог вернуться только вечером. Так тяжело задание, которое несет большие перемены для тебя…. Хотя по прошествии времени ты, возможно, будешь с горечью воспринимать свою порочную связь со страной, ставшей местом твоего рождения…».

Неизвестно, что передал Эйнштейн Мелкишеву. Известно лишь, что Мелкишев как и.о. генконсула помог супругам Коненковым беспрепятственно получить советские визы и вернуться в СССР.

Выдающимся военным разведчиком-нелегалом был Артур Александрович Адамс. Он въехал в США в 1938 году как гражданин Канады и надежно обосновался там в качестве «радиоинженера», «торговца химреактивами» и устроился «частично занятым инженером» еще на ряд фирм, что позволяло ему свободно разъезжать по стране. Он не получал заданий по добыче информации об атомных исследованиях в США, но сам обратил внимание на то, что с 1940 года из американских научных журналов исчезли публикации по урану.

В январе 1944 года его агент Кларенс Хискей («Эскулап») сообщил, что один из его друзей, ученый, имеет доступ к секретным документам, касающимся создания атомной бомбы. На свою телеграмму в Москву ответа Адамс не получил и решил, на свой страх и риск, завербовать ученого, который, по убеждению «Эскулапа», придерживался левых взглядов. В публикации исследователя В. Лота ученый фигурирует под именем Мартина Кемпа. Так будем называть его и мы.

Первая встреча Адамса с «Кемпом» произошла в конце января 1944 года. Уже на следующей встрече, 23 февраля 1944 года, праздничном дне для советских военных разведчиков, «Кемп» передал Адамсу около 1000 листов различных документов и образцы урана и бериллия. Среди документов были доклады о разработке нового оружия, инструкции по отдельным вопросам, отчеты различных отделов лаборатории, схемы опытных агрегатов, другие документы, а также научные доклады, относящиеся к атомному проекту. Вкратце Адамс информировал о них в Москву радиограммой, а затем с первым же курьером отправил в Центр все документы и материалы.

На имя начальника ГРУ Ильичева Адамс направил два доклада, в которых изложил свое мнение как о характере производимых работ, так и об их целях. В заключение он писал: «…Мой источник сообщил, что уже проектируется снаряд, который будет сброшен на землю. Своим излучением и ударной волной этот взрыв уничтожит все живое в районе сотен миль. Он не желал бы, чтобы такой снаряд был сброшен на землю нашей страны. Проектируется полное уничтожение Японии, но нет гарантии, что наши союзники не попытаются оказать влияние и на нас, когда в их распоряжении будет такое оружие. Никакие противосредства не известны всем исследователям, занятым в этой работе. Нам важно также иметь такое оружие, и мы теперь имеем возможность получить достаточно данных, чтобы вести самим работы в этом направлении. Прошу выразить вашу реакцию на это предложение «проволокой» (по радио). Посылаю образцы ураниума и бериллиума…»

Резолюция Ильичева: «Материал срочно обработать и направить тов. Первухину. Сообщить Ахиллу оценку по получению ее от тов. Первухина». (В 1944 году Первухин, заместитель председателя СНК СССР, курировал Лабораторию № 2. Надо думать, что уху информацию он доложил Сталину).

На следующей встрече «Кемп» вручил Адамсу для перефотографирования 2500 страниц секретных материалов, а с мая по август 1944 года еще 1500 страниц. Приказом начальника ГРУ 59-летнему Адамсу было предоставлено редчайшее право: вербовать агентов, имеющих доступ к атомным секретам, без санкции Центра.

Но в том же, 1944 году, Хискей попал под наблюдение американской разведки. Был зафиксирован его контакт с Адамсом и контакт последнего с вице-консулом Михайловым. В ноябре 1944 года Хискея уволили из университета и отправили служить в армию на Гавайи, а Адамса взяли в разработку. К нему направили «подставу», но он быстро разоблачил ее.

ФБР доложило Рузвельту о подозрениях в отношении Адамса. Но, не желая портить отношения с СССР, с делом особенно не торопились. Так что в 1946 году Адамсу удалось перебраться в Канаду, а оттуда в СССР. Здесь он встретился с женой, получил советское гражданство и звание инженер-полковника. Умер в 1970 году и был с почетом похоронен на Ново-Девичьем кладбище.

В Центре было известно, что и Канада принимает участие в исследовательских работах по проблематике атомной бомбы. Соответствующие задачи были поставлены резидентуре ГРУ в Оттаве. Ей удалось привлечь к сотрудничеству ряд канадских ученых — Дэнфорта Смита (Бадо), Нэда Мазерала (Басли) и Израэля Гальперина (Бэкона). Важная информация он них стала поступать с марта 1945 года, однако она все же носила общий характер.

Прорывом стала вербовка английского ученого Аллана Нана Мэя, однокашника Дональда Маклейна по Кембриджу. Он был талантливым физиком-экспериментатором и сочувствовал коммунистическим идеям. Правда, сотрудничал с нашей разведкой он без особого удовольствия. Позднее он так вспоминал об этом периоде: «Вся эта история причиняла мне огромную боль, и я занимался этим лишь потому, что считал это своим долгом… Это все равно, что быть привратником в туалете — воняет, но кто-то должен это делать».

Доклад Мэя был предельно четким и исчерпывающим. В нем подробно описывались конструкция бомбы, ее детали и отдельные узлы, технология их изготовления. Он представил подробные схемы организации атомного проекта в Канаде и США: его структуру, фамилии ученых и военных руководителей. Перечислил все сверхсекретные заводы в различных точках США и Канады, дал их подробное описание, назначение, перечень выпускаемой продукции. Он также составил список ученых, через которых можно было установить контакт с участниками «Проекта Манхэттен».

Доклад Мэя и микроскопические образцы полученного от него урана были отправлены в Москву не с дипломатической почтой, а с сотрудником резидентуры Мотиным. На аэродроме в Москве его встречал лично начальник ГРУ, Кузнецов (Директор).

Из воспоминаний Мотина: «…С большими предосторожностями я достал из-за пояса драгоценную ампулу и вручил ее Директору. Он немедленно отправился к черной машине, которая стояла тут же на аэродроме, и передал ампулу в машину. «А кто там был? — спросил я потом Директора». «Это Берия, — прошептал Директор». А от ампулы с ураном у меня до сегодняшнего дня мучительная рана, и приходится менять кровь по несколько раз в год».

Мэю удалось выполнить еще несколько заданий резидента Заботина, но осенью 1945 года он должен был вернуться в Англию.

А 5 сентября 1945 года произошло событие, последствия которого можно назвать катастрофическими. Шифровальщик Оттавской резидентуры ГРУ Гузенко, прихватив из сейфа секретные документы, попросил политического убежища у канадских властей.

Образованная после побега Гузенко Канадская королевская комиссия по вопросам шпионажа выявила имена девятнадцати агентов ГРУ в Канаде, из которых девять были осуждены. 4 мая 1946 года в Англии арестовали Мэя. Он признался, что передавал Советскому Союзу материалы по атомной бомбе. Его осудили на 10 лет каторжных работ.

Были провалены нелегальные резиденты ГРУ. Нелегалам Черняку и Литвину с трудом удалось бежать из США.

В записной книжке арестованного Гальперина обнаружили фамилию К. Фукса, который позже был осужден на 14 лет.

Предательство Гузенко, реализация дела «Венона» (материалов радиоперехвата и их дешифровки), предательство бывшего советского агента г-жи Бентли способствовали развернувшейся в США беспрецедентной кампании антисоветизма, антикоммунизма и «охоты на ведьм». Ее инициатором стал сенатор Маккарти (отсюда — «эпоха маккартизма»), которому подпевал молодой сенатор Ричард Никсон.

Я изучал все доступные материалы, касающиеся всех предателей, изменников и перебежчиков, и должен сказать, что, по моему мнению, ни один из них не причинил большего вреда нашей Родине, чем Гузенко. Речь идет даже не об оперативном вреде — выдаче ряда агентов, — и другие перебежчики выдали их немало. Нет. Дело в том, что именно он явился детонатором гигантского взрыва холодной войны, закончившейся нашим поражением и развалом Советского Союза, а может быть, длящейся и сейчас, пока существует Россия. Это, правда, тема других исследований.

По указанию Сталина, для разбора обстоятельств измены и побега Гузенко была создана специальная комиссия под председательством Маленкова, в которую вошли Берия, Абакумов, Кузнецов, Меркулов. Ее секретарем стал помощник Берии Мамулов. По результатам работы комиссии виновным в побеге Гузенко был признан резидент Заботин. До смерти Сталина он, его жена и сын находились в лагерях. Выйдя из лагеря, Заботин развелся с женой, женился на простой деревенской женщине и поселился в деревне, где вскоре и умер.

* * *

Когда началась холодная война, Сталин твердо проводил линию на конфронтацию с США. Он знал, что американские военные строят планы атомного нападения на СССР. В ноябре 1945 года Объединенный комитет начальников штабов США рассмотрел план стратегической атомной бомбардировки жизненно важных центров нашей страны. В число наиболее важных целей вошли 20 крупнейших городов (кроме Киева и Минска, то ли потому, что они и без того уже были разрушены войной, то ли из далеко идущих политических соображений). Но в то же время Сталин знал, что угроза атомного нападения до конца 1940-х годов нереальна — по данным разведки, только к 1955 году США и Англия должны были создать запасы ядерного оружия, достаточные для победы над СССР.

А нам надо было спешить. В августе 1949 года была испытана первая советская атомная бомба. В нашей печати сообщения об этом не было, а в американской оно появилось 24 сентября и вызвало возмущение Сталина. Крайне обеспокоены были также руководители атомного проекта и все те, кто отвечал за обеспечение секретности атомных разработок. «Неужели — думали они, — и у американцев есть агентура, способная информировать о наших атомных делах?»

Напряжение разрядилось, когда выяснилось, что приборы, установленные на самолетах, при регулярном заборе проб воздуха могут обнаружить следы атомного взрыва в атмосфере, и агентура здесь не при чем.

25 сентября 1949 года в советской печати появилось сообщение ТАСС, в котором признавалось, что Советский Союз овладел секретом атомного оружия еще в 1947 году. «Что касается тревоги, распространяемой по этому поводу иностранными кругами, — говорилось в сообщении ТАСС, — то для тревоги нет никаких оснований…».

По стилю этого сообщения чувствовалось, что оно или написано, или отредактировано самим Сталиным, во всяком случае, он приложил к нему руку. Что же, он имел на это право! Ему, правда, не довелось прочесть слова Черчилля, который написал: «Сталин принял Россию с сохой, а оставил ее с атомной бомбой…».

Холодная война

До нынешних дней продолжаются и вряд ли когда-нибудь утихнут споры между историками о том, когда было положено начало конфронтации между бывшими союзниками и кто виноват в ней.

Оставляя этот спор на рассмотрение специалистов-историков, отметим лишь, что после Победы интересы бывших союзников оказались диаметрально противоположными. Началась холодная война, которая грозила перерасти в настоящую, более того в ядерную. В этих условиях Сталин поставил перед разведкой главную задачу: держать в поле зрения подготовку военного нападения на Советский Союз с применением ядерного оружия. Поступавшая информация, в том числе документальная, подтверждала, что такие планы разрабатывались военными кругами Англии и США.

Одновременно разведка выполняла задачи по добыче секретов атомной бомбы, а также по информационному обеспечению внешней политики СССР. Особый интерес представляли планы западных держав по германской проблеме, по созданию антисоветских военных блоков, по разрешению кризисных ситуаций, связанных с Западным Берлином, Ближним Востоком, Кореей, распадом колониальной системы.

* * *

К концу войны советские разведывательные службы обладали прочными позициями в странах-союзниках СССР и в ряде нейтральных государств Европы и Америки, а также в освобожденных от нацизма странах Восточной Европы. Продолжала активно действовать и агентура бывшего Коминтерна под другими «крышами».

По подсчетам американских исследователей Джона И. Хейнза и Харви Клера, основанных на материалах проекта «Венона», на протяжении 1941–1945 годов на советскую разведку только в США работали около 100 офицеров-оперработников, контролировавших, примерно, 435 агентов и источников. По мнению же английского исследователя, бывшего офицера британской контрразведки, Питера Райта, число агентов превышало 800 человек.

* * *

Конечно, даже в этот весьма благоприятный период, у советской разведки стали появляться серьезные проблемы. Помимо политических причин, были и чисто оперативные. Одной из них стала та, что контрразведывательные службы США и Англии, занимавшиеся во время войны борьбой с германским и японским шпионажем, оказались вдруг освобожденными от этих обязанностей, и все свои силы бросили на борьбу с новым врагом — Советами. Немалый ущерб нанесли перебежчики: И. Гузенко, Э. Бентли, У. Чемберз. Сыграла свою роль и операция «Венона» — расшифровка советских шифров и кодов американскими и английскими специалистами. Наконец, многие агенты потеряли свои выгодные позиции в связи с послевоенной реорганизацией и сокращением американских и английских военных и политических ведомств, штатов и т. д.

Но печально, что наряду с этими объективными причинами появились и чисто субъективные — перестройка и перетряска советских разведывательных органов, проведенная по прямому указанию Сталина.

* * *

Огромный бессистемный поток информации, поступавший к Сталину из различных разведывательных органов, и печальные уроки 1941–1942 годов привели его к мысли о создании информационно-аналитических подразделений.

Еще во время войны, 7 декабря 1943 года, в Первом Управлении НКГБ был создан ИНФО, первым начальником которого стал опытный разведчик Аллахвердов. За годы войны отдел вырос до 129 человек. Его задачами стали: аналитическая обработка и реализация агентурных материалов по политическим и экономическим вопросам; определение достоверности и оценка получаемых разведывательных материалов на основе систематического изучения, сопоставления и сравнительного анализа сообщений различных источников; содействие улучшению качества информации, поступающей из резидентур; глубокое изучение внутренней и внешней политики зарубежных государств; подготовка и выпуск документов о деятельности, структуре и методах работы иностранных разведорганов.

Что касается информационного отдела (с конца 1940-х годов — управления) ГРУ, то он был создан еще в начале 1920-х годов, и в начале Второй мировой войны в нем трудились 74 офицера. Однако накануне войны этот отдел, а точнее, реализация его трудов, не оправдали себя. В дальнейшем же, поступавшая из ГРУ информация, касавшаяся в основном чисто военных проблем, не всегда могла удовлетворить Сталина, тем более на заключительной стадии войны и в послевоенный период.

Наученный горьким опытом кануна Великой Отечественной войны, когда разрозненная информация разведслужб не создавала полной картины оперативной обстановки, Сталин пришел к выводу о необходимости создания единого центра. По его замыслу, центр должен был собирать, сводить воедино и анализировать всю разведывательную информацию, поступавшую от внешней разведки, ГРУ и МИДа.

30 мая 1947 года правительство приняло постановление о создании Комитета информации (КИ) при Совете Министров СССР.

Однако вполне здравая идея создания единою аналитического центра была реализована неверно. Разведывательные службы МГБ и Министерства обороны были слиты в единый орган. Нго возглавил Молотов, который в это время был заместителем Председателя Совета Министров СССР и одновременно министром иностранных дел, так что вся информация, поступавшая по линии МИДа, также концентрировалась в КИ, а внешняя разведка, по существу, превратилась в придаток МИДа.

Представителями Комитета информации на местах (то есть главными резидентами) были назначены послы СССР, а их заместителями — резиденты бывшего ПГУ и ГРУ.

Но в структуре МГБ и Военного министерства были оставлены специальные службы разведки к диверсионной деятельности на случай локальных военных конфликтов или большой войны.

Сталин (решение Политбюро от 9 января 1950 года) согласился с инициативой министра Госбезопасности Абакумова о создании в рамках его ведомства специальных бюро № 1 и № 2. Бюро № 1 должно было заниматься подготовкой и проведением диверсий на важных военно-стратегических объектах и коммуникациях на территории главных агрессивных государств — США и Англии — и на территории других капиталистических стран, используемых главными агрессорами против СССР, а также «…активных действий (актов террора) в отношении наиболее злобных и активных врагов Советского Союза из числа деятелей капиталистических стран, особо опасных иностранных разведчиков, главарей антисоветских эмигрантских организаций и изменников Родины». Бюро № 2 должно было играть вспомогательную роль.

К счастью, услуги указанных выше «бюро» не потребовались, и после смерти Сталина они были упразднены.

В известной степени создание КИ на начальном этапе способствовало повышению эффективности работы разведки. В то же время объединение разных ведомств в рамках одного органа (включая не только их информационную, но и оперативную деятельность) затрудняло, а иной раз делало невозможным руководство этими ведомствами.

Примером несуразности новой структуры было то, что, например, любые запросы от высшего военного командования или МГБ сначала поступали к Сталину, а от него к Молотову как главе КИ (после него эту должность занимали Вышинский и Зорин), что порождало множество бюрократических бумаг и согласований. Некоторые операции разведка не могла осуществить вообще.

В результате КИ начал разваливаться. Через полтора года после его создания, в январе 1949 года, по решению правительства военная разведка была выведена из состава КИ и возвращена в Министерство обороны. В январе 1951 года внешняя разведка и внешняя контрразведка были объединены под руководством МГБ и стали Первым Главным управлением (ПГУ) МГБ.

Таким образом, КИ перестал существовать как самостоятельная единица и на какое-то время превратился в «КИ при МИД СССР».

Тем не менее разведывательная информация продолжала регулярно поступать. Начиная со времени окончания Второй мировой войны и до февраля 1953 года советская разведка направила на имя Сталина множество обобщенных аналитических материалов, подлинных иностранных документов, добытых агентурным путем, сведений, полученных резидентурами, наиболее интересных сообщений агентов.

Вот краткий обзор лишь нескольких важных сообщений, доложенных внешней разведкой Сталину за этот период:

6 ноября 1945 года. Сталину, Молотову и Берии за подписью наркома госбезопасности СССР Меркулова был представлен доклад «О безопасности Британской империи» от 29.06.1945, составленный штабом послевоенного планирования при Комитете начальников штабов Великобритании.

В нем содержался тезис о том, что в послевоенный период СССР представляет угрозу безопасности для Британской империи и является главным противником западных стран. Предусматривались наступательные и предохранительные меры против СССР с выводом: «Поражение СССР могло бы быть достигнуто только в результате длительной войны».

Обратим внимание на дату подписания «доклада» (а значит, он был составлен еще раньше) — 29.06.1945. Еще не остыли жерла пушек Второй мировой войны, еще не состоялась Потсдамская конференция, на которой союзники уверяли друг друга в миролюбии, еще не закончилась война с Японией, в которой СССР выступил на стороне Англии и США, а «штаб послевоенного планирования» уже разрабатывал планы войны с СССР!

Не прошло и девяти месяцев, как Черчилль произнес 5 марта 1946 года свою печально знаменитую речь в Фултоне, назвав Советский Союз преемником «фашистского врага», а еще через год «доктрина Трумэна» провозгласила право США на оказание военной и политической помощи третьим странам в борьбе с «советским тоталитаризмом».

Так кто же начал холодную войну?!

Ряд последующих документов содержит сведения о реализации англо-американских антисоветских планов, в том числе о зарождении «североатлантического блока безопасности». Например, 18 марта 1948 года Сталину доложили агентурные сведения, полученные в Лондоне и Вашингтоне. В них речь идет о подготовке совещания по данному вопросу, а также о мерах противодействия советской «дипломатической агрессии» против Норвегии, а именно: «…английское и американское правительства окажут Норвегии полную поддержку и помощь, включая и военную (разрядка моя. — И.Д.), если СССР решит принудить ее заключить пакт (о ненападении и взаимопомощи по типу советско-финляндского договора. — И.Д.).

То есть на вполне мирные предложения СССР «союзники» собирались ответить военной «помощью»!

1948 год, помимо других событий, отмечен также активностью западных держав в разработке планов создания западногерманского государства («без участия коммунистов») без привлечения СССР к решению этого вопроса. Разведка представила Сталину несколько агентурных сообщений и копий подлинных документов по этим проблемам.

В октябре 1948 года Сталину доложили «полученные КИ сведения о вашингтонских военно-политических переговорах по Североатлантическому пакту».

В декабре того же года на имя Сталина, Молотова и Булганина направлен «английский вариант протокольной записи сессии Консультативного совета Западного союза, состоявшийся в октябре в Париже, на которой имеется надпись: «Ввиду специальных мер, принятых для сохранения безопасности документов Западного союза, очень важно, чтобы о существовании этой британской записи ни при каких обстоятельствах не стало известно другим державам Брюссельского договора и даже представителям США и доминионов»». Несмотря на подобные меры предосторожности, на стол Сталина лёг не только краткий протокол, но и приложение к нему на 74 листах.

В течение 1949 года Сталину докладывались французские документы об отношении к Северо-Атлантическому пакту, переписка МИД Англии по вопросу о создании военных, политических и экономических органов Североатлантического союза, данные о разногласиях между США, Англией и Францией по этому вопросу и т. д.

После начала войны между Северной и Южной Кореей значительное число направленных Сталину документов касалось отношения западных держав к этой войне. Однако это не могло компенсировать то, что, несмотря на довольно крепкие агентурные позиции советской разведки на Корейском полуострове, Сталин не имел оттуда полной и достоверной информации. Этим можно объяснить тот факт, что в августе — начале сентября 1950 года ГРУ не получило (и соответственно не доложило Сталину) информации о подготовке американцами крупной десантной операции в тылу северокорейских войск, полностью изменившей ход войны. К тому же, поступавшие из Вашингтона, Лондона, Парижа донесения в основном, видимо, в угоду Сталину, отражали противоречия (а не сотрудничество!) западных держав по корейской проблеме.

Тем не менее напомним еще раз, что в начале 1950 года Сталин в целом располагал обширной разведывательной информацией, позволившей ему сделать вывод: американцы не начнут большую войну против СССР в начале 1950-х годов — их ядерный арсенал слишком мал для этого.

Последние серьезные документы разведки на имя Сталина (в копиях Берии и Булганину) были направлены в январе — феврале 1953 года. В одном из них шла речь «о подготовке к созданию югославо-греко-турецкого агрессивного блока», во втором — «о намерениях США и Англии втянуть Пакистан в агрессивный военно-политический блок на Ближнем и Среднем Востоке».

И, наконец, самый последний, направленный в феврале 1953 года «товарищу Сталину И. В.», носил заголовок «Записка о разногласиях между участниками Североатлантического блока по вопросу о темпах создания вооруженных сил». Авторство документа принадлежало «КИ при МИД СССР», что и отразилось на его характере: он в основном был построен на материалах западной прессы. Кроме тот, сам дух его в отличие от объективных, я бы сказал, хладнокровных донесений разведки, был выдержан в эмоциональных и «успокаивающих» тонах. Например: «…пресса западноевропейских стран и США открыто говорит о нарастании кризисных явлений в Североатлантическом блоке, об отсутствии единства и уверенности среди участников блока и о том, что «великий союз хиреет»».

Записка кончалась заверением, что «стремление США… встречает все большее сопротивление западноевропейских стран и ведет к дальнейшему росту антиамериканских настроений в этих странах».

Неизвестно, ознакомился ли Сталин с этим документом и разделял ли он радужные выводы его авторов.

Уходя из жизни в 1950-х годах, Сталин оставлял свою страну с теми же внешнеполитическими проблемами, с которыми принял ее в 1920-х: сжимающимся кольцом враждебного окружения, ненавистью «акул империализма», возрастающей угрозой новой, на этот раз, ядерной, войны. К тому же, война уже шла, хотя и «холодная».

Казалось, круг замыкался, и разомкнуть его ему уже было не суждено.

Была ли у Сталина личная разведка?

Серго Берия, автор книги «Мой отец Лаврентий Берия», был известным ученым и организатором научно-технических работ. Но судя по его книге, он мог бы прославиться и в области «ненаучной фантастики». Я приведу лишь малую долю совершенно не соответствующих действительности выдержек из его книги, касающихся разведки, например, такие:

«…советская разведка имела несколько человек в германском генеральном штабе, которые регулярно передавали в Центр ценнейшие документы, вплоть до планов фронтовых операций»; «на советскую разведку работали люди, занимавшие очень высокие должности в партийной канцелярии, руководстве гестапо, других государственных структурах Германии, входили в окружение Гитлера и высших должностных лиц фашистского рейха… таких людей даже в ближайшем окружении Гитлера было немало… (они) были ценнейшими агентами советской разведки и лично Лаврентия Берии»; «…Смею утверждать, что на территории Германии до войны и в течение всей войны действовала, причем очень эффективно, разветвленная разведсеть…»; «Уже не секрет, что Советский Союз располагал планом гитлеровского нападения на СССР еще до войны, причем с полным оперативным развертыванием… Мы знали о том, что происходит в ставке Гитлера, в Генеральном штабе вермахта, в штабах родов войск»; «…Как я уже говорил, план «Барбаросса» был доложен Сталину еще до войны».

Ах, если бы в этих утверждениях была бы хоть толика правды! Сколько бы русских матерей смогли бы дождаться своих навсегда ушедших сыновей!

Но Серго не может остановиться. Помимо общих утверждений, у него есть и частные, касающиеся отдельных лиц:

«…с нами активно сотрудничали японские чиновники самого высокого ранга… Назову лишь имя человека, который не был советским агентом, но был, скажем так, человеком нашего влияния. Речь идет о видном японском государственном деятеле, министре иностранных дел Мацуоки. В личной беседе со Сталиным он заявил, что Германия готовит нападение на СССР и сообщил точную дату немецкого вторжения, добавив, что одновременного выступления его страны вместе с германской армией не последует… Этой информации было вполне достаточно…» (разрядка моя. — И.Д.).

Далее Серго пишет, что Лаврентий Берия был руководителем так называемой «стратегической разведки», благодаря чему «как правило, непосредственно с отцом были связаны люди, рядом с которыми даже легендарный Ким Филби со своими уникальными возможностями в английской разведке всего лишь второй эшелон. Точно так же и с Рихардом Зорге и со многими другими известными разведчиками…».

Кем же были эти люди, рядом с которыми Ким Филби и Зорге «всего лишь второй эшелон»?

Вернемся к цитатам из книги Серго: «…на советскую разведку работала подруга Евы Браун, киноактриса Ольга Чехова. Кстати, родственница Антона Павловича… Дневала и ночевала в семье Гитлера…» «Работала на Советский Союз и другая известная актриса, венгерка по национальности, Марика Рокк (героиня фильма «Девушка моей мечты». — ЯД). Если Ольга Чехова была человеком, близким к семье Гитлера, то Марика Рокк была своим человеком в доме Геббельса, рейхсминистра пропаганды, имела доступ, без преувеличения, к ценнейшей разведывательной информации, которая и шла по линии советской стратегической разведки в Москву…».

Оторвемся на минуту от цитат и заметим, что ни Ольга Чехова, ни Марика Рокк никогда не были советскими агентами и никакой информации от них не поступало. К тому же, когда в 1945 году Чехова провела более месяца в Москве, Берия даже не пожелал с ней встретиться.

С Марикой Рокк автор настоящей книги имел счастье общаться в 1976 году в Вене. Тогда она в разговоре сказала: «С Гитлером я разговаривала один раз, на приеме. Я извинилась за свой плохой немецкий, на что он возразил: «Да я и сам говорю с австрийским акцентом». Больше у меня контактов с фюрером не было».

Это подтверждают и немецкие авторы, как и тот факт, что и О. Чехова встречалась с Гитлером лишь пару раз на приемах.

Еще одна цитата: «Некоторые люди, работавшие на советскую разведку и занимавшие очень высокое положение в Германии, Великобритании и других странах, «выходили» непосредственно на моего отца. Таких тоже было, знаю, немало. Кого-то, думаю, из них Сталин знал, но члены Политбюро однозначно — нет. Исключений тут не было. Да и Сталин, насколько могу судить, особого интереса к источникам информации не проявлял. Детали его особенно не интересовали. Он ставил задачу, а уж каким путем она будет достигнута, его волновало мало. Сталина интересовал, как правило, лишь конечный, а не промежуточный результат. Заключения отца по тем или иным разведданным было для него вполне достаточно.

Хотя беспредельно Сталин никому не доверял. Он получал информацию по каналам стратегической разведки, разведки НКГБ, ГРУ, СМЕРШа. Хорош или плох такой параллелизм, судить не берусь, но он был. Видимо, руководство страны это вполне устраивало».

* * *

Законно возникает мысль: если у Берии была личная агентура, а по существу, личная разведка (допустим, что Серго прав хотя бы в какой-то степени), то у Сталина она тем более должна была существовать. Некоторые авторы утверждают, что у Сталина действительно была личная разведка, и даже был начальник личной разведки и контрразведки в генеральском звании. Официальными документами это не подтверждается, хотя мир Сталина полон такого множества тайн, что возможно все. Но скорее всего никакой формальной службы такого плана не существовало. В то же время были люди, выполнявшие секретные разведывательные задания Сталина. Они числились по другим ведомствам, а задания Сталина носили разовый характер. Отчитывались они только перед Сталиным, и только он давал оценку их работе и решал их судьбу.

Вот несколько человек из плеяды «личных разведчиков Сталина», если их можно назвать таковыми.

Давид Владимирович Канделаки (1895–1938), знакомый со Сталиным еще с дореволюционных времен, когда-то был членом партии эсеров, после революции стал большевиком, наркомом просвещения Грузии. В 1934 году Сталин вызвал его в Москву и направил в качестве торгпреда в Швецию. Но там он проработал недолго, это было как бы его стажировкой на зарубежной работе. Он выдержал экзамен, оставив у полпреда Коллонтай прекрасное впечатление о себе. После возвращения Канделаки в Москву Сталин снова принял его и имел с ним продолжительную беседу. О чем шла речь на ней, мы можем только догадываться.

Дело в том, что с приходом Гитлера к власти сразу же стали ухудшаться советско-германские отношения. Германия решительно порвала с традициями Рапалло, которые были основой политического и экономического сотрудничества двух стран. Такое развитие событий шло во вред интересам СССР, но Сталин еще надеялся спасти положение. В своих выступлениях он не был особенно резок. На XVII съезде партии он творил: «Конечно, мы далеки от того, чтобы восхищаться фашистским режимом в Германии. Но дело здесь не в фашизме, хотя бы потому, что фашизм, например, в Италии не помешал СССР установить наилучшие отношения с этой страной…»

В беседе с немецким писателем Эмилем Людвигом он подчеркнул свое личное дружелюбие к Германии и немецкому народу. Однако резко антисоветские высказывания Гитлера и не менее резкая отповедь, которую давала ему советская пресса (конечно же, с ведома Сталина, не желавшего «терять лицо»), не позволяли искать какого-то нового сближения с Германией на официальной основе. Требовалось делать шаги, которые предпринимались бы в обход государственных дипломатических органов.

Именно этим, по заданию Сталина, и должен был заняться Давид Канделаки. В 1935 году он был направлен в Германию в качестве торгового представителя. Чего он должен был добиваться?

В целом — нейтрализовать появление Гитлера на европейской арене. Повернуть Германию к старой «раналльской» традиции, используя Геринга против Гитлера. Заинтересовать Гитлера советским сырьем, а за это обеспечить заказы и поставки для советской оборонной программы. И конечно же, обеспечить конфиденциальность переговоров, учитывая, что в это же время Советский Союз устанавливал союзнические отношения с Францией и Чехословакией.

Прибыв в Берлин, Канделаки довольно быстро наладил регулярные отношения с крупнейшим банкиром НСДАП, министром финансов Ялмаром Шахтом. Посредником в их переговорах стал референт Шахта Герберт Геринг, двоюродный брат самого Германа Геринга, правой руки Гитлера.

Нарком иностранных дел СССР Литвинов знал о задании, полученном Канделаки от Сталина, но не имел права вмешиваться и относился к этому делу с осторожностью.

На первых порах, весной 1935 года, Шахт много разглагольствовал о необходимости дальнейшего хозяйственного сближения Германии с Советским Союзом. При этом утверждал, что его курс проводится им с ведома и одобрения Гитлера. По распоряжению Сталина была разработана инструкция для Канделаки на предмет его бесед с Шахтом (она хранится в личном архиве Сталина), Канделаки должен был заверить Шахта в отсутствии антигерманских настроений у советского руководства, в готовности развивать с Германией «наилучшие отношения», в том, что советско-французский пакт не носит антигерманского характера.

Несмотря на то что Гитлер в 1935 году не пошел на улучшение отношений с СССР, Канделаки, с ведома Сталина, продолжал свои контакты. В своем докладе в январе 1936 года Канделаки отмечал, что в беседе с ним Шахт обронил такую фразу (а он даром слов на ветер не бросал): «Да! Если бы состоялась встреча Сталина с Гитлером, многое могло бы измениться». На докладе Канделаки Сталин написал: «Интересно. И. Ст.» и ознакомил с ним Ворошилова и Кагановича.

Канделаки зондировал почву о возможности размещения в Германии оборонных заказов на военные суда, подводные лодки, самолеты и химическое оборудование в счет предлагаемого Шахтом 500-миллионного германского кредита, но получил отказ. Ведя разговоры с Канделаки, хитрый Шахт на серьезные вопросы не давал ответов, а адресовал его к министру иностранных дел Нейрату, понимая, что Канделаки избегает официально-дипломатического характера переговоров и не пойдет на них.

Сталин и Политбюро были весьма заинтересованы в улучшении торговых отношений с Германией. Страна остро нуждалась в новом оборудовании и военной технике. На заседаниях Политбюро этот вопрос рассматривался 4 раза в 1934 году и 8 раз в 1935 году.

Канделаки занимался не только торгово-экономическими проблемами. Сталин через него пытался осуществить далеко идущие планы, направленные против Гитлера. Ставка делалась на Шахта и Геринга, якобы лучше, чем Гитлер, относившихся к СССР. Но в том же 1935 году выяснилось, что эти надежды напрасны. Литвинов в докладе Сталину 12 марта 1935 г. отмечал: «…Шахт, которого еще недавно Канделаки предлагал нам поддерживать против Гитлера, поддерживает завоевательные устремления Гитлера на Востоке». Наркому явно не нравился непрофессионализм Канделаки и его авантюристические планы. Знал ли он, что за спиной Канделаки стоит сам вождь?

Миновал 1935 год, В наступившем 1936-м экономические ориентиры Германии несколько сдвинулись: немцам понадобилось русское сырье. Зашла речь даже о свидании с Германом Герингом, возглавившим Верховный комиссариат по валютным и сырьевым вопросам.

20 октября 1936 года Канделаки писал Сталину:

«Дорогой Иосиф Виссарионович

Посылаю Вам краткую информацию о некоторых германских делах.

О Геринге

…По словам Вольфа, в беседе с ним Геринг подчеркивал, что он не выступал против СССР в Нюрнберге (имеется в виду нюрнбергский съезд НСДАП. — И.Д.) и выступать по этому вопросу так, как выступали другие, не намерен».

Далее Канделаки, дабы подкрепить свои позиции, упоминает о том, что делами, связанными с советско-германской торговлей «как в Министерстве хозяйства, так и в Министерстве обороны будет заниматься брат Геринга — Герберт Геринг (связь Канделаки. — И.Д.).

Он также сообщает, что положение Шахта сильно пошатнулось, так как «в кругах германских фашистов очень недовольны его «критикантством».

В конце декабря 1936 года Канделаки встретился с Шахтом. Из отчета Шахта Нейрату: «Во время беседы я заявил, что оживление торговли между Россией и Германией будет возможно только в том случае, если русское правительство… воздержится от любой политической пропаганды вне России (имеется в виду антифашистская пропаганда Коминтерна. — И.Д.). Фактически это был ультиматум Сталину, которого он не мог принять.

После встречи с Шахтом Канделаки получил «проект устного ответа», составленный Литвиновым и завизированный Сталиным, Молотовым, Кагановичем, Орджоникидзе, Ворошиловым. Он был составлен в миролюбивых выражениях и кончался заверением, что «…советское правительство не отказывается от прямых переговоров через официальных дипломатических представителей; оно согласно также считать конфиденциальными и не предавать огласке как наши последние беседы, так и дальнейшие разговоры, если германское правительство настаивает на этом». Это показывает, что Сталин шел на все, лишь бы сохранить мирное развитие событий.

Но в самом советском руководстве, по оценке Канделаки, не все были единодушны. 14 января Литвинов направил личное письмо послу Сурицу, из которого следует, что в первоначальном варианте, составленном им самим, говорилось: переговоры должны вестись на уровне Суриц — Нейрат. Сталин же внес поправку, подтверждающую, что переговоры Канделаки — Шахт могут быть продолжены. В этом же письме Литвинов писал: «Изменения сделаны, несмотря на то, что т. Ст. вторично подтвердил, что ни в коем случае нельзя поручать переговоры К. ввиду его дипломатической неопытности, и согласился со мною, что вести переговоры придется Вам».

Все же Канделаки 29 января 1937 года вновь встретился с Шахтом. Тот не преминул доложить о встрече Нейрату, сопроводив свои доклад рекомендацией ответить русским так: «Германия готова вести переговоры с Москвой после «ясно выраженной декларации…» об отмежевании СССР от коминтерновской пропаганды».

Нейрат ответил Шахту: «Вчера во время личного доклада фюреру я говорил ему о ваших беседах с Канделаки и особенно о заявлении, сделанном вам от имени Сталина и Молотова… Я согласен с фюрером, что в настоящее время они (переговоры) не приведут ни к каким результатам… Совсем другое дело, если ситуация в России будет развиваться дальше в направлении деспотизма на военной основе (разрядка моя. — И.Д.). В этом случае мы, конечно, не упустим случая снова вступить в контакт с Россией…».

Сталин, конечно, не был знаком с этим письмом. Иначе его непременно заинтересовали бы слова о «деспотизме на военной основе» Что это? Намек на заговор генералов? Или надежда на то, что Сталин откажется от услуг Коминтерна и союза с ним и твердо возьмет в свои руки власть в России, не пытаясь распространить ее на весь мир? Так или иначе, время для этого, по мнению обеих сторон, пришло два года спустя, в 1939 году.

И на этот раз попытка Канделаки закончилась ничем, о чем он личным письмом доложил Сталину. Он, в частности, писал: «До 16 марта мы никакою сообщения от Шахта не получали. 16 марта меня пригласил к себе известный Вам Герберт Геринг, который заявил: «…главное заключается в том, что немецкая сторона не видит в настоящее время различия между советским правительством и Коминтерном. Вследствие этого немецкая сторона не считает целесообразным продолжать переговоры…».

Это уже было прямым вызовом Сталину. Ни о каких дальнейших контактах речи быть больше не могло. Миссия Канделаки провалилась. Через две недели он был отозван в Москву и назначен заместителем наркома внешней торговли СССР. Но это было лишь отвлекающим ходом. Вскоре он был арестован и расстрелян.

Стремясь развеять слухи о советски-германских переговорах, утечку которых специально допустил Гитлер, 17 апреля 1937 года Литвинов выступил с официальным опровержением. «Мы не вели и не ведем… никаких переговоров с немцами».

Говоря о судьбе Канделаки, хочется напомнить древнюю английскую мудрость: «Когда монарх доверяет подданному государственную тайну, тот не должен удивляться, услышав по себе колокольный звон».

* * *

Вскоре после отъезда Канделаки из Берлина гуда прибыл советник полпредства Георгий Александрович Астахов. С весны 1939 года он стал временным поверенным в делах СССР. Прошло чуть больше двух лет после резкого ответа немцев на миролюбивые зондажи Сталина, как Гитлер, видимо, решив, что в Москве наступила эпоха «деспотизма на военной основе», вернулся к идее переговоров с Россией.

Знающий немецкий язык, общительный и интеллигентный Астахов стал человеком, через которого немцы могли направить русским необходимые сигналы. Случилось так, что его невольными «информаторами» стали важные мидовские чиновники: статс-секретарь Эрнст фон Вайцзеккер, заместитель заведующего отделом печати Браун фон Штумм, заведующий восточноевропейской референтурой Карл Шнурре. Немцы игнорировали полпреда Мерекалова, у которого Астахов вначале был простым переводчиком.

Шифровки с кратким изложением своих бесед с этими лицами, а иногда и с самим Риббентропом, Астахов слал Молотову. Одновременно Астахов направлял лично Сталину через дипкурьера полный текст бесед.

Из сообщений Астахова, которые он представлял, видна эволюция в высказываниях немецких представителей. Если в начале 1939 года они лишь намеками касались возможности улучшения советско-германских отношений, то уже 30 мая Вайцзеккер сделал Астахову прямое предложение о советско-германском компромиссе. В ту же ночь Сталин читал шифровку об этой беседе, а на другой день ее текст с резолюцией Сталина: «Вне очереди» был разослан Ворошилову, Молотову, Микояну, другим членам Политбюро.

С каждой новой встречей с немцами характер их высказываний становится все более «дружественным». Астахов регулярно информировал о них Сталина и Молотова, но вот что удивительно: Москва никак не реагировала. Сталин, видимо, обдумывал складывающуюся ситуацию. К тому же не надо забывать, что уже наступило лето 1939 года и время переговоров с английской и французской делегациями. Сталин выжидал.

Наконец 29 июля 1939 года Астахов получил указание выяснить подробности германских предложений. Ему сообщили, что на основании его доклада Молотов будет вести переговоры с послом Шуленбургом в Москве.

2 августа состоялась беседа Астахова с Вайцзеккером и Риббентропом, о которой Астахов немедленно информировал Сталина. Она явилась решающим этапом в развитии событий 1939 года.

Риббентроп довольно подробно изложил германскую точку зрения на отношения с СССР, подчеркнув, что теперь, когда, по мнению фюрера, «национальные» идеи советского руководства начали преобладать над «интернациональными», наступила пора сближения между двумя странами. Он просил довести до Москвы германские предложения о проведении переговоров на высоком уровне, особенно подчеркнув их конфиденциальный характер.

19 августа, за 4 дня до подписания пакта, Астахов был отозван в Москву, теперь он не был нужен Сталину. Астахов был уволен из Наркоминдела, а 27 февраля 1940 года арестован. Ему предъявили традиционное обвинение в участии в антисоветском заговоре и работе на «иностранную разведку». Несколько позже уточнили: «На польскую (?) разведку». В июле 1941 года его осудили на 15 лет. Он умер в лагере в феврале 1942 года.

Кстати, Берия тоже мог бы причислить Астахова к своей «личной агентуре». В одном из прошений, направленном Астаховым из тюрьмы в ЦК и наркому Берии, Астахов, требуя справедливости, напоминал, что ему пришлось работать «под наблюдением» Берии и он «обеспечил полную тайну переговоров с Германией с 1939 года». Более того, он даже напомнил, что был на приеме у Гитлера, факт, который не вошел в историю подготовки пакта.

Что следует из этого письма? То, что Астахов выполнял не только НКВДовские поручения и отчитывался перед самим Сталиным, но что он выполнял и поручения Берии (может быть, даже в обход Сталина?). Конечно, такого свидетеля оставлять на свободе и даже в живых было нельзя. Так что и по нему прозвучал «колокольный звон».

* * *

Еще одним человеком, добросовестно пытавшимся выполнить конфиденциальное поручение Сталина, стал кадровый разведчик Рыбкин Борис Аркадьевич (Ярцев, псевдоним Кин. муж разведчицы и писательницы Зои Воскресенской) (1899–1947). В 1920–1921 годах — в РККА, с 1921-м в органах ВЧК-ОГПУ, с 1930 года — во внешней разведке. Под дипломатическим прикрытием работал в Иране, Финляндии, Швеции.

Примерно с 1930 года в Финляндии начали расти профашистские настроения, и сама страна все больше скатывалась к фашизму. Увеличивалось количество военизированных формирований, подавлялись малейшие проявления революционного рабочего движения. Постоянно поддерживались и нагнетались антисоветские настроения, чувство напряженности, ожидания смертельной угрозы «с Востока». Любой самый маленький конфликт раздувался прессой до необъятных размеров, постоянно следовали затрагивающие СССР обращения в Лигу наций.

Широкое распространение получил и лозунг «Великой Финляндии», призывавший, в частности, к присоединению к Финляндии огромных советских территорий. Раздувались шовинистические страсти.

Настроения на «финском плацдарме» не могли остаться незамеченными. В агрессивных планах англо-американского и германского империализма тогдашняя Финляндия заняла «достойное» место.

Правда, учитывая рост мощи и влияния своего восточного соседа в международных делах, Финляндия в 1932 году подписала с СССР Пакт о ненападении, в 1933 году — Конвенцию об определении агрессора, а в 1934 году — протокол о продлении пакта о ненападении на 10 лет.

В начале февраля 1937 года состоялся визит министра иностранных дел Холсти в Москву. Он заверял советских руководителей, что Финляндия желает жить в мире со своим восточным соседом.

В переговорах участвовал Ворошилов. Он ответил Холсти, что добрые пожелания отнюдь не обеспечат сохранения мира на севере Европы, и Советскому Союзу надо бы получить хотя бы какую-нибудь гарантию в отношении действий Финляндии на случай, если третье государство, не испрашивая разрешения Финляндии, использует ее территорию против Советского Союза. Однако ни Холсти в Москве, ни правительство Финляндии позднее ответа на этот вопрос не дали.

Тем временем обстановка в Европе все ухудшалась. 12 марта 1938 года Гитлер осуществил «аншлюс» Австрии, после чего ему открылась дорога к уничтожению независимости Чехословакии.

Поскольку ответа на запрос Ворошилова не поступало, Советское правительство решило предпринять новые шаги и пойти на проведение секретных переговоров с Финляндией. Они были поручены советскому разведчику Рыбкину, занимавшему в то время (под фамилией Ярцев) пост второго секретаря полпредства СССР в Финляндии. Никто в полпредстве, включая советского полпреда в Хельсинки Деревянского, ничего не знал не только о содержании переговоров, но и о самом факте их ведения.

О том, при каких обстоятельствах Рыбкину было дано задание на ведение переговоров, автору рассказала жена и соратница разведчика Зоя Ивановна Рыбкина (Воскресенская):

«В начале апреля 1938 года Рыбкин (Ярцев) — второй секретарь полпредства, заведующий отделом. В это время полпред Асмус был отозван в Москву, вслед за ним — первый секретарь Аустрии. Поверенным в делах назначен Рыбкин. В апреле 1938 года Рыбкин был срочно вызван в Москву.

До этого, за пять лет службы в Финляндии, его часто вызывали по конкретным делам, а здесь ничего не сообщили, а ведь время было известно какое: многие после таких вызовов не возвращались. Я очень волновалась. Когда он вернулся, не стал говорить, зачем вызывали. Хотя в полпредстве не было обнаружено подслушивающих устройств, все серьезные разговоры вели в парке. Рыбкин сказал: «По прибытии в Москву мне приказали в 10 утра явиться в Кремль, где меня ждал пропуск. В Кремле тщательно проверили документы и повели по коридорам. Привели в какую-то комнату, велели подождать. Затем сказали: «Вас ждет Иосиф Виссарионович». У меня ноги подкосились. Захожу. За столом сидят Сталин, Молотов, Ворошилов. Сталин вышел с трубкой в руке, поздоровался за руку. «Здравствуйте, здравствуйте. Расскажите о себе, из какой семьи, где учились, как попали в органы». Затем стал расспрашивать о Финляндии, и меня поразило, насколько хорошо он знает о положении в стране, партиях, экономике, вооруженных силах. Говоря о военно-морском флоте, я упомянул два крейсера — «Ильмаринен» и «Вайнемонен». Сталин сразу вспомнил, что это герои из «Калевалы» Он рассказал кое-что из этого эпоса. Этим он меня поразил.

Молотов и Ворошилов задали лишь несколько попутных вопросов. Затем Сталин спросил: «Ну что, товарищи, поручим ему это дело?» Те согласились.

Тогда Сталин сказал: «Мы вам решили поручить одно дело». Далее он рассказал о положении в мире и опасности войны с Германией. «Поэтому, — сказал он, — надо принять меры и заключить с Финляндией пакт о дружбе и взаимопомощи. Переговоры должны быть весьма секретными и от посольства, и от его руководства».

Рыбкин ответил Сталину, что финны завязли в связях с гитлеровской Германией, они получают большие кредиты. Маннергейм там днюет и ночует. Немецкий генерал Гальдер регулярно бывает в Финляндии. Очень выросла фашистская партия ИКЛ, ее боевые отряды вчетверо превосходят армию. Идеи фашизма популярны и у интеллигенции, входящей в состав КАО.

Сталин знал обо всем этом, спросил, ведем ли мы учет этих сил и добавил, что это обязательно нужно делать. (Когда Рыбкин вернулся, была составлена картотека членов фашистских партий.)

Сталин знал и о строительстве линии Маннергейма. Он получал об этом данные от ГРУ. «Мы, — вспоминает З.И. Рыбкина, — тоже освещали этот вопрос, но косвенно».

Разговор со Сталиным длился часа полтора-два, В заключение Сталин сказал, чтобы Рыбкин связался с премьер-министром Каяндером или с министром иностранных дел Холсти и предупредил, что ему поручено вести совершенно конфиденциальные переговоры, о которых никто не должен знать.

«Все ясно?» — спросил Сталин. — «Ясно» — «Желаю вам успеха».

— Я встал, — рассказывал Рыбкин, — и пячусь задом. Сталин сказал: «Давайте попрощаемся как следует». Все встали, пожали мне руку. Ворошилов сказал: «Мы в дальнейшем поможем вооружить Финляндию. Познакомьтесь с положением на Аландских островах — не вооружают ли их финны. Это револьвер, направленный на Ленинград».

Из Кремля Рыбкин явился к начальнику разведки Фитину. Тот знал о вызове, но о сути разговора не был поставлен в известность. Рыбкин написал краткую записку о переговорах в Кремле. Он был очень обеспокоен и озадачен таким поручением.

Об этом красноречиво говорит докладная записка МИД СССР, которую в мае 1981 года передал Вознесенской-Рыбкиной бывший посол СССР в Финляндии Ковалев.

«Наиболее последовательное и полное изложение содержания советско-финляндских политических переговоров, происходивших в 1938 году в обстановке строжайшей секретности, приводит в своей изданной в 1955 году на английском языке книге «Зимняя война» В. А. Таннер, пытавшийся с объективистских позиций дать правдоподобную версию событий.

Как свидетельствует Таннер, тогдашний министр финансов Финляндии, переговоры в Хельсинки вел с советской стороны второй секретарь полпредства СССР в Финляндии Б.Н. Ярцев (по определению Таннера «представитель ОГПУ в советской миссии»). Никто в полпредстве, кроме Ярцева, даже советский полпред в Хельсинки В.К. Деревянский, ничего не знал не только о содержании переговоров, но и о самом факте их ведения. Эти характеристики Таннера соответствовали истине.

Таннер отмечает, что ранней весной 1938 года Ярцев позвонил финскому министру иностранных дел Р. Холсти и обратился с просьбой предоставить лично ему возможность срочно переговорить с ним. В ходе состоявшейся 14 апреля встречи Ярцев спросил, может ли он обсудить с Холсти «пару в высшей степени конфиденциальных вопросов» и сообщил далее, что он, будучи недавно в Москве, «получил от своего правительства исключительно широкие полномочия обсудить именно с финским министром иностранных дел проблему улучшения отношений между Финляндией и Россией. Переговоры должны быть абсолютно секретны».

Заручившись согласием Холсти, Ярцев заявил ему следующее: «советское правительство полно желания уважать независимость и территориальную целостность Финляндии, но СССР абсолютно убежден: Германия вынашивает настолько далеко идущие планы агрессии против России, что представители экстремистской части германской армии не прочь осуществить высадку войск на территории Финляндии и затем обрушить оттуда атаки на СССР. В таком случае закономерно поставить вопрос: какой позиции будет придерживаться Финляндия перед лицом этих намерений немцев. Если Германии будет позволено осуществить акцию в Финляндии беспрепятственно, то Советский Союз не собирается пассивно ожидать, пока немцы прибудут в Райяёк (ныне город Сестрорецк Ленинградской области. — И.Д.), а бросит свои вооруженные силы в глубь финской территории, по возможности дальше, после чего бои между немецкими и русскими войсками будут происходить на территории Финляндии. Если же финны окажут сопротивление высадке немецких десантов, то СССР предоставит Финляндии всю возможную экономическую и военную помощь с обязательством вывести свои вооруженные силы с финской территории по окончании войны. Советский Союз был бы готов в этом случае предоставить определенные концессии в экономической области. Он располагает практически неограниченными возможностями закупать в Финляндии промышленную продукцию, в особенности целлюлозу, а также сельскохозяйственные товары, преимущественно для снабжения ими Ленинграда. Советское правительство осведомлено о германских планах: если финское правительство не будет потворствовать осуществлению целей Германии, то фашистские элементы в Финляндии организуют мятеж и сформируют правительство, которое окажет поддержку устремлениям немцев». В заключение беседы Ярцев спросил Холсти, изъявил ли бы последний готовность вести переговоры по этим вопросам только с ним, Ярцевым, лично, поскольку ни советский полпред Деревянский, ни первый секретарь полпредства СССР в Хельсинки Аустрин ни в коем случае не должны ничего знать об этих переговорах.

В ответ на подробное изложение Ярцевым позиции СССР Холсти сказал, что в его служебные функции входит получение любой информации, откуда бы она ни исходила, но что только президент республики определяет национальную внешнюю политику во всей ее полноте. Следовательно, он, Холсти, не может приступить к регулярным переговорам без соответствующей санкции президента.

Далее Таннер свидетельствует: «На этом первое интересное обсуждение завершилось. Стало ясно, что советское правительство опасается возникновения войны в ближайшем будущем и стремится изыскать пути и средства обеспечения безопасности с севера. Очевидно, что оно прежде всего испытывало боязнь нападения со стороны Германии. Однако обращение к финскому правительству осуществлялось настолько необычным образом, что члены кабинета, знавшие об этом, в первую очередь министр иностранных дел Р. Холсти и премьер-министр А.К. Каяндер, вначале не придали этому обращению того значения, которого оно заслуживало.

В конце июня 1938 года Каяндер согласился принять Ярцева, однако беседа оказалась немногословной и носила общий характер».

После этого состоялось еще несколько встреч Ярцева с Каяндером, министрами Таннером и Эркко, временно исполняющим обязанности министра иностранных дел Войонмаа (после ухода Холсти в отставку).

Предложения советского правительства о взаимных гарантиях на случай войны, изложенные Ярцевым-Рыбкиным, носили довольно четкий характер и не унижали достоинства финнов. Однако переговоры, проходившие с 14 апреля по 7 декабря 1938 года, никаких конкретных практических результатов не принесли. Финны наотрез отказались заключить с СССР Пакт о взаимопомощи и не приняли другие наши предложения.

Касаясь переговоров 1938 года, президент Финляндии Кекконен 4 апреля 1973 года заявил, в частности, следующее: «…полномочный представитель советского правительства 14 апреля 1938 года связался с министром иностранных дел Холсти. Этот представитель предложил Финляндии заключить двустороннее соглашение об обороне на случай, если Германия нападет на Советский Союз через территорию Финляндии. Однако предполагалось просить финнов наметить контуры договора…

Переговоры, в которых с финской стороны участвовали премьер-министр Каяндер и министры Холсти, Таннер и Эркко, велись столь секретно, что Комиссия по иностранным делам ничего о них не знала. Переговоры были прерваны вследствие того, что Финляндия не проявила интереса к ним».

Характерным является рассказ тогдашнего секретаря премьер-министра, магистра Арво Инкиля, о встрече премьер-министра с представителем Советского Союза. Полномочный представитель, как было обусловлено, прибыл к премьер-министру и начал беседу словами: «Премьер-министр пригласил меня», на что Каяндер ответил: «Я не приглашал вас». Тогда советский представитель сказал: «В таком случае мне здесь нечего делать», — и ушел. Когда позднее представитель еще раз пытался встретиться с премьер-министром, Каяндер не согласился принять его и предложил представителю Советскою Союза изложить свое дело секретарю.

В дальнейшем переговоры были продолжены по официальным дипломатическим каналам и велись наркомом иностранных дел СССР Литвиновым с финским послом Ирье-Коскиненом с 5 марта 1939 года.

В своей книге «Письма из моей мельницы» У. Кекконен писал: «Московские переговоры 1939 года не имели успеха не по вине поверенного в делах России в Финляндии господина Ярцева, а вследствие недостатка интереса к этому вопросу со стороны Финляндии».

«Большой террор» Рыбкин-Ярцев пережил, но впоследствии, в 1947 году погиб при загадочных обстоятельствах.

* * *

Человеком, выполнявшим личное задание Сталина по линии научно-технической разведки, был известный, в ту пору молодой, авиаконструктор Яковлев. В своих воспоминаниях он рассказывает, как в апреле 1939 года его вызвали в ЦК. Сталин стал задавать вопросы, интересуясь мнением Яковлева о сравнительном уровне немецкой, английской и французской авиации. Яковлев был поражен осведомленностью Сталина: Генеральный секретарь ЦК вел беседу как специалист. Особенно налегал он на вооружение самолетов.

В октябре 1939 года в Германию была направлена торговая делегация во главе с Тевосяном. В состав делегации был включен конструктор Яковлев, с конкретной целью ознакомиться с авиационной техникой Германии.

В марте 1940 года Сталии вторично направляет делегацию в Германию. В составе этой делегации опять Яковлев, которому Сталин лично поставил задачу. Суть ее конструктор излагает в своих воспоминаниях так:

«…в возможно короткий срок закупить в Германии авиационную технику, представляющую для нас наибольший интерес, как для сопоставления уровня наших самолетов с немецкими, так и для изучения технических новинок в области авиации вообще.

В разговоре выяснилось, что следовало бы выделить какую-то сумму в валюте для непосредственных, непредусмотренных закупок, помимо тех сумм, которые предоставлялись в обычном порядке.

— И сколько же нужно вам валюты? — спросил Сталин.

— Тысяч сто — двести.

Сталин снял трубку и соединился С наркомом внешней торговли Микояном.

— В распоряжение делегации надо выделить миллион, а если их израсходуют — дайте еще столько же.

Окончив разговор с Микояном, добавил:

— Если же возникнут затруднения, обращайтесь прямо ко мне. Условный адрес: Москва, Иванову».

Сложилось так, что Яковлеву пришлось воспользоваться помощью Сталина. Об этом Яковлев пишет:

«После поездки по заводам и встреч с Мессершмиттом, Хейнкелем и Танком у членов авиационной комиссии составилось вполне определенное мнение о необходимости закупить истребители «Мессершмитт-109» и «Хейнкель-100», бомбардировщики «Юнкерс-88» и «Дорнье-215».

Однако из-за бюрократических проволочек аппарата торгпредства мы не могли быстро и оперативно решить порученную нам задачу, то есть принять на месте решение о типах и количестве подлежащих закупке самолетов. Я, видя такое дело, попробовал послать телеграмму по адресу: «Москва, Иванову». Торгпредовское начальство телеграмму задержало и запретило передавать ее в Москву. Только после того как я объяснил Тевосяну, что, предвидя возможность каких-либо затруднений и учитывая важность задания, Сталин разрешил при осуществлении нашей миссии обращаться непосредственно к нему и для той цели дал мне шифрованный телеграфный адрес: «Москва, Иванову», он согласился и приказал не чинить препятствий.

Буквально через два дня был получен ответ, предоставляющий право на месте определить типаж и количество закупаемых самолетов без согласования с Москвой. Такая быстрая реакция на мою шифровку буквально потрясла торгпредовских чиновников. Работать стало очень легко, и поставленная перед нами правительственная задача была успешно решена.

В общем, вторая поездка в Германию была такой же интересной и полезной, как и первая, а может быть еще интереснее, потому что если первая носила ознакомительный характер, то эта — деловой: мы отбирали и закупали интересующую нас авиационную технику.

В день возвращения в Москву из Германии, вечером, я был вызван к Сталину, у которого находились Молотов, Микоян, Маленков и Шахурин. Со мной долго и подробно беседовали, сперва в кремлевском кабинете, а потом за ужином на квартире у Сталина.

Сталина интересовало все: не продают ли нам немцы старье, есть ли у них тяжелые бомбардировщики, чьи истребители лучше — немецкие или английские, как организована авиапромышленность, какие взаимоотношения между немецкими ВВС — люфтваффе и промышленностью и т. д.

Участвовавших в беседе, естественно, больше всего интересовало: действительно ли немцы показали и продали нам все, что у них находится на вооружении, не обманули ли они нашу комиссию, не подсунули ли нам свою устаревшую авиационную технику.

Я сказал, что у нас в комиссии также были сомнения, особенно в первую поездку, но сейчас разногласий на этот счет нет. Мы уверены, что отобранная нами техника соответствует современному уровню развития немецкой авиации.

Сталин предложил мне представить подробный доклад о результатах поездки, что я и сделал».

Сталин послал Яковлева с личным поручением еще и в третий раз. Случилось это (в ноябре 1940 года) так:

«— Вас срочно вызывают в Кремль к Молотову.

В Кремле пустынно, правительственные учреждения по случаю праздника не работали, безлюдными были коридоры Совнаркома.

Молотов сразу меня принял и сообщил, что я назначен в состав правительственной делегации, отправляющейся в Германию.

— Завтра в 9 часов вечера вы должны явиться на Белорусский вокзал, поедем в Берлин. Это указание товарища Сталина.

— Но как же завтра? — удивленно спросил я. — Ведь у меня нет заграничного паспорта, и вообще я совершенно не подготовлен к поездке.

— Ни о чем не беспокойтесь, все будет. Чемоданчик со свежим бельем найдется? Больше ничего от вас не требуется. Значит, завтра ровно в 8 (так в оригинале) на Белорусском вокзале…».

«По возвращении в Москву, — вспоминал конструктор, — меня сразу же, чуть ли не с вокзала, вызвали в Кремль.

В приемной, здороваясь, Молотов засмеялся:

— А, немец! Ну теперь затаскают нас с вами.

— За что?

— А как же! С Гитлером обедали? Обедали. С Геббельсом здоровались? Здоровались. Придется каяться.

В этот вечер обсуждалось много всевозможных вопросов, большей частью не имевших отношения к авиации, но меня все не отпускали и нет-нет да и расспрашивали, что нового видел я в этот раз в Германии. Сталина, как и прежде, очень интересовал вопрос, не обманывают ли нас немцы, продавая авиационную технику.

Я доложил, что теперь в результате этой, третьей, поездки создалось уже твердое убеждение в том (хотя это и не укладывается в сознании), что немцы показали истинный уровень своей авиационной техники. И что закупленные нами образцы этой техники — самолеты «Мессершмитт-109», «Хейнкель-100», «Юнкерс-88», «Дорнье-215» и другие — отражают состояние современного авиационного вооружения Германии.

И в самом деле, война впоследствии показала, что, кроме перечисленных, имевшихся в нашем распоряжении самолетов, на фронте появился только один новый истребитель — «Фокке-Вульф-190», да и тот не оправдал возлагавшихся на него надежд.

Я высказал твердое убеждение, что гитлеровцам, ослепленным своими успехами в покорении Европы, и в голову не приходило, что русские могут с ними соперничать. Они были так уверены в своем военном и техническом превосходстве, что, показывая секреты своей авиации, думали только о том, как бы нас еще сильнее поразить, потрясти наше воображение и запугать.

Поздно ночью, перед тем как отпустить нас домой, Сталин сказал:

— Организуйте изучение нашими людьми немецких самолетов. Сравните их с новыми нашими. Научитесь их бить.

Ровно за год до начала войны в Москву прибыли пять истребителей «Мессершмитт-109», два бомбардировщика «Юнкерс-88», два бомбардировщика «Дорнье-215», а также новейший истребитель «Хейнкель-100». К этому времени мы уже имели свои конкурентоспособные истребители — ЛАГГи, ЯКи, МиГи, штурмовики и бомбардировщики ИЛы и ПЕ-2».

Яковлев — единственный из тех, кого можно назвать «личным агентом Сталина», который умер своей смертью (из числа известных нам советских граждан).

* * *

В. Кардин в своей статье в еженедельнике «Совершенно секретно» рассказал о расследовании, проведенном им по жизни польского генерала Кароля Сверчевского, в честь которого на банкете по случаю Парада Победы Сталин поднял тост: «За лучшего русского генерала в польской армии». Я позволю себе сослаться на эту статью.

В официальной (энциклопедической) биографии Сверчевского говорится: «Сверчевский Кароль (псевд. ген. Вальтер) (22.2.1897, Варшава, — 28.3.1947), деятель польского и международного рев. движения, гос. и воен. деятель Польши, генерал… Род. в семье рабочего. С 1909 года ученик токаря. В годы 1-й мировой войны 1914–1918 годов был эвакуирован в Москву. В 1917-м доброволец Лефортовского отряда Красной гвардии, участник Окт. восстания в Москве. С 1918-го член РКП(б). В рядах Красной Армии сражался на фронтах Гражд. войны. В 1927 окончил воен. академию им. М.В. Фрунзе. В 1936 выехал добровольцем в Испанию, где под именем ген. Вальтера командовал 14-й интернац. бригадой, затем 35 интернац. дивизией. В 1941—43 сражался в рядах Сов. Армии, участвовал в организации Польской Армии в СССР (1943)…В сентябре 1944 сформировал 2-ю армию Войска Польского, которая под его командованием участвовала в освобождении от нем. — фаш. захватчиков зап. польских земель и ряда др. территорий. С февраля 1946 зам. мин. нац. обороны Польши, с января 1947 депутат Законодательного сейма. Убит националистами во время инспекционной поездки в г. Балигруд (Юж, Польша)…».

Конечно, военная и политическая биография Кароля Сверчевского значительно сложнее этой короткой справки. В. Кардин раскрывает некоторые скрытые ее стороны. Он пишет о Сверчевском (правда, очень осторожно) как о выдающемся военном разведчике, который не только сам изучал вероятного противника, но и вырастил десятки умелых агентов, действовавших в разных странах. «Сверчевский для того и был послан в Испанию (кем? Надо думать, Сталиным. — И.Д.), чтобы глазами советского командира рассмотреть, как действует оснащенная фашистская машина».

Надо отметить, что автор статьи, видимо, не получил доступа к гем отчетам Кароля Сверчевского, где он пишет о действиях армий противника. Зато интерес представляют выдержки из секретных испанских донесений Вальтера, касающихся положения в испанских и республиканских войсках.

«Во французских, немецких и польских частях много распущенности и недисциплинированности. В 11-й бригаде полуразложившийся сброд. А в соседней, 96-й (испанской) — образцовый порядок. Еще лучше, говорят, в 22-й… Национальный вопрос — самое слабое место интерчастей. Франкофобия. Увял и не потух еще окончательно антисемитизм.

Рядом с тем, что объединяло, уживалась жалкая, мерзкая, вонючая грызня из-за национального превосходства одних над другими. Общее превосходство над французами и вместе с последними превосходство над испанцами, принявшими нашу помощь.

В бригаде (номер неразборчив) интербригадовские кадры засорены политическими и уголовными проходимцами. Бригада Гарибальди наиболее низка по боевым качествам из-за политиканства ее руководителей.

Политика играет пагубную роль в испанской войне, так как партии больше всего занимаются утверждением собственных интересов.

Нужно многому учиться у испанцев, не давая зряшных советов, не допуская властного тона — например Орлов (резидент НКВД. — И.Д.) по отношению к Модесто. Но и не «обломствовать», не трусить. Не приписывать себе все заслуги, а вину за неудачи не возлагать на других.

Испанцы тяжело реагируют на отзыв ценных работников, в частности — Штерна, Малиновского, Вольтера, Проценко, Гоффе. Тем более что все они отбыли одновременно и на фоне неудач.

Очень хорошо бы воздействовало бы обратное возвращение лучших.

Фашистская агентура добивается пропасти между интернац. частями и испанскими. Натравливает на советских помощников, агитирует за «домой»…».

О гибели 15-й интернациональной бригады, без подготовки и надежды на успех брошенной в бой. Сверчевский писал: «Категорически протестую против методов нашей работы, результатом которой явилась эта трагедия».

Кому предназначались столь смелые донесения? Откуда такая уверенность в своем праве давать оценку решениям и действиям руководителей, независимо от их ранга? Почему такая острая нелицеприятная критика сходила ему с рук? Почему в годы, когда положительный ответ на вопрос в анкете «Есть ли родственники за границей?» закрывал человеку доступ к секретным сведениям, продвижение по службе и вообще ставил его на грань государственного преступника, Сверчевский переписывался со своей варшавской сестрой Хенрикой, которая даже посетила его в Москве?

Сверчевский стяжал в Испании славу «таинственной силы Коминтерна». Он действительно когда-то был связан с Коминтерном и даже несколько лет руководил школой, где из иностранных коммунистов и комсомольцев готовили советскую и коминтерновскую агентуру. Возглавлял в Испании сначала одну из интернациональных бригад, затем испанскую дивизию. Но все это не давало ему права на столь жесткие критические замечания, смахивающие на доносы. К тому же требование вернуть в Испанию отправленных домой на расправу (из перечисленных выжил лишь Малиновский, ставший впоследствии маршалом, министром обороны СССР), вообще не лезет ни в какие ворота.

Все это наводит на мысль, что донесения предназначались тому, кто его послал — самому товарищу Сталину, и Сверчевский был одним из его личных особо доверенных лиц (будем избегать слова «агентов»).

В декабре 1946 года Сталин вызвал Сверчевского в Москву и предложил пост министра национальной безопасности Польши. Кароль категорически отказался, заявив, что он солдат, а не жандарм.

Пуля боевиков бандеровской сотни «Гриня» настигла его в горном ущелье 28 марта 1947 года.

* * *

В 1948 году, казалось бы, безоблачные отношения между Советским Союзом и Югославией, компартиями этих стран, между Сталиным и Тито рухнули. Были в том и объективные, и чисто субъективные причины: оба руководителя поддались своим худшим чертам характера — упрямству, неуемной самоуверенности, нетерпимости. «Сталин слишком груб, и этот недостаток, вполне терпимый в среде и в общениях между нами, коммунистами, становится нетерпимым в должности генсека…», — писал Ленин в своем завещании. Не лучше Сталина был и Тито, к тому же с великодержавностью Сталина столкнулся национализм Тито. Короче говоря, нашла коса на камень!

Много лет спустя, в 1974 году, Тито говорил: «Тогда (в марте 1948 года) я принял бесповоротное решение. И это стало переломом. Это было решение начать борьбу за то, чтобы не подчиниться диктату Сталина…».

Вопрос об изменении политики по отношению к СССР обсуждался на заседании Политбюро югославской компартии 1 марта 1949 года. Уже на следующий день подробный отчет об этом заседании был доложен Сталину.

Как же это произошло? Будучи не согласен с новым курсом, предложенным Тито, участник этого заседания — министр финансов, член Политбюро ЦК КПЮ, Генеральный секретарь Народного фронта Югославии С. Жуйович тайно проинформировал обо всем случившемся посла СССР в Югославии Лаврентьева, который немедленно направил это сообщение Сталину. Понятно, какую реакцию оно вызвало.

Некоторое время Тито не позволял себе никаких антисоветских и антисталинских публичных заявлений и высказываний. В то же время начал проводить политику отрыва от Советского Союза. Это проявлялось на отношении к советским специалистам, работавшим в Югославии, на притормаживании сотрудничества во всех областях, началось заигрывание с американцами.

Жуйович (через Лаврентьева) регулярно информировал Сталина обо всех решениях и действиях Тито и югославского правительства. Когда действия югославов в отношении специалистов стали вызывающими, Сталин приказал отозвать их из Югославии. Стороны обменялись несколькими письмами. Тон Тито был примирительным, тон сталинских писем достаточно резким.

Югославская контрразведка доложила Тито о подозрительных отношениях Жуйовича и еще одного члена ЦК КПЮ. Хебранга, с советским послом. Была создана комиссия для рассмотрения вопроса об их поведении.

9 мая 1948 года на пленуме ЦК КПЮ было одобрено сообщение этой комиссии и принято решение, на основании которого Жуйович и Хебранг были выведены из состава ЦК КПЮ и исключены из рядов партии. Жуйовича сняли с поста министра финансов, а Хебранга с поста министра легкой промышленности.

Но Тито все еще хитрил. На том же пленуме было принято послание «товарищам И.В. Сталину и В.М. Молотову», в котором было сказано: «…все обвинения против нас — результат неправильного информирования… мы настойчиво строим социализм и остаемся верными Советскому Союзу, остаемся верными учению Маркса, Энгельса, Ленина и Сталина…».

По приказу Тито Жуйович и Хебранг были арестованы и оказались в руках у югославского Ежова — Ранковича.

Узнав об аресте С. Жуйковича и А. Хебранга, Сталин 9 июня 1948 года поручил Молотову передать Тито следующее послание: «ЦК ВКП(б) стало известно, что югославское правительство объявило Хебранга и Жуйовича изменниками и предателями родины. Мы это понимаем так, что Политбюро ЦК КПЮ намерено ликвидировать их физически. ЦК ВКП(б) заявляет, что если ЦК КПЮ осуществит этот свой замысел, то ЦК ВКП(б) будет считать Политбюро ЦК КПЮ уголовными убийцами, ЦК ВКП(б) требует, чтобы расследование дела Хебранга и Жуйовича о так называемой неправильной информации ЦК ВКП(б) происходило с участием представителей ЦК ВКП(б). Ждем немедленного ответа».

Не правда ли, тон послания грубый и провокационный, явно рассчитанный на отрицательный ответ? И он не замедлил появиться. Хотя нет, замедлил. Видимо, Тито и его друзья не хотели отвечать сгоряча и раздумывали над ответом девять дней. Он поступил лишь 18 июня: «ЦК КПЮ никогда не помышлял убивать кого-либо, в т. ч. Хебранга и Жуйовича. Они находятся под следствием наших властей. ЦК КПЮ считает неправильной постановку вопроса со стороны ЦК ВКП(б) и с возмущением отвергает попытку представить наше партийное руководство «уголовными преступниками и убийцами». Учитывая это, ЦК КПЮ считает, что участие представителей ЦК ВКП(б) в расследовании дела Хебранга и Жуйовича исключено».

Таким образом, Жуйович стал яблоком раздора и если не причиной, то поводом к окончательному разрыву между партиями и государствами.

На июньском совещании Коминформбюро, ставшим слабой заменой Коминтерну, Тито и его партия были отлучены от международного коммунистического движения.

Он еще предпринял формальную попытку примирения. На состоявшемся в июне 1948 года Пятом съезде КПЮ он закончил свою речь здравицей в честь Сталина. Фактически же пути Сталина и Тито разошлись навсегда.

* * *

Еще одна фигура из числа тех, кто оказывал содействие Сталину в годы войны, заслуживает особого разговора. Это — Гарри Гопкинс, помощник президента США Франклина Д. Рузвельта.

Приведем две цитаты. Первая — из книги Серго Берия:

«Нередко его (речь идет о Кернкроссе, одном из «пятерки». — И.Д.) сравнивают с не менее работоспособным агентом советской разведки в США Гарри Гопкинсом (разрядка моя. — И.Д.).

О Гопкинсе могу сказать лишь одно: этот человек относился к тем высокопоставленным государственным чиновникам стран Запада, которые считали, что лучше иметь дело с более прогрессивным, несмотря на все минусы, Советским Союзом, нежели с нацистской Германией».

Если со вторым абзацем цитаты можно вполне согласиться, то безапелляционное утверждение первого абзаца об «агенте советской разведки Гопкинсе» вызывает только удивление. Откуда такая самоуверенность в раздаче «шпионских» ярлыков у Серго Берии? Не от отца ли?

Вторая цитата, еще более сомнительного свойства, принадлежит предателю-перебежчику Гордиевскому (он пишет о себе в третьем лице):

«Еще в начале своей карьеры в КГБ Гордневский, в то время сотрудник нелегального управления ПГУ, побывал как-то на Лубянке на лекции Ахмерова. Старый нелегал, которому было уже под шестьдесят, совершенно седой, свою лекцию посвятил наиболее важному, с его точки зрения, советскому агенту в Америке в годы войны — ближайшему советнику президента Рузвельта Гарри Гопкинсу. После лекции Гор-диевский обсуждал историю Гопкинса как со своими коллегами по управлению, так и с другими специалистами ПГУ по Америке. При этом все согласились, что Гопкинс был чрезвычайно важным агентом. Подобное объяснение связи Гопкинса с КГБ представляется вполне логичным, если принять во внимание его карьеру».

Оставим в стороне маленькую неувязочку: «под шестьдесят» Ахмерову было где-то в 1961–1962 годах, когда будущий автор цитаты еще учился в МГИМО и вряд ли мог слушать лекцию нелегала.

Но дело даже не в этом. Я намного дольше Гордиевского прослужил в разведке и не помню случая, чтобы кто-либо, когда-либо в публичных выступлениях называл имя своего агента, тем более такого масштаба, как Гопкинс. С этим согласны и сотрудники нелегальной разведки, в том числе и работавшие с Ахмеровым, с которыми я беседовал. Так что эту «лекцию» можно отнести к разряду авторских фантазий Гордиевского или к выполнению им «специального заказа» той разведки, на которую он шпионил, ее активным мероприятием.

Тем не менее на какие-то сведения, достоверные или нет, Гор-диевский ссылается. По его словам, «Ахмеров якобы заинтересовал Гопкинса, сказав, что привез ему личное и секретное послание от Сталина(?!). Гопкинс же посчитал Ахмерова неофициальным посредником, которого Сталин выбрал, не доверяя (и это его недоверие Гопкинс полностью разделял) традиционной дипломатии. Точно известно лишь, что Гопкинс испытывал необычное и вполне искреннее восхищение Сталиным и проникся к нему особым доверием. Вдохновленный Ахмеровым, он наверняка был преисполнен чувством затаенной гордости из-за того, что пользуется доверием двух крупнейших лидеров мира.

И все же ни из лекции Ахмерова, ни из последовавших затем разговоров в стенах КГБ Гордиевский так и не понял, когда и как был установлен первый контакт с Гонкинсом. Но ко времени первого приезда Гопкинса в Советский Союз летом 1941 года, сразу после немецкого вторжения, контакт этот уже был налажен».

Даже из этих путанных рассуждений видно, что Гопкинс не был агентов НКВД, а помогал Сталину из симпатии к нему и к стране, героически сражавшейся с фашистской Германией.

Первая личная встреча Сталина и Гопкинса состоялась в июле 1941 года, когда немецкие танки рвались к Москве. Почти никто в мире не сомневался тогда в скорой победе немцев. Гопкинс прибыл в Москву как личный посланник Рузвельта с официальной целью: «изучением вопроса об американских поставках в СССР». Но основной задачей Гопкинса было выяснить, «как долго продержатся русские».

«Оказанный Гарри Гопкинсу прием явно указывал на то, что этому визиту придается чрезвычайное значение», — писал посол Соединенных Штатов Стейнгард. «Меня никогда не встречали так, как в России», — вспоминал Гопкинс. Он ежедневно виделся со Сталиным, который полностью убедил его в своих возможностях как руководителя, и в том, что русские будут драться до победного конца.

Сталин произвел на Гопкинса неизгладимое впечатление. «Он ни разу не повторился, — вспоминал далее Гопкинс, — а речь его напоминала стрельбу его солдат — уверенно и прямо в цель. Он поприветствовал меня несколькими словами, произнесенными по-русски. Коротко, крепко и гостеприимно пожал мне руку. Затем тепло улыбнулся. Он не тратил попусту ни слов, ни жестов… Не заискивал, не сомневался. Он убеждал, что Россия устоит перед наступлением немецкой армии, и при этом подразумевал, что и у собеседника также нет в этом никаких сомнений…».

Гопкинс убедил в этом президента Рузвельта, чем, несомненно, повлиял на его решение разработать целую программу помощи Советскому Союзу. Рузвельт говорил своему сыну Эллиоту: «Я знаю, насколько верит премьер (Черчилль) в возможность России выстоять в войне. — И, щелкнув пальцами, показывал ноль… — Гарри же верит больше. Он даже меня может в этом убедить». Обещание помощи, данное летом 1941 года, определило политику Рузвельта в отношении сотрудничества с СССР на все годы войны.

Немало усилий Гопкинс приложил для принятия закона о ленд-лизе, а также при решении кадровых вопросов. Под его влиянием был снят антисоветски настроенный американский военный атташе в Москве Итон; отправлен в отставку глава советского отдела госдепартамента Гендерсон; заменен посол Стейнгард на том основании, что он не пользуется доверием Сталина; направлен в Москву для контроля за поступлением американской военной помощи полковник Феймонвил, дружески относящийся к СССР.

Вторично Сталин и Гопкинс встретились во время Тегеранской конференции в 1943 году. Тогда, увидев Гопкинса, Сталин вопреки протоколу сам подошел к нему, тепло пожал руку и сказал, что Гопкинс был первым американцем, который поговорил с ним по душам.

Взгляды Гопкинса хорошо отражены в докладе возглавлявшегося им президентского протокольного комитета по вопросам Советского Союза: «Поскольку Советская Россия является решающим фактором в войне, ей должно быть предоставлено всевозможное содействие, и должны быть предприняты все усилия для установления с нею дружеских отношений. Развивать и поддерживать с Россией дружеские отношения крайне важно и потому, что она, несомненно, будет главенствовать в Европе после победы над фашистами».

После кончины Рузвельта Гопкинс, к тому времени и сам много болевший, ушел в отставку. Но когда Трумэну понадобилось заручиться согласием Сталина по вопросам, обсуждавшимся на конференции в Сан-Франциско, он направил в Москву именно Гопкинса.

На этот раз между Сталиным и Гопкинсом состоялись три официальных встречи. Первая из них — 26 мая 1945 года. Она прошла в обстановке взаимного дружелюбия, воспоминаниях об июле 1941 года, о покойном президенте Рузвельте. В официальной части обсуждались вопросы о Контрольном Совете по Германии и о разделе германского флота. Вторая встреча была посвящена трудным вопросам ленд-лиза и будущего Польши. На третьей решался вопрос о начале Советским Союзом военных действий против Японии. И, наконец, тогда же было решено, что следующая конференция глав трех союзных держав состоится в Берлине. Все эти беседы, хотя и носили порой довольно жесткий характер, закончились взаимными компромиссами и в добром согласии. Но надо признать, что ни в одном случае ни Сталин ни Гопкинс не поступились интересами своих стран.

Так был ли Гопкинс агентом, и если да, то чьим? Надо сказать, что он никогда не пренебрегал тем, что считал подлинными интересами Соединенных Штатов. И его политика поддержки СССР исходила прежде всего из «сверхзадачи» — победы во Второй мировой войне и полного разгрома фашизма. А тут его интересы полностью совпадали с интересами СССР и его руководителя — «дяди Джо», как называли американцы Иосифа Сталина.

А на мой запрос в Пресс-бюро Службы внешней разведки Российской федерации его руководитель, Борис Николаевич Лабусов, ответил: «Мы никогда не комментируем вопросы о том; принадлежало или нет то или иное лицо к числу агентов Советской разведки».

* * *

По большому счету, личными агентами Сталина можно было бы условно назвать и многих деятелей Коминтерна, руководителей ряда зарубежных компартий коминтерновского периода. Со многими из них он встречался наедине, подолгу беседовал, и они, конечно же, делились с ним всеми интересующими его проблемами и следовали его политическим рекомендациям. Часть из них после войны заняла руководящие посты в своих странах и оставалась верной ему до самой его кончины.

О разведке и разведчиках

Как Сталин относился к спецслужбам, а частности, к разведке и ее сотрудникам? Если не считать жестоких репрессий, которым в годы «большого террора» он подверг личный состав разведки, то его отношение к ней соответствовало образу единоличного, абсолютного правителя. По своему разумению он казнил и миловал, вознаграждал или оставлял без внимания подвиги (ни одному агентурному разведчику не было прижизненно присвоено звание Героя Советского Союза). Сообщения разведки он добросовестно прочитывал, но далеко не всегда адекватно реагировал на них, то есть действовал в соответствии с «синдромом Кассандры» — в основном доверял тем сообщениям, которые соответствовали его мнению, а остальные, особенно неприятные для него, отвергал.

Так же, впрочем, поступали почти все монархи, президенты, канцлеры и прочие «вожди» всех времен и народов.

Как и все главы государств, он не любил публично высказываться о деятельности своих спецслужб, а тем более признавать их провалы. Однако несколько раз ему все же пришлось открыто высказать свое мнение о разведке и разведчиках, их роли в годы войны и мира, и мы приведем некоторые примеры.

Сталин редко встречался с разведчиками, и его личные, скажем точнее, лично-служебные отношения с ними были вполне официальными. Их судьбы иногда решались в результате личного отношения, иногда — заочно. С некоторыми примерами такого рода мы также познакомимся ниже.

Конечно, наиболее серьезно и откровенно свое отношение к деятельности разведки и о планах ее дальнейшей работы Сталин высказывал на заседаниях Политбюро, и его мысли или идеи воплощались в принятых на этих заседаниях постановлениях.

* * *

После окончания Гражданской войны сотрудники советской разведки принимали активное участие в организации революционного движения в странах Восточной и Центральной Европы. Главная их задача заключалась в организации материальной и организационной помощи коммунистическим партиям Германии, Польши и других стран в дестабилизации внутриполитической обстановки и попытках организовывать забастовки и восстания с целью совершения государственных переворотов, а в Польше, как известно, активно действовали партизанские отряды.

После поражения вооруженных выступлений в Германии и Болгарии и укрепления международного положения СССР, Политбюро, по инициативе Сталина, принимает решение отказаться от прямого участия в диверсионной работе за рубежом.

25 февраля 1925 года Политбюро ЦК ВКП(б) принимает развернутое Постановление «О Разведупре». В нем, в частности, говорилось: «…Активная разведка (диверсионные, военно-подрывные группы и пр.) в первый период ее существования… выполняла возложенные на нее боевые задачи. С установлением более или менее нормальных дипломатических отношений с прилегающими странами… признать необходимым: а) активную работу в настоящем ее виде (организация связи, снабжения и руководства диверсионными отрядами на территории Польской республики) ликвидировать; б) ни в одной стране не должно быть наших активных боевых групп…» и т. д. Далее в постановлении предлагается перейти на консервативные и «мирные» средства разведки.

12 мая 1927 года английская вооруженная полиция заняла помещение акционерного общества Аркос и тортовой делегации СССР, произвела обыск и изъяла многие документы, в частности, шифры и коды.

На другой день, 13 мая, на заседании Политбюро, по предложению Сталина, была создана комиссия под его председательством для принятия «от имени Политбюро всех тех мер, которые явятся необходимыми в связи с лондонским налетом». Одновременно постановление Политбюро обязывало полпредов и торгпредов «немедленно уничтожить все секретные материалы, не являющиеся абсолютно необходимыми для текущей работы как самою полпредства, так и представителей всех без исключения советских и партийных органов, включая сюда ОГПУ, Разведупр и Коминтерн… Кроме того, во всех полпредствах и торгпредствах ликвидировать ту часть конспиративно-технического аппарата, которая не является совершенно необходимой для текущей работы. Оставшееся держать на совершенно точном учете и непосредственную ответственность за их деятельность, а равно и за всю конспиративность работы, возложить персонально на торгпредов и полпредов…».

Осенью 1927 года отношения с Англией были восстановлены.

29 ноября 1929 года на заседании Политбюро вновь, в который раз, обсуждался вопрос об Англии. В пункте «е» постановления предлагается обязать комиссию по выработке правил конспирации в отношении с полпредствами в Англии в 24-часовый срок закончить свою работу.

Комиссия под председательством Сталина разработала проект директив НКИД о переговорах с Англией. По предложению Сталина была принята информация «О порядке сношений с полпредом в Англии», в которой говорилось, что «передача сообщений по телеграфу шифром или кодом не должна считаться достаточной гарантией сохранения передаваемого содержания в секрете». Предлатался целый ряд мер «по обеспечению секретности документов и сношений». Одновременно было запрещено использование шифраппарата НКИД и тогрпредства, а также дипкурьере кой связи для нужд ИККИ, Профинтерна, МОПРа и других организаций.

В 1928–1929 годах в работе разведки начались существенные сбои. Провалы произошли в Англии, Франции, Швейцарии, Маньчжурии. При этом «следы» разведки часто вели в советские полпредства и торгпредства, а раздуваемая антисоветскими властями и газетами истерия завершалась налетами на советские учреждения.

В конце 1929 года обстановка стала нетерпимой, и Сталин дважды ставил на Политбюро вопрос о работе ИНО ОГПУ. Но оба раза вопрос оказывался неподготовленным, и его обсуждение переносилось. По указанию Сталина, была создана комиссия Политбюро.

Наконец 5 февраля 1930 года Политбюро заслушало доклады Кагановича, Ягоды (подготовленный Артузовым) и Мессинга. Сталин активно участвовал в обсуждении докладов, внес ряд поправок. В результате родился следующий документ:

«Постановление Политбюро ЦК ВКП(б) о работе ИНО ОГПУ

5 февраля 1930 года

№ 116 п. 38.06 ИНО (т.т. Каганович, Ягода, Мессинг)

Утвердить предложение комиссии ПБ с поправками.

Районы разведывательной работы ИНО ОГПУ

Исходя из необходимости концентрации всех наших разведывательных сил и средств на определенных территориальных участках, основными районами разведывательной деятельности ИНО ОГПУ считать: 1) Англию, 2) Францию, 3) Германию (центр), 4) Польшу, 5) Румынию, 6) Японию, 7) Лимитрофы.

Задачи, стоящие перед ИНО ОГПУ

Освещение и проникновение в центры вредительской эмиграции, независимо от места их нахождения.

Выявление террористических организаций во всех местах их концентрации.

Проникновение в интервенционистские планы и выяснение сроков выполнения этих планов… правящими кругами Англии, Германии, Франции, Польши, Румынии и Японии.

Освещение и выявление планов финансово-экономической блокады в руководящих кругах упомянутых стран.

Добыча документов секретных военно-политических соглашений и договоров между указанными странами.

Борьба с иностранным шпионажем.

Организация уничтожения предателей, перебежчиков и главарей белогвардейских террористических организаций.

Добыча для нашей промышленности изобретений, технико-производственных чертежей, не могущих быть добытыми обычным путем.

Наблюдение за советскими учреждениями за границей и выявление, скрытых предателей.

Кадры и средства

…3. Признать принципиально необходимым перевод работы органов ИНО из советских учреждений на нелегальное положение, осуществить постепенно в течение года…».

Интересно, что сформулированные в постановлении задачи разведки (кроме, естественно, перечня стран и задач по организации уничтожения предателей и других) не претерпели значительных изменений до конца существования ПТУ КГБ СССР.

Иной раз Сталину и другим членам Политбюро приходилось рассматривать и менее важные вопросы, касающиеся разведки, как, например, 7 января 1930 года (опросом):

«50. О Беседовском.

а) Провести завтра, 8-го. В Верховном суде только дело по обвинению Беседовского в мошенничестве и растрате.

б) Дело по обвинению Беседовского в измене назначить… примерно через месяц».

(Беседовский — авантюрист, бывший агент ВЧК, находясь за границей, сбежал, прихватив с собой служебные деньги, и занялся изданием фальшивок. Был выведен в СССР и арестован).

В конце 1933 года в Париже в результате предательства произошел крупный провал, результатом чего стал скандальный судебный процесс по делу «шайки Свитц» (Свитц — муж Марджори Свитц, основной виновницы провала). Главной обвиняемой стала баронесса Сталь, или Лидия Чекалова, имевшая в своем распоряжении группу агентов-женщин, «совративших» многих французских правительственных чиновников, инженеров и военных. В этом деле был, правда, один нюанс: добывая информацию вначале для советской разведки, госпожа Сталь поняла, что ее можно с успехом продавать и другим, и торговала ею. Но, конечно, главным обвиняемым на процессе стал СССР. Французская печать после суда, в начале 1934 года, подняла шумную антисоветскую кампанию, на которую надо было отвечать.

О принятых мерах свидетельствует

Протокол заседания Политбюро № 4 29 марта 1934 года.

Слушали: п. 2. О кампании за границей о советском шпионаже (т. Сталин).

Постановили: а) Поручить т. Крестинскому сегодня же представить текст опровержения ТАСС для опубликования в печати.

б) Поручить т. Ворошилову подробно ознакомиться с вопросом и доложить Политбюро.

В соответствии с решением Политбюро «Правда» 30 марта опубликовала следующее опровержение ТАСС:

«В связи с появившимися во французской печати утверждениями, будто группа лиц разной национальности, арестованная в Париже по обвинению в шпионаже, занималась им в пользу СССР, ТАСС уполномочен сообщить со всей категоричностью, что это утверждение является ни на чем не обоснованным клеветническим вымыслом».

* * *

Несколько раз Сталин прямо или косвенно говорил с иностранными представителями о деятельности и задачах спецслужб, в том числе разведки.

6 ноября 1927 года в беседе с иностранными рабочими делегациями Сталин ответил на вопрос о роли и месте ГПУ в советском государстве. Он, в частности, сказал:

«Мы — страна, окруженная капиталистическими государствами… (которые) представляют базу и тыл для врагов нашей революции. Воюя с внутренними врагами, мы ведем, стало быть, борьбу с контрреволюционными элементами всех стран».

Можно привести еще одно заявление Сталина, косвенно касающееся деятельности разведки, сделанное им задолго до войны, хотя оно актуально звучит и сегодня.

1 марта 1936 года Сталин принял председателя американского газетного объединения «Скриппс Говард Ньюспейпер», господина Роя Говарда. В продолжительной беседе с ним (она заняла 17 страниц машинописного текста) Сталин ответил на ряд вопросов американца. На один из них он ответил: «…на территории США находятся русские белогвардейские эмигранты… иногда представляющие собой группы террористов… Очевидно, эти эмигранты пользуются имеющимся и в США правом убежища. Что касается нас, то мы никогда не потерпели бы на своей территории ни одною террориста, против кого бы он ни замыслил свои преступления. По-видимому, в США право убежища пользуется более расширительно, чем в нашей стране. Что же, мы не в претензии».

12 августа 1942 года Советский Союз впервые посетил Черчилль. Обстановка на фронте была тяжелой, а союзники не только затягивали открытие Второго фронта, но и практически прекратили поставки вооружения и техники, что усугубило и без того трудную ситуацию. На переговорах в Москве Сталину было заявлено, что открытие Второго фронта в 1942 году не планируется и это вызвало его естественное недовольство.

Несколько разрядил обстановку обед, устроенный Сталиным в честь Черчилля и представителя американского президента Гарримана. Сталин произносил тосты в честь советских военачальников, находившихся в зале, и один — в честь Рузвельта (но не Черчилля), а затем совершенно неожиданно сказал, что есть военная профессия, о которой он еще не упомянул. Вспоминает переводчик Павлов: «Он, товарищ Сталин, пьет за морских, сухопутных и авиационных разведчиков. Они должны быть глазами и ушами для своего государства. О разведчиках почему-то не говорят. Это ложный стыд. За разведчиков, говорит товарищ Сталин, как друзей, честно и неутомимо служащих своему народу. Несколько позже товарищ Сталин, выступая, говорит, что он хотел бы сказать несколько слов о значении разведки. Он, товарищ Сталин, читал и читает историю разведки. Разведчики — хорошие люди, самоотверженно служащие своему государству. Когда они попадают к противнику, с ними, черт знает, что делают. Из истории военной разведки он, товарищ Сталин, знает один факт, из которого особенно хорошо видно значение разведки.

Как всем известно, во время прошлой Мировой войны англичане хотели произвести операцию по овладению Дарданеллами.

Однако союзники отступили, так как они преувеличили силы противника. В действительности же турки и немцы были на волосок от смерти и держали свои чемоданы упакованными. Это было результатом плохой разведки англичан, и если бы они обладали хорошей разведкой в этом районе, то этого бы не случилось».

Вот как об этом же эпизоде вспоминает Черчилль в своих мемуарах:

«…Сталин произнес довольно длинную речь в честь «Интеллиндженс сервис», в которой он сделал любопытное упоминание о Дарданеллах в 1915 году, сказав, что англичане победили, а немцы и турки уже отступили, но мы не знали этого, потому что наша разведка была несовершенной. Нарисованная им картина, хотя и была неточной, по-видимому, предназначалась для меня в качестве комплимента».

Ирония Черчилля вполне понятна, так как тост Сталина за британскую разведывательную службу «Интеллиндженс сервис» был довольно двусмысленным, и Черчилль, обладавший чувством юмора, назвал его комплиментом. Дело в том, что, поскольку пост морского министра в годы Первой мировой войны занимал Черчилль, намек Сталина на эту неудачу имел явно негативный подтекст.

В апреле 1945 года на даче во время ужина с членами югославской делегации (по мемуарам руководителя делегации Джиласа) Молотов вспомнил, как Сталин подшутил над Черчиллем. Сталин поднял тост за разведчиков и службу разведки, намекая на неуспех Черчилля в Галлиполи в Первой мировой войне, причиной которого была недостаточная осведомленность британцев.

Теплую и признательную оценку деятельности советской разведки и разведчиков дал Сталин в письме Рузвельту 7 апреля 1945 года. Речь в нем шла о сепаратных переговорах союзников с уполномоченным СС при группе армий «С» в Италии, Карлом Вольфом, об условиях капитуляции германских войск в Северной Италии. Английский посол в Москве 12 марта проинформировал советское руководство об этих переговорах, но когда МИД Англии и Госдепартамент США отклонили советское предложение об участии представителя СССР в этих переговорах, Сталин потребовал их прекращения. В ответ президент США (25 марта) и премьер-министр Англии (5 апреля) заявили, что переговоры прекрашены. На наше утверждение, что контакты продолжаются, союзники возразили, что «советские информаторы вводят свое правительство в заблуждение» (в действительности же переговоры продолжались до конца апреля 1945 года).

Сталин незамедлительно отреагировал на ложные утверждения союзников. В письме от 7 апреля он писал: «Мы, русские, думаем, что в нынешней обстановке на фронтах, когда враг стоит перед неизбежностью капитуляции, при любой встрече с немцами по вопросам капитуляции представителей одного из союзников должно быть обеспечено участие в этой встрече представителей другого союзника. Во всяком случае, это, безусловно, необходимо, если этот союзник добивается участия в такой встрече. Американцы же и англичане думают иначе, считая русскую точку зрения неправильной. Исходя из этого, они отказали русским в праве на участие во встрече с немцами в Швейцарии. Я уже писал Вам и считаю не лишним повторить, что русские при аналогичном положении ни в коем случае не отказали бы американцам и англичанам в праве на участие в такой встрече. Я продолжаю считать русскую точку зрения единственно правильной, так как она исключает всякую возможность взаимных подозрений и не дает противнику возможности сеять среди нас недоверие».

И далее: «Что касается моих информаторов, то, уверяю Вас, это очень честные, скромные люди, которые выполняют свои обязанности аккуратно и не имеют намерения оскорбить кого-либо». В подтверждение Сталин приводит эпизод, когда в феврале американцы передали Генштабу советских войск неточные сведения о направлении удара, который готовили немцы, а советские разведчики сумели информировать маршала Толбухина, которому «…удалось избегнуть катастрофы и потом разбить немцев наголову… Таким образом, я имел случай еще раз убедиться в аккуратности и осведомленности советских информаторов».

* * *

А теперь о людях, которые вели неблагодарную и рискованную работу разведчиков, и об отношении к ним Сталина.

Февраль 1934 года. Еще жив Киров. Еще не начались массовые репрессии, когда людей сотнями и тысячами хватали и обвиняли в том, что они являются японскими, германскими, польскими, английскими, еще, Бог знает, какими шпионами. Еще в какой-то мере действовала презумпция невиновности, требовались весомые доказательства вины, чтобы снять человека с высокого поста, а тем более засадить его в тюрьму: иной раз требовалось решение самого Сталина.

В этом отношении интересно поступившее к Сталину письмо Ягоды, заместителя председателя ОГПУ, от 17 февраля 1934 года за № 50182. О чем же идет речь?

Ягода пишет: «Препровождая при этом расшифрованную… телеграмму японского военного атташе в Москве, полковника Кавабэ, в адрес японского Генерального штаба от 13 февраля с.г. (подчеркнуто Сталиным) за № 20/а, обращаю Ваше внимание на следующее место в телеграмме:

«…Это предположение основывается на беседах с начальником отдела внешних сношений (штаба РККА. — И.Д.) Смагиным, с которым я непосредственно имею отношение по служебной линии».

Такому сообщению Кавабэ мы придаем серьезное значение ввиду наличия следующих проверенных данных о Смагине:

Смагин В.В., член ВКП(б) с 1920 года, бывший прапорщик, вступивший добровольно в Красную Армию в 1918 году на Дальнем Востоке.

До этого Смагин служил в царской армии в Маньчжурии, а затем, во время Гражданской войны, находясь на командных должностях в Красной Армии, дважды попадал в плен к японцам и также находился на нелегальном положении на территории, занятой бандой атамана Семенова, откуда ему удавалось бежать.

С 1926 по 1931 год Смагин был сначала помощником, а затем военным атташе в Японии, и за это время отмечалась его чрезмерная близость с японскими офицерами Генерального штаба.

В период пребывания Смагина в Японии в должности помощника военного атташе имел место установленный лично военным атташе, тов. Примаковым (расстрелян по делу Тухачевского в 1937 году. — И.Д.), следующий случай:

Капитан разведки японского Генштаба Унаи, будучи в состоянии сильного опьянения, назвал в беседе с тов. Примаковым особо законспирированный псевдоним начальника Разведывательного Управления штаба РККА тов. Берзина (Воронов), по которому адресовалась из Токио совершенно секретная корреспонденция нашего военного атташе. Одновременно тот же капитан Унаи выболтал содержание одного из секретных докладов Примакова в Штаб РККА.

Псевдоним Воронов был в нашем военном атташате в Японии известен только тов. Примакову и его помощнику Смагину. Тов. Примаков сообщил об этом случае в Штаб РККА, как о чрезвычайно подозрительном, но, по существу, это явление расследовано не было.

В июле 1933 года Смагин был назначен начальником Отдела Внешних Сношений Штаба РККА.

Нами точно установлено, что Смагин в январе 1937 года, пользуясь своими личными служебными возможностями, взял у рядового сотрудника IV Управления на дом на три дня 57 карточек секретного агентурного материала о Японии и 29 карточек по Китаю, что к его текущим служебным обязанностям не имеет никакого отношения.

За время работы Смагина в должности Начальника Отдела Внешних Сношений, связанной с постоянным общением с корпусом военных атташе, наблюдается явно выраженная личная близость и симпатии, проявляемые им к представителям японского военного атташата и, в частности, к полковнику Кавабэ.

Это выражалось, между прочим, в неоднократных фактах уединенных бесед Смагина с японскими офицерами, вопреки существующему обычаю, и в оказывании Смагиным японцам всяких преимуществ по сравнению с остальными военными атташе.

Со своей стороны, состав японского атташата оказывает Смагину исключительное внимание и признаки личной дружбы.

Ввиду изложенного, полагал бы целесообразным отстранить Смагина В.В. от занимаемой им должности начальника Отдела Внешних Сношений Штаба РККА и начальника 4 отдела IV Управления с тем, чтобы иметь возможность в ближайшее время проверить по существу поведение и роль Смагина в отношении японцев.

Зам. председателя ОГПУ Г. Ягода».

Как же Сталин отреагировал на это письмо? Тонким карандашом в углу письма написано: «Поговорить с… (неразборчиво)». А сверху жирно: «В архив». Вот и все.

Что было дальше со Смагиным, автору, к сожалению, выяснить не удалось. Ясно лишь, что прямого согласия на просьбу Ягоды Сталин тогда не дал, и Смагин продолжал работать на своем посту до мая 1934 года, когда его сменил комкор Геккер. В числе репрессированных, а позднее реабилитированных сотрудников Разведуправления фамилия Смагина автору не встретилась. Возможны несколько вариантов: он был переведен из РУ на службу в войска; он был уволен вообще из армии, а впоследствии, может быть, и арестован; и, наконец, он действительно оказался японским шпионом и был осужден, но не реабилитирован.

А в чем же суть донесения Кавабэ на основе бесед со Смагиным и другими?

Прежде всего интересна фигура самого военного атташе. Если прежний, Касахара, не только безапелляционно судил обо всех проблемах и поучал японский Генштаб и даже правительство, как себя вести по отношению к России, то это — личность совсем иного плана. О себе он пишет: «Я — лягушка, сидящая на дне колодца» или «Если мне будет позволено, я сказать должен то-то и то-то». В данном письме он опять занимается самобичеванием: «Я сожалею, что благодаря своей неспособности не могу составить представление о так называемом положении вещей, и лишен возможности дать категорические заключения. Я приложу усилия к тому, чтобы в дальнейшем добиться этой цели. Ниже я хотел бы привести некоторые факты, связанные с Вашими вопросами».

Так и представляешь себе этого маленького, вечно улыбающегося и застенчиво кланяющегося полковника, который в отличие от лихого кавалерийского подполковника Касахара снабжает свой штаб не длинными рассуждениями общего плана, а скромными фактами, добытыми посильным трудом. Итак, вот факты, добытые Кавабэ:

«Из Москвы — от военного атташе Кавабэ — в Токио пом. Нач. Генштаба. 13.02.34. Кг 20/а, б.

Не подлежит сомнению, что как военные, так и гражданские противники Советской власти единодушно настроены в пользу того, чтобы избежать войны. Из видных военных, которые говорили со мной лично, могу привести начальника Штаба РККА Егорова, инспектора кавалерии Буденного, начальника ВВС Алксниса и других, которые определенно говорили о необходимости установления японо-советской дружбы. Только один Тухачевский, по-видимому, выступает против этой точки зрения — это предположение основывается на моих беседах с начальником Отдела Внешних Сношений Смагиным, с которым я непосредственно имею отношение по служебной линии».

* * *

Но что там Смагин?! Мелкая сошка, которую Сталин, действуя по принципу «хочу казню, хочу милую», по своему капризу мог и помиловать, рассудив, что начальник Отдела Внешних Сношений по роду работы как раз и должен поддерживать добрые отношения с иностранными военными представителями, а иногда и сообщать им совсем не криминальные новости, получая от них нечто большее.

Неизмеримо более крупной фигурой в те же времена был прямой начальник Смагина — с 1931 года начальник Штаба, а с 1935 года начальник Генштаба Красной армии, заместитель наркома Обороны СССР, один из первой пятерки маршалов Советского Союза, член ЦК ВКП(б) и депутат Верховного Совета, личный друг и соратник Сталина по Гражданской войне, Александр Ильич Егоров. Ему, естественно, подчинялось Разведуправление Генштаба, и он много внимания уделял укреплению кадров военной разведки. Именно по его инициативе руководство военной разведки было укреплено чекистами, пришедшими из ИНО во главе с Артузовым. Сталин высоко ценил Егорова и как военного руководителя, и как разведчика. Об отношении Сталина к нему свидетельствуют необычно теплые слова поздравления, направленного вождем Егорову в день его 50-летия:

«Тов. А.И. Егорову.

Выдающемуся полководцу Гражданской войны, одному из организаторов блестящих побед Красной Армии на Южном и Юго-Западном фронтах, первому начальнику Генштаба РККА — шлю в день его 50-летия большевистский привет!

Желаю Вам, дорогой Александр Ильич, здоровья и сил на благо нашей родной Красной Армии, на страх ее врагам.

Вспоминая проведенные вместе боевые дни на фронтах, верю, что Ваши военные знания и организаторские способности и в дальнейшем будут с успехом служить на благо нашей родины.

Крепко жму Вашу руку. И. Сталин».

«Правда» № 310. 11 ноября 1935 г.

Никогда и никому ни до, ни после Сталин не направлял таких теплых и лично-дружеских приветствий. Обычно они носили формально-казенный характер (их он отправил множество).

Это, однако, не помешало Сталину в 1938 году дать санкцию на арест маршала Егорова. В отличие от Тухачевского об аресте Егорова и суде над ним не появилось никаких сообщений в печати, и он не был публично заклеймен и проклят как «враг народа» и «шпион иностранных разведок». По некоторым данным, он даже не был судим, а был замучен в застенках НКВД.

* * *

Почти так же давно, как Егорова, Сталин лично знал и замечательного разведчика, Артура Христиановича Артузова. Их встречи неоднократно происходили на заседаниях Политбюро. Протоколы бесстрастно зафиксировали повестки дня этих заседаний и вопросы, по которым выступал Артузов. Вот лишь несколько из них.

«Протокол заседания ПБ ЦЕКА РКП от 1.12.1921. Присутствуют Ленин, Троцкий, Сталин и др.

Слушали:

… 17. Об арестованных военморах Балтфлота (т. т. Зоф [бывший связной Ленина. — И.Д.], Артузов, Дзержинский).

Постановили:

Назначить комиссию в составе т. т. Курского (с правом замены юристом, кандидатура которого лично будет одобрена ЦК), Зофа, Галкина и Артузова, с задачей просмотреть все данные об освобожденных 26.11. с. г. 360 военморах Балтфлота с точки зрения их политической благонадежности и возможности вернуть их целиком или частью как на морскую работу вообще, так и в Балтфлот. Срок: недельный».

Кстати, поскольку речь здесь идет об участниках Кронштадского мятежа, это решение опровергает утверждение многих авторов, что все его участники были расстреляны.

Еще одно заседание ПБ от 10.11.1925 г. с участием Каменева, Рыкова, Сталина, Троцкого и др. На нем докладчиками выступили Литвинов, Менжинский, Артузов по вопросу об отношениях с немцами.

В ряде заседаний ПБ Артузов участвовал, хотя и не выступал с отдельным докладом.

В основу Постановления ПБ ЦК РКП(б) от 18 сентября 1924 года был положен проект, подготовленный Артузовым. В постановлении говорилось:

«О Савинкове. 1. Дать директиву отделу печати… а) Савинкова лично не унижать, не отнимать у нет надежды, что он может еще выйти в люди: б) Влиять в сторону побуждения его к разоблачениям путем того, что мы не возбуждаем сомнений в его искренности…».

Активное участие Артузов принимал и в историческом заседании Политбюро 5 февраля 1930 года, когда были приняты основополагающие принципы деятельности ИНО.

В конце 1920 — начале 1930-х годов наша военная разведка пережила череду неудач и провалов. Они следовали один за другим. Сталин решил принять срочные меры и, в частности, с учетом просьбы начальника Штаба РККА Егорова обновить руководство Разведупра.

25 мая 1934 года Артузов был вызван в Кремль. В 13 часов 20 минут он вошел в кабинет Сталина, где уже были Ворошилов и Ягода. Подробная обстоятельная беседа длилась шесть часов. Артузову предложили перейти в Разведупр.

Уходить в другой наркомат, хотя и на родственную работу, с понижением в должности и без всяких перспектив не хотелось. Артузов понимал, что как штатский человек он никогда не станет начальником Разведупра. Но слова Сталина, сказанные во время беседы: «Еще при Ленине в нашей партии завелся порядок, в силу которого коммунист не должен отказываться работать на том посту, который ему предлагается», — исключали выражение недовольства в любой форме. Как послушный член партии Артузов не мог спорить с Генсеком. Единственное, что он попросил — взять с собой группу сотрудников, которых отлично знал по работе в ИНО. Сталин дал на это согласие.

Вместе с Артузовым в Разведупр перешли двадцать — тридцать чекистов, получивших хорошие должности. Эти люди пришлись в Разведупре не ко двору. В одном из документов о работе Разведупра Ворошилов писал: «Мало что дал нам и т. Артузов в смысле улучшения этого серьезного дела».

11 января 1937 года, по предложению Ворошилова, Политбюро приняло решение об освобождении Артузова от работы в Разведупре и его направлении в распоряжение НКВД. Здесь его назначили на второстепенную должность. 13 мая 1937 года Артузов был арестован. 21 августа приговорен к расстрелу и тот же день его расстреляли. Реабилитирован посмертно в 1956 году.

* * *

Неоднократно встречался со Сталиным известный разведчик Судоплатов. Он рассказал об этих встречах в своих воспоминаниях, к которым и хочется отнести читателя, так как они сами представляют значительный интерес для всех, интересующихся историей разведки.

* * *

Разведчик-нелегал, а позднее руководящий работник «легальной» разведки, Василий Зарубин и его жена Елизавета (урожденная Горская) вписали яркую страницу в историю советской внешней разведки.

В октябре 1941 года Зарубин был назначен главным резидентом в США. Ему подчинялись сразу две резидентуры — в Нью-Йорке и Вашингтоне.

Ночью 12 октября 1941 года, когда немцы подходили к Москве, Зарубин был вызван в Кремль. Никаких признаков нарушения нормального ритма жизни, суматохи или подготовки к эвакуации, а тем более к бегству, он там не заметил. Его проводили в приемную. Несколько человек, военных и штатских, молча сидели в ожидании.

— Товарищ Зарубин, — полувопросительно, полуутвердительно произнес Поскребышев. — Сейчас вас примет товарищ Сталин.

У Зарубина заныло под ложечкой. Он знал, зачем едет в Кремль, но значительность этой фразы поразила его.

Через несколько минут, после выхода очередного посетителя, Поскребышев пригласил Зарубина в кабинет.

Сталин сидел за столом. При входе Зарубина поднялся, сделал несколько шагов ему навстречу и, пожав руку, предложил сесть. Сам продолжал стоять, затем принялся не спеша ходить по кабинету.

После короткого доклада Зарубина Сталии сказал:

— До последнего времени у нас с Америкой, по существу, не было никаких конфликтов интересов в мире. Более того, и президент, и народ поддерживают нашу борьбу с фашизмом. Нашу тяжелую борьбу. Но недавно мы получили данные, что некоторые американские круги рассматривают вопрос о возможности признания правительства Керенского в качестве законного правительства России в случае нашего поражения в войне. Этого им никогда не дождаться. Никогда! Но очень важно и необходимо знать об истинных намерениях американского правительства. Мы хотели бы видеть их нашими союзниками в борьбе с Гитлером. Ваша задача, товарищ Зарубин, не только знать о намерениях американцев, не только отслеживать события, но и воздействовать на них. Воздействовать через агентуру влияния, через другие возможности…

…Когда Зарубин уже встал, чтобы уходить, — беседа была закончена, Сталин сказал:

— Исходите из того, товарищ Зарубин, что наша страна непобедима. Он немного помолчал и добавил: — Я слышал, что ваша жена хорошо помогает вам. Берегите ее.

Сталин знал, что говорил. Конечно, он готовился к беседе. Но и без того Елизавета Горская была известна ему: в конце 1920-х годов она была женой знаменитого эсера-террориста Блюмкина, убийцы германского посла в Советской России, Мирбаха, в 1918 году. Позднее Блюмкин стал сотрудником ВЧК, а в 1929 году его командировали в Турцию, чтобы следить за Троцким. Вместо этого он связался с Троцким и привез от него в Москву письмо Радеку, которое тот поспешил передать в ОГПУ. Горская, уже расставшаяся к этому времени с Блюмкиным, жила в Москве, работала в ОГПУ и в известной степени способствовала задержанию Блюмкина, не откликнувшись на его просьбу об укрытии.

В цепкой памяти Сталина сохранилось «Решение Политбюро от 30 октября 1929 года, п. 30. О Блюмкине:

а) Поставить на вид ОГПУ, что оно не сумело в свое время открыть и ликвидировать антисоветскую работу Блюмкина.

б) Блюмкина расстрелять.

в) Поручить ОГПУ установить точно характер поведения Горской.

Выписка послана т. Ягоде».

Тов. Ягода провел расследование, которое пришло к выводу, что Горская в деле Блюмкина вела себя вполне достойно, о чем и было доложено Сталину. Этим и объясняются теплые слова, сказанные Сталиным Василию Зарубину при расставании…

Уходя от Сталина, Зарубин на мгновение увидел в нем — его герое, полубоге — просто усталого, одинокого старика.

Несколько дней спустя Зарубины выехали в США через Дальний Восток. Уезжали они в дни октябрьской паники, когда казалось, что вся Москва ударилась в бегство, и хотя знали, что едут на важное ответственное задание, чувствовали себя чуть ли не дезертирами.

* * *

Весьма колоритной фигурой с необычной судьбой стал известный контрразведчик и разведчик Евгений Петрович Питовранов.

В 1938 году, в 23-летнем возрасте, он с четвертого курса Московского института инженеров транспорта и после личной беседы с Ежовым и Берией почти сразу назначен на пост начальника отдела Горьковского управления внутренних дел. Уже через два года он стал начальником Горьковского, затем Кировского, а в 1943–1945 годах Куйбышевского управления, очень важного в то время, так как именно в Куйбышеве находился весь дипломатический корпус. Именно тогда он оказался «на слуху» у Сталина.

Дело в том, что в 1943 году в США сбежал сотрудник военной приемки, полковник Кравченко. Сталин обрушил весь свой гнев на руководство НКВД, и то приняло «мудрое» решение: организовать переход на нашу сторону и обращение с просьбой о «политическом» убежище какого-либо высокопоставленного иностранца из числа англичан или американцев. Дело было поручено Питовранову. Он подобрал и сумел склонить к этому шагу главного редактора газеты «Британский Союзник», Уильямса Спарка (фамилия изменена по этическим соображениям). Правда, потом Спарк уехал за границу, но необходимая шумиха о его переходе на нашу сторону сыграла свою роль.

О роли Питовранова было доложено Сталину, и он запомнил его фамилию.

В 1944 году, когда иностранные дипломаты стали возвращаться из Куйбышева в Москву, оказалось, что их офисы и квартиры напичканы «жучками», в том числе и квартира посла США Гарримана. Назревал серьезный скандал. Сталин собрал руководителей органов госбезопасности для поисков выхода из создавшегося положения.

— С теми сапожниками, кто еще не научился как следует работать, мы разберемся позже, — нервно закончил краткое вступление Сталин, — а сейчас следует решить, какую принципиальную позицию нам следует занять. Считал бы правильным особо не расшаркиваться перед американцами — это выглядело бы по меньшей мере глупо, а спокойно и, главное, убедительно изложить нашу версию… Прошу всех подумать, жду предложений.

Наступила тяжелая, давящая тишина, беспощадно быстро летело время. И вдруг робкое, но, очевидно, спасительное для всех:

— Разрешите, товарищ Сталин?

Поднялся самый молодой генерал, сидевший в глубине, за спинами более высокого руководства. Сталин удивленно поднял брови.

— Да, говорите, мы вас слушаем. Представьтесь, пожалуйста.

— Генерал-майор Питовранов.

Резко обернувшись, Сталин бросил пристальный взгляд и едва заметно кивнул головой:

— Докладывайте…

— Товарищ Сталин, Москву, понятно, мы никогда бы противнику не отдали. Но война есть война и, вообще говоря, могло бы произойти всякое… Так вот, мы, вроде бы, тоже не исключали возможной сдачи Москвы по чисто тактическим соображениям. И на период ее временной оккупации подготовили для противника некоторые сюрпризы. В частности, много домов заминировали, а в некоторых, где по нашим предположениям могли бы разместиться высокопоставленные немецкие чины, установили подслушивающие устройства. Понятно для того, чтобы наши подпольщики могли получать важную информацию. Так, по-моему, могла бы выглядеть основная идея нашей позиции. — Питовранов повернулся к коллегам, ожидая поддержки, но те не отрывали глаз от вождя.

Осмысливая, очевидно, неожиданное предложение, тот долго молчал.

— Ну что ж, предложение дельное, интересное, но не до конца продуманное. Почему же мы все-таки, не оставив немцам Москву, сами потом не сняли эти устройства… жучки?

Теперь все головы, как по команде, повернулись к докладчику. Он не заставил себя долго ждать:

— Сами не сняли по простой причине — выполнявшие эту работу специалисты давно ушли в действующую армию, на передовую… Кроме них, в эти дела никто не посвящался — таковы общие и известные, видимо, американцам требования конспирации. За прошедшие три года некоторые погибли, другие воюют. Вот закончим войну и будем устранять все ее следы… А сейчас какие могут быть к нам претензии? Ведь эти устройства мы никогда так и не использовали — он лукаво улыбнулся… — доказать обратное вряд ли возможно.

Едва заметная улыбка скользнула и по лицу Сталина:

— Вы закончили? Хорошо, какие есть еще идеи? — Других не оказалось.

— Тогда все свободны…

На следующий день министр иностранных дел Вячеслав Молотов принял посла Гарримана и вручил ему ответ советской стороны. Инцидент был исчерпан.

Вторая встреча Питовранова со Сталиным произошла уже после Победы, в 1945 году, когда молодого генерала нарком Меркулов предложил выдвинуть на пост наркома госбезопасности Узбекистана и привез на прием к Сталину.

— Вы, очевидно уже поговорили с товарищем Питоврановым по существу вопроса, — Сталин повернулся к Меркулову, тот выразительно кивнул головой, — а он сам что скажет?

— Считаю предстоящую работу важной и ответственной, фронт достаточно широкий и очень специфический. Попытаюсь побыстрее вникнуть в тонкости исламистской догматики, особенно ее практических аспектов. Надеюсь на поддержку местных чекистов.

— Вы очень правильно сказали. Наши военные, когда заканчивают свои операции, то закрывают и фронт… А ваш фронт закрыть невозможно… Ну что ж, мы с товарищем Меркуловым желаем вам успехов.

Сталин снял телефонную трубку, показывая, что аудиенция окончена.

В 1951 году Питовранов, уже будучи заместителем министра госбезопасности, был арестован по совершенно нелепым обвинениям, косвенно связанным и с ленинградским делом, и с «делом врачей», фактически с недоброжелательством Маленкова, а формально с «практической бездеятельностью по выявлению сотрудников нелегальной разведки Великобритании».

Находясь в Лубянской тюрьме, Питовранов подготовил краткую, но содержательную записку с критическими мыслями по ряду актуальных проблем контрразведывательной деятельности МГБ и предложил конкретную программу по ее реализации. Записка Питовранова была доложена лично Сталину. Вскоре после этого Сталин предложил министру Игнатьеву в кратчайший срок разработать схему формирования в рамках МГБ мощной разведывательной и контрразведывательной службы, в котором возглавить разведку должен был Питовранов.

Я присутствовал на собрании, на котором Питовранов рассказывал об обстоятельствах своего освобождения.

«Однажды меня вызвали, как я думал, на очередной допрос, но провели в кабинет начальника внутренней тюрьмы. Там я увидел разложенные на диване предметы моего генеральского обмундирования. Начальник тюрьмы критически оглядел меня, тут же вызвал парикмахера, и, после того как я был приведен в надлежащий вид, мне объявили о моем освобождении и предложили одеть форму». Из дальнейшего рассказа Питовранова вытекало, что сразу же после освобождения из тюрьмы его принял Сталин. Правда, биограф Питовранова, Киселев, рассказывает, что эта встреча произошла несколько позже. Впрочем, это не имеет принципиального значения.

Так или иначе, в январе 1953 года Питовранов был назначен начальником Первого Главного Управления.

Сталин принял Питовранова в своем рабочем кабинете необычно тепло, предложил «садиться, как вам удобно», заказал чай. Питовранов доложил о своих первых шагах на новом посту, о своих планах. Сталин внимательно выслушал его, а затем спросил:

— Скажите, сколько у вас надежных информаторов?

— Тысячи три, товарищ Сталин… или около того, — не очень уверенно ответил Питовранов.

— Не спешите, подумайте хорошенько, — поправил его Сталин… — Если бы вы назвали цифру несколько меньше, скажем, человек триста — четыреста, то она, видимо, отражала бы точное реальное положение… Видно, что такие помощники у вас есть. Их надо высоко ценить, беречь, уважать и… проверять.

Говорю вам это, исходя из собственного опыта. У нас, большевиков, никогда не было большого числа агентов ни в департаменте полиции, ни в рядах наших политических оппонентов. Но из тех немногих, с которыми мы работали, каждый был на своем месте, и мы никогда не испытывали недостатка в нужных нам сведениях. Большое число агентов и малоэффективно, и… расточительно. Но мы работали с нашей русской агентурой и, как правило, в самой России. У вас дело сложнее. Что, мне кажется, для вас должно стать главным… — в голосе вождя зазвучали твердые, безапелляционные нотки, — вы никогда не должны делать из помощников врагов их собственной страны, напротив, — у них следует постоянно развивать чувство патриотизма и разъяснять, что только в совместной борьбе мы принесем максимальную пользу народам наших обеих, подчеркиваю — обеих стран. И еще: чем больше внимания вы окажете этим людям, тем больше пользы вы от них получите.

Беседа закончилась несколько странно:

— А как, скажите, к вам относятся «смежники» из Министерства иностранных дел и Внешторга, да и другие наши хозяйственники? Хорошо, говорите? Это правильно…

Сталин выдержал долгую паузу.

…Мне кажется, что тех руководителей, которые не понимают важности агентурной работы, надо… — он улыбнулся, — бросать в колодец, — и, энергично взмахнув здоровой, правой, рукой, добавил: — Вниз головой! (позже он повторит эту фразу).

На таком эмоциональном всплеске закончилась эта встреча. Оказалась она последней.

* * *

Ни в архивных материалах, ни в воспоминаниях автору не попадались факты встреч Сталина с разведчиками более низких рангов, хотя нельзя исключить, что они имели место.

В целом же отношение Сталина к разведчикам отражено в санкционированном им приводимом документе.

4 ноября 1944 года Сталину был доложен проект Указа Президиума Верховного Совета СССР о награждении наиболее отличившихся работников Первого управления НКГБ СССР Вот этот документ:

«Москва. Государственный Комитет Обороны, т. Сталину И.В.

В период Великой Отечественной войны сотрудники 1-го (разведывательного) управления НКВД/НКГБ проделали значительную работу по организации разведывательной сети за рубежом и получению политической, экономической и военной информации.

За этот период за границу были направлены 566 офицеров на нелегальную работу, было завербовано 1240 агентов и информаторов, разведкой было получено 41 718 различных материалов, включая значительное число документальных. Из 1167 документов, полученных по линии научно-технической разведки, 616 были использованы нашей промышленностью.

Прилагая при этом проект Указа Президиума Верховного Совета СССР, просим о награждении наиболее отличившихся сотрудников 1-го (разведывательного) управления НКВД/НКГБ СССР, большинство из которых служили и продолжают службу за рубежом, орденами Советского Союза.

Приложение: по тексту.

4 ноября 1944 года № 1186.

Л.П.Берия, народный комиссар внутренних дел СССР.

Копия: В.Н. Меркулову, народному комиссару государственной безопасности СССР».

Всего в этом списке 52 фамилии офицеров и агентов, находившихся или находящихся на закордонной работе. Двое из них — резиденты и шесть оперативных работников резидентур в США, двое в Великобритании и двое — резиденты во Франции. Все они представлены к наградам как «наиболее отличившиеся за время Отечественной войны», то есть за три с половиной года тяжелой, рискованной, иногда смертельно опасной работы.

Трудно перечислить всех, включенных в этот список. Упомянем имена лишь некоторых, наиболее известных из них.

Это Ицхак Ахмеров, резидент нелегальной разведки в США в предвоенный период; Гайк Овакимян, резидент в США; Степан Апресян, сменивший Василия Зарубина на посту советского резидента в Вашингтоне; Леонид Квасников, заместитель резидента в Нью-Йорке и руководитель научно-технической разведки в США; Григорий Долбин, ставший резидентом разведки в Вашингтоне позже, в 1946 году; Семен Семенов, игравший важную роль в научно-технической разведке и ставший в 1944–1948 году одним из «добытчиков» атомных секретов США.

Среди молодых тогда сотрудников разведки в списке находился и недавно скончавшийся Герой России Александр Феклисов.

К наградам было представлено и несколько иностранных агентов.

В список не был включен В.М. Зарубин, многолетний нелегал-разведчик и руководитель «легальных» резидентур, в том числе в США в 1941–1944 годах. Дело в том, что он был отозван в Москву по ложному доносу его заместителя Миронова, обвинявшего резидента в том, что тот поддерживает контакт с ФБР. К счастью для Зарубина выяснилось, что Миронов страдает шизофренией, но пока шло разбирательство, награда Зарубина обошла.

Интересная деталь: одновременно с доносом на имя Сталина Миронов послал еще один (анонимный) на имя директора ФБР Э. Гувера, где обвинял Зарубиных в том, что он — японский шпион, а его жена — немецкая шпионка. За компанию с ними он обвинил и других сотрудников резидентуры (в том числе и себя) в аналогичных грехах.

Вообще в сталинские времена (не говоря уже о годах «большого террора»), а, откровенно говоря» и многие годы после, разведчикам не очень везло на награды и материальные блага. Блестящие разведчики-нелегалы, создавшие за рубежом крупные предприятия и фирмы, вынуждены были поддерживать свои семьи, проживавшие в СССР, редкими посылками. А в случае угрозы провала зачастую бежали, как говорится, «в чем мать родила», бросая за границей все накопленные богатства и появляясь дома буквально нищими. Что касается наград, то получали их офицеры разведки крайне редко. Взять хотя бы приведенный выше проект указа о представлении разведчиков к наградам. Напомним, что за всю войну их набралось 82 человека. В то же время только за «организацию работ, связанных с обеспечением охраны и обслуживанием Крымской конференции» был награжден 1021 человек, и из них… ни одного сотрудника разведки. Хотя именно они обеспечили информационное обслуживание советской делегации и лично Сталина во время этой конференции. Зато в списке награжденных (возможно, вполне заслуженно) оказались работники НКИД, контрразведчики, железнодорожники, охранники, строители, повара и даже официанты.

Находясь за рубежом, разведчики всегда жили и живут в условиях стресса. За их действиями постоянно следят не только спецслужбы противника, но и сотрудники внешней и внутренней контрразведки, ревниво наблюдают «соседи» из смежных разведок и различных ведомств, используя любой бытовой или служебный промах для их дискредитации. Поэтому моральная чистота всегда была и остается жизненным кредо подавляющего большинства советских и российских разведчиков. И те подонки, которые предались врагу, сбежали или вступили на путь грязных сделок, всегда были редчайшим исключением.

Но Сталин, видимо, не всегда считал так. Бдительность, возведенная во всеобщую подозрительность и доведенная до абсурда, сыграла злую шутку. Много лет спустя, после «большого террора» и уже после Великой Победы такие замечательные разведчики-нелегалы, как Треппер, Радо, Дюбендорфер, Гуревич, Харрис и многие другие оказались в застенках. После смерти Сталина перед теми, кто остался в живых, извинились, их отпустили домой, наградили… Но обида за несправедливость, горечь утраченных лет, муки тюремных камер остались в их памяти до конца дней.

* * *

К числу несправедливостей, допущенных Сталиным по отношению к разведчикам, следует отнести и «чистку» разведывательных органов от офицеров-евреев в 1946–1947 годах, когда службу в разведке вынуждены были покинуть многие талантливые и ни в чем незапятнанные люди.

* * *

Какие же требования к разведке и разведчикам предъявлял Сталин на закате своей жизни?

Конспективно он изложил их в замечаниях, сделанных в конце 1952 года в ходе обсуждения проекта Постановления ЦК КПСС «О Главном разведывательном управлении МГБ СССР» Вот они (цит. по: Шебаршин Л.В. «Рука Москвы. Записки начальника советской разведки». М. 1996):

«В разведке никогда не строить работу таким образом, чтобы направлять атаку в лоб. Разведка должна действовать обходом. Иначе будут провалы и тяжелые провалы. Идти в лоб — это близорукая тактика.

Никогда не вербовать иностранца таким образом, чтобы были ущемлены его патриотические чувства. Не надо вербовать иностранца против своего отечества. Если агент будет завербован с ущемлением патриотических чувств, — это будет ненадежный агент.

Полностью изжить трафарет из разведки. Все время менять тактику, методы. Все время приспосабливаться к мировой обстановке. Использовать мировую обстановку. Вести атаку маневренную, разумную. Использовать то, что Бог нам предоставляет.

Самое главное, чтобы в разведке научились признавать свои ошибки. Человек сначала признает свои провалы и ошибки, а уже потом поправляется. Брать там, где слабо, где плохо охраняется. Исправлять разведку надо прежде всего с изжития лобовой атаки.

Главный наш враг — Америка. Но основной упор надо делать не собственно на Америку.

Нелегальные резидентуры надо создавать прежде всего в приграничных государствах.

Первая база, где нужно иметь своих людей, — Западная Германия.

Нельзя быть наивным в политике, но особенно нельзя быть наивным в разведке.

Агенту нельзя давать таких поручений, к которым он не подготовлен, которые его дезорганизуют морально.

В разведке иметь агентов с большим культурным кругозором — профессоров… Разведка — святое, идеальное для нас дело. Надо приобретать авторитет. В разведке должно быть несколько сот человек друзей (ото больше, чем агенты), готовых выполнить любое наше задание. Коммунистов, косо смотрящих на разведку, на работу в ЧК, боящихся запачкаться, надо бросать головой в колодец.

Агентов иметь не замухрышек, а друзей — высший класс разведки…».

ЭПОХА ХРУЩЕВА: ПОСЛЕВОЕННЫЕ ТЕНДЕНЦИИ

Пристальный взгляд на Запад

После смерти Сталина в руководстве страны развернулась борьба за сталинское «наследство». Берия, который на первых порах вырвался вперед, стремился, помимо прочего, закрепить за собой руководство внешней разведкой. Он провел реорганизации и чистки, которые не были оправданы с точки зрения ее интересов. Среди проведенных им «мероприятий» был и одновременный вызов в Москву на совещание всех резидентов, что никак не соответствовало требованиям конспирации. Были отозваны или уволены многие сотрудники «легальных» резидентур, а среди агентуры проведена «чистка», с рядом агентов прекращена связь.

После устранения Берии, т. е. с июля 1953 года, партией и страной некоторое время руководили тандемы Хрущев — Маленков и Хрущев — Булганин. Естественно, что они не могли не обратить внимание на такие важные рычаги власти, как органы безопасности и разведка. В марте 1954 года на пленуме ЦК КПСС было принято постановление о кардинальной перестройке работы органов безопасности, искоренении применявшихся ранее незаконных методов, об опоре на общественность и подконтрольности государственным и партийным органам. Тогда же решением правительства был образован Комитет государственной безопасности при Совете Министров СССР. В его состав вошла внешняя разведка как Первое главное управление (ПГУ).

30 июня 1954 года Хрущев подписал решение ЦК «О мерах по усилению разведывательной работы органов государственной безопасности за границей». В нем предлагалось сосредоточить усилия на организации разведки в главных странах Запада — США и Англии, а также на «используемых ими для борьбы против Советского Союза странах, в первую очередь Западной Германии, Франции, Австрии, Турции, Иране, Пакистане и Японии». Это был перечень приоритетов, установленный в то время руководством страны.

В конце Второй мировой войны разведка располагала большими возможностями по получению секретной информации в интересах безопасности страны. Особенно сильные позиции были в Англии. Там «кембриджская пятерка» и другие, неназванные и по-сегодня агенты имели доступ к самым сокровенным документам основных государственных учреждений, включая МИД и секретные службы, а также касающимся отношений Великобритании и США и их разведок.

После войны положение начало меняться. Некоторые источники утратили свои возможности, другие отошли от сотрудничества, полагая, что с разгромом фашистской Германии выполнили свои задачи. Многие агенты прекратили сотрудничество, не выдержав развернутой с началом холодной войны антисоветской кампании, раздувания шпиономании, запугивания угрозой коммунизма, «охоты за ведьмами». Большой ущерб нанесли предатели, такие, например, как шифровальщик ГРУ Гузенко, работавший в Канаде, или агент нью-йоркской резидентуры Элизабет Бентли, выдавшие десятки ценных агентов. Свой «вклад» внесла и американская разведка, успешно проведя операцию «Венона» — расшифровку секретной переписки наших спецслужб в годы войны. Большинство агентов, выявленных «Веноной», и тех, кого выдала Бентли, не были арестованы и преданы суду лишь потому, что показаний Бентли не было достаточно для этого, других легальных улик против них не было, а данные «Веноны», добывавшиеся в глубокой тайне, раскрывать и предъявлять суду было невозможно. Поэтому их без шума убрали с занимаемых ими постов или создали условия, при которых расшифрованные агенты сами вынуждены были их покинуть.

Между тем жизнь шла своим чередом, и в 1958 году Хрущев наряду с постом Генерального секретаря ЦК КПСС занял пост Председателя Совета министров СССР. Тем самым КГБ, а следовательно, и разведка теперь не только по существу, но и формально попали в его подчинение.

В годы правления Хрущева в структуре внешней разведки был проведен ряд преобразований, которые, надо признать, пошли ей на пользу.

В июне 1954 года было создано подразделение для разработки спецслужб противника и обеспечения безопасности разведывательной деятельности резидентур. На него была возложена также неблагодарная задача обеспечения безопасности и нормальной работы советских учреждений и граждан за рубежом, предупреждения случаев измены и вербовки советских граждан иностранными спецслужбами. Среди «чистых» сотрудников советских загрануч-реждений, да и среди многих сотрудников внешней разведки и ГРУ распространилось мнение, что это подразделение установило тотальную слежку за ними. Ярким примером такого мнения служит совершенно фантастический рассказ Резуна-Суворова из книги «Аквариум» о том, как «выявили», а затем сложными путями выдворяли из страны пребывания некоего военного разведчика, «уличенного» в том, что он не сдал подброшенную ему Библию. У профессионалов этот рассказ, кроме смеха и обиды за свою службу, ничего не вызвал. Но название «Внешняя контрразведка» говорит само за себя, и свои задачи она выполняла и, надо думать, и сейчас выполняет успешно.

Внешняя контрразведка сумела добиться существенных результатов. Например, агент, приобретенный в аппарате Министерства юстиции США, за несколько лет сотрудничества передал разведке около пяти тысяч копий документов о работе ФБР против граждан и учреждений СССР в США.

От Кима Филби было получено множество материалов о деятельности разведок США и Англии, в частности, о заброске агентуры на территорию СССР и стран народной демократии. С его помощью был предотвращен ряд провалов.

В Западной Германии действовала разветвленная сеть американских и английских разведывательных подразделений, занимавщихся вербовочной работой среди советских граждан, в том числе на территории ГДР. Однако их деятельность контролировалась советской агентурой. Только от одного из наших агентов были получены документальные данные на несколько сот американских агентов, занимавшихся вербовками.

Научно-техническая служба внешней разведки (НТР) была преобразована из отдела в Управление. Его укомплектовали не только опытными разведчиками, но и специалистами в различных областях науки и техники. В течение всего послевоенного периода оно держало в поле зрения военно-технические мероприятия Запада по созданию условий для внезапного нападения на СССР, отслеживало возможное появление принципиально новых решений по совершенствованию ракетно-ядерного оружия и разработку нетрадиционных средств массового поражения, выявляло направление развития военно-технической мысли.

Наряду с этим НТР активно работала и в интересах народного хозяйства. Она следила за развитием новых тенденций в мировой науке, добывала секретную информацию о ведущихся исследованиях и разработках. Были годы, когда от внешней разведки в народное хозяйство поступали десятки тысяч информационных материалов, а также образцы новейшей западной техники, запрещенные для продажи в Советский Союз, перспективные новые материалы, штаммы и т. д.

В годы холодной войны в невиданных масштабах развернулась и информационная война. Внешняя разведка специфическими методами и средствами должна была противостоять угрозам, проистекающим из деятельности Запада против СССР. До 1959 года такого рода работа велась географическими подразделениями разведки и ее никто не координировал. Бывали забавные случаи, когда некоторые резиденты принимали появившиеся на Западе материалы за истину и информировали о них Центр, А в Центре тоже не все знали о происхождении этих материалов и докладывали их в «инстанцию», т. е. в ЦК. Хрущеву. Он справедливо возмущался.

Поэтому в 1959 году с одобрения Хрущева во внешней разведке был создан отдел «Д» (от слова «дезинформация»). На него были возложены подготовка, проведение и координация так называемых «активных мероприятий» за рубежом. В 1962 году отдел «Д» был преобразован в службу «А». Информация, документы, тезисы, подготовленные этой службой, доводились до адресатов с помощью различных, имеющихся у разведки средств, в том числе прессы. Иной раз появившееся в какой-то иностранной газете сообщение, сфабрикованное службой «А», подхватывалось всей мировой печатью и оказывало влияние на внешнеполитические процессы.

Известно, что серьезные дезинформационные мероприятия проводятся с санкции высшего руководства страны. Так было во всех государствах, во все времена — при Александре Македонском, Наполеоне, Гитлере, Черчилле, Сталине.

Естественно, что и при Никите Сергеевиче и его преемниках эта традиция сохранялась.

В течение ряда послевоенных лет внешняя разведка восстанавливала свои позиции за рубежом. Если до и во время войны основой вербовочной работы была совместная антифашистская борьба, то на смену этому пришли идеи общности интересов в борьбе за мир, разоружение, запрещение атомного оружия, против военно-политических блоков, размещения иностранных военных баз на чужих территориях, в поддержку национально-освободительной борьбы.

Этот последний тезис одно время, при Хрущеве, можно было отнести к разряду приоритетных. Видимо, в голове Хрущева глубоко засела ленинско-троцкистская идея о мировой социалистической революции. Ее поддерживали и кажущиеся успехи в развитии и укреплении социалистического лагеря — восточно-европейских стран народной демократии. К тому же даже без вмешательства со стороны Советского Союза и его разведки многие лидеры национально-освободительного движения в колониальных и зависимых странах прониклись идеями социализма и даже коммунизма. Разведка должна была подключиться к этому процессу и способствовать его успеху.

Возникло противостояние с Западом и его спецслужбами. Надо заметить, что внутренне они вынуждены были смириться с мыслью о том, что молодые государства выйдут из под колониальной зависимости. Но им важно было направить развитие этих стран в русло своих интересов. И, хотя «призрак коммунизма» и маячил перед ними, все же на этом этапе они преследовали в первую очередь военно-политические и экономические цели, не желая расставаться с военными базами и сказочными богатствами африканского континента.

А Хрущева обуревали идеологические мечты. И достаточно было какому-нибудь лидеру объявить себя поклонником социализма и коммунизма, как он возвращался из легального или нелегального визита в Москву, образно выражаясь, с мешками, туго набитыми идеями, оружием и деньгами.

До 1950-х годов позиции нашей разведки в Африке, как и наши интересы, были весьма скромными. Небольшие резидентуры имелись только в Египте и Эфиопии, к концу десятилетия открылись точки в Судане, Гане и Гвинее. Но с развитием процесса деколонизации (в 1960 году в Африке появилось сразу 17 независимых государств!) советская разведка пришла и в Африку.

Перед разведкой была поставлена очень важная задача. Руководству страны требовалась в первую очередь достоверная информация о положении в национально-освободительных движениях. Почему мы подчеркиваем достоверная? Дело в том, что зачастую эти движения делились на множество враждующих между собой группировок, каждая из которых стремилась заручиться поддержкой извне и в своих заявлениях, сообщениях, просьбах выпячивала свои заслуги и охаивала конкурентов. И достоверную информацию можно было получать из разных, часто конкурирующих, группировок, лишь тщательно взвешивая ее и отсеивая лишнее и недостоверное. Поэтому разведка не делала жесткого идеологического выбора между движениями, стремясь охватить как можно больший круг освободительных организаций, разобраться в истинных их намерениях и возможностях. Например, разведка пыталась наладить отношения в Зимбабве и с представителями Союза африканского народа Зимбабве, и с Африканским национальным союзом Зимбабве, в Анголе наряду с партией МПЛА Аугустина Нето — с Союзом народов Анголы Холдена Роберто и с Национальным союзом за полное освобождение Анголы. Правда, не все эти группировки пошли на сотрудничество с СССР, некоторые предпочли США и другие страны Запада. Так, Холден Роберто избрал прямое сотрудничество с ЦРУ.

Борьба между группировками не раз приобретала характер племенных распрей, междоусобицы и даже гражданской войны. Государственные перевороты происходили при вмешательстве и западных держав, и их спецслужб.

Ярким примером этого является трагическая судьба основателя и руководителя партии Национальное движение Конго, первого премьер-министра независимой Республики Конго Патриса Лумумбы.

После провозглашения 30 июня 1960 года независимости Конго Бельгия не захотела мириться с потерей богатейшей колонии, начала военную интервенцию и спровоцировала гражданскую войну. По решению Совета Безопасности ООН для защиты законного правительства в Конго был направлен контингент ООН. Но стали происходить странные события. Возглавляемая американцами администрация ООН в Конго начала использовать силы ООН не для защиты правительства Лумумбы, а для борьбы с ним. В июле 1960 года Лумумба нанес визит в США, где ему предложили, по существу, стать американской марионеткой. Он категорически отказался, о чем рассказал в беседе с советским послом и резидентом внешней разведки. Об этом было доложено в Москву, и Хрущев дал указание всеми силами поддерживать Лумумбу. Но сил для этого у нас было недостаточно.

После отказа Лумумбы от сотрудничества ЦРУ стало готовить операцию по его физической ликвидации. Как стало известно впоследствии, решение об этом было принято самим тогдашним президентом США Эйзенхауером. 28 августа директор ЦРУ Аллен Даллес направил своему резиденту в Конго телеграмму, в которой говорилось: «…мы решили, что устранение Лумумбы должно быть неотложной и главной задачей…».

После этого предпринимались попытки убийства Лумумбы ядами и профессиональными киллерами. Но обе закончились неудачей. Тогда разработали новый план. По нему через агентуру в окружении Лумумбы был спровоцирован его побег в Стенливиль. По пути командир подразделения ганского контингента ООН, который должен был охранять Лумумбу, английский офицер, передал его мятежникам. Участь Патриса была предрешена. Главари сепаратистов Мобуту и Касавубу передали его сепаратисту Чомбе.

В сентябре 1960 года правительство Лумумбы было отстранено от власти. Сам Лумумба был арестован и зверски убит в январе 1961 года. Гибель Лумумбы Хрущев переживал как личное горе. В СССР словосочетание «банда Мобуту» на многие годы стало нарицательным. Имя Патриса Лумумбы долгое время носил Университет дружбы народов в Москве.

В этих условиях разведка должна была создать новые подразделения в своей структуре, резидентуры в с гранах, где она до этого не работала, подобрать кадры специалистов и должности прикрытия (это с учетом того, что западные спецслужбы имели многолетний опыт работы в колониальных странах и своих «полковников Лоуренсов», чего у нас не было) и обеспечить руководство страны обширной информацией. Хрущеву и его коллегам требовалось знать все или почти все о ходе освободительной борьбы, возглавляющих ее партиях и движениях, их идеологической и внешнеполитической ориентации, влиянии в массах, реальных возможностях вести борьбу и победить, а также о работе западных стран по проникновению в эти движения и их переориентации.

Зачастую освободительные организации были вынуждены действовать в условиях подполья и активного противодействия колониальных властей и их спецслужб. В этих случаях поддержание регулярных контактов с лидерами движений возлагалось на разведчиков, которые должны были проводить с ними постоянную политическую работу, передавать предназначенные для них материалы. Иной раз работа напоминала современные детективно-приключенческие фильмы. Но что поделать. Выполнение заданий требовало от разведки организованности, собранности и оперативного искусства. Ответственность была очень высокой, так как провалы могли грозить серьезными политическими последствиями.

Еще одним новым направлением в послевоенные годы, которому Хрущев придавал особое значение, стала деятельность разведки по сотрудничеству с разведками стран народной демократии. Еще при Сталине, в апреле 1950 года по поручению Политбюро ЦК ВКП(б) и Совета Министров СССР советские послы в Будапеште, Бухаресте, Варшаве, Праге, Софии и Тиране официально уведомили первых руководителей стран народной демократии о прекращении Советским Союзом разведывательной деятельности в Центральной и Восточной Европе.

Тогда же началось сотрудничество разведок. Вначале оно носило в основном односторонний характер. Помощь со стороны внешней разведки была главным образом советническая и заключалась в создании и укреплении органов разведки молодых государств, передаче накопленного опыта, подготовке кадров, оснащении средствами оперативной техники. Обмен информацией носил, так сказать, зачаточный характер.

Однако со временем сотрудничество стало выражаться и в сложных совместных операциях по всем направлениям, включая агентурное проникновение в спецслужбы и в другие, интересующие разведку объекты. По существу, это стало сотрудничеством равноправных спецслужб дружественных государств, которое прекратилось лишь с распадом Советского Союза.

В процессе сотрудничества были взлеты и падения, следовавшие за политическими решениями Хрущева, Брежнева, Андропова, Горбачева, вызываемые меняющейся политической обстановкой. Пиком по реализации совместных планов послесталинского периода стало совещание руководителей органов безопасности стран народной демократии в Москве в марте 1955 года.

После этого уровень нашего «присутствия» в этих странах стал снижаться. В течение 1956–1958 годов аппараты старших советников были преобразованы в аппараты старших консультантов КГБ, а в 1962 году Политбюро и Совет Министров, возглавляемые Хрущевым, приняли решение о преобразовании аппаратов старших консультантов в представительства КГБ СССР при органах безопасности стран социалистического содружества. Тем самым была признана реальность: руководить этими органами уже нельзя, можно лишь поддерживать дружескую связь с ними. Но и это не всегда удавалось. В ходе венгерских событий 1956 года старые органы безопасности вообще были ликвидированы и лишь с помощью наших спецслужб были созданы новые. В Румынии в августе 1962 года окружение Чаушеску приняло решение прекратить сотрудничество с советскими органами безопасности, и с тех пор оно не возобновлялось. С Албанией в 1960 году вообще были прекращены все отношения. Помню молодого албанского разведчика, который проходил у нас стажировку. Мы с ним летели, наверное, последним рейсом в Тирану. Он плакал и говорил: «Мы никогда больше не будем вместе».

Тем не менее сотрудничество с остававшимися в нашей орбите странами продолжалось. Особенно тесным и плодотворным оно было с разведкой ГДР, которую возглавлял Маркус Вольф и с которой был проведен ряд весьма успешных операций.

Военная, радио-, космическая и электронная разведки при Хрущеве и после

Серьезные процессы в «хрущевские» и последующие годы проходили и в военной разведке. Ивашутин возглавлял военную разведку дольше других руководителей ГРУ — практически четверть века. После его прихода в Управление была проведена реорганизация центрального аппарата, в результате которой в составе ГРУ появился ряд подразделений, специализирующихся на решении разноплановых задач, — ведении стратегической, агентурной, электронной и космической разведки, подготовке нелегалов для последующего внедрения за рубежом, перехвате и дешифровке информации с гражданских и военных линий связи многих стран мира, руководстве деятельностью военных атташатов при посольствах, анализе поступающей информации и др.

Итак, с середины 60-х годов поле деятельности ГРУ неуклонно расширялось, охватывая все большее количество стран. Однако по-прежнему главным противником считались США и их союзники, в первую очередь страны-члены НАТО. Как и прежде, одним из главных объектов оставалась Великобритания и ее бывшие доминионы. По-прежнему серьезное внимание обращалось на Скандинавию. Основным направлением деятельности резидентур ГРУ в Скандинавских странах являлась работа по «главному противнику» — США. Но добывали они и «внутреннюю» информацию, касающуюся, например, вопроса об объявлении Балтики зоной, свободной от ядерного оружия, последних достижений в научно-технической области и т. д. Франция, хотя и вышла в марте 1966 года из военных структур НАТО, также продолжала представлять значительный интерес для советской военной разведки, поскольку по-прежнему имела самые многочисленные в Европе вооруженные силы и к тому же располагала ядерным оружием. Занималось ГРУ разведкой и на территории нейтральных стран, в частности Швейцарии, работала и на другом конце земного шара, например, в Японии.

Основные усилия в 60—70-х годов военная разведка направляла на добывание и обработку секретных научно-технических сведений. Это неудивительно, так как в это время отставание СССР в области новейших технологий стало проявляться все более отчетливо. Поэтому к началу 80-х годов сбор научно-технической информации являлся одним из приоритетных направлений деятельности советской разведки.

Координировала работу в этой области военно-промышленная комиссия (ВПК), которую с 1963 года возглавлял заместитель председателя Совмина СССР Смирнов.

После прихода к руководству Горбачева ВПК получила статус Главной комиссии военно-промышленного комплекса, руководителем ее был назначен также заместитель председателя Совета Министров СССР Маслюков. Именно на него была возложена задача по руководству сбором научно-технической информации, которым, кроме ГРУ, занимались управление «Т» (научно-техническая разведка) ПГУ КГБ, Государственный комитет по науке и технике (ГКНТ), Государственный комитет по внешнеэкономическим связям, спецотдел Академии наук СССР и два отдела Министерства внешней торговли — отдел экономических отношений с западными странами и отдел импорта оборудования из капиталистических стран.

В качестве иллюстрации приведем данные о работе по сбору научно-технической информации за 1980 год. В этом году ВПК дала 3617 указаний по сбору конкретных научно-технических данных. К концу года было выполнено 1085 указаний, и эти данные использовались в 3396 советских научных проектах и опытных конструкторских разработках. Из годового отчета за 1980 год, подготовленного ВПК для Политбюро и ЦК КПСС, следует, что КГБ удовлетворил 42 % заявок, ГРУ 30 % (из них 45 % приходилось на чисто военную документацию и оборудование), Министерство внешней торговли — 5 %, ГКНТ, ГКЭС и Академия наук — 3 %.

Если же говорить о конкретных примерах использования добытых на Западе научно-технических материалов, то они применялись при создании электронно-вычислительных машин серии ЕС и СМ, ракеты СС-20 и т. д.

Еще одним новым и важным направлением работы ГРУ с 60-х гг. стала тотальная радио- и космическая разведка. Что касается радиоразведки, то она, разумеется, велась и раньше. Еще 13 ноября 1918 г. в составе Регистрационного управления было создано первое подразделение радиоразведки — приемно-контрольная станция в Серпухове. В 30-е годы радиоразведка обрела самостоятельность — ее подразделения были выведены из частей связи и переданы в Разведупр Штаба РККА, в составе которого был образован Отдел радиоразведки. Отдел направлял работу отдельных дивизионов особого назначения (ОРД ОСНАЗ), которые в годы Великой Отечественной войны стали основной организационной единицей радиоразведки. После войны сфера деятельности радиоразведки значительно расширилась — ее начали вести не только с суши, но также с моря и воздуха. В бытность начальником ГРУ Захарова радиодивизионы ОСНАЗ были сведены в более крупные структуры. А при Штеменко в ГРУ началась активная научно-исследовательская работа в направлении поиска доступа к источникам, пользующимся УКВ и СВЧ диапазонами. При нем же в составе ГРУ появилась служба разведки ядерных взрывов.

Однако наиболее полно радиоразведка стала использоваться с начала 60-х годов, когда начальником ГРУ был назначен Ивашутин, уделявший ее развитию особое внимание. При его непосредственном участии были реализованы крупные комплексные программы развития перспективных направлений радиоразведки — наземной, морской, воздушной и космической.

Центры радиоперехвата и электронной разведки разместились в Лурдесе (Куба), бухте Камрань (Вьетнам), Рангуне (Бирма) и в МНР. Информация от этих и расположенных на территории СССР центров стекалась в центральную станцию радиоразведки в г. Климовске.

Одним из важнейших объектов радиоразведки являлся центр радиоперехвата ГРУ в Лурдесе. После проведенной в 1997 году модернизации центр имел возможность перехватывать данные с американских спутников связи, наземных телекоммуникационных кабелей, сообщения из центра НАСА во Флориде и многих других важных объектов. Из этого центра, обслуживаемого 2100 специалистами из ГРУ и ФАПСИ (Федеральное агентство правительственной связи и информации), которое тоже имело свою электронную разведку, поступало около 70 % всей разведывательной информации по США. В совместном докладе Госдепартамента и Министерства обороны США, подготовленном в 1985 году, говорилось:

«С этого ключевого поста прослушивания Советы следят за коммерческими американскими спутниками, связью военных и торговых судов, а также космическими программами НАСА на мысе Канаверал. С Лурдеса Советы могут прослушивать и телефонные разговоры в Соединенных Штатах». В последние годы этот центр все больше использовался и для сбора промышленной информации. В октябре 2000 г. президент Путин объявил о свертывании деятельности центра в Лурдесе и аналогичного объекта во Вьетнаме (ремонтно-технической базы Камрань). Объяснение было стандартное — станции обходились российской казне в 200 млн. долларов в год каждая. (Сведения о том, сколько они приносили экономии, не обнародованы.) Кроме того, власти США грубо надавили на советское правительство: Палата представителей Конгресса США приняла решение не структурировать и не списывать российские долги, пока станция на Кубе не будет закрыта. Президент США Джордж Буш младший расценил это решение как «дипломатический прорыв». Кстати, о свертывании деятельности американской военной базы Гуантанамо на Кубе речь никогда не шла, как никогда не делалось ссылок ни на долги, ни на дипломатию.

Особо следует сказать о радиоразведывательном флоте СССР, который насчитывал 62 корабля. Вот только один эпизод его деятельности. В 70-е годы в Восточном Средиземноморье вне пределов видимости с берегов Израиля постоянно курсировали три с виду ничем не примечательных советских корабля — «Кавказ», «Крым» и «Юрий Гагарин». Днем и ночью они патрулировали побережье Израиля. Не имея на своем борту никакого вооружения, корабли были буквально нашпигованы электронным оборудованием, а в состав экипажей входили специалисты-электронщики и эксперты по внешней политике Израиля. Единственной их целью являлось ведение радиоразведки. Они фиксировали радиопереговоры и телефонные разговоры на всей территории Израиля. И хотя советские эксперты, находившиеся на кораблях-разведчиках, могли самостоятельно анализировать перехватываемую информацию, большая ее часть передавалась в Москву, связь с которой поддерживалась круглосуточно, в том числе и с помощью спутников. По мнению израильских экспертов, радиоразведывательные корабли СССР были оснащены специальным оборудованием, которое могло вывести из строя всю систему связи Израиля.

Что касается космической разведки, то ее история началась в конце 50-х годов XX века, когда перед ОКБ-1 академика СП. Королева была поставлена задача создать спутник-разведчик и пилотируемый орбитальный корабль. Эта задача была решена о созданием спутника «Зенит», который легко переоборудовался в корабль «Восток». Участник подготовки к запуску «Зенита» Лев Смиренный рассказал автору о забавном случае, происшедшем при подготовке спутника. Во время установки аппаратуры гайка крепления сорвалась и упала внутрь возвращаемого аппарата. Понятно было, какие могут быть последствия этого. Ее требовалось извлечь. «Кандидаты и доценты» напрасно пытались это сделать. На помощь пришла солдатская смекалка. На конец длинной палки закрепили кусочек пластилина и таким образом извлекли злополучную гайку. Старт прошел успешно.

Первый разведывательный спутник «Зенит» был выведен на орбиту 26 апреля 1962 года. Официально он назывался «Космос-4» и пробыл на орбите трое суток. Спутники «Зенит» на долгое время стали основой систем космической фоторазведки. Разумеется, они неоднократно модернизировались и приспособлялись к конкретным задачам: обзорной съемке больших площадей, детальному фотографированию стереоскопической съемкой районов особого интереса, и т. д., однако базовая конструкция оставалась неизменной на протяжении 30 лет.

Начиная с «Космоса-12», запущенного в декабре 1962 года продолжительность полета спутника-разведчика была определена в 8 суток, а частота запуска с 1964 года достигала 9 спутников в год. С 1966 года для запуска фоторазведывательных спутников стали использоваться стартовые комплексы космодрома Плесецк с ракетами 8А92. В результате количество запусков увеличилось до 20 и более в год, а вывод спутников на новые орбиты позволил обозревать все населенные районы земного шара. К середине 70-х годов осуществлялось уже по 30–35 запусков ежегодно, однако даже при такой интенсивности суммарное время полетов разведывательных спутников едва достигало 400 суток в год. Но это нисколько не умаляло достижений космической разведки. Так, именно ее данные позволили точно установить, что Китай работает над созданием собственного спутника, запуск которого был успешно осуществлен в 1970 году.

В 1975 году в распоряжении ГРУ появились спутники так называемого четвертого поколения, которые находились на орбите до 30 суток. В начале 80-х годов продолжительность их полета увеличилась до 55–59 суток. Отснятая с этих спутников пленка возвращалась на Землю в специальных капсулах.

Была предпринята попытка вести космическую разведку и с орбитальных станций. Созданием таких разведывательных орбитальных пилотируемых станций (ОПС), получивших название «Алмаз», занималось КБ академика Челомея в г. Реутов, их испытания проходили с 1972 по 1977 год. В сообщениях ТАСС «Алмазы» назывались «Салютами» и камуфлировались под гражданские орбитальные станции, разработанные в КБ Королева. Всего на орбиту было выведено три «Алмаза». Станция «Алмаз-1» была запущена 3 апреля 1973 года и находилась на орбите 26 суток. Станция «Алмаз-2» (официальное название «Салют-3») была запущена 25 июня 1974 года и пролетала 213 суток (до 25 января 1975 года). На станции 14 суток работал военный экипаж в составе П. Поповича и Ю. Артюхина, на борту был установлен уникальный комплекс оптических средств разведки, разработанный на подмосковном Красногорском оптико-механическом заводе. Отснятая информация доставлялась на Землю в специальной капсуле, отстреливаемой со станции во время ее прохождения над территорией СССР. Станция «Алмаз-3» («Салют-5») была запущена 22 июня 1976 года и пробыла на орбите до 8 августа 1977 года, когда по команде с Земли была затоплена. На станции работали два военных экипажа. Первый в составе Волынова и Жолобова, пробыл на ней 48 суток, второй в составе Горбатко и Глазкова — 17 суток. Третий экипаж, прибывший к станции 14 октября 1976 года на корабле «Союз-23», состыковаться с ней не смог. Несмотря на то, что испытания станций были успешными, в 1978 году работы по пилотируемым «Алмазам» были прекращены, так как в ГРУ пришли к выводу, что автоматические разведывательные системы предпочтительнее пилотируемых.

* * *

Значительную часть разведывательной информации самого высшего качества, так сказать «из первоисточников», руководству страны поставляла электронная разведка. Вот лишь один из примеров. Посол ФРГ в Москве, видимо, в предвкушении своего «пенсионно-мемуарного» будущего, каждый вечер наговаривал страницы своего дневника. В нем он подробно рассказывал о своих встречах и разговорах с коллегами, о полученных указаниях и рекомендациях, оценках, о положении в стране и мире, планах правительства. В общем выкладывал сведения, которые не мог бы добыть самый изощренный разведчик. Его слова добросовестно фиксировали две стенографистки — одна, сидящая в кабинете посла, вторая — в кабинете где-нибудь на Лубянке, ибо именно туда тянулись провода от «жучков», установленных в посольских апартаментах. Через два-три часа откровения посла лежали на столе Никиты Сергеевича. При этом надо отметить, что все проникновения в посольства происходили только с личной санкции Хрущева и наиболее интересная информация всегда докладывалась лично ему.

Много пользы приносили также перехват и расшифровка секретной переписки посольств со своими столицами по «традиции», заложенной еще в начале двадцатых годов, когда на первом месте в этом плане были японские коды и шифры.

Венцом работы советской электронной разведки стало открытие, сделанное в конце правления и жизни Брежнева, 10 июня 1984 года. В этот день американская ракета-перехватчик точно попала в боеголовку, мчавшуюся на 150-километровой высоте в космическом пространстве. Это был невиданный успех американских ученых и военных, символизирующий победу в «звездных войнах», а следовательно и в холодной войне. И только девять лет спустя сотрудники администрации Рейгана признались, что испытание ракеты-перехватчика было сфальсифицировано. На боеголовке был установлен радиомаяк, на который и была наведена ракета. Цель фальсификации была, как частная — выбить из конгресса деньги на продолжение «успешно начатых» работ, так и общая — вогнать Советский Союз и его и без того вялую экономику в новый виток гонки вооружений — попытку создать подобную ракету и в многомиллиардные расходы. Но наша разведка оказалась на высоте: она зафиксировала наличие радиомаяка на боеголовке. СССР не пошел на прямое копирование работ американцев. Дезинформация не прошла.

Успехи и провалы

Несколько примеров успехов и провалов военной и внешней разведок при Хрущеве и после.

Франция. В 1961 году советский разведчик Виктор Любимов принял на связь агента по кличке Мюрат. Это был ценнейший источник информации, аристократ, генерал, богатый интеллигентный человек, которого на сотрудничество с советской разведкой толкнуло не что иное, как ненависть к американцам. Она еще больше усилилась, когда он был переведен на работу в один из штабов НАТО и обнаружил, что стал… человеком второго сорта. Он убедился, что американские планы несут угрозу существованию Европы, а сами американцы наглы и эгоистичны.

От Мюрата поступило много ценнейшей информации, в том числе знаменитый Joint Atomic Plan № 81/58 — план военных действий в Европе с использованием атомного оружия и Sauer’s Atomic Strike Plan № 110/59 — подробный план атомного удара по СССР, после получения которого Хрущев принял решение о размещении советских ракет на Кубе.

Во время Карибского кризиса от Мюрата поступали сведения о состоянии вооруженных сил США и НАТО, о распределении между этими сторонами целей на территории СССР и т. д. После завершения кризиса Мюрат был награжден орденом Ленина.

Успешной для ГРУ оказалась вербовка французского гражданина Волохова, родившегося в 1942 году в семье русских эмигрантов.

В 1960 году Волохов после службы в армии устроился в качестве инженера-атомщика в фирму, которая вела строительство завода по разделению изотопов. Волохов был завербован на патриотической основе с учетом его религиозных чувств. В результате за четыре года работы от Волохова были получены ценные материалы по атомной программе Франции. Он успешно работал на ГРУ до 1971 года, когда был арестован из-за ошибочных действий сотрудника ГРУ.

Еще один ценный агент, имя которого так и осталось нераскрытым, с марта 1961 года передал большое количество секретных документов, в том числе по планам НАТО. Но главное — это то, что в августе 1961 года агент назвал имя предателя в ГРУ — Пеньковский. Однако резидент посчитал эту информацию недостоверной. Но когда агент узнал от оперработника, что Пеньковский приехал в Париж, то отказался от продолжения сотрудничества, и все попытки восстановить с ним связь оказались безрезультатными.

Большим успехом внешней разведки стала вербовка американского сержанта Роберта Ли Джонсона, недовольного жизнью, службой и начальством. Впервые он был завербован в начале 1950-х годов. В 1956 году связь с ним была прекращена, и он уехал в Америку. Однако через год связь с ним восстановили. Сначала он, будучи охранником, передавал информацию о ракетных установках в Калифорнии и Техасе, в 1959 году его перевели на армейскую базу США во Франции, а в конце 1961 года он перешел в европейский фельдъегерский центр вооруженных сил США в аэропорту Орли. Это была большая удача, ибо центр занимался хранением и рассылкой секретных документов, шифровальных систем и оборудования между Вашингтоном, НАТО, американским командованием в Европе и Шестым флотом США. В течение года Джонсон получил доступ к сейфу с тройным замком, где хранились особо секретные материалы. Резидентура и Центр проделали сложную техническую работу, чтобы с помощью Джонсона открыть эти сейфы, а затем, когда он стал приносить сумки с документами, удалять печати с пакетов, фотографировать документы и вновь запечатывать пакеты. И все это успевать делать в течение часа с небольшим, чтобы Джонсон успел возвратить содержимое его сумок в сейф.

По словам перебежчика Носенко, операция в Орли была санкционирована самим Хрущевым, и первые образцы добычи из сейфа были спешно переданы ему и другим членам Политбюро. В день на святки 1962 года Джонсон получил поздравления «от товарища Хрущева и Совета Министров СССР», известие о «присвоении ему звания майора Советской Армии» и две тысячи долларов премиальных, чтобы он мог провести рождественские каникулы в Монте-Карло. Трудно сказать о подлинности поздравлений, но доллары были настоящими.

До конца апреля 1963 года Джонсон снабдил резидентуру семнадцатью сумками, полными документов. Они включали подробности шифровальных систем США, местоположения запасов ядерных боеголовок в Европе и оборонных планов НАТО и США. Но так как Джонсон становился неосторожным, операция была приостановлена. Его арестовали в 1964 году на основе представленной Носенко информации. В 1965 году Джонсона приговорили к 25 годам тюремного заключения, а в мае 1972 года он был убит ударом ножа собственным сыном во время свидания в тюрьме.

* * *

Норвегия. Больших успехов достиг сотрудник военно-морской разведки Евгений Иванов, который завербовал двух офицеров норвежского ВМФ, они передавали ему ценную информацию по НАТО. К сожалению, ею карьера завершилась в Англии в связи с известным делом Профьюмо.

Но вершиной работы советской разведки в Норвегии стала вербовка жены премьер-министра Верны Герхардсен. Ее супруг, Эйнар Герхардсен, занимает видное место в послевоенной истории Норвегии. В период с 1945 по 1965 год он четырежды был премьер-министром Норвегии, в обшей сложности около 16 лет. И, хотя в этот период Норвегия стала членом НАТО и вообще шла в русле американской политики, лично Герхардсен и его супруга с симпатией относились к Советскому Союзу. Именно поэтому она возглавила молодежную делегацию, посетившую нашу страну осенью 1954 года.

Ее впечатления были разнообразными и неоднозначными. Состоялось несколько острых дискуссий, что было новостью для тех времен. Верна нелицеприятно высказывала свое мнение по многим вопросам, в частности, по поводу печально знаменитых московских процессов 1937–1938 годов. Иногда обстановка на диспутах становилась напряженной. Но все напряжение спало, когда началась веселая развлекательная поездка по стране.

Делегацию сопровождал Евгений Беляков, член президиума Антифашистского комитета советской молодежи, а в действительности офицер внешней разведки. Жизнерадостный и обаятельный Беляков во время этой поездки сумел влюбить в себя Верну. На этой основе она и была им позднее завербована для работы «не против Норвегии, а против главного противника».

Всего лишь через год Верна уже в качестве супруги премьер-министра снова посетила Москву. На этот раз в ложе Большого театра она находилась вместе с Хрущевым, его женой, Ниной Петровной, и председателем Совета Министров Булганиным. В честь гостей был устроен прием в узком кругу в Кремле. Здесь и возникли дружеские отношения между Верной и Ниной Петровной, неплохо владевшей английским языком. Вообще, надо заметить, что внешний вид жены Хрущева, похожей на простую деревенскую «бабушку», был обманчив. Она была хорошо образованной, умной и развитой женщиной и не раз удерживала Хрущева от скоропалительных решений, к которым он был склонен., хотя и не всегда это удавалось.

Самым запоминающимся после войны визитом в Норвегию главы иностранного государства стало, без сомнения, посещение Хрущевым в 1964 году. Прошло почти десять лет с тех пор, как в 1955 году Эйнар Герхардсен во время визита в СССР пригласил его в страну фиордов. Предполагалось, что Хрущев приедет через год, но венгерские события сделали это посещение невозможным Новое приглашение в 1959 году вызвало так много критики в норвежских СМИ, что Хрущев известил, что не сможет приехать в страну. Визит же в 1964 году был успешным. Хрущев вел себя агрессивно, заявил, что Эйнар Герхардсен не понимает волю и желания норвежского рабочего класса.

Никита Сергеевич общался с Верной. В разговоре с ней он сказал: «Я показываю себя плохим коммунистом» и открыто говорил о проблемах сталинского времени. У него была грубая и немного капризная манера общения. Но Верне нравился этот русский крестьянин. Он очаровал ее, как и она очаровала его. Для Верны было очень важно, что этот человек восстал против мрачнейших сторон советского общества и начал проводить политику внутренней оттепели и большей открытости к Западу. Верна приглашала жену Хрущева к себе домой и могла доложить, что те, кто считал ее «приятной старой бабушкой», не ошиблись: Нина Хрущева, по мнению Верны, была более пламенной коммунисткой, чем ее муж. Знал ли Хрущев, что Верна Герхардсен является агентом внешней разведки, которая поставляет весьма ценную информацию как о главном противнике и НАТО, так и о норвежских политических секретах? Безусловно, знал, но продолжал общаться с ней. Выведывал ли он у нее какие-либо секреты? Об этом сказать трудно. Беспокоила ли его этическая сторона дела? По видимому, да. Об этом свидетельствует следующий случай.

Советские дипломаты, посол и резидент Богдан Дубенский, жившие «случайно» рядом с Герхардсенами, часто, по-соседски, приглашались Эйнаром и его супругой в гости. После одного из таких посещений родилась идея установить подслушивающие устройства в домашнем кабинете премьер-министра. Но когда эта идея была доведена до сведения Хрущева, он категорически отверг ее: «Нельзя использовать такие методы против первых людей в государстве», — решительно заявил он.

Связь с Верной была прекращена по печальной для советской разведки причине. Попросту говоря, Беляков, работавший с ней, запил, да так, что стал скандалить, избивать жену. Он был отозван в Москву, где и дослужил до пенсии. Пьянство довело его до тяжелой болезни, приведшей к ампутации обеих ног. Умер он в 1988 году.

Были в Норвегии и неприятности. В 70—80-е годы были арестованы и высланы из Норвегии разведчики Валерий Мерзопов и Иван Защиринский, а в 1983 году военный атташе Загребнев, пытавшийся завербовать норвежского офицера.

* * *

Швеция. Конечно, вооруженные силы Швеции не представляли серьезной угрозы для СССР и серьезного интереса для ГРУ. Тем не менее ГРУ заинтересовали некоторые военные технологии и новинки, поступавшие от НАТО в шведскую армию. Кроме того, через Швецию велась разведка на страны НАТО, а одновременно через Швецию в СССР поступало оборудование, в т. ч. и американское, запрещенное для ввоза в нашу страну.

Был раскрыт удивительный факт: шведские ученые работали над созданием собственной атомной бомбы, а военные разрабатывали план превентивного атомного удара по прибалтийским портам и Ленинграду и даже подсчитывали ущерб Швеции в случае ответного атомного удара со стороны СССР. Но в 1968 году Швеция подписала Договор о нераспространении ядерного оружия, и эти работы прекратились.

В 1950–1960 годы на ГРУ работал один из самых знаменитых агентов времен холодной войны — Стиг Веннерстрем. Он занимал пост военного атташе Швеции в Москве, а затем в Вашингтоне, был полковником ВВС, а в бумагах ГРУ имел псевдонимы Орел и Викинг.

Официальная дата вербовки Веннерстрема — 1948 год, но о жизни этого человека ходит много легенд. Одни полагают, что он был завербован еще в Риге в первой половине 1930-х годов. Другие называют 1940 год. Кроме того, так же разноречивы данные о том, кому он служил. Тут и официальная — шведская — разведка, и американская, и германская.

Короче говоря, это был уникальный человек: королевских кровей, вхожий в самые высокие круги, спортсмен, лингвист — владел 7 языками, — великолепный автогонщик, профессиональный фотограф. За 14 лет сотрудничества с ГРУ он передал ценнейшую научно-техническую информацию, документы по ракетному вооружению США и Англии, политическую информацию по многим проблемам, Суэцкому и Карибе кому кризисам, о планах американских ВВС по блокированию ВМФ СССР в Северной Атлантике, несколько тысяч кадров фотопленки с материалами и документами по военным, политическим и экономическим проблемам, знал и информировал ГРУ о всех планах Запада по отношению к СССР и т. д.

Арестован он был 20 июня 1963 года в результате тройного предательства — его выдали изменники Голеневский (поляк), Голицын (зам. резидента КГБ в Хельсинки) и Пеньковский. Приговорен он был к пожизненному заключению, но уже в 1977 году был освобожден и вернулся в родовое поместье в пригороде Стокгольма, где и проживал, по данным на 2001 год.

* * *

Германия. После окончания Второй мировой войны сотрудники Внешней разведки и ГРУ активно действовали в обоих германских государствах, как в ФРГ, так и в ГДР, где размещалась Группа советских оккупационных войск в Германии (ГСОВГ, позже ГСВГ, позже Западная группа войск). Главной задачей разведок был сбор информации о планах и конкретных действиях военного командования США, Англии, Франции и других стран НАТО в ФРГ, а также о бундесвере. Их работу ГСВГ значительно облегчала возможность свободной миграции в ФРГ для жителей ГДР — иногда количество выезжавших достигало 3 тыс. человек в месяц. Кроме того, в западных зонах оккупации находились советские военные миссии. Благодаря этому деятельность агентов-маршрутников и связников была сопряжена с меньшим риском и большими возможностями.

Так же как и в Австрии, разведуправление ГСВГ организовало переброску из ФРГ бумажных отходов из американских штабов, причем этот канал действовал до вывода советских войск из Германии. Были завербованы и ценные агенты. Один из них — депутат бундестага ФРГ, поставлявший весьма ценную информацию, другой — сержант армии США, служивший начальником секретной части и передававший за материальное вознаграждение важные оперативные документы, в том числе и план нанесения ядерных ударов в случае начала военных действий против СССР и его союзников.

С помощью агента внешней разведки Джорджа Блэйка была раскрыта одна из самых тайных операций ЦРУ и СИС после Второй мировой войны, которая носила название «Голд» то есть «Золото».

Что же она собой представляла? По территории Восточного Берлина, довольно близко к границе западного сектора, проходила совершенно секретная подземная линия советской правительственной и военной связи в ГДР. Американцы построили туннель под границей, который примыкал к этой линии, и установили новейшую аппаратуру, позволявшую прослушивать и записывать все разговоры, ведущиеся по ней. Анализ этих разговоров должен был дать такую ценную информацию английским и американским спецслужбам, которую не мог добыть ни один агент. Благодаря Блэйку наша разведка знала все детали планирования, проектирования и строительства этой магистрали, а также результаты ее работы.

Когда настало время кончать «игру», это следовало сделать так, чтобы Блэйк остался вне подозрений. В один прекрасный день, в апреле 1956 года, американские военные разведчики, операторы аппаратов, подключенных к нашим линиям связи, вдруг услышали громкие голоса с другой стороны туннеля, со стороны ГДР. Они были так перепуганы, что бросились бежать, не успев ни уничтожить, ни снять., ни даже выключить аппаратуру. Туннель был вскрыт советскими и немецкими связистами под предлогом поиска источника помех для местной связи. Эта дезинформация была запущена так умело, что даже специальная комиссия ЦРУ и СИС пришла к заключению, что произошла случайность. Блэйка никто ни в чем не заподозрил.

У Блэйка было много других достижений в работе на советскую разведку и «заслуг» перед английской, сотрудником которой он состоял. Не по его вине произошел провал. Джордж Блэйк был приговорен к… сорока двум годам тюрьмы. Позже в разговоре с сотрудником разведки В. Андрияновым он рассказал: «Услышав о 42-х годах тюрьмы, я улыбнулся. Этот срок казался нереальным, за эти годы так много могло произойти. Если бы меня приговорили к 14–15 годам, это произвело бы на меня большее впечатление И, конечно, такой срок лучший стимул, чтобы попытаться сократить его… бежать».

Как-то раз другой замечательный разведчик Конон Молодый, он же Лонсдейл, он же Бен рассказал автору: «Однажды мы встретились с Джорджем на прогулке во дворе тюрьмы, где я тоже отбывал наказание. Я ему сказал: «Уверен, что мы оба будем праздновать 60-летие Октябрьской революции в Москве».

Так оно и произошло. К. Молодый в 1964 году был обменен на агента английской разведки Винна, арестованного в Москве, а Дж. Блэйк благополучно бежал из тюрьмы. С тех пор, вот уже многие годы, он почетный гость на праздничных собраниях российских разведчиков. Позвольте маленькое авторское отступление. На одном из таких вечеров я преподнес ему свою вторую книгу о женщинах-разведчицах. Он улыбнулся и сказал: «Раньше я не верил в способности женщин к разведке. После первой книжки засомневался. Может быть, теперь поверю».

Гюнтер Гийом вошел в историю как агент, который в течение нескольких лет находился в непосредственной близости от лидера одного из крупнейших государств мира — канцлера ФРГ Вилли Брандта. Кем был Брандт? Достаточно сказать, что А.А. Громыко в своих мемуарах посвятил ему целую главу, которая называется: «Вилли Брандт вписал страницу в историю». В ней есть такие строки: «…Уже тогда Брандт ощутил ту основу, на которой только и могут строиться отношения между ФРГ и СССР… Тезис о мирном сосуществовании… он считал… фундаментом… отношений».

Гийом был офицером восточногерманской разведки, но его информация использовалась в полной мере и советской разведкой. Соответственно и задания отрабатывались сообща. Оказавшись в Западной Германии, Гюнтер, человек талантливый и трудолюбивый быстро двигался по служебной лестнице, проявляя все возможное усердие и вскоре достиг поста референта самого канцлера. С тех пор у наших разведок секретов о планах западногерманского правительства не было. Именно благодаря Гийому правительства СССР и ГДР знали, что «новая восточная политика» Брандта является не риторикой, а серьезной сменой внешнеполитического курса ФРГ. От Гийома также регулярно поступала информация об отношениях ФРГ с США и другими союзниками по НАТО и т. д.

Западногерманская контрразведка активно разрабатывала Гийома и в конце концов он был арестован. Его осудили на 13, а его супругу Кристель на 8 лет. В 1981 году они были обменены.

Вилли Брандт не выдержал развернутой против него кампании и 6 мая 1974 года ушел в отставку.

Брежнев и глава ГДР Хонеккер высказали свое огорчение в связи с делом Гийома. Бывший начальник разведки ГДР Маркус Вольф лично попросил извинения у Вилли Брандта в 1992 году, когда тот выступил против его уголовного преследования. Но бывшему канцлеру все эти огорчения и извинения уже не могли помочь. В том же 1992 году он скончался.

Однако дело Гийома имело еще одно последствие. Многие политики как на Западе, так и на Востоке с возмущением заявляли, что агент в непосредственной близости от главы правительства — небывалое нарушение международных нравов. В то же время все эти политики требовали от своих разведок самой точной и правдивой информации, не интересуясь, откуда она поступает.

Наиболее ценным агентом ГРУ в ФРГ был генерал Эдгар Фой-тингер, причем выяснилось это только после его смерти. Он родился в 1894 году в г. Метце в семье коммерсанта, торговца музыкальными инструментами. Окончил кадетский корпус, артиллерийский офицер. Участник Первой мировой войны, награжден Железным крестом 1-го класса. После войны продолжил службу в рейхсвере, но из-за несложившихся отношений с начальством перешел служить в спортивную школу сухопутных войск. С приходом к власти нацистов занимался организацией спортивных мероприятий, в частности, военного праздника для делегатов все-имперского съезда НСДАП в Нюрнберге в 1935 году, был членом оргкомитета Берлинской Олимпиады 1936 года.

Во Вторую мировую войну воевал на Западном и Восточном фронтах, в 1942 году генерал-майор, командовал танковой дивизией во Франции. При отступлении немцев из Франции в 1944 году по обвинению в «коррупции и мародерстве» был арестован, заключен в крепость Торгау и приговорен имперским судом к смертной казни, но по приказу Гитлера освобожден, восстановлен в генеральском звании, получил поручение формировать подразделения гитлерюгенда. Дезертировал из гитлеровской армии, сдался англичанам. Весной 1946 года генерал-лейтенант в отставке был освобожден из лагеря военнопленных.

Получая в ФРГ высокую пенсию, Фойтингер одновременно работал представителем крупных немецких химических фирм.

По данным западной печати, в мае 1953 года был завербован ГРУ, причем для вербовки якобы использовался шантаж (угроза обнародовать документы о его дезертирстве из вермахта в 1945 году). Как бы то ни было, генерал согласился работать на советскую разведку. Используя старые военные связи (в частности, своего бывшего адъютанта, полковника генштаба бундесвера фон Хинкелдея), он, под видом сбора материалов для написания мемуаров и сравнения военной статистики нацистского вермахта и бундесвера ФРГ, получал (с последующей передачей ГРУ) секретную военную информацию, в том числе данные о вооружении армии ФРГ, мобилизационные планы и т. д.

21 января 1960 года Фойтингер умер в больнице в Восточном Берлине, куда приехал на встречу с резидентом ГРУ. О его работе на ГРУ стало известно после того как резидентурой советской военной разведки в ГДР был направлен в Бонн к Хинкелдею (его Фойтингер использовал «втемную») некто Кюн. Хинкелдей отказался сотрудничать и передал Кюна в руки военной контрразведки. В декабре 1962 года Хинкелдей был осужден на 6 месяцев тюрьмы условно; Кюн, отсидев в тюрьме несколько недель, был передан ГДР, а генерал Фойтингер в этом мире уже не мог получить никакого наказания.

Конечно, в работе разведок случались и провалы, одним из которых стала операция «Реанимация». В 1957 году, по предложению начальника оперативной разведки ГРУ генерал-лейтенанта Кочеткова, разведуправление ГСВГ провело весьма интересную операцию, закончившуюся, правда, неудачно. Вот, что рассказывает о ней генерал-майор ГРУ Никольский, в то время заместитель начальника управления разведки штаба ГСВГ:

«Был составлен план использования находящихся на консервации агентов внутрилагерной осведомительной сети из числа бывших военнопленных, которых освободили из советских лагерей и направили на жительство в Западную Германию. Очень простой и логичный проект, реализация которого сулила существенное усиление наших агентурных позиций в ФРГ Архивы КГБ СССР с делами на этих агентов в ту пору располагались в здании Лефортовской тюрьмы. Руководство Комитета госбезопасности быстро откликнулось на просьбу генерала Кочеткова, после чего в архив направили группу офицеров военной разведки, которым поручили изучить дела и подобрать наиболее подходящие кандидатуры для восстановления связи…

Среди агентов были генералы и рядовые, нацисты и бывшие социал-демократы и коммунисты, протестантские и католические священники, дворяне и рабочие, старики и семнадцатилетние юнцы, призванные по тотальной мобилизации…

Из многих тысяч дел мы отобрали около ста на тех бывших осведомителей, которые показались нам в свете задач, поставленных перед военной разведкой, наиболее перспективными. Все они были офицерами с высоким положением в обществе и интересными связями в Западной Германии. Кроме того, эти кандидаты больше других скомпрометировали себя в глазах германских властей, дав развернутые показания на многих нацистских военных преступников, осужденных советскими судами на длительные сроки заключения.

Короче говоря, задуманная операция, назовем ее условно «Реанимация», вроде бы сулила успех. Но наши радужные расчеты, к сожалению, не оправдались. Связники, посланные в ФРГ, чтобы восстановить контакты с законсервированными агентами, вернулись обратно ни с чем. Одни бывшие внутрилагерные осведомители без долгих разговоров пытались передать наших посланцев полиции. Другие категорически отказывались работать с советской разведкой и в ответ на попытку принудить их к этому пригрозили немедленно донести на связников немецким властям. Третьи срочно сменили адрес или уехали за границу. А один бывший осведомитель даже покончил жизнь самоубийством после посещения его нашим человеком.

Надо признать: акция «Реанимация» окончилась для нас полным провалом. И случилось это в первую очередь по нашему недомыслию. Дело старое, чего греха таить, разведуправление упустило из виду, что в ФРГ обстановка вокруг военнопленных резко изменилась. В 1956 году боннский канцлер Конрад Аденауэр инициировал принятие парламентом широко разрекламированного закона. В соответствии с ним амнистировались все лица, совершившие преступления против германского государства в период пребывания в плену у противника».

Искателем приключений и авантюристом, предложившим свои услуги ГРУ, был предприниматель из ФРГ Манфред Раммингер. Он родился в 1930 году в аристократической семье. По образованию архитектор, работал на ответственных должностях в крупных строительных компаниях, а в 1960 году, используя обширные связи в деловых кругах Западной Европы, основал собственную инженерно-строительную компанию «Манфред Раммингер и К^0». Но в середине 60-х годах у его фирмы резко сократилось число заказов, и Раммингер, отпрыск древнего аристократического рода, привыкший жить на широкую ногу, решил поправить свои дела, предложив неофициальные услуги советским внешнеторговым организациям.

С этой целью доверенное лицо Раммингера Йозеф Линовски 26 августа 1966 года посетил советское посольство в Риме. Он рассказал принявшему его сотруднику ГРУ, работавшему под дипломатическим прикрытием, что фирма Раммингера, обладая прочными связями в деловых кругах западных стран, может гарантировать поставку в СССР образцов любых промышленных изделий и новейших технологий, включая и те, что подпадают под запрет КОКОМ (Международного координационного комитета по экспортному контролю). На это Линовски получил ответ, что посольство такими делами не занимается, но его предложения будут направлены в Москву.

В Центре, получив из Рима сообщение о Раммингере, немедленно начали проверочные мероприятия. В результате было решено установить с Раммингером личный контакт, пригласив его для этой цели в Москву. В римскую резидентуру ГРУ отправили телеграмму, где, в частности, говорилось:

«Ряд внешнеторговых объединений МВТ… хотел бы в спокойной обстановке обсудить с владельцем фирмы все детали по практической реализации предложений… Исходя из этого, руководство МВТ приглашает Манфреда Раммингера в Москву на деловые переговоры. В качестве легального предлога… может быть использован Международный аукцион породистых верховых лошадей, проведение которого запланировано на 1–3 апреля с.г. Помните, что… Линовски не должен получить ни малейшего намека на то, что он имеет дело с представителем советской разведки».

Раммингер в конце марта прилетел в Москву, где с ним встретились сотрудники ГРУ. А после того как он пообещал доставить в Москву американскую ракету, состоявшую на вооружении в бундесвере, было решено проверить его в деле. Раммингер вернулся в ФРГ, а через некоторое время от него пришло сообщение, что он собирается приобрести новейшую сверхсекретную американскую ракету «Сайдуиндер». На требование приехать в Москву для «консультации со специалистами» он не ответил, а 11 ноября прилетел в Москву, имея в багаже два ящика (где находилась разобранная ракета), которые ему удалось без таможенного досмотра погрузить на самолет.

Как оказалось, ракету он и Линовски при помощи летчика ВВС ФРГ Вольфа-Дитриха Кноппе просто украли со склада военно-воздушной базы в Нейбурге. Для того чтобы иметь представление о том, как произошла эта кража, есть смысл прочитать отчет Раммингера, отрывок из которого приводится ниже:

«Поздно вечером 23 октября в густом тумане подкатали гидравлический подъемник почти вплотную к забору аэродрома. С его помощью я перенес на территорию аэродрома Линовски и Кноппе, потом переправил тележку на резиновом ходу. Ну а там Линовски пустил в ход свои инструменты. Проделав дыру во втором заборе, они проникли в запретную зону. Кноппе сумел отключить систему сигнализации, Линовски открыл двери склада. Вынесли ракету на руках за пределы зоны и вернулись, чтобы закрыть на замок двери склада и включить сигнализацию. Потом, погрузив ракету на тележку, подкатили ее к забору, за которым я дожидался их. В два приема — сначала тележка с ракетой, за ней Кноппе с Линовски — все было сделано. Кноппе и Линовски отогнали подъемник с тележкой на пустующую строительную площадку примерно в километре от аэродрома. Там погрузили ракету в заранее арендованный грузовик. Кноппе отправился в свое офицерское общежитие. Линовски на грузовике, я на своей машине взяли курс на Крефельд».

В Москве Раммингера похвалили и в то же время попытались убедить в необходимости отказаться от подобной самодеятельности, граничащей с авантюризмом. С критикой он согласился, получил вознаграждение — 92 тыс. марок и 8500 долларов — и вернулся в ФРГ. Но следовать советам кураторов из ГРУ он явно не собирался.

В марте 1968 года Раммингер прислал в Москву подробное техническое описание новейшей модели аэронавигационной платформы, разработанной западногерманской фирмой «Флюггерстверк» и американской «Телдикс». А 8 мая в газете «Дер Тагесшпигель» появилась сенсационная статья под заголовком «Украдены приборы». В ней говорилось:

«Спустя несколько часов после официального окончания Седьмой немецкой аэронавигационной выставки в Ганновере-Лангенхагене неизвестные воры похитили из выставочного зала два навигационных прибора новейшей конструкции стоимостью более 60 тысяч марок… инерционную платформу «ТНП-601» размером с пишущую машинку и приводной индикатор с комплектующими деталями».

В Москву Раммингер прилетел 13 июля, привезя в личном багаже похищенную платформу. Ему вновь порекомендовали не пускаться в авантюры, выплатили вознаграждение и договорились о встрече в сентябре 1968 года. Однако встреча не состоялась, так как Раммингера, Линовски и Кноппе арестовали по подозрению в краже ракеты «Сайдуиндер». Суд, состоявшийся в сентябре 1970 года, признал подозреваемых виновными в государственной измене, шпионаже и краже и приговорил Раммингера и Линовски к четырем годам, а Кноппе — к трем годам и трем месяцам тюремного заключения.

Выйдя на свободу, Раммингер в августе 1976 года вновь попытался установить контакты с ГРУ, предложив доставить 10 блоков памяти бортового компьютера истребителя «МРСА», но ему сказали, что СССР может иметь с ним лишь официальные отношения. Он вынужден был согласиться и высказал пожелание продолжить официальное коммерческое сотрудничество. Однако в июне 1977 года его убили неизвестные в Антверпене. Следствие пришло к выводу, что он приобщился к наркобизнесу и пал жертвой наркомафии.

Удачи, а чаще неудачи, приведшие к принятию, как теперь выражаются, «судьбоносного» решения, сопутствовали осуществлению «специальных» акций внешней разведки за рубежом, то есть физической ликвидации политических противников режима.

В 1954 году, направленный на ликвидацию одного из лидеров НТС Околовича, Николай Хохлов перебежал на сторону противника. Так же поступил в 1955 году агент из ГДР Вольфганг Вильдпретт, которому было поручено убрать председателя НТС Поремского. Однако это не остановило Хрущева. Он санкционировал ликвидацию лидеров украинских националистов Льва Ребета и Степана Бандеры, которую в 1957-м и 1959 году осуществил Богдан Сташинский. Но он, попав под влияние своей немецкой любовницы Инге Поль, не только перебежал на Запад (за день до сооружения Берлинской стены), но и признался во всем германским властям. В 1962 году он был осужден на 8 лет с формулировкой «за соучастие в убийстве». При зачтении приговора судья заявил, что главным виновником является советское правительство, направившее Сташинского.

После скандала, вызванного этим делом. Президиум ЦК под председательством Хрущева и КГБ приняли решение впредь отказаться от практики политических убийств. С тех пор это решение неукоснительно выполнялось. Ликвидация Амина во время битвы в его дворце была единственным исключением.

К числу провалов можно отнести и случаи измен и предательств со стороны сотрудников разведки, нанесшие ей серьезный урон.

Если во времена правления Сталина существовала «эпоха великих нелегалов», то со времен Хрущева и Брежнева возникла эпоха, которую с грустной иронией можно назвать эпохой «великих» предателей. Те, которые бежали в сталинские времена, в большинстве своем делали это из страха перед наказанием за несуществующие грехи, как, например, Орлов-Никольский, Кривицкий, Порецкий. Предателей же хрущевско-брежневской эпохи не тяготил этот страх — уже давно прошли времена репрессий. Более того, некоторые из них обосновывали свои действия несогласием с развенчанием культа личности Сталина и провозглашенной Хрущевым политикой десталинизации. В большинстве же случаев на Запад их звали деньги, женщины, неудовлетворенность своим служебным положением, зависть к сослуживцам, сделавшим карьеру, чересчур высокая самооценка. Таковы, к примеру, Попов, Поляков, Пеньковский, Лялин, Чернов, Гордиевский и многие другие.

Берлинский кризис

2 мая 1945 года мы взяли Берлин, а в начале июля по межсоюзническому соглашению туда вошли войска США, Англии и Франции и он, как и вся Германия, был поделен на четыре зоны (сектора). Они вскоре превратились в два сектора — Восточный и Западный и почти на полвека стали источником острых разногласий между бывшими союзниками, дважды ставивших мир на грань войны. Впервые это случилось в 1948 году, когда западные державы, проведя в своих зонах денежную реформу, распространили ее, вопреки имевшимся соглашениям, на Западный Берлин. Тогда советская сторона установила блокаду Западного Берлина, а «союзники» в ответ на это создали «воздушный мост» и заблокировали торговлю с советской зоной оккупации. Помню, как жутковато было день и ночь слышать над собой рокот тяжелых самолетов, летевших почти на бреющем полете. Дело шло к военному противостоянию. Кризис продолжался 343 дня. Руководители враждующих сторон договорились, обе блокады были сняты, «воздушный мост» прекратил существование.

Но напряженное положение продолжало иметь место и усугублялось после создания двух государств — ФРГ и ГДР. Качество жизни в ФРГ было выше, чем в ГДР, и, пользуясь отсутствием физической границы между Восточным и Западным Берлином, на Запад ежедневно уезжали и уходили десятки и сотни наиболее предприимчивых и активных людей. С другой стороны, спецслужбы ФРГ беспрепятственно засылали на Восток свою агентуру, одной из задач которой было склонение как можно большего числа граждан к переезду на Запад.

Руководство ГДР не могло найти другого выхода, кроме перекрытия границы. В ночь с 12 на 13 августа 1961 года граница между ГДР и ФРГ по всей ее протяженности была перекрыта, а в Берлине воздвигнута знаменитая Берлинская стена. Запад воспринял эту акцию чрезвычайно болезненно. В Западный Берлин срочно прибыл вице-президент США Джонсон.

Утром 24 августа 1961 года в Москву поступила срочная телефонограмма из Берлина: «Днем 23 августа в Западном Берлине на секторальную границу были выдвинуты… подразделения американских, английских и французских войск. У границы находятся танки, бронетранспортеры и автомашины с безоткатными орудиями». Но речь о «горячей войне» пока не шла. Ключевым моментом демонстрации силы должен был стать парад 1500 американских морских пехотинцев в полном вооружении и с боевой техникой на территории Восточного Берлина. Об этой акции советская разведка заблаговременно узнала от агента Мюрата (см. разд. «Франция»). Когда Хрущеву было доложено об этом, он отдал необыкновенно «последовательное и легкое в исполнении» распоряжение — американцев через территорию ГДР в Берлин пропустить и не задерживать, но парада чтобы не было.

Как быть? Все было сделано чрезвычайно просто. Сотрудники КПП по приказу сверху проделали то, что в профсоюзном движении называется «итальянской забастовкой». Как известно, буквальное выполнение всех инструкций способно парализовать любую работу. Поэтому морских пехотинцев в Западный Берлин пропустили… но с соблюдением всех правил согласованной процедуры передвижения войск, которой вообще-то, понятно, в обычных случаях не придерживались, поэтому времени на ее прохождение американцами их командование не предусмотрело. В результате морские пехотинцы попали в Западный Берлин глубокой ночью, когда проводить парад было уже бессмысленно.

Тот же Мюрат информировал и о другой акции американцев — о том, что 28 октября 1961 года они планируют уничтожить пограничные ограждения одного из КПП в Берлине. Он сообщил точное время и место проведения операции, а также то, какие силы они намерены использовать. Это позволило командованию ГСВГ разработать контрплан, который и был реализован.

В назначенное время к КПП подъехали три джипа в сопровождении бульдозеров и десяти танков. Люки у танков были закрыты, орудия расчехлены. «Джипы» (должно быть, к немалому удивлению сидящих в них) беспрепятственно пропустили в Восточный Берлин. Дело в том, что в прилегающих переулках уже находились в укрытии батальон пехоты и полк советских танков, и, как только джипы миновали КПП, советские военнослужащие тут же выдвинулись к границе. Люки танков тоже были закрыты и орудия тоже расчехлены. Джипы, отрезанные от своих, некоторое время поездили за спинами советских солдат, а потом вернулись в Западный Берлин.

Всю ночь советские и американские танки стояли друг против друга, а мир находился на грани войны. Утром Главнокомандующий ГСВГ Маршал Конев приказал отвести наши танки. Американцы еще полчаса стояли на площади — командовавший операцией генерал Клей ждал указаний из Вашингтона. Потом бульдозеры и танки ушли.

Все это время Хрущев сохранял относительное спокойствие. Видимо, он доверял представленной ему внешней разведкой докладной записке от 20 июля 1961 года: «Несмотря на столь тщательную разработку мероприятий военного характера на случай берлинского кризиса, окончательный план их проведения пока не принят. Это объясняется… опасениями США, Англии и Франции, что применение ими силы может вызвать ответные действия СССР, а это поставит западные державы перед выбором: либо отступить и тем самым продемонстрировать свою слабость, либо развязать войну против СССР… В связи с опасением военного конфликта с СССР в правящих кругах западных держав считают целесообразным уже в ближайшее время пойти на переговоры с СССР».

Так оно и случилось. В декабре 1961 года разведка добыла и доложила Хрущеву сведения о заседаниях Совета НАТО, на которых было признано целесообразным, чтобы три западных державы вступили в переговоры с Советским Союзом.

В разрешении кризиса советская разведка непосредственно не участвовала, но если бы не предоставленная ею информация, то ситуация могла бы быть значительно серьезнее.

Начавшиеся в конце 1961 года советско-американские контакты были прерваны в связи с разразившимся в 1962 году Карибским кризисом.

Карибский кризис

В разрешении Карибского кризиса 1962 года советские разведки, как военная, так и внешняя сыграли значительную роль.

Сразу после прихода к власти правительства Кастро в 1959 году американские власти заняли резко враждебную позицию по отношению к Кубе. Как президент Эйзенхауэр, так и сменивший его Кеннеди не только в своих декларациях призывали к свержению этого правительства, но и осуществляли свои замыслы путем полной экономической блокады, актов саботажа (в том числе поджогов плантаций сахарного тростника), оголтелой пропагандой, попыткой политической изоляции, поддержкой контрреволюционной антикубинской эмиграции и подготовкой наемников для вторжения на Кубу.

Такое вторжение готовилось в апреле 1961 года. Кеннеди утвердил его план. Отряды наемников общей численностью около 1500 человек на американских судах, снабженные американским оружием, должны были высадиться в укромном уголке Кубы, в заливе Кочинос (заливе Свиней) у города Плайя-Хирон, захватить плацдарм и там объявить о создании нового кубинского правительства, членов которого уже подобрало ЦРУ. «Правительство» должно было обратиться в США за признанием и помощью.

Советская разведка своевременно получила сведения о готовящемся вторжении, силах, вооружении и планах его участников. Хрущев дал задание проинформировать об этом Фиделя Кастро. Тот быстро отреагировал. Район предполагаемой высадки был окружен войсками, молодая кубинская авиация приведена в боевую готовность.

12 апреля Кеннеди, выступая перед американской ассоциацией газетных издателей, заявил, что США ни при каких обстоятельствах не предпримут военных действий против Кубы. Но уже 15 апреля самолеты американского производства бомбили Гавану и другие города Кубы. А 17 апреля «армия вторжения» высадилась в намеченном месте. Кубинским войскам понадобилось лишь 72 часа, чтобы разбить наемников. 1200 из них были захвачены в плен, около 300 были убиты или утонули в заливе Свиней.

Кеннеди был вынужден взять на себя ответственность за вторжение и публично заявить об этом.

Но американцы не угомонилась. Вашингтонская резидентура регулярно докладывала в Москву о новых планах вторжения, саботажа, актов террора, разрабатываемых ЦРУ США.

Хрущев жестко реагировал на сообщения разведки. Выступая перед съездом учителей 9 июля 1961 года, он заявит о готовности оказать Кубе решительную военную поддержку, прикрыв ее ядерным зонтиком, в случае, если она подвергнется агрессии. Скорее всего, это была риторика. Вскоре после его выступления Москву посетил Рауль Кастро, брат Фиделя. Он спросил Хрущева, что означает обещание Хрущева о советском ядерном зонтике? Как далеко Советский Союз готов пойти в защите Кубы? Хрущев осторожно посоветовал кубинским друзьям не преувеличивать значение его обещания и дружески заметил: «Ни вы, ни мы не заинтересованы в эскалации международной напряженности».

Трудно сказать, когда Хрущев принял решение о размещении советских ракет на Кубе. Ведь нередко многие важные решения принимались им неожиданно, даже до обсуждения в Политбюро. Возможно, на него повлиял отчет главного редактора газеты «Известия», его зятя и, можно сказать, личного агента Алексея Аджубея, посетившего США, где он имел беседу с президентом Кеннеди. Когда президент заверил его, что американцы не собираются нападать на Кубу, Аджубей спросил, может ли президент гарантировать, что этого не сделают кубинские «контрас»? Кеннеди резко ответил: «Я ругал Даллеса и говорил ему, берите пример с русских, когда у них были проблемы в Венгрии, они разрешили их за три дня, а вы, Даллес, ничего не можете сделать». Хрущев очень внимательно отнесся к этому заявлению, расценив его, как прямую угрозу Кубе.

Внешняя разведка и ГРУ регулярно докладывали о продолжающихся приготовлениях американского вторжения на Кубу. Более того, в марте 1962 года ГРУ узнало и доложило Хрущеву о планах Пентагона нанести превентивный ядерный удар по Советскому Союзу.

Дело в том, что Советский Союз со всех сторон был окружен американскими военными базами, а вдоль его морских границ постоянно летали бомбардировщики с атомными бомбами на борту. Хрущев, принимая решение о размещении ракет на Кубе, хотел таким образом уравнять шансы СССР и США, но недооценил возможную реакцию американцев.

Одним из важнейших источников информации для Хрущева и человеком, чью роль в событиях, связанных с разрешением Карибского кризиса нельзя умалить, был полковник ГРУ Георгий Большаков, культурный атташе советского посольства в Вашингтоне.

Умный человек и талантливый разведчик, он сумел завести в интересующих нас кругах американского общества хорошие связи, среди которых был и брат президента Роберт Кеннеди, генеральный прокурор США. Отношения между ними постепенно переросли в дружеские, и, сам того не желая, Роберт время от времени снабжал Георгия ценной информацией. Как-то раз, в начале июня 1962 года, он пригласил Большакова с семьей на воскресенье в свою загородную резиденцию, где Большаков уже бывал. В ходе беседы о том о сем Роберт вдруг спросил, какую роль играют военные в Советском Союзе в принятии политических решений? Большаков как дипломат и заметил дипломатично: у нас, мол, коллективное руководство. А как у вас, в Америке? На это Роберт ответил: «Недавно Пентагон предложил, чтобы президент одобрил превентивный ядерный удар по Советскому Союзу, но президент сказал: нет, мы не пойдем таким путем».

Сообщение Большакова Хрущев воспринял как подтверждение подозрений о наличии планов американского ядерного нападения. Он вынес обсуждение разговора Большакова с Робертом Кеннеди на заседание Политбюро. Большакову поручили вновь встретиться с ним и передать мнение советского руководства: «Это не ново для нас. Очевидно, в Пентагоне, а возможно, и не только в Пентагоне, — вам это виднее, — есть люди, которым чувство неприязни к СССР и социалистическим странам застилает глаза и мешает воспринимать действительность, как она существует». Трудно сказать, передал ли Большаков это высокопарное заявление дословно, но его отношения с Р. Кеннеди продолжали оставаться хорошими.

Вместе с тем послу СССР в США Добрынину сообщили, что обсуждавшийся ранее вопрос о приезде Р. Кеннеди в СССР на отдых (вместе с Большаковым) неприемлем. «При такой агрессивной политике как внутренней, так и внешней, которую проводят США», приглашение Р. Кеннеди в Советский Союз в любом качестве «было бы непонятно советскому народу и могло бы ввести в заблуждение народы других стран».

Еще одним видным разведчиком, принимавшим участие в событиях на Кубе, был Александр Иванович Алексеев, советский посол на Кубе. Находясь в Гаване с сентября 1959 года сначала в качестве представителя ТАСС, а затем советника советского посольства по культурным вопросам, он в действительности являлся резидентом внешней разведки. Алексеев установил с Кастро дружеские, сердечные отношения. В конце апреля 1962 года его вызвали в Москву, куда он вылетел после первомайского празднования на Кубе, и неожиданно для него самого назначили послом. 7 мая его принял Хрущев. Он расспрашивал о положении на Кубе. При повторной встрече — дата не зафиксирована — сказал о плане разместить на Кубе ракеты.

После этого Хрущев отбыл с визитом в Болгарию. Бывший консультант Международного отдела ЦК КПСС Бурлацкий рассказывает, что когда Хрущев вместе с министром обороны Малиновским прогуливался по берегу Черного моря, маршал напомнил ему, что в соседней Турции, граничащей с СССР базируются американские ракеты, которым нужно всего 20 минут, чтобы долететь до Москвы. Громыко вспоминает, что о том, что мы пошлем ракеты на Кубу, Хрущев сказал ему на борту самолета при возвращении из Болгарии.

21 мая 1962 года, на другой день после возвращения Хрущева из Болгарии, Политбюро приняло его предложение послать ракеты на Кубу. 24 мая оно было оформлено как постановление Совета обороны с участием военных. Было также решено для переговоров с Кастро и другими кубинскими лидерами направить делегацию во главе с первым секретарем ЦК Узбекистана Рашидовым, в состав которой, кроме других лиц, включили Алексеева и главнокомандующего ракетными войсками маршала Бирюзова (под псевдонимом инженера Петрова). После возвращения делегации, получившей положительный ответ Кастро, Хрущев вновь собрал заседание Политбюро и Совет обороны для принятия окончательного решения о плане доставки на Кубу ракет, а также военного персонала и всего необходимого оборудования. Эта совершенно секретная операция получила кодовое наименование «Анадырь». Анадырь — поселок на крайнем севере СССР, и это название как бы отвлекало внимание от истинной направленности действий.

4 сентября Белый дом заявил, что самые опасные последствия возникнут в том случае, если Советский Союз пошлет наступательное ядерное оружие на Кубу. В заявлении правительства США говорилось, что если бы это произошло и там были бы обнаружены крупные наземные силы и ракеты, то американское правительство не исключало вторжения на Кубу. Но Хрущев не собирался отступать. 7 сентября он подписал приказ, точнее, написал резолюцию на письме Малиновского от 6 сентября, о том, чтобы на Кубу было доставлено ядерное оружие. Операция «Анадырь» продолжалась.

Надо сказать, что вся операция была проведена блестяще. Часть военного персонала была доставлена на пассажирских судах под видом туристов. Более ста грузовых судов практически в полной тайне доставили на Кубу оружие, включая ракеты и ядерные боеголовки, тысячи солдат и офицеров. Условия их пребывания на кораблях были очень тяжелыми — изнурительная жара и духота, запрет выходить на палубу в дневное время, чтобы самолеты НАТО, следившие за караванами, не обнаружили людей. Тем не менее ветераны этой операции и сейчас с гордостью и чувством ностальгии рассказывают о своем участии в ней. Не только солдаты и офицеры, но даже капитаны судов и офицеры КГБ, их сопровождавшие, не знали, куда отправляются суда и какой груз везут. Каждому капитану вручалось два запечатанных конверта с инструкциями. Их он имел право вскрыть только в присутствии офицера КГБ. Первый конверт вскрывали после выхода судна в открытое море, а второй после прохода Гибралтара или северных проливов. В нем был приказ следовать на Кубу.

Сохранение операции «Анадырь» в тайне удалось. Все документы, касающиеся операции, писались от руки в одном экземпляре. Они и до сих пор имеют гриф «секретно» и недоступны исследователям в России, хотя советник президента Ельцина генерал Волкогонов ухитрился получить их, снять с них копии и тут же переправить их в рукописный отдел Библиотеки конгресса в Вашингтоне (интересно, сколько он заработал на этом, уголовно наказуемом деянии, и с кем поделился?).

О советских ракетах американская разведка скорее всего получила сведения от Пеньковского, который встретился со своим связником Винном в июле 1962 года в номере гостиницы «Украина». Тогда подслушанный контрразведкой разговор заглушался шумом воды из крана в ванной, вследствие чего был прослушан не полностью. Но, так или иначе, 23 августа 1962 года директор ЦРУ Джон Маккоун представил Кеннеди меморандум, в котором предупреждал, что советские суда могут везти ракеты «земля-земля». Кеннеди не обратил особого внимание на меморандум Маккоуна — он был увлечен избирательной кампанией. Более того, хотя самолет У-2 совершил полет над Кубой 14 октября, зафиксировав наличие ракет, на состоявшейся 18 октября встрече Громыко с Кеннеди, президент ни словом не обмолвился о ракетах.

Громыко пишет в мемуарах:

«Кубинский вопрос я все же поднял по своей инициативе и изложил президенту позицию СССР.

— Хочу привлечь ваше внимание, — говорил я, — к опасному развитию событий в связи с политикой США в отношении Кубы.

Президент меня внимательно слушал».

Громыко сказал о тяжелых последствиях для всего человечества, чего, «как уверены в СССР, не желает ни один народ, ни советский, ни американский».

Выслушав советского министра, Кеннеди сказал:

— Видите ли, нынешний режим на Кубе не подходит США и было бы лучше, если бы там существовало другое правительство.

«Заявление острое и провокационное» — заключает Громыко.

Действительно, именно в это время в США вовсю шла подготовка к новой агрессии против Кубы. Но президент хотел избежать каких бы то ни было осложнений в ходе предвыборной кампании.

Точной и достоверной информацией о наличии на Кубе советских ракет и о том, что часть из них оснащена ядерными боеголовками, ни ЦРУ, ни тем более президент не располагали. Как ЦРУ, так и многие американские эксперты сомневались в том, что СССР рискнул послать ракеты в Западное полушарие. Бюро по оценкам ЦРУ приготовило доклад в тот самый день 14 октября, когда самолет У-2 совершал свой полет над Кубой и сфотографировал советские ракеты на острове, но этот доклад отрицал наличие советской ракетной базы на Кубе.

18 октября, в день встречи Громыко с Кеннеди, состоялось традиционное совещание руководства ЦРУ с ведущими американскими экспертами из разных академических учреждений для обсуждения стратегических проблем. ЦРУ уже знало о результатах расшифровки снимков, сделанных 14 октября, и поняло, что доклад Бюро по оценкам был неправильным. Однако президент Кеннеди категорически запретил говорить о результатах съемки. Поэтому Бюро представило на обсуждение свой доклад от 14 октября. Как и авторы доклада, выдающиеся академические эксперты пришли к выводу, что советские руководители достаточно благоразумны, чтобы не посылать на Кубу ракеты и единодушно поддержали доклад.

В эти же дни ежедневно проходили длительные заседания Исполнительного комитета Совета национальной безопасности, созданного по распоряжению президента. Результатом стало обращение Кеннеди к американскому народу.

Наиболее полные доклады об обстановке в эти дни поступали от резидентуры ГРУ. Она сообщала о передвижении войск на юге США, в частности, добыла снимки, снятые с вертолета. Эти передвижения подтверждали подготовку к вторжению на Кубу. На юге США в эти дни 250 тысяч солдат и 90 тысяч морских пехотинцев готовились к военной операции, флот и авиация США были приведены в боевую готовность во всем мире.

За несколько часов до выступления Кеннеди 22 октября разведка сообщила о его предстоящем обращении к нации, но характер обращения не был известен. Хрущев собрал заседание Политбюро с повесткой дня «Об определения позиций по дальнейшим шагам в отношении Кубы и Берлина». Решили подождать, пока не выступит Кеннеди и не давать команды о применении ядерного оружия. Ночь была тревожной. По указанию Хрущева во всех окнах здания ЦК на Старой площади, как и во время Суэцкого кризиса 1956 года, горел свет, что давало понять иностранным наблюдателям о серьезности обстановки.

Как раз в эти тревожные дни я был в командировке в Риме, где получил и передал в резидентуру информацию о том, что Кеннеди обратился к папе Иоанну ХХШ с просьбой, чтобы тот благословил вторжение на Кубу, на что папа ответил: «Л надеюсь, что вы, как добрый католик, избежите пролития крови». Не знаю, как резидентура распорядилась этой информацией, но думаю, что в любом случае миролюбивая позиция папы сыграла свою роль.

Кстати, важнейшим событием его церковной политики считается установление в 1961 году непосредственных отношений с СССР.

Будучи в Москве в 2001 году бывший советник Кеннеди Соренсен заявил, что мы должны быть благодарны судьбе, что Джон Кеннеди являлся тогда президентом США. Думаю, что эти слова надо отнести и к Хрущеву. Оба они заварили кашу, оба и расхлебывали ее, слава Богу, мирным путем.

Через три дня после выступления Кеннеди, 25 октября, Хрущев вновь созвал членов Политбюро. Это заседание имело исключительно важное значение. К этому времени страсти не только не улеглись, но еще больше разгорелись. Вот несколько выдержек из телеграмм вашингтонского резидента КГБ Феклисова:

21 октября 1962 года: «За последнее бремя в республиканской и демократической партиях США наметились группировки, выступающие за подавление Кубы с применением военных средств… военная группировка намерена форсировать военные действия против Кубы после проведения выборов в конгресс США в ноябре с.г.

Предполагается развязать войну против Кубы с территории Гватемалы, Никарагуа и Венесуэлы, используя в качестве предлога спровоцированное потопление судов и уничтожение самолетов этих стран. Предусматривается также организовать восстание на Кубе, сигналом к которому должно стать покушение на Кастро со стороны эмиграционных сил США».

22 октября 1962 года: «Правительство США после двухдневного обсуждения приняло решение о введении военно-морской блокады Кубы. В своем выступлении Кеннеди сослался на якобы (разрядка моя. Кого обманывает резидентура? — И.Д.) создаваемые Советским Союзом ракетные базы на территории Кубы… Президент США изложил программу своего правительства:

1. На все перевозки военного оборудования на США вводится строгий карантин. 2. Усиление контроля за положением на Кубе и укреплением (ее) вооруженных сил. 3. Любая атака со стороны Кубы рассматривается как атака со стороны СССР и вызовет соответствующие ответные действия со стороны США. 4. Эвакуация с базы Гуантанамо семей американских солдат и посылка туда подкреплений. 5. С целью обсуждения вопроса о советской угрозе странам Западного полушария немедленно провести консультации в Организации американских государств. 6. Потребовать срочного созыва Совета Безопасности ООН… потребовать ликвидации вооружений наступательного типа под контролем ООН… 7.Президент намерен обратиться с посланием к Хрущеву с просьбой прекратить поставку оружия наступательного типа на Кубу и улучшить отношения между СССР и США.

Первая реакция дипломатов ООН сводится к тому, что США показывают себя инициатором обострения международной обстановки… преследуют цель не допустить развитие кубинской революции и парализовать накануне выборов обвинения противников Кеннеди в нерешительности…».

Эта телеграмма послужила для Хрущева основанием полагать, что с американцами нужно и можно договариваться и следует обуздать «ястребиные» настроения некоторых из своих соратников. Правда, в ответ на выступление Кеннеди было опубликовано довольно резкое заявление, и обстановка не разряжалась.

23 октября 1962 года: «Чрезвычайно напряженной стала обстановка в госдепартаменте, в дипломатических и журналистских кругах Вашингтона после заявления Кеннеди… Заявление Советского правительства в Белом доме и Пентагоне расценено как «общее и слабое», так как в нем отсутствует четкое указание на меры защиты советского государства от американских действий, что истолковывается как признак того, что СССР «не готов к решительным шагам».

24 октября 1962 года: «…Пентагон отдал приказ… пропускать советские суда на Кубу с техническими специалистами при отсутствии запрещенных грузов».

24 октября 1962 года: «В частной беседе советник-посланник миссии США при ООН Нойес сообщил, что если попытки посредничества нейтральных стран в споре между США и Кубой не дадут результатов и если СССР и Куба не дадут заверений, что ядерные ракеты и другое оружие на Кубе будут уничтожены, то США вряд ли удастся избежать прямой военной интервенции…».

24 октября 1962 года (из Нью-Йорка): «Все американские телевизионные и радиокомпании, а также газеты через каждые полчаса 23 октября передавали выступления реакционных сенаторов и корреспондентов, восхвалявших действия Кеннеди. При этом явно проскальзывали тенденции взвинтить обстановку… Власти Нью-Йорка объявили об усилении полицейской охраны города. Улицы патрулируются усиленными нарядами полиции… Среди жителей Нью-Йорка распространяется паника, многие начинают увозить свои семьи из города…».

24 октября 1962 года: «После выступления Кеннеди в стране усиливается военный психоз, который подогревается официальными выступлениями государственных деятелей… ведется небывалая по своим масштабам антисоветская пропаганда… Состояние военного психоза… губернаторы стремятся использовать для получения ассигнований на нужды гражданской обороны и повысить тем самым деловую активность…».

В сообщении резидентуры от 25 октября говорится о том, что для всех послов латиноамериканских стран решение американского правительства об установлении блокады Кубы явилось неожиданным и с правительствами большинства из них не велись предварительные консультации.

В этот день Хрущев провел заседание Политбюро, на котором он допускал возможность уступки при определенных условиях, осознавая, что доводить конфликт «до точки кипения не следует». Он убеждал себя и своих коллег, что «американцы перетрусили» и что если СССР пойдет на уступки, то это вовсе не капитуляция с нашей стороны. Он понимал растущую угрозу: «Выстрелим мы, и они выстрелят». В то же время он заявлял: «Советские ракеты сделали Кубу страной мирового фокуса», «Мы столкнули лбами две системы». Возможность договориться он не отрицал. «Нам надо не обострять положение, а вести разумную политику… Надо играть, но не отыгрываться, не терять головы… Кеннеди говорит: «Уберите ракеты», а мы отвечаем: «Дайте твердые гарантии, что вы, американцы, не нападете на Кубу». Практически он признал необходимость убрать ракеты, если США дадут обязательство не вторгаться на Кубу. Хрущева поддержали все участники заседания. Дословную запись высказываний Хрущева сделали заведующий Общим отделом ЦК Малин и его сотрудник Серов.

Однако возможность прямых переговоров висела в воздухе. 26 октября резидентура сообщила, что бывший госсекретарь Дин Раск заявил: «США не намерены в данный момент вступать в двусторонние переговоры с СССР относительно Кубы».

26 октября в вашингтонском ресторане «Оксидентал» встретились резидент КГБ Феклисов (под псевдонимом Фомин) и корреспондент телевизионной компании Эй-би-си Скали, который имел выходы на высоких должностных лиц США. На этой встрече он заявил, что в ближайшие 48 часов на Кубе произойдет высадка десанта после бомбардировки ракетных баз и поинтересовался, как Советский Союз встретит это решение. Феклисов ответил, что как минимум Западный Берлин будет оккупирован в течение 24 часов, и все социалистические страны, включая Китай, поддержат СССР. Вот как сам Феклисов описывает дальнейшее в книге «За океаном и на острове» (я редактировал первый, закрытый, вариант воспоминаний Феклисова для слушателей Краснознаменного института им. Андронова и предложил ему это название, так как они охватывают его работу в США, дважды — во время войны — при добывании секретов атомной бомбы, за что он удостоен звания Герой Советского Союза, и в шестидесятые годы, а также в Англии. — И.Д.):

«…На этом наша полемика с Джоном Скали закончилась. Молча мы допили остывший кофе, обдумывая сложившуюся ситуацию. Затем Скали, как бы про себя, произнес:

— Выходит, война с ее непредсказуемыми последствиями не так уж далека. Из-за чего же она может начаться?

— Из-за страха, — ответил я и продолжил: — Куба боится вторжения американцев, а США — ракетного обстрела с Кубы.

Никаких попыток сформулировать предложение о разрешении возникшего кризиса мы не делали, лишь проигрывали первые ступени эскалации возможной войны. Выразив надежду, что наши руководители не допустят возникновения войны, мы расстались. Я пошел докладывать содержание беседы послу Добрынину, а Скали отправился в Белый дом.

…Чего я не ожидал, так это того, что мои слова будут быстро доведены до сведения хозяина Белого дома и что через два-три часа Кеннеди передаст через Скали компромиссное предложение об урегулировании Карибского кризиса.

Часа в четыре дня я начал докладывать Добрынину о беседе со Скали. Вдруг вошел помощник Добрынина Олег Соколов и сообщил, что меня срочно к телефону просит Скали. Когда я взял трубку, он попросил немедленно встретиться с ним.

Через десять минут мы уже сидели с ним в кафе отеля «Статлер», находившегося между посольством и Белым домом. Не теряя времени, Скали заявил, что по поручению «высочайшей власти» он передает следующее условие решения Карибского кризиса:

1. СССР демонтирует и вывозит с Кубы ракетные установки под контролем ООН.

2. США снимают блокаду.

3. США публично берут на себя обязательства не вторгаться на Кубу.

Скали добавил, что такое соглашение может быть оформлено в рамках ООН.

Я быстро записал и прочитал Скали все, что он мне сказал. Он подтвердил — правильно. Затем я попросил Джона, уточнить, что означает термин «высочайшая власть»? Чеканя каждое слово, собеседник произнес:

— Джон Фицджеральд Кеннеди, президент Соединенных Штатов Америки.

Я заверил Скали, что немедленно доложу предложение послу и оно, надеюсь, будет срочно передано в Москву…

…Однако быстро у меня не получилось. Я составил подробную телеграмму о двух встречах со Скали и передал послу для отправки в Москву за его подписью. Добрынин минимум три часа изучал проект телеграммы, а потом вызвал меня и сказал, что не может послать ее, так как МИД не уполномочивал посольство вести такие переговоры. Удивившись нерешительности посла, я подписал телеграмму сам и передал шифровальщику для отправки по каналу резидентуры своему шефу, начальнику разведки КГБ генерал-лейтенанту А.М. Сахаровскому».

К сказанному Феклисовым добавим, что в телеграмме резидентуры от 27 октября говорится, что Скали еще раз подчеркнул, что он действительно уполномочен высшими властями сделать упомянутое выше предложение. (То, что Скали был серьезным человеком, подтверждает тот факт, что позднее он стал представителем США в ООН. Однако он мог набивать себе цену, зная, что договоренность подобного рода лично между Хрущевым и Кеннеди уже обсуждается. Кроме того, не в обиду Феклисову надо заметить, что его телеграмма, пусть даже задержанная по вине посла, пришла в Москву 27 октября, когда договоренность в принципе уже была достигнута.) Как раз сейчас, когда я печатаю эти строки, передают сообщение о кончине Феклисова, и я выражаю соболезнование его дочери.

* * *

Как уже отмечалось, немалую роль в период кризиса сыграл сотрудник ГРУ Георгий Большаков, который был важным звеном в поддержании советско-американского диалога, в том, что отношения двух держав вообще сохранялись в эти роковые дни. Он служил связным, поддерживая конфиденциальные каналы связи между Хрущевым и Кеннеди. Несколько раз он встречался с самим президентом, иногда послания или какие-то материалы он передавал через пресс-секретаря Пьера Сэллинджера и других людей из окружения Кеннеди. По с Робертом Кеннеди он встречался 41 раз (!) и через него вел важные переговоры, (а иногда и передавал дезинформацию) в течение более чем полутора лет. «Честность» Большакова произвела большое впечатление на Роберта, который вспоминал: «Он был представителем Хрущева… В любое время, когда у него или у Хрущева появлялось сообщение для президента или у президента появлялось сообщение для Хрущева, мы действовали через Георгия Большакова… Я встречался с ним по самым различным поводам».

Надо заметить, что Большаков был человеком не робкого десятка, Первоначальный контакт с Робертом он установил по собственной инициативе и зачастую действовал вопреки своему руководству, используя близкое знакомство с Аджубеем, зятем Хрущева, женатом на его дочери Раде. Но ведь мы знаем, что милость сильных мира сего может быстро смениться на гнев. Георгий же не боялся этого. Он сумел убедить Роберта, что способен обойти закоснелый протокол официальной дипломатии, имеет возможность получить прямой доступ к планам Хрущева «говорить честно и открыто, не прибегая к арсеналу пропагандистских трюков политиканов». Роберт полагал, что обе стороны извлекли максимум из обеспеченного им запасного канала связи, и диалог Хрущев — Кеннеди с каждым днем становился все более прямым и откровенным.

По мере приближения к критической точке кризиса, Большаков должен был способствовать сокрытию присутствия на Кубе советских ракет средней дальности, покуда их размещение не станет свершившимся фактом. 6 октября 1962 года он посетил Роберта Кеннеди с целью передать очередное сообщение от Хрущева. Обычно Роберт встречал Георгия, так сказать, без галстука. Но на этот раз он был в строгом темном костюме, а его шевелюра, обычно взлохмаченная, была аккуратно расчесана. Лицо хранило бесстрастное выражение, он держался сухо и формально. Чувствовалось, что он хочет придать встрече официальный характер.

Большаков передал устное сообщение: «Премьер Хрущев озабочен ситуацией, создаваемой Соединенными Штатами вокруг Кубы, и мы повторяем, что Советский Союз поставляет на Кубу исключительно оборонительное оружие, предназначенное для защиты интересов кубинской революции…». По просьбе Роберта Кеннеди Большаков медленно повторил сообщение. Роберт записал его и отдал секретарю для распечатки. «Хорошо, — сказал он. — Я передам президенту послание премьера Хрущева, и он сообщит свой ответ через меня в случае необходимости».

На следующий день журналист Чарльз Бартлетт, личный друг президента, пригласил Большакова в ресторан, где сказал ему, что Джон Кеннеди хочет получить послание Хрущева «в подробном письменном виде, а не со слов брата». Большаков дословно повторил то, что сказал Роберту Кеннеди. Бартлетт записал сообщение и передал его Джону Кеннеди. Тот какое-то время находился под впечатлением этого сообщения. Более того, как мы уже знаем, 18 октября президент на встрече с Громыко ни словом не обмолвился насчет ракет, хотя уже знал о снимках, сделанных с самолета У-2. Получается, что Большакову он верил больше, нежели собственной разведке. Впоследствии советник президента Теодор Соренсен вспоминал: «Президент Кеннеди привык полагаться на канал Большакова для получения прямых приватных сообщений от Хрущева и чувствовал себя обманутым лично. Так оно и было».

Еще одна встреча Бартлетта с Большаковым состоялась в Национальном пресс-клубе в Вашингтоне 24 октября. На ней журналист показал Большакову двадцать фотографий ракетных установок. В правом верхнем углу каждого снимка была надпись: «Только для показа президенту». «Н, что вы на это скажете? — спросил Бартлетт. — Держу пари, вам точно известно о присутствии ваших ракет на Кубе». Большаков невозмутимо просмотрел фотографии и так же невозмутимо прокомментировал виденное: «Я никогда не видел этих фотографий и понятия не имею, что на них изображено. Возможно, поля для бейсбола?».

25 октября фотографии были опубликованы. В этот день Бартлетт позвонил Большакову и поинтересовался: «Ну как, Георгий, есть ваши ракеты на Кубе или нет?». — «Нет». — «Хорошо, Бобби просил меня передать вам, что они там есть. Сегодня Хрущев подтвердил это. Президент только что получил телеграмму из Москвы». Впоследствии Большаков признавался, что это прозвучало как гром среди ясного неба.

Дальнейшая судьба Георгия Большакова оказалась невеселой. После того как американская пресса стала писать о том, что он является секретным агентом, советское руководство вынуждено было отозвать его. Правда, американские спецслужбы да и сам президент знали правду о нем и раньше, но они были заинтересованы в поддержании канала неофициальной связи. Вернувшись в Москву, незаурядный разведчик никак не был отмечен. Его направили на работу «под крышу» в АПН. Он надеялся получить какое-то новое, интересное назначение. Но после падения Хрущева в октябре 1962 года все его надежды рухнули. Он опустился, стал пить и был уволен из разведки. Академик Фурсенко вспоминает, что встретился с Большаковым на конференции участников Карибского кризиса в 1989 году в Москве. Он производил приятное впечатление и был интересной личностью, собирался продиктовать свои мемуары. Но, как и многих талантливых русских людей, водка сгубила его. Недавно о нем вспомнили и посмертно наградили орденом «Знак Почета».

После дезавуирования Большакова как участника переговоров таковым оставался резидент внешней разведки Феклисов. Выше говорилось о встречах Феклисова со Скали. Некоторые историки полагают, что именно заявление Феклисова в ресторане «Оксидентал» создало основу для разрешения кризиса. Другие же опровергают это мнение по причине изложенной выше. Кроме того, напоминают, что у него не было агентуры в правительственных кругах и свои телеграммы он составлял на основе сообщений прессы или того же Скали.

Но обстановка еще не становилась нормальной. Все 42 советские ракеты, боеголовки к ним и стратегические бомбардировщики Ил-28 были готовы ринуться в любую минуту в последний бой. 27 октября советские зенитки сбили над Кубой американский разведывательный самолет У-2.

Так или иначе, 28 октября Хрущев объявил, что все ракетные базы на Кубе будут ликвидированы. В ответ США заверили, что не станут вторгаться на Кубу и что ракеты «Юпитер» в Турции, чей срок действия подходит к концу, будут вывезены. Вывоз «Юпитеров» стал важной бескровной победой Хрущева, хотя наши СМИ не делали из нее сенсации. Дело в том, что переговоры по этому вопросу велись по тайному каналу связи, в частности, через Большакова, а советское предложение, изложенное в открытом послании об обмене ракетами, оказалось для США неприемлемым, так как выглядело бы уступкой, которая могла загубить предвыборные планы президента, в чем Хрущев не был заинтересован. Фактически же США дали устное согласие на то, что такой обмен состоится, и обещали, что ракеты из Турции вскоре будут убраны. Это было секретное соглашение, и оно было выполнено. А слово «устаревшие» было внесено в него для успокоения американских «ястребов».

Итак, кризис был урегулирован. Но для предотвращения подобных ситуаций с той пора была установлена прямая телефонная связь между президентами СССР (России) и США.

Правда, осталось одно «но». Вопрос о выводе ракет не был согласован с Фиделем Кастро. Он решительно возражал против их удаления и даже распорядился окружить район установки ракет своими солдатами. Он избегал встречи с советским послом, а прибывшего в Гавану Микояна встретил довольно натянуто. Но в дело вмешался «господин случай», трагический для Микояна, но решительно изменивший ход событий. Непосредственно перед первой рабочей встречей с Микояном, 3 ноября, Кастро получил от Хрущева телеграмму о смерти жены Микояна, Ашхен, матери пяти прекрасных сыновей, с которой он прожил в любви и согласии 40 лет. Мужество Микояна, его стойкость, отказ лететь в Москву произвели на Фиделя такое впечатление, что он растрогался, и дальнейшие переговоры с Микояном стали, хотя и трудными, но доверительными и привели к возврату прежних дружеских советско-кубинских отношений.

Как Хрущев относился к разведке и разведчикам

29 сентября 1960 года он стоял перед толпой репортеров на тротуаре у здания советского представительства при ООН.

«Я осуждаю шпионаж и не собираюсь терпеть его!» — восклицал он. Репортеры лихорадочно записывали перевод его слов и после первой фразы стали удивленно переглядываться. Еще бы! Впервые на их памяти кто-либо из сильных мира сего так откровенно высказывался. Ведь все они всегда широко пользовались донесениями своих тайных агентов. Но все оказалось очень просто. Он говорил не о своих шпионах.

Хрущев выражал возмущение инцидентом, который не давал ему покоя вот уже несколько месяцев — полетом американского разведывательного самолета У-2, сбитого в районе Свердловска 1 мая 1960 года. Пилот этого самолета, Френсис Гарри Пауэрс, незадолго до этого, 17 августа, предстал перед советским судом. Он признал себя виновным, но заявил, что он не шпион, а всего лишь военный летчик, нанятый для выполнения задания. Однако в ходе судебного следствия признался, что его полет служил шпионажу. Ему угрожала смертная казнь, но казнить его не собирались. Он еще мог пригодиться. И действительно пригодился. Спустя полтора года, 10 февраля 1962 года, его обменяли на осужденного в США советского разведчика Рудольфа Абеля (Вильяма Генриховича Фишера).

Из воспоминаний бывшего советника Н.С. Хрущева Ф.М. Бурлацкого: «Конечно, Хрущев советовался со своими ближайшими соратниками. Но так, как, скажем, генерал советуется с офицерами среднего ранга. Самое большое влияние на него в ту пору оказывали не столько соратники, сколько поступавшая информация. И он стремился получать из самых разнообразных источников — и по линии посольства СССР в США (речь идет о Карибском кризисе. — И.Д.), и особенно по линии секретной агентуры (разрядка моя. — И.Д.), быть может это было основным рычагом воздействия на принимаемые им решения, на характер переписки с Кеннеди, на выработку условий возможного компромисса».

Естественно, не может быть секретной разведывательной информации, если нет тех, кто ее добывает, то есть разведчиков. Как же Хрущев относился к разведчикам? На этот счет сведений не очень много. Поскольку в его время внешняя разведка входила в систему — ОПТУ — НКВД — КГБ, можно предполагать, что ее сотрудников он мог и не любить. Впрочем, приведем несколько ставших известными фактов.

Был такой уникальный человек, разведчик-минер Илья Григорьевич Старинов (1900–2000). За свой, в буквальном смысле, век он разработал и провел много замечательных операций и совершил личных подвигов. Он лично пустил под откос 18 вражеских эшелонов, а на сконструированных им минах МПС («мина противопоездная Старинова») подорвано более 12 тысяч эшелонов. Он прославился в Испании (о его подвигах писали Эрнест Хемингуэй, Илья Оренбург, Михаил Кольцов). Когда в 1941 году назрела угроза сдачи Харькова, Старинов получил приказ члена Военного совета Юго-Западного фронта Никиты Хрущева заминировать лучший особняк в городе. В подвале вырыли котлован, куда заложили 350 килограммов взрывчатки с радиоуправляемым детонатором. (Такого типа оружия тогда еще не знали ни немцы, ни наши союзники.) Засыпали землей, а сверху положили под кучей угля «мину-блесну» с испорченной батарейкой (чтобы случайно не рвануло). Проверив подвал, немцы посмеялись над русскими недотепами и расположили в здании штаб 68-й пехотной дивизии, во главе с генерал-лейтенантом фон Брауном. Когда разведка донесла об этом, Старинов, находясь под Воронежем, послал мине радиосигнал. Браун и его штаб были уничтожены. В других особняках было взорвано еще более десятка радиоуправляемых мин. Операция была засекречена на многие годы и получила название «Западня».

Вот что вспоминает сам Старинов: «…Еще в 1938 году я попал под подозрение органов… Вскоре взяли и меня. Допрос на Лубянке сводился к одному: заблаговременная подготовка к партизанской войне и создание тайных складов на границе — затея врагов народа Якира и Уборевича. Но поскольку эту идею именно я проводил в жизнь, то тоже считаюсь врагом. «Тройка» приговорила меня к расстрелу. Слава Богу, вмешался Клим Ворошилов и поручился за меня… меня освободили… Несколько наездов органы сделали на меня и в начале войны, когда гибли тысячи плохо подготовленных партизан. Мне ставили в вину то, против чего я боролся: скороспелую подготовку. От трибунала меня с трудом спас Хрущев, который хорошо знал меня по операции «Западня».

А в застойный период я оказался в опале у Брежнева. Перед приходом его к власти, получив информацию о зреющем «кремлевском» заговоре, я предупредил о нем Хрущева через его дочь Раду, но тот отказался верить «нелепым домыслам» Несомненно, моя активность не осталась незамеченной брежневским окружением, став еще одной причиной, по которой все попытки представить меня к Герою Советского Союза и генеральскому званию натыкались на глухую стену».

Добавим к этому, что и сейчас, даже посмертно, Старинов не получил звание Героя, хотя его четырежды представляли к нему и уже дважды в наше время. Справедливости ради надо заметить, что Старинов удостоен двух орденов Ленина, пяти — Красного знамени и множества других наград.

Не в пользу Хрущева свидетельствует такой факт: в конце войны и сразу после нее в Афганистан было заброшено несколько десятков агентов (точное их число и характер заданий неизвестны). Вскоре почти все они оказались в афганских тюрьмах — страшных средневековых казематах. Кабульская резидентура неоднократно докладывала в Центр о судьбе советских разведчиков и крайне тяжелых условиях содержания, однако до начала 1950-х годов никто в СССР не поднимал вопроса об освобождении наших граждан, о них как бы забыли, будто они вовсе не существовали. Но в 1953 году к власти в Афганистане пришел премьер-министр М. Дауд, афгано-советские отношения значительно улучшились, и появилась возможность поднять вопрос об узниках. Хрущеву было доложено о ситуации. К сожалению, ни Хрущев, ни другие руководители страны того времени, посещавшие Афганистан или принимавшие в Москве представителей высшего афганского руководства, причем многие встречи проходили в неофициальной, дружеской обстановке, не желали брать на себя ответственность и поднимать перед афганцами вопрос о советских гражданах, томящихся в афганских тюрьмах. Обычно этот вопрос из «верхов» спускался в МИД, оттуда в посольство, да и то со всякими оговорками. Так при Хрущеве он и не был решен.

В 1964–1968 годах, уже при Брежневе, проблемой занялась сама резидентура. Была проведена сложная агентурная операция «Вызволение», в результате которой 16 агентов-нелегалов были освобождены королем Захир Шахом и вернулись на родину.

С другой стороны, Хрущев санкционировал операции по нелегальному выводу в СССР Филби и освобождение из тюрем таких известных разведчиков как Абель и Молодый.

Ким Филби (Гарольд Адриан Рассел, псевдонимы Том, Стенли) был одним из наиболее активных членов «кембриджской пятерки». Будучи студентом Кембриджского университета активно выступал против фашизма и 1934 году охотно пошел на сотрудничество с советской разведкой. По заданию Центра поступил на работу в английскую разведку, где благодаря огромным способностям вскоре стал заместителем начальника контрразведки в этом ведомстве, затем начальником отдела, занимавшимся «изучением советской и коммунистической деятельности» и, наконец, заместителем начальника разведки. После этого возглавлял в Вашингтоне миссию по связи английской разведки с американской. Не надо лишних слов, чтобы понять, какая информация поступала от него. В 1963 году, когда возникла угроза провала, нелегально выведен в СССР. До своей кончины в 1988 году работал консультантом внешней разведки.

Фишер Вильям Генрихович (Абель Рудольф Иванович — имя, взятое при аресте в США, псевдоним Марк). Родился в 1903 году в Англии в семье русских политэмигрантов. С 1927 года сотрудник ИНО ОГПУ, выполнял задания за рубежом. В годы Великой Отечественной войны занимался организацией боевых разведывательно-диверсионных групп (именно в этот период познакомился и подружился с Р.И. Абелем). С ноября 1948 года резидент нелегальной разведки в США. В 1957 году в результате предательства арестован контрразведкой США. При аресте назвался именем своего умершего друга. Мужественно вел себя на суде, приговорен к 30 годам тюрьмы. Операция по его освобождению была непростой и длилась долго. 10 февраля 1962 года он был обменен на осужденного в СССР американского летчика-разведчика Пауэрса. До конца жизни (1971 год) работал в аппарате внешней разведки.

Молодый Конон Трофимович (псевдонимы Бен, Гордон Лонсдейл). Родился в 1922 году в Москве, с 1938 жил у тетки в Сан-Франциско. В годы Великой Отечественной войны в войсковой разведке, с 1951-го во внешней разведке. С 1954 года возглавлял нелегальную резидентуру в Англии, обеспечивал Центр ценной информацией. В 1961-м в результате измены польского разведчика Голеневского арестован и осужден на 25 лет. Как и Абель, мужественно держался на суде. В 1964 году обменен на английского разведчика Винна, осужденного по делу Пеньковского. До конца дней (1970 год) в аппарате внешней разведки. Его работа разведчика — в основе фильма «Мертвый сезон».

К чести Хрущева надо заметить, что если в отношениях с Афганистаном он почему-то стеснялся замолвить словечко за наших несчастных разведчиков, то он не побоялся заступиться за Абеля и Молодого в «игре» с куда более серьезными партнерами — американцами и англичанами. Ведь признание их нашими разведчиками противоречило печальной традиции отказываться от наших нелегалов, попавших в беду (вспомним Зорге, тех же «афганцев»).

А вот случай с Китти Харрис, которая была связником нелегальных разведчиков с начала 1930-х и до 1946 года, не раз попадала в рискованные ситуации и с честью выходила из них. Она работала с такими выдающимися разведчиками, как чета Зарубиных, Быстролетов, Малли, Дейч, «кембриджская пятерка», особенно близко с Маклейном, Горский. Василевский, Фишер (Абель) и рядом других. За годы службы ей пришлось сменить 17 имен и псевдонимов. Ее дважды предавали, и все же она продолжала работать. В 1946 году, когда она «выработалась» и заболела, была отозвана в Москву. Но с ней обошлись не по доброму. Документы о ее принятии в советское гражданство в 1937 году куда-то запропастились, и ей пришлось вновь подавать заявление. Тем временем ее отправили в Ригу, где поселили в густонаселенную коммунальную квартиру.

Крики детей, ругань соседок, дежурства на общей кухне, мытье полов и уборка мест общего пользования, — все было чуждо ей. К тому же советские патриоты считали ее американской шпионкой, а националистически настроенные латыши «засланным казачком». Она ни с кем не могла ужиться. Короче говоря, она была посажена в тюрьму по статье 7—35 как социально-опасный элемент. Из тюрьмы препроводили в тюремную психбольницу. Китти была признана здоровой. После смерти Сталина статья 7—35 была упразднена, но Китти по непонятной причине продолжали содержать под замком, хотя никаких оснований для этого не было.

Трудно объяснить почему, но судьба Китти решалась высшими лицами государства. 13 января 1954 года министр внутренних дел Круглов направил на имя Хрущева и Маленкова справку с изложением всех заслуг Китти Харрис и с ходатайством о ее освобождении и восстановлении во всех правах. И только после личного вмешательства Никиты Сергеевича она была немедленно освобождена, приравнена по статусу к оперативным работникам, ей был выдан советский паспорт, назначена пенсия, предоставлена квартира в городе Горьком и т. д.

Но в своем дневнике она записала: «Почему именно я должна была пройти через этот ад?» И правда, почему?

* * *

Хрущева взволновала судьба ликвидатора Троцкого Рамона Меркадера.

Рамон Меркадер пробыл в заключении 19 лет 8 месяцев и 14 дней. 6 мая 1960 года его освободили. В тот же день самолетом он вылетел в Гавану, а оттуда — в Москву.

25 июня в ЦК КПСС на имя Никиты Сергеевича Хрущева была направлена записка КГБ с предложениями о награждении Меркадера, предоставлении ему гражданства СССР и решении вопросов материально-финансового обеспечения.

Известен отзыв Хрущева, ознакомившегося с запиской:

— Построение коммунизма — дело ближайшего будущего, но ваг этот товарищ достоин жить при коммунизме сегодня же.

30 июня был подписан закрытый указ Президиума Верховного Совета СССР: «За выполнение спецзадания и проявленные при этом героизм и мужество, присвоить товарищу Лопесу Рамону Ивановичу Звание Героя Советского Союза с вручением ему ордена Ленина и медали «Золотая Звезда».

В СССР Меркадер прожил до 1974 года. Став пенсионером КГБ, получил в Москве 4-комнатную квартиру. В октябре выехал на постоянное место жительства в Гавану, куда годом раньше перебралась его жена Рокелия с двумя приемными детьми. Умер 18 октября 1978 года. По воле покойного урна с его прахом захоронена в Москве.

* * *

Арест Судоплатова, Эйтингона, Макляренко и многих других руководителей советской разведывательно-диверсионной службы последовал за падением Берии. Началась жестокая чистка. В лучшем случае многих его бывших соратников снимали с постов и отправляли в отставку, в худшем сажали в тюрьму, лишали орденов и воинских званий. Однако, как известно, Хрущев и его окружение, обвинявшие сталинские спецслужбы в диверсионной и террористической деятельности, не сразу отказались от тех же методов по отношению к врагам, живущим за границей.

Когда в октябре 1964 года Хрущева отстранили от власти, появилась надежда на пересмотр дела Судоплатова. К 20-летию Победы группа чекистов подписала письмо в его защиту. В нем приводили факты о невиновности Н.А. Судоплатова, и, наоборот, свидетельствующие, что дело от начала до конца сфальсифицировано.

На письма чекистов Л.И. Брежнев наложил резолюцию: «Не суйтесь не в свои дела».

Аналогичное письмо в адрес XXIII съезда КПСС направили 32 видных чекиста весной 1966 года. Оно было поддержано Отделом административных органов ЦК КПСС. Но по инициативе Председателя Президиума Верховного Совета СССР М.В. Подгорного ходатайство было отклонено.

* * *

Надо сказать, что Хрущев не всегда с достаточной осторожностью относился к безопасности наших нелегалов.

Однажды на пресс-конференции американский журналист Шапиро заметил: «Мое секретное оружие — авторучка».

Хрущев тут же отозвался: «А у меня секретное оружие — язык».

После этого он рассказал корреспондентам байку о том, как, будучи почетным гостем в Казахстане, делил голову барана и предлагал гостям отрезанные части. Когда академик Лаврентьев попросил мозги, Хрущев воскликнул: «Это академику нужны мозги, а я, Председатель Совета Министров, и без мозгов проживу».

Журналисты по достоинству оценили юмор Никиты. Но беда в том, что язык зачастую заменял ему мозги.

Так случилось, когда в одном из выступлений он дословно зачитал полученные из Ирана донесение внешней разведки. Его выступление явило эффект разорвавшейся бомбы. Власти и спецслужбы Ирана быстро выявили автора зачитанного материала. В результате огромные потери понесла советская разведывательная сеть в Иране. Несколько человек было казнено, многие на долгие годы оказались за решеткой. Поэтому руководство ПГУ с осторожностью направляло в адрес Хрущева особо секретную острую разведывательную информацию, опасаясь, что он иногда использует ее в ходе переговоров с западными лидерами, что могло привести и приводило, как видно из упомянутого выше случая, к провалам наших ценных источников.

Как вообще Хрущев относился к сообщениям разведки? Бывший начальник 5-го идеологического Управления КГБ Бобков вспоминает: «Вскоре (после назначения Хрущева. — И.Д.) я почувствовал, что очень важные, на мой взгляд, материалы никого в верхних эшелонах власти не интересуют. Однако если выступал Хрущев, мы буквально сбивались с ног, старясь получить от дипломатов и иностранных корреспондентов отзывы на эти речи. Это был заказ номер один. Притом нам ясно давали понять, что далеко не всякие отклики нужны, а лишь те, которые импонируют главе государства».

Хочу поделиться собственным опытом. Практика сбора подобной информации существовала не только при Хрущеве, но и при Брежневе, Андропове и Горбачеве. Дальше не знаю, не служил. Понимая, что этой информации грош цена, далеко не все разведчики «сбивались с ног», чтобы заполучить ее.

Они общались с определенным кругом людей, мнение которых по всем политическим проблемам примерно знали и вкладывали в их уста те слова, которые от них можно было ждать. Иногда использовали то, что уже напечатано. А иногда, не имея возможности высказать личную позицию по тому или иному вопросу, излагали ее под видом «отклика». Я знаю множество таких случаев. Сошлюсь на свой пример.

С самого начала я был настроен резко против вторжения наших войск в Афганистан. Не по каким-либо идейным или гуманным соображениям. Просто я изучал военную историю и географию и понимал всю бессмысленность и безнадежность этой авантюры. Искренне хотелось обоснованно довести эту точку зрения да начальства. И я, каюсь, вложил ее в «отклик» одного из корреспондентов, доброжелательного относившегося к нам. Конечно, никакого эффекта от этого не было, но все же…

При сборе такой информации дело иногда доходило до анекдотов. По всему ПГУ рассказывали такую историю: в представительство КГБ при МВД Польши прибыл Крючков, в плане которого была и встреча с начальником польской разведки. Руководитель представительства дал команду собрать мнения об этой встрече офицеров польской разведки, с которыми поддерживались официальные отношения. Вечером в представительство прибегает запыхавшийся товарищ М., который весь день собирал эту информацию и спешит доложить ее. Его не стали удерживать. Он «ворвался» в кабинет представителя, где в это время тот беседовал с Крючковым и сходу стал докладывать об откликах, причем, конечно, только положительных. Его, не перебивая, внимательно выслушали, после чего представитель сказал: «Товарищ М., все это очень интересно. Но встреча не состоялась, она перенесена на завтра».

Самое забавное в этой истории то, что М. не только не был уволен из разведки, но даже не был отозван и, благополучно дослужив в Варшаве до конца командировки, потом долго работал в Центре.

Хрущев боится разведшколы?

После того как военная разведка была возвращена из Комитета информации в Генеральный штаб, министр МГБ Абакумов при поддержке Берии, занимавшего тогда пост заместителя Председателя Совета Министров, также начал борьбу с целью вернуть под свой контроль службы внешней разведки. В конце 1948 г. в МГБ было возвращено управление советников в странах народной демократии, на следующий год — отделы, работавшие по русской эмиграции и советским колониям за рубежом, в 1951 г. — дешифровальное управление. В конце концов за Комитетом информации остались только аналитические функции, и в 1953 г. он был окончательно расформирован. Еще одна попытка объединить спецслужбы окончилась неудачей.

В июне 1952 г. Захаров был назначен на должность Главного инспектора Советской Армии. Очередным начальником ГРУ стал кадровый военный разведчик генерал-полковник Шалин.

В августе 1956 г. Шалина сменил генерал-полковник Штеменко, в 1948–1952 гг. занимавший пост начальника Генерального штаба и прекрасно разбиравшийся в вопросах сбора разведывательной информации.

Но на этом кадровые перестановки в ГРУ не закончились, и связаны они бы прежде всего с именем Хрущева и его «дворцовыми интригами». Дело в том, что во второй половине 1957 г. между ним и министром обороны Маршалом Советского Союза Жуковым возник конфликт, закончившийся отстранением министра. Штеменко был ставленником Жукова, и соответственно пострадал и он. На пленуме ЦК КПСС, состоявшемся в октябре 1957 г., в качестве одного из обвинений было названо создание Жуковым разведывательной школы. Из доклада на Пленуме секретаря ЦК КПСС Суслова:

«Еще об одном факте хочу рассказать вам, о факте, показывающем, как тов. Жуков игнорирует Центральный Комитет. Недавно Президиум ЦК узнал, что тов. Жуков без ведома ЦК принял решение организовать школу диверсантов в две с лишним тысячи слушателей. В эту школу предполагалось брать людей со средним образованием, окончивших военную службу. Срок обучения в ней 6–7 лет, тогда как в военных академиях составляет 3–4 года. Школа ставилась в особые условия: кроме полного государственного содержания, слушателям школы рядовым солдатам должны были платить стипендии в размере 700 рублей, а сержантам — 1000 рублей ежемесячно. Тов. Жуков даже не счел нужным информировать ЦК об этой школе. Об ее организации должны были знать только три человека: Жуков, Штеменко и генерал Мамсуров, который был назначен начальником этой школы. Но генерал Мамсуров как коммунист счел своим долгом информировать ЦК об этом незаконном действии министра».

Из доклада на Пленуме Хрущева:

«Относительно школы диверсантов. На последнем заседании Президиума ЦК мы спрашивали тов. Жукова об этой школе. Тов. Малиновский и другие объяснили, что в военных округах разведывательные роты и сейчас существуют, а Центральную разведывательную школу начали организовывать дополнительно и тайно, без ведома ЦК партии. Надо сказать, что об организации этой школы знали только Жуков и Штеменко. Думаю, что не случайно Жуков опять возвратил Штеменко в разведывательное управление. Очевидно, Штеменко ему нужен был для темных дел. Ведь известно, что Штеменко был информатором у Берии — об этом многие знают и за это его сняли с работы начальника управления…

Неизвестно, зачем нужно было собирать этих диверсантов без ведома ЦК. Разве это мыслимое дело? И это делает министр обороны с его характером. Ведь у Берии тоже была диверсионная группа, и перед тем как его арестовали, Берия вызвал группу своих головорезов. Они были в Москве, и если бы его не разоблачили, то неизвестно, чьи головы полетели бы.

Тов. Жуков, ты скажешь, что это больное воображение. Да, у меня такое воображение».

В результате Жуков был освобожден от поста министра обороны, а Штеменко снят с должности начальника ГРУ и назначен заместителем командующего войсками Приволжского военного округа с понижением в звании до генерал-лейтенанта. Тогда же, в октябре 1957 г., начальником ГРУ вновь стал Шалин, которого в декабре 1958 г. по предложению Хрущева сменил генерал армии Серов. Для последнего это ни в коей мере не было повышением — ведь до этого он занимал весьма престижный и ответственный пост Председателя КГБ. Решение Хрущева носило явно политический характер. После разоблачений, вынесенных Хрущевым на XX съезде партии, требовалось облагораживать роль органов госбезопасности. А Серов был не подходящей для этого фигурой. В годы войны он получил репутацию «мясника», а слухи о его роли во время венгерских событий 1956 года еще больше подорвали его репутацию на Западе. Хрущеву это было ни к чему. Тем более что и собственная «молодежь» требовала обновления органов. На Президиуме ЦК Шелепин выступил с резкой критикой Серова и его методов работы. Вот Хрущев и убрал его на скрытое от глаз людских место работы, а на пост Председателя КГБ определил Шелепина.

О структуре ГРУ во времена Серова известно из так называемых «бумаг Пеньковского» — документа, скомпилированного сотрудниками ЦРУ на основе рассказов самого предателя — полковника ГРУ Олега Пеньковского, а также имеющихся в ЦРУ свидетельств других изменников Родины.

Особый интерес представляют замечания Пеньковского о разведывательно-диверсионных подразделениях ГРУ:

«5-е управление ГРУ, занимавшееся диверсиями и террористическими актами, имело план действий не только на случай неожиданного возникновения критических ситуаций, как, например, в Берлине. Имелся план конкретных мероприятий: какие здания должны быть взорваны, кто должен быть ликвидирован, что подлежит разрушению в Нью-Йорке, Вашингтоне. Лондоне и т. д. Конечно, не замышлялась немедленная реализация этих планов, они были разработаны на случай, если — и когда — возникнет такая необходимость и будет дан соответствующий сигнал.

В связи с этим военные, военно-воздушные и военно-морские атташе должны собирать информацию обо всех значащихся в планах объектах, которые необходимо разрушить в случае тотальной войны или специфического локального кризиса. Кроме того, атташе были нацелены на сбор информации о районах, наиболее удобных для высадки воздушного десанта и т. д., чем они и занимались во время поездок по стране, в которой были аккредитованы. Это делалось ради предотвращения ошибок, чтобы десанту, например, не пришлось бы приземляться в болото, где его легко уничтожить. И в мирное время, и на случай войны у 5-го управления был огромный объем задач.

5-е управление отвечало и за так называемую дезинформационную деятельность, цель которой состояла в том, чтобы посеять панику и растерянность среди населения. Были подготовлены тексты радиопередач, которые будут запущены в эфир; имелись уже отпечатанные листовки и другие пропагандистские материалы для дезориентации населения тех районов, где могла возникнуть война или вооруженные конфликты.

Кроме того, 5-е управление руководит школой по подготовке диверсантов и террористов, в которой периодически проходят подготовку около двухсот заядлых головорезов…».

* * *

Начало 60-х годов стало временем наибольшего обострения отношений между Советским Союзом и США. Поражение Франции в войне в Индокитае, вмешательство Англии и Франции в войну Египта и Израиля в 1956 году, ввод советских войск в Венгрию, начало освободительной войны в Алжире, Берлинский кризис, неудавшееся вторжение кубинских эмигрантов, поддерживаемых США, на Кубу в апреле 1961 года привели к тому, что конфронтация двух великих держав начала принимать угрожающий характер. То, что мир находится на пороге очередной войны, подтверждала и поступающая советскому руководству разведывательная информация. И лишь прямая угроза ядерной войны заставила политических лидеров одуматься. Мирное завершение Карибского кризиса стало началом нового процесса, который историки называют «детантом» — разрядкой. Правда, через какое-то время разрядка вновь сменилась конфронтацией, но никогда больше последующие конфликты не разрастались до таких масштабов, как это случилось в 1962 году.

С начала холодной войны активная работа спецслужб и средств массовой информации Запада, наши собственные политические и дипломатические ошибки привели к тому, что симпатии к Советскому Союзу уменьшились. Хотя очень многие за рубежом искренне хотели помочь СССР уберечь свою безопасность. В результате почти полтора десятилетия западным спецслужбам не удавалось добиться изоляции советских представительств и советской разведки за рубежом. Но с началом 60-х годов, особенно после Берлинского и Карибского кризисов, этот процесс постепенно начал набирать силу. Со временем вокруг посольств СССР стала складываться обстановка отчуждения, в каждом русском подозревали шпиона, в результате советская разведка стала терять вербовочную базу. В то же время фронт ее деятельности неуклонно расширялся. Связано это было прежде всего с тем, что начали распадаться старые колониальные империи, и на их месте появились десятки новых независимых государств, получивших название стран третьего мира.

Все это заставляло руководство страны совершенствовать деятельность разведок. Во внешней разведке организовывались новые подразделения, в ГРУ создавались новые виды военной разведки, оснащенные самой современной специальной техникой. Расширялись зарубежные резидентуры, шло укрепление их опытными кадрами, организации подготовки высококвалифицированных сотрудников.

В ГРУ произошли кадровые изменения. Его начальником стал Ивашутин, сменивший в марте 1963 года Серова. Причиной снятия Серова послужило прежде всего разоблачение и арест в октябре 1962 года полковника ГРУ Олега Пеньковского, которому он покровительствовал и который в течение двух лет являлся агентом ЦРУ и СИС и передал своим операторам огромное количество совершенно секретных материалов. Серов был снят с должности начальника ГРУ. 7 марта Президиум ЦК КПСС принял Постановление «О работе ГРУ», а 12 марта Указом Президиума Верховного Совета СССР «за потерю политической бдительности и недостойные поступки» Серов был лишен звания Героя Советского Союза и ордена Ленина, после чего уволен в запас в звании генерал-майора.

Ивашутин руководил военной разведкой до 1986 года, установив этим своеобразный рекорд пребывания в должности ее начальника.

Стабильным в эти годы оказалось положение и во внешней разведке. Панюшкин, который руководил ею с 1953 года, перешел на работу в ЦК КПСС, а сменивший его в 1956 году Сахаровский оставался на своем посту до 1971 года, также установив тем самым рекорд пребывания в должности начальника внешней разведки.

ЭПОХА БРЕЖНЕВА: ЗОЛОТАЯ ОСЕНЬ

Если со сменой власти в октябре 1964-го в ее верхах и происходили значительные кадровые и политические изменения, то и внешняя разведка, и ГРУ продолжали нести свою службу. По-прежнему проводились начатые еще при Хрущеве новые операции, происходил обмен осужденных за границей наших агентов, использовались в основном те же методы работы, генеральных структурных перестроек не осуществлялось. Собственно говоря, так происходило и дальше, до самого конца перестройки и существования самого Советского Союза, если не считать отдельных крупных политических событий (вроде афганских), в которых разведки приняли активное участие. Поэтому резкое деление «эпох» политических лидеров послехрущевского времени в отношении разведок может быть весьма условным. Речь может идти об отдельных операциях и мероприятиях внешней разведки и ГРУ.

В 1967 году Председателем КГБ стал Андропов, сменивший на этом посту Семичастного. На встрече с руководителями внешней разведки он сказал, что мы должны быть более гибкими, чтобы избежать тех событий, свидетелем которых он был в Венгрии в 1956 году. Об этом раньше думал и Хрущев, требуя проявлять больше внимания к национальной гордости стран народной демократии и в свое время запретив «шпионить» в этих странах, а поддерживать отношения с ними на равных.

Но и само распоряжение об отмене «шпионства» после «Пражской весны» 1968 года было отменено. Советская разведка в Чехословакии приступила к вербовке агентуры на самом высоком уровне, в том числе среди ответственных сотрудников Службы безопасности (СБ) и МВД. С их помощью, в частности, было обеспечено прослушивание телефонных разговоров лидеров «весны» и установлены подслушивающие устройства в их жилищах. Для сбора объективной информации о настроениях в стране туда, под видом туристов, было направлено около тридцати нелегалов, постоянно проживающих за границей.

Противники так называемой «теории заговоров» утверждают, что эта «теория» была порождением параноидальных настроений советского руководства, унаследованных от сталинских времен. Однако нет необходимости знакомиться с публикациями советских служб информации и дезинформации на эту тему, они действительно иногда перегибали палку, или заявлениям Калугина о том, что «КГБ нагнетал страх, что Чехословакия может стать жертвой агрессии НАТО или переворота». Достаточно прочитать стенограммы заседаний американского конгресса, который вполне официально выделял (и выделяет) огромные суммы для проведения подрывной (иногда под другим названием) работы за рубежом. Или признать тот факт, что Чехия и Словакия вошли в состав НАТО или скорее стали его жертвой, подставленной, в случае размещения там систем ПРО, под нанесение ответного удара. Небось не предлагают разместить их в ФРГ, Дании или других более цивилизованных странах.

Однако вернемся к 1968 году. Донесения разведки из Чехословакии показывали, что развитие событий там принимает все более нежелательный и опасный для СССР характер. В результате руководством страны было принято решение о введении в Чехословакию войск стран Варшавского договора, что и было осуществлено 20 августа.

В период Чехословацкого кризиса важнейшие решения принимались Брежневым не единолично, а по меньшей мере группой из пяти членов Политбюро, куда, помимо него, входили Косыгин, Подгорный, Суслов и Шелест. Андропов в то время был только кандидатом в члены Политбюро и Председателем КГБ, что позволяло ему, не принимая участия в принятие решений, влиять на них поставляемой им информацией. Решение о вводе войск принималось трудно. Шелест был самым рьяным сторонником военного вмешательства. Косыгин и Суслов придерживались позиции осторожности. Брежнев и Подгорный выжидали. Но события подстегивали к принятию решения. Данные внешней разведки недвусмысленно давали понять, что надо что-то делать… Политбюро единогласно проголосовало «за».

Чехословацкие события повлияли на определение последующей политики партии и КГБ. Так называемая «доктрина Брежнева» (хотя она так официально не называлась), озвученная в сентябре 1968 года, утверждала, что, хотя все страны вправе выбирать свой путь к социализму, это не должно наносить ущерба «ни социализму ни в их собственной стране, ни фундаментальным интересам других социалистических стран…», а если такой ущерб будет нанесен, то другие соцстраны, возглавляемые СССР, руководствуясь интернациональным долгом, должны «оказывать решительное противодействие антисоциалистическим силам»… В 1989 году, уже при Горбачеве, Советский Союз отказался от «доктрины Брежнева». А что оставалось делать? Как говорится, «не до жиру!».

Другую головную боль в брежневские времена причинял Китай, где в этот период развертывалась «культурная революция». Она причинила беды китайскому народу и носила резко антисоветский характер. Разведка теряла агентурные позиции. Тысячи советников и сотрудников резидентур были отозваны. Агенты из числа китайцев частично были арестованы или потеряли свои возможности, частично отказывались от сотрудничества из страха или идеологических соображений. Новые вербовки, особенно должностных лиц, стали практически невозможными. Все контакты происходили под пристальным демонстративным наблюдением китайских спецслужб. Человек с европейской внешностью сразу привлекал к себе внимание и ходил окруженный толпой воинственно настроенных хунвэйбинов. Разведка использовала агентуру из числа монголов или среднеазиатов, но полезной информации она почти не приносила.

* * *

В период пребывания Брежнева у власти в мире произошло много значительных событий, в свершении которых наша разведка, как и дипломатическое ведомство, сыграло немалую роль.

Несмотря на иногда возникавшие пики напряженности, были действительно достигнуты успехи в деле разрядки, «детант» стал модным словом, жить стало как-то спокойнее, у людей появилась уверенность в завтрашнем дне, в том, что войны не будет И за это ему спасибо. Никсон писал: «Будущие историки напишут о 1972 годе… как о годе, который помог вывести человечество из низин постоянной войны на самое высокое плато мира». Я сам был свидетелем искренних объятий и поцелуев, которыми чуть не со слезами на глазах обменивались Брежнев и Картер в Вене в июне 1979 года на переговорах и подписании договора о Сокращении стратегических вооружений (ОСВ-2). Однако надо заметить, что эта книга не об истории и даже не об истории разведки, а о, так сказать, взаимоотношениях наших вождей и разведок.

Брежнев в этом отношении не самая яркая фигура. За время его «владычества» произошла лишь одна замена Председателя КГБ (Семичастного сменил Андропов) и сменились два начальника внешней разведки (Сахаровского сменил Мортин, а того — Крючков), причем все это произошло вполне цивилизовано, никто из них не пострадал. То же и в военной разведке. Конечно, в своей деятельности он использовал документы, представляемые ему разведками, и их возможности. Но надо заметить, что в отличие от своих предшественников он никогда не принимал решения единолично, для этого существовало Политбюро. Правда, не все, а, так сказать, узкий состав — Брежнев, Суслов, Косыгин, Устинов, Андропов. Более того, по мнению некоторых зарубежных исследователей, Брежнев практически уже с 1974 года был безвольной марионеткой в руках этих людей и «семьи». В изданной в Иерусалиме в 1983 году книге «Андропов: политическая дилемма и борьба за власть» И. Земцов вообще утверждает, что «Брежнев все 18 лет своего правления оставался орудием воли других». Некоторые называют годом «слома» 1977-й или даже 1979 год. Это не так важно. Важно то, что целые годы (!) во главе страны, а следовательно, и разведки, владея ядерным чемоданчиком, стоял человек, неспособный управлять ни первым, ни вторым, ни третьим.

В то же время Брежнев активно использовал органы безопасности в личных целях. Когда Андропов стал Председателем КГБ, Брежнев приставил к нему на должность заместителей двух соглядатаев, генералов Цвигуна и Цинева, из-за чего обстановка в Комитете сложилась непростая. Андропов должен был постоянно оглядываться на своих заместителей, искать к ним особые подходы и заниматься дипломатией, вместо того чтобы уверенно требовать от них рабочей отдачи как от своих главных помощников. Оба они что-то все время докладывали лично Брежневу, и это ставило Андропова в неудобное и щекотливое положение. О сложной ситуации в верхах знали все более или менее ответственные сотрудники Комитета и молча сочувствовали Председателю.

Произошел и такой казус. Во время визита Шелепина в Англию, местная пресса вовсю публиковала материалы, компрометирующие Шелепина как бывшего Председателя КГБ. Среди сотрудников МИДа ходили разговоры о том, что этими материалами снабдил англичан КГБ по указанию Брежнева, чтобы скомпрометировать Шелепина, как его возможного соперника. Так ли это было на самом деле, сказать трудно.

Афганистан

После Второй мировой войны Афганистан медленно стал продвигаться по пути демократических преобразований. В этот период в отношениях с СССР наступило временное похолодание, впрочем, непродолжительное. Уже в 1955 году афганское правительство снова обратилось за помощью к СССР. В 1965 году была основана Народно-демократическая партия Афганистана (НДПА) во главе с Тараки. В партии сразу же началась фракционная борьба, и вскоре из нее выделилась фракция «Парчам» («Знамя») во главе с Кармалем.

В июле 1973 года армия совершила государственный переворот. В стране была свергнута монархия и установлен республиканский строй. Главой государства стал назначенный премьер-министром Дауд. Борьба вокруг дальнейшего направления развития Афганистана продолжалась. Только в 1973 году было раскрыто три заговора, направленных против нового правительства. 27 апреля 1978 года в результате восстания к власти пришла НДПА. Высшим органом власти в стране был объявлен Революционный совет под председательством Тараки. Однако в сентябре 1979 года, физически уничтожив Тараки, власть захватил Амин, также видный партийный функционер. 12 лет спустя президент Афганистана Наджибулла напишет: «Теоретические ошибки потянули цепь ошибок практических, пошел процесс монополизации власти со стороны НДПА. Началась борьба буквально против всех, кончилось тем, что мы остались сами с собой, слабой партией, разъедаемой фракционной борьбой, процессом изоляции от народа». Пользуясь смутой, подняла голову непримиримая оппозиция. В сложившейся ситуации афганские власти обратились к СССР с просьбой ввести на территорию страны советские войска. Таких обращений было около 20, последние 7 — уже после гибели Тараки.

Руководство Генерального штаба — начальник Генштаба маршал Огарков, его первые заместители генералы армии Ахромеев и Варенников, главком Сухопутных войск генерал армии Павловский были категорически против ввода войск. Их решение было обоснованным и не в последнюю очередь опиралось на данные разведки. Военачальники полагали, что присутствие воинского контингента только усилит позиции мятежников и повернет острие борьбы против советских войск, что в конце концов и произошло. Однако решения принимали не военные, а политики. 12 декабря 1979 года Генеральный секретарь ЦК КПСС Брежнев, члены Политбюро ЦК Андропов, Устинов и Громыко решили этот вопрос, даже не посоветовавшись с военными. У них на памяти были конфликты в Венгрии и Чехословакии, которые удалось успешно погасить именно таким путем, а о восточной специфике этой страны едва ли кто тогда задумывался. Если получилось там, то почему бы не получиться здесь? Имелись и другие причины. Десять лет спустя, в 1989 г., «Литературная газета» опубликовала интервью с Анатолием Громыко, сыном Громыко, который утверждал, что немалую роль в этом решении сыграли личные мотивы: Брежнев был возмущен расправой Амина с премьер-министром Тараки, который в сентябре 1979 года был гостем Брежнева и, надо полагать, пришелся ему по душе.

Настаивая на вводе советских войск в Афганистан, Амин не предполагал, что вызывает грозу на собственную голову. 25 декабря 1979 года советские войска пересекли границу, а уже 27 декабря последовал штурм дворца Амина, в ходе которого он был убит. В подготовке штурма непосредственное участие принимала советская военная разведка, несмотря на то что эта операция проводилась под руководством КГБ.

О том, как происходил штурм (операция «Шторм-333»), рассказывает бывший военный атташе СССР в Афганистане Крахмалов.

«В 19 часов 30 минут 27 декабря, когда в Кабуле наступила темнота, подразделения спецназа, сформированные ГРУ и КГБ СССР, начали штурм резиденции Амина — дворца Тадж-Бек, стоящего на холме. В штурме приняли участие группа офицеров КГБ (около 50 человек), переодетых в афганскую военную форму, 69-я рота десантников капитана Востротина со взводом ПТУР, батальон спецназа под командованием майора Халбаева. Операцией руководил представитель КГБ полковник Бояринов. Полковник Колесник осуществлял руководство подразделениями, подчиненными ГРУ. Зная, что бой предстоит вести в темноте, участники штурма, чтобы не перепутать своих с охраной Амина, прикрепили к головным уборам белые ленты, а на рукава надели белые повязки.

По сигналу «Шторм-333», переданному по радио и дублированному взрывом большой мощности на центральном телеграфе, наши воины устремились ко дворцу. Нго охрана приняла колонну боевых машин десантников за мятежную афганскую часть и открыла по ней ураганный огонь из крупнокалиберных пулеметов. Головная БМП была подбита и перегородила узкую дорогу, поэтому десантникам пришлось покинуть машины.

Под прикрытием огневых средств, преодолев крутые подъемы, штурмовые группы ворвались во дворец. Штурм и бой за овладение основными помещениями дворца продолжались в общей сложности сорок минут. Однако «зачистка» комнат и подвалов затянулась до полуночи. От интенсивного беспорядочного огня гибли не только защитники Амина, но и оказавшиеся во дворце невооруженные люди. В этом первом сражении погибло 19 наших солдат и офицеров, в том числе полковник Бояринов, по ошибке убитый нашим солдатом, принявшим его за одного из аминовцев, десять десантников и восемь спецназовцев».

Итак, силами советских спецназовцев к власти пришел Бабрак Кармаль. Афганистану в советской внешней политике придавалось столь важное значение, что в середине февраля 1980 года с группой генералов и офицеров в Кабул прибыл начальник ГРУ генерал армии Ивашутин. В то время должность военного атташе занимал Баранаев; в марте того же года его сменил Крахмалов, сотрудник ГРУ. Вот как он формулировал задачи своего аппарата: «В стране шла гражданская война. Главные задачи военного аппарата не ограничивались добыванием сведений о намерениях и действиях внутреннего врага и местах расположения пунктов дислокации вооруженных отрядов моджахедов, их численности и вооружении. Необходимо было знать, что делается и в других странах для помощи афганской оппозиции, информировать о поставках оружия, о военной и специальной подготовке противников афганского режима». И далее: «Возглавляемый мною аппарат военного атташе внимательно следил за положением афганской оппозиции не только в пределах страны, но и на территории Пакистана и Ирана. Подготовка и переподготовка моджахедов в лагерях, центрах и военных базах, главным образом в Пакистане и Иране, тактика действий и получение ими военной, материальной и финансовой помощи из США и других стран, подрывная деятельность реакционных сил против Советского Союза и ОКСВ в Афганистане — все это находило отражение в наших срочных донесениях и табельных докладах». Военный атташе работал в непосредственном контакте с военными советниками и их аппаратом, а также с начальниками штаба и разведки 40-й армии, которой в то время руководил генерал-майор Корчагин.

Таким образом, задачи военной разведки делились на стратегические и тактические. Что касается первой, то здесь военным советникам приходилось сложно. «Восток — дело тонкое», а в тонкостях этой сложной страны большинство советников разбиралось слабо. Приходилось во многом полагаться на афганских партнеров, которые были ненадежны, и тем не менее во многих вопросах можно было действовать только с их помощью. Агенты афганских секретных служб использовались в качестве осведомителей, проникая в среду моджахедов.

Агентурной разведкой занимались все: местные спецслужбы, органы КГБ, ГРУ, МИД, МВД — все, кто так или иначе имел отношение к афганской войне. Но почти все они работали «по-крупному», решая задачи «в масштабе страны». Что же касается повседневных задач, то здесь почти все было отдано на откуп войсковой разведке, которую возглавляло разведуправление штаба 40-й армии. Бывший командующий этой армией генерал-полковник Громов вспоминал:

«В подчинении разведуправления находились разведывательный центр и два разведпункта, а также разведотделы в штабах дивизий, бригад и отдельных полков. Система разведки включала в себя, кроме того, отдельные полки, а также две бригады специального назначения, расположенные вдоль афгано-пакистанской границы. В состав каждой такой бригады входило по четыре батальона численностью в среднем по пятьсот военнослужащих. В интересах разведки действовали также разведбатальоны мотострелковых, воздушно-десантных дивизий и разведроты мотострелковых и танковых полков. Вершина пирамиды войсковой разведки находилась в штабе армии».

Естественно, «ограниченный контингент» имел и свою агентуру. Практически все офицеры, начиная с командиров взводов, имели собственную агентурную сеть из местных жителей, которые; с одной стороны, поддерживали связь с моджахедами, а с другой — за вознаграждение снабжали информацией и советских командиров. (Хотя, конечно, в условиях партизанской войны возможности регулярной армии, тем более иностранной, и моджахедов были несоизмеримы. Последние располагали информаторами повсюду, начиная от захудалых кишлаков и кончая правительственными структурами.)

Существовала и еще одна проблема, касавшаяся всех, кто имел дело с агентурной разведкой (за исключением, может быть, командиров взводов, поддерживающих отношения с соседними кишлаками). В условиях постоянно меняющейся ситуации агентурные данные быстро устаревали. Квалифицированных агентов остро не хватало, радиосвязь с агентами, которыми часто были простые дехкане, отсутствовала. Так что разведданные проходили долгий путь: агенты пешком или на попутном транспорте добирались до резидента, и тот уже передавал сведения дальше по назначению. Этот процесс затягивался на несколько дней.

Командиры частей нередко поддерживали связи и с полевыми командирами, заключая с ними договоренности о сотрудничестве или о перемирии, иногда на короткий срок, а иной раз и на более продолжительный. Свидетельствует генерал Громов:

«Прочные контакты нами были налажены вдоль «дороги жизни» Кабул — перевал Саланг-Термез. Особенно на участке до Южного Портала, в районе Чарикара, Джабаль-Уссараджа, непосредственно при входе в ущелье и при подъеме в горы. Несмотря на некоторые нюансы, неплохие связи мы установили в Северном Портале, в районе Доши, Пули-Хумри и дальше на север.

Устойчивое сотрудничество поддерживалось с группировками, которые действовали в северных и восточных пригородах Кабула, вдоль дороги на Джелалабад и по направлению к гидроэлектростанции Сароби. Сложнее было вытянуть на переговоры душманов, которые находились в западных и южных окрестностях столицы.

Военные разведчики непосредственно выходили на руководителей бандформирований в Джелалабаде, в некоторых районах Кандагара, в Фарахе. Постоянная работа с оппозицией значительно уменьшила опасность внезапных нападений на базу ВВС 40-й армии в Шиннанде. Командир 51-й мотострелковой дивизии генерал-майор Александр Васильевич Учкин и командование 101-го мотострелкового полка умело использовали противоречия и конфликты между душманами, принадлежавшими к разным партиям, в районе Герата. Огромные усилия потребовались для нормализации обстановки в Баграме и в «зеленой зоне» вокруг аэродрома. Но и в этой провинции в конце концов генерал Виктор Михайлович Барынкин сумел наладить полезные для нас контакты».

Достаточно эффективными были и традиционные способы ведения войсковой разведки, хотя, конечно, не все. Так, полностью исключалась применявшаяся в годы Великой Отечественной и в других войнах засылка агентуры в тыл врага. Не стоит даже и говорить, что русские с их европейским обликом и незнанием языка были настолько на виду, что уже одно появление такого человека в кишлаке настораживало местное население. Разумеется, среди бойцов были таджики, узбеки, представители других среднеазиатских народов, которых в Афганистане немало, но и их нельзя было использовать по причине незнания местных условий.

Зато эффективными были поиск, разведка боем и засада, особенно с участием подразделений спецназа. Это признают и иностранные авторы. Они пишут: «Это были десантно-штурмовые подразделения, отобранные и прошедшие выучку для активного решения разведывательных задач. Засады устраивались, как правило, в тылу противника и требовали специальной подготовки. Это была одна из самых трудных задач, так как следовало обеспечить максимальную маскировку. Важным делом было обеспечение высокой степени автономности в бою. Оружие, которое приходилось брать с собой, было в полтора-два раза тяжелее, чем у обычных частей. Шок в сочетании с моментом внезапности часто позволял добиваться того, что противник уничтожался в самое короткое время, не успевая предпринять какие-то ответные действия. В результате собственные войска не несли потерь или они оказывались минимальными. Такие моменты были пригодны для взятия пленных. Допросы проводились в первые же минуты после захвата в плен. Шанс получения важной информации оценивался в это время как наиболее высокий». Ибо если упустить время, дать пленному собраться и оценить обстановку, то афганцев было допрашивать намного труднее, чем европейцев, так как «воины ислама» не боялись смерти, им было заранее обещано место в раю.

Из технических видов разведки использовалась авиационная и спутниковая, дававшая возможность отслеживать перемещения противника. В авиационной разведке применялись приборы ночного видения. Что касается радиоперехвата, то в первые годы афганской войны он был бесполезен по той простой причине, что у моджахедов тогда не было радиостанций. Они появились только после 1984 года, и, когда мятежники наладили радиообмен, перехват их сообщений позволил получать достаточно полное представление о противнике.

Параллельно с военной разведкой, как уже упоминалось, действовали и специальные службы других ведомств. Внешняя разведка КГБ занималась в основном крупными проблемами. Отношения с «ближними соседями» были сложными. Генерал-полковник Громов вспоминал: «Несмотря на особое положение, которое всегда занимала внешняя разведка, военное командование в Кабуле очень осторожно относилось к информации, исходившей от сотрудников этого ведомства. Они нередко ориентировались только на свои интересы. Пытаясь защитить честь мундира, люди из внешней разведки иногда умудрялись даже объективные данные радиоперехвата и аэрофотосъемки интерпретировать таким образом, чтобы подтвердить выводы, к которым пришли их московские начальники. В таких случаях представитель КГБ СССР докладывал в Москву имевшиеся у него сведения, даже не проинформировав о них командование 40-й армии. Порой нездоровая конкуренция разведорганов разной принадлежности и отсутствие согласованных действий приводили к тому, что о якобы готовящихся или уже начавшихся акциях душманов мы узнавали из Москвы. При этом командование 40-й армии обвиняли в том, что оно не владеет ситуацией и не знает о происходящем у него чуть ли по под боком».

Вместе с тем объективности ради надо сказать, что подобным же образом поступали и представители самого ГРУ. Крахмалов писал: «В августе 1981 года один из афганских министров подготовил объективный доклад о военно-политической обстановке в стране и устно доложил Кармалю. Копия доклада оказалась у меня и была срочно передана в Москву. Через несколько дней посол и представитель КГБ получили из Москвы телеграммы с содержанием этого доклада. К Табееву (посол СССР в Афганистане. — И.Д.), видимо, были серьезные претензии, поскольку он настойчиво пытался выяснить, кто же является «автором» донесения? Это был именно тот случай, когда я не мог предварительно ознакомить посла с документом, поскольку, прочитав его, он легко вычислил бы источник информации, что шло вразрез с правилами конспирации в нашей работе».

Присутствие в стране воинского контингента, постоянные контакты с населением и местными властями на самых разных уровнях позволяли представителям ГРУ собирать достаточно достоверную информацию, проверять и перепроверять ее, что было недоступно представителям других ведомств. По этому поводу генерал-полковник Громов, касаясь работы «ближних соседей», не без иронии замечает: «Я не исключаю, что некоторые доклады разведки, ложившиеся на стол большим московским начальникам, на самом деле оказывались бредом какого-нибудь обкурившегося анашой душмана».

Однако начиная примерно с 1985 года разведки начали действовать согласованно. В штабе 40-й армии ежедневно проводились координационные совещания с участием представителей всех ведомств и посольства, на которых совместно анализировались полученные данные. Но, как известно, на ход событий это повлияло мало. Афганская война протекала в точном соответствии с продвижением военных и закончилась бесславным выводом наших войск из Афганистана в феврале 1989 года.

Внешняя разведка в лице ее руководства принимала активное участие в принятии решения о выводе войск из Афганистана. Крючков сначала в качестве ее начальника, а затем и Председателя КГБ поддерживал личные контакты с Наджибуллой.

Еще осенью 1981 года Политбюро одобрило предложение МИДа, поддержанное Андроповым и Устиновым, об организации дипломатического процесса, который привел бы к созданию условий, позволяющих вывести наши войска из Афганистана. В соответствии с этим уже в начале 1982 года начались непрямые переговоры под эгидой ООН между Афганистаном и Пакистаном, где дислоцировались основные оппозиционные кабульскому режиму силы. В ноябре того же года во главе партии и государства встал Андропов. В марте 1983 года в беседе с Генсеком ООН Пересом де Куэльяром он сказал о своем стремлении к мирному разрешению афганской проблемы и откровенно перечислил мотивы, по которым считал это необходимым. Тогда же представитель ООН на переговорах заявил, что «документы готовы к подписанию на 95 процентов». А оставшиеся 5 процентов как раз и были самыми трудными — они касались сроков и порядка вывода советских войск. Не помешай этому тяжелая болезнь Андропова, этот вопрос был бы решен еще в 1983 году.

После смерти Андропова переговорный процесс вяло, но продолжался. В самом Политбюро и Комиссии по Афганистану не было единства по поводу статуса партии НДПА в будущем Афганистане. По мнению одних, НДПА должна была еще до вывода советских войск уступить свою долю власти и создать коалиционное правительство. Противоположную позицию занимали Шеварднадзе и Крючков. Первый из каких-то своих хитрых соображений, второй, видимо, исходя из поставляемой ему неточной информации. Они считали, что и после вывода войск НДПА сможет сохранить свою единоличную власть. Горбачев по этому вопросу, как обычно на словах, поддерживал то одну, то другую сторону, а по существу, предоставлял свободу действий Шеварднадзе и Крючкову. В 1987 году по их инициативе появилась идея «избрания» Наджибуллы президентом на безальтернативной основе, чтобы «укрепить его позиции», что и было исполнено, но на самом деле еще больше ухудшило положение.

В начале февраля 1988 года Горбачев должен был выступить с заявлением о точной дате вывода советских войск. Но опять же по настоянию Шеварднадзе была внесена поправка: «Вывод войск можно было бы начать в мае…». За нее проголосовали все члены Политбюро, и с проектом заявления для ознакомления с ним Наджибуллы в Кабул вылетел Крючков. И в самый последний момент перед подписанием решения Политбюро Горбачев внес в него поправку с точной датой: 15 мая 1988 года. Крючкову вдогонку была направлена соответствующая телеграмма.

Незадолго до начала вывода войск Шеварднадзе опять-таки при поддержке Крючкова предлагал заключить с Афганистаном новый договор о взаимной помощи, допускающий при определенных обстоятельствах вновь ввести туда советские войска. Это попахивало авантюрой, и Горбачев решительно воспротивился ей.

Еще несколько зарубежных операций из эпохи Брежнева

Франция. Из военных структур НАТО Франция вышла в 1966 году, но продолжала представлять большой интерес для советской разведки, т. к. сохранила самые крупные в Европе вооруженные силы и располагала собственным ядерным оружием.

Тогда еще нестарый Брежнев, недавно пришедший к власти, регулярно знакомился с докладами начальника ГРУ Генштаба Ивашутина. При нем была проведена реорганизация центрального аппарата. Появился ряд подразделений для решения разноплановых задач: ведение стратегической, агентурной, электронной и космической разведок, подготовка нелегалов для засылки за рубеж, перехват и дешифровка информации с линий связи ряда стран, аналитическая работа и т. д.

Деятельность ГРУ охватывала все большее количество стран. По-прежнему главным объектом заинтересованности были США и их союзники, в первую очередь Великобритания и ее доминионы. Серьезная работа велась в Скандинавии, но там разведку интересовали в основном не сами скандинавские страны, а «главный противник» — США. Велась разведка и на территории нейтральных стран, например Швейцарии а также и в Японии.

Как было сказано выше одним из главных объектов заинтересованности ГРУ оставалась Франция.

Одну из активнейших агентурных сетей во Франции возглавлял Сергей Фабиев, сын русского эмигранта. Вначале его использовали в качестве установщика на предприятиях, интересующих ГРУ, а затем поручили руководить группой агентов, завербованных в разное время военными разведчиками. От группы Фабиева поступала исключительно важная информация по научно-исследовательским и конструкторским работам в военной области по планам и разработкам НАТО, планы (около 100) военных аэродромов и т. д.

Группа успешно работала до 1977 года. Причина провала неизвестна, но в 1978 году ее члены предстали перед судом и получили длительные сроки лишения свободы.

Еще одним крупным агентом ГРУ при Брежневе был Жорж Бофис, бывший член КПФ и участник Сопротивления, передававший секретные документы Министерства обороны. Под наблюдением контрразведки он находился с 1973 года, но только в 1978 году был арестован и осужден, с учетом прежних заслуг в движении Сопротивления, на 8 лет.

Однако были и неудачные операции ГРУ. В 1979 году сотрудник ГРУ Кулик попытался завербовать человека, работавшего в области вооружений. При получении секретных документов разведчик был арестован и впоследствии выслан из страны.

В феврале 1980 года был выслан советский консул в Марселе, задержанный с чертежами истребителя «Мираж 2000». Одновременно были арестованы четверо его агентов.

Япония. В конце 1970 годов военная разведка завербовала очень ценного агента, Кинти Миенага, генерал-майора одного из руководителей японской разведки, подпольного члена компартии Японии. Он входил в ее фракцию «Сита», которая считалась предательницей интересов рабочего класса.

Первоначально вербовку генерала провел сотрудник ПГУ КГБ в 1975 году. Но по личному указанию Брежнева, оформленному в виде указания ЦК КПСС, Миенага был передан на связь токийской резидентуре ГРУ и его оператором стал Козлов, сотрудник военного атташата СССР в Японии. Миенага передал большое количество секретных документов как по Японии, так и по Китаю. Одновременно, будучи своего рода «сэмпаем» (учителем), он привлек своих учеников («кохай») к сбору информации для ГРУ.

В октябре 1979 года сотрудник токийской резидентуры КГБ Левченко бежал во Францию, где в числе прочих агентов выдал и Миенага. Тот был арестован, но т. к. в Японии нет закона об ответственности за шпионаж, его судили за служебные нарушения, а его оператор был выслан из Японии.

Летом 1976 года японской контрразведкой был арестован сотрудник ГРУ майор Мачехин (официально корреспондент АП «Новости», не имевшей дипломатического прикрытия). Он был задержан в момент получения секретных материалов от мичмана ВМФ Японии и хотя успел избавиться от переданной ему микропленки, был вынужден вступить в драку с полицией. В результате ему грозило тюремное заключение. Однако благодаря организованной ПГУ КГБ шумной пропагандистской кампании в японской прессе и дипломатическому нажиму Мачихин был освобожден и благополучно вернулся домой.

Отстранение Семичастного

18 мая 1967 года Брежнев инициировал на заседании Политбюро ЦК КПСС вопрос о снятии Семичастного с поста Председателя КГБ при СМ СССР. Официально — в связи с переводом на другую работу» — первым заместителем Председателя Совета Министров Украины. На заседании Политбюро Брежнев назвал другую причину:

— Много недостатков в работе КГБ. Плохо поставлена разведка и агентурная работа.

Семичастный пытался защищаться:

— Но ведь меня по этим вопросам никто не проверял. Со мной до этого дня никто не разговаривал. Почему это решается так скоропалительно?

На это Брежнев сердито заявил:

— А в случае с Аллилуевой? Как она могла уехать в Индию, а оттуда улететь в США?

— Но ее поездка в Индию не санкционировалась органами КГБ. Здесь были другие санкции. (Имелось в виду согласие со стороны членов Политбюро Брежнева, Воронова, Кириленко, Косыгина, Пельше, Подгорного, Полянского, Шелепина. — И.Д.)

Брежневу явно не хотелось слышать свою фамилию среди «соучастников» Аллилуевой и он, прекратив прения, зачитал постановление, которое тут же было принято единогласно.

Семичастный отправился в Киев, а на его место в КГБ был назначен Андропов, которого Брежнев считал более надежным товарищем.

Вот что вспоминал Семичастный по поводу бегства Светланы Аллилуевой: 31 октября 1966 года в Москве умер муж Светланы Сингх, член индийской компартии. После кремации Светлана обратилась к Брежневу с просьбой о выезде в Индию для совершения обряда похорон по местным обычаям. Я получил решение Политбюро ЦК от 4 ноября: «Согласиться с просьбой… о выезде на 7 дней. Поручить тов. Семичастному выделить двух работников для поездки с ней в Индию. Тов. Бенедиктову (послу в Индии) оказать помощь во время пребывания в Индии». Никаких особых опасений не возникало, тем более что была назначена свадьба сына Светланы Иосифа, в которой она собиралась принять участие. К тому времени она завершила написание своей книги «20 писем к другу», но ничего криминального мы в ней не находили… Но после похорон Светлана домой не торопилась, еще около месяца жила в Дели. Наконец на 6 марта был куплен для нее билет. Накануне она была в посольстве, встречалась с Бенедиктовым. (Здесь есть «маленькая» деталь — ведь 5 марта — день смерти Сталина, но Бенедиктов, беседуя со Светланой, даже не упомянул об этом, что ее могло задеть.)

Так или иначе, в этот день Светлана исчезла. Вскоре она объявилась на американской военной базе в ФРГ, а затем и в США, где получила политическое убежище.

Больше всего КГБ боялся, что американцы, заполучив книгу «20 писем к другу», нашпигуют ее «махровым» антисоветским содержанием и распространят под именем дочери Сталина. Поэтому было решено опубликовать подлинный текст в журнале «Шпигель» или «Штерн» и распространить версию, что оригинал хранится в швейцарском банке.

Но есть еще одна версия действительной причины смещения Семичастного. Во время пребывания в Монголии советской делегации во главе с Шелепиным, ее член Месяцев в пьяном виде сказал Цеденбалу, что настоящий «первый» — это Шелепин, а Брежнев — только декорация.

Шелепин пришел в ужас и на обратном пути выступил с речью, в которой восхвалял Брежнева. Но было уже поздно. Случай в Улан-Баторе стал известен Брежневу и подлил масла в огонь доносов о «комсомольском заговоре» в Политбюро.

А поскольку Семичастный считался человеком Шелепина, его и требовалось удалить, чтобы лишить Шелепина такой могучей поддержки, как разведка и контрразведка.

Так что появление в «Штерне» «писем к другу» с санкцией КГБ стало хорошим поводом для «чистки».

Награды разведчикам

Брежнев стал проявлять больше внимания не только к фронтовикам, но и к незаслуженно забытым героям невидимого фронта.

В 1965 году звания Героя Советского Союза посмертно были удостоены замечательные советские разведчики Лев Маневич и Анна Морозова.

Маневич, работая с 1929 года в Австрии, а затем в Германии, сумел приобрести ценную агентуру, а также получить и передать в Центр важную информацию по судостроению и авиации. Будучи арестован итальянской контрразведкой и находясь в тюрьме, он сумел и оттуда передать техническую информацию по авиастроению, высоко оцененную центром. Маневич содержался в немецком концлагере и умер 9 мая 1945 года уже после освобождения его американскими войсками.

Анна Морозова широко известна по фильму «Вызываем огонь на себя», где ее роль исполнила Людмила Касаткина. После освобождения Сещи, где действовала группа Анны, она отказалась от комсомольской работы в тылу, пошла на курсы радиотелеграфистов. Была заброшена в немецкий тыл в Восточную Пруссию. Когда разведгруппа, в которую она входила, была разгромлена немцами, Анна разыскала другую группу и присоединилась к ней, а после гибели и этой группы влилась в польский партизанский отряд. Будучи раненой в левую руку, шутила: радистке нужна одна правая. Анну оставили долечиваться в доме лесника. Немцы окружили дом и требовали сдаться. Когда положение стало безвыходным, Анна гранатой подорвала себя и рацию.

Еще один замечательный разведчик Ян Черняк звания Героя России был удостоен в 1995 году. Он работал в Канаде. Только за 1994 год он получил 12 500 листов технической информации, радиолокации, электропромышленности, корабельного вооружения, самолетостроения, металлургии и 60 образцов аппаратуры. Золотую звезду ему вручили в больнице. Он шептал жене: «Хорошо, что не посмертно». Через десять дней он умер.

ЭПОХА АНДРОПОВА: ОЖИДАНИЕ ПЕРЕМЕН

Первое непосредственное соприкосновение с разведкой у Андропова произошло с началом Великой Отечественной войны, когда он был секретарем, а затем первым секретарем ЦК комсомола Карелии. Он непосредственно участвовал в организации, подготовке и засылке разведчиков и диверсантов в тыл врага.

Несколько слов надо сказать о зарождении и истории того способа боевых действий, которое мы называли партизанским движением.

В конце лета 1941 год секретарь Компартии Белоруссии Пономаренко направил Сталину записку «К вопросу о постановке диверсионной работы в тылу врага». В ней на основании трехмесячного опыта доказывалась необходимость организации широкой систематической диверсионной работы и предлагались необходимые для этого меры, в том числе централизация руководства партизанским движением и диверсионной работой. В декабре Сталин вызвал к себе Пономаренко и предложил ознакомиться с запиской Наркомата обороны. В ней предлагалось создание партизанских армий и Управления по их формированию (Главупроформа) на не оккупированной территории с последующей засылкой в тыл врага 6–7 кавалерийских дивизий (по 5 483 человека каждая), конной армии (33 008 человек) и стрелковой партизанской армии (26 481 человек).

Эти предложения были нереалистичны и противоречили обстановке и тактике борьбы партизан. И вообще, зачем в тыл врага отправлять такое количество воинов, когда есть миллионы людей, готовых взяться за оружие? — спросил Пономаренко.

Сталин согласился с этим мнением, сказал, что ЦК уже отклонил предложения НКО, и поручил Пономаренко немедленно приступить к организации Центрального штаба партизанского движения (ЦШПД) при Ставке Верховного Главнокомандования и возглавить этот штаб.

Пономаренко принялся за работу, но она вдруг была прервана, как выяснилось, по инициативе НКВД, который уже создал 18 января 1942 года 4-е управление (во главе с Судоплатовым) в задачи которого входила организация партизанского движения. В лице ЦШПД Берия видел серьезного конкурента.

Для разрешения конфликта была создана комиссия, которая лишь 30 мая 1942 года представила проект в ЦК и ГКО. Было принято решение ГКО, согласно которому создавалось ЦШПД при Ставке и Украинский, Брянский, Западный, Калининский, Ленинградский и Карело-Финский ШПД. В состав штабов вошли представители руководящего партийного органа, НКВД и ГРУ. Создание штабов продолжалось до июля 1943 года (Крымский штаб).

Такое запоздание трудно объяснимо, тем более что Сталин призвал к развертыванию партизанского движения еще 3 июля 1941 года.

В Карело-Финской ССР штаб возглавил представитель НКВД Вершинин. Андропов участвовал в работе штаба как представитель комсомола.

История партизанского движения в Карелии непроста. Начало было трагичным. Летом 1941 года ЦК Компартии принял меры по заблаговременному созданию партийного подполья. Однако вскоре практически все подпольщики были уничтожены или заключены в концлагеря. Неудача постигла и подпольные группы самостоятельно возникшие по инициативе советских патриотов.

Летом 1942 года, как сказано выше, по решению ГКО был создан штаб партизанского движения на Карельском фронте. Среднее число партизан, действовавших одновременно, составляло 1700 человек, объединенных в 19 боевых отрядов. Они отвлекали на себя две, а то и три дивизии противника.

Говоря профессиональным языком, забрасываемые в тыл врага подразделения были не партизанскими отрядами, а разведывательно-диверсионными группами (РДГ), как и на других фронтах. Впоследствии они обрастали бойцами, вовлекая в свои ряды местных жителей: русских и карелов, многие из которых знали финский язык.

Разведчики собирали ценные и достоверные сведения о противнике, его политике на оккупированной территории, о количестве советских людей, оказавшихся там, условиях их жизни, настроениях и отношениях с финскими властями. О предателях, переметнувшихся на сторону врага.

Диверсионные группы совершали успешные налеты на финские гарнизоны, а иногда захватывали и по несколько дней удерживали населенные пункты и целые острова. Например, овладели селом Сенная губа и Большим Климецким островом и оставили их только по приказу командования. Вражеские гарнизоны были разгромлены на Маяке, в поселке Карелгранит и во многих других местах, партизаны устраивали засады и захватывали финских диверсантов.

С началом наступления Красной армии к июню 1944 года в тылу врага партизаны заняли 11 населенных пунктов, очистили несколько дорог.

Как видно из немногих сохранившихся документов, Андропов постоянно поддерживал связь и оказывал возможную поддержку своим «крестникам».

29 октября 1943 года молодые партизаны отмечали 25-летие комсомола и были очень горды приветственной телеграммой Андропова и начальника штаба партизанского движения Вершинина. В ответной радиограмме было сказано: «Комсомольская организация обещает вам и в вашем лице штабу партизанского движения и ЦК ЛКСМ РСФСР еще сильнее наносить удары по врагу…».

В мае 1944 года Юрий Владимирович Андропов провел семинар помощников комиссаров по комсомолу всех карельских партизанских отрядов.

Из письма бывшего секретаря Петровского райкома комсомола командира взвода партизанского отряда «За Родину» Леонтьева секретарю ЦК ЛКСМ КФССР Ю.В. Андропову.

«13 март а 1942 г.

Привет из Пудожа!

Добрый день. Здравствуйте, т. Андропов.

Привет от бывших комсомольских работников, ныне красных партизан — Леонтьева С.Г. и Федоровой В. Ив. В первых строках своего письма спешу писать, что пока живы, но в настоящее время находимся в госпитале… При отходе (из Медвежегорска) наш отряд в основном разбили полностью, осталось только 17 человек, в том числе все девушки… В декабре я получил назначение во вновь образованный отряд командиром взвода. (Далее автор письма рассказывает о выполнении боевых заданий, при которых «много потеряли хороших бойцов-комсомольцев» и о совсем новом ранении…)

Теперь пишем и просим Вас, т. Андронов, нас интересует, что есть нового в комсомоле, кто из секретарей работает в настоящее время.

Тов. Андропов, сообщаем, что т. Косарев, работник ЦК ЛКСМ, тоже ранен 10 марта. Теперь сообщаем Вам, что много хороших товарищей по комсомольской работе в Петровском районе убили, как Медведев, Сахатаров, Ветлугин и др…

С комсомольским приветом Леонтьев С. П, Федорова В. И.».

Вкратце о дальнейшей служебной карьере Андропова: с 1944 года — второй секретарь Петрозаводского горкома партии, в 1947 году — второй секретарь ЦК КП(б) Карелии, в 1951–1952 годах — на ответственной работе в ЦК КПСС, с 1953 по 1957 год — посол СССР в Венгрии, с 1957 года — заведующий отделом социалистических стран ЦК партии. В 1967 году он сменил Семичастного на посту Председателя КГБ.

Генерал Бобков в своих воспоминаниях пишет: «…Эту новость я узнал по пути на работу. Развернул газету и увидел на первой странице сообщение о его назначении, а на последней — об освобождении Семичастного.

Не могу сказать, что это меня обрадовало, так как я знал об Андропове мало — общаться с ним не приходилось.

Положение в то время в КГБ было весьма сложное и напряженное. Оно определялось не проблемами работы и не положением в стране, а, к сожалению, распрями между отдельными группами руководящих работников… Основную группу составляли бывшие партработники… Им не по душе был приход новых людей, из комсомола, дорогу которым на руководящие посты открыли Шелепин и Семичастный. «Старики» из числа партработников не хотели сдавать позиций. В какой-то мере именно это и решило судьбу Семичастного.

Трудно приходилось профессиональным работникам. Недоверие к ним рождалось с обеих сторон, хотя они несли в основном всю тяжесть оперативной работы. Как поведет себя новый Председатель?..»

Бывший советский партийный и государственный деятель Шелест в своих «Дневниковых записях и воспоминаниях» рассказывает о том, как Андропов принял известие о своем назначении Председателем КГБ:

«Было видно, что для Андропова это предложение не было неожиданным. Но он все же сказал: «Может быть, не надо этого делать? Я в таких вопросах совершенно не разбираюсь, и мне будет очень трудно освоить эту сложную работу». Но вопрос был решен самым «коллегиальным» образом».

Упомянутый выше Земцов пишет: «Принимая предложение Брежнева. <…> Андропов, надо полагать, сразу же оговорил необходимость реабилитации политической полиции (после того как она при Хрущеве была низведена до положения обычного Комитета, находящегося под двойной системой контроля партийного и государственного). А чтобы создать в обществе соответствующую психологическую атмосферу, он предложил прежде всего «поднять авторитет» ее руководителя. Идея была принята, и Андропов становится кандидатом в члены Политбюро. Не исключено, что Брежнева не пришлось даже уговаривать — он и сам стремился одарить Андропова, ибо исполненный благодарности шеф КГБ лучше, чем шеф, затаивший обиду… Одновременно начинается реклама КГБ… Идеологический рынок заполнен тысячами книг, сотнями фильмов о подвигах сексотов «плаща и кинжала» (точнее щита и меча — этого символа КГБ)».

При Андропове КГБ из Комитета при Совете министров становится Комитетом Совета министров и наряду с МИДом и Министерством обороны подчиняется лично Генеральному секретарю ЦК.

Андропову нелегко пришлось на новом месте. Помимо того, что исполнял свои прямые обязанности — руководство агентурно-оперативной работой Комитета, ему пришлось выслушивать наветы противоборствующих сторон друг на друга, разбираться в их склоках, иногда мирить, иногда и избавляться от склочников, отправлять их в отставку. А тут еще слежка за ним самим со стороны клевретов Брежнева — Цинева и Цвигуна.

Андропов привел с собой из аппарата ЦК небольшую команду, человек десять, которые держались на первых порах тесной стайкой и выясняли, нет ли недоброжелательности к Андропову и всячески расхваливали его, хотя в этом не было нужды.

Одновременно он искал и новых людей для выдвижения. Как вспоминает Кирпиченко, в те годы заместитель начальника внешней разведки, Андропов «был на первых порах склонен к быстрым очарованиям и разочарованиям». Он быстро выдвигал смелых в суждениях, эрудированных людей, но если проявлялись негативные качества выдвиженца (как руководителя), так же быстро смещал с ключевой должности, переводя на менее ответственную. Однако сохранял к этому человеку благожелательность, сетуя на то, что «человек бывает трудно предсказуем».

Особые внимания Андропов уделял изучению руководящих сотрудников разведки. Он регулярно общался с начальниками ведущих подразделений, а иногда и с рядовыми сотрудниками.

Я имел счастье беседовать с Андроповым наедине. Мы говорили, как мне казалось, на отвлеченные темы, об Америке. Началось с того, что он спросил, нравится ли мне Америка (я только что прибыл оттуда в отпуск). И я ответил: «Пожалуй, это единственный кабинет в Москве, в котором я могу сказать правду. Очень!» Он улыбнулся. Мы проговорили минут сорок. Мне было дано очень непростое и ответственное поручение. Я с ним справился и до сих пор горжусь подписанной Андроповым грамотой: «за выполнение специального задания».

Будучи Председателем КГБ, Андропов старался переговорить хотя бы раз с каждым из руководителей зарубежных резидентур внешней разведки. У многих других начальников как административных, так и партийных, подобные беседы зачастую превращались в их монологи-наставления или анализ оперативной обстановки в стране, куда будущий резидент направлялся или даже приехал оттуда в отпуск, зная о ней лучше «лектора». Этим, в частности, грешил Крючков, Помню его визит в Нью-Йорк, где он на совещании сотрудников резидентуры выступил с «рефератом» об оперативной обстановке в США. Кроме разочарования и скептических улыбок, у нас это выступление не вызвало. Другое дело Андропов. Вот что вспоминает по этому поводу бывший заместитель начальника разведки Грушко: «Как Председатель Комитета, в конце 70-х годов он принял нашего резидента в Швеции. На встрече присутствовал и я. Резидент, впервые попав на такой уровень, подготовился в отчету весьма тщательно… и считал себя вооруженным до зубов… Но Андропов повел себя неожиданно:

— Полагаю, что о политической и агентурно-оперативной обстановке ты доложил своему непосредственному начальству. (Будучи старше своих собеседников и по старой комсомольской привычке, Андропов, как правило, обращался к ним «на ты». Это не вызывало раздражения, а, напротив, создавало дружелюбную атмосферу. Если он переходил «на вы», это значило, что он очень недоволен.) Расскажи-ка мне лучше, что за страна Швеция. Я там никогда не бывал. Читал, что это государство с развитой экономикой. Некоторые утверждают даже, что Швеция является социалистической страной. Поэтому интересно было бы услышать о ее социальных достижениях».

После этого Андропов задал множество конкретных вопросов: как живет обычный швед? Какая у него собственность, кроме квартиры или дома? Как он становится собственником? Как приобретает жилье? Какова заработная плата? Сколько стоит электричество и телефон? Как построена система здравоохранения? Чем поддерживается местная промышленность? Каковы права профсоюзов? Не собираются ли они стать финансовым центром, который путем инвестиций может стать владельцем предприятий? Какие цели ставят перед собой социал-демократы? (Далее шли вопросы о бюджете, о роли банков, частном предпринимательстве, перераспределении национальных доходов и т. д.)

…Было очевидно, что Андропов изучал вопросы о том, не может ли опыт Швеции пригодиться в нашей стране…

И в ходе других бесед Андропова, в которых я принимал участие, главное место занимало не столько обсуждение (оперативных вопросов. — И.Д.), сколько вопросы большой политики…».

Он же далее пишет: «Особой заслугой Андропова было выдвижение разведки в число приоритетных направлений деятельности КГБ. Он лично курировал это направление, отдавая разведывательной работе всю душу. На партийный учет он встал в одном из наиболее сложных подразделений ПГУ — управлении нелегальной разведки…».

В 1950-х годах при Хрущеве, который, как было сказано выше, «боялся спецназа», отряды специального назначения были распущены.

31 декабря 1979 года после успешного, как тогда полагали, завершения первой стадии афганской операции руководители ПГУ докладывали Андропову об участии разведки в афганских событиях. Была дана здравая оценка трудностей, с которыми столкнулись укомплектованные спецрезервистами внеструктурные подразделения «Зенит» и «Каскад».

Уже после окончания доклада начальник Управления «С» ПГУ Дроздов сказал, что нужно уже сейчас, оценивая этот опыт, подумать о формировании специального кадрового подразделения в составе КГБ. Андропов промолчал. Но в течение 1980 года происходили неоднократные обсуждения, согласования этого вопроса в правительстве и Политбюро, и 19 августа 1981 года на закрытом совместном заседании Совета министров и Политбюро было принято решение о создании в КГБ совершенно секретного отряда специального назначения для проведения операций за пределами СССР «в особый период». Передавая бумагу с этим решением Дроздову, Андропов сказал: «Ну вот, на, работай, создавай! И чтобы равных не было». Так был создан отряд «Вымпел».

За время работы Андропова в качестве председателя КГБ значительно выросла профессиональная подготовка разведчиков и контрразведчиков. Тщательно готовилась и выводимая за рубеж агентура, в том числе и нелегальная. Однако весьма далеки от правды широко распространявшиеся на Западе фантастические слухи о массовой подготовке агентуры, забрасываемой за рубеж, и характере этой подготовки.

Тот же Земцов в статье «Шпионы ради коммунизма» вполне серьезно описывает городок, где готовились эти агенты: «Все в них — варьете, бары, магазины, рестораны, сам характер, стиль и форма жизни и даже находящиеся в обращении деньги — не советские. Тот, что под Москвой напоминает бюргерское местечко в Германии, а находящийся в Карелии — воспроизводит курортный городок в Англии… Все разговаривают только на английском или немецком… ведь все здесь — и актеры, и зрители — работники КГБ: танцовщица кабаре, официант ресторана, портье в гостинице, банковский клерк…» (Ах, если бы так было на самом деле! Но надо заметить, что, несмотря на совершенно другие методы подготовки, не отмечены случаи провала наших агентов-нелегалов из-за их неприспособленности к западному образу жизни. Провалы, которые, к сожалению, имели место, случались из-за предательства [так было с Абелем, Молодым и другими], ошибок при документации, небрежности самого нелегала — тот же Молодый, считая себя в полной безопасности, не заметил «хвоста» и провел его к дому супругов Крогеров.)

При этом Андропов не только не отказывается от классических методов разведки, но все больше их совершенствует, — пишет далее Земцов. — Со времени прихода Андропова в КГБ на Запад хлынул поток его агентов, снабженных необходимыми документами, связями, деньгами. Агенты КГБ проникают во все уровни свободного мира, роются в сейфах и письменных столах, обшаривают глазами фотообъективов лаборатории заводов и научных институтов. Подсматривают. Выслеживают. Соблазняют. Покупают. Крадут…».

Бедный западный обыватель!

А еще и его, да и наших наивных читателей кормят такой развесистой клюквой, что волосы дыбом встают. Так некая дама в книге, изданной у нас, на полном серьезе пишет о специальных школах, где женщин-агентов и женщин-оперативных работников и даже жен оперативных работников обучают искусству обольщения и различным приемам любви (по «Камасутре»), применяемых при разработке иностранцев.

Андропов получал и анализировал информацию разведки о готовящихся против СССР акциях и сроках их реализации, а также о стратегических и долговременных планах США по разрушению советского строя. Он предложил Комитету госбезопасности разработать научно обоснованный план контрмероприятий. К работе над ним предполагалось привлечь ученых из самых различных областей знаний. План предусматривал коренное изменение методов пропаганды, отношения к религии и инакомыслию, решительную борьбу с коррупцией, с националистическими тенденциями. И в первую очередь — решение назревших экономических проблем.

С докладом по этому плану на Политбюро выступил Андропов. Его поддержали Брежнев, Косыгин, Мазуров, Шелепин, Щербицкий и Суслов — главный идеолог. Все были «за». Но ощутимых результатов эти предложения не возымели.

В своих воспоминаниях Бобков пишет: «Из рук в руки передавали в аппарате ЦК разделы плана… но дальше слов дело не пошло».

То же происходило и со многими другими попытками Андропова поднять коэффициент полезного действия мошной машины, именуемой разведкой.

В книге Медведева «Неизвестный Андропов» приводятся слова из дневника «одного из безымянных генералов КГБ»: «Научно-техническая революция… обходила Советский Союз стороной. Андропов (став генсеком) подгонял и поощрял Службу. Служба напряглась до предела, рисковала, добывала ценнейшую информацию, но плотно сколоченная, идеальная в своем роде система отталкивала все то, что родилось не в ее недрах, с отвращением глотая чужеземные новинки, а чаще выплевывая их».

Будучи Председателем КГБ, Андропов лично встречался с ценными зарубежными агентами. Одним из них был Хью Хемблтон, канадец. Он был завербован в 1956 году, когда работал в штаб-квартире НАТО. За период с 1956 по 1961 год передал более 120 секретных документов. После ухода из НАТО продолжал работать на КГБ, готовя квалифицированные аналитические обзоры по политике и экономике стран Латинской Америки, ЮАР, Израиля. В июне 1975 года приезжал в Москву, где его принял Андропов.

В 1978 году в результате предательства нелегала Земеника Хемблтон был задержан канадской полицией, но так как шпионских акций против Канады и на ее территории не совершал, то был отпущен.

В 1982 году был арестован в Лондоне и осужден на 10 лет.

Юрий Владимирович проявлял трогательную заботу о попавших в беду разведчиках-нелегалах — Моррисе и Елене Крогер-Коэнах (они были осуждены в Англии на 25 и 20 лет тюрьмы). В 1989 году добился их обмена. После их возвращения приезжал к ним домой, обеспечил комфортными условиями жизни. До конца дней супруги Коэны работали в Управлении нелегальной разведки. В 1995 году им было посмертно присвоено звание Героев России.

В феврале 1982 года состоялась секретная встреча Андропова с Наджибуллой в Кабуле. Там же он встретился с некоторыми руководителями советских учреждений.

Однако ни Андропов, ни его коллеги в Политбюро, ни многочисленные специалисты по Афганистану не могли тогда понять, что война ведется не против «бандформирований» и «бандглава-рей», а против афганских мусульман, против значительной части афганского народа. Признание этого факта означало бы признание провала всей грандиозной афганской «операции». Исправлять эту ошибку начали лишь в 1986 году.

Андропов не был ни пацифистов, ни либералом. Он требовал постоянной боевой готовности подразделений и всего личного состава. Требовал скрупулезного соблюдения законности, хотя понимал, что не все юридические акты того времени были современны, но «его кредо было: закон — есть закон».

Западные исследователи, недоброжелательно относящиеся к Андропову, отмечают такие его качества, как приспособляемость, коварство. Но даже они вынуждены признать, что дипломатия и коварство по отношению к противнику (приводятся примеры по Венгрии и Чехословакии) вещи чрезвычайно близкие по своей сути и резкой грани провести между ними невозможно.

Одним из качеств Андропова, иногда полезным, а иной раз приносившим тяжелые последствия (вроде войны в Афганистане), было его доверие подчиненным, в частности, он полностью доверял Крючкову как начальнику разведки, резидентам и поставляемой ими информации. Среди правил, которым он следовал сам и которые требовал выполнять других, были: личная ответственность каждого за порученный участок, строгий спрос за ошибки, достойное вознаграждение каждой серьезно удачи (28 человек за время работы с Андроповым стали Героями Советского Союза, сотни получили ордена).

Андропов отнюдь не был «добрым дядей», однако чутко относился к сотрудникам разведки.

Крючков вспоминает, как в бытность свою Председателем КГБ Андропов устроил разнос молодому разведчику, который во время зарубежной командировки попал в устроенную ему западными спецслужбами западню. Андропов категорично заявил, что была совершена непростительная личная ошибка и таким не место в разведке! Крючков, оставшись наедине с Андроповым, пытался доказать ему, что тот слишком сурово судит этого парня за допущенную ошибку, налицо хорошо спланированная акция, которой тот не мог в одиночку противостоять. На следующий день Андропов признал перед Крючковым, что вчера погорячился и путь для молодого разведчика отнюдь не закрыт.

Смерть Брежнева привела к власти Юрия Андропова. С его именем народ словно пробудился от спячки и с надеждой стал ждать перемен. Все, даже многие инакомыслящие, забыли о том, что он выходец из «страшного» КГБ, и рассчитывали на то, что Андропов, являвшийся в их глазах символом «законности и порядка» — единственный советский лидер, способный не только возродить экономику, но и привести необходимые демократические реформы.

Но лидеры ведущих стран Запада весьма настороженно отнеслись к бывшему «шефу партийной полиции». Рональд Рейган поспешил объявить СССР «империей зла». Благодаря полученным от ЦРУ данным он был достаточно осведомлен о состоянии советской экономики и решил воспользоваться реальным шансом, чтобы втянуть СССР в новый виток гонки вооружений (программа СОИ — «Стратегическая оборонная инициатива», иными словами «звездные войны») и окончательно развалить его экономику. То есть сделать то, что с успехом продолжает Джордж Буш младший и его преемники.

Все серьезные российские и зарубежные аналитики полагают, что Комитет государственной безопасности, а особенно внешняя разведка оказались той частью государственного аппарата СССР, которая наименее других оказалась подверженной коррозии воровства, взяточничества, безответственности, разгильдяйства. В рядах сотрудников практически не было случаев коррупции, злоупотребления властью, серьезных финансовых нарушений. Даже академик Сахаров, вряд ли питавший любовь или хотя бы симпатии к КГБ, признавал это.

Андропов собирался осторожно, по китайскому образцу, реформировать экономику, не ослабляя ни в коей мере контроля над процессом со стороны партийно-государственного аппарата. Для осуществления далеко идущих планов ему требовались умные, образованные, преданные государству, абсолютно лояльные к нему некоррумпированные соратники. Таких людей, отвечающих всем его требованиям, он мог найти только среди сотрудников ранее подведомственного ему КГБ и прежде всего внешней разведки. Именно им, нескольким особенно доверенным лицам, знающим зарубежный опыт не понаслышке, он, еще до своего перехода в ЦК, поручил разработать план использования созданной Дэн-Сяопином «китайской модели» государственного капитализма применительно к советским условиям.

Он также переговорил с рядом ответственных сотрудников внешней разведки и контрразведки, обсудив с ними вопросы о возможном переходе в госаппарат и на руководящие хозяйственные посты.

Но благие намерения Андропова так и не осуществились. На посту руководителя государства он пробыл лишь около двух лет, да и то, руководя в основном с больничной койки из-за тяжелого заболевания почек. К тому же старики, засевшие в Политбюро, препятствовали его начинаниям. Начатую борьбу с коррупцией, основными объектами которой были семья Брежнева и ее ближайшее окружение, также не удалось довести до конца. Партократия победила сторонников Андропова из аппарата КГБ.

В 1977 году Андропов направил записку в ЦК КПСС «О планах по приобретению агентуры влияния среди советских граждан». «По достоверным данным, полученным Комитетом Госбезопасности, последнее время ЦРУ США на основе анализа и прогноза своих специалистов о дальнейших путях развития СССР разрабатывает план по активизации враждебной деятельности, направленной на разложение советского общества и дезорганизации экономики. В этих целях американская разведка ставит задачу осуществлять вербовку агентуры влияния из числа советских граждан» проводить их обучение и в дальнейшем продвигать в сферу управления политикой» экономикой и наукой Советского Союза.

ЦРУ разработало программы индивидуальной подготовки агентов влияния… один из важнейших аспектов такой агентуры — преподавание методов управления в руководящем звене народного хозяйства.

Руководство американской разведки планирует целенаправленно и настойчиво» не считаясь с затратами, вести поиск лиц, способных по своим личным и деловым качествам в перспективе занять административные должности в аппарате управления и выполнять сформированные противником задачи. При этом ЦРУ исходит из того, что деятельность отдельных, не связанных между собою агентов влияния, проводящих в жизнь политику саботажа и искривления руководящих указаний, будет координироваться и направляться из единого центра, созданного в рамках американской разведки…

…По заявлениям американских разведчиков, призванных непосредственно заниматься работой с такой агентурой… осуществляемая в настоящее время американскими спецслужбами программа будет способствовать качественным изменениям в различных сферах жизни общества и прежде всего в экономике, что приведет в конечном счете к принятию Советским Союзом многих западных идеалов….

Председатель КГБ Ю. Андропов».

Конечно, развал советской экономики и самой страны произошел не только из-за усилий американских спецслужб (мы, например, не могли бы при всем совершенстве нашей разведки и пропагандистской машины развалить экономику США и саму страну на 50 враждующий штатов). Однако и их доля в этом развале есть, особенно через тех людей, которые, занимая высшие государственные должности в СССР, были явно или тайно их «агентами влияния», иногда даже не осознавая своего реального статуса, как не осознают его персонажи Театра Образцова, которых кукловоды умело дергают за веревочки.

ГОРБАЧЕВ: МОГИЛЬЩИК КОММУНИЗМА

Когда Горбачев стал Генеральным секретарем ЦК КПСС, это известие вызвало энтузиазм у многих сотрудников разведки. После смерти дряхлого и немощного Черненко всем казалось, что наконец миновала «пятилетка великих похорон» (Брежнева (1982), Суслова (1982), Андропова (1984), Устинова (1984), Черненко (1985) — все они были опытными руководителями, но слишком уж больными и старыми).

Все ждали наступления назревших перемен. Приветствовались лозунги гласности и ускорения экономического развития на основе научно-технического прогресса, борьбы с пьянством. Никто и подумать не мог о том, что деяния нового генсека приведут к ликвидации социализма и развалу Советского Союза. Все «великие идеи», провозглашенные им, кроме гласности, оказались мертворожденными. Ущерб стране, ее населению и лично генсеку нанесли издержки и передержки антиалкогольной кампании.

К 1991 году, по данным КГБ, Горбачев пользовался поддержкой всего 4—10 процентов населения в разных регионах. На фоне общего недовольства Горбачевым и проводимой им политикой активизировалась оппозиция. В Москве под лозунгом «Горбачева — в отставку» уже устраивались многотысячные демонстрации. Горбачев все больше боялся утратить власть и искал в этой ситуации дружбы с оппозицией. Главным его советником стал его «злой гений» Александр Яковлев, открыто перешедший в стан так называемых «демократов». А главную опасность для себя Горбачев видел в своем противнике — Борисе Ельцине.

Ни Горбачев, ни Ельцин не думали о будущем великой страны и о самом ее существовании, о ее народе. Их волновал один вопрос: кто из них станет ее могильщиком? Каждый из них претендовал на этот пост.

В этих условиях глава государства и партии (пока еще) должен был искать поддержки у своей службы безопасности — разведки и контрразведки, пользоваться ее информацией. А информационная служба разведки была традиционно сильна, и в КГБ было дополнительно создано мощное аналитическое управление, укомплектованное специалистами высшей квалификации.

На первых порах Горбачев проявлял явную симпатию к разведке. Это выразилось, в том числе, в ответных действиях советскою правительства на высылки советских разведчиков и дипломатов из стран пребывания в случаях провала или измены кого-либо из сотрудников разведки. Раньше было как: к примеру, в 1977 году после провала Хаавик норвежцы выслали шестерых, а мы только троих. А в 1985–1986 годах Горбачев стал придерживаться принципа 1:1. В сентябре 1985 года англичане выслали 31 человека, тотчас же из Москвы выдворили столько же. В сентябре-октябре из Вашингтона, Нью-Йорка, Сан-Франциско выдворили около 80 человек (включая сотрудников ООН и представительства при ООН). К сожалению, такого количества американцев, занимающих аналогичные посты, в Москве отыскать было нельзя. Тогда по указанию Горбачева в американском посольстве в Москве запретили работать советским гражданам, и какое-то время сотрудники посольства сами вынуждены были пылесосить полы и мыть окна.

Интересовался ли Горбачев сведениями, поступающими от разведки и контрразведки? Бывший заместитель Председателя КГБ Крючкова Грушко свидетельствует: «Горбачев проявлял большой интерес к информации Комитета госбезопасности, запрашивая все новые и новые данные. Информированность ведомства, лично Владимира Александровича Крючкова и его мнение, он очень ценил. Находясь у председателя на докладах и совещаниях, я был свидетелем того, что Горбачев звонил ему по спецсвязи чуть ли не ежечасно. Но на деле он мало прислушивался к информации и не делал из нее должных выводов. Сотрудники госбезопасности вынуждены были даже пойти на необычайный шаг, настояв на отправлении ему принятого на офицерском собрании открытого письма с требованием более адекватно реагировать на крайне тревожные сигналы.

Убежден в том, что если архивы КГБ когда-нибудь будут полностью открыты и вся направлявшаяся Горбачеву информация (а не только та, которую выгодно показывать нынешним властям [книга Грушко написана в 1997 г. — ИД.]) будет предана гласности, то станет ясно, что она была объективной и неприукрашенной. Целый ряд материалов основывался на секретных документах Запада и должен был служить серьезным предупреждением.

Однажды в отсутствие Крючкова мне довелось лично информировать Горбачева. Горбачев показался мне встревоженным и заявил, что «нужно что-то предпринимать». Но что последовало за этим? От принятия каких-либо решений он, по сути дела, устранялся, попытавшись целиком переложить урегулирование вопросов общегосударственной важности на плечи КГБ, что выходило за рамки наших полномочий и возможностей. Комитет был готов выполнить свою часть задач, однако в рамках действий всего государственного и общественного механизма.

Горбачев отказывался от любых выступлений по вопросам государственной безопасности, игнорировал приглашения на встречи с чекистским коллективом. Для сравнения: американский президент встречается с руководством своих специальных служб (точнее, с руководящим составом, ибо с руководством спецслужб главы государство встречаются, наверное, еженедельно, если не ежедневно. — И.Д.), заботится о повышении их престижа и эффективности работы, поддерживает обоснованные материальные запросы. С Горбачевым же дело доходило до трагикомических ситуаций».

Грушко вспоминает далее: «Перед крупными международными мероприятиями в любой стране обращаются за сведениями и советом к разведке… В июле 1991 года Горбачев должен был встретиться с руководителями «большой семерки» в Лондоне. В сообщениях СМИ витали спекуляции о возможном выделении Советскому Союзу займа в 24 миллиарда долларов. У нас были точные сведения, что это блеф и сознательная дезинформация.

Много раз я задавал Крючкову вопрос о том, с чем же едет наш президент в Лондон. Председатель с горечью отвечал мне, что ему это неизвестно! Вопрос даже не рассматривался на Совете безопасности. Мы поинтересовались в Министерстве обороны. Министр Язов (под чьим управлением находится ГРУ) также не был осведомлен ни о чем, за исключением сведений разведки о подготовке к встрече и ожиданиях на Западе. Такими сведениями из-за рубежа располагал и КГБ. А вот о том, что происходит в «собственном доме», нас всех держали в неведении. О содержании своих международных переговоров в отличие от других руководителей КПСС Горбачев, Яковлев и Шеварднадзе перестали информировать членов Политбюро и секретарей ЦК партии еще в 1989 году. «Подготовка» к лондонской встрече «семерки» летом 1991 года стала наиболее характерным примером.

Что действительно происходило в Лондоне, мы узнали, получив подробнейшую информацию от нашей агентуры на Западе, Но можно ли было в такой ситуации говорить о нормальном государственном руководстве в Советском Союзе?»

Однако совсем уж обвинять Горбачева в пренебрежительном отношении к разведке и ее руководителям и сотрудникам, не совсем корректно. Он, например, на закрытом собрании 15 декабря 1984 года в посольстве СССР в Лондоне в своем выступлении хвалил достижения сотрудников научно-технической разведки, которые способствовали перестройке, добывая западные технологии. Год спустя Горбачев с похвалой отозвался о «целеустремленной деятельности» руководителей КГБ и ГРУ, которые способствовали «улучшению работы в условиях, создаваемых теперешним этапом развития нашего общества и развертыванием процесса демократизации». Сказано заумно, но, в общем ясно, что он доволен работой ГРУ и КГБ.

В 1987 году Горбачев направился в Вашингтон дня подписания договора об уничтожении ракет среднего и малого радиуса действия. В составе делегации был и председатель КГБ Крючков, который, конечно, летел инкогнито под чужой фамилией. Это был знак высокого уважения Горбачева не только лично к Крючкову, но и к службе, которую он возглавлял. Кстати, до Крючкова в капиталистические страны, находясь на посту главы органов государственной безопасности, выезжали только Дзержинский (в 1918 году в Швейцарию для встречи с семьей) и Берия (в 1944 году в Тегеран для сопровождения Сталина на встречу глав трех великих держав).

Михаил Горбачев проводил активную внешнюю политику. Мы сейчас не будем касаться вопроса, была ли она правильной и полезной для страны. Скорее всего, нет. Но так или иначе, он считал крайне важным получение разведывательных данных, в частности, о реагировании за рубежом на начатую им перестройку как на внутреннем, так и на внешнем фронте. Для этого ему был нужен более молодой и динамичный руководитель разведки, чем Крючков, который пошел на повышение и стал Председателем КГБ. На его место был назначен Шебаршин, который в 27-летнем возрасте перешел из МИДа в систему внешней разведки, прошел все ступени карьерного роста и был специалистом по добыче и анализу политической информации. А это как раз и требовалось Горбачеву.

Вторым приоритетным направлением для Горбачева было получение научно-технической информации. Она целым потоком шла по линии ПТУ, ГРУ, Госкомитета по науке и технике, Госкомитета по экономическим связям, Академии наук. Девяносто процентов этой информации поставляли ПТУ и ГРУ, и зачастую ведомства, которым она предназначалась, не успевали «переваривать» ее.

Еще одним важным направлением работы разведки, которое привлекло внимание Горбачева, стала борьба с международным терроризмом. Это направление было привлекательным для Горбачева не только и не столько потому, что он опасался проникновения террористов в СССР или их акций против нашей страны за рубежом, а прежде всего потому, что это создавало возможность контактов нашей разведки с западными спецслужбами, их объединение против общего врага и тем самым сближение нашей страны с Западом. Цель благородная, ничего не скажешь.

Но как-то так получалось, что все, за что ни брался Горбачев, в конечном счете оборачивалось против интересов Советского Союза.

Вот что сказал на семинаре в Американском университете в Турции сам Горбачев в 1999 году (цитата из газеты Usvit [ «Заря»] № 24, Словакия):

«Целью всей моей жизни было уничтожение коммунизма… Мне удалось найти сподвижников в реализации этих целей. Среди них особое место занимают А. Яковлев и Э. Шеварднадзе, заслуги которых в нашем общем деле просто незаменимы».

Если к этому добавить слова бывшего министра иностранных дел Козырева, который вслед за Шеварднадзе в одном из интервью заявлял: «Я счастлив, что участвовал в развале Советского Союза», то картина становится вполне ясной.

Андропов бдительно предупреждал руководство страны об опасности «агентов влияния ЦРУ», находящихся на самом верху. Однако Горбачев счел эти опасения преувеличенными, а возможно, и нечаянной «наводкой» на людей, которые ему пригодятся в дальнейшем.

Андропов одним из первых рассмотрел внутреннюю сущность одного из таких людей — А. Яковлева и отклонил его кандидатуру на пост секретаря ЦК, после его длительного пребывания в Канаде в качестве посла. Он сказал одному из своих помощников:

— Яковлев слишком долго пробыл за рубежом в капиталистической стране и внутренне переродился.

Но Горбачев игнорировал мнение Андропова. В свое время в «Правде» появилась аргументированная статья Крючкова «Посол беды», в которой говорилось, что Яковлев является именно таким агентом. Однако расследование Генпрокуратуры после такого заявления ни к чему не привело.

Добавлю от себя, что имя Яковлева мне еще в 1985 году называл американский деятель, с которым у меня был неофициальный контакт. Я немедленно доложил об этом лично Крючкову и по его приказу изложил это на бумаге письменно в одном экземпляре. Что стало с этой запиской, мне неизвестно.

Штази и КГБ

Обстановка в Восточной Германии, т. е. в ГДР, с самого начала ее образования была напряженной. Народ был недоволен коллективизацией, национализацией, падением жизненного уровня, отсутствием элементарных признаков демократии. Уже в июне 1953 года прошли волнения и забастовки (в нашей прессе их называли «волынками»), подавленные с помощью нашего оружия, увеличилось количество побегов за границу (в том же 1953 году — 331 390 лиц), с тех пор обстановка не улучшалась.

Главой Министерства Госбезопасности в 1957 году стал Мильке, который начал перестраивать Штази. С этого времени КГБ перестал открыто диктовать свою волю, хотя на самом деле держал офицеров связи во всех 8 управлениях Штази и в 15 окружных управлениях до самого конца, пока ГДР окончательно не прекратило своего существования. Особое внимание советские чекисты придавали Главному управлению «А», которым руководил Маркус Вольф.

В течение 20 лет отношение между МГБ ГДР и КГБ основывались на неформальных договоренностях между Мильке и главами советских органов безопасности. 29.03.1978 Мильке и Андроповым был подписан первый официальный протокол между МГБ ГДР и КГБ.

Четыре года спустя, 10.09.1982, Председатель КГБ Федорчук подписал формальное соглашение с Мильке, который обязался взять на себя все техническое обеспечение резидентуры КГБ в Восточной Германии.

Один из отделов Штази находился в Потсдаме, там же был мозговой центр ГРУ в Германии.

Мильке и Председатель КГБ периодически подписывали соглашения о сотрудничестве. Последний такой документ, действовавший с 1987 по 1991 годы, был подписан Чебриковым и Мильке.

КГБ полагался на поддержку Штази во всех сферах разведывательной деятельности. Основной упор делался на внешнюю разведку.

Надо признать, что деятельность МГБ ГДР внутри страны в конечном счете вела к увеличению негативного политического потенциала в обществе, который к осени 1989 года приобрел критическую массу.

Особенностью спецслужб ГДР стала невиданная по своим масштабам, охватившая все сферы человеческой деятельности, всеобъемлющая система слежки, фиксация малейшего проявления недовольства властями (и реагирование властей на нее).

Советская разведка внимательно следила за развертыванием событий в ГДР и регулярно информировала Горбачева о том, что происходит в стране и в ее руководстве. Так во время его двухдневного визита в Берлин в октябре 1989 года состоялось целых три доклада — около 50 документов, в том числе информационные справки по полторы-две страницы, аналитическая записка «О положении в руководстве СЕПГ» на 5 страницах, а также записка «О настроениях в СЕПГ».

Особый интерес представлял документ с анализом обстановки в высших кругах ГДР, сложившейся вокруг ее тогдашнего руководителя Э. Хонсккера. В Политбюро ЦК СЕПГ образовались две противоборствующие группировки — одна за, другая против Хо-неккера. В соответствии с принципиальной установкой о том, что разведка не должна вмешиваться в процесс принятия политических решений, в записке не предлагалось никаких рекомендаций. Но из всего ее текста явствовало, что обстановка в ГДР требует немедленной отставки Хонеккера с руководящих должностей. Аналогичный вывод содержался и в справке «О настроениях в СЕПГ».

Неприязненные отношения складывались и между руководителями обеих стран. Горбачев считал Хонеккера «престарелым, выжившим из ума человеком», а разведка, в свою очередь, докладывала Горбачеву нелестные слова Хонеккера о нем: «Он отступился от своей подписи, поставленной в 1985 году под протоколом о продлении Варшавского договора на 20 лет, с пролонгацией еще на 10 лет… падет ГДР — падет весь наш военно-политический блок. Мы будем стоять до конца».

Может быть, забавно, а скорее всего печально, что неприязнь нарастала и между первыми леди. Раиса Максимовна не пыталась скрывать своих антипатий к супруге Хонеккера — «бывшей пионервожатой». От разведки не укрылось и мнение ее противницы, которая считала себя партийной и государственной деятельницей, а Раису Максимовну «провинциальной выскочкой и домохозяйкой». Но, к сожалению, обе дамы имели влияние, и немалое, на своих сановных мужей.

Похоже, советская разведка загодя готовилась к «перестройке». Так, по данным прокуратуры Германии, начиная с конца 80-х годов ГРУ начало активно расширять свою сеть, в том числе в ГДР. В частности, в архивах госбезопасности ГДР остались данные о многочисленных попытках вербовки радистов армии ГДР. И надо полагать, что далеко не обо всем советские разведчики советовались с немецкими коллегами. Тем более что события конца 80 — начала 90-х годов руководитель ГРУ генерал Ивашутин расписал как по нотам в застольном разговоре с польским коллегой еще за 20 лет до того, как они произошли. Да и предвидеть их было не так уж трудно.

В то же время приходится признать, что разведка была не полностью готова к назревающим событиям. Так, разрушение Берлинской стены стало для нее практически неожиданным.

В октябре 1989 года в качестве почетного гостя на праздновании 40-летия ГДР находился Горбачев. К этому времени его восточногерманские союзники отвергли осуществляемую им политику перестройки и гласности и запретили продажу в ГДР советских периодических изданий, объявив их подрывной литературой.

Горбачев видел многотысячный людской океан и иногда слышал выкрики из толпы: «Горби, помоги нам!». Но «Горби» никому не помог и лишь намеренно и многозначительно заметил во время своей импровизированной речи перед партийными функционерами ГДР: «Жизнь накажет тех, кто опоздает».

Печальная судьба пациента госпиталя Беелитц

В историю колоссального предательства под названием «перестройка» отдельной главой вписан конец карьеры Эриха Хонеккера, Генерального секретаря ЦК СЕПГ и Председателя Госсовета ГДР. В эйфории «освобождения» новые правители ГДР расправились с ним круто: изгнали 77-летнего старика с женой из квартиры без денег и имущества. Бывший глава государства сначала жил у приютившего его пастора на веранде, пока его в апреле 1990 года не доставили в советский военный госпиталь, где тот пробыл 11 месяцев. Больше оставлять его там было нельзя. Обстановка вокруг Хонеккера накалялась. Немецкие власти требовали передать его в руки германской юстиции. Как стало известно, этот вопрос собирались поставить и на государственном уровне. Надо было выбирать: либо отдать бывшего верного союзника СССР новым германским властям, либо вывезти его в Москву. Тогда-то и состоялся единственный светлый эпизод всей этой беспросветной истории: похищение Хонеккера из госпиталя и доставка его в Советский Союз.

Произошло это 13 марта 1991 года. За неделю до этого в госпитале устроили спектакль: на глазах у всех к дому, где проживали семьи сотрудников госпиталя и где жил Хонеккер, подкатила машина «скорой помощи». Хонеккера вынесли на носилках и отправили в кардиологический корпус, находившийся в глубине территории, вдали от посторонних глаз.

А через неделю, 13 марта, за ним прилетел вертолет МИ-8. Тут тоже не обошлось без театра — на вертолете доставили забинтованного, якобы «раненого» офицера, а обратно вывезли бывшего главу ГДР.

Сначала привезли на военный аэродром Шперенберг, где предстояла пересадка на самолет. Но немцы все-таки что-то прознали. В отдалении, за запретной зоной, появились журналисты. Пришлось посылать машину с солдатами — «акул пера» как ветром сдуло. Естественно, узнали обо всем и немецкие власти.

Газета «Вельт». Март 1991 года: «Посол СССР в ФРГ В.Терехов за час до вылета Э. Хонеккера с одного из советских военных аэродромов в Германии сообщил об этом советнику федерального канцлера по внешнеполитическим вопросам П.Хартману и попросил его проинформировать Г. Коля по данному вопросу. Просьба советского посла была выполнена, но канцлер ФРГ не стал препятствовать вылету бывшего генерального секретаря ЦК СЕПТ в Москву. А такая возможность была: немецкие офицеры в находящемся в Цоссене Центре координации полетов могут отменить вылет любого самолета с территории Германии».

Рассказывает полковник Н.Селькин: «Позже, на одной из встреч, полковник из бундесвера признался мне, что в тот день готовился десант из Форета на аэродром Шперенберг, и немцы собирались поднять МИГи для перехвата нашей «ТУшки». Но такой команды не поступило, видимо, Горбачев и Коль договорились между собой».

Михаил Сергеевич и тут сыграл «и вашим, и нашим», попытавшись взвалить ответственность за конечный итог операции на Коля. Впрочем, реакция немецкого канцлера была вполне предсказуемой. Перехватывать в воздухе самолет со всеми вытекающими отсюда последствиями — ради чего? Чтобы удовлетворить амбиции каких-то «восточников», помогая им свести счеты с никому уже, в сущности, не нужным стариком? Может быть, ради поддержания престижа германского государства на это мог бы пойти Адольф Гитлер, но уж ни как не Гельмут Коль. Так Эрик Хонеккер оказался в Москве.

Но уже менее чем через год он был выдворен обратно в Германию.

В 1992 году Рейган и Горбачев прилетели в Берлин по случаю присвоения им званий почетных граждан Берлина. Уже по прибытии Горбачев узнал, что их включили в список почетных граждан, взамен вычеркнув из него маршала Конева и первого коменданта Берлина генерал-полковника Берзарина. У этого жалкого человечка, экс-президента СССР, не хватило ни такта, ни чувства патриотизма, ни простой мужской порядочности отказаться от получения звания такой ценой или хотя бы выразить свое мнение по этому факту. Ни слова он не сказал о бывшем «дорогом друге, товарище Хонеккере», который в это время сидел в берлинской тюрьме Моабит, где уже отбыл 11 лет при фашистском режиме. Правда, теперь приставка «экс» к его должности лишала Горбачева влияния на развитие событий.

Но ведь еще тогда, когда он был у власти, он предал своих немецких друзей. На встрече в Железноводске канцлер Коль сам предложил назвать круг людей, в отношении которых, в случае воссоединения, следует отказаться от судебного преследования. А среди них было много искренних друзей нашей страны — партийных и государственных деятелей, старых антифашистов, членов обществ дружбы. А главное — офицеров армии, погранвойск и разведки. Коль был готов принять наши условия. А Горбачев, к изумлению Коля, заявил:

— Это проблема, с которой справятся сами немцы.

И началась вакханалия арестов, судилищ, преследований. И пала вера в достоинство и репутацию нашей страны.

В числе жертв оказался выдающийся руководитель германской внешней разведки Маркус Вольф, который прибыл в Москву в поисках убежища. Но Горбачев даже не ответил на его письма и практически выдворил из СССР в руки врагов.

РАЗВЕДКА ПРИ ЕЛЬЦИНЕ: ТЯЖЕЛЫЕ ВРЕМЕНА

В годы после провала перестройки советские, а затем российские спецслужбы переживали не лучшие времена. На них обрушились новоявленные «демократы» и «демократические СМИ». Много было справедливого в этих упреках, но много и наносного. По старой российской привычке палку, как всегда, перегибали. Дело иногда доходило до смешного. Известный в прошлом спортсмен-тяжелоатлет Юрий Власов, ставший вдруг «демократом» и депутатом, публично обвинял, например, КГБ в том, что он «распоясался до того, что проложил специальную ветку метро к своему госпиталю» (имея ввиду станцию метро «Щукинская», неподалеку от которой действительно было построено здание госпиталя). И депутаты аплодировали ему.

Предпринималось много мер для развала разведки. Многие резидентуры КГБ и ГРУ были парализованы. В Центре и за рубежом пришлось сокращать штаты, многие сотрудники ушли сами, а некоторые бежали на Запад или остались за границей. Таких случаев было немало.

Весной 1991 года из Вены бежал сотрудник резидентуры ГРУ полковник Александр Крапива, тогда же бежал в США еще один полковник ГРУ Сергей Двырник.

В мае 1991 года из Норвегии в Англию перебежал майор ПТУ КГБ Михаил Бутков. Правда, ему не повезло. Хотя за свои «заслуги» он получил от англичан статус пенсионера британских спецслужб, ежегодную пенсию в 14 тысяч фунтов стерлингов и единовременное пособие в 100 тысяч фунтов, ему этого не хватило, и он занялся жульническими операциями. За что в 1997 году осужден английским судом к трем годам тюремного заключения.

В октябре 1991 года политического убежища в ФРГ попросил подполковник ГРУ Виктор Фоменко.

Майор ПГУ Сергей Папушин ушел в отставку в 1990 году и уже в 1991 году как бизнесмен отправился в США. Там сообщил американским спецслужбам, что один из высокопоставленных сотрудников ЦРУ (возможно, намекая на Эймса) завербован КГБ. Через несколько часов, после того как его сообщение легло на стол руководства ЦРУ, он при загадочных обстоятельствах умер.

Тогда же, в 1991 году, подставил себя и был завербован западногерманской разведкой сотрудник военной контрразведки Западной группы войск майор Владимир Лаврентьев. В марте 1994 года своими же коллегами он был разоблачен и арестован. В августе 1995 года Военной коллегией Верховного суда России Лаврентьев, с учетом смягчающих обстоятельств, был приговорен к 10 годам лишения свободы.

В феврале 1992 года в Норвегию бежал высокопоставленный сотрудник ГРУ. В том же году в США бежал сотрудник вашингтонской резидентуры ГРУ полковник Станислав Лунев.

В конце 1991 года свои услуги ЦРУ предложил, а затем и сбежал в США сотрудник брюссельской резидентуры КГБ полковник Владимир Коноплев, которые выдал 14 российских агентов.

В июле 1992 года в Англию бежал сотрудник парижской резидентуры полковник ПГУ Виктор Ошенко. Он выдал ряд агентов, которые были арестованы во Франции и Англии. Один из них был приговорен к 25 годам тюремного заключения, другие — на меньшие сроки.

Однако Ельцин к изменникам и предателям относился, мягко говоря, не очень плохо, возможно, видя в них своих единомышленников. К его «заслугам» в этой области можно отнести Указ об освобождении из мест заключения бывших сотрудников внешней разведки и ГРУ, законно осужденных за шпионаж в пользу иностранных государств. Большинство из них, освободившись, уехали в те страны, в пользу которых шпионили, и сейчас многие из них живут припеваючи на «честно» заработанные деньги и пособия от спецслужб, вместе с хозяевами посмеиваясь над наивностью и головотяпством «этих русских простофиль».

Вот лишь несколько примеров.

Еще в 1963 году агентом ЦРУ стал сотрудник ГРУ Николай Чернов, работавший в то время в нью-йоркской резидентуре. Он нанес большой ущерб нашей разведке. Выдал ряд агентов. Один из них, Дрон, был приговорен к пожизненному заключению, двое других — Бард (Боссард) и Бингем Дакк — к 21 году тюрьмы за каждый, командующий войсками ПВО Швейцарии бригадный генерал Жан-Луи Жанмер — к 18 годам. Наибольший урон понесла агентурная сеть ГРУ во Франции, где было схвачено и осуждено несколько ценных агентов. В 1990 году Чернов был арестован и 11 сентября 1991 года осужден к 11 годам лишения свободы. Но спустя пять месяцев указом Ельцина в числе 10 человек, осужденных в разное время по статье 64 УК «Измена Родине», был помилован и фактически избежал наказания.

Еще один пример. В 1976 году в США стал агентом ФБР сотрудники ПГУ Борис Южин, завербованный американцами на компрометирующих материалах с помощью его любовницы, некой Джуди Стивенсон. В Сан-Франциско он передавал ФБР все доступные ему сведения о работе и планах резидентуры и другие материалы. В 1982 году он вернулся в СССР, где был арестован через четыре года и осужден на 15 лет лишения свободы. В феврале 1992 года на основании этого же ельцинского указа был амнистирован. В 1994 году вместе с женой и дочерью выехал в Калифорнию, где занялся писанием мемуаров.

А вот еще одна очень необычная история. Некий Виктор Макаров, лейтенант-шифровальщик 8-го управления КГБ СССР в 1982 году решил подработать на передаче западным спецслужбам секретных документов КГБ через своего приятеля-валютчика. Приятель был задержан милицией, но имени Макарова тогда не назвал. Не удалась и вторая попытка. И лишь с третьей попытки летом 1987 года через некоего австрийца Макаров вышел на связь с англичанами. На встрече с сотрудником СИС потребовал гарантии «вызволения» его из СССР. Но передать ничего не успел, так как 8 нюня 1987 года был арестован в результате показаний того же валютчика. Макаров был осужден на 10 лет, но в феврале 1992 года амнистирован.

С помощью англичан эмигрировал в Англию, где получил 20 тысяч фунтов. Через три года деньги кончились, ему выдали еще 8 тысяч, устроили на компьютерные курсы, но пенсии не дали. С помощью адвоката Макаров пытался добиться пенсии через парламентский комитет по разведке и безопасности, но безрезультатно. Устроился садовником, получал пособие 40 фунтов в неделю. У него начался депрессивный психоз. Летом 1998 года неожиданно для всех начал голодовку у стен парламента, но пенсии так и не получил. Дальнейшая судьба не известна.

* * *

27 марта 1992 года Ельцин подписал еще один указ за номером 308. Им был амнистирован известный предатель Николай Хохлов, изменивший Родине еще в 1954 году и заочно приговоренный к расстрелу.

К истории Хохлова. В числе разведчиков, получавших задание на ликвидацию противников строя, оказался и Хохлов (кличка Свистун). Надо сказать, что он был разведчиком-неудачником.

Еще в 1943 году, когда готовилось покушение на гаулейтера Белоруссии Вильгельма Кубе, он выходил с вербовочным предложением к его горничной Елене Мазаник. И, хотя он предъявил ей подлинное письмо ее мужа, Терлецкого, из Москвы, она с каким-то особым женским чутьем отвергла сотрудничество с ним. Она была завербована другими — Надеждой Троян и Марией Осиповой — и успешно провела операцию: Кубе был уничтожен. Все три женщины стали Героями Советского Союза. Хохлов, правда, получил орден за участие в операции, но в числе многих других.

Еще одна неудача постигла его в декабре 1943 года при попытке ликвидации нового гаулейтера Готтберга. Завербованные Хохловым Надежда Моисеева, ее мать и подруга Надежды Лидия Чижевская были схвачены и повешены.

Уже после войны Хохлов снова провалился, на этот раз в Австрии. Скорее всего, именно там был перевербован и стал работать на противника.

Наши спецслужбы об этом, конечно, не знали. И в 1954 году он был послан во Франкфурт для ликвидации одного из руководителей НТС Околовича.

Но там Хохлов добровольно объявил о своем «раскаянии и нежелании выполнять «кровавые поручения советского режима». Об этом же поведал на пресс-конференции, организованной ЦРУ. Но в его «раскаяние» трудно поверить. Ведь не лукавили руководители ЦРУ, заявляя: за все послевоенные годы не было ни одного случая, когда советский разведчик перебежал бы к ним по идейным соображениям. Скорее всего, за Хохловым тянулся «австрийский след».

Что сталось с Хохловым дальше? ЦРУ заключило с ним контракт на обучение тактике антипартизанских операций на Тайване и в Южном Вьетнаме. Но он провалился и там. Поэтому ему пришлось отказаться от карьеры разведчика.

В свое время один из сотрудников ПГУ, ответивший на рукопожатие Хохлова на каком-то приеме в ФРГ, был представлен к увольнению (оно, правда, потом не состоялось). А на этот раз, когда Хохлов посетил Москву в июне 1992 года, маразм дошел до того, что предателю жали руки ответственные сотрудники КГБ, водили его по зданию КГБ с посещением кабинета Андронова. Хорошо, что хоть руководитель службы внешней разведки Примаков не участвовал в этом спектакле.

Несмотря на все тяготы этого периода, разведки продолжали трудиться и делать все от них зависящее.

От полного развала вверенные им спецслужбы сумели сохранить новый начальник ГРУ Евгений Леонидович Тимохин и новый начальник ПГУ КГБ СССР, а потом службы внешней разведки (СВР) России Евгений Максимович Примаков, который был назначен на эту должность сразу после августовских событий 1991 года еще Горбачевым.

Умный, образованный и деловой человек, Примаков начал с уточнения и сужения задач, которые должна была решать разведка. Многие годы разведка развивалась «вширь» — в каждой стране создавались резидентуры. Теперь от этого отказывались, без сожаления закрывая их в бесперспективных странах. И понятие «главный противник» было пересмотрено. Примаков подчеркивал, что в каждой конкретной ситуации у нас могут быть противники и союзники. Разведка в новых условиях продолжает бороться против противника, но не раз и навсегда данного, а того, чья деятельность нарушает интересы России.

В разведке была проведена департизация. Отныне сотрудникам запретили участвовать в деятельности политических партий.

Для работы со СМИ и укрепления связей с общественностью было создано пресс-бюро, была начата работа над изданием 6 томных очерков «Истории российской внешней разведки», авторами которых стали ее ветераны, а первым главным редактором — Примаков. Писатели и журналисты получили доступ к некоторым архивным материалам разведки. Правда, здесь не обошлось без потерь. Некоторые чрезмерно ретивые журналисты чересчур широко поняли термин «свобода слова», вытащив из архивов или получив от ветеранов сведения, не подлежащие оглашению. Когда это стало известно, маятник качнулся в другую сторону — архивы почти полностью закрыли даже для авторов шеститомника.

В октябре 1991 года Ельцин развалил КГБ, так как опасался этой всесильной организации. Таким образом, на свет появилась вполне самостоятельная Служба внешней разведки. Позже был принят Закон «О внешней разведке» и утверждено Положение о СВР.

Федеральный закон «О внешней разведке» был принят Государственной думой 8 декабря 1995 года. Впервые она приобрела легитимное положение в системе государственных органов России. Закон определил статус, основы организации и функционирования внешней разведки, порядок контроля и надзора за ее деятельностью.

Много в этом законе было впервые. Впервые на первое место был поставлен гражданин: «…внешняя разведка… призвана защищать безопасность личности, общества и государства от внешних угроз…»; «Разведывательная деятельность осуществляется на основе принципов… 3) уважения прав и свобод человека и гражданина»; «Методы и средства разведывательной деятельности не должны причинять вред жизни и здоровью людей».

В законе была подтверждена департизация разведки и предусмотрено, что ее сотрудники не могут состоять в общественных объединениях, преследующих политические цели, и создавать такие объединения; был установлен круг лиц, к которым органы внешней разведки не вправе обращаться за конфиденциальным содействием (короче говоря — вербовать), в том числе депутатам разных уровней, судьям, прокурорам, священнослужителям; предусмотрены меры по защите лиц, оказывающих или оказывавших конфиденциальное содействие органам внешней разведки, и членов их семей, а также ее сотрудников; закреплено «осуществление мер по зашифровке кадрового состава с использованием в этих целях иной ведомственной принадлежности» (например, в качестве журналистов, дипломатов и т. д.).

Законом предусмотрено, что руководство внешней разведки осуществляет Президент Российской Федерации.

В законе были предусмотрены правовые основы, принципы, цели разведывательной деятельности; полномочия, финансирование материально-технического обеспечения и защиты сведений об ее органах, организация, методы и средства их деятельности; связь с общественностью; отдельная глава посвящена правовому положению и социальной защите сотрудников разведки и лиц, оказывающих содействие; предусмотрены также парламентский и прокурорский надзоры за деятельностью внешней разведки.

Закон был подписан Ельциным 10 января 1996 года.

Как известно, Ельцин призвал региональных лидеров взять столько власти, сколько они смогут удержать. Подавляющее большинство из них, надо сказать, к этому призыву отнеслось с позиций здравого смысла. К сожалению, его не хватило тогдашним руководителям Чечни. Правда, говорят, что если бы генералу Дудаеву в свое время пожаловали еще одну звезду на погоны, то войны можно было бы избежать. Так это или нет, сказать трудно. Видимо, причины войны более глубокие. Но так или иначе, Ельцин, которого спецслужбы достаточно полно информировали о ситуации, складывающейся в Чеченской республике, мог и обязан был предпринять меры для предотвращения того фатального развития событий, которые там развернулись. Но и тогда военная разведка регулярно информировала Ельцина об обстановке.

Впрочем, не будем заниматься анализом причины и хода чеченской войны. Приведем один эпизод. Однажды, преследуя бандформирования, наши войска углубились в горы на несколько десятков километров, где были окружены бандитами. Разведданные, полученные от летчиков, подтвердили, что их превосходство (по численности и расположению) грозит нашим войскам полным уничтожением. Данные разведки были доложены Ельцину с предложением применить авиацию для уничтожения противника. От Ельцина на имя министра обороны (Грачева) и внутренних дел (Куликова) поступили аналогичные телеграммы: «Авиацию не применять. Причины не объяснять. Ельцин». Только гражданское мужество Грачева и Куликова, не выполнивших указание Ельцина и давших команду к применению авиации, спасло жизни сотен наших солдат и офицеров. Что заставило Ельцина дать команду о неприменении авиации, Куликову неизвестно, и в своем интервью, в котором он поведал об этом случае, он никак его не комментирует.

Но недаром говорят, что «слухом земля полнится». И не случайно во многих средствах массовой информации появлялись, а порой и сейчас появляются намеки на то, что определенные силы в Москве были заинтересованы в затягивании чеченской войны. Причем эти намеки иной раз касались не каких-то второстепенных лиц, а самых верхов. Конечно, не самого Бориса Николаевича, не дай Бог, а людей «близких к его окружению».

Вот в этой связи и возникает вопрос, что же это было за окружение и какова была его роль.

Можно смело утверждать, что если Брежнев «руководил» страной под опекой семьи, то то же произошло и с Ельциным. Вот что пишет венгерский исследователь «ельцинщины» Акош Силади: «Летом 1996 года Чубайс и Березовский отсекли с помощью антипутча Коржакова, Сосковца и Барсукова от президента, лишив тем самым весь властный центр его самостоятельности. Ельцин с тех пор стал «президентствовать» под опекой семьи, в первую очередь дочери, Татьяны Дьяченко, оказавшись между жерновами двух больших силовых групп, противоречия между которыми постоянно возрастали. Именно эти группы и «создали» Татьяну Дьяченко, применив ее в качестве «секретного оружия».

А вот еще о «семье».

Савельев и Чеснокова в книге «Ничтожный государь, власть и народ» цитируют бывшего пресс-секретаря Ельцина Вощанова, который пишет о «семье».

«Существует два центра власти в Кремле. Семья Президента — это дочь Татьяна, Валерий Окулов, зять, и Наина Иосифовна (жена). Практически все решения, особенно кадровые, предрешают они. Все, что приносит Борису Николаевичу Татьяна, все подписывает. Никаких других документов никто не несет.

Затем второй круг принимающих решения. Это друзья семьи: Валентин Юмашев, который написал две книги для Бориса Николаевича Ельцина… Вокруг Юмашева складывается команда, которую привел еще Чубайс… молодые, нахрапистые, уже успевшие подзаработать и знающие, для чего они пришли в Кремль. В Кремль они пришли, чтобы заработать…». Я далек от мысли, что именно эти люди были заинтересованы в чеченской войне. Но ведь они общались с другими, которые, пользуясь их положением и расположением, подсказывали им те или иные предложения, которые доводились до президента.

Да и в самой семье не все было в порядке.

В марте 1999 года Комитет Государственной думы по безопасности начал расследование по поводу «пропажи» 4,8 млрд долларов США, выделенных МВФ Российской федерации. В ходе расследования было установлено (письмо председателя Комитета В. Илюхина генеральному прокурору Ю. Скуратову от 23.03.1999), что «вышесказанные средства не дошли до России, а частично были распределены с участием президента Ельцина в узком кругу чиновников и доверенных лиц… Кредит был распределен следующим образом: 2 млрд. 350 млн. долларов США 14 августа 1998 года были направлены в «Банк оф Сидней» (Австралия), где… 235 млн. долларов были зачислены на банковский счет австралийской компании, в которой Татьяна Дьяченко через своего… представителя имеет 25 процентов акций…».

Дополнение к предыдущему письму от 24.03.1999: «Направляю вам комплект документов, подтверждающих участие президента Б. Ельцина и его ближайшего окружения в присвоении части кредита в 4,8 млрд, долларов, выделенных МВФ…».

Цитируется по книге В. Андрианова и А. Черняка «Одинокий царь уходит».

Об этих сделках знали и молчали западные службы, как закрывали на них глаза и в кабинетах тех высоких деятелей, которых Ельцин называл «друзьями». Но настал момент; когда молчать дальше было нельзя. Спасать Ельцина без ущерба для своей репутации Запад уже не мог. Как утверждал американский деятель Д. Кьеза, уже в начале 1999 года влиятельные политические круги США видели в Ельцине опасность для репутации Америки и предлагали Клинтону немедленно избавиться от «друга Бориса». Но неожиданно Ельцин сделал очередной царский подарок — помог США разгромить Югославию и бросил к ногам Клинтона поверженного Милошевича. Это дало отсрочку.

Почуяв холодок из Вашингтона, Ельцин сделал ставку на силовиков. Бывший заместитель главы администрации президента Евгений Севастьянов свидетельствовал о задаче, которая ставилась Ельциным перед будущим преемником:

— Он должен, с одной стороны, гарантировать обеспечение экономических интересов президентского окружения — Дьяченко, Березовского, Абрамовича. Роль Чубайса в этой компании мне еще до конца не ясна. А с другой стороны — не допустить левого реванша.

Досрочная отставка Ельцина вызвана не только разоблачением финансовых махинаций. Он перестал устраивать Клинтона и по другим причинам — то он выступил в Пекине с речью, в которой угрожал американцам ядерным оружием, то наградил десантников, совершивших блестящий бросок в Приштину, нарушивший план НАТО.

И вот как развивалась ситуация по интерпретации газеты «Независимая Россия» (хозяином которой является Березовский).

22 декабря Борис Николаевич вызвал Путина (бывшего разведчика) и сообщил о своем намерении оставить президентский пост. Встреча продолжалась около 2 часов… Путин, поначалу пытавшийся уйти от ответа, в конце концов согласился. На этой же встрече Борис Ельцин назвал дату передачи власти — 31 декабря.

Далее следуют события 27–30 декабря, когда обсуждались технические вопросы передачи власти и текст обращения Ельцина.

Наконец, 31 декабря Ельцин сообщил жене о том, что он уходит.

В 9.00 Ельцин в присутствии Александра Волошина (без Путина) расписался под указом. В 9.30 в Кремль приехал Путин. В 11 часов Ельцин в присутствии Патриарха, который не знал, зачем его срочно пригласили в Кремль, передал Путину символы президентской власти.

В 11.30 состоялся обед с представителями силовых структур, которые еще не знали об отставки Ельцина. Первый президент России объяснил силовикам свое решение.

Обращение президента с трогательным финалом «берегите Россию» прозвучало в полдень 31 декабря, когда на Дальнем Востоке уже готовились поднять бокал за Новый, 2000 год. Это было сделано, чтобы не получилось, что Россия живет при двух президентах.

Сразу после отставки Ельцина американский дипломат Томас Грехем заявил: «Ельцин делал такие уступки США, которые не соответствовали мнению большинства россиян. У нас была уверенность, что мы можем им манипулировать, как тот хотим».

И еще один момент, характеризующий Ельцина, и, с одной стороны, показывающий интерпретацию им сведений, поступающих от разведки и других спецслужб, а с другой — отвечающий на вопрос, всегда ли Ельцин был «диссидентом», преклоняющимся перед Западом, перед идеологическими противниками коммунистов? Вот его выступление на пленуме Свердловского обкома КПСС в июле 1983 года:

«Специальные службы империализма все больше внимания уделяют идеологической диверсии, расширяют ее географию, используют разные каналы, радиовещание, культурный и научно-технический обмен, туризм, религию, засылку антисоветской литературы». Обрушился он и на политических противников внутри страны: «Критический анализ произведений литературы и искусства, созданных в последние годы, показывает, что среди них появился ряд произведений без четко выраженной классовой позиции… искусственно выпячиваются теневые явления… превалируют в гипертрофированном виде негативные черты, возводимые в общественные явления…» («Уральский рабочий», 1983, 7 июля).

Вот так, Борис Николаевич. Вечная память вам и вашей принципиальности.

ПУТИН И РАЗВЕДКА

Встретившись с бывшим госсекретарем США Киссинджером, Путин признался ему в том, что ранее был сотрудником КГБ и был поражен ответом американца: «Все приличные люди начинали в разведке. Я — тоже».

В нескольких интервью Путан говорил, что с детства мечтал стать разведчиком. Но добавлял, что в такой же степени «как летчиком, либо моряком». Однако разведка, в действительности, привлекала его больше. Он был счастлив, когда в 1974 году его пригласили работать в КГБ, где он прослужил 15 лет, сначала в секретариате Ленинградского управления КГБ, затем в контрразведке, а еще через полгода был переведен во внешнюю разведку. Вскоре он был направлен в Краснознаменный институт имени Андропова, где обучался под фамилией Платов. Время его обучения там совпало с затеянной Горбачевым перестройкой. Как раз в эти, последние годы моей службы в разведке, я работал в КИ и иногда мне приходилось дежурить как раз на том объекте, где учился Путин. По вечерам я вместе со слушателями смотрел программу «Время» и меня всегда поражало, что они вставали и дружно расходились по своим комнатам как раз тогда, когда начиналось очередное выступление велеречивого Михаила Сергеевича. Каюсь, мне его выступления казались интересными, а молодежь, может быть, интуитивно, чувствовала в них какую-то фальшь, некий подвох, недоступный пониманию нас, людей старшего поколения. «Платов» был старшим отделения и, возможно, именно он докладывал мне как ответственному дежурному, что «никаких происшествий не случилось и все слушатели находятся на месте». Ни о чем другом, тем более на политические темы мы не говорили, и теперь я жалею, что не спросил, почему уже тогда этих ребят не интересовали речи главы партии и государства. А жаль!

Успешно закончив КИ, Путин в звании капитана был направлен в ГДР, где в течение пяти лет работал в аппарате Представителя КГБ СССР при МГБ ГДР в Дрездене. По его собственному признанию, никаких особых заслуг у него в этот период не было, хотя к концу командировки он уже получил звание подполковника и был награжден орденом «Знак почета», что свидетельствует о том, что заслуги все же были. Орденами нас награждали редко. Одновременно он был награжден двумя медалями ГДР, но это, по признанию бывшего начальника гэдээровской разведки Маркуса Вольфа, были медали, которые офицеры, награждаемые ими, «считали неудобным надевать на мундир», т. к. «в министерстве не было ни одной секретарши или шофера, которые… не получили такой награды».

Путин мужественно вел себя, когда толпа бунтовщиков, возбужденных разгромом Управления МГБ ГДР в Дрездене, намеревалась ворваться на территорию Представительства в декабре 1989 года.

Выйдя к толпе в офицерской форме, на безупречном немецком языке он сказал: «Я прошу вас не пытаться проникнуть на прилегающую территорию. Мои сотрудники вооружены и имеют приказ стрелять в случае вторжения посторонних». Агрессивно настроенная публика оказалась в состоянии шока. Коротко посовещавшись, все разошлись.

О характере и результатах работы Путина в ГДР ходило много слухов и сплетен. Так, по утверждению газеты «Франкфертер Рундшау», он якобы «осуществлял контроль за секретарем обкома СЕПГ Хансом Модровом, а российские «Аргументы и факты» писали, что заслугой Путина, который действовал через своих агентов, было получение сверхсекретной документации по истребителю «Еврофайтер». Утверждалось также, что он играл существенную роль в некой сверхсекретной операции «Луч» по созданию «впрок» новой резидентуры в объединенной Германии.

Бывший начальник ПГУ В.А. Крючков в беседе с корреспондентом «Московских новостей» подтвердил, что операция «Луч» действительно проводилась в 1980-х годах, но она была рутинной и направленной на выявление агентурных позиций противника и укрепление собственных позиций, а о возможности падения ГДР никто и не думал.

А о Путине Крючков в те времена и не слышал, и едва ли вспомнил бы человека с такой фамилией, если бы тот не оказался впоследствии директором ФСБ. Что касается Модрова и «Еврофайтера», то это журналистские байки. Сам Путин по поводу этих сплетен говорил:

— Я встречался с Модровом пару раз на официальных приемах. Этим и ограничилось наше знакомство. Он общался с людьми другого уровня — командующим армией, нашим старшим офицером связи… Что касается «Еврофайтера», то я не занимался технической разведкой… Что же насочиняли-то обо мне столько? Полная чушь!.. Была работа по линии политической разведки… Нас интересовала любая информация по линии, как тогда говорили, главного противника, а таковым считался НАТО…

В интервью журналу «Коммерсант» Путин как бы ответил и на незаданный мною вопрос слушателям, почему они уходили с выступления Горбачева.

— Разведка всегда была самой фрондирующей структурой в КГБ. Влияло и то, что сотрудники годами жили за границей… Когда приезжаешь на девять месяцев между двумя поездками, не успеваешь «въехать» в эту нашу жизнь. А когда уже возвращались из-за границы, начинали с трудом вживаться в действительность, видели, что у нас делалось…

Но в любом случае, как бы Путин и его коллеги-разведчики ни относились к нашей действительности даже в годы «перестройки», их подавляющее большинство честно и с любовью служили Родине и добросовестно, в меру способностей выполняли свой долг. Ничтожное, с учетом общего количества разведчиков в резидентурах и складывающейся обстановки в стране и в мире, число измен, побегов и «натурализаций» по сравнению с другими ведомствами и организациями, вызывает невольное уважение к нашим спецслужбам и их сотрудникам.

Профессиональная работа Путина была безукоризненно «чистой» и информационный след безнадежно утерян и для журналистов, и для работников спецслужб ФРГ. После объединения Германии государственная прокуратура ФРГ проводила расследование деятельности офицеров КГБ, которые вербовали агентов на территории ГДР. Но Путина среди них не было: ни один из его агентов до сих пор не провалился и не явился с повинной (кроме некоего Цухольда, о нем — ниже). В немецких спецслужбах уверены, что некоторые из них до сих пор служат прежним хозяевам, то есть поставляют информацию в Москву. Правда, закрадывается крамольная мысль: а был ли мальчик? Вообще существовали ли такие агенты, завербованные им?

Отвечая на вопрос журналистов «Коммерсанта», сам Путин так вспоминал об этом сложном периоде:

Вопрос: «Если немецкая контрразведка, как вы говорите, знает все о вашей деятельности в ГДР, то это означает, что она знает все и о тех, с кем работали вы и разведгруппа. Вся ваша агентура провалена?»

Ответ: «Мы все уничтожили, все наши связи, контакты, все наши агентурные сети (имеются в виду не люди, а бумаги. — И.Д.). Я лично сжег огромное количество материалов. Мы жгли столько, что печка лопнула.

Жгли днем и ночью. Все наиболее ценное было вывезено в Москву. Но оперативного значения и интереса уже не представляло — все контакты прерваны, работа с источниками информации прекращена по соображениям безопасности, материалы уничтожены или сданы в архив. Аминь».

В 1990 году Путин закончил служебную командировку в ГДР. К этому времени он пришел к трудному для себя решению — прекратить службу в органах Госбезопасности. Об этом он говорил так: «Я еще в Германии понял, что будущего у этой системы больше нет. И что у СССР нет будущего. Поэтому я, во-первых, не принял предложения перейти на работу в центральный аппарат КГБ в Москве. Вернулся в Ленинград… И в 1990 году начал работать помощником ректора по международным связям. Был, как у нас говорится, в действующем резерве».

Почему Путин после вроде бы удачной работы в Дрездене оказался на третьесортной должности помощника ректора Ленинградского госуниверситета? Некоторые связывают это с историей бывшего сотрудника Штази Клауса Цухольда, который, по его словам, был завербован Путиным в 1990 году. Через 11 месяцев он перешел на сторону западных разведок и выдал им 15 советских агентов. Четверо из них в апреле 1993 года были арестованы в ФРГ. Правда, это случилось уже после ухода Путина из КГБ, так что вряд ли сторонники этой версии правы. К тому же вызывают сомнения и сами утверждения Цухольда, что он был завербован именно Путиным. Он был сотрудником Штази и по должности, а не от Путина, он мог знать об этих несчастных 15 агентах.

* * *

И Собчак, и Путин были прагматиками, они пригодились друг другу. Полномочия Путина в Санкт-Петербурге со временем стали практически неограниченными. Но для самого Путина жестоко проявлялась аномалия двойного статуса: офицера разведки и городского чиновника, ведь он получал из кассы разведки зарплату, которая, по его словам, «была больше, чем в Ленсовете».

Но вскоре возникли обстоятельства, заставившие его подумать об увольнении из органов КГБ. «В органах у меня было стабильное положение, ко мне хорошо относились. В этой системе у меня все было успешно, а я решил уйти. Я понял, что меня в покое не оставят и будут шантажировать (информацией о службе в разведке. — И.Д.). И тогда я принял непростое для себя решение — написать рапорт об увольнении».

Рапорт был написан, но где-то «затерялся». И лишь второй рапорт, написанный в дни августовского путча 1991 года, после поддержки Собчака, обратившегося по телефону к своему политическому противнику Крючкову, а потом к начальнику Управления, где работал Путин, был удовлетворен.

Дела «под Собчаком» у Путина шли успешно, но не обошлось без различных обвинений, которые в отношении Путина не подтвердились.

«Новая газета» 17 февраля 2000 года в статье А. Спирина «Есть ли компромат на Путина» писала: «…все судебные процессы против Путина и все выдвинутые обвинения ничем не кончились. Более того, В.В. не только не подставился сам, но и оберегал других — в частности, своего патрона».

Тем не менее Путину пришлось уйти. Не имея опыта, он взялся за избирательную кампанию Собчака и, провалив ее, вынужден был уйти в отставку. Когда новый губернатор Яковлев предложил Путину остаться при нем, тот воскликнул: «Лучше пусть повесят за преданность, чем вознаградят за предательство!».

Путин уехал в Москву искать новую работу и уже через несколько месяцев сидел в кресле… заместителя управляющего делами Президента Российской Федерации. Помогли друзья, в числе которых Чубайс и Кудрин. Он говорил: «После поражения Собчака на выборах 1996 года мы все оказались за бортом. Но я никого ни о чем не просил. Вспомнили и пригласили». Дальнейшая карьера Путина хорошо известна.

В июле 1998 года он был назначен директором Федеральной службы безопасности, в марте 1999 — одновременно секретарем Совета безопасности РФ. С августа того же года — Председатель Правительства РФ, а с января 2000 г. — исполняющий обязанности Президента и Президент Российской Федерации.

Конечно, все аспекты работы Путина на разных должностях мы рассматривать не будем. Коснемся лишь в общих чертах его работы в ФСБ.

В положении о ФСБ сказано, что основными направлениями деятельности ФСБ России являются: контрразведывательная деятельность, борьба с преступностью, разведывательная деятельность, которая направлена на получение информации об «угрозах безопасности Российской Федерации и осуществляется в пределах установленных полномочий в тесном взаимодействии с органами внешней разведки РФ». Этими проблемами он и занимался.

Как сам Путин отнесся к своему назначению в структуру органов госбезопасности? По словам Людмила Путиной, они говорили о возможном возвращении В.В. в систему ФСБ еще затри месяца до этого, и «он сказал, что ни в коем случае не согласится. Мы гуляли в Архангельском и говорили о его работе, и он тогда сказал, что вот куда бы ему точно не хотелось, это в ФСБ. Я понимала, почему. Это возвращение к закрытой жизни». Сам Путин тоже признавался: «…не было желания. Понимаете, все-таки военизированная организация, очень тяжелая служба. Я помню: подходишь к зданию КГБ, где работал, и тебя как будто к току подключают. Человек живет там в постоянном внутреннем напряжении. Бумажки все секретные, то нельзя, это нельзя… Конечно, все это подавляет. И потом, я так интересно и разнообразно жил после увольнения из КГБ…».

И все же он не сопротивлялся. А может быть, новое назначение, хоть и трудное, но льстило. Мог ли мечтать вчерашний подполковник, что в одночасье станет во главе такой могущественной организации?

Особой перетряски аппарата ФСБ Путин не осуществлял, постепенно менял структуру, избавлялся от слабых работников. Он уволил около десятка генералов, привел за собой целый ряд собственных коллег-специалистов (их называли «карело-ленинградской группой»).

О том, какие достижения и провалы имели внешняя разведка и ГРУ в недолгое время их сотрудничества с ФСБ, возглавляемой Путиным и в период его президентства, сейчас писать еще рано. В любом случае были достигнуты успехи в антитеррористических операциях в Чечне, практически ликвидированы все ведущие «полевые командиры», наведен относительный порядок.

Российские и зарубежные спецслужбы провели ряд совместных операций по борьбе с терроризмом, стали регулярно обмениваться иной раз ценной информацией.

Серьезным документом, утвержденным Путиным 9 сентября 2000 года, стала Доктрина информационной безопасности Российской Федерации, предусматривающая собой совокупность официальных взглядов на ее цели, задачи, принципы и основные направления. Этот многословный документ перечисляет опасности в этой сфере и меры, которые должны предприниматься государственными органами, в том числе и спецслужбами, для их предупреждения и их перечень.

Внешняя разведка не упомянута, но подразумевается почти в каждом абзаце Доктрины.

У Путина много общего с Андроповым: оба — убежденные государственники, патриоты, сторонники силовых методов усиления роли ВПК, спецслужб, укрепления порядка и дисциплины, борьбы с коррупцией. Оба в отличие от Брежнева и его родни и Ельцина и его «семьи» не замешаны в скандальных историях, оба прагматики и слывут аскетами в личных потребностях. Поэтому не будет ошибкой назвать его прямым потомком Юрия Владимировича.

БИБЛИОГРАФИЯ

Анин Б., Петрович А. Радиошпионаж. М., 1996.

Андрианов В., Черняк А. Одинокий царь уходит. М., 2000.

Баграмян И. Так начиналась война. М., 1971.

Баусин Л. Спецслужбы мира на Ближнем Востоке. М., 2001.

Безыменский Л. Особая папка «Барбаросса». М., 1972.

Безыменский Л. Гитлер и Сталин перед схваткой. М., 2002.

Белади П., Краус Г. Сталин. М., 1990.

Берия С. Мой отец — Лаврентий Берия. М., 1994.

Боевые друзья. Воспоминания. Петрозаводск, 1983.

Бобков Ф.Д. КГБ и власть. М. 1995.

Борцов Ю. Владимир Путин. М. — Ростов-на-Дону. 2001.

Бурлацкий Ф. Вожди и советники. М., 1990.

Волкогонов Д. Триумф и трагедия. М., 1990–1991.

Волкогонов Д. Троцкий. М., 1998.

Воскресенская З. Теперь я могу сказать правду. М., 2000.

Н. Геворкян, Н. Тимакова, А. Колесников. От первого лица. Разговоры с Владимиром Путиным, http: //www.vagrius.com/html/ books/putin/. 2000.

Герасимов Г. А. Партизанский километр. Петрозаводск. 1982.

Гернек Ф. Пионеры атомного века. М., 1974.

Гладков Т. Король нелегалов. М., 2002.

Гордиевский О., Эндрю К. КГБ и разведывательные операции от Ленина до Горбачева. М., 2000.

Горчаков О. Накануне, или Трагедия Кассандры: повесть в документах Неделя. 1988. № 42–44.

Грушко В.Ф. Судьба разведчика. М, 1997.

Даллес А. ЦРУ против КГБ, искусство шпионажа. М, 2000.

Дроздов Ю. Записки начальника нелегальной разведки. М., 2000.

Дзержинский Ф. Биография.

Ельцинщина. Будапешт. Издательство Венгерского ин-та русистики, 1993.

Емельянов Ю. Сталин на вершине власти. М., 2003.

За родную Карелию. Партизаны и подпольщики. Петрозаводск. 1990.

Земцов И. Андропов. Политические дилеммы и борьба за власть. Иерусалим. 1973.

Зенкевич Н. Власть, распри, подоплека. М., 2004.

Зенкевич К Вожди и сподвижники. М., 2004.

Карпов В. Генералиссимус. Кн. 1,2. М., 2002.

Кирпиченко В. Разведка. Лица и личности. М., 2001.

Киселев А. Сталинский фаворит с Лубянки. СПб., 2003.

Колесников М. Таким был Рихард Зорге. М., 1965.

Колпакиди А., Прохоров Д. Империя ГРУ — Очерки истории российской военной разведки (рукопись книги. — И.Д.). М., 2000.

Конец Ельцинщины. Будапешт. Издательство Венгерского ин-та русистики, 1999.

Корниенко Г. Холодная война. М., 2001.

Кузнецов Н.Г. Накануне. М., 1969.

Лемехов О., Прохоров Д. Перебежчики. М., 2001.

Ленин В.И. Биография. М: Политиздат. 1986.

Ленин и ВЧК. Сборник документов (1917–1922). М., 1975.

Медведев Р. Неизвестный Андропов. Политическая биография Ю. Андропова. М., 1999.

Медведев М.В. Боевой клич в тылу врага. Петрозаводск. 1987.

Мельгунов С.П. Как большевики захватили власть. М., 2005.

Органы безопасности СССР в Великой Отечественной войне. Т. 1, книги 1,2. Накануне. М. 1995.

Очерки истории Российской внешней разведки. Т. 2–6. М., 1995–2003.

Пейн Р. Ленин. Жизнь и смерть / Пер. с англ. М., 2003.

Попов А.Ю. 15 встреч с генералом Бельченко. М., 2002.

Путин В. Не такой уж я зверь. Коммерсант. 10.03.2000.

Пушкарев С.Г. Ленин и Россия. Посев-Фердаг. Франкфурт-на-Майне. 1978.

РАН Институт всеобщей истории. Холодная война 1945–1960 гг. // Под ред. Егоровой Н. и Чубарьян А. М., 2003.

Рар А. Владимир Путин. Немец в Кремле., 2001.

Савельев Я, Часнохова Я. Ничтожный государь // Власть и народ. М., 2001.

Семянов С. Сталин. Уроки жизни и деятельности. М., 2002.

Спирин А. Есть ли компромат на Путина // Новая газета. 17.02.2000.

Степаков В.И. Судоплатов — гений террора. М., 2003.

Судоплатов П. Разные дни тайной войны и дипломатии. М., 2001.

Феаон А.Т. Дело Рихарда Зорге. Неизвестные документы. СПб., 2000.

Холодная война 1945–1963. Сборник статей. М.: Олма-пресс. 2003.

Царев О., Костелло Джон. Роковые иллюзии. М., 1995.

Чиков В.М. Нелегалы, М., 1997.

Шелест П.Е. Дневниковые записи и воспоминания. М., 1993. Энциклопедический словарь российских спецслужб. Разведка и контрразведка в лицах. М., 2002.

Энциклопедический справочник Великая Россия имена // Под общей ред. И Урявиной-Куприяновой. М., 2003.

Koehler John О. Stasi. The Untold Story of The East German Secret Police by Western Press. 1999.

Slasser Robert M. Stalin in October Baltimore and London. 1987.

Content

Игорь Дамаскин
Вожди и разведка. От Ленина до Путина

ОТ АВТОРА

ЛЕНИН — СОЗДАТЕЛЬ КРУПНЕЙШЕЙ АГЕНТУРНОЙ СЕТИ

СТАЛИН: ПРОФЕССИОНАЛЬНЫЙ РЕВОЛЮЦИОНЕР ИЛИ ПРОФЕССИОНАЛЬНЫЙ РАЗВЕДЧИК?

ЭПОХА ХРУЩЕВА: ПОСЛЕВОЕННЫЕ ТЕНДЕНЦИИ

ЭПОХА БРЕЖНЕВА: ЗОЛОТАЯ ОСЕНЬ

ЭПОХА АНДРОПОВА: ОЖИДАНИЕ ПЕРЕМЕН

ГОРБАЧЕВ: МОГИЛЬЩИК КОММУНИЗМА

РАЗВЕДКА ПРИ ЕЛЬЦИНЕ: ТЯЖЕЛЫЕ ВРЕМЕНА

ПУТИН И РАЗВЕДКА

БИБЛИОГРАФИЯ