Ю. Нагибин, Н. Соротокина, С. Дружинина

Гардемарины, вперед!

Предисловие

В последнее время среди читателей и зрителей значительно возрос интерес к историческому жанру, что вполне объяснимо. Прошлое — это наши корни, традиции. Кроме того — это настоящий кладезь для приключенческого жанра.

Предлагаемый киносценарий касается далекой страницы истории — трудного начала царствования Елизаветы, дочери Петра I. В задачу авторов вовсе не входил показ политической, экономической, научной и т. д. жизни России того времени. История здесь не более чем фон, на котором развиваются приключения трех друзей — отпрысков обедневших семей — Алеши Корсака, Саши Белова и незаконного княжеского сына Никиты Оленева.

Все они курсанты навигацкой школы, основанной в Москве Петром I. В описываемое время школа давно пришла в упадок, слава русского флота тоже стала делом прошлого, но, видно, сильны были традиции, заложенные петровскими преобразованиями в сознании русского общества. Молодые люди полны желания приложить свои силы для продолжения славных дел и служить Родине с полной отдачей сил. Поиск героев приводит к тому, что они неожиданно для себя оказываются вовлеченными в самый центр крупной политической игры. Но… не будем предвосхищать события и рассказывать, как друзья оказались невольными свидетелями в интриге, затеянной внутренними и внешними противниками России. Путеводной звездой на их пути к цели, к преодолению всех преград были самоотверженность в дружбе, верность в любви и страстное желание послужить Отечеству. «Вперед, гардемарины! Жизнь — Родине, честь — никому!» — эти слова стали девизом друзей.

Ю. Нагибин, Н. Соротокина, С. Дружинина

Трое из Навигацкой школы

Сценарий многосерийного телефильма

Париж. Золоченые ворота распахнулись, и лошадь, взяв с места в галоп, внесла всадника на широкую аллею. У входа в особняк маркиз де Шетарди, бывший посланник в России, спешился и решительно вошел в дом…

Кардинал и фактический правитель Франции Андре Эркюль Флери, глубокий старик с лицом властным и ироничным, сидел в своем кабинете и неспешно беседовал с Шетарди.

— Вы очень запутали наши отношения с Россией, дорогой Шетарди, — голос кардинала был жестким. — Я помню ваши депеши хорошо. Вы писали, что воцарение Елизаветы будет во благо Франции, а вышло наоборот, писали, что императрица обожает вас, охотно играет в ломбер и даже кокетничает, писали, что она далека от политики, наивна и простодушна, — Флери усмехнулся, — ходит, де, по двору в валенках и собственноручно готовит щи… На деле же эта «простушка» не пустила вас дальше карточного стола. А в результате шведы так и не получили завоеванные Петром I земли. Почему вы не стали посредником русских в переговорах со Швецией?

— Мне помешал Бестужев, — мрачно сказал Шетарди, — Этот полусумасшедший фанатик твердил одно: «Я скорее смерть приму, чем уступлю хоть один вершок земли русской…»

— О эта шведская война! Это не шведы проиграли войну России, а мы… МЫ!.. В этом кабинете! И Бестужев отлично понимает это. Вы недооценили противника, маркиз, а это равносильно проигрышу!

— О, я оценил по заслугам вице-канцлера Алексея Бестужева! Это подозрительный, мелочный, неприятный и чертовски честолюбивый человек.

Флери с улыбкой кивнул головой.

— И весь набор этих замечательных качеств портит одно — он предан русскому делу и не отделяет свои нужды от нужд России. — Флери встал, прошелся по кабинету. — От него надо избавиться. Нельзя допустить, чтобы эта варварская страна диктовала нам свои условия. Ее надо загнать назад в леса и болота. Нам нужна старая Московия, патриархальное, удельное государство. Вы пробовали договориться с Бестужевым? — повернулся он к Шетарди. — Деньги нужны всем.

— Я пытался использовать эту возможность. Так же как в свое время Лестоку, лейб-медику императрицы, я предлагал пенсию в пятнадцать тысяч золотом и Бестужеву. Лесток охотно принял наше предложение, что весьма для нас полезно. Он доверенный человек государыни и вхож в ее покои в любое время. Лесток тридцать лет служит России, но он француз и остался французом.

— Меня интересует Бестужев.

— Вице-канцлер просто сделал вид, что не понял меня. А он совсем не богат, если не сказать беден. Ах, если бы я мог вернуться в Россию… Клянусь честью…

— Не думаю, чтобы в Петербурге вам были рады. И кроме того место посла занято, — Флери на мгновение задумался. — Бестужев долго шел к власти. Если мне не изменяет память, он служил еще курфюрсту Ганноверскому?

— А потом в Англии Георгу, и с тех давних пор тяготеет к туманному Альбиону. Бестужев сторонник реформ Петра Великого и считает, что России необходим союз с морскими державами… Еще он служил послом в Дании, Курляндии. Год назад был кабинет-министром у ныне опального Бирона, попал под суд, чудом уцелел, отделался ссылкой с конфискацией имущества. Елизавета вернула его на политическое поприще…

— Видите, какая пестрая жизнь, — сказал Флери удовлетворенно. — И следы этой, конечно, не безгрешной жизни должны быть оставлены. Есть люди, родственники, в конце концов, знающие нечто… дневники, письма.

— Я уже подумал об этом. Такие бумаги есть. Архив Бестужева. За ним давно охотятся… Он начал собирать его еще в Дании… — Шетарди умолк и выжидающе посмотрел на Флери.

— Продолжайте, — заинтересованно сказал кардинал.

— Добыв этот архив, мы сразу убьем двух зайцев. Во-первых, эти бумаги помогут нам прояснить многие события политической жизни Европы, а во-вторых, тайная переписка дипломата — всегда двойная игра. Чего только не пообещаешь противнику во имя великой цели. Если вычленить кое-что из переписки да подчистить… С соответствующими комментариями этот трактат можно преподнести таким образом, что мы не только скомпрометируем Бестужева в глазах Елизаветы и всей России, но и… — Шетарди сделал выразительный жест рукой.

— О, вы затеяли большую игру, — Флери удовлетворенно кивнул. — Я хотел бы ознакомиться с этим архивом.

— Но, ваше сиятельство, в России трудно работать. В этом диком государстве гаснет любая здравая мысль. Чтобы разжечь ее…

— Сколько?

Шетарди протянул кардиналу бумагу, тот мельком взглянул на нее, поморщился.

— Если каждый вице-канцлер будет стоить нам таких денег, то Франция станет нищей, — сказал он, подписывая документ, и, уже возвращая бумагу Шетарди, добавил, — но не надо привлекать к вашей деятельности Лестока. У него сейчас другие заботы. С вами бог…

Шетарди приложился к пергаментной руке кардинала.

Петербург. Площадь вокруг храма Петра и Павла запружена экипажами. Верховые драгуны оттеснили простой люд от парадной лестницы.

В храме идет праздничная служба. Хор запел многоголосое: «Тело Христово при-ииимите…» На амвоне архиепископ Амвросий Юшкевич с золотой чашей в руке. Именитые прихожане причащались по рангу.

Со стороны за службой наблюдали иностранные гости и представители посольств.

— Кто эта дама в палевом? — спросил шведский посол Нолькен французского посла Дальона.

— Свояченица Бестужева, — ответил Дальон.

— Что есть «свояченица»? О этот ужасный русский язык!

— Она жена брата Бестужева, Михаила. Вон он.

Семейство Бестужевых, Анна, Анастасия и Михаил стояли в боковом приделе. Анна Бестужева вставила тонкую свечу в подсвечник и задумалась. Все они были так заняты службой, что не обратили внимания на повышенный к ним интерес.

К причастной чаше подошел человек среднего роста и непонятного возраста. Его землистого цвета лицо было бы неприметным, если бы не пытливые в глубоких впадинах глаза.

— Вам не кажется, что Бестужев болен? — обратился один из дипломатов к Нолькену. — Этот землистый цвет лица… Он плохо выглядит…

— Он плохо выглядит последние пятьдесят лет, поверьте мне… И это не мешает ему…

— Алексей, — хрипловато назвал себя Бестужев, принял святую воду и, поцеловав край чаши, опустился перед архиепископом на колени.

— Милосердный господи, спаси и помилуй раба твоего Алексея. Прости ему грехи тайные и явные, ведомые и неведомые, — прошептал отец Амвросий и, возложив ладонь на склоненную голову Бестужева, зашелестел тихую молитву.

— Грехи тайные… грехи тайные… — проговорил Дальон, косясь на Бестужева.

— Вы слышали новость? — обратился к Дальону английский посол Финч. — Заговор. Поспешите послать депешу в Париж.

— Вот как? — не удивился Дальон.

— Императрица собиралась в Петергоф. Уже кареты стояли у крыльца. И вдруг на взмыленной лошади прискакал Лесток. Как гром среди ясного неба: «Государыню и самого Лестока хотят отравить!» Русский двор в панике. Именным указом у покоев императрицы поставлен гвардейский пикет.

— И кто отравители?

— Подробности знает Лесток, но он молчит. Кстати, он здесь?

— Вот он, — Дальон взглядом указал на тучного человека.

Лесток трудно поднялся с колен, приложился к Библии и поцеловал крест. Пот струился по его крепким щекам. Он вытер кружевным платком лоб и незаметно зевнул в ладонь.

К амвону, внимательно оглядывая прихожан, приблизился молодой носатый француз — де Брильи. Увидел Анастасию, и взгляд его вспыхнул. Кто-то передал ему свечу.

— Звезда моя! — прошептал он по-французски и протянул свечу Анастасии. Она оглянулась, остановила на де Брильи удивленный взгляд и передала свечу дальше. Де Брильи подошел к Дальону.

— Господин посол…

Дальон сразу отошел в сторону.

— Как, де Брильи, вы еще здесь?

— Дорожная карета ждет меня за углом. Через пять дней я буду в Москве. Я хотел напомнить… Известите своевременно Лестока об оформлении выездного паспорта. У русских это такая канитель…

— Не надо затруднять Лестока раньше времени. Вы слышали новость? Заговор… Паспорт ждите в охотничьем домике на болотах. И будьте осторожны, де Брильи…

В сороковых годах XVIII столетия в Москве в Сухаревской башне размещалась навигационная школа, основанная Петром I.

Рапирный зал. Двенадцать молодых людей, возрастом около семнадцати лет, одетых разномастно и небогато, старательно фехтовали на шпагах. Руководил занятиями крикливый, похожий на кота мусье.

Вот один из курсантов — Алеша Корсак — вдруг начал пятиться к двери и незаметно исчез. Мусье проводил его недовольным взглядом и опять вернулся к своим обязанностям, то есть принялся бегать по зале и орать:

— Не так… Где злость?.. Задор?.. У тебя шпага или кочерга? Гардемарин должен уметь фехтовать! Встать по парам!

Курсанты разделились на пары и продолжали фехтование. В залу вошел курсант, выхватил шпагу и замер, пытаясь понять, с кем ему скрестить шпагу.

— Что вы все туда-сюда ходите? — спросил француз с раздражением.

— Там стипендию выдают, долги за прошлый месяц, — ответил вошедший.

Мусье фыркнул по-кошачьи.

— Показываю «прямой выпад с уколом!», — он ворвался в строй курсантов. Первый схватился за плечо, второй сел, поджав живот, третий — Никита Оленев — отошел к Саше Белову.

В этот момент в залу вернулся Алеша Корсак, тут же встал рядом с Сашей, и все трое с охотой и пониманием начали бой.

— Молодец! — сказал француз, обращаясь к Саше Белову, потом посмотрел на друзей. — Неплохо…

Мусье ударил в ладоши, и курсанты без сил повалились на лавки.

Трое наших героев отошли в угол, где стояла бочка с водой.

— Получил? — спросил Алешу Белов.

— Как бы не так! Меня опять нет в списках, — Алеша ухватил ковш и принялся жадно пить.

— Это дело рук Котова, — мрачно сказал Саша. — Сейчас пойдешь к штык-юнкеру и потребуешь у него объяснений, — и он припал к ковшу.

— А может, не надо, а? — испугался Алеша. — Не первый раз задерживают… потом отдадут… И вообще — рубль в месяц, не сдохну я без этой стипендии.

— Не в деньгах дело, — распалялся Саша. — Эти вечные придирки к тебе оскорбительны. Ты должен постоять за себя. В конце концов это дело чести.

— Честь? — с сомнением в голосе произнес Алеша. — Знать бы, что это такое?

— По уложению государя Алексея Михайловича о чести и бесчестии от 1649 года… — начал менторским тоном Саша.

— Честь берегут смолоду, — с улыбкой включился Никита.

— Как платье снову, — подхватил с той же интонацией Саша.

— Честь — суть твое достоинство, как ты его понимаешь… И если ты видишь неуважение достоинства твоей личности, — голос Никиты зазвенел, — то это надобно пресечь! — Он жестко рубанул рукой воздух. — Потому что жизнь наша принадлежит Родине, но честь — никому! Пойдем!

И друзья покинули рапирный зал, где продолжались занятия.

Лицо Алеши, однако, выражало некоторую растерянность, он явно боялся предстоящего разговора с Котовым…

Штык-юнкер Котов, пятидесятилетний, одетый в черный сюртук мужчина, сидел за столом в своем кабинетике, что-то писал. Перед ним на коленях ползал маленький, насмерть перепуганный человек.

— Братушка!.. Беда… Спаси… Слаб человек! Взял я бумаги из тайника хозяина!

Котов вскочил на ноги.

— Бестужева? — спросил он шепотом. — Да как ты посмел, подлая душа? — он подошел к брату и уставился на него сверху вниз.

— Деньги за них дали… огромные, — лепетал младший Котов. — Ты таких деньжищ сроду не видел. Золото… Он нырнул за пазуху и протянул туго набитый кошель.

— Да встань ты! — Котов словно взвесил кошель на руке и бросил его на стол. — Кому бумаги-то отдал?

— А я почем знаю? Гугнивый… по нашему говорит плохо, глаза навыкате… и все эдак плюется… тьфу… тьфу…

— Тьфу на тебя! — разъярился Котов. — Понимаешь ли ты, дурак, в какое дело ввязался? Донести бы на тебя следует.

Пришедший попытался облобызать руку брата.

— Братушка!.. Бес попутал… Не погуби! Купим мы с тобой дом каменный в Мытищах. Помнишь, как мечтали-то? И землю купим, и лошадок…

— А сейчас зачем прибежал? — спросил Котов, смягчившись.

— Дак следят! По пятам ходят… Ишшо прибьют. И деньги отымут. Думал у тебя схорониться.

— Нашел место… Схорониться тебе надо подальше… И чтобы ни одна душа… Доведешь ты нас до беды!

В дверь тихо постучали. Котов кинулся к двери, чтобы задержать неуместного посетителя. Махнул рукой брату, чтобы тот спрятался, но в кабинет уже вошел Алеша Корсак и почтительно замер у двери. Младший Котов потянулся было за деньгами, но встретив Алешин взгляд, опустил руку.

— Ты что здесь? — рявкнул Котов.

— Господин штык-юнкер, я пришел…

— Ах ты пришел? — взъярился Котов. — Вынюхиваешь, высматриваешь? Вон!

Младший Котов поспешно юркнул в коридор, а Алеша, решив, что гневный окрик относится не к нему, продолжал:

— Я пришел выяснить, почему мне уже три месяца не платят стипендию?

— Какую еще стипендию? Уши оборву! — Котов действительно хотел схватить Алешу за уши, но опомнился, ухватил его за плечи и затряс, приговаривая: — Глаза держи долу, как прилично отроку! Ишь, выпятился! Науками лучше занимайся, чем шнырять, где не положено! Острог по тебе плачет! — и он с такой силой толкнул Алешу в дверь, что тот буквально упал на руки поджидавших его друзей.

Увидев Белова и Оленева, Котов внутренне подобрался, хотел захлопнуть перед ними дверь, но Алеша опередил его. Присутствие друзей сделало его необычайно смелым.

— В остроге мне делать нечего. Я моряком хочу быть! А вы, сударь — лошадник… Здесь вам не конюшня!

— Что-о-о? — Котов сделал шаг вперед. — Молчать! И он с ненавистью ударил Алешу по щеке.

Никита выпрямился и поджал губы. Сашина рука сама собой легла на эфес шпаги. Алеша прижал руку к щеке и, словно не понимая, что произошло, в немом изумлении смотрел на Котова, потом вдруг отпрыгнул назад и выхватил шпагу.

— Защищайтесь, сударь! — произнес он свистящим шепотом.

Глаза у Котова округлились, виданное ли дело, чтобы курсант шел с оружием на учителя? Никита опомнился первым и принялся отнимать у Алеши шпагу:

— Алешка, отдай… прекрати, дуралей! — Но тот, уже ничего не соображая, стал бороться с Никитой.

Шпага заходила ходуном, со свистом разрубая воздух.

— Это не по правилам! — вмешался Саша. — А вы лучше уйдите! — посоветовал он Котову.

Но штык-юнкер, как зачарованный, смотрел на дерущихся курсантов, на лице его было написано злорадство, мол, ужо это тебе так не пройдет!

Наконец Белов разжал белые от натуги Алешины пальцы, шпага взметнулась вверх и сорвала парик с головы Котова. Описав кривую, парик упал прямо в руки к Никите. Он с изумлением посмотрел на парик, потом на лысую, как кувшин, голову штык-юнкера, и неожиданно для себя громко захохотал.

Может быть, этот смех чем-то обидел Алешу, а скорее всего странно лысая, словно с чужим лицом голова решила дело, только он вдруг передернулся брезгливо и с криком «Ах ты!» что есть силы ударил по сизой котовской щеке. От неожиданности тот так и вмазался в стену.

Издали раздался голос директора школы.

— Корсак! — кричал он, и рожденное коридором эхо усиливало его крик.

Видя приближающегося директора, друзья стали поспешно приводить себя в порядок. Котов поднял с полу парик, напялил его на голову, с ненавистью глядя на Алешу. Но директору некогда было рассматривать эту живописную группу.

— Корсак, бегом!.. В мой кабинет!.. — голос директора прерывался от быстрой ходьбы, — Анна Гавриловна Бестужева пожаловать изволили… с визитом. Живо!

— Она же в Петербурге была, — простонал Алеша, беспомощно посмотрел на друзей и бросился вперед за директором.

Котов ощупал щеку, хмыкнул злобно и ушел в свой кабинет…

Директор распахнул перед Алешей дверь своего кабинета, подтолкнул юношу вперед и проговорил, слащаво улыбаясь:

— Корсак… жаждал лицезреть… Кланяйся, — он незаметно ударил Алешу по спине. — А сейчас позвольте вас оставить. Дела… Младые отроки столь резвы… — он хихикнул и затворил за собой дверь.

Бестужева, очень нарядная сорокалетняя дама с живым, умным лицом, сидела у окна в кресле и с ласковой улыбкой смотрела на Алешу. Тот переминался, не смея поднять головы, потом нерешительно сделал два шага вперед и замер истуканом.

— Ну здравствуй, голубь мой. Хорош. Повзрослел, возмужал. А как театр? Не бросил без меня лицедействовать?

— Кто ж меня с этой каторги отпустит? — прошептал Алеша.

— Ну, ну… зачем так говорить? Театр украшает жизнь. Когда спектакль?

— Сегодня. В десять…

— Кого представляешь?

— Камеристку, мадмуазель Анну из оперы «Гонимая любовь».

— «Гонимая любовь»? — произнесла Бестужева со значением, встала, подошла к Алеше, потрепала его по щеке и засмеялась откровенно кокетливо. — Пора тебе переходить на мужские роли, а? Я вечером пораньше в театр приеду, помогу в костюм облачаться.

Алеша отрицательно затряс головой. Анна Гавриловна провела пальчиком по пушистой Алешиной щеке, потрогала родинку, вложила ему в руку кошелек.

— Зачем? — растерялся Алеша.

— Такая мушка называется «роковая тайна». А роковые тайны дорого стоят. А после театра поедем ко мне…

Алеша упал на колени и припал к руке благодетельницы. На его лице застыла гримаса полного отчаяния.

Стоящая у крыльца навигационной школы карета была великолепна. Вся школа пришла в возбуждение от редкого зрелища. Но прилипших к окнам курсантов волновали не столько кони в сафьяновой сбруе и золоченые колеса, сколько обитательница кареты — молоденькая и очень красивая девица в пышной прическе. Она, казалось, не замечала общего внимания, но принимала картинные позы: то начинала зевать, выказывая крайнюю скуку, то взбивала тоненькими пальчиками локоны у виска, то невидящим взглядом скользила по верхушкам деревьев. Тот же невидящий взгляд оборотила она на вышедших из школы Никиту и Сашу и тут же отвернулась.

— Нас, может быть, и не тронут, — говорил Саша, продолжая разговор, — а вот Алешке достанется. Засадят… — он не окончил фразы и замер, глядя на девушку в карете.

— Кто это? — спросил Никита, поймав его взгляд.

— Анастасия Ягужинская, — ответил Саша благоговейным шепотом, — Дочь Бестужевой… от первого брака.

Они остановились в тени тополей. Анастасия повернула голову, Саша тут же поклонился. Надо ли говорить, что его поклон был оставлен без всякого внимания.

На крыльцо вышла Бестужева, директор почтительно вел ее к карете.

— Наконец-то! — капризно сказала Анастасия. Подоспевший кучер опустил подножку перед Бестужевой.

— Премного благодарен, ваше сиятельство… — бормотал директор. — За великие заботы ваши… Флот русский перед вами в неоплатном долгу…

Уже сидя в карете, Бестужева подняла взгляд и в одном из окон увидела Алешу. Лицо его было напряженным и испуганным. Анастасия увидела улыбку на губах матери, поймала ее взгляд и неодобрительно скривилась.

Карета покатила.

Никита и Саша не заметили, как рядом с ними очутился Алеша.

— Алешка… живой… — сказал Никита. — Нам надо убираться отсюда поскорее, пока Котов к начальству не вызвал. Пошли ко мне обедать. Гаврила уже щи из трактира принес…

Директор подошел к своему кабинету. С лица его еще не сошла та особая улыбка, которая появляется после общения с большим начальством, но она медленно сползла с лица, когда он увидел ожидавшего его у двери Котова. Тот был мрачен, под левым глазом его уже разлилась болезненная синева. Они молча прошли в кабинет. Котов положил перед директором бумагу и сел, хмуро глядя перед собой. Директор быстро пробежал глазами бумагу, потом отодвинул ее от себя, потом опять запустил в нее глаза.

— Да что он такое натворил — этот Корсак? — спросил он, наконец, с некоторым раздражением.

— Ленив, необуздан, зол, невоздержан на язык, предерзостен, любопытен без меры. — Котов поморщился и добавил словно для себя. — Знакомства подозрительные имеет…

— А мне известно, что он весьма прилежен в науках, о море мечтает, остропонятен, а что любопытен, так и хорошо! — назидательно сказал директор, но, встретив ощупывающий взгляд Котова, переменил тон на доверительный. — Ну не могу я его наказать, исключить, выпороть и в солдаты не могу списать. Вы меня понимаете?

Лицо Котова словно в кулек сжалось, стало жестким и опасным.

— Дурные новости из Петербурга… Открыт злодейский заговор, — сказал он почти с радостью. — Одного уже взяли…

Директор озаботился и понимающе закивал головой, но видно было, что подобные разговоры волнуют его мало — слишком далека навигационная школа от дворцовых дел.

— Ивана Лопухина, подполковника, — продолжал Котов. — Матушка его, говорят, тоже замешана и некоторые дамы… Государыню Елизавету хотели извести, а трон вернуть младенцу Ивану, внуку Анны Иоанновны, что в Риге под стражей обретается. Опять задумали немчуру во дворец пустить. Сейчас ищут причастных… Среди знатнейших и влиятельнейших фамилий. Вы изволите понимать, о чем я говорю, господин капитан?

Директор сидел, не поднимя глаз. Он начал понимать…

Вечер. Театральная зала наполнилась публикой: роскошно одетые вельможи, дамы с фижмами, девицы, старички.

Три музыканта: флейта, виолончель и клавесин наигрывали гавот для развлечения публики. На сцене устанавливали последние декорации. Кто-то из актеров заглянул в глазок занавеса: «Нарышкина приехала?.. А это кто в лиловом у колонны?»

Второй актер тоже заглянул в глазок, отыскал глазами вельможу в лиловом: «Не московский… У нас он первый раз…»

На сцене появился Алеша в платье камеристки, в пышном парике. Он заметно нервничал и все время поправлял подкладной бюст, который разъезжался куда-то под мышки.

— Бестужева приехала? — спросил он, подходя к актерам.

— Нет еще.

— Дай я посмотрю.

Алеша заглянул в глазок. Горели свечи, нервно дергались веера. Кресло Бестужевой, поставленное как всегда чуть поодаль от прочих, пустовало.

— Может, заболела? — с надеждой в голосе прошептал Алеша и тайно перекрестился. — Пронеси, господи!..

Поздний вечер. Тихая зеленая улочка. Особняк Бестужевой. На противоположной стороне улочки под липой стоял Саша Белов и внимательно смотрел на окно мезонина, в котором двигалась фигура Анастасии. Лицо у Саши было мечтательным и нежным.

Вдруг на улочку въехала закрытая карета, остановилась возле особняка. С запяток соскочил человек в штатском и угодливо распахнул дверцу. Из кареты решительно вышел офицер, за ним двое драгун, вошли в дом. Саша всмотрелся в штатского и с изумлением узнал в нем Котова.

— Из тайной канцелярии… За Бестужевой Анной Гавриловной и ейной дочерью Анастасией… А вина ваша — участие в заговоре! — Услышал чуть позже Саша.

Свет в мезонине погас, раздались пронзительные крики, залаяла собачонка, мужские голоса что-то бубнили на одной ноте. Саша метался под липой, то прятался за ее широкий ствол, то выходил вперед, нерано кусая ногти.

Из дома в сопровождении охраны вышли арестованные женщины. Анна Гавриловна держалась спокойно, независимо. Анастасию почти волокли под руки двое драгун. Она плакала и кричала:

— Как это — арестована? Да как вы смеете? Матушка, да что же это?

— Уймись, Анастасия, стыдно! — прикрикнула Бестужева и первой села в карету. Анастасия забилась в руках драгун: «А-а-а!»

Офицер сгреб ее в охапку и впихнул в карету. Неожиданно перед Сашей вырос Котов.

— А ты что здесь делаешь? — прошипел он.

— Я? Мимо шел.

— Ну и ступай себе! Да, кстати… а где Корсак? В театре?

— А где ж ему быть? — угрюмо ответил Саша. Котов засмеялся, деловито потер руки и вспрыгнул на запятки. Карета пронеслась по улице, и снова стало тихо.

Саша пришел в себя и бросился в театр…

В антракте Алеша прибежал в пустую гримерную, чтобы перетянуть бечевки и поставить на место подкладной бюст. Свеча перед зеркалом освещала его напряженное лицо, снятый парик на подставке, сброшенное платье. Алеша очень торопился, потянул за бечевку слишком сильно, и она оторвалась, перекосив толщинки.

— Черт! — он с ненавистью ударил себя кулаком в пышные перси.

В этот момент в гримерной появился Саша Белов.

— Сашка, вот кстати, — обрадовался Алеша. — Помоги затянуться.

Задыхающийся после сильного бега Саша поспешно потянул за тесемку, перевел дух.

— Твоя арестована!

— Кто — моя? — не понял Алеша, довольный тем, что бюст наконец занял положенное место.

— Анна Гавриловна… Бестужева… Час тому назад. Ну что уставился? Взяли твою Анну Гавриловну и с ней дочку — Анастасию.

Алеша ничего не ответил и стал поспешно одеваться.

— Что молчишь-то? — не выдержал Саша. — Заговор в Петербурге открыт.

— А ты откуда знаешь?

— Знаю, — многозначительно сказал Саша.

— Анна Гавриловна-то здесь причем? — Алеша стал прилаживать парик, шепча при этом себе самому: «Ах жалость-то какая!..»

— Чего жалеть? Не нашего ума это дело. Я к тебе не с тем, — Саша понизил голос. — Я Котова сейчас встретил. Он меня спросил: «А Корсак где?» Я говорю: «В театре… где же ему быть?», а он руки вот так потер и засмеялся. Деловит и весел. Чуешь, куда гнет. Это арестом пахнет. И не в наш школьный подвал, а кой-куда подальше.

Алеша дико посмотрел на Белова.

— Куда — подальше?

— В крепость — вот куда. Ты записки Бестужевой носил?

— Записки? Зимой вроде одну отнес. А куда, убей бог, не помню.

— Так вспомнишь. В тайной канцелярии умеют память оживлять. Бежать тебе надо и немедля.

— Да куда бежать-то?

— В Петербург… или в деревню к матери.

— А спектакль?

— Отыграй свой спектакль — и деру. Деньги есть?

Алеша плохо соображал.

— Да мало денег-то, — он закинул юбку на голову и подпоясался шпагой. — И теплое что-то надо взять. И это… книги, глобус…

— Какой к черту глобус! В казарму не ходи. К Никите тоже не ходи. Котов может нагрянуть. Я побегу за Никитой. Жди нас здесь, понял?

— Корсак! — крикнули снизу. — Где ты, дьявол тебя…

Алеша бросился из комнаты, Саша поспешил за ним…

Пошло второе действие. В зале было душно, публика разомлела, где-то слышались негромкие разговоры, трещали веера, и мало кто заметил, что очаровательная камеристка Анна поет явно невпопад.

— Голос его подобен органу, цитре, флейте… Но его стрелы не достигнут меня. Нет! И вздохи не тронут, — томно закатив глаза, восклицала сценический текст госпожа Лебрен.

Алеша покосился в зал, прошелся мужской походкой, потом встал столбом и только тут услышал реплику, подсказанную суфлером.

— О госпожа моя… не так уж он плох, кавалер… кавалер, — бубнил Алеша, вспоминая имя.

— Буридан… — надрывался суфлер. — Буридан…

— Буриданов осел… — проговорил Алеша, словно про себя…

В зале раздался смешок. Госпожа Лебрен ущипнула Алешу за руку.

— Сам ты осел! — прошипела она одними губами. — Что за чушь ты несешь?

Какой-то лишний шум в зале привлек Алешино внимание. Он глянул в зал и увидел драгун. В зале было много зеркал, и оттого казалось, что драгун не трое, а целый отряд.

— Что за чушь ты несешь… — повторил он тупо, потом прошептал в ухо мадам Лебрен, — это за мной… — И уже в полный сценический голос добавил, — госпожа, я того… должна уйти…

Мадам Лебрен посмотрела на него дико.

Тут Алеша увидел, как откуда-то возник Котов и деловой походкой направился за кулисы. Продолжая пятиться в глубь сцены, весь взмокший от ужаса, Алеша скосил глаза и увидел Котова совсем рядом. Он стоял в проходе, отрезал Алеше путь в гримерную. Тут они встретились глазами, и Котов даже слегка качнулся в Алешину сторону, словно собирался вскочить на сцену.

Самообладание изменило Алеше.

— Черт красноглазый! — крикнул он Котову в лицо и вдруг неприлично подобрав юбки, прыгнул со сцены в зал и понесся вдоль стены.

Котов тоже вскочил на сцену, тоже спрыгнул в зал. В двери, ведущей на главную лестницу, стояли драгуны, поэтому Алеша нырнул в боковую дверь, при этом нечаянно сбил ногой высокий канделябр, утыканный свечками. Канделябр, словно нехотя, стал заваливаться на бок, через него лихо перепрыгнул Котов и скрылся вслед за Алешей за дверью.

Канделябр не упал, потому что был подхвачен вельможей в лиловом — князем Черкасским. Только одна свеча упала в подол сидящей рядом дамы. Рюшки на подоле дамы занялись сразу, и по парчевому подолу побежали два огненных ручейка. Черкасский сбросил свечу на пол, наступил на нее ногой, потом сорвал с себя камзол и прижал его к юбке дамы, пытаясь потушить огонь. Та начала дико кричать и отпихивать князя от себя. Вокруг дамы засуетились родственники.

— Пожар! — закричал кто-то фальцетом.

Шум, гам, перевернутые кресла. Все бросились к дверям…

Отступая от напиравшего Котова, Алеша размахивал шпагой и толкался во все двери. Наконец одна отворилась. Алеша оказался в спальне. Перемахнув через огромную кровать, он метнулся к окну, но сразу преодолеть высокий подоконник ему не удалось, подставные бока затруднили движение. Тут и настиг его Котов. Он буквально вцепился в сидящего верхом на подоконнике Алешу.

— Не уйдешь, злодей! Душегубец! — хрипел Котов, повиснув в Алешиной юбке.

Шпага полетела в открытое окно. Алеша отбивался двумя руками. Видя, что он вот-вот выскользнет из юбки, Котов решил обхватить юношу руками за талию, поэтому он разжал руки и слегка подпрыгнул. Этот прыжок был роковым для Котова. Удару под дых коленкой Алеша был обучен еще деревенскими мальчишками. Котов сразу обмяк, задохнулся и повалился на пол, ударившись головой в бронзовое крыло, украшавшее подлокотник лежащего на боку кресла. На миг ему показалось, что все звезды вспыхнули фейерверком.

— Тезоименитство государыни Анны… — прошептал Котов и потерял сознание.

Алеша выпрыгнул в окно.

В зале продолжалась кутерьма. Актеры облепили рампу, глядя с ужасом в зал. Суфлер почти вылез из будки, бил по ногам книгой, вопрошая: «Что там? Что там делается?» У дверей громоздилась толпа: драгуны стояли стеной и выпускали из зала по одному.

Только один человек в зале сохранял полное спокойствие… Задумчивым взглядом князь Черкасский посмотрел на дверь, в которую скрылся Котов, потом встал, надел камзол, вынул свечу из канделябра и неторопливо стал подниматься по узкой лестнице, ведущей на второй этаж. На втором этаже он прошел по коридору, зашел в открытую дверь спальни и остановился, глядя на лежащего на полу Котова.

Тот медленно приходил в себя. Полный муки взгляд его уставился на горящую свечу, потом он поднялся и только здесь увидел Черкасского.

— Не узнаешь? — тихо спросил князь. — Десять лет прошло.

Лицо Котова приняло дикое выражение, словно он призрака увидел, и вдруг бросился лобызать щегольские туфли.

— Не губите, князь!.. Я теперь наставником состою, при отроках. В навигацкой школе.

— Ничего, отдохнут без тебя молодые души, — Черкасский два раза повернул ключ в замке. — А теперь… молись, Котов, молись…

По опустевшей театральной зале расхаживали трое драгун, один из них ставил на ножки перевернутые кресла.

— Боюсь пожаров, — сказал первый. — От копеечной свечки пол-Москвы сгорело.

— Так не было пожара-то! — сказал второй. — Зюкин, брось порядок наводить. Пошли!

— А где энтот? В черном камзоле?

— А кто его знает?

— Кого арестовывать-то шли? — спросил первый.

— А кто его знает! Явился к нам один, и нашумел: слово, мол, и дело! Пришел сюда, а сам сгинул. Брось ты, Зюкин, кресла! Не наше дело карячиться тут! Пошли!

В залу стремительно вошли Никита и Саша Белов.

— А где актеры? — спросил Саша.

— Разбежалися…

— Куда разбежались? И почему здесь?.. — Саша показал рукой на косо стоящие кресла, брошенные веера, платки.

— Мы пришли на крик, — строго сказал второй драгун. — Спасли «киятр» от пожара. И точка!

Драгуны гуськом вышли из залы. Саша и Никита переглянулись в полном недоумении.

— Может, Алешка все же ко мне пошел? — спросил Никита…

Ночь. Саша и Никита сидели у окна в комнате Никиты. Гаврила сервировал стол на две персоны, всем своим видом являя недовольство.

— Ходят всякие… — ворчал он негромко. — Ночь на дворе, а тут… ужин. Посмотришь — франт-франтом, а тоже любит похарчиться за чужой счет.

За окном стукнула калитка. Друзья насторожились. Никита встал, всматриваясь в темноту.

— Нет, не Алешка… Ветер.

— Какой длинный сегодня день, — сказал Саша, — и сколько событий. Бестужеву арестовали… И Анастасию… — в голосе Саши прозвучала такая боль, что Никита быстро посмотрел на него.

— Ты что?..

— Влюблен… хочешь спросить? — усмехнулся Саша. — Я не влюблен, я сошел с ума. Любить Анастасию все равно, что пылать страстию вон к той звезде… Что с ней будет, Никита?

— Я думаю, что их больше Анна Гавриловна интересует. Анастасия так молода. Но странно. Зачем Бестужевой участвовать в каком-то заговоре? Фамилия Бестужевых в таком почете. Муж Бестужевой — брат самого вице-канцлера!

Друзья сели за стол.

— Алешка бежал, это ясно, — сказал Саше Никита. — Как все нелепо получилось. Боюсь я за него.

— Козла бойся спереди, осла сзади, а тихого Алешу Корсака со всех сторон. Никогда не знаешь, что он выкинет. Паспорт его из школы изъять надо, вот что… А потом переправим его Алешке как-нибудь.

— Куда?

— К Алешкиной матери… в деревню, — сказал Саша и спросил озабоченно, — У тебя деньги есть?

Никита присвистнул и незаметно перешел на речитатив.

— Как сказал поэт: «В кошельке загнездилась паутина». Значит, выход у нас один. Сейчас будет спектакль, — предупредил он Сашу. — Гаврила! Принеси полосканье, горло болит, — и он застонал, схвативши себя за шею.

— Ты болен? — удивился Саша.

— Болезнь нужна, чтобы умилостивить моего камердинера.

Гаврила явился с подносом, на котором стояла колба. Никита пригубил настойку.

— Фу, горечь! Яд! Опять гнилая брюква!?

— Нет, здесь настой из благородных трав, — торжественно пропел Гаврила. — Овощ брюква потребен лишь при подагре.

— Ах дал бы мне калгану на спирту.

— Спирт при вашем телосложении — яд, — вздохнул Гаврила. — Будете пить настойку «манэ эт ноктэ», то есть утром и вечером.

— Мне-то хоть латынь не переводи, эскулап. Латынь для твоего телосложения — яд. — Никита поставил колбу на стол и спросил как бы между прочим. — Гаврила, сколько я тебе должен?

Лицо камердинера посуровело, он перешел на прозу.

— Нет у меня денег. Все на покупку компонентов извел.

— Гаврила, побойся бога. Ты лампадное масло носил в Охотный ряд?

Гаврила с отвлеченным видом смотрел в темное окно.

— Ну отдадут мне долги, — увещевал Никита. — А Корсаку я подарил. Не умирать же человеку с голоду. Я могу подарить. Я князь!

Гаврила молчал. И тогда Никита опять пропел:

— Ладно. Я знаю, где их взять: тебя продам, а батюшке скажу, что ты колдун. Скажу, хотел меня калганом извести…

— Кхе… — ухмылялся Гаврила в паузах.

— Черт с тобой! Я помогу тебе толочь порошки, я переведу с латыни книгу с рецептами и буду пить добрую дрянь, которую ты на мне пробуешь!

Гаврила задумчиво смотрел на хозяина, видно у него были основания верить обещаниям Никиты.

— Зачем деньги нужны? — перебил Гаврила излияния Никиты.

— Паспорт Алешки Корсака надо выкупить. Дай пять рублей.

— За пять рублей не только паспорт, саму натуру купить можно! — неожиданным фальцетом взметнулся Гаврила.

— Сама натура в бегах… и у нее могут быть большие неприятности.

— Рубль дам… ну два, и мой бальзам впридачу, — Гаврила пошел за деньгами.

— Вот, Сашка, мы богаты, — сказал Никита. — И поделимся с писарем, — он глотнул питья из колбы, поперхнулся и фонтаном выпустил едкий настой в чашку. — Не хочешь горло пополоскать, Белов? Очень бодрит!

Саша со смехом затряс головой.

— Тогда спать…

Саша лежал в кровати и смотрел на звезду в окне. Ему слышался ласковый нежный голос, который пел о любви.

Никита тоже не спал, ворочался.

Из «лаборатории» Гаврилы доносился неясный шум, видно он и ночью продолжал свои алхимические опыты.

— Знаешь, Никита, у писаря надо два паспорта выкупить, — сказал Саша. — Анастасию в Москве долго держать не будут, ее в Петербург повезут в крепость. Значит, и мне надо в Петербург. Может, я найду способ быть ей там полезным, — Саша поднялся на локте, всматриваясь в лицо Никиты. — Слушай, князь, может, и ты надумаешь, а? Пошлем их всех к черту!..

Вместо ответа Никита запел «Трактат о себе».

— Нет, мне бежать нельзя. Я приеду в Петербург или в карете с гербами, или совсем не приеду.

— Я давно хотел спросить тебя, — нерешительно начал Саша. — Как ты в навигационную школу попал? Неподходящее вроде место для княжеских отпрысков? Другое дело мы — мелкопоместные дворянчики… нищие… босые…

— Я князь с одного бока. Байстрюк, незаконнорожденный, — произнес Никита глухо.

— В этом твоей вины нет, — быстро сказал Саша.

— А школа — это ссылка. Отец женился и услал меня в Москву. Правда, все эти годы он не оставлял меня своими заботами.

Дверь с грохотом отворилась, и в комнату стремительно ворвался Гаврила. Очевидно, он не пропустил ни одного слова из разговора друзей.

— Никита Григорьевич, — он бросился на колени и прокричал страстно, — а может, сбежим, а? Приедем в Санкт-Петербург, кинемся к князю в ноги. Навигацкая школа нам не место. Латыни не учат, про компоненты не разъясняют. Сорбонна — вот нам место!

— Слова-то выучил! Сорбонна, компоненты! Иди, а то ладан подгорит.

Гаврила исчез так же внезапно, как появился. Никита вздохнул.

— За три месяца ни одного письма. Смешно сказать, а ведь камердинер мой меня поит и кормит. На его лампадное масло живем.

Саша опять нашел глазами звезду, и опять ему послышался женский голос.

Гостиная вдовы генеральши Рейгель, молодой румяной дамы. Она достала из кошелька деньги, положила их перед Сашей стопочкой.

— Здесь за шесть уроков, — она подумала и добавила еще рубль. — Это в счет будущего года.

— О сударыня! — Саша спрятал деньги в карман. — Я сам не знаю, где буду через год.

— Тогда примите эти деньги в знак поощрения. В дороге они вам не помешают… Это Александр Федорович, весьма достойный молодой человек, репетирует Мишеньку в математике, — объяснила вдова пожилому графу с орденом в петлице. — Граф, этот юноша просит у меня содействия… рекомендации. Он едет в Петербург, хочет поступить в гвардию, а я совершенно не знаю, как ему помочь. Правда, у меня есть родственник, граф Путятин, но он глубокий старик… Что от него проку?

— Невинные развлечения боевой жизни… — сказал граф и подмигнул Саше. — Военный смотр музыки… Ах мой друг, триумфальный въезд Измайловского полка после заключения мира с турками, — граф пожевал губами, — красиво, знаете… знамена, блеск литавр, у гвардейцев кокарды лаврового листа. Очень много прислали тогда лаврового листа для делания кокард в знак древнего обыкновения…

Граф оживился, помолодел. Саша прилежно его слушал.

— Есть у меня в столице племянник, — неожиданно повернул граф свою речь. — Думаю, будет вам не без пользы… Лядащев Василий Федорович…

Вдова вынула из шкафчика письменные принадлежности, и граф принялся за письмо.

— Угощайтесь, — вдова пододвинула к Саше тарелку с пряниками и орехами. Орех был твердый, как галька.

— Теперь уже достоверно известно, — сказала она графу, — что заговор открыл Лесток.

— Да ну? — вежливо бросил граф, не отрываясь от письма.

— Арман де Лесток, — пояснила вдова Саше, — министр медицинской канцелярии и лейб-медик императрицы. Он ее еще в детстве лечил. И вообразите, — вдова опять потянулась к графу, — главные заговорщицы — дамы!

— Я думаю, тайной канцелярии это неважно, — заметил граф. — И потом… среди заговорщиков хватает мужчин. Говорят, даже австрийский посол Ботта против государыни Елизаветы старание имел.

— Ах вздор какой! Австрийский двор нам не враг. Это все наши амазонки интересничают! Вы знали Анастасию Ягужинскую, граф? Такая прелестная девица, а тоже поддалась соблазну. Правда, ее на время отпустили. Позо-о-р! Теперь она находится под домашним арестом.

— Вот вам письмо, — сказал граф, посыпая бумагу тальком. — Если племянник мой вам поможет, то клянусь слабым здоровьем своим, это будет самое достойное из всех дел на его службе, — граф пожевал губами, — государству нашему весьма полезной, а по сути своей палочной и мерзопакостной…

Саша удивленно посмотрел на графа, ему не терпелось уйти.

— Садитесь, Александр Федорович, — жеманно сказала вдова. — Я вам тоже напишу рекомендательное письмо. Граф Путятин стар, но богат… и связи имеет немалые.

Дом Бестужевой в тихом переулке. Какой-то человек подозрительного вида шнырял в кустах, поглядывая на окно Анастасии, в котором горела свеча.

Задыхаясь от быстрой ходьбы, к липе, своему обычному наблюдательному пункту, подошел Саша, проводил взглядом щуплую фигуру.

— Шпион… — прошептал он брезгливо.

Вдруг звякнула створка окна, и появилась Анастасия. Спокойная, величественная, она села, рама стала резным обрамлением ее красоте. Знакомая щемящая мелодия опять зазвучала в душе Саши.

— Анастасия… — прошептал он восторженно.

Она заметила его, сделала какой-то жест и отошла вглубь комнаты. Саша поспешил спрятаться за липу…..Анастасия села перед зеркалом.

— Одеваться будете? — робко спросила камеристка Лиза.

— Куда одеваться, дура! — взъярилась Анастасия. — На допрос? — Но вдруг остыла, посмотрела на себя в зеркало. — Принеси юбку с бантами… ту, цвета майской травы, платье-робу на малых фижмах, еще ларец маленький принеси.

Лиза ушла исполнять приказание.

— Коли явятся за мной опять, так уж лучше быть одетой, — сказала она своему отражению и начала песню: «Ах маменька, маменька, погубила ты мою молодость…»

Лиза тем временем вернулась с роскошным платьем. Начала облачать барыню, но Анастасия раздраженно хлопнула ее по рукам.

— Да не тяни так сильно! — слезливо крикнула она. — Волосы уложи!

Лиза занялась прической Анастасии, а та стала примерять драгоценности из материнского ларца, напевая самой себе:

— Это не подходит… Жемчуг требует томности… Алмазы для радости… Бирюза для ожидания… и кораллы для любви… Не носить мне камни драгоценные. Лишь один камень, большой и черный, приготовила мне судьба. Повесить его на шею и в омут… И поплакать будет некому…

Лиза перекрестилась.

— Смотри, Лиза, крест, — Анастасия показала камеристке большой крест в алмазах и перестала петь. — Его пожаловал прадеду моему царь Федор, — она вдруг упала головой в раскрытые ладони и заплакала, потом справилась со слезами и голосом деловым и строгим сказала: — Коли придет этот… француз — принять немедля!..

Саша был так взволнован, что не заметил, как на улицу въехала дорожная карета и остановилась поодаль, и только когда какой-то человек в плаще вошел в дом, Саша насторожился. Он оглянулся по сторонам, шпиона нигде не было. Саша вскинул глаза, осматривая нижний сук, и полез на дерево. Комната видна была ему как на ладони. Человек вошел в комнату Анастасии, сбросил плащ и что-то быстро и, как показалось Саше, раздраженно заговорил, отчаянно жестикулируя. Анастасия закрыла окно и задернула шторы.

— Беда… — тоскливо прошептал Саша.

Шевалье кончил длинную восторженную фразу по-французски и замер, глядя на Анастасию.

— Насколько я поняла, — сказала она, — вы предлагаете мне любовь неземную и себя в попутчики. Так?

— Так… звезда моя.

— Вот славно! Вы говорите по-русски!

— Направляясь в вашу варварскую страну… — начал француз, но Анастасия перебила его.

— Вы богаты? У вас много душ?

— Я богат, но душа у меня одна, — улыбнулся де Брильи. — Во Франции нет рабства, мадемуазель…

— К делу, месье!

— Мой род знатен. Герцог Франзак по материнской линии, шурин моей тетки по отцовской линии. Маркиз де Ламот-Туффье…

— Не старайтесь, — перебила девушка. — Мы с царями в родстве.

— Поэтому я не решался просить вашей руки. Но сейчас, когда моя преданность… в этих грустных обстоятельствах… Я льщу себя надеждой… — де Брильи окончательно запутался. Анастасия смотрела на него задумчиво, раскачивая сережку в ухе.

— Вы возьмете меня так… бесприданную? Мать в крепости, отец в земле…

— Я спасу вас! — пылко воскликнул француз, рванулся к Анастасии и рухнул на колени.

— Не надо! — она отвела его руки. — За домом следят.

— Охранника уже нет. Ему заплатили, и он ушел в кабак.

Анастасия встала, прошлась по комнате. Оглянулась, пытливо посмотрела французу в лицо, словно пытаясь отыскать в себе хотя бы крупицу чувств к этому человеку.

— Как вас по имени, сударь мой?

— Шевалье де Брильи к вашим услугам. Но зовите меня просто Серж-Бенджамин-Луи-Жерме-Симон…

— Ну так я поеду с тобой, Сережа. И хватит, хватит… Экий ты пылкий! — она решительно присекла любовный порыв де Брильи. — Лиза! Дорожный плащ! И маменькины драгоценности!..

Саша услышал, как хлопнула входная дверь, и кубарем скатился с дерева. Лицо его было напряженным. Из дома быстро вышли три закутанные в плащи фигуры. Все трое торопливо сели в карету, бесшумно закрылась дверца. Карета тронулась. Анастасия с невольной грустью окинула взглядом залитую луной улицу. Внезапно она заметила одинокую фигуру.

— Так это не охранник? — спросила она шевалье.

— О чем ты, звезда моя? — спросил тот, не оглядываясь.

Саша бросился к карете. Кучер хлестнул по крупам лошадей. Карета рванулась вперед. Саша пытался настичь карету. Он видел бледное лицо Анастасии. Казалось, она хочет что-то сказать.

— Сударыня… что? — крикнул Саша вдогонку и бросился за каретой, но она скрылась за углом. Саша остался один.

Вечер. Писарь сидел в библиотеке навигацкой школы с огромным фолиантом в руках. Никита сидел напротив, смотрел на него выжидающе, потом вынул деньги и положил их на край стола. Писарь покосился на деньги, вздохнул, вынул из фолианта две свернутые в четверть бумаги и положил перед Никитой.

— Только мое всегдашнее расположение к вам, князь… Вот… Корсака паспорт… Белова паспорт… И еще, ваше сиятельство, предупредить хочу, — писарь понизил голос. — На Корсака вашего дело заведено. Он теперь государев преступник. Вчера Котов мне бумагу принес, велел срочно переписать. А потом и бумагу, и первоначальный листок — все забрал и велел молчать.

— Какой вздор! — разозлился Никита. — Алешка по роже Котову дал, тот теперь и куражится.

— Про битую рожу в той бумаге ни слова, а написано, что Корсак служил при Бестужевой посыльным.

Никита усмехнулся.

— Поторопился Котов. Где он?

— Нет нигде штык-юнкера нашего, — писарь опасливо покосился куда-то в угол. — Директор гневается, а может, только вид делает, что гневается, — добавил он задумчиво.

— Где та бумага, что Котов на Алешку настрочил?

— Тише, князь… Надо полагать, в его кабинете.

— Я должен попасть в этот кабинет.

— И думать забудьте, — запричитал писарь. — Дело зело секретное…

Никита положил на край стола еще монету, потом другую… наконец, выставил «бальзам Гаврилы» в черной бутылке…

Никита ключом открыл дверь, вошел в котовский кабинет, осмотрелся. Лунный свет лил через решетки окна. Он зажег свечу на столе, обследовал бумаги, нашел переписанный писарем донос и спрятал его за пазуху.

— Должен быть еще черновик… — задумчиво прошептал Никита и выдвинул ящик стола.

Черновик доноса лежал в бумагах. Никита вынул его, сложил пополам, чтобы спрятать в карман, как вдруг короткий стук в окно заставил его вздрогнуть всем телом. Он резко обернулся… Через решетку на него смотрело белое, искаженное от ужаса лицо. Это был тот самый человек, который так стремительно выбежал вчера из котовского кабинета. Казалось, он что-то пытался объяснить, но не успел и исчез так же стремительно, как появился. Никита быстро задул свечу, сунул бумагу в карман и кинулся вон из кабинета.

Двор залит лунным светом. Две темные фигуры метнулись от него к дальним кустам у пруда. Не задумываясь, Никита бросился наперерез. Кусты драли волосы, но Никита ничего не чувствовал. Он услышал шум борьбы и короткий крик.

— Сто-о-й! — заорал Никита, рука сама выхватила шпагу. — Сто-о-ой!

То, что он увидел, заставило его ужаснуться. Человек, которого он только что видел в окне, был приколот к дереву. Кинжал вошел меж лопаток по самую рукоять. Инстинктивно Никита почувствовал опасность и обернулся. Большая черная тень бросилась на него из кустов. Никита успел отвести удар шпагой и сделал ответный удар. В короткой схватке Никита понял, что перед ним опытный противник. В какой-то миг лицо его придвинулось вплотную, незнакомец злобно сузил глаза и сделал губами быстрое движение, словно плюнул: тьфу…

Зашлись в лае сторожевые собаки. Двери школьной казармы распахнулись, и на порог вылез сторож с фонарем.

— Не озоруй! — крикнул он в темноту. — А то как пальну!

Собаки бросились к ногам дерущихся, стали хватать за ноги, но узнав Никиту, перекинули всю ярость на незнакомца. Тот, ругаясь непонятно, скрылся в кустах…

Гаврила встретил Никиту упреком.

— Где шататься изволите, Никита Григорьевич? Разбойников полна Москва, а вы бродите в одиночестве.

— Гаврила… — Никита еле перевел дух, — дай что-нибудь выпить… на спирту…

— Пустырничка вот глотните… свежий настой… А то на вас лица нет.

— Квасу дай! — Никита припал к чашке, потом утер рот. — Сашка был?

— Был. Прискакал, как конь в мыле. Два слова начертал и исчез. — Гаврила отдал Никите записку.

— «Никита, друг, — прочитал тот, — я уезжаю. Анастасию опять арестовали. Встретимся у тебя в Петербурге…»

Петербург. Посреди роскошной спальни стояла лохань с горячей водой. На ковре блестели парчовые туфли. Атласный халат небрежно брошен на кресло. На каминной полке грелась полотняная простыня. Лесток протянул руку за пузырьком с травяным настоем.

— Ну что там Бестужева?

— Упирается, — секретарь протянул бумагу.

— Упирается? Какая чепуха! Давали ей прочитать показания дочери?

— Бестужева выгораживаетдочь и говорит, что та подписала все с перепугу да по молодости.

— Мать всегда остается матерью, — Лесток притворно вздохнул и вылил настой в воду.

— А мы сделаем вот что… — продолжал он, с наслаждением нежа свое тучное тело в воде. — Приведите-ка их двоих на допрос, и пусть сами разберутся.

Секретарь замялся.

— Дело в том, что Анастасия Ягужинская была оставлена в Москве… под домашним арестом.

— Немедля привезите ее в Петербург.

— Это невозможно, ваша светлость… Анастасия Ягужинская бежала.

— Как бежала? — спросил Лесток, — Куда?

— Неизвестно. Для наблюдения за домом был приставлен человек… некто… — секретарь углубился в папку, надеясь найти имя человека, — некто…

— Зачем мне знать этого некто? — Лесток все еще не мог прийти в себя. — Где он? Что говорит?

— Ничего он не говорит. — Секретарь вздохнул. — Он исчез.

— Но это черт знает что! — в голосе Лестока слышалось скорее недоумение, чем раздражение, вдруг он заорал: — Найти! Куда она могла деться?

Корн подал простыню, помог в нее завернуться.

— Всю Москву перерыли, ваше сиятельство. Девицы нет.

— Так ищите по дальним родственникам, монастырям, дорогу на Петербург прочешите! Черт подери, совершенно невозможно работать!.. Ну что ты на меня смотришь? Об этом надо было доложить немедля.

— Понял. Все понял, — засуетился секретарь. — Докладывать немедля. — Он опять нырнул в папку. — Еще одно неотложное дело. Французский посол Дальон неотлагательно просит оформить выездной паспорт для кавалера де Брильи. Он едет в Париж.

— Откуда такая заботливость? Почему де Брильи не просит за себя сам? Где он? На пасху я его видел…

— Де Брильи ожидает выездной паспорт в охотничьем особняке на болотах.

— А что его туда занесло? — спросил Лесток и умолк, что-то обдумывая.

— Прикажете оформить паспорт?

— Зачем ему в Париж? — рассуждал сам с собой Лесток, — Неужели Шетарди затеял собственную игру? — Он посмотрел на вопрошающее лицо секретаря. — Нет, нет… с выездным паспортом не торопитесь. Я сам скажу, когда надо оформлять. Ступай…

— Но что сказать Дальону?

— Скажи, что в связи с создавшимся в государстве положением все выездные бумаги подписывает сам вице-канцлер. Кстати, это правда. Бестужев совсем потерял голову. Он контролирует всю границу. Без росчерка его пера даже мышь не может перебежать границу… — Глухо забили часы. — Подай халат, полотенце. Вице-канцлер ожидает меня к обеду.

Посреди просторной залы стоял длинный стол, убранный по-праздничному. Стол был накрыт на пятьдесят персон. В залу вошли вице-канцлер Бестужев и его секретарь Яковлев. Помимо секретарских обязанностей Яковлев исполнял у Бестужева роль доверенного человека, собутыльника, а иногда и друга, если в этом была необходимость, хотя понятие «друг» было совершенно чуждо вице-канцлеру.

— Расписки заготовил? — спросил Бестужев. Яковлев протянул папку с документами.

— По две бумаги на каждого свидетеля?.. Печатку почистил? Квасу дай…

Яковлев налил вице-канцлеру квасу.

— А ваших гостей вы тоже будете поить квасом? — едко усмехнулся секретарь.

— Нет, для них приготовлено бордо, — Бестужев ткнул пальцем в прибор, предназначенный Дальону. — Посланник Дальон — оттуда. Я решил ему угодить.

— Но вы же враг Франции! — со скрытой иронией сказал секретарь.

— Я не враг Франции, — Бестужев был несколько косноязычен, словно камни во рту держал. — Я первый могу поднять бокал во здравие наихристианнейшего короля Людовика XV, но… я враг его политики. — Вице-канцлер зловеще завис над пустым креслом Дальона. — Кантемир пишет мне из Парижа: «Ради бога, не доверяйте Людовику. Он имеет в виду одно — обрезать крылья России». Франция — виновница этой глупейшей войны со Швецией, требует отдать Швеции земли, Петром Великим приобретенные… И этот прусский стервятник Мардельфельд рыщет, как бы урвать побольше! — Бестужев, как ножом, пырнул пальцем в место Мардельфельда. — И Нолькен… И Бревен… — Бестужев пошел вдоль стола и вдруг остановился, уставившись на статуэтку пьяного фавна, стоящую на подставке. — Слушай, тебе не кажется, что вот этот, — он кивнул на статуэтку, — похож на Лестока. За хмельным весельем — черная злоба. Хирург! С каким наслаждением он вскрыл бы мне вены, — Бестужев протянул Яковлеву руки, показывая вздутые синие вены. — Но пока я жив…

— А разве есть основания опасаться за вашу жизнь? — серьезно спросил Яковлев.

— Вот вам Россия, — Бестужев сложил кукиш и сунул его пустому столу с крахмальными салфетками. — Вот тебе моя жизнь! — И он сунул кукиш в слепые глаза пьяного фавна.

— Говорят, Лесток грозит Бестужевой дыбой, — тихо сказал Яковлев.

— А мне сия дама без интереса, — сощурился вице-канцлер. — Госпожа Бестужева — особа суетная, глупая и бестолковая. Они меня с государыней поссорить хотят, но я за ее дурости не ответчик!

В залу заглянул лакей, поманил пальцем секретаря, и Яковлев тут же вышел. Бестужев насторожился. За дверью слышались настороженные голоса и торопливые шаги. Вошел встревоженный Яковлев, за ним поспешил уставший с дороги человек, одетый по-крестьянски, в походке его, однако, чувствовалась военная выправка.

— В Москве из вашего дома похищены бумаги… архив, — доложил Яковлев, и незнакомец кивнул в знак подтверждения.

Бестужев передернулся, словно от озноба.

— Давно надо было его в Петербург перевести, — скрипнул он зубами. — Кто похититель?

— Точно установить не удалось, — ответил приехавший. — То ли монах-бенедиктианец, то ли капуцин из католического собора, или кто-то из наших, московских. На след вроде напали… ищем.

— Как могли пробраться в дом? Откуда узнали про тайник?

— Подкуп. Ваш дворецкий сбежал, — сказал Яковлев.

— Объявлен розыск?

— Нет, его нашли у навигацкой школы. Заколот.

— В этой школе, — присоединился к разговору «крестьянин», — служил брат вашего дворецкого, некто Котов.

— Котов? Ну и?!.. — нетерпеливо крикнул Бестужев.

— Старший Котов исчез при неясных обстоятельствах. При обыске в его столе обнаружено вот это, — «крестьянин» высыпал из знакомого нам кошелька деньги на стол.

— Таллеры, ефимки, луидоры… — Бестужев дотронулся до золота и добавил, — шетардиевы козни. Так… — голос его стал жестким. — Котова сыскать живым или мертвым. Поиски вести в строгой секретности. Бумаги должны быть найдены. Все, что до этого дела касаемо, сообщать мне лично… никому более! К поиску приспособь какого-нибудь неглупого и желательно честного человека из тайной канцелярии.

— Такой человек есть, — ответил Яковлев. Бестужев мрачно задумался, забыв о Яковлеве и приезжем. Те почтительно замерли у двери. В наступившей тишине запищали, завозились в углу мыши. Бестужев сорвал с ноги башмак с тяжелой пряжкой и с силой запустил им в угол.

— Не заведешь кота-а-а!!! — заорал он опешившему Яковлеву. — Самого заставлю мышей жрать!

Постоялый двор. Кареты, телеги с дровами, сеном; баре, крестьяне, чиновники, — шумно…

На крестьянской телеге сидела усталая девушка в помятом плаще, на голове косынка, глаза скрыты лохматой челкой. В девушке не без труда можно было узнать Алешу Корсака. Он как бежал в женском платье, так в нем и остался, решив, что это поможет ему сбить с толку котовских ищеек.

Лошадь хрумкала сеном, подвешенным к морде в мешке. Хозяин телеги, видно, надолго запропастился. И Алеша стал нетерпеливо оглядываться по сторонам. Из стоящей невдалеке кареты выглядывало личико Анастасии Ягужинской. Она внимательно наблюдала за Алешей. К окну кареты подошел де Брильи.

— Сейчас, звезда моя… Лошадей уже меняют.

— Ну так поторопи их, Сережа!

Де Брильи решительно направился к кучеру.

Неизвестно откуда понаехали драгуны, пошли вдоль карет, телег, расспрашивая, всматриваясь в лица. Бродяжек и подозрительных отправляли, подталкивая в спину, в подвал постоялого двора. Вдруг один из бродяг, молодой, косматый парень, оттолкнул от себя драгуна, вильнул, огибая толпу, и бросился меж телег. Драгун закричал что-то, вскинул ружье. Пуля угодила парню в шею. Он упал, дернулся несколько раз и затих. Дико завыла какая-то баба.

Алеша осторожно слез с телеги, присматриваясь, в какую сторону бежать в случае необходимости. Вдруг перед ним остановилась роскошная, запряженная цугом карета. Из нее вышел князь Черкасский и прошел в дом.

Показалось ли Алеше, или впрямь перед ним промелькнуло лицо Котова? Алеша уже не думал о драгунах. Весь напрягшись, он зашел за телегу и, чуть присев, стал следить за приехавшей каретой. Ждать ему пришлось недолго. Дверца отворилась, из кареты вышел Котов, огляделся воровато и на цыпочках, озираясь, пошел прочь, пытаясь затеряться меж крестьянских телег.

Котов шел прямо на Алешу, а тот пятился от него, с каждым шагом приближаясь к карете Анастасии. Когда до кареты остался один шаг, Котов посмотрел прямо перед собой и встретился взглядом с Алешей. Оба они присели от неожиданности. Котов опомнился первым, протянул к Алеше руки и уже собирался крикнуть: «Держи!», как вдруг дверцы кареты Анастасии распахнулись. Нежная ручка схватила Алешу за шиворот и буквально втащила его в карету. С другой стороны кареты сел де Брильи.

— Она поедет с нами! — бросила Анастасия французу и крикнула кучеру: — Трогай же! Скорей, бестолковый!

Карета рывком взяла с места, а Котов так и остался стоять с открытым ртом. Его отрезвил голос князя Черкасского:

— Ты что? Бежать вздумал? Связать! — крикнул он подоспевшим гайдукам. Те подхватили обмякшее тело и, со стороны очень бережно, повлекли его к карете.

В это время около постоялого двора остановилась почтовая карета. Быстрый чиновник соскочил на землю и махнул рукой. В конюшне, видно, ждали этого знака, потому что сразу вывели свежих лошадей. В глубине почтовой кареты, среди бумаг и пакетов, сидел Саша Белов. В приоткрытую дверь он мог наблюдать за всем, что происходит.

Неожиданно он увидел, как гайдуки подсаживают Котова в карету с княжеским гербом. Котов вдруг схватился за живот и, показывая на дорогу, попросился по нужде. Издали гайдуки наблюдали, как развязывал Котов порты. Тот быстро обогнул почтовую карету и, став вне видимости гайдуков, вынул из-за пазухи мятый коверт. Присоединив к нему деньги, он быстро сунул его кучеру.

Саша в немом изумлении наблюдал эту сцену. Словно почувствовав на себе Сашин взгляд, Котов оглянулся и посмотрел внутрь кареты. Саша зарылся в ворох почтовой писанины.

Монастырь. Поздним вечером на монастырский двор въехала запыленная четырехместная карета и остановилась у подъезда монастырской гостиницы. Несколько монашек остановились поодаль, с интересом наблюдая за приехавшими. Среди них была юная киноватка Софья в черной шали на плечах. Из кареты, опираясь на руку де Брильи, вышла Анастасия и со стоном распрямила спину.

— О господи… неужто добрались? Скажите матери Леонидии — племянница приехала, — обратилась Анастасия к монашкам.

Софья заметила, что с другой стороны кареты неслышно отворилась дверца, из нее выскочила девица в чепце и, стараясь быть незамеченной, направилась к горбунье Феклушке, которая шла с фонарем в руках.

— Богомолка… пустите переночевать Христа ради, — услышала Софья сбивчивый голос. Фекла махнула рукой, и девица, в облике которой скрывался известный нам Алеша Корсак, торопливо пошла за ней.

Меж тем к карете подходила высокая, дородная женщина, мать Леонидия. Черный клобук трепетал на ее плечах. Она протянула руки:

— Настя… девочка моя, — и Анастасия упала на грудь игуменьи. — А это кто с тобой? — игуменья оглядела Лизу и де Брильи. — Что за добрый молодец?

— Так… француз… а это камеристка Лиза… А где богомолка? Девушка с нами ехала, — пояснила Анастасия. — Она в Новгород идет.

Софья заинтересованно слушала.

— Я ее в дальнюю келью отвела, — пояснила Феклуша.

Алеша устало сидел на топчане, оглядывая убогую комнатенку. Плавающий огонек в плошке освещал неструганую столешницу, каменные стены и лик Христа на иконе. Алеша с трудом развязал бечевки плаща.

В комнату вошла Феклуша, поставила на стол глиняную кружку, накрытую куском хлеба, и три ярких пасхальных яйца, потом молча поклонилась и вышла. Проходя по темному коридору, горбунья не заметила молоденькой киноватки. Та прижалась к стене, стараясь уйти в тень.

Алеша стащил с головы парик, повесил его на гвоздь под лампаду. Потом стянул пыльное платье, бросил его на топчан и заглянул в кружку.

— Вода… теплая… — он откусил от куска хлеба.

В этот момент дверь со скрипом приоткрылась. Он метнулся к топчану, закрылся плащом и замер, настороженно глядя на дверь. Стоящий в коридоре медлил войти, а Алеша, проглотив хлеб, крикнул:

— Ну?!

В дверь проскользнула киноватка.

— Ты в Новгород идешь? — шепотом спросила она Алешу и с удивлением уставилась на шпагу, лежащую на полу.

— А тебе что в этом? — спросил Алеша, запихивая босой ногой шпагу под топчан.

— Я завтра с тобой пойду.

— Вот радость-то! — иронично протянул Алеша. — Зачем ты мне нужна? Ты кто — монашка?

— Нет.

— Зачем тебе в Новгород?

— А это мое дело! — запальчиво ответила девушка.

— Вот и иди одна со своими делами. А мне спать надо.

Девушка посмотрела на Алешу диковато, потом бухнулась на колени, вцепилась в волосы и запричитала, раскачиваясь.

— Возьми с собой! Христом богом молю! Не могу я идти одна, я мира не знаю. Выйду из монастыря, меня назад и воротят. А мне назад никак нельзя…

— А ты не блаженная? — с испугом спросил Алеша. Девушка умолкла и уставилась на Алешу.

— Ты что? — оторопел Алеша. — Ну и взгляд у тебя! Глазами костер поджечь можешь.

— Мне сестра Федора тоже говорит: «Спрячь глаза!» Ну возьмешь меня с собой?

— Как звать-то?

— А тебе зачем? — опять насторожилась девушка.

— Не хочешь, не говори.

— Софья… А тебя?

— Алек… — Алеша поперхнулся своим именем. — Аннушка.

Софья кивнула головой, потом метнулась к иконе и опять с размаху упала на колени.

— Господи, решилась я! — страстно прошептала Софья. — Господи, не помощи прошу. Об одном молю — не мешай! Я сама, господи…

Алеша сидел не шелохнувшись, с изумлением слушая странную молитву, и когда Софья заломила руки, сказал тихо:

— Только у господа и забот, что за тобой следить…

Софья еще что-то пробормотала тихое, страстное, потом затихла, закрыла голову платком, встала.

— Все, — она улыбнулась Алеше светло и белозубо. — Сейчас спи. Я рано за тобой приду…

Софья возвращалась в свою комнату, когда в темном коридоре ее обогнала Феклуша и шмыгнула в комнату игуменьи.

— Какие люди? Зачем они у нас? — услышала Софья голос игуменьи и поспешила дальше.

— Верхами они… солдаты, — с поклоном поясняла Феклуша. — Офицер глазами так и зыркает, сердится…

Сидящая в кресле Анастасия встала, подошла поближе.

— … зови, говорит, игуменью, — продолжала Феклуша. — Беглую ищем… из Москвы.

— Это за мной, — выдохнула Анастасия, — не выдай, тетушка… — прошептала она умоляюще.

Мать Леонидия посмотрела на нее строго и, не говоря ни слова, вышла. Феклуша засеменила за ней. Анастасия подошла к окну и, стараясь быть незамеченной, глянула на монастырский двор.

У надвратной церкви сгрудилась группа всадников. К спешившемуся офицеру неторопливо подошла игуменья, ничто в ее поведении не выдавало волнения. Офицер склонился в поклоне, потом быстро начал говорить, показывая на карету. Мать Леонидия внимательно его выслушала, задала какие-то вопросы, потом отрицательно покачала головой и пошла к дому.

Когда всадники выехали за ворота, Анастасия отошла от окна, упала в кресло и перевела дух. Игуменья остановилась в двери, испытующе посмотрела на племянницу:

— Взяла я за тебя грех на душу. Рассказывай, да правду говори… Из-под ареста бежала?

Анастасия бросилась к ногам игуменьи…

Алеша вертел ключ в замке узкой, неприметной дверцы в монастырской стене.

— Скорее, скорее… — торопила Софья.

— Ключ куда деть? — спросил Алеша, когда дверь отворилась.

— Брось в крапиву! — крикнула Софья и кинулась бегом от монастырских стен.

Алеша пустился вдогон, но стертая нога затрудняла движение, и он скоро потерял девушку из виду за стогами сена. Дойдя до опушки, Алеша остановился, крикнул Софью, она не отозвалась. Он поправил косынку на голове.

— Парик забыл, — сказал он с испугом, оглянулся на монастырь, уж не вернуться ли?

Монастырь стоял на взгорье: башенки, луковки церквей. От восходящего солнца стены его казались розовыми, блестели на башнях изразцы.

— Красиво…

— Подальше бы нам от этой красоты, — услышал он под ухом голос Софьи.

— Ты что бежишь, как угорелая? Не в салки играем.

— Мы на этом поле, как на ладони, а с монастырских стен далеко видно.

— Ну и что? Из мортир они будут в нас палить? Не могу я бежать. У меня нога стерта.

— Сядь, — бросила Софья хмуро.

Она вытащила из узелка мазь в склянке и большой полотняный бинт, внимательно осмотрела Алешину ногу.

— Запасливая, — уважительно сказал Алеша.

— В какую сторону идти — знаешь? — спросила Софья, бинтуя его ногу.

— Главное, дружок, взять правильный пеленг.

— Что? — спросила Софья, вскинув на него глаза.

Алеша смутился.

— Солнце должно в спину светить, а там спросим…

— Странная ты, Аннушка…

Мать Леонидия сидела за большим рабочим столом, заваленным книгами. Перед ней на стуле с высокой спинкой сидела настороженная Анастасия.

— Как почивала? — спросила игуменья.

— Хорошо почивала, тетечка.

Игуменья сняла очки, положила их на раскрытую книгу, потерла уставшие глаза.

— А я, грешница, думала, что после нашего разговора сон к тебе не придет, что проведешь ты ночь в покаянной молитве. Какое же твое окончательное решение?

— Париж.

— Париж… Значит, отвернулся от тебя господь.

— Что же мне делать? Ждать тюрьмы? Ты святая, тебе везде хорошо, а я из плоти и крови. Я боюсь!

— Плоть и кровь — это только темница души, в которой томится она и страждет искупления вины.

— И в Париже люди живут! — запальчиво крикнула Анастасия.

— Невенчанная, без родительского благословления бежать с мужчиной, с католиком! Бесстыдница! — Игуменья широким размашистым жестом сотворила крест. — Неужто я из-за такой мерзости впала в обман?

— Господи!.. А ты знаешь, как перед следователем стоять?.. И талдычить: «Да! Да! Да!..» Другие ответы не надобны. А потом — бумага: «Обличена, в чем сама повинилась, а с розыском в том утвердилась». Ты этого хочешь?

Игуменья тяжело встала, подошла к окну, окинула взглядом монастырский двор.

— Останешься в монастыре киноваткой, — сказала она спокойно, как о деле решенном. — Жить будешь вместе с моей воспитанницей Софьей, девушкой строгой, смиренной и благочестивой. А как пройдет гроза, вернешься в мир. Что там еще?

Речь игуменьи была прервана возней за дверью, потом в келью вошли две монашки, ведущие под руки убогую Феклушу. Та продолжала гугнить:

— Опреснок собирала и другое пропитание в дорогу. Я видела, видела…

— Матушка игуменья, — сказала сестра Ефимья дрожащим голосом, — Софья бежала из монастыря с девицей, что приехала вчера в карете с господами. А в келье, где сия девица ночевала, нашли вот это, — на пожелтевшие страницы книги лег лохматый Алешин парик.

— О-о-о! — робость Анастасии как рукой сняло. Она вскочила, схватила парик, надела его на кулак и присела в поклоне.

— Мадемуазель гардемарин, вы забыли важную часть вашего туалета, — она расхохоталась, парик согласно закивал.

— Софья бежала? — Игуменья не могла оправиться от изумления. — Анастасия, перестань дурачиться! О каком гардемарине ты толкуешь?

— Эта девица, — Анастасия показала пальцем на парик, — переодетый в женское платье мальчишка. Я его знаю. Он в маменькином театре играл. Она в нем души не чаяла. Такой талант! Вот он вашу птичку в сети и поймал!

И Анастасия стремительно вышла из комнаты.

Игуменья села за стол, опустила голову на сложенные ладони.

— Если сговора не было, — сказала она наконец, — то побежала Софья к своей тетке в Новгород. Снаряжайте карету, возьмите с собой странницу Веру, она Софью с младенчества знает, укажет, где ее тетка живет. А теперь уйдите все…

Плечи игуменьи опустились, лицо размягчилось. Она глубоко задумалась…

Кучер, перекрестясь на храм, залез на козлы кареты. Де Брильи хотел подсадить Анастасию, но она отвела его руку.

— Подожди, шевалье. Посижу перед дорогой. У русских такой обычай.

Анастасия села на лавочку у святых ворот, окинула взглядом палаты игуменьи. Но мать Леонидия уже сама шла к ней легкой походкой. У Анастасии на глаза навернулись слезы.

— Настя, последний раз… — она положила руки на плечи Анастасии. — Девочка моя, не уезжай. Святая Русь… Тяжело тебе будет! А эти стены защитят тебя от навета и тюрьмы.

— И от жизни, — еле слышно прошептала Анастасия. — Я к тебе попрощаться приехала, никого у меня больше не осталось. Благослови… — Анастасия опустилась на колени и прижалась губами к пахнувшей ладаном руке. — Боюсь… Страшно…

Большая сизая туча неожиданно заполнила небо. Из нее выросла кривая молния. Грянул гром. Дождь огородил стеной Софью и Алешу. Бескрайнее поле вокруг утонуло в белесой пелене, и лишь далеко впереди маячила темная кромка леса. Молния опять ослепила путников, и грохнуло над самой головой.

— Пронеси, господи! — Софья прижалась к Алеше. Алеша оглянулся. Их стремительно догоняла знакомая карета де Брильи.

— Это за нами! — испугался Алеша, и, подхватив Софью, побежал к лесу.

Софья бежала тяжело и тихо поскуливала от страха. Карета была совсем близко. Уже можно было различить мокрого кучера. Он что-то кричал и махал рукой, но Алеша и не пытался вслушаться в его слова. Наконец, спасительная опушка. Алеша с Софьей, крепко обнявшись, упали в кусты. Совсем близко Алеша услышал конский храп, ругательства — карета, не задерживаясь, промчалась мимо. Когда стихли эти тревожные звуки, Алеша почувствовал, как обмякло тело Софьи и затряслось в рыдании.

— Не карай меня, господи! — Софья воздела к небу худые руки. — За все отвечу, за себя и за сродственников моих! Только дай испытание по силам!

И небо, словно услышав ее крик, стало успокаиваться.

…Карету Брильи мотало во все стороны. Анастасия вцепилась руками в мягкие подушки. Скрипели сундуки и баулы. Перепуганная Лиза крестилась и плакала. Карету качнуло, потом еще раз, видно, кучер зазевался и направил лошадей в глубокую яму. С полки на голову Брильи посыпались узлы и картонки. Карета резко накренилась. Чертыхаясь, француз открыл дверь.

— Поберегись! — раздалось рядом.

Мимо, забрызгав шевалье грязью, пронеслась карета князя Черкасского. Вслед за ней, звеня колокольчиками, поспешила почтовая карета. В окне мелькнуло усталое Сашино лицо.

— О эта русская гроза! О эти русские дороги! О эти русские кучера! О эти русские лошади! — сжав кулак, кричал де Брильи.

Карету качнуло еще раз. Лошади с трудом вытащили ее из колеи и помчали дальше, в Петербург, вслед за звенящими колокольчиками…

Песчаный, поросший ивняком берег, слепящая гладь озера, а дальше, на горизонте, призрачный, словно колеблющийся в знойном мареве белокаменный Новгород.

Софья восторженно смотрела на город.

— Дошли! Думала, конца не будет нашему пути, а вот… дошли! Сколько всего было — страшно подумать! А как на нас собаки напали, помнишь? А эта ужасная гроза? А как мы подрались, помнишь? — Софья засмеялась, оглянувшись на Алешу.

— Помню, — сказал тот, не поднимая глаз. Лицо его было печальным.

Софья внимательно на него посмотрела, думая о чем-то своем, потом сказала:

— Запали костер, мыться будем, а то тетка в дом не пустит.

Алеша молча принялся собирать хворост.

Софья разделась и вошла в воду, ахнула, слегка присев. Алеша оглянулся, но тут же стыдливо отвел глаза. Стайка мальков блеснула серебряной змейкой. Софья по-детски ударила ладонью по воде, потом брызнула на Алешу, но тот не захотел принять участие в игре.

— Грустно расставаться, — Софья застенчиво улыбнулась, потом распушила волосы, они шалью прикрыли ее спину и грудь.

…Потом она сушила волосы над костром, грелась всем телом. Внимание Алеши было целиком сосредоточено на картошке, которую он, как на шомпол, нанизал на шпагу и, жарил на костре.

— А не заржавеет отцовский подарок? — усмехнулась Софья.

— Шпага-то? Отчистится, — ответил Алеша беспечно. — Главное, чтоб хорошо колола, — и он умело проткнул еще одну картофелину.

— Странная ты, Аннушка, — удивилась Софья. — Какая же ты странная! Ты ведь тоже от людей прячешься. Я это давно поняла.

Алеша только глянул на нее искоса.

— Но ты не бойся, — поторопилась заверить его Софья. — Я умею хранить чужие тайны. Я помогу тебе… Я ведь богатая, очень богатая, — она замолкла на мгновенье, быстро заплетая косу. — А сейчас мы расстанемся. Лучше, если я пойду к Пелагее Дмитриевне одна. Я у нее никогда не была, но матушка моя перед смертью все так подробно описала, с закрытыми глазами найду ее хоромы. А ты жди от меня весточки вон там… у стен Юрьева монастыря. Может, я сама за тобой приду. Поживешь в теткином дому, отдохнешь, если, конечно… — Она опять умолкла, завязала косу в тугой узел, потом вдруг помрачнела. — Но если через три дня не приду и вестей не подам, то не приду никогда.

Испуганный этими словами, Алеша схватил ее за руку.

— И не молись за меня, милая Аннушка, потому что нет такой молитвы богу нашему, чтоб мне помогла, — она вдруг кинулась Алеше на шею. — Страшно… Говорят, суровая она, Пелагея Дмитриевна…

— Теперь меня слушай, — зашептал смятенный Алеша. — Если не придешь, где тебя искать?

Софья только плакала, трясла головой и прятала лицо на его груди.

— Не ходи к тетке, — прошептал Алеша. — Пойдем со мной. Я в Кронштадт иду.

Но Софья словно не услышала этих последних слов. Она встала, вытерла глаза косынкой.

— Пора мне…

Вечером у стен Юрьева монастыря Алеша примерил купленную у старьевщика мужскую одежду. Камзол был без двух пуговиц, штаны-кюлоты чуть жали. Прошелся по тропинке меж стогов, словно вспоминая свою былую походку. Потом расстелил женскую одежду на траве, положил узелок под голову и лег, глядя на первую звезду. Облака неслись по небу, задевая луковки соборов.

Жилище Пелагеи Дмитриевны было старого боярского покроя. Комната, в которой поместили Софью, находилась на втором этаже: лежанка, стол резного дуба, в углу богатый иконостас. Через узорную решетку открытого окна просунулась ветка цветущей липы. Софья сидела на лежанке в любимой своей позе, обхватив руками колени. Перед ней стояла дородная, краснощекая женщина в русском платье — горничная тетки Агафья.

— Почему в город меня не пускаешь? — мрачно спросила Софья.

— Так ведь молодая девица, — Агафья постно поджала губы. — Обидеть может всякий.

— Что же мне делать целый день?

— Вышивайте вот, — Агафья показала на пяльцы. — Требник можете читать. Самое вам занятие, кровинка вы заблудшая…

Софья встала, решительно направилась к двери. Агафья поспешила за ней, преградила ей дорогу.

— Барыня не любят, когда по комнатам без дела бродят. Сидели бы в своей келейке.

Софья села на лежанку.

— Надежного ли ты человека послала, чтоб известить тетку обо мне? Где она? Я сама к ней пойду!

— Зачем вам ноженьки трудить? И так все побиты. А Пелагея Дмитриевна сегодня обещали быть… или завтра. На богомолье, девонька, путь не короткий: день туда, день обратно. А молитва должна быть тихая, неспешная…

— Подай бумагу и чернил! — приказала Софья.

— Это еще зачем?

— Тебе-то что? Песню буду слагать, — Софья подошла к Агафье вплотную, кулаки ее были сжаты.

— Не велено.

— Кем — не велено? Или это сама тетка велела тебе стать тюремщицей? Говори!

— Ох и нравная вы, сиротинушка, — прошипела Агафья, потеряв терпение. — А хоть бы и тетушка… А потому велено, что знает Пелагея Дмитриевна, кому вы будете слагать свои песни, — она прикрыла рот рукой, понимая, что проговорилась, но остановиться уже не могла. — Постыдились бы, барышня… молодая девица… — Агафья начала пятиться к двери, испугавшись яростного лица Софьи.

Девушка вцепилась в Агафью, рванула атластную душегрейку.

— Чего мне стыдиться?

Агафья заголосила, но Софья встряхнула ее, уткнула колено в мягкий живот, прижала к стене:

— Говори! Чего стыдиться?

— Вы с кем из монастыря-то бежали? — задыхаясь, просипела Агафья.

Софьины руки обмякли на мгновенье. Агафья вырвалась, метнулась к двери, заперла ее на ключ, потом прильнула губами к замочной скважине.

— Срамница! Блудница вавилонская! Софья заколотила в двери кулаками:

— Отопри, крокодилица!

— С ряженым кавалером из монастыря бежать! И где вы с ним только договорились? Что, хороши лунные ночки?

— Врешь! Все врешь, старая ведьма! — кричала Софья, — Отопри, я тетке пожалуюсь!

— Испугала! — злорадно вопила Агафья. — Да зачем ты нужна Пелагее Дмитриевне? Они тебя и видеть не желают! Уехали подальше от сраму! Опозорила ты свой род, замухрышка бесноватая!..

Софья вдруг сникла и сползла по двери на пол. Ноги ее не держали.

Алеша без сна лежал под стогом сена. Низко, почти задев его крылом, пролетела летучая мышь. Луну заволокло облаками.

Алеша пел.

«Какая бы не грозила тебе беда, я с тобой. Я возьму тебя на руки и пронесу через все напасти. Любовью я согрею твою душу. Только приди. А ждать я тебя буду — всю жизнь»…

И словно услыхав голос Алеши, Софья очнулась в своей темнице, заметалась, рванулась в запертую дверь, потом прижалась к оконной решетке.

— Куда смотрели мои глаза? Зачем так быстро бежали ноги? Где ты? Я даже имени твоего не знаю… Если бог хочет нас наказать, то делает нас слепыми и глухими.

Вдруг камешек тихонько стукнул о решетку. Софья посмотрела вниз. Под деревом стояла нянька Вера.

— Софьюшка! Откликнись… Вот ты где? Агафья-то тебя прячет. Второй день ищу.

— Нянька, ты ли это? Слушай меня…

По коридору мрачным строем шли черные тени. Впереди Агафья со свечой, за ней три старухи-монашки, замыкал шествие угрюмый лакей.

Щелкнул замок в двери, Софья отпрянула от окна, оглянулась. На нее, расставив руки, словно кур собиралась ловить, шла Агафья, слева заходила клирошная Марфа, справа казначейша Федора. Третья монашка осталась в дверях, приговаривая:

— Здравствуй, Софья… Мы за тобой. Собирайся.

— А-а-а! — закричала Софья, вскочила на стол и пошла потеха.

— Кусачка! Дрянь! — вопила Агафья. — Она меня за палец.

— Веревку, веревку давай! — вопила казначейша Федора.

Когда девушку поймали, придавили к полу, связали, в комнату заглянула нянька Вера. Глаза у нее округлились, губы что-то зашептали.

Софью вынесли из дому, положили на дно кареты. Одна из монашек сунула ей подушку под голову.

— Куда ее? — спросила нянька Вера.

— В скит, — ответила монашка одними губами.

— Не хочу! Не хочу в Микешин скит! — закричала Софья, пристально глядя в глаза няньки Веры.

— На озерцо ее, милую, — ехидно добавила клирошная Марфа.

Карета покатила. Нянька Вера серой мышкой прижалась к стене, пряча слезы…

Алеша сидел на могильной плите, завтракал: крынка молока, лепешки, яблоки.

Из-за куста вышла старушка, осмотрелась и решительно направилась к Алеше.

— Все в точности, — сказала она обрадованно, — глаз синий, родинке на щеке.

Алеша медленно жевал, глядя на старушку.

— Ты кто? — спросил он наконец, — От Софьи?

— От нее, голубушки. Рассекретили тебя. А новость моя худая. Увезли Софью сестры монастырские.

— Ты что, старая?!

— А то, соколик. Увезли ее в скит на озеро и будут на постриг готовить. Она матерью своей покойной монастырю была завещана со всем богатством своим.

— Разве можно вольного человека завещать?

— Молод ты еще судить о таких вещах. Матушка ее богу обещала: коли сохранит он отца Софьи целым и невредимым, то отдаст она дочь богу.

— А что с ним сталось?

— Что со многими другими… Был он знатный и важный боярин, да прогрешил противу двух пунктов…

— Двух пунктов государева указа, — Алеша усмехнулся, так странно прозвучали в устах старушки эти, ставшие обиходными слова. — Хула на господа… Хула на императрицу… Государев преступник. А жив ли он?

— Не знаю. Сгинул.

— Где ж мне Софью искать?

— В Микешином скиту, милый. Дорога туда длинная. Сейчас я тебе подробно весь путь обскажу, — старушка села рядом с Алешей. — Идет та дорога лесами, болотами, мимо «царева дома». Так люди его прозвали, — ответила она на немой Алешин вопрос. — Там раньше царь охотился. А стоит тот скит на Святом озере…

По прибытии в Петербург Саша Белов устроился на жительство в гостином дворе.

Наутро, еще не одевшись, в распахнутой на груди рубахе, Саша стоял у окна, с восторгом оглядывая крыши, купола и далекий шпиль Петропавловского собора.

Внизу слышались возбужденные голоса, удары костяных шаров, топот ног. Там были бильярдный зал и трактир.

— Итак, друг мой Александр, — разговаривал он сам с собой, — запомни этот день. Время начало новый отсчет. И начинается жизнь с трех дел: Анастасия… Алешка… гвардия. Итак, вперед, гардемарины!

За дверью послышались топот ног, возбужденная русская и немецкая речь. Саша выглянул в окно и увидел, что на улице вокруг торговца яйцами образовалась драка. Сцепились русские гвардейцы с военными иноземцами. Кто кого бил и с чего началась драка — понять было невозможно.

Разносчик яиц орал и размазывал по лицу немца желток и яичную скорлупу. Немца пытались защитить другие иностранные офицеры с бильярдными киями в руках.

— Бергер, собака! Шкуру спущу! — орал огромного роста офицер, пытаясь протолкнуться к немцу. — Ваньку в крепость упек! Шею тебе свернуть мало! Курляндец проклятый!

— Опомнись, Ягупов! Оставь Бергера! Ивана не вернешь! — пытался урезонить высокого офицера франт в цивильном платье.

Драка переметнулась в гостиницу. Саша выскочил в коридор.

— Уйдите, юноша! — крикнул ему франт и заорал на хозяина. — Спрячь немцев, остолоп!

Хозяин бестолково засуетился, однако дочь его оказалась сообразительней. Она выскочила с большой кочергой и ловко стала тыкать ею из-за плеча франта в разгоряченные тела. Толпа схлынула на момент. Франт схватил девицу и быстро юркнул с ней в дверь, отделяющую коридор второго этажа. Вдвоем они навалились на дверь, Саша попытался им помочь. Дочка накинула крючок.

— Молодец, фрау! С тобой хоть на край земли!

— Фрейлен, — с достоинством поправила та. — Фрейлен Марта.

— Ах фрейлен, — засмеялся франт. — Нецелованная, значит, — и он смачно влепил поцелуй в приоткрытый пухлый рот.

Саша радостно засмеялся.

Девица не обиделась, блеснула глазами. Дверь вздрагивала от ударов.

— Прыгнуть не побоишься? — жарко шепнул франт.

— Что? — не поняла Марта.

— Прыгнуть… со второго этажа! Подмогу приведешь. Людей надо спасать. И тех, и этих…

— Гут, гут, — закивала головой Марта и вложила в руку франту кочергу.

— Ты, правда, прелесть! — Франт опять наградил девушку сочным поцелуем.

— Все курляндцы — собаки!.. Бергер… Истоптали Россию! — неслось с лестницы.

Хилый крючок не выдержал, болт вырвало из гнезда, дверь распахнулась. Франт толкнул Сашу в его комнату, сам вбежал следом. Вдвоем они приперли дверь столом и креслом. В коридор хлынула толпа…

Повалив несложную баррикаду, дверь распахнулась. В проеме стоял тяжело дышавший Ягупов.

— Поговорить надо, — прохрипел он.

— Поговори, Паша, поговори… — согласился франт.

— Сколько тебе платят за донос?

— Выбирай слова! — тут же взорвался франт. — Какие к черту доносы?

За спиной Ягупова выросли два офицера и дружно схватили Ягупова за руки.

— Васька, уйди! Разве не видишь — он пьян, — умоляюще крикнул франту смуглый офицер.

— Какие доносы? Все знаем! — не унимался Ягупов. — А то зачем тебе с Бергером компанию водить? Бергер мать родную не пожапеет, лишь бы платили. Бергер дрянь и ты дрянь!

— Моли бога, чтобы я забыл твой пьяный бред, — едва сдерживаясь, прошипел франт, — а не то…

— Что «не то»? Ты еще угрожаешь мне? Ах ты!.. — Ягупов рывком освободил правую руку, схватил тяжелый ковш и, словно гранату, метнул его в голову франта.

Тот пригнулся, но ковш все же задел ручкой его голову и, пролетев дальше, со звоном разбил стекло.

Неожиданно для себя самого Саша рванулся вперед.

— Это не по правилам! — крикнул он громко. — Кто ж так дерется?

— Что? — дохнул сивушным духом Ягупов.

— Так не по правилам! — продолжал Саша. — Вас трое, а он один. Дуэль надо производить с секундантами. Кулаками не защищают, а порочат дворянскую честь.

— Дворянская честь? Ах ты мелочь пузатая! — ягуповский кулак пришелся Саше в ухо, и он с размаху сел на пол.

— Оставь в покое мальчишку! — крикнул Василий и тут же обратился к Саше. — Зря вы ввязались, сударь. Свои собаки грызутся, чужая не приставай.

— Я хотел, чтобы все было по-дворянски, — прошептал Саша, потирая разбитое ухо. — Шпага — заступница дворянина.

Офицеры вытащили за дверь рычащего Ягупова.

— Ванька а крепости сидит, черт-те что вокруг творится, а я буду шпагой махать! Честь дворянскую защищать, понимаешь! Идиоты… — слышался с лестницы его голос…

В коридоре было уже тихо, пусто. Хозяин собирал битую посуду, поломанную мебель.

— Рябчиков и пива! — крикнул ему Василий и, глядя с симпатией на Сашу, жестом пригласил его за стол.

Фрейлен Марта принесла на подносе рябчиков.

— Я все как ты хотель, — залучилась она глазами в сторону Василия. — Прыгаль и зваль мужиков. О! — Она увидела кровь на виске Василия, запричитала что-то по-немецки, приложила к ранке платок. — Я буду сильно тебя жалеть, майн «милай». Я тебя никогда не забыль…

— А я никуда не уезжаю, — засмеялся франт. — Жди меня в гости.

Они принялись за еду. Василий с интересом рассматривал Сашу.

— Из-за чего произошла эта ужасная драка? Могу в спросить об этом? — вежливо произнес Саша.

— Спросить можно что угодно, но не всегда получишь ответ.

— И кто такой Ванька, который сидит…

— В крепости, — значительно сказал Василий.

— Простите, а кто такой Бергер?

— А вы умеете слушать… и слышать главное! — нахмурился франт. — Вы когда-нибудь слышали эту фамилию?

— Что вы! Я только вчера прибыл в Петербург.

— И уже влипли в драку, — Василий с явным интересом смотрел на Сашу. — Вы знаете кого-нибудь в этом городе? Вам не мешало бы найти советчика, который приубавил бы вашу прыть.

Саша вытер руки платком.

— У меня есть пара рекомендательных писем, — он нырнул в карман, вытащил наудачу одно из писем и протянул собеседнику.

— Ну и ну… — протянул Василий пораженно, глядя на конверт. — Дом немца Вульфа против Троицкой церкви в собственные руки Лядащеву Василию Федоровичу, — прочитал он со значением. — Ты далеко пойдешь, Александр Белов… — Он встал. — Разрешите представиться — Василий Федорович Лядащев.

Саша смотрел на него с открытым ртом…

Столовая в охотничьем особняке — запущенная, обветшалая, сквозняки гуляют под потолком.

Анастасия и де Брильи обедали. Им прислуживал сторож Калистрат.

— Зайца умеют готовить только в Париже, — француз ел с завидным аппетитом. — К нему необходимы шампиньоны.

— Сережа, почему мы здесь? Чей это дом?

— Государыни Елизаветы, ваше сиятельство, — ответил сторож, ставя на стол очередное блюдо. — Срублен пятнадцать лет назад для охотничьих нужд юного государя Петра II, — и сторож с поклоном удалился.

— Самое главное в любом блюде — соус, — продолжал де Брильи. — Ты знаешь соус «бешамель», звезда моя? Или «борнез» с белым вином? Очень вкусно!

— Сережа, не зли меня. Какого человека ты ждешь? Нам надо как можно скорее уехать из России, а мы торчим здесь уже пятый день.

— Поверь, эта задержка злит меня не меньше. Меня ждут в Париже, я везу… — француз осекся, искоса глянув на Анастасию.

— Что ты везешь? — быстро спросила девушка.

— Красивейшую из женщин в мире, — галантно произнес де Брильи. — Париж не простит мне такой задержки. Но паспорт… милая, паспорт…

— Ты ждешь паспорт от Лестока?

— О-ля-ля! Политика не женское дело, звезда моя!

— О да! Это я вижу на примере моей матери.

Анастасия встала, подошла к горящему камину, села в старое кресло.

— Ты ничего не ешь, звезда моя. Когда мы приедем в Париж, я приготовлю «кок о вен» — очень вкусно. Четыре столбика тмина, аромат… А до Парижа нам придется голодать.

— Так уж и голодать, — усмехнулась Анастасия.

— Русским бы только набить живот. Что ест русский крестьянин? Этот ужасный черный хлеб, эта каша, капуста, масло из конопли…

— Вот уж не знала, что тебя так заботит русский крестьянин! Что до вас, французов, то, говорят, у вас любимое блюдо — луковый суп. Одна луковица на ведро воды. Очень вкусно, — она передразнила де Брильи.

— Русские очень обидчивы. Сами вы ругаете себя, как ни одна нация в мире, но стоит открыть рот французу или немцу, как вы сразу лезете в драку. Видимо, сам климат, эта бескрайняя равнина, полное отсутствие гор…

— Все в одну кучу, — прошептала Анастасия.

— …создает особый характер: покорный, ленивый, примитивный, но с затаенным буйством. Вы, русские, способны только на подражание — в науках, политике, модах…

Анастасия слушала шевалье, покачивая в такт его словам башмачком.

— А баня? — продолжал француз, еще более воодушевляясь. — Разве может цивилизованный человек понять, что это такое — рубленый дом, оттуда валит дым, и в этом угаре русские занимаются развратом, вакханалией!

— Сережа, ты говоришь чушь! В банях моются.

— Три раза в неделю? Не смеши меня. И говорят, что тех, кто не соблюдает в бане ваших варварских обычаев, — в лице кавалера появилось этакое интимное выражение, — секут розгами. Да, да! Розги вымачивают в кипятке…

— Калистра-а-ат! — крикнула Анастасия. — Истопи баню! Да пожарче!

— Душа моя, — де Брильи затуманенным взором посмотрел на Анастасию…

Маленькая баня в кустах бузины, над ней дым столбом. Сторож вылил последнюю бадью воды в наполненные бочки. Кучер Григорий, голый по пояс, мыл горячей водой лавки, запаривал в чугуне березовый веник.

Сторож заглянул в баню:

— Иди, раздевай барина…

В гостиной Анастасия давала последние наставления шевалье.

— Все понял, — согласно кивал он головой. — Я буду делать, как скажет Григорий. А когда ты придешь, звезда моя?

— Потом. Григорий, хорошо попарь барина.

Кучер истово закивал головой, пытаясь облачить полураздетого де Брильи в тулуп.

— Это что? А… тулуп, халат на меху. Но зачем? Лето…

— Над озером туман ходит. Не застудиться бы.

— Вот, возьми, — француз совал Григорию флаконы с ароматической водой и мылом.

В окно Анастасия проследила, как француз пересек двор. Как только он скрылся в бане, она кинулась бегом в его комнату, открыла дорожный сундук и принялась тщательно осматривать содержимое.

Француз скинул тулуп в предбаннике и вошел в парную.

— Дым? Почему дым? — воскликнул он, когда пар окутал его с головы до ног. — Ах, да, в банях всегда дым. Но здесь, как в аду! — он начал тереть потрескивающие от жара волосы.

— Холодненькой водичкой смочите, ваше сиятельство, — и Григорий услужливо плеснул в лицо французу ледяной воды.

— Ах! — задохнулся тот и без сил опустился на лавку. Григорий и себя окатил холодной водой, охнул и вынул из чугуна веник.

— Как ты смеешь, мужик, рвань! — крикнул шевалье.

— Ложитесь, барин, — ласково сказал Григорий и легонько ударил француза веником по лопаткам.

— Что ты хочешь, негодяй? — де Брильи попытался закрыться руками, но Григорий ловко ударил его по ногам, потом опять по спине, злорадно, как показалось французу, ухмыляясь…

Анастасия меж тем перерыла все вещи француза. Взгляд ее остановился на лиловом камзоле, висевшем на спинке стула. Она ощупала камзол, под мышкой его было что-то зашито. Взяв ножичек, вспорола по шву шелк подкладки, нырнула в накрахмаленную парусину и вытащила оттуда небольшой пакет. Вынула из пакета бумаги, развернула первую и погрузилась в чтение…

Увертываясь от ударов веником, шевалье полез куда-то вверх, по полкам.

— Хорошо! — крякнул Григорий и схватил щипцы.

— Орудие пытки… — прошептал француз и закрыл глаза.

Он уже не видел, как Григорий схватил щипцами раскаленный камень и плюхнул его в воду. Баня наполнилась паром.

Собрав все силы, де Брильи кубарем скатился вниз. Последнее, что он увидел, были его флаконы, сиротливо стоящие на подоконнике запотевшего оконца… Француз потерял сознание.

Анастасия спрятала бумаги в лиф, затем обвела взглядом комнату. На полочке под иконой лежал молитвенник. Она быстро вырвала из книги несколько страниц, сунула их в пакет и положила его под подкладку камзола. Торопливо зашивая подкладку, она выглянула в окно…

Дверь бани была широко распахнута. У порога лежал одетый в тулуп француз, а над ним спорили сторож Калистрат и Григорий.

— Ты, дурень, веником работать не умеешь! — орал сторож. — Веник должен испарину гнать, а ты поперек спины лупил, удаль показывал.

— Нашел кого учить! — орал кучер. — Баня угарная была!

Француз застонал, пытаясь встать…

Анастасия зубами откусила нитку, бросила камзол на спинку стула и побежала встречать полуживого кавалера. На лице ее было серьезное, озабоченное выражение…

Петербург.

Дверь особняка открылась сразу, как только Саша тронул шнурок колокольчика.

— Я к их сиятельству графу Путятину, — сказал Саша конопатому малому, никак не похожему на лакея хорошего дома.

Малый глянул настороженно:

— Пошли.

По широкой лестнице Сашу провели на второй этаж и оставили одного в маленькой комнате. Через минуту туда вошел мужчина средних лет в мятом камзоле.

— Говори, — обратился он к Саше. — Кто таков? Что надо?

Саша с изумлением посмотрел на него, уж очень вошедший не был похож на престарелого графа, но поспешил склониться в поклоне.

— Ваше сиятельство, я пришел к вам, движимый надеждой найти в вашем лице… — он запнулся и протянул мнимому графу рекомендательное письмо вдовы генерала Рейгеля.

Мужчина самым внимательным образом прочитал письмо.

— Здесь не указано ваше имя.

Саша пожал плечами.

— Госпожа Рейгель рассеянна.

— Какую неоценимую услугу вы ей оказали?

— Никакой. Я просто учил ее сына математике.

— Юноша, в ваших интересах говорить только правду. Еще письма при себе имеете?

— Помилуйте, граф, какие письма и к кому?

— Это надобно проверить. Шалимов! — крикнул он громко.

На зов явился конопатый и, ни слова не говоря, поставил Сашу у стенки и стал выворачивать его карманы. Саша без слое повиновался. Кончив обыск, Шалимов выложил на стол кошелек, носовой платок и книжку с адресами. Мужчина взял книжку, небрежно полистал ее, потом заинтересовался.

— Кто дал тебе эти списки?

— Это не списки, — сказал Саша с отчаянием. — Эту книгу составил я сам, здесь адреса, фамилии людей, которых я встретил… Очень удобно.

— Надо опросить по всем правилам, — сказал мужчина. — Шалимов, зови следователя с писцом…

Саша сидел перед следователем, тот вертел в руках записную книжку, обстоятельно задавал вопросы.

— Имел ли знакомство в Москве с генерал-майором Лопухиным?

— Помилуйте… откуда? Я простой курсант.

Писарь, высунув от усердия язык, записывал Сашины ответы.

— С графиней Анной Гавриловной Бестужевой знаком ли?

— Не знаком.

Следователь открыл записную книжку на страничке, где Сашиной рукой был вписан адрес Анастасии Ягужинской, обведенный венком из незабудок.

Саша тоже увидел эта страничку и сразу отвел глаза.

— Коль не виновен, — сказал следователь строго, поймав Сашин взгляд, — то должен помочь следствию. Нам все известно. Какие разговоры имел с девицей Ягужинской при встрече?

— Не было у нас встреч.

— Какие поручения в Петербург давала тебе сия девица?

— Вы меня не понимаете, — сказал Саша с дрожью в голосе. — Кто я ей? За шпиона меня принимала, что за ее окнами следил.

— А зачем ты за окнами следил? — осторожно спросил следователь.

— Зачем следил? — шепотом повторил писец и поднял на Сашу полные любопытства глаза. — А?

— А вы разве молодыми не были? — беспомощно сказал Саша.

— Когда ты под ее окнами ходил?

— В ту самую ночь, когда ее второй раз арестовали.

— Припомни точную дату, — почти добродушно сказал следователь.

— Да вам это не хуже моего известно — седьмое июня.

— Опиши офицера, который допрос производил.

Саша удивленно посмотрел на следователя.

— Он был в цивильном платье, высокий такой, носатый… хороший такой нос… В плаще, при шпаге…

— Один был сей господин или вкупе с драгунами?

— Один, — сказал Саша осевшим голосом.

— А чего ты скис, молодой человек? — остро глянул следователь.

— Не знаю. Вдруг подумалось… Может, это и не арест был?

— Может, и не арест, — двусмысленно усмехнулся писец.

— А еще поясни, курсант Белов, почему при тебе отпускного паспорта нет?

— Оставил в гостином дворе, — уверенно соврал Саша.

Допрос был окончен. Место следователя опять занял «граф», как мысленно называл Саша помятого мужчину. «Граф» самым внимательным образом читал опросные листы, помогая себе пальцем. Вопрос — ответ. Саша внимательно следил за этой рукой. Кто-то вошел в комнату, и рядом с рукой «графа» появилась еще одна — холеная рука с черным перстнем.

Саша поднял глаза и встретился с прищуренным взглядом Лядащева. Тот чуть заметно мотнул головой: молчи!

— Подпиши, — сказал «граф», и Саша, не читая, стал подписывать опросные листы.

— И еще здесь.

— Под опасением смертной казни молчать о том, о чем допрашиваем был, — прочитал Саша и подписал.

Лядащев и «граф» вышли. Саша остался под присмотром конопатого Шалимова…

— Поручик, как попал сюда этот мальчишка? — спросил Лядащев, как только они вышли в коридор.

— Пришел с рекомендательным письмом к графу Путятину. Думаю, был порученцем Лопухиных, — сказал неопределенно поручик Гусев.

— Не похож он на порученца. Зачем он тебе? И так столько лишних людей забрали. Вся канцелярия завалена письмами на высочайшее имя.

— А вдруг пригодится? — усмехнулся поручик Гусев.

— Отпусти его, Гусев, а там сочтемся… Ты меня понял? — спросил Лядащев многозначительно.

Гусев согласно кивнул…

От пережитого Сашу знобило. Он остановился на набережной, глотнул ночного воздуха. Вдруг ему показалось, что в конце набережной метнулась от фонаря длинная тень.

Он поспешно пошел прочь и, оглянувшись, действительно убедился, что за ним кто-то шел.

Саша побежал, юркнул в палисадник, притаился в кустах… Преследователь не появлялся, но когда он осторожно выглянул на улицу, то нос к носу столкнулся с Лядащевым.

— Экий ты… пугливый, — сказал тот с усмешкой. — Пройдемся, я тебя провожу.

Они пошли вдоль набережной.

— И давно ты из навигацкой школы? — как бы между прочим спросил Лядащев.

— А что?

— Да так… Интересно, чему учат моряка вдали от морских просторов. Языки знаешь?

— Чуть-чуть немецкий, кое-как английский…

— Богато. Навигации-то учили?

— А как же! — воскликнул Саша вдохновенно, он уже оправился от испуга и теперь пытался понять, зачем Лядащев ведет этот разговор. — Гардемарин должен знать все! Он — надежда русского флота да и всего государства российского, ибо будущее страны…

— Коней любишь? — неожиданно перебил Лядащев.

— Люблю, — искренне сказал Саша. — Мне любого коня подавай — он у меня…

— Учитель был хороший.

— Сволочь! — не удержался Саша. — Но лошади не виноваты.

— Так не бывает, — уверенно сказал Лядащев. — Лошади сволочей чуют, они не люди, их не обманешь.

— А может, Котов для лошадей тоже сволочь. Они не люди, сказать не могут.

— Котов, говоришь… Припек он тебя, видно… — И, видя, что Саша заволновался, осторожно «увел» разговор. — Котов… с такой фамилией не конной езде обучать, а мышей по углам ловить. Когда ты видел его в последний раз?

— Кого?

— Не валяй дурака, Белов! — серьезно сказал Лядащев, и Саша понял, что притворяться не стоит.

— Дней десять назад.

— Где?

— В навигацкой школе.

— С кем?

— Как с кем? Со всеми…

— А новых людей рядом не видел? Глаз у тебя цепкий.

— Утром, когда курсанты получали стипендию, у него был незнакомый человек.

— Опиши.

— Он быстро проскочил мимо — маленький такой, неприметный. А что?

— А потом?

— Суп с котом, — засмеялся Саша, довольный, что не выдал Алешу и тут же добавил, — а если серьезно, то больше я его не видел. И не скрою — не огорчен. А зачем вам Котов?

— Я уже сказал тебе однажды — не на всякий вопрос можно получить ответ. И еще… Будь осторожен. Если что — сразу ко мне.

— А… если что? Кому я нужен? Что со мной может приключиться? — пытаясь скрыть волнение, затараторил Саша.

— С каждым может приключиться всякое, — загадочно сказал Лядащев. — Вот мы и пришли. Прощай. Марте передай от меня поцелуй. И не забудь, Белов…

Утром по набережной, где ночью Сашу нагнал Лядащев, промчался всадник. Что-то тревожное было в его облике: хмурое, в грязных разводах лицо, обвислая от дождя шляпа, пятна рыжей глины на плаще…

Кабинет Лестока.

Перед сидящим за столом Лестоком стоял хмурый, измученный гонец.

— Ваше сиятельство. В Гомеле перехвачено шифрованное письмо… Наш католический агент… Велено срочно доставить вам… — он с трудом говорил по-русски.

Лесток ощупал гонца взглядом.

— Седьмые сутки в пути, — сказал тот. — Письмо перехвачено по таким каналам, которые говорят о его особой важности, — агент вынул конверт и положил его на заваленный бумагами стол.

Проверив конверт на просвет, Лесток аккуратно надрезал его ножницами.

— Иезуитская тайнопись, говорят, самая надежная, — пробормотал Лесток, рассматривая бумагу.

Вошел секретарь Корн с подносом, налил в крохотную чашку кофе. Лесток заметил, как гонец судорожно глотнул, и небрежным жестом отпустил его.

Секретарь достал какую-то плашку с дырочками и принялся водить ей по письму, произнося вслух слова текста:

— Пеленки шепелявого заполоскали. Возможно, Лютеции нужен хобот. Петух не поет дуэтом… Какое-то издевательство, — проборморал секретарь беспомощно.

Лесток неожиданно рассмеялся, довольный.

— Любезный друг, это письмо как нельзя более кстати. Петух — это Шетарди. Шепелявый… Все яснее ясного. Бумаги Бестужева похищены. Их везут в Париж. Маркиз Шетарди ведет двойную игру, — вот что из этого следует. А везет их в Париж «хобот» — де Брильи.

— Де Брильи, как я уже докладывал, ждет на болотах.

— Выездной паспорт… понятно. Теперь к делу. Бумаги Бестужева должны быть здесь! — Лесток ткнул пальцем в центр стола. — Где этот мальчишка… навигацкий курсант? — Он выдернул из вороха бумаг опросные листы и, водрузив на нос очки, начал быстро искать нужную для него информацию. — Вот… Он что-то болтает здесь о похищении девицы Анастасии Ягужинской. Девица нам очень кстати… Ага, вот… «похититель чрезвычайно носат». Наверное, этот «хобот» де Брильи. И по срокам все совпадает.

— Совпадает, ваше сиятельство.

Лесток звякнул в колокольчик. В кабинет вошел огромного роста гвардеец.

— Доставьте ко мне этого… Александра Белова. И разыщите немедля Бергера.

Гвардеец щелкнул каблуками и вышел. Лесток вернулся к бумагам, презрительно отбросил от себя несколько листов.

— Опросные листы графа Путятина… Что может сказать этот безмозглый старик? А что наши дамы?

— Так… — секретарь неопределенно пожал плечами. — Ни к Бестужевой, ни к Лопухиной не применяли допроса с пристрастием.

— Так примените! — крикнул вдруг Лесток со злобой, потом отвернулся, посмотрел в окно на воробьев, которые, чирикая, прыгали с ветки на ветку. — Как не быть строгим с этими бабами, — голос его уже приобрел обычный тон, — если кроме суетного чириканья от них ничего не добьешься. Они не сплетницы, они заговорщицы, и вице-канцлер вкупе с ними. А на дыбе не сплетничают. На дыбе, — усмехнулся, — все откровенны, как дети.

В кабинет ввели Сашу Белова. Он замер на пороге, окинул взглядом кабинет и тут же склонился в глубоком поклоне.

Лесток сцепил руки на животе и, поигрывая пальцами, ждал, когда мальчишка отупеет от страха. Но Саша не выказывал и признака страха, а смотрел на великого человека с провинциальной восторженностью, так и светился от счастья.

— Когда и зачем прибыл в Петербург? — грозно спросил Лесток.

— Прибыл пять дней назад, томимый желанием попасть в гвардию.

— С какой нуждой пошел в дом графа Путятина?

— Движимый мечтой о гвардии, — так же восторженно начал Саша, — я запасся в Москве рекомендательным письмом от…

— А под окнами девицы Ягужинской ты, шельмец, дежурил тоже томимый мечтой о гвардии?

Саша застенчиво улыбнулся, мол, тебе ли, великому, не знать о наших слабостях.

— Нет, ваше сиятельство, томимый иной мечтою. Но, увы, какой-то важный господин увез Анастасию Павловну.

— Узнаешь его, коли увидишь?

— Пожалуй, узнаю.

— Вот что, курсант, — Лесток задумался, внимательно оглядев Сашу. — Я дам тебе поручение. Небольшая прогулка в обществе приятного человека. Твое дело — узнать того, носатого. А когда вернешься, подумаем о гвардии.

— О ваше сиятельство!..

— И никому ни слова. Я тебя не собираюсь запугивать. Но если распустишь язык, то тебе просто… — Холеная кисть сжалась, и Саша непроизвольно сделал глотательное движение.

— Когда прикажите ехать, ваше сиятельство?

— Выспись. За тобой придут. Поедешь с поручиком лейб-кирасирского полка…

Боковая дверь отворилась и в комнату вошел высокий человек с мучнисто-белым лицом и близко посаженными глазами. Он сразу пристально осмотрел Сашу.

— Бергер… — сказал Саша, вспомнив сцену в трактире.

— Вы знакомы? — удивился Лесток.

— Нашу встречу вряд ли можно назвать знакомством, — строго сказал Бергер, он тоже узнал Сашу.

— Ладно, иди, — Лесток махнул рукой в сторону Саши.

Тот почтительно поклонился и вышел.

— А ты задержись, — обратился Лесток к Бергеру, — Слушай меня внимательно. Ты поедешь в особняк на болотах. Твоя задача получить от Брильи некоторые бумаги, но сделать это надо не угрозами, а полюбовно. На вот, прочти, — он сунул в руку Бергеру опросный лист Саши Белова и позвонил в колокольчик.

— Немедля оформляйте выездной паспорт для де Брильи, — сказал он вошедшему секретарю.

Тот с поклоном удалился.

— Если Ягужинскую увез де Брильи, то интересная игра получается. Похитить девицу из-под ареста можно лишь в порыве истинной страсти. Любовь, — он поднял палец, — не последняя спица в политической колеснице. Влюбленные глуповаты и доверчивы. Ты с ним не хитри. Скажи, что про бумаги мы все знаем и про девицу знаем. И в любой момент можем ее забрать — в кандалы. Понимаешь? Курсанту этому, Белову, ни полслова… С французом поаккуратнее, у него острая шпага… И, помни, главный твой козырь — Анастасия Ягужинская.

Лядащев спал на кушетке в камзоле и парике. Не раздумывая, Саша принялся трясти его, страстно шепча:

— Проснитесь, Василий Федорович! Да проснитесь же! Я совсем запутался… Меня только что таскали к Лестоку. Я пешка в чьей-то игре. Помогите мне понять, что происходит.

Лядащев смотрел на Сашу, ничего не понимая со сна, потом сел, спросил быстро:

— Тебе Лесток дал поручение?

— Я расскажу вам все, только цена моей откровенности — жизнь. По глупости я поставил под удар очень дорогого мне человека — Анастасию Ягужинскую. Что ей грозит?

— Она только свидетель, — Лядащев стащил с головы парик, вытер им лицо, отшвырнул. — Башка болит, — он поморщился, потом добавил желчно. — Краса твоя такого на допросе наговорила, что ее не наказывать надо, а по головке гладить.

— Значит после ее показаний?.. — начал Саша почти с ужасом.

— Ее показания ничего не решали. Бестужеву взяли после допроса Ивана Лопухина. Но я на дыбе не висел, и не мне его судить.

— На дыбе… — эхом повторил Саша. — Значит, Анна Гавриловна виновна?

— Угу, — усмехнулся Лядащев, — виновна в пустой болтовне. Бабий заговор. Чесали языками в гостиных, а пытают их как настоящих преступниц.

— Пытают? — ахнул Саша. — Боже мой! А какую роль во всем этом играет Бергер?

— Дался тебе этот Бергер!

— Так я еду с ним!

— Вот как? — Лядащев посмотрел на Сашу с новым выражением. — Бергер — очень плохая компания, — он потер ладонями виски. — Заболел я что ли? Дай-ка умоюсь…

Лядащев ушел за ширму и стал мыться, отфыркиваясь.

— Слушай, только цена моей откровенности… — он вышел из-за ширмы, — как вернешься из поездки, сразу ко мне. Понял? — Он лег на кушетку, закинул руки за голову. — Живет в Соликамске в ссылке бывший гофмаршал и, кстати сказать, воздыхатель Натальи Лопухиной, граф Левенвольде. При ссыльном охрана… И вот у тамошнего офицера кончился срок службы, и на смену к нему должен был ехать некий курляндец…

— Бергер, — подсказал Саша.

— В Соликамске жить — что ссыльному, что конвою, — пытка. Кругом соляные прииски и пустая земля. И вот перед отъездом Бергера в эту «обетованную» землю его друг, некий Иван…

— Лопухин, — подсказал Белов.

— Ты умен не по годам, Белов. Именно Иван Лопухин передает через Бергера поклон от маменьки своей ссыльному Левенвольде: мол, не унывай, а надейся на лучшие времена. На этой фразе про «лучшие времена» Бергер и построил свой донос. Слушай, принеси попить. Квас за ширмой.

Лядащев напился, отер губы.

— Донос оказался у Лестока, и в нем черным по белому было написано, что Лопухины ждут возвращения престола малолетнему Ивану, что в Риге под караулом сидит. А дальше Бергер стал водить Лопухина по трактирам и вызывать на откровенные разговоры. Пьяный Лопухин языком мелет, а за стеной сидит человек и все записывает. В общем доболтался он до того, что государыня подписала приказ об аресте всей семьи.

— А Бестужева здесь причем?

— Она закадычная подруга Натальи Лопухиной и тоже болтушка, а главное, — фамилия. Вся эта возня затеяна с одной целью…

— Свалить Бестужева? — воскликнул Саша. Лядащев вздрогнул, посмотрел на Сашу ясными глазами.

— Вот этого я тебе не говорил. Под страхом смертной казни… не говорил. И, помни, после поездки вначале ко мне, а уже потом к Лестоку… — Он отвернулся к стене и закрыл лицо париком…

Алеша стоял на поляне и смотрел на двухэтажный причудливой архитектуры дом с конюшней и баней. Через еловые ветки покойно светились окна первого этажа. Осторожно подошел к дому. В окно увидел сидящего к нему спиной мужчину (де Брильи) и стоящего рядом старика (сторожа Калистрата).

Алеша встал на четвереньки и дополз до следующего окна. Ее он узнал сразу — красавица из кареты. Она сидела перед горящим камином и смотрела на огонь. Словно почувствовав Алешин взгляд, девушка повернула голову и, увидев прижатое к стеклу лицо, вскрикнула, потом стремительно вскочила и выбежала из комнаты. Алеша не успел и шагу ступить, как она очутилась рядом.

— Молчи! — услышал он требовательный шепот, — Иди за мной.

Они быстро пошли вдоль дома, потом Анастасия толкнула какую-то дверь и, уверенно держа Алешу за локоть, повела в подвал. Там стояли сундуки, бочки, лежали сваленные в кучу седла, в углу поблескивала позолотой зимняя карета на полозьях.

— Вот мы и встретились, богомолка. Перестань дрожать! Испугался?

— Нет, сударыня, — ответил Алеша тоже шепотом.

— Врешь. Зачем ты здесь?

— Случайно. Шел мимо, хотел попроситься на ночлег.

— Здесь мимо одни шпионы ходят. Женские тряпки сбросил? Я тебя давно жду, а если не тебя, то кого-нибудь вроде тебя. Озолочу, если сделаешь по-моему, — она засмеялась и прижалась к Алеше, щекоча ресницами лоб.

Алеша спрятал руки за спину.

— Я право не знаю, сударыня, — залепетал он испуганно.

Девушка вдруг зажала его рот ладошкой и замерла. Сверху раздался какой-то шум, потом голос де Брильи:

— Анастасия, звезда моя…

— Тьфу, пропасть! — она толкнула Алешу в карету. — Жди меня здесь! — Подобрала юбки и побежала вверх по лестнице…

Утренний свет осветил подвал. Алеша спал на пыльных подушках кареты.

— Алеша…

Он сразу открыл глаза, сел. Рядом стояла Анастасия.

— Откуда вы знаете мое имя?

— Я тебя давно знаю, да как зовут запамятовала. А ночью вспомнила. Говори, согласен ради меня и матушки моей жизнью рискнуть?

— Нет, — быстро ответил Алеша.

— Не хо-очешь? — протянула Анастасия. — Помани я тебя пальцем в Москве, на коленях бы приполз. Боишься?

— Я ничего не боюсь, сударыня. Но обстоятельства таковы, что мне сейчас очень надобно быть живым. Простите меня.

— Вот как заговорил? А раньше любил подарки получать? Неужели тебе маменька больше нравилась, испорченный ты мальчишка? — И, видя, что Алеша смотрит на нее с полным непониманием, крикнула: — Я Анастасия Ягужинская, полюбовницы твоей дочь!

— Анны Гавриловны? — Алеша смутился. — Вы ошибаетесь. Я никогда не был…

— Перестань скулить! — прикрикнула Анастасия. — Не был, так не был, — она вдруг рассмеялась. — Знаешь, как мать тебя называла? Алеша-простодушный.

— Что с Анной Гавриловной?

— Ничего не знаю. Сама бежала из-под стражи. А спаситель мой, кавалер де Брильи, затащил в эти болота. Он везет в Париж ценные бумаги. Вот они, — она вынула из-под шали перевязанные розовой лентой бумаги.

— Так вы их?..

— Похитила, да, да, — заторопилась Анастасия. — Теперь слушай внимательно. Эти бумаги надо отвезти в Петербург. Ты должен помочь моей матери.

— Но прежде я должен помочь другому человеку, — голос Алеши прозвучал умоляюще. — Есть девушка, сирота… Ее на постриг готовят. Это где-то рядом, в Микешином скиту. Ее надо…

— Похитить, — кончила Анастасия, голос ее неожиданно потеплел. — А я знаю твою девушку. Ее Софья зовут. Ну что ж, помоги ей, а потом… — она опять заторопилась, — скачи в Петербург. Эти бумаги надо отдать вице-канцлеру Бестужеву из рук в руки.

Алеша кивнул и спрятал бумаги на груди, пока он не думал, как найдет способ встретиться с вице-канцлером.

— Это бумаги Бестужева, — шепнула Анастасия Алеше в ухо. — Их у него украли, а ты ему вернешь. Хотя бы из благодарности он должен спасти мою мать. Теперь идем. Я провожу тебя.

Они вышли из подвала. Анастасия вывела из конюшни оседланную лошадь.

— Вон тропка, — она показала в чащу леса. — Дальше гать через болота. Дай обниму тебя на прощанье, Алеша-простодушный.

Как только губы ее коснулись Алешиной щеки, с балкона донесся раздраженный голос де Брильи:

— Звезда моя… Что это значит? Почему вы целуетесь? И кто это?

— Этот мальчик — последний русский, которого я вижу, — Анастасия строптиво повела плечом. — Он идет в Микешин скит.

Она подтолкнула Алешу, он вскочил на коня.

— У него там невеста, — продолжала Анастасия, — и я с ним посылаю ей поцелуй. Скачи! — крикнула она Алеше.

Тот стегнул коня и скрылся в лесной чаще…

Два всадника мчались по раскисшей дороге. Видно, что путь их долог и лошади очень устали. Саша Белов и Бергер спешили к «цареву домику»…

Временным убежищем Алеши стала убогая банька, стоящая на околице растянувшейся вдоль озера деревни. На взгорке лениво шевелила крыльями старая ветряная мельница.

Лодка подошла неслышно. В ней сидела девочка лет двенадцати. Еще не прыгнув на берег, она закричала:

— Ждет она вас, ждет!

Увидев возбужденное Алешино лицо, девочка степенно сошла на берег, застеснялась вдруг.

— Доплывете до острова… к берегу пристанете, где две сухие ракиты, а потом ключ звенит… за ключом — полянка. Да плывите под берегом, там темно. Как только отзвонят к вечерней молитве, она и придет к вам.

— Как она… сестра? — перебил девочку Алеша.

— Ой! — она прижала руки к груди и выразительно покачала головой, — Как я им про вас сказала, они как на землю сядут, да как глаза вскинут, а потом лицо руками закроют… А потом говорят: «Опоздал он… завтра постриг…»

— Завтра? — Алеша кинулся к лодке, бросил узелок на корму, потом повернулся к девочке. — Почему же опоздал — если завтра?

— Видно, сегодня готовить будут — к постригу-то…

— Возьми от меня монетку на память… И лошадь постереги.

Лодка отчалила от берега, а девочка долго стояла у мостков, смотрела вслед Алеше и гладила монету, словно не денежка это была, а нарядная брошка…

Стук копыт по лесной дороге услыхал только сторож Калистрат и довольный — наконец-то, человек от Лестока, который избавит его от надоевшего де Брильи, — пошел открывать.

— Прими коней, — командовал Бергер. — Да не перепои их с дороги. Пока не буди никого. Поесть дай и вина. И растопи камин, каторжник, замерзли мы, — Бергер держался в охотничьем особняке хозяином.

Он прошел в большую комнату, сел, вытянул ноги.

— Садись, отдыхай, — бросил он Белову.

— Почему — каторжник?

— Самое ему место… Все равно каторгой кончит, потому как знает много.

Тут они услышали чьи-то тяжелые шаги в коридоре и властный голос, бросивший какое-то приказание по-французски.

— Внимание! — шепнул Бергер. — Это он?

— А может, вовсе и не он. Темно было… — Саша осекся, уставившись на дверь. — Он!

В проеме двери стоял человек, увезший Анастасию, — его невозможно было не узнать, несмотря на домашний вид: халат, шлепанцы на босу ногу.

— Вы привезли паспорт? — спросил де Брильи. — Отчего такая задержка?

— Разрешите представиться, сударь, — Бергер поклонился, — поручик лейб-кирасирского полка Бергер, а это мой сопровождающий…

Анастасия сидела перед зеркалом, Лиза поспешно причесывала ее.

— Поживее, экая ты неловкая, — торопила ее Анастасия. — Кто приехал?

— Двое их, — Лизе мешали говорить шпильки, которые она держала во рту и поспешно вкалывала в волосы. — Верхами… Один в возрасте, другой — совсем молоденький…

Закончив туалет, Анастасия поспешила вниз и притаилась под дверью, внимательно вслушиваясь в разговор.

А разговор в столовой велся уже на самых высоких нотах.

— Вы хотите сказать, что я пленник России? — резко спросил кого-то шевалье.

— Обстоятельства изменились… Возникли некоторые осложнения, — гнусаво тянул низкий голос. — Вам надлежит вернуться в Москву.

— Надлежит? Кто может мне приказать? Я французский дипломат!

Анастасия слегка приоткрыла дверь…

Де Брильи, развалясь в кресле, рассматривал свои худые, голые ноги. Бергер сидел за столом, в позе его было что-то следовательское. Белов стоял у камина.

— Я могу сказать вам, почему вас не выпускают из России, — сказал Бергер, придавая голосу некоторую интимность.

— Ради бога, поручик, не надо одолжений, — де Брильи поморщился.

— Вы ввязались в чужую игру, сударь, — торопливо сказал Бергер. — Заговорщики посягали на жизнь государыни. Следственная комиссия работает днем и ночью. И вдруг из-под ареста сбегает девица — заговорщица. Полиция с ног сбилась, — Бергер перевел дух и отважился взглянуть на де Брильи. — Тайной канцелярии известно, что это вы похитили Ягужинскую…

Француз ответил ему мрачным, презрительным взглядом.

— Но пока об этом знает один Лесток. Он готов помочь вам, — той же скороговоркой продолжал Бергер, — но… — он выдержал паузу, — вы должны отдать бумаги, которые везете в Париж. Бумаги в обмен на Ягужинскую. Все!

— Бумаги? А может, вы хотите еще мой родовой замок и шпагу впридачу, — де Брильи неожиданно рассмеялся, — у Лестока неплохие ищейки, но они взяли чужой след.

— Хватайте свою девицу под мышку и несите в Париж, куда угодно — только отдайте бумаги, — голос Бергера прозвучал почти умоляюще. — Не дразните тайную полицию…

— Убирайтесь! — прошипел де Брильи.

Бергер тяжело повел головой, пытаясь поймать взгляд Белова, потом вдруг крикнул: «Навались!», метнулся к французу, обхватил его колени и рывком дернул к себе. Прием этот был совершенно неожиданным для де Брильи, но, падая, он успел что есть силы ударить Бергера под живот.

— Ну что же ты, курсант! — Бергер дергался от боли, удерживая Брильи.

Миг, и Саша придавил тело француза к полу.

— Скажите, где Ягужинская, и я помогу вам, — проговорил Саша на ухо французу, который тщетно пытался освободиться от тисков.

— Руки ему надо связать, руки… — сипел Бергер.

— Анастасия… Где Анастасия? — твердил Белое. Де Брильи молча извивался.

Перед Сашиными глазами мелькнула золоченая туфелька.

— О! — вскрикнул он и выпустил француза.

Мимо его лица пролетела брошенная Анастасией шпага.

Де Брильи поймал ее с удивительной легкостью и кинулся к Бергеру. Тот успел обнажить шпагу. Разгорелся поединок. Противники носились по комнатам, со звоном разбивалась посуда, закатив от ужаса глаза, в дверях маячил сторож.

Белов неподвижно стоял перед Анастасией. Похоже, ее забавляло происходящее.

Де Брильи в пылу битвы потерял туфли, но шпагой владел отменно. Он сделал неожиданный выпад и пропорол левое плечо Бергера. Тот рухнул на пол. Француз остановился, тяжело дыша.

— Теперь этого, — сказала Анастасия и обхватила Сашу сзади, связав его своим телом.

— Вы опять не узнали меня, Анастасия Павловна, — прошептал Саша. — Я приехал сюда в надежде помочь вам.

Его тон сказал Анастасии больше, чем слова. Она отпустила юношу, пытливо глядя ему в лицо.

— Да, я тебя видела…

— Я был представлен вам в доме госпожи Рейгель.

— Веры Дмитриевны? А… вспомнила. Ты курсант навигацкой школы, — расхохоталась звонко. — А нынче урожай на курсантов. Сережа, ты, случайно, не курсант навигацкой школы?

— Тебя иногда совершенно нельзя понять, звезда моя, — с раздражением сказал де Брильи, ловя ногой туфлю.

— Моя жизнь принадлежит вам! — пылко воскликнул Саша.

— Щедро… А что мне с ней делать? Скажи лучше, этот… Бергер привез паспорт для шевалье?

— Да, паспорт в его камзоле во внутреннем кармане.

— Сережа, пойди, поищи в тряпках этого…

Саша сидел на полу и завороженно смотрел на Анастасию. Вокруг — перевернутые кресла, пол усеян битой посудой.

— Странно, — сказала Анастасия. — Я не помню твоего лица, но хорошо помню фигуру, и эту манеру… голова набок… Где?

— Под вашими окнами… Потом возле кареты, увозившей вас.

— Так это был ты? — лицо Анастасии приняло ласковое выражение, словно друга увидела. — А я все думала, кто провожал меня в дальнюю дорогу? — она встала. — Что о моей матери знаешь?

— На дыбе висела.

— Ой, как люто! — задохнулась Анастасия, опустилась рядом с Сашей на пол и заплакала, уткнувшись в его плечо. Саша замер.

— Государыня дала обет не казнить смертию, — прошептал Саша.

— Значит, кнут. В умелых руках до костей рассекает, я знаю. Мама!.. — всхлипнула она по-детски.

— Я люблю вас.

— Вот и хорошо, — согласилась Анастасия. — Люби меня, Саша-голубчик, — слезы текли по ее лицу. — Хорошо, что дома обо мне кто-то будет тосковать. Меня в Париж везут, как холопку, невенчанной. Француз говорит, что я холодная, студеная. Не хочу с ним под венец идти.

Она взяла Сашу за руки, пытливо посмотрела ему в глаза.

— Исполни, Саша, мою последнюю просьбу, — она склонила голову и осторожно сняла с шеи крупный, усыпанный алмазами крест. — Передай это моей матери, — она помолчала, в свете камина крест ярко вспыхнул. — Есть такой старый славянский обычай… Крест этот маменька палачу отдаст. Палач станет ее крестным братом и… пощадит свою сестру.

— Я передам, — Саша надел крест на шею.

— Казнь будет всенародной. Ты пойди туда, донеси до нее мои молитвы.

— Все сделаю, как говоришь.

Размахивая паспортом, в комнату ворвался радостный де Брильи.

— Звезда моя, через неделю мы будем в Париже! — крикнул он и тут же замер в изумлении. — Сударыня… почему вы обнимаетесь? Немедленно встаньте!

Анастасия повернула к французу распухшее от слез лицо.

— Этот мальчик — последний русский, с которым я говорю. Он меня жалеет.

Она прижалась к Саше, но де Брильи схватил ее за руку, рывком вырвал из Сашиных объятий.

— Мне надоел этот «последний русский» — и «предпоследний» тоже! Мы уезжаем на рассвете, — и он увел Анастасию из комнаты…

Саша вошел в комнату к Бергеру. Курляндец лежал на кровати под балдахином и стонал. Рука и шея его были плотно перебинтованы.

— Какие будут распоряжения, сударь? — спросил Саша, нагнувшись.

Бергер открыл глаза.

— Скачи в Петербург.

— Что сказать их сиятельству?

— Ты свое дело сделал — опознал француза. И я бы свое сделал, кабы не его предательское нападение. Скажи, что лежу, истекая кровью. А лишнее сболтнешь — Сибирь станет твоей второй родиной и могилой.

— Премного благодарен, — усмехнулся Саша и ушел, хлопнув дверью…

Луна взошла и осветила вековые ели, сухую лужайку и Микешин скит на ней: ворота с фасонными накладками, над воротами лик Богоматери. От церкви вверх легкое, как дым, уходило пение молитвы.

После ритуального омовения Софья сидела в своей келье, на коленях ее лежало белое полотенце. Старая монашка расчесывала еще влажные волосы девушки, что-то шептала, кланялась. Потом взяла с колен Софьи полотенце, поклонилась, перекрестилась на образ.

— Молись, девушка… — и вышла.

Софья проводила монашку отрешенным взглядом и встала перед иконой на колени.

— Просвети, господи…

Как строг был лик Христа! Софья зажмурилась, склонилась головой к полу, сжалась в комок, застонала, потом вскочила, стала быстро ходить по комнате между окном и дверью, что-то бормоча. Вдруг она резко распахнула дверь. Ворвавшийся в келью ветер потушил свечу на столе. Деревья тревожно шумели.

Софье почудился далекий зов, и она побежала на него. Волосы били по лицу, цеплялись за сучья, и она закидывала их за спину. Две собаки, монастырские сторожа, увязались за девушкой и вместе с ней кружились в хороводе веток, тихо скулили.

Собаки вдруг остановились, заворчали, и Софья увидела Алешу.

— Софья! — он стремительно бросился к девушке, взял её за руку.

— Вот и свиделись… Аннушка, — Софья усмехнулась грустно, глядя на Алешин мужской костюм.

— Как долго я тебя ждал!

— Я молиться должна, — сказала Софья, словно не слыша его восклицания. — А не идет молитва… — Она схватилась за голову, зажмурилась. — Глаза закрою — батюшка! И во сне его вижу каждую ночь. Будто я у него защиты прошу, а он только улыбается и целует меня в лоб, как тогда, десять лет назад. Снег шел… Меня закутали в лисий мех, а батюшка разгреб доху, поцеловал меня, как гривну ко лбу приложил, и отнес в кибитку. А потом матушка так страшно закричала: «Сокол мой… сокол… навсегда!»

Алеша с глубоким состраданием смотрел на девушку, монашки сделали свое дело, сломили ее дух.

— Бедная ты моя… — прошептал он.

— Бедная… — повторила Софья, — а хвасталась, что богатая, — подобие улыбки проскользнуло на ее губах.

— А теперь пойдем. Нас лодка ждет.

— Лодка? Ты увезти меня хочешь?

— А зачем же я искал тебя столько времени? — воскликнул Алеша.

— Мне нельзя, — испуганно прошептала Софья. — Завтра последование малой схимы. Трижды я буду протягивать матери игуменье ножницы, и трижды она будет отвергать их, испытывая мою твердость. А потом ряса, камилавка, веревица… Мне нельзя, это грех…

— Грех это то, что они с тобой сделали… Жить будешь у моей матушки в деревне, тебя там никто не обидит. А отца твоего, живого или мертвого, я найду, клянусь…

— Найди его, найди! — страстно воскликнула Софья.

— А сейчас идем… Светает, — он взял Софью за руку и решительно повел по тропинке.

— Поймают ведь.

— Не поймают…

Лодка отошла от берега. На веслах сидели Алеша и Софья. Над озером поднимался густой туман. Собаки подошли к воде и долго пили, слабо помахивая хвостами.

Ветер донес тихий благовест. Звонили к заутрене…

Ранним утром у охотничьего домика грузили карету перед дальней дорогой. Кучер со сторожем Калистратом взгромоздили на крышу кареты тяжелый сундук, потом стали укладывать саквояжи.

Саша стоял под березой и грустно наблюдал за этой суетой.

Из дома вышла Анастасия, за ней семенила Лиза с ларцом в руках.

— Бог мой, какая рань! — зевнула Анастасия.

Окно второго этажа вдруг стремительно распахнулось, послышался звон разбитого стекла и показался де Брильи.

— Калистрат! — крикнул он в бешенстве, тряся распоротым камзолом.

Сторож поднял голову от веревки, которой крепил сундук. Он только успел обогнуть карету, как из дома выскочил разъяренный де Брильи, с криком: «Негодяй!» бросился на Калистрата и сбил его с ног.

— Вор! Шпион! Где бумаги?! — кричал француз, придавив сторожа коленом к земле, и поскольку сторож молчал и только, тараща глаза, отбивался, он схватил его за горло.

Лиза пронзительно закричала и шмыгнула в карету. Кучер носился вокруг де Брильи, вопя:

— Ваше сиятельство… что же это? Задушите ить…

Анастасия, широко раскрыв глаза, наблюдала эту сцену. Пальцы де Брильи сошлись на горле сторожа, он захрипел. Словно очнувшись, Анастасия кинулась на де Брильи, попыталась оттащить его, разжать руки. Саша бросился ей помогать.

— Думал, не замечу?! — кричал де Брильи, отбиваясь от Анастасии и Саши ногой. — Где бумаги?

— Оставь этого человека! — крикнула Анастасия. — Ты сошел с ума. Не брал он твоих бумаг. Эти бумаги взяла я… Я! И жития святых в камзол сунула. Слышишь? Когда ты в бане был…

Как только до де Брильи дошел смысл ее слов, он бросил сторожа, вскочил на ноги и, тяжело дыша, уставился на Анастасию, потом схватил ее за плечи, затряс как куклу.

— Где? Говори!

— Оставьте ее, сударь! — Саша бросился на де Брильи с кулаками.

— Нет их, Сережа… — раздельно сказала Анастасия. — Нету… Я их отдала.

— Как — отдала? — де Брильи сдавил ее плечи. — Кому!?

— Сережа, мне больно…

Де Брильи разжал руки.

— Так вот почему ты говорила о курсантах навигацкой школы… Этот твой последний русский… Алеша с родинкой, — он коснулся щеки, соображая что-то.

— Какой Алеша? — насторожился Саша. — Корсак? — обратился он к Анастасии. — Он был здесь? Когда?

— Третьего дня, — устало сказала Анастасия. — Я проводила его…

— Куда? Умоляю, куда?

— В Микешин скит! Немедленно! Убью! — крикнул вдруг де Брильи, схватил в охапку Анастасию, бросил ее на сиденье кареты и вскочил на козлы. — Живо! — крикнул он кучеру и натянул вожжи.

Кучер на бегу ухватился за козлы и с трудом вскарабкался на них. Карета покатила.

— Коня! — Саша кинулся к конюшне.

Через минуту лошадь вынесла всадника на топкую тропку, он нырнул под ветку березы и исчез…

Алеша и Софья стояли на берегу озера, длинным языком вдававшегося в низкий, поросший осокой берег. Рядом проходил тракт, соединяющий деревню с «царевым домиком».

Алеша держал под уздцы лошадь. Софья посматривала на нее с испугом.

— Как на нее садиться-то?

— Давай помогу.

— Нет, ты отвернись…

Софья подобрала юбку, чтобы ловчее вставить ногу в стремя, но замерла.

— Смотри, карета…

Алеша проследил за ее взглядом и увидел, что, спускаясь с высокого холма, прямо на них несется большая карета.

— Откуда ей здесь взяться? — недоуменно проговорил Алеша.

Внимание его привлек крик. По другой стороне озера, отчаянно жестикулируя рукой, во весь опор сказал Саша Белов.

— Але-е-шка! — кричал он. — Бума-аги! Брильи скачет! Бу-ма-ги!

— Какие бумаги? — с недоумением повторил Алеша. — Сашка? Откуда он взялся?

Карета приближалась. Уже можно было узнать стоящего во весь рост де Брильи, он тоже что-то кричал.

— Что ему нужно? — испугалась Софья.

Алеша решительно подсадил девушку и вскочил за ней в седло. Лошадь стремительно понесла их навстречу Саше.

Уже на скаку Алеша вытащил из камзола бумаги, которые передала ему Анастасия. Казалось, еще минута, и всадники встретятся, и Алеша сможет передать Саше бумаги, которые он требовал с такой настойчивостью. Но де Брильи видел это. Он выхватил пистолет и, не целясь, выстрелил. Лошадь под Сашей встала на дыбы, заржала…

Карета мчалась наперерез, отсекая Алешу от Саши.

— Скачи в лес! — выкрикнул Саша. — Я их задержу. В лес! — он направил коня навстречу Брильи.

Алеша резко развернул лошадь к лесу. Софья вцепилась в его плечи. Де Брильи погнался за Алешей и Софьей. Перезарядив пистолет, он оглянулся и увидел, что Саша догоняет карету… поровнялся с окнами… кричит что-то Анастасии…

Де Брильи выстрелил. Саша вскинул руки.

— Остановись! — пронзительно закричала Анастасия и забарабанила кулаками в стенку кареты.

Оглянувшись на крик, Алеша увидел, что карета догоняет их.

— Софья… возьми бумаги… спрячь… скачи к лесу… жди меня там!

— Не-е-ет! — Софья вцепилась в его камзол. — Не пущу! Я с тобой!

— Да скачи же! Я задержу карету! Жди!

Софья сунула бумаги под кофту. Алеша намотал на ее руки поводья и кубарем слетел с седла. Повернувшись, он увидел приближающееся, пляшущее дуло пистолета и бросился навстречу, всем телом повис на узде коренного…

Лошади захрипели, метнулись вбок и угодили в осоку. Тяжелый сундук грохнулся вниз, крышка отскочила — и в воду посыпался богатый гардероб француза. Де Брильи с кучером, пролетев метра два, плюхнулись в воду. Карета стала медленно заваливаться, погружаясь колесами в тину. Женщины отчаянно завизжали.

Алеша побежал к лесу.

Де Брильи открыл дверцу кареты, протянул руки Анастасии, перенес ее на сухое место. Увидел, как Алеша, достигнув опушки, оглянулся. Француз бросился за ним…

Мгновенно Алеша увидел все: застрявшую в тине карету, ржущих лошадей, растрепанную Анастасию, визжащую в руках кучера Лизу и бегущего к нему де Брильи. Алешин взгляд ухватил даже лодку, которая плыла со стороны скита — привлеченные выстрелами монашки спешили к месту происшествия…

— Не догоните! — крикнул Алеша всем сразу.

Этот миг торжества придал ему силы, он нырнул под деревья и помчался вперед. Через минуту он скатился в глубокий заросший орешником овраг и притаился на дне его в зарослях дудника. Сверху доносились приглушенные крики.

Де Брильи метался под деревьями, рубил шпагой заросли малинника и, понимая всю бессмысленность своих действий, отчаянно ругался, путая французские и русские слова:

— Канальи! Негодяи! Все русские — мерзавцы! Потом он отшвырнул шпагу, отер пот со лба и тут увидел, как, подобрав юбки, бежит через поле Анастасия. Она бежала к тому месту, где упал Саша.

— Куда? — француз погнался за Анастасией. — Куда вы, звезда моя? — прокричал он в ярости.

— Ты же убил его, Сережа! Зачем ты убил этого мальчика? — она села на землю и разрыдалась, спрятав лицо в ладони.

— Я не хотел этого… Он сам лез под пули. И потом ты сама виновата. Этот последний русский… он слишком много себе позволял, — де Брильи вел Анастасию к карете, нежно гладя ее по плечу.

Кучер меж тем с помощью подоспевших монашек, с превеликим трудом вытолкнул карету на сухое место. Монастырский сторож, страшный мужик с лицом, изуродованным медвежьей лапой, слез с козел. Две монашки, толкавшие карету сзади, вылезли из осоки, одернули подмокшие юбки.

— Софьи нет, — сказала одна другой тихо. Анастасия подошла к карете, отерла слезы.

— Значит, не судьба, — сказала она тихо. — Теперь в Париж…

— Ах звезда моя, — де Брильи нахмурился, — Париж любит победителей…

Алеша с трудом вылез из оврага и пошел вдоль опушки, внимательно глядя по сторонам. Дошел до еле заметной тропки, свернул на нее и вышел на поляну.

— Софья, — крикнул он негромко.

И тут же увидел, как с дальнего конца поляны, вскинув руки, бежит к нему девушка. Добежала и бросилась не грудь со стоном.

— Живой… живой… — повторяла она и гладила его голову и целовала плечи. — Если б ты не вернулся, я утопилась бы, право слово. Зачем жить-то, господи? Найти и опять потерять… Живой…

— Софья, — шептал Алеша в пушистые волосы. — Любимая, невеста моя.

— Алеша… — произнесла Софья новое для себя имя и застыдилась, спрятала на его груди лицо.

Алеша закрыл глаза и склонился, отыскивая ее губы.

— Это день нашего венчанья, Софья… Помнишь, я рассказывал тебе про белый мох — он стал нашим ложем, а корабельные сосны подпирают балдахин — свод неба. Из омытых в роднике трав сделаю я обручальные кольца, из веток спелой костяники сплету нам венки, а солнце будет нашим посаженным отцом. Люблю…

— Люблю, — тихо, как вздох, ответила ему Софья.

Лошадь, хрумкая травой, бродила вдоль ручья, переступая через пакет, перевязанный розовой лентой, косынку Софьи и Алешин брошенный камзол.

Василий Лядащев сидел в крохотном своем кабинетике и точил гусиные перья. Клетчатая тень от забранного решеткой окна падала на просторный стол и лежащее на нем письмо. Поручик Гусев, тряхнув лохматой головой, положил на стол толстую папку.

— Нам бумаги из юстиц-коллегии перекинули, — сказал он деловито. — Тут прошения, челобитные, кляузы, — доносы, одним словом. Разберись и выскажи свои догадки. Письменно.

Лядащев даже не посмотрел на папку.

— Откуда у нас это письмо? — спросил он и взял со стола бумагу.

— А шут его знает… По почте пришло, — сказал Гусев благодушно и вышел.

Лядащев опять уткнулся в бумагу, читая ее скороговоркой:

— «Состоял я в наставниках рыцарской конной езде отроков навигацкой школы, и хоть мала моя должность, тройной присягой верен я государыне нашей, потому что «слово и дело». Похищен я был при исполнении зело секретного дела, а теперь везет меня обидчик тайно и с великим поспешанием…»

«Секретного дела», — повторил задумчиво Лядащев. Дверь открылась, и в комнату вошел Саша. Вид у него был измученный, казмол накинут на правое плечо, левую руку он прятал.

— Белов! Вот кстати! Ну как? Удалась поездка?

— Удалась, — хмуро сказал Саша. — Бергер ранен, остался на болотах.

— И впрямь удалась, — засмеялся Лядащев. — А прочие?

— Анастасию де Брильи увез в Париж.

— А этот француз малый не промах… Проворонили, значит, красавицу. Ты тоже ранен?

— Царапина, — бросил Саша.

— Ладно… А у меня к тебе дело. Письмо к нам пришло от твоего знакомца — штык-юнкера Котова. Жалуется оный юнкер на некоего князя, — Лядащев посмотрел в письмо, — Че…ческого… Фамилия замазана, словно клопа раздавили. Учинил сей князь беззаконие, похитил Котова при исполнении секретного дела… А какой князь? Какого дела? Где этого Котова искать?

— Не знаю, — чистосердечно ответил Саша. — Правда, я забыл прошлый раз сказать. Я видел Котова последний раз на постоялом дворе под Тверью. Он передал письмо почтарю, а потом его гайдуки впихнули в карету с гербами.

— Чья карета?

— Правда, не знаю, — Саша помолчал. — Василий Федорович, у меня к вам тоже дело, вернее просьба… — он снял с шеи большой алмазный крест и положил его перед Лядащевым. — Я должен передать вот это до казни Анне Гавриловне Бестужевой.

Лядащев внимательно посмотрел на крест, потом вскинул глаза на Сашу и спросил гневно:

— Кто дал тебе этот крест? Можешь не отвечать. Сам знаю. Дочка грехи замаливает. Оговорила мать, сама деру, а твою голову в петлю сует.

— Зачем вы так, Василий Федорович? — У Саши дрожали губы.

— Я обалдел от человеческой глупости и подлости! Значит, де Брильи уехал в Париж… А зачем вы ездили в этот особняк на болотах? Только за Анастасией?

— Не знаю, — мотнул головой Саша- Мое дело было только опознать.

— Ладно, иди. Только не перехитри сам себя.

Саша вышел. Лядащев усмехнулся ему вслед, потом опять взял письмо Котова.

— Кто этот Че…ский?

Он отбросил письмо и увидел алмазный крест, оставленный Сашей. Он склонился над ним и прочитал мелкую надпись: «О тебе радуется, обрадованная, всякая тварь»…

Лесток явно не собирался вести с Сашей длинного разговора. Вид у лейб-хирурга был праздничный, о чем говорило не только довольное выражение лица его, но и наряд: парчовые кюлоты, туфли с драгоценными пряжками, белоснежная рубаха. Для полноты картины не хватало только камзола.

— Так ты говоришь, Бергер ранен?

— Так точно, ваша светлость, рана очень тяжелая.

— Что ж не защитил товарища? — благодушно спросил Лесток.

При слове «товарищ» Саша слегка передернулся, но тут же обуздал себя, спрятавшись за простодушное до глупости выражение лица.

— Я тоже ранен, — он неловко пошевелил туго забинтованной, с трудом всунутой в рукав камзола рукой. — Этот француз… ну просто черт, ваше сиятельство, просто «диавол» какой-то…

— Как после сражения, — рассмеялся Лесток.

За окном послышались крики, топот многих ног, потом барабанный бой. Лесток подошел к окну, выглянул, поманил пальцем Сашу.

По улице шел гвардейский отряд, солдаты тяжело прибивали пыль. Офицер махнул рукой, гвардейцы остановились, хмуро переговариваясь вполголоса. Испуганные обыватели жались к забору. Из отряда гвардейцев вышел худой человек в штатском и, натужно выкрикивая слова, начал читать царский манифест.

— … седни, в полдень, противу коллежских апартаментов учинена будет публичная экзекуция. Лопухиных всех троих и Анну Бестужеву высечь кнутом и, урезав языки, сослать в Сибирь…

Лесток был важен, как полководец после выигранного сражения.

— …вышеозначенные преступники, забыв страх божий и не боясь божьего суда… — продолжал кричать штатский, — решились лишить нас престола…

Саша отошел от окна. Ему казалось, что он уже видит предстоящую казнь.

В комнату вошли секретарь Корн и лакей с камзолом в руках. Лесток со вкусом облачился, взбил пену кружевного жабо.

— Я во дворец, а ты приезжай сразу к коллежским апартаментам, — сказал Лесток Корну и тут, вспомнив про Сашу, бросил ему: — Иди, из столицы не выезжать. Мы еще продолжим с тобой разговор.

— Карета их сиятельства подана, — раздался крик из коридора.

Саша пришел к зданию двенадцати коллегий, когда казнь уже началась.

Площадь была запружена народом, канал был забит лодками, в них тоже стояли зрители, из окон двенадцати коллегий гроздьями свисали головы любопытствующих. Внимание всех было обращено к высокому, сколоченному из свежих досок помосту, на котором расхаживали два палача, ожидая следующую жертву.

У помоста лекарь наскоро делал перевязку уже битой кнутом Лопухиной, она тихо стонала. Саша хотел протолкнуться поближе к помосту, но толпа его не пустила. Тогда он решил пройти вдоль канала к тому месту, где сгрудились экипажи именитых зрителей. Там было меньше народу, драгуны стояли на страже, не давая простому люду загородить от господ жуткое зрелище.

Очередь была за Бестужевой. Секретарь посольства громко выкрикивал царский указ. Саша остановился. Перед ним стояли маленький плешивый человечек и баба с ребенком. Наконец, он увидел Бестужеву. Спокойная, скромно и аккуратно одетая, она стояла рядом с помостом, взгляд ее неторопливо скользил по окнам здания, словно пыталась она увидеть лицо друга. На толпу не обращала внимания. Видно, ей подали какой-то знак, и она вошла на помост. Палач сорвал с нее епанчу. Когда на плечах ее осталась одна сорочка, Бестужева прижала обе руки к шее, с силой рванула цепочку креста, голова ее мотнулась вниз. Палач жадно раскрыл ладонь, и Анна Гавриловна вложила туда крест, блеснувший как зеркало.

Из груди Саши вырвался вздох облегчения, Лядащев выполнил его просьбу.

— Что она ему дала? — зашептали в толпе.

— На помин души…

— Крест… крест она дала, — закричал кто-то, и толпа подхватила, — крест… крест!..

Палач поднял кнут.

Перед Сашей выросла огромная фигура торговца фруктами, лоток совершенно загородил от него картину казни.

— Во лупит! — почти с восхищением сказал торговец фруктами.

— Дурак! — тонко отозвался плешивый. — Не видишь, без оттяжки бьет.

— Жалеет, — пригорюнилась баба.

Бестужева не кричала, только стонала сквозь зубы. В наступившей тишине раздавались удары кнута. Вдруг дверца стоящей неподалеку от Саши кареты распахнулась: женщина в темном платье рванулась к помосту. Лицо ее было закрыто черной вуалью. За женщиной выскочил человек, в котором Саша с удивлением узнал де Брильи. Неожиданно женщина пошатнулась и упала на руки француза.

Первой мыслью Саши было спрятаться за торговца, второй — он мучительно захотел узнать даму под вуалью. Неужели?..

Да, это была Анастасия! Де Брильи схватил девушку на руки, влез с ней в карету и захлопнул дверцу. Карета тут же попыталась выбраться из стоящих рядом экипажей. Это было нелегкое занятие, и Саше вполне хватило времени, чтобы протолкнуться через толпу и юркнуть мимо застывшего, поглощенного видом казни драгуна.

И еще один человек обратил внимание на эту суету. Этим человеком был стоящий в толпе Лядащев.

Как только карета выбралась из скопища экипажей, Саша прыгнул на запятки. Кучер стегнул лошадей, и карета понеслась по улице прочь от страшного места.

Лядащев проводил карету задумчивым вглядом…

По мощеной булыжником улице, унося на запятках Сашу, неслась карета де Брильи. Его отчаянно трясло, он сидел, вцепившись здоровой рукой в перекладину, но, отвечая на удивленные взгляды прохожих, изо всех сил старался придать себе беспечный вид, вот, мол, решил прокатиться, скоротить себе дорогу.

Вдруг лошади резко замедлили бег. Раздались громкие крики:

— Куда смотришь, болван?! Олух царя небесного!

— Сам олух! Куда прееся?! Огрею кнутом-то!

Две столкнувшиеся кареты с трудом разъехались на узкой улочке. Саша с удивлением узнал в сидящем рядом с кучером человеке Гаврилу.

— Ба-арин! — ахнул Гаврила, вперившись взглядом в Сашу. — А мы об вас…

В окне кареты показалось заинтересованное лицо Никиты. Он увидел сидящего на запятках Сашу. Саша, обрадованный неожиданной встрече, поторопился подать Никите предостерегающий знак: молчи, мол, потом…

Карету качнуло, и Саша поспешно вцепился в перекладину. Никита все понял.

— Я тебя жду! — Только и успел он крикнуть. Кареты разъехались в разные стороны…

Карета въехала на узкую безлюдную улочку и остановилась у каменного забора. Распахнулись ворота.

В последний момент Саша спрыгнул с запяток и отскочил в сторону. Ворота захлопнулись. Перед ним была неприметная калитка с глазком, за глухим забором виднелся двухэтажный особняк.

Саша перешел на другую сторону улицы и притаился в кустах, наблюдая за окнами второго этажа…

Гостиная носила отпечаток чопорной ветхости. Шпалерные обои выцвели и местами отстали от стен. Лакированный столик на одной ноге явно покосился. Вдоль стен шеренгой стояли стулья.

Длинный и трудный разговор подходил к концу. Анастасия, в черном платье, просто причесанная, сидела на кончике крайнего стула, руки ее бессильно висели вдоль тела.

— Я измучилась, Сережа, — в голосе Анастасии прозвучало рыдание. — Эта бесконечная скачка, чужие дома, злые лица… Этот ужасный горбун-садовник и еще Жак… у него оскал убийцы!

— Успокойся, звезда моя… Не надо преувеличивать. Садовник и Жак живут здесь ради твоей безопасности.

— А от кого меня защищать? Казнь состоялась… Лестоку я уже не нужна.

— Мы не можем знать мысли Лестока.

— Так спроси у него? Разве ты его не видел?

— Женщина не должна интересоваться политикой! — с раздражением бросил де Брильи.

— О да! Мне позволено только сидеть за этим пыльным забором и ждать. Чего? Увези меня, наконец, отсюда! Или я открою калитку… и уйду… на все четыре стороны, а там — будь, что будет. Ты обманул меня, Сережа.

— О как ты несправедлива! Да если бы не твой безумный поступок, если бы ты не выкрала… да! Не выкрала эти бумаги, мы бы давно были в Париже и обвенчались. О Париж, город радости! Уже четыре года я торчу в этой варварской стране! Мог ли я думать? Мы ехали сюда, как на увеселительную прогулку. Какой это был въезд! Шетарди привез с собой пятьдесят пажей, камердинеров и ливрейных слуг! Мы привезли с собой все: мебель, одежду, посуду, сто тысяч бутылок тонкого французского вина. Половина разбилась в дороге, мебель растащили, одежда вышла из моды… А здесь дождь… потом снег… потом ветер… Елки эти проклятые! — де Брильи сорвался на крик, схватив за руку Анастасию. — Ты не уйдешь! Куда тебе идти? На все четыре стороны? Для тебя здесь открыта только одна сторона — на восток, в Сибирь…

— Я поняла… Я не невеста в этом доме, — рыданья душили Анастасию, — нет… И не наложница. Я пленница!

— О Анастасия, — с мукой крикнул де Брильи, пытаясь обнять девушку, но она оттолкнула его, отбежала к окну, распахнула его.

— О матушка… матушка!..

Саша увидел, как одно из окон второго этажа распахнулось. В проеме показалась Анастасия, она тянула куда-то руки, что-то кричала. Де Брильи решительно оттеснил ее от окна, плотно закрыл створки и опустил занавеску…

Горбун-привратник выпустил коляску де Брильи на узкую зеленую улочку, закрыл ворота, задвинул тяжелый засов и, взяв грабли, принялся очищать газон от опавшей листвы.

Как только коляска с французом скрылась за поворотом, из кареты, неприметно стоящей в тени деревьев, вышел франт в белом камзоле — Никита Оленев — и неторопливо направился к калитке. Он позвонил в колокольчик раз, другой… Приоткрылось смотровое окошко, в нем показался чей-то глаз.

— Откройте, милейший, — тоном приказа сказал Никита. — Я должен видеть хозяина.

— Как прикажите доложить? — спросили с сильным акцентом.

— Князь Оленев…

Теперь из окошечка на Никиту смотрел уже другой человек.

«Глазок» закрылся. После томительный паузы калитка неожиданно распахнулась, и Никита увидел перед собой горбуна. Он подозрительно осматривал юношу из-под насупленных бровей.

— Я к господину де Брильи, — улыбнулся Никита. Карлик молча направился к особняку, Никита пошел за ним.

Вдруг за спиной раздался резкий лязг задвижки, Никита стремительно оглянулся и замер. На него, неприятно осклабившись, смотрел высокий человек — усики в ниточку, сплющенный нос… Где он мог его видеть? Была ночь… собаки… Вспомнил! Тот самый, который прыгнул на него из кустов возле навигацкой школы, а рядом — пришпиленный труп!

— Вы к господину де Брильи? — иронично спросил Жак и нервно поплевал в сторону, будто сплевывал табачные крошки. — Но он никого не принимает… И почему ты не поговорил с ним пять минут назад? Твоя карета давно стоит под деревьями, — добавил он с грубой фамильярностью.

— Как вы смеете разговаривать со мной подобным образом! — возмутился Никита.

— Заткнись, — прошипел Жак и сделал едва уловимый жест рукой.

Никита похолодел — в руках у того был нож. Юноша попятился к забору, но кто-то цепко схватил его сзади. Горбун!

— Поговори с ним, Жак, — проскрипел горбун.

— Кто тебя послал? Говори! — крикнул Жак. Никита сделал шаг к калитке и с силой прижался к забору, пытаясь расплющить, сбросить с себя горбуна, но это ему не удалось. Жак резко взмахнул рукой — и юноша увидел в досках калитки рядом со своим лицом дрожащую рукоятку с силой пущенного кинжала.

— А-а-а! — завопил Никита.

— Кто тебя послал?

— Кто послал?.. — вторил горбун.

Оба говорили с ужасающим акцентом, и в этой повторяющейся фразе слышалась заученность попугая.

— Никита Григорьевич… — раздался вдруг изумленный голос Гаврилы.

Никита поднял голову и прямо перед собой увидел огромный башмак камердинера. Секунда — и Гаврила с силой наступил на плешивую голову горбуна. Никита вырвался из его объятий и выхватил шпагу. Гаврила уже стоял рядом.

Крикнув что-то, Жак бросился на них.

Тем временем Саша вскочил на каменный забор. Показалось ему или впрямь штора в комнате Анастасии затрепетала под чьей-то рукой… Он стремительно прыгнул на подоконник.

Створки окна распахнулись, взвилась от ветра штора, и в глубине комнаты метнулась женская фигура, Саша спрыгнул на пол, сделал шаг и тут же, словно споткнувшись, рухнул на пол — прямо в лоб ему с силой был пущен тяжелый, с металлическими застежками молитвенник.

— Анастасия Павловна! Вы опять не узнали меня? — прошептал Саша.

— Так ты жив? — воскликнула потрясенная девушка, опускаясь перед ним на колени.

— Я бы не стал говорить об этом так уверенно, — Саша затряс головой, отгоняя от себя дурноту.

— Господи… Я думала, ты убит! Де Брильи уверял меня…

— Он не столь меток, сударыня, — Саша потрогал шишку на лбу и улыбнулся, глядя на Анастасию.

В его взгляде была такая нежность, что Анастасия обняла его.

— Милый мой… Я все видела. Крест передал… Благодарю тебя.

За окном раздался полный ярости крик. Анастасия оттолкнула от себя Сашу. Он вскочил на ноги.

— Я пришел сказать вам… Анастасия Павловна, не уезжайте!

— Беги… здесь нельзя!..

— Ради вас я готов на все! Вы верите мне?

— Верю, верю… Беги!

Анастасия обвила его шею руками, замерла, потом оттолкнула юношу от себя.

Вскочив на подоконник, Саша увидел дерущихся и выхватил шпагу.

— Гардемарины, вперед! Нас ждут великие дела! — И прыгнул вниз…

Пока Саша с Никитой отражали удары, Гаврила бросился к калитке, открыл засов и схватил стоящую рядом слегу, которой запирали ворота.

— Уйдите, барин, вы ранены! — крикнул он Никите. — Калитка открыта!

Жак был прекрасным фехтовальщиком, да и горбун отлично владел кинжалом, так что друзьям пришлось поработать. Никита действительно был ранен, на белом камзоле ярко выделялось алое пятно.

— Да что ж ты делаешь, басурман! — взъярился Гаврила на горбуна, который собирался метнуть кинжал, и огрел его слегой по горбу.

Саша прикрыл собой Никиту, и тот первым выскочил на улицу. Последним выскользнул Гаврила и прижал калитку плечом. По ту сторону забора неслась отчаянная брань…

— Ненавижу фехтовать… Искусство гладиаторов, — поморщился Никита, ощупывая раненое плечо.

Гаврила вдруг распахнул калитку, стремительно сунулся внутрь и, не глядя, огрел Жака по уху кулаком.

Тот застыл на мгновенье, выругался по-французски и рухнул на посыпанную гравием дорожку.

Алеша сидел в библиотеке Никитиного дома и, оробев, оглядывал богатую мебель и шкафы с книгами. Дворецкий Лука сервировал стол.

— А вот они и сами с прогулки вернуться изволили, — сказал он, заслышав цокот копыт.

К дому подкатила карета, из которой выпрыгнули возбужденные Никита и Саша. Гаврила слез с козел. Алеша бросился им навстречу.

— Алешка-а-а! Алешка приехал! — закричал Саша.

— Крюйс-бом-брам-стеньги! Ура! — подключился к нему Никита.

— Га-ардемарины! — ликовал Алеша. — Неужели опять вместе!

Друзья обнялись и допели последний куплет «Трактата о дружбе».

Праздничный ужин в библиотеке подходил к концу.

Никита с забинтованным плечом, в распахнутой на груди рубахе сидел в кресле, машинально перебирая струны гитары, и внимательно слушал Алешу. Саша взволнованно ходил по комнате.

Алеша отодвинул тарелку с остатками еды и положил на стол бестужевские бумаги, перевязанные розовой лентой.

— Вот… Теперь вы знаете все.

— Ну и влипли мы в историю, — тихо сказал Никита. — И противники у нас достойные: де Брильи, Лесток, Бергер, — он взял аккорд на гитаре, — Котов…

— При чем здесь Котов? — встрепенулся Алеша.

— А зачем тогда этот Жак «тьфу-тьфу», — передразнил Никита, — оказался в ту ночь у навигацкой школы и набросился на меня? А этот человек… пришпиленный к дереву, — он передернулся от жутких воспоминаний.

— А ты уверен, что «пришпиленный» и есть тот самый человек, который выскочил из котовского кабинета?

— Уверен. Я его на всю жизнь запомнил.

— Слушайте, а может, сожжем эти бумажки, а? — предложил Алеша. — Ведь эта шайка нас в порошек сотрет.

— Да, — усмехнулся Никита, — ну и свирепая рожа у этого Жака! Не хотел бы я встретиться с ним еще раз… Хотя бог троицу любит…

— В камин? — Алеша взял бумаги.

— Положи бумаги, — спокойно приказал Саша. — Они нужны не только Лестоку и его шайке, прежде всего они нужны самому Бестужеву.

— Вот именно, — Никита взял на гитаре тревожный аккорд. — А если они нужны Бестужеву, значит, они нужны России.

— Сейчас весь вопрос в том, как передать эти бумаги вице-канцлеру, — уверенно сказал Саша, — и уверяю вас, это очень непростая задача. Через чужие руки передавать опасно.

— А что в них, в этих бумагах? — спросил Алеша. — Знать бы, за что страдаем?

— Я чужих писем не читаю, — категорично заявил Никита, демонстративно встал и отошел к окну.

— А я читаю, — с вызовом сказал Саша. — Сейчас нам не до щепетильности. Мы все, может быть, жизнью рискуем…

Саша решительно пододвинул к себе бумаги, развязал розовую ленту.

— Расписки какие-то… цифры… Письмо в Киль от князя Черкасского… Письмо Михайле Бестужеву, это брат его…опять Михаилу… в Англию, — Саша просматривал бумаги и складывал их аккуратной стопочкой. — Ничего интересного, сплошные расписки!

— Гардемарины, — обратился к друзьям сидящий на подоконнике Никита, — а за домом следят. Уже полчаса, как этот человек не отходит от наших окон. Что бы ему тут понадобилось?

Саша подошел к окну и осторожно выглянул.

— Ба! Так это Лядащев! — воскликнул он удивленно. — Не иначе как меня высматривает.

— А кто это? — спросил Никита.

— Один хороший человек… Просто я не успел вам о нем рассказать. Он из тайной канцелярии.

— Откуда? — потрясенно спросил Алеша. — Хороший человек из… тайной канцелярии?

— А что ты удивляешься? Крест Бестужевой, между прочим, он передал! И отца твоей Софьи он может найти. Как его зовут? — с напором спросил Саша.

— Георгий Зотов, смоленский дворянин.

Саша направился было к двери, но Никита остановил его.

— Его уже нет, твоего хорошего человека, — сказал он, глядя в окно. — А откуда он знает, что ты здесь? Ты говорил ему, что переехал ко мне?

— Нет.

— Значит он тебя выследил, этот хороший человек?

— Выследил? — Саша с каким-то новым выражением посмотрел на Никиту. — Но зачем?

— Все охотятся за этими бумагами, — спокойно пояснил Никита. — Может, и Лядащев тоже?

— Но он никогда не спрашивал меня об этом. — задумался Саша. — Он даже помогал мне…

— Он и сейчас тебе помогает… попасть на свидание с Лестоком, — сказал Никита, хладнокровно глядя в окно, — К нам гости. Еще два хороших человека.

Саша выглянул в окно и увидел двух, уже знакомых, драгун.

— Черт подери! Это за мной! Дорога к Лестоку оказалась короче, чем мы думали… Но откуда Лесток узнал, что я здесь?

Все трое переглянулись.

— Никита, убери письма! Срочно!

Никита уже снял с полки толстый том сочинений Шекспира, открывая тайник. Алеша сунул туда бумаги.

Саша выбежал из библиотеки. Алеша осторожно выглянул на улицу. Из окна было видно, как Саша вышел из дому, подошел к драгунам. Потом все трое направились к воротам.

— Никита, почему его уводят? Это арест? — спросил потрясенный Алеша. — Почему мы… ничего не делаем?

В библиотеку вошел радостный Гаврила с подносом. Тревожное событие, происшедшее минуту назад, оказалось им незамеченным. Он весь находился во власти других событий.

— Город этот — чистый Вавилон! — возбужденно сказал он Алеше, — Ладан здесь никому не нужен. Подавай румяны и пудру для париков. Здесь пудру можно не щепотками продавать, а в мешки грузить. Большие просторы для науки. Кофе, пожалуйте…

— Пошел вон! — гаркнул Никита, сжав кулаки.

Давно не видел Гаврила барина в таком гневе.

— Как изволите, — пробормотал он растерянно.

Лесток сидел в кресле, скрестив руки на толстом животе. Еще никогда Саша не видел его в столь хорошем настроении.

Позади кресла скульптурно окаменела фигура Бергера. На появление Саши он никак не отреагировал, словно видел его впервые.

— Ну?! — сказал Лесток.

Это «ну» относилось явно не к Бергеру, но тот встрепенулся, на лице его промелькнул откровенный ужас.

— Так что там произошло с бумагами, которые де Брильи вез в Париж? — Лесток уставился на Сашу, не мигая.

— Бергер сказал французу: «Отдай бумаги взамен паспорта», — сказал Саша спокойно, — а де Брильи обиделся, выхватил шпагу… Бергер дрался, как лев!

Курляндец вдруг словно ожил, бочком, мелкими шажками обошел кресло Лестока и встал рядом с Сашей.

— Я, ваше сиятельство, даже обыск делал, — пробормотал Бергер. — Нет бумаг! Кабы не моя рана… Белов помогал мне во всем.

— Что же ты раньше не сказал про бумаги? — с усмешкой спросил Лесток.

— Вы ведь не спрашивали, — простодушно сказал Саша, — И потом я полагал, что это привилегия господина Бергера — рассказывать про бумаги.

Лесток хмыкнул, достал табакерку, сунул табак в нос, чихнул.

— Сейчас у тебя появится привилегия рассказывать от собственного имени.

Дверь за спиной Саши стремительно распахнулась, он оглянулся. На пороге стоял де Брильи и в упор смотрел на Сашу, словно раздумывал, входить или не входить в кабинет Лестока. Потом решительно закрыл дверь и прошел к окну.

— Живуч… — услыхал Саша его злобный шопот. Лесток небрежно взмахнул рукой, и Бергер, тараща от усердия глаза, прошагал к двери. Де Брильи проводил его брезгливым взглядом.

— Ну?! — опять повторил Лесток, откровенно насмехаясь над Сашей. — Так где твой дружок? Курсант навигацкой школы… Алеша?

— С родинкой, — де Брильи мизинцем коснулся щеки.

— Почему — дружок? — Саша изо всех сил старался не выказать охвативший его страх, только бы «увести» их от Алешки. — Учились в одной школе… и только. Он в театре у маменьки Анастасии Ягужинской играл, со всем их семейством знакомство имел. Я как о нем услыхал… там… в особняке на болотах, решил, что он с Анастасией Павловной приехал… А больше о нем ничего не знаю.

— Врешь! — с ненавистью крикнул де Брильи.

Лесток улыбнулся плотоядно, ему приятна была злость француза.

— Как фамилия Алеши-то? — спросил он почти благодушно.

— Запамятовал… — наморщил лоб Саша.

— Корсак его фамилия, — сам же ответил Лесток. Саша с отвлеченным видом пожал плечами.

— А скажи, Белов, за каким чертом вы устроили нападение на дом де Брильи с этим… долговязым? Его ты тоже запамятовал?

— Отчего же? Помню. Никита, сын князя Оленева.

— Пащенок князя Оленева, — жестко уточнил Лесток. — Ну?

— О, ваше сиятельство, я уже говорил вам однажды, что движимый высокими чувствами… — пролепетал Саша и смешался.

Лесток расхохотался.

— Если не желаешь стать недвижимым, — сказал он, смакуя последнее слово и удовлетворенно наблюдая за мрачным лицом француза, — забудь про Ягужинскую. Это птица не твоего полета. — Он перешел на серьезный тон. — Что у Оленева поселился — хорошо. Коли нападешь на след Корсака, — он задумчиво поскреб щеку, — не исключено, что он явится к твоему Никите — сообщить немедля. На!

Лесток протянул кошелек, Саша с поклоном принял деньги, но вместо того, чтобы поцеловать холеную руку, а именно этого ждал от него Лесток, испуганно попятился, глядя в пол.

— Местожительства не менять! — крикнул Лесток и махнул рукой.

Как только Саша вышел из кабинета, де Брильи обрушил на Лестока свое негодование.

— Я вас не понимаю, Лесток! Неужели вы ему верите?

— А вы ревнивы, — Лесток рассмеялся. — Если быть точным, я никому не верю. Мальчишка что-то знает, но молчит.

— Неужели у вас нет способов заставить его говорить? — задохнулся от возмущения де Брильи. — Для заговорщиц вы применяли совсем другие методы и получали нужную информацию.

— Сейчас нам нужна не информация, а бестужевские бумаги, те, которые были у вас в руках! — голос Лестока зазвенел, — Не завтра, так послезавтра этот мальчишка наведет нас на след. Что не удалось вам, удастся мне. А вам я советую…

— Вы хотите сказать?.. — спесиво вскинулся де Брильи.

— Вот именно… Забирайте свою милую и катите в Париж. Ах, как бы я хотел быть на вашем месте! — он притворно вздохнул. — И не забудьте передать Шетарди, что мне очень не хватает его общества. Он отличный игрок, — взбешенный де Брильи хлопнул дверью, — за карточным столом…

И Лесток откровенно расхохотался.

Когда Саша вернулся домой, он застал там удивительную картину. Поперек двора стояла золоченая карета с гербами, ржали кони, вокруг сновали люди в белых камзолах и орали на все голоса:

— Гаврилу! Живого или мертвого!

Из окон второго этажа валил бурый дым.

— Что это значит, Лука? — строго допрашивал дворецкого Никита.

— А это значит, — дрожащим голосом ответил тот, — что Гаврила ваш убийца и колдун.

Саша бросился к друзьям.

— Алешка здесь?

— А где ж мне быть? — удивился Алешка. — Ты-то как? К Никите, угадывая в нем хозяина, бросился огромный гайдук.

— Их сиятельство Аглая Назаровна Черкасская требует к себе парфюмера Гаврилу!

— Сумасшедший дом! — Никита бросился к «Гавриловым апартаментам», за ним поспешили Алеша и Саша. Из-за закрытой двери раздавался громкий голос Гаврилы:

— В апартаменты не входить! Понеже идет реакция! Все на воздух взлетим!

— Гаврила, это я! — крикнул Никита под дверью, она немедленно распахнулась.

Гаврила отступил в глубь комнаты и рухнул на колени.

— Никита Григорьевич, невиновен я! Я могу румяны с закрытыми глазами делать! Это Санька-казачок, дурак пустопорожний, взялся мне помогать и все напутал. А теперь у княгини Черкасской всю рожу прыщами закидало!

— Да кто она такая, эта Черкасская?

— Аглая Назаровна — весьма важная дама, супруга их сиятельства Ивана Матвеевича Черкасского. А знаком я с ней через ихнюю карлицу Прошку, а с карлицей меня познакомила мамзель госпожи Урюпиной, а мамзель я знаю через дочь пекаря… — тараторил Гаврила, размазывая сажу по лицу.

— Гаврила — ты ловелас, — сказал Никита с глубоким изумлением. — Ты бабник.

— Химик я, — Гаврила с достоинством изогнул лохматую бровь.

— И что теперь, химик, делать? Гайдуки сейчас разнесут дом.

— Отбиваться, — вздохнул Гаврила.

— Ни в коем случае, — вмешался в разговор Саша. — Будем лечить рожу Аглаи Назаровны! — и, видя недоуменные лица друзей, расхохотался. — Сейчас я вам все объясню…

Аглая Назаровна, грузная дама с болезненно красным лицом, восседала в кресле на крытом ковром возвышении. Вокруг стояла одетая в белые одежды свита: гайдуки, приживалки, пажи, и вся эта публика гневливо взирала на Гаврилу и Алешу, стоящих в центре зала на коленях.

Алеша был в крестьянской одежде, на боку у него висела огромная сумка. Гаврила был заметно испуган, но храбрился.

— Мерзавец, потрох свиной! Колесовать тебя мало! Из дома не вылущу, пока ланиты прежнего вида не примут! А не вылечишь — засеку! — вопила княгиня, и дворня вторила ей пронзительно: «В Сибирь! В кандалы!»

Потом все разом смолкло, и княгиня вполне спокойно спросила:

— Почему сразу не приехал?

— Узнав о великой беде вашего сиятельства, — слегка дрожащим, но значительным голосом начал Гаврила, — я с помощником, — небрежный кивок в сторону Алеши, — сразу углубился в научные занятия, дабы найти противоядие от вашей хвори.

Он встал, снял сумку с плеча Алеши, встряхнул ее выразительно.

— Здесь мы найдем все необходимые компоненты. А теперь извольте спуститься вниз. Тяжелые одежды эти надлежит снять и в спаленку. Лечиться будем…

Лядащев лежал на кушетке в своей комнате и равнодушно смотрел, как капает с потолка вода в подставленный таз. За окном шумел дождь. Перед Лядащевым стоял Саша Белов.

— Вы меня искали, Василий Федорович? Я вам нужен?

Лядащев зорко на него глянул.

— Зачем-то был нужен… Я уж забыл.

— А откуда вы узнали, что я к Оленеву переехал?

— Марта сказала. Помнишь Марту? Дочку хозяина в гостином дворе?

— Ах, Марта… — радостно воскликнул Саша и сел за стол, ответ Лядащева полностью развеял его подозрения. — А у меня к вам дело… Во-первых, спасибо за крест. Я был на казни.

— Ну и помалкивай об этом, — строго сказал Лядащев, зажигая спиртовку и ставя на нее небольшой чайник.

— Понятно, — Саша с готовностью кивнул головой. — И еще… У меня есть девушка. Я должен ей помочь. Вернее не ей, а ее отцу.

Лядащев внимательно посмотрел на Сашу.

— Вряд ли покойному кабинет-министру Ягужинскому нужна моя помощь.

— Вы меня не поняли. Это другая девушка, — не моргнув глазом сказал Саша. — Она сирота. Ее отец был арестован десять лет назад, и с тех пор о нем ничего не известно. Узнайте у себя в тайной канцелярии, а? Жив ли он, куда сослан. Зотов его фамилия.

— Ты думаешь я всех по фамилии помню? — прищурившись, спросил Лядащев. — По какому делу он арестован? Заговорщик, католик, раскольник? А может, о делах царского дома разговоры вел?

— Да разве за это судят? О царском доме все разговаривают.

— А «всех» и арестовывали — болтливых. Поинтересовался человек, чем великая княжна недужит, да куда великий князь гулять любит… А любопытство тоже вещь подсудная…

Лядащев с раздражением посмотрел на полный таз, открыл окно, вылил на улицу скопившуюся воду и опять поставил пустой таз под капель.

— А размножением пашквилей наш подследственный не баловался? — спросил он Сашу строго.

— Каких пашквилей?

— Подметных тетрадей. Тех, что от руки переписывали в обход типографии и цензуры?

— Не знаю. Я ведь этого Зотова не видел никогда… А могли эти тетради попасть в Смоленск?

— Так он из Смоленска? — Лядащев задумался на мгновенье. — Если твой Зотов взят в Смоленске в тридцать третьем году, то помочь тебе может только один человек — князь Иван Матвеевич Черкасский, бывший губернатор.

— Из Смоленска? Черкасский? — вскричал Саша, ему вдруг вспомнилась одна из бумаг Бестужева.

— Именно Черкасский, — повторил Лядащев во внезапном озарении, вспомнив письмо Котова. — А что ты так встрепенулся? Ты его знаешь?

— Что вы? Откуда мне знать? Просто фамилия звучная. А что произошло в Смоленске?

— Это, брат ты мой, дело очень секретное, — Лядащев цепко держал взглядом Сашу.

— О, поверьте, я умею хранить секреты!

— Это я уже понял. Но про смоленское дело ничего толком не знаю. Заговор дворянства… Письмо какое-то написали… Одним словом, заговор был раскрыт.

— Письмо? — переспросил Саша и встал. — Спасибо, Василий Федорович. Я пошел.

— Погоди, погоди… У меня к тебе тоже есть вопросы. Кто этот добрый молодец, который намедни появился у твоего друга Оленева?

— Какой молодец? Алешка что ли? — Саша начал пятиться к двери. — А он уехал. Приехал и сразу же уехал…

— Куда же ты? А кофий? — насмешливо сказал Лядащев, но Саша уже выбежал из комнаты.

Лядащев подошел к столу, снял со спиртовки закипевший чайник, обжегся, чертыхнулся, потряс обожженной рукой.

— Как же я сразу не догадался? Конечно, Черкасский… Котов, теперь этот Зотов… Интересный узелок получается. А мальчишка откуда-то знает Черкасского, хитрая бестия! И еще этот де Брильи… Зачем он вернулся в Москву? Или это половинки от разных яблок?

Ночь… Высокая чугунная ограда парка сбегала прямо в воды Фонтанки. Место было глухое, болотистое.

По одну сторону ограды стоял Алеша, по другую — Никита.

— Крапива, черт! — выругался он. — Ну и место ты выбрал для встречи!

— Зато нас здесь никто не увидит. А Сашка где?

— Придет. Мы из дома вместе вышли, заметили за собой слежку и разделились.

— За домом следят? — взволнованно спросил Алеша.

— А как же! Лесток не оставляет нас своими заботами.

Саша быстро шел по темной улице. Сохраняя дистанцию шагов в десять, за ним неотступно шел человек. Саша бросился бежать, на какое-то время человек отстал. Юноша сбежал вниз к реке и спрятался под мостом.

Чья-то длинная тень легла на воду. Саша поднял голову и увидел «шиша» на мосту. Он с задумчивым видом плевал на воду. Где-то рядом был гостиный двор Штосса, Саша бросился туда.

Трактир был полон народу. Саша взбежал по лестнице на второй этаж, закрыл дверь, накинул крючок, прислушался… Вдруг ближайшая дверь приоткрылась, и в образовавшуюся щель выглянула Марта в капоте, с распущенными волосами. Саша кинулся к ней, Марта выскользнула в коридор, плотно прикрыла за собой дверь.

— За мной шпион гонится, — прошептал Саша. — Как уйти?..

Схватив Сашу за руку, Марта отвела его в конец коридора, распахнула окно:

— Прыгаль!..

Никита с Алешей вели тихий разговор.

— Гаврилу здесь не обижают?

— Что ты? Княгиня души в нем не чает. Он лечит ей кожу, желудок, печень, а главное — истерию. Гаврила меня за пустырником послал. Будем сок жать и лечить всех поголовно, — Алеша рассмеялся. — Имей в виду, добром тебе Гаврилу не отдадут. Странный дом…

— Что же в нем странного?

— Княгиня не может простить князю какой-то любовной измены и поэтому поделила дом невидимой чертой. У княгини свой двор, все люди носят белое. На половине князя — вся дворня в синем, и мне туда хода нет. Белые и синие не враждуют, но и не общаются.

Хрустнула ветка под чьей-то ногой. Никита обернулся.

— Сашка! Ты?

Это действительно был Саша, он схватился за прутья решетки, отдышался…

— Ох и настырный наблюдатель попался! Как хвост! Ты отдал Алешке письмо? — обратился он к Никите.

— Ах да, совсем забыл… в бестужевских бумагах был интереснейший документ. Вот он.

Раздался какой-то невнятный шорох, кажется совсем близко, потом ветер пробежал по верхушкам деревьев. Друзья замерли, напряженно прислушиваясь.

— Ветер… — сказал наконец Алеша и взял протянутую ему бумагу.

— Отец твоей Софьи, — сказал Саша, — участвовал в заговоре в Смоленске, а руководил этим заговором — князь Черкасский.

— Этот самый? — потрясенный Алеша ткнул пальцем куда-то в глубь парка.

— Этот самый. Он был тогда губернатором. Ты должен попасть к князю, а письмо это — твой пропуск. До завтра…

— Вперед, гардемарины! — тихо сказал Алеша.

Друзья разошлись. Алеша постоял, прислушался, потом поднял с земли серп, взял охапку пустырника и пошел в глубь парка.

Как только шаги друзей стихли, ближайший куст раздвинулся и из него, отирая паутину с лица, вылез Лядащев. Он сделал шаг в сторону и тут же выругался:

— Крапива, черт! Ну и место для встречи выбрали ребятишки!..

Алеша с охапкой пустырника шел по аллее, тревожно озираясь и шарахаясь от мраморных дев на постаментах. Поднырнул под колючую крону елок, продрался через сухие ветки и увидел вдалеке фонтан, освещенный слабым светом фонаря. У фонтана стояло трое в плащах синего цвета. Один из мужчин вдруг наклонился и стал пить воду, тонкой струйкой бьющую из трубки. Потом выпрямился, вытер рот и, запрокинув голову, уставился на луну. Алешины руки сами собой разжались и, слабо ахнув, он повалился на охапку пустырника. В бородатом худом человеке он узнал… Котова.

Ночь. Тихая, пустынная улица. Саша стоял под деревьями и внимательно всматривался в особняк, в котором де Брильи прятал Анастасию. Ее окно было приоткрыто, трепетала на ветру штора, что-то белело на подоконнике — ваза, кувшин?

— Милая моя, — прошептал Саша, — неприкаянная…

Горло его перехватило от жалости и нежности к девушке, ноги сами принесли его к высокой ограде. Он подпрыгнул, ухватился за выступающий из кладки камень, подтянулся и, перекатившись по верхнему уступу стены, спрыгнул на газон. Не замедляя движения, метнулся к дому, прижался к стене его, прислушался — тихо. По водосточной трубе он достиг верхнего этажа, дотянулся до наличника и перебросил тело на подоконник. Оконная рама распахнулась, раздался звон разбитого стекла. Саша оцепенел.

— Анастасия… не пугайтесь, — прошептал он в темноту комнаты, — это я… Александр Белов.

Подозрительная тишина стояла во всем доме. Ощупью он двинулся вперед, добрался до стола. Под руку ему попался подсвечник с огарком свечи. Саша запалил свечу и поднял ее над головой.

В комнате был беспорядок. В незадвинутых ящиках комода виднелись обрывки веревки, клочки бумаги, забытые ножницы, на туалетном столике валялись пустые флаконы.

Саша осторожно толкнул дверь, она оказалась открытой. За ней сияла черная дыра лестничного провала. Саша спустился на первый этаж, там было пусто и темно, всюду царил беспорядок.

Уже не таясь, Саша взбежал по лестнице на второй этаж.

— Анастаси-и-ия! — крикнул он во весь голос. Дом ответил ему гулким эхом…

Никита стоял у окна своей библиотеки и, приоткрыв штору, смотрел в окно. Саша сидел за столом.

— Сегодня уже двое, — сообщил Никита. — Тот рыжий с ушами и какой-то новый в желтом кафтане. Что это он так вырядился? Эти господа хорошие любят немаркие цвета…

— Ну их к черту! — воскликнул Саша. — Скажи лучше — где искать Анастасию?

— Не знаю… но найдем. Ага… желтый кафтан пропал. И рыжий куда-то удалился.

В библиотеку вошел Лука.

— Коляска подана, — доложил он с поклоном, — но вас там какая-то мамзель спрашивает.

— Меня? — удивился Никита.

— Их, — Лука кивнул в сторону Саши и неодобрительно поджал губы.

Саша вскочил на ноги, кинулся к двери, но Никита удержал его.

— Зови! — сказал он Луке. Дворецкий вышел.

— Опомнись, это не может быть Анастасия…

В комнату вплыла Марта.

— Давно не виделись, — разочарованно проворчал Саша.

— О, господин Саша, — сказала Марта с неподражаемым акцентом, — меня присылаль к вам мой фатер Штосс. Он убедительно… да, так убедительно просиль пожаловать вас к себе. Он имеет сообщить вам что-то относительно интересующей вас особы.

— Анастасии?..

Марта улыбнулась, пожала пышными плечами: мол, может, да, а может, нет, — сами узнаете…

— Я еду с тобой, — решительно сказал Никита, и все трое вышли из комнаты.

Коляска довезла их до заведения Штосса.

Народу в зале почти не было. Поманив друзей за собой, Марта легко вбежала на второй этаж, толкнула дверь в номер, который когда-то снимал Саша.

На кровати сидел Лядащев.

— Василий Федорович! — воскликнул Саша. — Почему же Марта говорила?..

— Чтоб заманить тебя сюда, — мрачно сказал Никита.

— Вот именно. Когда я тебе нужен, ты всегда под рукой, — сказал Лядащев, — но когда ты нужен мне, тебя довольно трудно сыскать.

Саша с невинным видом пожал плечами.

— Это мой друг, Никита Оленев, — представил Саша, — а это… — он умолк на мгновенье, соображая, как отрекомендовать Лядащева.

— Твой друг Василий Лядащев, — подсказал Никита, на лице его было надменное выражение.

— К делу, господа, — серьезно сказал Лядащев. — Я знаю, что бумаги, похищенные из тайника Бестужева, находятся у вас. Их передала вам Анастасия Ягужинская.

— Господь с вами… с чего вы взяли? — воскликнул Саша с искренним изумлением, — Никаких бумаг нам Анастасия не передавала. Хотите на кресте присягну? Никита, подтверди! — Саша повернулся к Никите.

Никита и Лядащев с вызовом, как показалось Саше, смотрели друг на друга.

— Вперед, гардемарины, — тихо сказал Лядащев, — нас ждут великие дела! Неплохой пароль…

Никита сжал зубы, на скулах его заходили желваки.

— И что вы намерены делать с этими документами? — продолжал Лядащев. — Это очень серьезная политическаяигра. Вам не приходило в голову вернуть их Бестужеву?

— Василий Федорович, — умоляюще сказал Саша, — поверьте, вы ошибаетесь…

— Нам это приходило в голову, — твердо сказал Никита.

Лядащев удовлетворенно кивнул.

— То, что бумаги у вас, знаю не только я, но и Лесток. За каждым вашим шагом следят, и то, что вы спрятали Корсака у князя Черкасского, тоже не сегодя-завтра будет известно Лестоку… Вы «накрыты», как говорят в тайной канцелярии, и в какой-то момент можете просто исчезнуть…

Никита и Саша молчали. Ледящев встал, прошелся по комнате.

— Я понял: вы хотите сами отдать бумаги Бестужеву.

Что ж — это ваше право. Но будет лучше для дела, если вы встретитесь с вице-канцлером не в его канцелярии. Да вас туда и не допустят. Послезавтра в Петергофе большой маскарад. Там будет и Бестужев. Вот приглашения.

Лядащев протянул им билеты.

— А как мы узнаем Бестужева? — спросил Никита недоверчиво.

— Таких персон узнают в любом обличии. У него маска с огромным красным клювом, лиловый плащ. Он сам подойдет к вам.

— А как он нас узнает? — спросил Саша.

— Это не ваша забота. Сколько нужно костюмов: два, три?

— Три, — ответил Никита.

— Вот и договорились, — Лядащев удовлетворенно улыбнулся. — Да, Белов… Забыл сказать. Не езди больше в особняк на Фонтанной речке. Де Брильи вместе с мадемуазель Анастасией отбыли в Париж. А горящая свеча в пустом доме — отличная мишень.

Лицо Саши помертвело.

Алеша вылез из окна своей комнаты на галерею и, прижимаясь к стене, направился на половину «синих». Освещая поочередно окна, по анфиладе комнат двигалась свеча. Увлеченный ее движением, Алеша не заметил, как сзади неслышно отворилась дверь. На галерею вышли два гайдука, повременили немного, наблюдая за Алешей, потом стремительно бросились на него и заломили за спину руки. Алеша хотел крикнуть, но большая ладонь закрыла ему рот. Он дернулся, тогда второй гайдук ударил его коленкой в живот, и он, скорчившись, повис на руках верзилы…

Алешу бросили на пол в библиотеке. Он открыл глаза и прямо перед собой увидел большой портрет Петра I в мундире Преображенского полка.

— Кто это? — раздался голос.

Алеша покосился и увидел мужчину в дорогом халате.

— Должно быть, шпион, — сказал гайдук. — Высматривал что-то в окнах… тайно.

— Развяжите его, — приказал князь.

— Обыскать?

— Ваше сиятельство… — начал Алеша дрожащим голосом, но гайдук, обыскивая, так бесцеремонно вертел его, что он неожиданно для себя расхохотался, — щекотно же.

Рука гайдука полезла за пазуху и нащупала переданную Сашей бумагу. Алеша тут же вцепился в эту бесцеремонную руку зубами. Гайдук взвыл от боли и ударил Алешу головой об пол.

— Перестаньте его колотить, — с раздражением сказал князь, — Он совсем мальчишка. Откуда мне знакомо его лицо?

— Так больно же, ваше сиятельство. Он мне палец прокусил, — проворчал гайдук. — Еще улыбается… — Он отдал князю бумагу.

Алеша действительно улыбался. Минутная потеря сознания сняла с него стеснительность и как бы прояснила мозги.

Князь развернул сложенную вчетверо бумагу. На лице его появилось крайне удивленное выражение.

— Посадите его в кресло… дайте вина… это его подкрепит, — командовал князь, читая бумагу.

Те поспешно выполнили его приказание и удалились.

— Как к тебе попал этот документ?

— Сложными путями, ваше сиятельство, — сказал Алеша пылко. — Меня привела в ваш дом любовь!

— Любовь? — переспросил князь.

— Я пришел узнать у вас о дворянине Георгии Зотове. Если он жив, то мы вместе с дочерью его Софьей поедем просить его благословения и будем заботиться о нем всю жизнь… — Алеша перевел дух.

— Зотову уже не нужна ваша помощь, — сказал князь тихо. — Он умер год назад в Верховенском остроге.

— Вот оно что… — Алеша помолчал. — Но у Зотова осталась дочь, ваше сиятельство, и ей грозят монастырем!

— Монастырем?! — крикнул князь гневно.

Он встал, оттолкнул кресло и заходил по комнате.

— Дочь Зотова твоя невеста?

— Да.

— Хорошая партия, — князь криво усмехнулся. — И приданое богатое — покойный отец каторжанин. И еще этот документ, — Черкасский взял в руки письмо. — Его мы вместе с Зотовым сочиняли, слог у него был легкий. Заговор наш был игрушечный, а наказали за него всерьез. Хочешь отомстить за свою невесту?

— Да! — Алеша вскочил. — Что я должен делать?

— Десять лет назад от имени смоленского дворянства я написал письмо герцогу Голштинскому, и Красный-Милашевич повез его в Киль. Письмо попало в руки Бестужева и очень его заинтересовало. Ведь мы предлагали на трон русский взамен Анны дочь Петра — Елизавету! Но, видно, преждевременно. Бестужев решил выслужиться перед Бироном и донес на нас, — князь словно взвесил на руке бумагу. — С Бестужевым я счеты сводить не собираюсь. Слава богу, в России русский канцлер, причем весьма неглупый и делу русскому преданный. К тому же Бестужев запоздал со своим доносом. Тайной канцелярии все уже было известно. Был тихий человечек, отцом моим обласканный. В списках, которые он отнес в тайную канцелярию, фамилия Зотова стояла первой. И этого человечка я тебе дарю.

— Где он? Владеет ли он шпагой?

— А ты, вроде меня, дурак, — сумрачно усмехнулся князь. — Не могу казнить гадину, как того заслуживает. Шпаги на полке, в футляре.

Черкасский отворил дверь в стене.

— Ступай, — он указал в темноту. — Там лестница, дверь. Вот ключ. И помни, одну шпагу ты можешь оставить у входа…

Алеша вступил в темноту…

Ключ сразу попал в замочную скважину. Алеша распахнул дверь и зажмурился от яркого света. Подземелье светилось от множества лампад. На вбитых в стену крюках висели иконы, ни стола, ни лежанки.

В углу под иконой сидел лысый бородатый человек.

— Защищайся, мерзавец! — крикнул Алеша и бросил шпагу.

Человек повернул к Алеше лицо, это был Котов. По лицу штык-юнкера было видно, что он сразу узнал своего воспитанника и ничуть не удивился его появлению.

— Прости, нечистый попутал, — тягуче сказал он и пополз к Алеше.

В этом «прости» не было живого чувства, а только заученная покорность. Он дополз до Алеши и потянулся руками к юноше, припал губами к башмаку. Этого Алеша уже не мог перенести. Брезгливо вскрикнув, он бросился вон из подземелья.

— Ну что, дрались? — спросил князь, как только Алеша вернулся в кабинет.

Тот отрицательно мотнул головой.

— Шпага у него осталась?

Алеша кивнул.

— Хоть бы закололся он, что ли, — с тоской сказал князь, — или повесился. Ему уж веревку подбрасывали. Что с ним делать?

— Если бы он мог повторить путь Георгия Зотова, — сказал Алеша. — И чтоб был он молод, и любил жену и дочь…

— Вспомнил, где я тебя видел! — воскликнул князь. — Не убегай ты тогда в женском платье…

— Я курсант навигацкой школы, а девок в театре играл не по своей воле.

— Хочешь быть мичманом?

— О да, ваше сиятельство.

— А Софье напиши — пусть приезжает. Приходите ко мне оба. Имя Зотова будет вашим паролем. Я помогу вам…

Утром перед домом князя Черкасского грузили в дальнюю дорогу карету. Старый слуга хлопотал возле лошадей. Из дома вывели Котова со связанными руками.

Князь Черкасский вышел на порог. Слуга замер в почтительном поклоне.

— Ну, Петр, путь долгий. Жду тебя через год. Устрой своего подопечного в Козицкий монастырь: «Чтоб содержался там вечно и в монастырских трудах никуда не отлучно», — с особым выражением произнес князь, вспоминая слова десятилетней давности приговора. — Ну а если помрет в дороге, на то воля божья.

Котов бросил на князя последний взгляд, губы его что-то шептали.

Карета тронулась…

Лесток сидел за столом в своем кабинете и внимательно смотрел на стоящего перед ним Лядащева.

— Мальчишки подозрительны и упрямы, — сказал Лядащев жестко, — неизвестно, где они прячут бумаги. Мне так и не удалось войти к ним в доверие.

Лесток с сомнением посмотрел на Лядащева.

— Я ожидал от вас большей ловкости.

— Трудно иметь дело с молодостью. Их ходы нельзя предугадать. Они наивны и подозрительны, бескорыстны и тщеславны. Мой план прост. Надо заставить их взять бумаги из тайника. Мне удалось заманить их на маскарад.

— И?.. — Лесток внимательно посмотрел на Лядащева.

— Там они хотят передать бумаги Бестужеву.

— Вот как? У кого же из них бумаги?

— Не знаю. Думаю, что они их поделят. На маскараде я скажу вам, в каких они будут костюмах. Знаю, что один из них нарядится девицей… Ну тот, который играл в театре женские роли. С мушкой на щеке…

— В тайной канцелярии есть своя костюмерная?

— В тайной канцелярии есть все.

— Выходит, я в вас не ошибся?

— Благодарю вас, ваше сиятельство. Но прикажите снять наблюдение, а то они из дома носа не высунут…

Бестужев крупными шагами расхаживал по приемной императрицы. Именно здесь он понял, как смертельно устал. В многократно отраженных зеркалах он увидел старого, худого, если не сказать, тощего человека, черные глазницы расплылись в пол-лица.

Из спальни императрицы неслышно выскользнула статс-дама.

— Ее императорское величество просят подождать. Они изволили плохо спать ночь. Лихорадка, должно быть… — она вздохнула, — лейб медик Лесток делает горячие припарки.

— Печи да камины топить надо. Сквозняки кругом, и от Невы дует, — сказал, как сплюнул, Бестужев и зябко передернулся…

Лесток и государыня Елизавета, цветущая дородная тридцатипятилетняя женщина, неторопливо вели беседу. Лесток, склонившись над бархатной подушкой, растирал белую полную ногу императрицы.

В угловой печи трещали березовые поленья, подле грелись аккуратные деревенские валенки.

Елизавета следила за уверенными движениями лекаря, искоса поглядывая на свое отражение в зеркале.

— Спала плохо… сны какие-то… непонятные, — сказала она капризно.

— Я составлю вам порошки, ваше величество. Но позвольте вернуться к прежнему разговору… На Бестужева ни в чем нельзя положиться. Всем известна его дружба с бывшим австрийским послом Боттой, а ведь он был участником заговора. У меня нет сомнений, что Бестужев подкуплен австрийским двором.

— А у меня есть, — упрямо сказала Елизавета и тут же опять приняла томный вид. — Не надо больше про Ботту, про этот страшный заговор… Я устала, право, — она откинулась на подушки.

— Бестужев опасный человек. Сейчас, когда Анна Бестужева наказана, вице-канцлера надо сместить с должности и перевести куда-нибудь подальше, чтоб он не мог отомстить. А вместо осторожности и благоразумия вы доверили ему почту. Иностранные дипломаты очень недовольны, у них есть подозрение, что Бестужев прочитывает всю их переписку.

— Пусть не пишут того, что скрывать надобно! — резко оборвала его Елизавета. — И хватит политики! Скучно, право, — она вздохнула, потянулась, хрустнула косточками. — Изобрели бы мне лучше лекарство от хандры.

— Оно в ваших руках, мадам.

— О?!

— Верните Шетарди, и он развлечет вас.

— Шетарди… — с улыбкой повторила Елизавета. — Завтра на маскараде нам будет очень его не хватать. Он так чудесно танцует, так остроумен и мил.

Елизавета кокетливо посмотрела на себя в зеркало, потом достала из висевшего у пояса мешочка перламутровую табакерку, а из нее крохотную, вырезанную в виде сердечка, мушку, послюнила палец, прилепила мушку на щеку и, чуть склонив голову, кокетливо посмотрела на Лестока, ожидая его одобрения.

Тот нахмурился.

— Злые языки говорят, что мушки изобретены в Лондоне герцогиней Нью-Кастль. Под ними она скрывала прыщи. При вашей несравненной красоте и дивной коже… — Лесток подобострастно улыбался, понимая, что в раздражении сделал неловкость. — Не сочтите за грубость, я медик.

— Вот именно… А медик не должен быть злым. Занимайтесь медициной, а не политикой, — желчно сказала Елизавета.

Лесток за усердным массажем скрыл охватившее его бешенство, потом насыпал горчицу в белые, козьего пуха носки, надел их на ноги императрицы, потом натянул согретые валенки.

Ее величество набросила на валенки подол парчового платья, потрогала мушку, потом стала очень серьезна.

— Бестужевы еще батюшке моему служили, — она встала. — Алексей Петрович — дипломат и политик, а это тонкое дело — и туда, и сюда вертись. Чтобы усомниться в его преданности, должно иметь очень веские доказательства.

— Доказательства у вас будут. Прошу вас, примите французского посланника. У Дальона срочное и очень важное сообщение. Опережая события, скажу, что найден тайный архив Бестужева и завтра… нет, послезавтра он будет предоставлен вам.

— Тайный, говорите? — она дернула шнурок колокольчика. — Шоколад и… блины с икрой, — приказала она появившейся статс-даме.

Та с поклоном удалилась.

— Где ваш француз? Только недолго… Что поделаешь? Слаба, — она рассмеялась. — Как все женщины, я обожаю тайны.

Елизавета направилась в кабинет, Лесток последовал за нею…

По парадной лестнице, словно давно поджидая приглашения, быстро поднимался Ддльон.

Высокий, холеный, распространяя вокруг себя запах ароматной воды, он гордо прошел мимо Бестужева в кабинет императрицы.

Через секунду к Бестужеву вышла статс-дама.

— Ее императорское величество не могут принять вас сегодня, — сказала она бесстрастно. — Разговор ведется о каких-то ваших похищенных бумагах, — добавила она шепотом, потом сказала в полный голос. — Государыня примет вас после маскарада.

Бестужев сидел в своем кабинете.

Он был взбешен, свирепо тыкал пером в чернильницу, лихорадочно строчил им по бумаге. Перо скрипело, ломалось, дырявило послание.

Бестужев в яростном наслаждении комкал, рвал, выхватывал из стопки чистые листы. Яковлев не поспевал зачищать новые перья.

— Худ-д-ые пророки… заспинных дел мастера… Вы узнаете Бестужева! Небо с овчинку покажется. Яковлев! — заорал он, хотя тот стоял рядом. — Где папка с шифровальными письмами?

Секретарь подал красный бювар.

— Ну? — нетерпеливо крикнул Бестужев.

На стол одно за другим легли шифровки.

— Мардефельда… Дальона… Нолькена… Опять Дальона… — перечислял Яковлев. — Шетарди… Шетарди…

— Перевели с цифирного языка? — перебил его Бестужев.

— Нет еще, но стараемся… Иезуитская тайнопись.. — Он безнадежно развел руками.

— Где Аш? Где Трауберг? Где Гольбах?! Зови немедля!

Яковлев вышел.

Бестужев взял недописанное письмо, стал его быстро перечитывать.

— …принужден от неприятелей моих терпеть мерзкие нарекания и клевету, будто бы подкуплен я от Австрии да от Дании, а иногда, смотря по обстоятельствам, и от англичан. Однако те же неприятели мои принуждены по совести признать, что в делах европейских и азиатских, мне доверенных, нигде упущения моего не было. А потому припадаю к монаршим стопам — обороните от клеветы!

Он ударил кулаком по столу и опять схватился за перо.

— И будучи в столь плачевном положении, — забормотал он, быстро строча послание, — одну надежду имею на правосудие ваше, что всещедрым покровом своим не допустит меня стать невинным сакрифисом… Сакрифисом, — повторил вице-канцлер, он так вошел в роль, что смахнул невольную слезу и приписал, — что значит жертвою…

В кабинет вошли Аш, Гольбах, Трауберг и Яковлев. Бестужев очнулся от непривычного ему размягченного состояния и вперил в троицу зоркий взгляд.

— Цифирь разобрана с помощью академика Трауберга, — важно доложил Аш, жестом представляя академика.

Тот нацепил очки на нос, поднес к глазам мятую бумагу и тонким, словно у евнуха, голосом прочитал:

— От Дальона для Шетарди… Пишут: «Голос Бестужева и его шайки очень слаб теперь…», — испугавшись наступившей тишины, он поднял глаза на вице-канцлера.

— Яковлев! — крикнул Бестужев. — Срочно подготовь к докладу те места из депеш, где все они, — он ткнул пальцем в разбросанные по столу шифровки, — делают мерзкие рассуждения противу императрицы лично. «Голос Бестужева очень слаб теперь…» — ядовито передразнил он и вдруг бесновато расхохотался. — Мы еще поговорим в полный голос, господа!

Маскарады в описываемое время были любимым развлечением публики. Тон задавала сама государыня. На маскарад должны были являться все, имеющие доступ ко двору. Неявившиеся облагались штрафом в размере пятидесяти рублей.

Петергофские фонтаны взметали вверх разноцветные струи. Фейерверки вспыхивали в ночном небе, дворец был залит огнями. На площадке под китайскими фонариками оркестр, наряженный арлекинами и паяцами, наигрывал веселые мелодии. По аллеям парка расхаживали, треща веерами, венецианки, испанки, Дианы-охотницы, Марсы, арабы… В группе веселых придворных стоял «поручик Преображенского полка», стройные, несколько полноватые ноги и тонкая талия выдавали в нем женщину. Рядом с «поручиком», что-то нашептывая ему на ухо, стоял тучный «римлянин» в красной тоге, в котором нетрудно было узнать Лестока. «Поручик» поднял на мгновенье маску — это была Елизавета.

«Римлянин» сделал знак трем «пастухам», которые подпирали мраморную статую. По его знаку «пастухи» гуськом подошли к «пилигриму». «Греческие пастухи» были все как один с крепкими затылками, военной выправкой, хитоны сидели на них, как военная форма.

— Расслабьтесь, господа, вы не на плацу, — прошипел «пилигрим», в котором по голосу можно было узнать Лядащева.

«Пастухи» приняли стойку «вольно».

— Запоминайте, — продолжал Лядащев. — Высокий пират в одноглазой маске, — он указал рукой, — видите, компания веселится под липами?

Вместо ответа «пастухи» дружно двинулись к липам.

— Да не так явно, — остановил их Лядащев, — это надо делать изящно.

— Есть — изящно, — отрапортовал старший.

— Далее, — продолжал «инструктаж» Лядащев. — Ищите «амазонку» с длинной вуалью. За спиной — золоченый колчан со стрелами, особая примета: черная родинка на правой щеке. Стрелой из колчана будет подавать многозначительные знаки… Запомнили?

— Всех брать?

— Как это — всех брать? — не понял Лядащев.

— И амазонку, и всех, кому знаки подавать станет?

— Ни в коем случае, — забеспокоился «пилигрим». — Может случиться международный скандал… И еще… Разыщите мушкетера в красной шляпе с белым пером. Ищите где-нибудь ближе к воде.

— Можно начинать?

— Валяйте, — весело ответил «пилигрим».

На лужайке у фонтана, украшенного гирляндами цветов, три купидона — флейта, кларнет и арфа — исполняли гавот.

Костюмированные особы любовались танцующими парами. Среди них выделялась высокая «амазонка» с золоченым колчаном за плечами.

Хор пел игривую песенку о похождениях молодого повесы. Танцующие застывали в выразительных позах.

У столов под липами, где веселились молодые люди, вдруг возникла ссора. Какой-то «пастух» толкнул одноглазого «пирата», второй «пастух» крикнул что-то грубое, третий выплеснул в лицо «пирату» остатки браги из кружки.

«Пират» выхватил саблю, «пастухи» бросились в кусты, «Пират» бросился за ними, но в кустах наткнулся на выставленную шпагу. Трое «пастухов» дружно навалились на него и за ноги потащили через дорожку в глубину парка…

Воспользовавшись тем, что Елизавета осталась одна, к ней подошел человек в лиловой мантии и в маске с красным клювом — Бестужев.

— Ваше императорское величество, — он почтительно склонил голову. — Вы восхитительны! Простите за вольность, ноя не могу сдержать восторг, любуясь вашей грацией и дивной кожей, белизну которой всегда так выгодно подчеркивала очаровательная «мушка».

Елизавета засмеялась и милостиво протянула руку для поцелуя.

Бестужев поднял клюв и припал к холеной руке.

— Не откажите в милости принять сочинение в вашу честь, — он протянул императрице тугой, запечатанный сургучом свиток.

— Вице-канцлеру не положено говорить тек много комплиментов, — Елизавета погрозила пальчиком и попыталась снять сургуч.

— Умоляю вас, прочтите это утром, — торопливо сказал вице-канцлер. — Это сочинение достойно свежести восприятия и потребует личных с моей стороны объяснений.

— Лукавый вы человек, — Елизавета шутливо ударила Бестужева свитком по руке. — Вы можете хотя бы на один вечер забыть о делах?

— Нет, — серьезно ответил Бестужев.

— Я жду вас завтра с утра…

Бестужев поклонился и отошел в сторону, внимательно наблюдая за окружающими.

Он видел, как следил за ним Лесток, как кружили за его спиной «пастухи», как императрица достала зеркальце и прилепила на румяную щеку крупную «мушку».

И тут же все дамы последовали примеру императрицы.

«Пастухи» растерянно завертели головами.

Бестужев встретился со злобным взглядом Лестока. Щеку вице-канцлера передернула судорога. Он надвинул на лицо маску с красным клювом и скрылся за деревьями…

К «римлянину» подбежала прелестная «амазонка», выхватила из колчана золотую стрелу и коснулась острием сердца Лестока.

— Вы ранены!

«Пастухи» обалдело следили за этим со стороны.

— Сегодня я не болею, — грубо ответил Лесток.

— Что так?

— Здоровье не позволяет, — он приподнял маску и вытер злобное, потное лицо.

«Амазонка» высокомерно дернула плечом и скользнула в темноту. «Пастухи» двинулись следом.

«Амазонка» быстро шла по темной аллее, потом побежала, «пастухи» с трудом поспевали за ней.

Неожиданно из кустов выскочила вторая «амазонка», точная копия первой: золоченый колчан, длинная вуаль. Она пересекла аллею и скрылась в темноте.

В стороне раздался звонкий смех. Чертыхаясь, «пастухи» продрались через кусты и вышли на круглую полянку. На качелях в форме золотой ладьи сидела третья «амазонка», фавн в венке из виноградных лоз раскачивал ладью.

— Кого брать будем? — шепотом спросил один из «пастухов» старшего.

— Эту…

«Амазонка» на качелях выхватила из колчана золотую стрелу и довольно метко пустила ее в незваных свидетелей.

— Верните стрелу даме! — «фавн» подошел к «пастухам» и стал вместе с ними шарить в высокой траве.

Когда «фавн» со стрелой подошел к качелям, они были пусты, только полоскалась на ветру длинная вуаль…

По воде скользила увитая цветами лодка. Веселая компания дам и кавалеров распевала уже знакомую песенку о похождениях молодого повесы. Среди них выделялся рослый мушкетер в красной шляпе с белым страусовым пером.

Неожиданно из воды показались две пары мускулистых рук. Уцепившись за борт лодки, они резко тряхнули ее. Дамы и кавалеры посыпались в воду. Пышные юбки вздыбились над кувшинками.

Дамы завизжали, кавалеры стали ловить лодку. Очень скоро выяснилось, что глубина пруда была незначительной. Мокрая компания побрела к берегу.

Никто не заметил, как вытащили под ивы наглотавшегося воды «мушкетера». Как только он пришел в себя, ему сунули в рот кляп и напялили на голову мешок.

Шляпа со страусовым пером мирно покачивалась среди кувшинок…

Черный «монах» в нахлобученном на лицо капюшоне быстро шел по дорожке. Он явно избегал шумных компаний. Возле мраморной Дианы он задержался на мгновенье и тихо свистнул. Из кустов тут же выскочил точно такой же «монах».

Красная вспышка фейерверка вырвала из темноты стоящую на возвышении ротонду. «Монахи» укрылись в ней.

Ив дорожку выбежал третий «монах» и бросился к ротонде.

— Вы здесь, гардемарины? — запыхавшись спросил Саша, откидывая черный капюшон.

— Нас ждут великие дела! — ответили ему Алеша и Никита.

Все трое сели на мраморную скамью.

— Ну что? — спросил Алеша. — Видел его?

— Нет. Ни одного красного клюва! — воскликнул Саша.

— Тихо. Свистать всех наверх! — Никита предостерегающе поднял палец. — Кто-то идет…

К ротонде приблизился человек в лиловой мантии и маске с красным клювом.

— Неужели это он? — прошептал Алеша. Человек в мантии прошел мимо, сделав повелительный жест рукой…

Человек в лиловой мантии быстро шел по узкой тропинке, за ним гуськом шли три «монаха». Последний, им был Саша, все время оглядывался, словно пытаясь запомнить дорогу. Праздник шумел далеко за спиной, и после яркого света лес казался особенно темным.

Вдруг они вышли на открытое место, в темноте угадывались очертания двухэтажного дома. В одном из окон слабо мерцал огонек. Когда они подошли почти вплотную к дому, стало видно, что он в лесах — «Канцелярия от строений» производила срочный ремонт особняка «Эрмитаж», то есть «уединение».

Блеснула вода в прямоугольном рве, отделяющем особняк от леса и поляны. Наши герои прошли по узкому мосту. Сзади раздался скрип. Саша оглянулся и увидел, что невидимый механизм поднял мостик.

Прихожая была темна, только из-под открытой двери пробивался свет.

Человек в лиловой мантии сорвал маску — это был Лядащев.

Гардемарины смотрели на него в немом оцепенении.

— Ну и помотали вы меня, мальчики, — сказал он, вытирая маской лоб. — Слушай, Белов, после маскарада домой не ходите. Погостите у Марты, она отвезет вас на хутор. Необходимо исчезнуть на время.

Саша молча кивнул. Все трое сбросили плащи.

— Ну вперед, гардемарины, — сказал Лядащев с едва уловимой иронией. — Вице-канцлер ждет вас… — и он толкнул дверь…

Гардемарины вошли в небольшую комнату, на скорую руку оборудованную под кабинет. Пылал камин. Какой-то человек в сером маскарадном костюме вышел из угла, внимательно посмотрел на юношей и сразу вышел.

В кресле подремывал, откинув голову, пожилой человек в лиловой мантии, маска в виде огромного красного клюва была задрана на лоб, что придавало ему зловещий вид.

Человек в сером — Яковлев — запалил в прихожей свечу, поставил ее на стол и увидел сидящего на лавке Лядащева.

— Это вы хорошо придумали… свеча, — сказал он.

— Ты обожди здесь, — бросил Яковлев.

— А мне некуда торопиться, — отозвался Лядвщев. — Теперь Лестоку конец. Государыня ему сроду не простит…

— Чего? — Яковлев глянул на него с удивлением.

— Его люди подрались с самим Разумовским и пропороли ему плечо. Из-под носа графа Шувалова похитили фрейлину. А датский посол мечется вдоль пруда в поисках любимого сына… — спокойно пояснил Лядащев.

— Ловок ты, братец! — восхитился Яковлев.

— Угу… ловок, — только тут стало видно, как смертельно Лядащев устал…

Кабинет Бестужева. Гардемарины по-прежнему стояли вытянувшись. Бестужев приоткрыл глаза, не меняя позы, внимательно осмотрел Сашу, Никиту и Алешу, потом выпрямился в кресле.

— Бумаги…

Алеша вытащил что-то, засунув руку за рубашку, Никита вынул письма из рукава, Саша снял документ с ноги, засучив штанину. Потом все трое подошли к столу и сложили бумаги стопочкой.

Бестужев опять откинулся в кресле.

— Читали?

— Никак нет, — искренне воскликнул Саша.

— Ух ты, какой молодец! Врет и не краснеет. Люблю таких. Чего хочешь за это? — Бестужев кивнул на письма.

— За это, — Саша сделал ударение на последнем слове, — ничего… но мечтаю о лейб-гвардии.

Бестужеву понравился его ответ.

— Охота мундиром покрасоваться? Ты большего стоишь, — он перевел глаза на Алешу:

— А ты о чем мечтаешь?

Алеша не уловил иронии, прозвучавшей в вопросе вице-канцлера.

— О море, — воскликнул он искренне. — Капитаном мечтаю пойти в дальние страны.

Бестужев уловил интонацию предельной искренности, задержал на Алеше грустный взгляд, потом обратился к Никите.

— Ну а ты чего хочешь?

Тот молчал.

— Ничего не хочешь? Экий ты гордый! Прямо княжеский сын!

— Вы правы, ваше сиятельство. Мой отец, князь Оленев, посол в Париже. Он даст мне образование, и я послужу России.

Бестужев с серьезным видом кивнул головой, согласившись со словами Никиты.

— Ладно, все в свой черед, — он поднял руку, и друзья поняли, что аудиенция окончена.

— Ваше сиятельство, позвольте… — Саша шагнул вперед. — Прошу милости для Анастасии Ягужинской. Это она передала нам бумаги.

— Вон что? — и бросил равнодушно. — Ягужинской ничего не угрожает.

Гардемарины были уже в дверях, когда Бестужев окликнул их.

— Стойте! А ты знаешь, где сейчас Анастасия Ягужинская?

— В Париже… — Саша чуть помедлил. — С господином де Брильи.

— Ладно, идите… — и про себя пробормотал, — все дороги ведут в Париж…

Когда Яковлев вошел в кабинет, Бестужев просматривал бумаги, принесенные гардемаринами.

Яковлев застыл подле стола. Бестужев поднял голову.

— Я одного не понимаю, ваше сиятельство, — сказал Яковлев. — Почему Лесток так стремился забрать эти бумаги у де Брильи? Ведь все они вместе с Шетарди в одной упряжке.

— Да, игра у них общая, но в чем-то у каждого своя. Шетарди надо выслужиться перед французским двором и вернуть себе место посла. Лестоку надо быть первым при Елизавете, а для этого — скинуть меня. Слушай и запоминай, чтобы я дважды не повторял тебе урок политической мудрости… — Бестужев встал и заходил по кабинету, — Лесток помог государыне занять трон, но нет ничего более зыбкого, непрочного, чем монаршая благодарность. Кто он такой? — Бестужев говорил почти вдохновенно. — Неутомимый интриган, острого, но недалекого ума человек, иностранец, посредственный лекарь. Что ему делать дальше? Клистиры ставить? Сейчас он несколько укрепил небя Лопухинским делом, но государыня в глубине души не очень верит в серьезность этого заговора. Казнь — она больше для острастки, чтоб другим было неповадно. Лесток вкусил власти и не хочет с ней расставаться. Он видит себя французским Бироном при русском дворе, но я ему не позволю. И он это знает. Он служит прежде всего себе, я же служу России, а потом себе. Нам с ним не ужиться.

— А эти бумаги? — Яковлев кивнул на стол. — В огонь?

— Ни в коем случае. В тайник.

— Стоит ли рисковать? — поморщился секретарь.

— Я хочу, чтобы меня судили не современники, а потомки, — почти торжественно произнес Бестужев. — Пусть знают мои черные и белые дела и вынесут нелицеприятный приговор, — странная гордость осветила его грубое лицо.

— Я все понимаю, — поспешно сказал Яковлев, но обыденность его интонации показала полное непонимание высоких задач вице-канцлера, — но… еще не придумали такого тайника, откуда нельзя снова выкрасть эти письма. Игра ведь еще не кончена.

Бестужев задумчиво посмотрел на Яковлева.

— Ты прав, игра еще не окончена. Поэтому нет тайника более надежного, чем…

— Чем?.. — не выдержал Яковлев.

— Пусть они хранятся в Париже у кардинала Флери. Яковлев оторопел.

— Простите, ваше сиятельство, — выдохнул он, — но я вас не понимаю.

— Что же здесь непонятного? Тот враг безопасен, который уверен, что держит тебя в руках.

— Мы пошлем Шетарди подложные бумаги! — наконец, осенило Яковлева.

— Но одну настоящую! — Бестужев вытащил из вороха бумаг расписку, испещренную цифрами. — Она придаст солидности всем остальным.

— Но ведь Шетарди не дурак, он сразу заподозрит обман.

— Надо, чтобы этого не случилось, — вице-канцлер подумал мгновенье. — Гардемарины хотят послужить России? Так пусть они начинают свою службу. Зови Лядащева!..

Ночь. Особняк княгини Черкасской.

Гаврила сидел в комнате, отведенной ему хозяевами, и напряженно смотрел на дверь. Где-то в глубине дома забили часы. Гаврила открыл дверь и нос к носу столкнулся с дежурившим подле его комнаты гайдуком.

— Куда, Гаврила Петрович? — почтительно спросил он.

— В парк, за дурманом.

— И я с вами, — с готовностью отозвался гайдук.

— Дурман надо собирать в полнолуние и непременно в одиночестве, а то лекарство силы иметь не будет.

Гайдук согласно кивнул головой.

— Вот и пошли. Я буду в одиночестве, и вы… рядом будете в одиночестве, — сказал он серьезно.

— Хабэас тиби! — прикрикнул на него Гаврила, — Что значит — стой здесь и чтоб тихо! — И он стремительно бросился к лестнице.

Как только Гаврила выбежал в парк, окно на вторам этаже распахнулось, и истошный женский гллос завопил:

— Лекаря!

Гаврила увеличил скорость, обогнул фонтан с мраморной нимфой, лилейной ручкой указывающей ему правильное направление. В доме уже хлопали двери, метался в окнах свет. Потом кто-то зажег фонарь, и толпа с гвалтом ринулась в парк ловить беглеца.

Гаврила мчался к решетке у Фонтанной речки, где в условленное время его ждали друзья.

Когда до решетки осталось метров десять, не больше, и уже были видны взволнованные лица Никиты, Алеши и Саши, Гаврила схватился за сердце и рухнул на землю.

— Все… не могу бежать… — прохрипел он без сил.

— Гаврила, что с тобой? — Никита стремительно перемахнул через решетку и бросился к камердинеру.

Тот негромко стонал. Почти волоком Никита подтащил Гаврилу к решетке и попытался оторвать от земли обмякшее тело, но мелькавший между деревьями свет фонаря и орущая дворня совершенно парализовали силы великого парфюмера.

— Все… конец… — причитал он. — Барин… уходите… Прощайте, Никита Григорьевич…

— Тогда вплавь! — Никита решительно столкнул Гаврилу в воду.

— Я плавать не умею, — успел крикнуть Гаврила и покорно пошел ко дну, но рука Никиты ухватила его за воротник камзола, подняла над водой облепленную тиной голову. Несколько сильных гребков, и Никита, волоча безжизненнее тело, вылез на сушу по другую сторону решетки. За спиной их бесновалась дворня княгини Черкасской. Друзья подхватили тело алхимика и бегом бросились к стоящей на верхней дороге карете. Карета сразу тронулась.

Гаврила снял со лба водоросли и зяблым голосом сказал:

— Вина бы, господа…

— Держи… — Алеша вложил в его руку бутылку токайского.

Гаврила сделал большой глоток.

— Такого помощника в науке, как Алешенька, мне никогда на найти, — сказал он грустно.

Никита рассмеялся.

— Я выучусь, Гаврила. Не робей! Мы едем в Париж!

— В Париж? Прямо сейчас? — засуетился Гаврила. — Куда ж я в мокром-то? И компоненты надо уложить. У них там, в Париже, поди, ни пустырей, ни болот…

— Не волнуйся. Успеешь обсохнуть, — успокоил его Никита.

— Кха… О Париж! О Сорбонна! — Гаврила приосанился и неожиданно тонким, скрипучим фальцетом запел: — «Гаудэамус, игитур, ювенэс дум сумус…»

— Гаврила, ты пьян. Ради всего святого, не надо латыни!

— Пусть поет, — улыбнулся Саша. — На этот раз латынь к месту. Будем веселиться, пока мы молоды! Вперед, гардемарины!..

Мчится карета по прямому, как мачта, тракту. Шумят желтеющие березы, солнце сияет… Задержка у шлагбаума — проверка документов. Чужие мундиры, чужая речь…

И опять несется карета. Стучат подковы по каменной мостовой. Мелькают чистые домики под красной черепицей…

На большом пароме карета вместе с нашими героями переправляется через реку. На другом берегу — незнакомый город с остроконечными соборами и дворцами.

И вот они уже сидят в небольшой уютной, богато обставленной столовой. Стол накрыт на четыре персоны, в хрустальной вазе — осенние цветы, горят свечи.

Гаврила, в парике и нарядном камзоле, внес на огромном блюде запеченного фазана, обложенного фисташками и шампиньонами. Ловко орудуя лопаточкой, он разложил дичь по тарелкам и вытянулся, как на параде, за спиной барина, седого человека шестидесяти лет.

— Мы по делу, отец, — сказал Никита.

Старый князь Оленев ласково положил руку на плечо сына. Никита вздрогнул и замер под этой рукой.

— Ваше сиятельство, — почтительно сказал Саша, — мы прибыли по поручению… секретному поручению, — он сделал ударение на слове «секретному», — от их сиятельства Алексея Петровича Бестужева. Велено передать вам… — Он протянул пакет.

Князь Оленев углубился в чтение, лицо его стало серьезным. Молодые люди молча ждали. Кончив читать, князь пристально всмотрелся в каждого из них…

— Государственные поручения — удел стариков, — наконец, сказал он. — Или Россия так помолодела? Доброе предзнаменование… Вам необходимо узнать, где имеет жительство кавалер де Брильи?

— Так точно, — неожиданно для себя отчеканил Саша и смутился.

— Это нетрудно выяснить, — сказал дипломат и вышел из-за стола. — Погодите, я сейчас…

Гаврила удалился вслед за князем.

— Ну Никита, если б я знал, что ты такой… важный… — шутливо протянул Саша.

— Перестань, — остановил его Никита. — Я сам себе не верю. Я не видел отца целых пять лет, с тех пор, как меня отослали в навигацкую школу. Признаться, я крепко струсил, все боялся, что отец меня не признает.

Вошел князь с папкой в руке, сел на прежнее место и раскрыл бумаги на закладке.

— Та-ак, — начал он. — Дворянин де Брильи, Серж-Бенджамен-Луи-Жермен-Симон, тридцати пяти лет от роду, шевалье трех орденов, в том числе ордена Святого Людовика, — князь оторвал глаза от бумаги, — отчаянный господин… Далее, — он перевернул лист, — доверенное лицо из свиты маркиза де Шетарди. Проживает в своем родовом замке в шестидесяти верстах от Парижа по дороге на Эперне… — Оленев закрыл папку и снял очки. — Может быть, назвать его обиталище замком слишком сильно, де Брильи небогат, но французы спесивы, любой загородный наследственный дом горазды называть замком… Шевалье проживает там после своего неудачного вояжа в Россию. Но я думаю, что немилость Шетарди временная, он погневается для виду и, конечно, простит де Брильи. Как любой азартный игрок, Шетарди любит отчаянных людей…Н-да, — вздохнул князь и серьезно посмотрел на друзей.

Вид у всех троих был ничуть не испуганный.

— Чем могу быть полезен? — спросил князь. — Лошадей я дам, проезд обеспечу…

— Спасибо, отец…

— А теперь — спать. Отдохните с дороги…

Князь Оленев и Никита сидели в гостиной у горящего камина. Князь переоделся в халат, правая нога его стояла в ведре, наполненном горячей водой. У ведра суетился Гаврила, сыпал в воду какие-то порошки.

— От падагры нет лучшего средства, чем брусничный лист, — говорил Гаврила, — а у них тут, поди, и брусники-то нету. Ладно, что-нибудь придумаем, ваше сиятельство.

— Иди, Гаврила, — князь откинулся в кресле, поудобнее устроил ногу и обратился к Никите. — Ну вот, теперь можно поговорить, — он легко дотронулся до руки сына. — Боже мой, как ты вырос! Когда из кареты стали выпрыгивать эти молодые люди, я, грешным делом, не узнал тебя.

Никита рассмеялся.

— Ну и чему же ты собираешься учиться?

— Всему, — беспечно отозвался Никита. — Для начала я бы хотел поступить в Сорбонну.

— В Сорбонну? — князь посмотрел на сына с удивлением. — Ты хочешь заниматься богословием? Неплохая карьера для сына князя Оленева — стать капуцином!

— Но я вовсе не хочу заниматься богословием, — Никита был смущен. — Я думал, что Сорбонна и университет это одно и тоже. Гаврила говорил…

— Гаврила… — князь рассмеялся. — Десять лет назад Гаврила чуть было не поехал со мной в Вену, и с тех пор решил, что он повидал свет. Сорбонна в силу старой традиции руководит университетом, но учит только схоластике и теологии. Да и весь университет проникнут средневековыми традициями. Просвещенному человеку в восемнадцатом веке не латынь нужна, и не римская хирургия, а механика, архитектура, история…

— Я согласен учиться где угодно, лишь бы быть рядом с вами, отец!

Князь с улыбкой посмотрел на сына.

— Тогда возвращайся домой. Я недолго задержусь в Париже. Пост посла — временный, — князь потер ногу. — А знаешь, полегчало… Что Гаврила намешал в эту воду?

Услыхав из-за двери свое имя, Гаврила немедленно появился в комнате и стал вытирать ногу князя полотенцем. Кончив процедуру, он взял ведро и удалился.

Оленев легко прошелся по кабинету, потом остановился напротив сына. Глаза его были печальны, резко обозначились горькие складки вокруг рта.

Никита встал, смутился, не зная, куда девать руки и как спрятать повлажневшие глаза. Лицо старого князя дрогнуло, и они обнялись.

— Мальчик мой, — сказал князь тихо. — Надо пережить завтрашний день. Он может быть очень тяжелым. Было бы слишком нелепо после стольких лет разлуки встретить единственного сына и… потерять его, — он высморкался в большой платок.

— Не волнуйся, отец, — Никита вдруг почувствовал себя взрослым. Он увидел, что отец постарел, слаб и болен, и нуждается в его поддержке. — Все будет хорошо.

Старый князь уже взял себя в руки.

— Что бы там ни случилось, я хочу сказать тебе. Ты мой единственный… ты мой наследник. Не всегда я был внимателен и справедлив к тебе. Прости…

— Батюшка…

— Не перебивай. Возьми вот это…

Князь снял с груди большой тяжелый медальон на массивной цепи и надел на шею Никиты.

— Этот медальон — подарок твоей матери. Я не расставался с ним никогда. Она так и не увидела тебя, мой мальчик. Ей было столько же лет, сколько тебе сейчас. Да сохранят тебя память о матери и мое благословление, — и князь трижды поцеловал сына.

Это действительно был замок: довольно обветшалый, запущенный, что выдавало стесненные обстоятельства владельца, с покосившейся и кое-где рухнувшей оградой, заросшим парком, подступающим к замшелым стенам главного здания, где никем не тревожимые паслись свиньи и разгуливали куры.

Из двери кухни шел чад. На порог вышла служанка с ведром и вылила в канаву помои. Свиньи, визжа и отталкивая друг друга, бросились к еде. Девочка лет шести кормила кур из решета.

По дороге к замку тащился в упряжке мул. Молочница в чепце, поддерживая кувшины, подстегивала его кнутиком.

Крестьянин в залатанных штанах принес на двор вязанку хвороста, слуга провел на конюшню лошадь.

Из угловой башни раздались редкие выстрелы. Видно, прислуга давно привыкла к этим звукам, все мирно продолжали заниматься своими делами. Топько капуцин в капюшоне, спящий под стогом, перекрестился и повернулся на другой бок. Чьи-то руки вьвалили на подоконник гору пуховиков просушиться на жарком солнце.

Все было буднично и привычно, когда на дороге к замку показался одинокий всадник…

В гостиной скучающий де Брильи упражнялся в стрельбе из дуэльных пистолетов. Он только что превратил туза пик в тройку, отшвырнул пистолет на диван и услыхал быстрые шаги.

Перед ним возник молодой человек в дорожном плаще и высоких сапогах с ботфортами.

Курсант?! — де Брильи в совершеннейшем потрясении смотрел на Сашу, — Ты?.. Здесь?.. Что тебе нужно в моем доме? — он сжал кулаки.

— Сядьте, — невозмутимо предложил Саша и сел к ломберному столику. — Поговорим.

Де Брильи не двинулся с места.

— Я буду краток, — продолжал юноша и вынул из камзола знакомый пакет с бестужевскими бумагами, перевязанный розовой лентой. — Бумаги Бестужева, — он положил пакет на стол, — в обмен… на Анастасию.

Звук, похожий на рычание, вырвался из груди шевалье. Было видно, что он не верит ни одному слову молодого человека и готов в любую минуту вцепиться ему в глотку.

— Я знаю, вы мне не верите, — сказал Белов. — Ничего не поделаешь, обстоятельства складываются против меня, и вы вправе не доверять мне, — он подумал и искренне добавил, — так же, как и я вам. Я не хотел причинить вам зла, но так уж получилось… Я невольно оказался единственным свидетелем похищения Анастасии в Москве. Тогда я еще не знал, что она бежала с вами. Я думал, что ее увезла Тайная канцелярия, и охотно дал показания. Я был пешкой в большой игре, долго не понимая этого. Потом Лесток послал меня с Бергером на опознание в «царев домик»… Все остальное вам известно…

— Щенок! — Де Брильи бросился к двери и запер ее. — Даже если все, что ты говоришь, — правда, это уже не имеет значения. Рано или поздно положение мое восстановится. И плевал я на тебя и на твоего Лестока.

— Вы не поняли меня! — воскликнул Саша. — Мне не нужны эти бумаги. Я похитил их с одной целью — вернуть Анастасию. Я люблю ее.

— Вор! Как ты смеешь мне это говорить!

— Так знайте, — не выдержал Саша. — Я буду преследовать вас всю жизнь — слово дворянина! Я буду стоять на вашем пути до тех пор, пока не увезу Анастасию домой в Россию. Отпустите ее, прошу вас, — добавил он умоляюще.

— Безумец, — прошипел де Брильи. — Все русские — безумцы. Жаль, что я не пристрелил тебя тогда на болотах, последний русский…

— Ну убили бы вы меня… и что изменилось? Моя смерть не заставила бы Анастасию полюбить вас! Не надейтесь, этого не будет никогда!

Саша с наслаждением прокричал эти слова в разъяренное лицо француза и решительно направился к двери. По дороге он схватил пакет со стола и сунул его за пазуху.

— Прощайте! — бросил он де Брильи. — Я думал, что мы договоримся, но ошибся. Откройте дверь, я хочу видеть Анастасию!

— Наглец! — взвизгнул шевалье. — Это мы еще посмотрим!

Он сорвал со стены шпагу.

— Ты не выйдешь отсюда! — и француз бросился на Сашу.

Это был долгий и яростный бой двух мужчин из-за любимой женщины. Оба противника демонстрировали равное искусство нападения и защиты. Саша пытался пробиться к окну, но француз не пускал его, стараясь зажать в угол.

Де Брильи душила ненависть, и это лишило его обычного хладнокровия. Он отскочил к винтовой лестнице в углу гостиной, пытаясь занять выгодное положение, но сделал неверное движение, споткнулся о металлическую ступеньку и упал. И тут же острие Сашиного клинка коснулось его груди против сердца.

— В последний раз — бумаги за Ягужинскую!

Брильи не успел ответить. Из своей комнаты по винтовой лестнице сбежала Анастасия. Она слышала последнюю фразу и, даже не пытаясь понять, кто навязывает Брильи столь унизительный для нее торг, обрушила на Сашин затылок медный шандал.

Тот рухнул лицом вперед.

Де Брильи мигом вскочил на ноги.

— Звезда моя! Вы спасли мне больше, чем жизнь! Вы спасли мне честь!

Анастасия стояла у окна, в ужасе закрыв лицо руками.

— У вас тяжелая ручка, радость моя, — шевалье обнял Анастасию. — Судьба решила за нас! Я знал, что вы верны мне. Мы будем счастливы!

Де Брильи подошел к безжизненно лежащему Саше, перевернул его на спину, вытащил из-за пазухи перевязанный розовой лентой пакет. Потом оттащил тело в сторону и прикрыл его пледом.

— Ничего не бойся, звезда моя… Я мчусь в Париж! Буду вечером, а этого… мы похороним в пруду, — и он быстро вышел из комнаты.

Как только за Брильи закрылась дверь, Саша откинул плед, сел и, невольно застонав, стал ощупывать затылок.

Анастасия оглянулась.

— Любимая, вы опять меня не узнали, — горестно проговорил Саша.

Анастасия вскрикнула, бросилась к Саше и рухнула на колени…

«Молочница» и «капуцин» — ими были Алеша и Никита — поднялись по лестнице и вышли на длинную галерею.

Внезапно дверь в конце галереи распахнулась и появился де Брильи. Друзья метнулись в сторону и спрятались в тесной нише. Брильи подошел к перилам и, перегнувшись, громко что-то крикнул. И сейчас же внизу захлопали двери, послышались быстрые шаги. Кто-то поднимался вверх по лестнице.

На галерею поднялись двое слуг, у одного в руках были веревки, другой держал рогожу.

— Он в красной гостиной, — бросил де Брильи слугам, когда они проходили мимо, и добавил тихо, — в дальний пруд…

Слуги скрылись в двери, из которой недавно вышел шевалье, а сам он стал спускаться по лестнице.

— Последи за Брильи, — шепотом сказал Никита Алеше, — если что, я крикну.

Никита пошел следом за слугами…

Глотая слезы, Анастасия стояла на коленях перед Сашей.

— Можешь встать?

— Я все могу, — ответил Саша, не поднимаясь с места, голова у него звенела.

По коридору загромыхали приближающиеся шаги.

Анастасия вскочила на ноги, метнулась к двери и повернула ключ. Кто-то настойчиво забарабанил в дверь… потом заколотили ногами…

Никита выскочил в коридор, увешанный гобеленами и фамильными портретами, когда двое слуг ломились в закрытую дверь.

— Га-ардемарины! — закричал юноша и, выхватив шпагу, бросился к двери. Слуги обернулись. В одном из них Никита узнал старого знакомого — Жака.

— Каналья! — взревел тот и выхватил кинжал… Услывав крик Никиты, Алеша побежал туда, откуда неслись топот ног, крики и звон разбитого стекла…

Анастасия припала к замочной скважине. Чей-то затылок, оскаленный кричащий рот… Потом она увидела, как взметнулась крепкая рука с кинжалом…

Жак коротко ударил Никиту в грудь. Тот почувствовал сильный толчок, взмахнул руками, упал и покатился вниз по ступеням, чуть не сбив с ног бегущего наверх Алешу.

Уверенный в том, что с юношей покончено, Жак метнулся к двери и ударом ноги вышиб ее. Вместе со своим напарником они ворвались в красную гостиную и остановились, обескураженные: комната была пуста…

Анастасия задвинула дверь в своей комнате туалетным столиком.

В три прыжка Жак взлетел вверх по винтовой лестнице. Яростно жестикулируя, он приказал второму слуге перекрыть путь из окна. Тот бросился в коридор исполнять приказание и получил удар по голове.

Пока Алеша связывал его обессиленное тело, Никита влетел в комнату.

— Где Брильи? — крикнул он Алеше.

— Ускакал…

— Са-а-ш-ка-а! — закричал Никита и швырнул вазу, метясь в голову стоящего на верхней площадке винтовой лестницы Жака…

Саша, лежащий на кровати, сел.

— Лежи! — прикрикнула на него Анастасия и, отодвинув «сердечко», заглянула в «глазок» двери.

Прямо перед ней маячил плотный затылок Жака…

Никита оказался в невыгодной позиции, лестница была узкой, крутой. Драться было неудобно, Алеша никак не мог ему помочь. Неожиданно дверь за спиной Жака распахнулась, и крепкая ручка опустила на его затылок медный шандал. Он рухнул.

— Господи, что я делаю! — воскликнула Анастасия и закрыла лицо руками…

А дальше все было, как в старых авантюрных романах.

Был ветер и было солнце. Ветер трепал волосы Анастасии, она, все еще не веря в освобождение, улыбалась напряженно. Никита помогал ей спускаться. Алеша поддерживал еще не до конца пришедшего в себя Сашу.

Внизу их ждал верный Гаврила с запряженной каретой. Задрав голову, он наблюдал за тем, как на четырех веревках, перекинутых через балкон, четверо беглецов покидали обветшалый замок…

— Барин, живой! — Гаврила расплакался, прижавшись к счастливому Никите.

Беглецы сели в карету.

— А ты? — удивился Алеша.

— Мне с отцом попрощаться надо, — ответил Никита, взлетая в седло. — Я догоню вас! Гаврила, сиди! — прикрикнул он на засуетившегося слугу.

— Вперед, гардемарины! — крикнул Алеша и стегнул лошадей.

— Нас ждут великие дела, — ответил Никита с грустной улыбкой и пришпорил лошадь.

Скакун вынес Никиту на широкий луг. Он остановился, оглянулся и увидел…

…как карета уносила друзей к далекой границе. Когда они скрылись из виду, Никита достал родительский медальон. Верхняя крышка его была изуродована глубокой вмятиной. Он открыл ее лезвием ножа.

На него, улыбаясь, смотрело юное женское лицо с высоким лбом и ясными глазами, в скрещенных на груди руках — букет полевых цветов…

По Неве со стороны моря резко бежала весельная лодка. Статный мичман Алексей Корсак уверенно направлял ее бег.

Лодка, вспенив воду, круто повернула к набережной.

Здесь у причала съехались две кареты. Из одной вышли блестящий гвардейский офицер Александр Белов с молодой женой Анастасией. Рядом шла ее подруга — очень повзрослевшая и похорошевшая Софья Зотова. Из другой кареты выпрыгнул серьезный, с ироничным прищуром студиозус — князь Никита Оленев в сопровождении неизменного Гаврилы. Тот сразу принялся выгружать корзины с различной снедью.

Лодка пришвартовалась. Мичман Корсак ловко помог дамам взобраться на борт неустойчивого суденышка. Мужчины справились сами: Саша — смелым прыжком, Никита — точным расчетом. Гаврила уложил корзины на корме.

Когда лодка уже начала отчаливать, на набережной появился Лядащев и с криком: «Куда же вы?» — устремился вдогон.

Алеша повернул лодку к берегу.

— Хороший человек? — усмехнулся Никита.

— А без него компания не полная! — подмигнул ему Саша.

Лядащева взяли на борт. Дружно взмыли весла. Лодка полетела по волнам.

Вот она вышла на большую воду. Далеко, на самом горизонте, они увидели белый бриг.

— Гардемарины, — страстно крикнул Алеша, — вперед!..

Content

Ю. Нагибин, Н. Соротокина, С. Дружинина
Гардемарины, вперед!

Предисловие

Ю. Нагибин, Н. Соротокина, С. Дружинина Трое из Навигацкой школы