Джером Биксби

Бела

Старина Бастер, который только что мирно дремал в тенечке, вдруг вскочил, напружинил лапы, прижал уши и глубоко, хоть и негромко зарычал. Так, как обычно рычал на гремучек.

Джонни Стивенс удивленно поднял голову.

Футах в десяти посреди дороги стоял незнакомый мальчик. Он подошел так тихо, что Джонни не замечал его, пока старина Бастер не зарычал.

Джонни перестал строгать (он сидел на траве в тени большого вяза возле дома Стивенсов и своим прекрасным большим охотничьим ножом с серебряными поясками на рукоятке остругивал палку, поглядывая на старину Бастера).

Пёс пригнул голову, пристально глядя на нового мальчика, оскалил зубы и рычал.

Джонни хотел было придержать Бастера за шкирку — ему казалось, что тот хочет броситься на чужака; но Бастер скосил на него испуганный взгляд, и Джонни убрал руку — он знал свою собаку. А Бастер заскулил, поджал хвост и начал пятиться назад. Он вышел из-под вяза и продолжал медленно отступать, пока между ними не оказалось футов двадцать лужайки перед домом. Тут пес остановился и поднял голову, точно хотел завыть, но не завыл, а постоял так секунду, по-прежнему глядя на нового мальчика (с поднятой мордой это было не так просто!), а потом повернулся и убежал за угол дома.

А ведь старина Бастер и медведя не боялся. Джонни пришлось как-то оттаскивать его от медвежьего следа.

Джонни повернулся к мальчику, чувствуя злость — и любопытство.

Мальчик выглядел дружелюбно, смотрел с интересом — и как-то потерянно. Он был темноволосый, худой, стройный, с большими глазами; черные жёсткие волосы лежали на голове, точно шапка. Когда он заговорил, оказалось, что у него странный акцент; и он говорил как-то неуверенно, будто боялся или стеснялся.

— Привет, — сказал он.

Джонни Стивенс встал, и стружки с его колен упали в траву.

— Ты чего с Бастером сделал, а? — сурово спросил он.

— Я… я не знаю. Просто собаки меня не любят. Я не хотел его пугать, извини.

Джонни сурово свел брови.

— Ничего ты его не напугал вовсе, — проформы ради возразил он. — Просто он увидел что-то на дороге.

— Меня, — тихо объяснил новичок.

Джонни повернулся к дому. Бастер, наклонив морду до земли, по-прежнему прижав уши, осторожно выглядывал из-за угла. Новый мальчик тоже взглянул туда, и Бастер исчез, словно его дернули за задние лапы. Через секунду Джонни услышал, как когти пса протарахтели по крышке погреба на той стороне дома — значит, Бастер побежал в поле позади, где он всегда прятался, когда получал трепку.

Джонни нахмурился еще сильнее.

— Ты кто?

— Кóвач. Привет.

Джонни не ответил — только подозрительно изучал новичка.

— Что ты делаешь? — минуту спустя спросил Ковач.

— Не знаю, — ответил Джонни. Ответ прозвучал довольно глупо, и он добавил: — Может, тросточку. Или удочку. Значит, Ковач? А дальше?

— Бела.

— Чуднóе имя.

— А как тебя зовут?

— Джонни Стивенс.

— Привет, Джонни, — с надеждой повторил Ковач.

— Привет, — кисло ответил Джонни.

Ковач Бела подошел к краю дороги — тут был небольшой откос из камня и пронизанной корнями земли, а за ним — лужайка фермы Стивенсов. Тут он остановился, точно ждал приглашения. Тень его, такая же тощая, легла на откос.

Джонни опять сел, продолжая хмуриться. Он ничего не сказал.

Ковач, полуобернувшись, через плечо посмотрел на дорогу. Похоже, он уже жалел, что остановился.

Потом оба мальчика перевели взгляд на двух малиновок — те гонялись друг за другом, прыгая по ограде на другой стороне дороги. Летняя жара качалась на золотых головках колосьев в поле за оградой и лоснилась на буро-зеленых боках пригорков, обступивших бывшую когда-то дном заводи ложбинку.

Джонни вновь взялся за нож и палку.

— Ты что, из семьи, которая купила старую ферму Бурманов? — спросил он.

— Да.

— Вы на той неделе переехали, да? Я про это слыхал.

Малиновкам надоело скакать по ограде, и они, мелькая крылышками, над самыми усиками колосьев полетели через поле.

— Мы там играли, — пробурчал Джонни. — На ферме Бурманов. Теперь, наверно, нельзя будет… раз вы туда переехали.

Ковач Бела промолчал.

— В силосной башне у нас было разбойничье логово, — обвиняющим тоном добавил Джонни.

— В силосной?..

— Ты что, не знаешь, что это?

Ковач помотал черной головой.

— Круглая такая, большая, похожа на здоровенную жестяную банку. Ты, похоже, глупый, а?

Ковач прикусил губу и молча посмотрел на Джонни огромными темными глазищами.

— Ты хочешь, чтобы я ушёл? — спросил он наконец.

— Конечно, — Джонни все еще был сердит.

Ковач повернулся с таким видом, что было ясно — он не идет куда-то, а просто уходит.

Джонни слегка смягчился.

— Ладно, я пошутил. Иди сюда, садись.

Ковач Бела помедлил, неуверенно улыбнулся и наконец поднялся по откосу в тень вяза. Странно изящным, плавным движением он опустился на траву, подобрав под себя ноги.

— Благодарю.

Джонни острым как бритва ножом снял с палки длинную полоску коры.

— Слушай, чего ты сделал с Бастером? Ну, как заставил его вот так… убежать?

— Просто я не нравлюсь животным.

— Почему?

— Папа как-то сказал, что это все из-за нашего запа… — на полуслове он замолчал и немного погодя добавил: — Не знаю. Они нас не любят.

— «Нас»? Что, всю семью?

— Я… да.

— Чудной ты, ей-богу. Что, там, откуда ты приехал, правда нет силосных башен? И говоришь по-чудному.

— Я из Венгрии.

Джонни еще раз внимательно оглядел Ковача Белу: смуглая кожа, темные волосы, большие глаза, мягкая линия рта. Правда, что-то в его лице казалось немного странным, но что — Джонни еще не понял.

— Это где —…Внегрия? — спросил он.

— В Европе.

— А… иностранец, значит. Наверно, дело в том, что Бастер никогда не видел иностранцев.

Две малиновки — те же самые, а может, и другие — прилетели из пшеничного поля и, перепорхнув ограду и дорогу, опустились на ветку вяза прямо над мальчиками, принялись пересвистываться и скакать с ветки на ветку.

— А ты откуда? — спросил Ковач Бела.

— Я отсюда. Из Мичигана, — Джонни задумался, балансируя ножом на одном пальце: тяжёлое лезвие с одной стороны, окованная серебряными поясками рукоять — с другой. — А, вспомнил. Актер есть такой в кино — Бела Лугоши. Он всё разных монстров играет. Только Бела — это его имя, а не фамилия.

— Мое имя тоже Бела. Просто в Венгрии имя идет после фамилии. Надо было сказать — Бела Ковач… чтобы по-вашему.

Джонни покачал головой, удивляясь ненормальности иностранцев. Говорят ненормально, зовутся не по-людски и даже пахнут не как нормальные люди… это как же пахнуть надо, чтоб не только разбудить старину Бастера, но и напугать его до потери совести!

Мальчик осторожно потянул носом, пытаясь ощутить запах Белы Ковача, — но ничего особенного не почувствовал. Ну, у собак-то нюх, конечно, куда лучше, чем у людей. Особенно у старины Бастера.

Бела Ковач заметил, как Джонни покрутил головой, и спросил, словно защищаясь:

— Я ведь хорошо говорю по-английски, правда?

Джонни хотел было подразнить его немного, но затем честно признал:

— Ага, да. По правде хорошо.

— Мы уже почти год живем в Америке. Мы жили в Нью-Йорке. И еще папа учил меня английскому до того, как мы приехали — меня и маму.

Джонни успел уже как следует заинтересоваться первым в его жизни иностранцем.

— То есть твой отец англичанин?

— Нет, венгр. Сначала ему пришлось самому учиться. Долго. Но он сказал, что нам придется уехать, и лучше Америки нам места не найти. Мы привезли с собой несколько картин, и папа их продал, чтобы купить ферму.

— Он у тебя что, картины рисует?

— Это дедушка. Он в Венгрии считался знаменитым художником.

— А как это — что вам пришлось уехать?

— Мы… ну, просто пришлось. Надо было уехать в другую страну. Так сказал папа. — Бела Ковач оглядел синее небо, дрожащий над пригорками горячий воздух, рощицы, зелёными подушками разбросанные вокруг, пыльную дорогу, которая, петляя среди холмов, вела в Гаррисвилль в тридцати милях на восток отсюда. — Хорошо, что мы сюда переехали. Нью-Йорк мне не понравился. И в Венгрии мы тоже жили на ферме.

Малиновки, перелетая с ветки на ветку, спустились совсем низко и наконец спорхнули на лужайку, где тут же принялись искать в траве букашек.

Одна из них подскакала совсем близко к Беле Ковачу, который по-прежнему сидел, подобрав ноги: в позе одновременно спокойной — и странно напоминающей о сжатой стальной пружине.

Вдруг малиновка замерла, склонила головку и уставилась на мальчика ярким глазом-бусинкой. Потом она тревожно свистнула, и обе птички что есть духу помчались прочь.

Джонни смотрел на всё это широко раскрытыми глазами.

— А мне птицы всякие нравятся, — задумчиво и немного грустно сказал Бела Ковач. — Я бы их не тронул. Я бы хотел, чтобы и я им нравился. Чтобы вообще животные нас не боя… чтобы мы им нравились.

Первый иностранец Джонни Стивенса становился всё занятнее и занятнее. И похоже, его запах был тут ни при чём.

Потому что птицы запаха почти не чувствуют.

Тут Джонни заметил кое-что еще. Бела Ковач всё ещё смотрел вслед улетевшим птицам, и Джонни понял наконец, что в лице Белы казалось ему странным с самого начала.

— Ну и чудны́е у тебя брови, — сказал он. — Густые и посередке срослись. Прямо так через весь лоб растут.

Бела не повернулся к нему — казалось, замечание Джонни вернуло всё его стеснение. Он опустил голову и поднял к щеке тонкую руку, словно пытался загородить свои брови от Джонни.

Джонни уже жалел, что не промолчал.

— Да ладно тебе, — сказал он. — Смотри — вот у меня так полпальца нет! — И он продемонстрировал Беле палец, первая фаланга которого два года назад угодила в колодезное колесо.

Бела Ковач взглянул на гладкий розовый конец культяшки, и края его чудны́х бровей приподнялись.

— Мы просто разные, — сказал Джонни. И вдруг осознал, что пытается утешить паренька, хотя раньше дразнил его. И опять подивился — что не так с этим Белой Ковачем? Почему он так странно себя ведет? Почти виновато — будто он чего-то стыдится и опасается, что кто-нибудь обнаружит это «что-то».

Бела сидел все в той же позе, но казался как-то меньше, точно съёжился. И всё ещё прикрывал лицо рукой.

— Мы просто разные, — повторил Джонни. — Папа всё время мне говорит, что все люди разные… и что это ничего не значит. Он мне говорит — неважно, откуда человек, неважно, как он странно выглядит, и вообще. Так что мне всё равно, что ты иностранец. И мне жаль, что Бастер так себя вёл.

Бела Ковач глухо сказал:

— Но я совсем другой.

— Не-а.

— Да. — Бела опять посмотрел на палец Джонни. — Я родился другим.

— Не-а, — снова повторил Джонни, потому что не знал, что еще сказать. Черт, он же видел, что Бела и в самом деле другой — это любой бы увидел. И у него прямо всё чесалось внутри от любопытства.

Наконец он неловко предложил:

— Пошли пошатаемся?

— Пошатаемся?..

— Ну, погуляем. — Джонни встал и засунул нож в ножны на поясе. — Пошли, Бела. Тут много классных мест, где можно играть, — я тебе все их покажу. И дерево с дуплом, и индейский форт, и…

— Настоящий индейский форт? — глаза Белы широко раскрылись.

— Не. Мы его сами из камней построили. А ещё есть пещеры в холмах… там их целые мили! Входишь в такусенькую щёлочку, прямо не скажешь, что там что-то есть, а стены там как вот флаг на ветру, — он махнул в сторону шеста перед домом, — все в складках, волнами — розовые, зеленые, голубые; и тайные проходы, и стулоктиты, и столомиты, и колодцы, где и дна не видать, сколько ни свети…

— Здорово, — проговорил Бела. — И ты меня туда отведёшь, Джонни?

— Ага, ясное дело. Пошли — только фонарик захвачу, — Джонни направился по лужайке к дому.

Бела грациозно вскочил на ноги — стальная пружина распрямилась, — и пошел следом за Джонни. Вдруг он остановился и посмотрел на высокое летнее солнце.

— Сколько времени? — спросил он.

— О… часа три, наверно.

— А далеко до пещер?

— Мили две-три.

Бела опустил взгляд на траву под ногами.

— Я должен быть дома к семи.

— Запросто. Ну, пошли, — Джонни опять повернулся к дому.

Бела последовал за ним.

— Джонни…

— Ну?

— Мне по правде обязательно нужно вернуться до семи.

— Зачем?

— Я… мне просто надо. И родители станут очень сердиться. Мы ведь не заблудимся и не уйдем слишком далеко, правда?

— Тьфу, да нет же! Я пещеры лучше всех знаю, — Джонни искоса взглянул на Белу. — А что, твои тебя не пускают гулять, если поздно? Мои меня отпускают.

— А я… я не всегда не могу поздно гулять. Только в некоторые дни.

— Почему?

— Я не могу рассказать. Но я обязательно должен прийти домой до семи.

Джонни был окончательно заинтригован. Вот новая странность!

— Не бойся. Всё будет в порядке.

Они подошли к дому.

— Подожди тут, — велел Джонни.

Он поднялся в дом, прошел в кухню — мама уже готовила ужин, потому что должны были приехать на бридж Янги, а для гостей на ужин всегда готовили что-нибудь особенное.

Джонни выудил из-под раковины фонарик.

Мама оторвалась от цыплёнка, которого начиняла рисом.

— Куда ты собрался, сынок?

— В пещеры.

Мама нахмурилась.

— Лучше бы тебе все-таки держаться от них подальше, Джонни. Отец бы это тебе запретил, что ли! Там слишком опасно… они ведь тянутся на мили и мили. Не дай Бог, заблудишься!

— Я — заблужусь? — задрал нос Джонни. — Да я в них каждый дюйм знаю!

— А если фонарик сломается?

— Ой, мама, ну чего ты… не волнуйся. Я только покажу пещеры новому мальчику.

— Новому мальчику?

— Его зовут Бела Ковач… они купили старую ферму Бурманов.

Мама, похоже, удивилась. Приятно удивилась.

— Значит, у них есть сын? Это хорошо — будет у тебя новый товарищ. Он тебе понравился?

Джонни подкинул в руке фонарик.

— Ну… чудной только вроде. Он иностранец, из Негрии. Это в Европе где-то. А так вроде ничего.

— Ты меня с ним познакомишь?

— Ага, он снаружи ждёт. Пошли, я тебя ему приставлю…

Джонни повернулся и побежал на крыльцо, где оставил Белу. Мама улыбнулась, вытерла руки полотенцем и пошла за ним.

Они были уже в передней, когда услышали, как Бастер лает и рычит как сумасшедший.

Он прижал Белу к самому крыльцу и наскакивал на него, точно хотел напасть, — хотел, как никогда еще не рвался напасть на кого-нибудь, — хотел, но боялся. Бросался и отскакивал.

Смуглое лицо Белы побелело, он пригнулся, став сам похож на какое-то животное, готовое рвануться в любую сторону — в том числе и вперед, на Бастера.

Джонни перемахнул через перила крыльца, загородил собой Белу и крикнул:

— Бастер! Фу! Назад! Сейчас же прекрати!

Старина Бастер взглянул на него горящими красными глазами — ни дать ни взять бешеный пес. С оскаленной пасти капала пена. Хвост не просто поджат — прижат к брюху. Он так дрожал, что непонятно было, как он стоит, — но Джонни-то знал, что Бастер, испуганный или нет, готов к атаке.

Джонни издал громкое «ш-ш-ш!» и несколько раз быстро, резко хлопнул в ладоши. Это значило, что Бастеру лучше уняться, если он не хочет получить взбучку.

Но Бастер, словно не обращая на него внимания, двинулся вперед, пригнув голову к земле и скалясь так, что казалось — большую часть его головы составляют именно зубы.

— Джонни, уйди! — крикнула с крыльца мама. Джонни повернулся на голос, а Бастер именно в это мгновение бросился на Белу Ковача.

Дальнейшее произошло едва ли не быстрее, чем это можно было увидеть.

Джонни почувствовал рывок за ремень — и увидел, как Бела Ковач замахивается выхваченным у него тяжёлым ножом, целясь в голову Бастера.

Пес не выдержал, повернулся и дал деру, завывая на бегу так, что, казалось, его сердце вот-вот выскочит через пасть.

Бела Ковач закричал:

— Серебро!.. В ноже серебро!.. — уронил нож и побежал прочь, плача и тряся рукой, которой схватился за нож. Он бежал очень быстро — Джонни и представить не мог, что мальчишка его лет может так бегать.

Мама уже стояла перед Джонни на коленях, оглядывая сына со всех сторон, чтобы убедиться, что Бастер не покусал его; а папа как раз в эту минуту въехал на своём фургоне во двор. Он, вытянув шею, посмотрел через плечо на убегающего Белу и спросил, что, черт возьми, происходит.

После ужина, перед бриджем, взрослые говорили о новых соседях.

Все, кто встречался уже с мистером и миссис Ковач, находили единодушно, что это весьма приятные люди. Миссис Янг рассказала, что бакалейщик Мак-Интайр, считавшийся мастером распознавать людей с первого взгляда, говорил, что мистер Ковач ему сразу понравился; он заезжал к Мак-Интайру за продуктами и кое-какими инструментами, бакалейщик постарался разговорить его, и мистер Ковач на одни вопросы толково отвечал, другие — вежливо обходил, и это Мак-Интайру особенно понравилось. Миссис Ковач ждала в это время снаружи, в «додже» Ковачей сорок второго года выпуска, и три дамы, видевшие её, сошлись на том, что она выглядит очень мило, хотя иностранку в ней сразу видно.

А Мэрдок с бензоколонки сообщил, что «додж» Ковачей в прекрасной форме, учитывая его возраст, и сразу видно, что машину недавно самым тщательным образом перебрали детальку за деталькой. Мэрдоку всегда нравились люди, заботливо относящиеся к своим машинам, особенно к старым, какие кое-кто счел бы непрестижными. Мэрдок утверждал, что машина многое говорит о своем хозяине.

Короче, никто не счел Ковачей «чужаками». Ну, иностранцы — это видно; но не чужаки.

А посему миссис Янг и мама Джонни на основании имеющихся свидетельских показаний пришли к соглашению о необходимости на ближайшем заседании Женского клуба внести предложение о приглашении миссис Ковач вступить в означенный клуб.

Затем разговор перешел на случившееся сегодня.

Старина Бастер приплёлся домой часов в пять, покинув укрытие в поле. На каждом шагу он настороженно оглядывался.

Мама и Джонни смотрели в окно — Джонни часто моргал, пытаясь смахнуть слезы беспокойства, — а папа с пистолетом в руке вышел во двор, подозвал Бастера, приставил дуло к его уху и произвел самый тщательный осмотр. Папа хорошо знал животных. Но Бастер исправно вилял хвостом и охотно полакал воду из миски, которую папа тоже вынес с собой.

— Он в порядке, — вернувшись, сказал папа. — Не знаю, что на него нашло. Есть, вообще-то говоря, люди, которых животные терпеть не могут. Видно, этот паренек из них. Он-то не виноват… судя по словам Джонни, этот Ковач животных любит, а вот они его — нет.

— Но он хотел убить Бастера, — угрюмо возразил Джонни, который весь день был не в себе из-за этого. — Он схватил мой нож и хотел убить Бастера!

— Ты не должен на него сердиться, Джонни, — ответил папа. — Парнишка, видно, испугался до смерти и инстинктивно защищался. Бастер-то его просто в клочки разорвать хотел, уж Бог знает почему — вот Бела и схватил нож, просто что под руку подвернулось: отмахнуться. Я думаю, он жалеет сейчас об этом.

— Мне всё равно, — сдвинув брови, упрямо отрезал Джонни. — Он хотел убить Бастера!

Папа вздохнул.

— Всё ведь обошлось. Бастер, к счастью, увидел нож и убежал, а Бела, к счастью, промахнулся. И оба целы.

— При чем тут нож! — закричал Джонни. — Бастер моего ножа не боится! Он Белы испугался… и убежал он раньше, чем Бела схватил нож!

— Н-ну, — сказал папа, — может, и так. В любом случае, всё хорошо кончилось. Не случилось никакой беды. — Он помолчал. — Знаешь, мне жаль парнишку… что вот животные его не терпят. Чего и удивляться, что он немного странный. Куда ж это годится, что мальчишка и завести себе никого не может — ни кошку, ни собаку или там хоть хомяка. Наверно, ему кажется, что он чем-то хуже остальных ребят.

Но Джонни всё ещё злился. Правда, после папиных слов уже меньше, чем раньше, но всё равно — как простить того, кто замахивается твоим же ножом на твою собаку! Пусть даже Бастер первым начал.

— Интересно, почему он потом бросил нож и убежал? — спросила мама. — Он еще крикнул: «Серебро!» — и махал рукой, словно обжегся о рукоятку.

— А, — пожал плечами папа, — может, он схватил нож за лезвие, а крикнул: «За ребро». Оговорился, он ведь иностранец. А что рукой махал — порезался или занозу посадил.

Джонни хотел возразить, но смолчал. Занозы были ни при чем — рукоять у ножа гладкая, отполированная руками до блеска, с гладкими серебряными поясками, какие там занозы! Да и за лезвие не схватишься, если выдёргиваешь нож с перекладинкой из ножен. Да ладно. Он разберётся и без родителей.

Потом папа предложил — пусть завтра Джонни пойдёт к Ковачам, извинится за поведение Бастера и скажет, что Белу никто и ни в чем не винит. Джонни сказал — ладно.

Потому что, хотя он понимал, что папа прав и Белу винить не за что, он хотел проучить его за то, что тот хотел убить Бастера, — и уже придумал как.

Он напугает парня до позеленения — а может быть, узнает заодно, по каким таким таинственным причинам ему надо возвращаться домой в определённое время и не позже. «В некоторые дни»…

Наконец взрослые занялись своим бриджем, и Джонни оставил их — вышел на крыльцо и сел там рядом с Бастером, и они сидели и вместе смотрели на огромную желтую полную луну, горевшую в небе как прожектор. Бастер, похоже, устал. Последние два часа он бродил по лужайке, обнюхивал каждую травинку, какой касался Бела, тихо рычал — а время от времени издавал вдруг довольно испуганный вой. Сейчас, однако, он сидел смирно, а Джонни чесал его за ушами и думал про завтрашний день.

Хорошая идея. Так он и сделает — напугает Белу как следует, а потом объяснит, за что, и помирится с ним, потому что Бела все-таки вроде хороший парень… чудной только немножко.

На другой день Джонни взял фонарик и часам к трём явился на бывшую ферму Бурманов. Он пошел не по дороге, а прямо через поросшее сорняками кукурузное поле, которое старик Бурман когда-то так любовно лелеял. Выйдя из редкой кукурузы, Джонни увидел Белу Ковача, игравшего во дворе возле ветряка.

Увидев Джонни, Бела замер, широко открыв глаза, и в его облике опять мелькнуло что-то от животного, готового в любой миг рвануться и убежать.

— Я пришел извиниться. Мне жаль, что Бастер хотел тебя покусать.

— Ну… — Бела вдруг часто замигал. Его руки были сложены коробочкой на высоте пояса.

Джонни ждал, что Бела скажет ещё что-нибудь, но тот молчал. Джонни с любопытством посмотрел на руки Белы.

— Что там у тебя?

Губы Белы дрогнули. Он поднял руку, и Джонни увидел на его ладошке мышь. Она свернулась в комок, широко открыв рот, — но, заметил Джонни, даже не пробовала укусить. В крохотных чёрных глазах блестел ужас.

— Я ее поймал, — объяснил Бела. — В амбаре.

— Зачем тебе понадобилось ловить мышь? — с некоторым отвращением спросил Джонни. — Кошки-то на что?

Бела опять мигнул, и Джонни вдруг показалось, что Бела собирался плакать перед его появлением, да и теперь сдерживает слезы.

— Я хотел с ней подружиться, — тихо сказал Бела. — Но в Америке всё как дома. Все животные меня боятся и не любят.

— Ха, еще бы ей не испугаться — раз ты её поймал и держишь. Всякая мышь тут испугается.

— Но не так.

Бела встал на колени и осторожно опустил мышь на землю. Секунду она серым мячиком лежала на земле — затем развернулась и кинулась наутек, да так быстро, что на полпути к амбару споткнулась и дважды кувыркнулась через голову, а добравшись наконец до заветной щели между досок амбара, промахнулась и с разбегу ударилась о доски. В следующий миг, отчаянно работая лапками, мышь исчезла.

— Видишь? — сказал Бела. — До смерти пугается и бежит. Кошка сделала бы то же самое. Не будет у меня никаких ручных зверей… — Он поднялся на ноги и улыбнулся своей странной, застенчивой и одинокой улыбкой. — Я тоже жалею о вчерашнем, Джонни. Мне жаль, что я пытался ударить твою собаку. Я не хотел…

— О… — неловко пробормотал Джонни, вспомнив, как папа пожалел Белу — и вспомнив о том, что он задумал. — О… забудем это. Ага?

Потом Бела привел его в дом — познакомить с родителями.

Мистер Ковач оказался высоким, крепким и красивым человеком средних лет, и двигался он так же плавно, как Бела. И миссис Ковач тоже — Джонни заметил это, как только вошел в гостиную. Родители Белы как раз заканчивали обедать, и, когда Джонни вошел, оба встали. Манеры Старого Света — и это удивительное плавное изящество движений, напоминающее о естественно-грациозных движениях животных.

— Мама, папа, — сказал Бела, — вот Джонни Стивенс, с которым мы вчера познакомились.

Мистер Ковач крепко, но осторожно пожал Джонни руку — судя по величине ладони и ее твёрдости, папа Белы был очень-очень сильным.

Забавно: когда Джонни отпустил его руку, кончики его пальцев скользнули по чему-то колкому — точь-в-точь папина щека после бритья, только жестче. Точно короткая щетина.

Глупости, конечно. На ладонях волос ни у кого не бывает. Наверно, у мистера Ковача просто мозоли на руках шелушатся…

Миссис Ковач — красивая, тонкая женщина, — вежливо склонила голову и поздоровалась (у нее акцент был куда заметнее, чем у Белы):

— Здравствуйте, мистер Стивенс, рада вас видеть.

Джонни показалось, что он стал немножко выше ростом: его еще никто никогда не величал «мистер Стивенс».

— Очень рад с вами познакомиться, — ответил он.

— Бела рассказал нам о том, что случилось вчера, — продолжала миссис Ковач. — Я тоже прошу у вас извинения. Увы, животные просто не любят нас. Как ни жаль, но это наша фамильная черта.

— Чего там, — помотал головой Джонни. — Это я пришел прощения просить. И чтобы поиграть с Белой.

Миссис Ковач улыбнулась и сказала почти то же, что накануне сказала мама Джонни:

— Как хорошо… что у Белы есть теперь такой хороший товарищ.

Настал черед Джонни смущённо улыбнуться. Он отвёл взгляд и наконец-то осмотрелся.

Когда он был в этом доме последний раз, недели три назад, здесь были только голые стены да мусор на полу. Теперь в комнате стояла мебель — по большей части самая обыкновенная; но кое-что — например, круглый стол посреди комнаты или большое резное бюро-секретер — выглядели вполне по-иностранному. И картины — почти все в рамах, тяжелее и пышнее которых Джонни видеть не приходилось; и почти все изображали чудны́е иностранные здания. А еще «не по-нашему», решил Джонни, выглядели скатерть, подсвечники, лампы, коврик… целая куча вещей там и тут. У всех них был солидный, уютный, старинный вид.

Заметив интерес Джонни, мистер Ковач сказал (у него оказался глубокий бас):

— Мы привезли довольно много вещей из Венгрии.

— У вас очень красиво, — улыбнулся Джонни.

— Благодарю, — серьезно кивнул мистер Ковач.

Миссис Ковач начала убирать со стола, Джонни мельком глянул на тарелки… и когда он увидел, что было у Ковачей на обед, рот у него сам собой раскрылся, и он, не веря своим глазам, посмотрел еще раз.

Сырое мясо. Как ростбиф — только не печёный. И больше ничего! Большое блюдо красной, сочащейся кровавым соком говядины посреди стола, три тарелки со следами этого сока да кувшин с водой. И всё.

Мистер Ковач и на этот раз заметил любопытство Джонни. Вернее, его потрясение.

— Сырое мясо, — с некоторым нажимом сказал он, — полезно для крови. Мы едим сырой бифштекс один или даже два раза в неделю, молодой человек.

— О… — пробормотал Джонни, пытаясь не слишком пялиться на стол, а ещё лучше — отвести от него глаза. — Я, кажется, тоже где-то про это читал… что сырое мясо полезно. Но я не думаю… — он умолк.

— Вы не думаете, что оно пришлось бы вам по вкусу, — улыбнулась миссис Ковач, собирая тарелки. — Но вы слишком хорошо воспитаны, чтобы сказать это.

Джонни кивнул, чувствуя себя ужасно неловко.

— Ну, — сказал мистер Ковач, — подойдите-ка сюда, молодой человек.

Джонни встал перед его стулом. Почему-то он чувствовал, что мистер Ковач — хороший человек и дружелюбно настроен.

Мистер Ковач одобрительно — даже как-то оценивающе — взглянул на крепкие руки Джонни, его прямую шею, ясные глаза.

— У вас отменное здоровье, — заключил он.

— Я… да, наверное.

— Вы будете прекрасным товарищем для Белы, — сказал Мистер Ковач. — Он у нас мальчик подвижный. Вы знаете здешние места?

— Да я в них всю жизнь прожил!

— Прекрасно. Разумеется, вы предостережете Белу относительно всех возможных опасностей.

— Ясное дело.

— Прекрасно. Ну а теперь, Бела, почему бы тебе не показать гостю наш дом?

Миссис Ковач взяла со стола блюдо с сырым мясом; мистер Ковач потянулся, прихватил с блюда ломтик и впился в него зубами — а зубы у него, когда он открыл рот, оказались удивительно длинными, белыми, и, судя по тому, как легко они рвали мясо, очень острыми.

Прожевывая мясо, он как-то задумчиво посмотрел на Джонни. В это время мальчики стояли у книжного шкафа — Бела показывал Джонни, как пишут в Венгрии.

Миссис Ковач тоже взглянула на Джонни, и ее большие светлые глаза — сейчас могло показаться, что они даже как будто светятся, — прошлись по телу Джонни: мускулистые руки и ноги, загорелая шея… Она провела языком по губам.

— Дома, там… — со вздохом сказала она по-венгерски.

— Эва… — мягко остерег ее мистер Ковач.

— Ах, imadot[1] Ференц, я просто думаю. Но ты только взгляни на него…

Мистер Ковач, глядя на выражение её лица, понимающе улыбнулся.

— Ш-ш!.. Полно, Эва. Мы оставили всё это дома… лучше даже не думать.

— Sajnos[2]… — Миссис Ковач тоже взяла маленький ломтик мяса. И зубы её оказались не менее острыми и длинными, чем зубы её мужа. Она вновь вздохнула. — Новая страна, новая жизнь… Я понимаю, милый.

— Ты несчастлива, Эва?

— Несчастлива!.. — Эва Ковач улыбнулась ему (поскольку нижняя губа скрыла острые края её зубов, улыбка получилась очень милой). — Несчастлив мой желудок. Но сама я счастлива, что мы наконец в безопасности, Ференц.

Он взял ее руку и прижал к своему плечу.

— Старый Свет, старый дом, старая жизнь… мы больше не могли так жить, Эва. Нас знают. Пусть не тебя, не меня и не Белу — нас… всех нас… узнает любой ребенок, ибо любому даже самому маленькому ребенку известны наши приметы. А здесь — здесь нас не знают. В нас даже не верят. И мы должны сделать всё, чтобы так оно оставалось и впредь — значит, мы должны навсегда распроститься с прошлым.

— То есть тебя Америка не разочаровала.

Он покачал массивной головой.

— Америка — лучше место во всех отношениях. Здесь нет даже сказок, которые намекали бы на нашу сущность. Политическая ситуация в стране стабильная. Условия жизни, возможности… Нет, мамочка, я всем здесь доволен… кроме… — Он положил на стол свои огромные руки с чисто выбритыми ладонями на стол и сжал их в кулаки. — Кроме разве как в эти дни месяца, когда Луна полностью открывает нам своё лицо…

— Да, — тихо сказала миссис Ковач. — Да.

— Но говядина, дорогая, всё-таки не так уж плоха на вкус и во всяком случае куда лучше, чем серебряные пули.

Миссис Ковач бросила в рот остаток ломтика, прожевала, проглотила. Казалось, она внимательно следит за мясом, изучая его вкус и прочие свойства на всём его пути к желудку.

— Нет, — медленно проговорила она. — Когда привыкаешь, она не так плоха. Но…

— Даже не думай об этом, Эва.

— Мы даже не можем сами поймать корову, — грустно продолжала она. — Приходится покупать, а…

— Я знаю.

Миссис Ковач опять посмотрела через гостиную на Джонни, и ее большие карие глаза стали ещё немного больше.

— Эва! — уже суровее сказал мистер Ковач. — Эва, не смей и думать…

— Нет-нет, — ответила она и облизнула кровь с кончиков пальцев (волоски на которых стали чуточку длиннее и гуще, а ногти — чуточку острее). — Конечно же нет, imadot Ференц. Просто когда я вспоминаю…

— Надо забыть.

— И они здесь такие здоровые, крепкие…

— Мы больше никогда не должны изменяться, Эва. Никогда.

— А Бела?

Ференц Ковач вздрогнул.

— Он ещё слишком мал — слишком мал, чтобы знать… придется пока просто сделать так, чтобы он был с нами всякий раз, когда придет время изменяться, — и тогда нам не о чем больше будет беспокоиться в нашем новом доме, на нашей новой родине.

А Бела в это время показывал Джонни свою комнату: старая кровать со столбиками, старинное кленовое бюро и резной сундук, набитый потрясающими игрушками — Джонни таких ещё не видел. Вскоре мальчики вышли в гостиную, и Бела объявил:

— Мама, мы идём играть.

— Хорошо, Бела. Но помни — ты должен быть дома до семи вечера!

— Да, мама.

— Ты ведь знаешь, какие это дни.

— Да, мама, — Бела неловко покосился на Джонни. — Я приду вовремя.

— Ты должен, — сказал мистер Ковач. — Ты знаешь, почему. — Он повернулся к Джонни. — Надеюсь, вы не задержите его. Видите ли… он не вполне здоров… поэтому крайне важно, чтобы он вернулся домой до вечера.

— О, — сказал Джонни, — я буду осторожно… то есть, я хочу сказать… я не буду… — и смущенно отвел глаза, думая о том, что собирался сделать в пещере.

Когда он поднял взгляд, мистер Ковач всё ещё смотрел на него — прямо ему в глаза, — и Джонни показалось, что он смотрит сквозь его глаза прямо ему в мозг.

— Думаю, — проговорил мистер Ковач, — что вам действительно следует быть осторожным в этом отношении.

Родители Белы вышли на крыльцо. У края кукурузного поля Бела и Джонни обернулись помахать им, и Джонни только тут заметил, что у обоих брови такие же, как у Белы: густые темные полоски через весь лоб и переносье.

Вход в пещеры был снаружи всего лишь темной щелью в камне на склоне холма. Они, прыгая с уступа на уступ, взобрались к этой щели. Сверху припекало солнце, но из черного провала тянуло прохладой.

Джонни хотел уже лезть внутрь, но Бела задержал его.

— Джонни…

— А?

— Не забудь… я должен быть дома до семи.

Джонни расставил ноги, упер руки в бедра.

— Да гос-споди! Да! В сотый раз уже слышу! Да что с тобой такое стрясется, если ты опоздаешь? Тебе что, лекарство надо пить какое-нибудь?

Бела потряс головой.

— Я не могу сказать. Но… ты не заблудишься?

— Нет, конечно! — заверил Джонни, скрестив за спиной пальцы.

— Ты же слышал, что сказали мои родители… Я должен быть дома до того, как взойдет луна.

— Луна!.. При чем тут какая-то луна?!

Бела только нервно взглянул в сторону пещеры.

Джонни не стал его переспрашивать, только засопел.

— Луна, это надо ж придумать! — и решил, что ладно, Бог с ней, с луной. О чем только не беспокоятся эти ненормальные иностранцы. Особенно венгры.

Он всё равно всё об этом выяснит.

— Джонни… может быть, мне лучше не ходить туда? Пока. Сходим потом…

Джонни с насмешкой спросил:

— Боишься?

— Не того, о чем ты думаешь, — глаза Белы вспыхнули. — Ты не поймешь.

— Ну ладно, пойдем… я обещаю, — он опять скрестил пальцы, — я не заблужусь.

Он повернулся и полез в щель. Бела помедлил секунду и последовал за ним.

Вообще-то, подумал Джонни, пробираясь на четвереньках по проходу, и пальцы скрещивать незачем было. Я ведь не заблужусь по-настоящему, просто притворюсь, что заблудился.

А может, он и притворяться не станет — если Бела правда болен. Это совсем другое дело. Может, болезнь Белы многое объясняет, даже поведение старины Бастера. Собаки иногда странно ведут себя с больными людьми.

Впрочем, он не был уверен, что всё дело в болезни. Что-то тут не так. Если Бела действительно болен, зачем разводить вокруг этого такие секреты? Или это какая-нибудь чертовски плохая болезнь? Но если так — почему Беле позволяют играть на улице и, может, заражать других людей? А мистер Ковач еще говорил, что Бела «подвижный». Что-то непохоже это на больного. И уж точно Бела не выглядит больным.

Джонни решил подождать и действовать по обстоятельствам.

Пол хода ушел вниз, сам ход повернул под прямым углом — и они оказались в пещере. Джонни включил фонарик. Бела ахнул.

Со всех сторон были занавеси, каскады и фонтаны из камня — серого, розового, голубого, зеленого, лавандового. Эти украшения начинались у входа и тянулись дальше вдоль шестидесятифутового[3] склона, спускавшегося к полу пещеры, а там исчезали в чернильно-черной тени, которая казалась чем-то твердым.

Джонни поводил лучом фонарика, чтобы Бела рассмотрел всё, что было интересного у входа. Затем он показал лучом на склон.

— Пошли туда, вниз.

Через пастельные складки камня они пробрались к началу склона. Здесь их шаги сразу стали отдаваться гулким эхом; воздух был сухой и прохладный.

Темнота, казалось, старается раздавить яркий, твердый луч фонарика — но он носился как молния и ножом рассекал темноту, выхватывая чудеса формы и цвета.

— Смотри, — показал Джонни, — вон те волны на склоне — как ступеньки, видишь? Мы можем спуститься по ним. Ну, как тебе?

— Тут прекрасно, — прошептал Бела.

Они начали спуск. Джонни всё время светил под ноги, выбирая путь по знакомым складкам камня и их цвету. Наконец они добрались до дна, и Джонни показал:

— Вон туда.

Шагая по неровному полу пещеры, Бела озабоченно спросил:

— Ты знаешь, который сейчас час, Джонни?

— Около четырех… У тебя еще куча времени.

Скоро перед мальчиками открылись такие потрясающе красивые места, что Бела совсем забыл о времени.

Они проходили мимо фонтанов, каскадов, завес, колонн из камня, мимо удивительных каменных музеев; всё светилось такими чистыми и мягкими цветами, каких не найти на поверхности земли. Мальчики проходили мимо рядов зелёных, синих, ярко-оранжевых сталагмитов, навстречу которым с потолка спускались не менее красивые сталактиты; когда они смыкались, получались арки или лес колонн. Над ними нависали складчатые стены — точно застыл в одно мгновение поток голубой, розовой и пурпурной лавы.

Они проходили озера с иссиня-черной водой — такие гладкие и неподвижные, что хотелось коснуться воды и убедиться, что это не стекло.

Они поднимались по колоссальным склонам цветного камня — точно букашки среди великанских елочных игрушек; а когда они достигали верха, Джонни выбирал какой-нибудь темный проход, который приводил мальчиков в королевские палаты из пурпура и слоновой кости, а из них витая алая лестница вела на коралловый балкон с зеленой и розовой отделкой, а с него новые коридоры звали к новым чудесам и тайнам.

Они пробирались по краю провалов — таких глубоких, что брошенная в них монетка или камешек исчезали без единого звука, даже отзвук эха падения не говорил об их глубине.

Один раз Джонни выключил фонарик и велел Беле стоять тихо — и мальчики замерли во мраке, вслушиваясь в тишину, которую не с чем сравнить, в ту абсолютную тишину, какая возможна лишь под землей.

Так тихо, что слышно тревожное биение сердца.

Наконец, когда Джонни решил, что уже около шести, он сказал Беле:

— Пожалуй, пора возвращаться. Если тебе надо домой к семи. Сюда.

Он провел Белу к самому выходу, и там притворился, что потерял дорогу.

Это было нетрудно: Бела был в пещерах впервые и, наверно, не узнал бы место, где они вошли, даже если бы Джонни осветил фонариком склон, который вел к проходу наружу.

Джонни так и не решил еще, хочет ли он притворяться, что заблудился, дольше нескольких минут. Может, довольно будет только слегка напугать Белу, а потом вывести его из пещеры, чтобы он успел домой к семи. В конце концов если он правда болен…

Озабоченным тоном Джонни произнес:

— Бела… я… я что-то никак не соображу, куда нам идти отсюда. Я боюсь — похоже, я немного заблудился…

И направил свет на Белу, чтобы посмотреть, какое впечатление произвели его слова на венгерского мальчика.

У Белы испуганно распахнулись глаза:

— О, нет… Джонни, ты не можешь! Ты же обещал!

Джонни притворился, что смущен — даже испуган.

— Я… мне жаль, — запинаясь, пробормотал он. — Я просто потерял дорогу. Мне было так интересно всё тебе показывать… Господи, Бела…

— Но, Джонни, я должен выйти отсюда! Я должен попасть домой до…

— Идем, — Джонни старательно изображал беспокойство. — Может быть… может быть, сюда?

И он по широкому кругу провел Белу мимо колонн и каменных занавесей, по проходам, окружавшим вход. Эта прогулка заняла полчаса и закончилась там же, где и началась, — меньше чем в сотне футов от входа.

— Я не знаю, где мы! — с отчаянием сказал Джонни.

— Сколько сейчас может быть времени? — спросил Бела. В его голосе дрожал ужас.

Примерно полседьмого.

Бела вздрогнул и необыкновенно ярко блестевшими в свете фонарика глазами посмотрел в лицо Джонни.

— Джонни, я должен выйти отсюда…

Джонни услышал в его голосе истерические нотки.

— Ну что я могу сделать? Мне очень жаль, извини! Я тоже боюсь! Может, мы вообще никогда не выйдем отсюда!..

— Постарайся, — взмолился Бела. — Постарайся, Джонни… неужели ты совсем не помнишь дорогу?!

Джонни еще раз в свете фонарика оглядел Белу: большие глаза, гладкая смуглая кожа, ровные белоснежные зубы, тонкое гибкое тело — и уверился в том, что все разговоры о болезни Белы — сказки. Тут что-то другое… какая-то совсем иная причина, заставлявшая Белу так рваться домой к семи, а его родителей — так настаивать на этом. Причина наверняка очень странная и диковинная — и Джонни хотел её знать.

Поэтому он решил следовать первоначальному плану: оставить Белу тут и посмотреть, что из этого получится.

Он повернулся, словно в нерешительности.

— Кажется… кажется, надо идти сюда. Идем!

И он провел Белу по кругу в обратном направлении, почти по тем же проходам, — и опять вывел его на то же место у выхода.

По прикидкам Джонни, было уже почти семь. Не отводя глаз от Белы, он продолжал притворяться, что ищет выход, — который был в ста футах выше по склону.

Интересно, узнает Бела как-нибудь, что уже семь? И что тогда случится такое, чего он боится? Но откуда ему знать время… и что может случиться здесь, в пещере? Или всё дело в наказании, которое ждало Белу за опоздание?..

— Джонни! — с дрожью в голосе сказал вдруг Бела в темноте над самым его ухом.

Джонни перестал притворяться, что ищет дорогу, и направил фонарик на Белу.

— А?

Бела, весь дрожа, смотрел на свод пещеры. Он не то сгорбился, не то съежился, а лицо его напряглось, точно он увидел что-то ужасное, надвигающееся на него сверху сквозь тьму и камень.

— Почти семь… Джонни… сделай что-нибудь… это сейчас случится!..

— Да что случится? Что «это»? И что я могу сделать?..

— Не знаю! — вскрикнул Бела, и эхо принесло отражение его крика: «не знаю… не знаю…»

— Ты не знаешь, что сейчас случится?

— Не знаю! Я боюсь… Это никогда еще не случалось со мной, когда я был не дома… Джонни, ты же обещал… ой, мама, мама, мама… — и Бела заплакал. Он упал на колени на цветной камень пола; слёзы градом катились по его щекам, и там, где они капали на камень, краски камня становились ярче. Бела причитал что-то по-венгерски, а потом, когда слёзы задушили его и он не мог уже говорить, просто рыдал.

— Ты не знаешь, что случится? — переспросил пораженный Джонни.

Бела попытался ответить, но подавился слезами и закашлялся — эхо прозвучало подобно чьим-то тяжёлым шагам, перекрывая срывающийся голос:

— Да, знаю… но я не знаю, что это и почему… это просто случается… ой, мама, мамочка…

Вдруг его спина напряглась, а руки со скрюченными пальцами замерли перед грудью. Мокрые глаза поднялись к лицу Джонни. Бела заскулил, как зверёныш.

— Джонни… уже семь… встает луна… я ее чувствую…

— Чувствуешь луну?! Здесь?! Но как…

— Всё равно где… я ее чувствую… я чувствую, мама, мамочка-а-а!..

И лицо Белы исказила такая гримаса ужаса и боли, что Джонни похолодел — и понял, что шутка зашла слишком далеко. Он был уже сам напуган, и здорово напуган, — ничего подобного он и не представлял. Господи, а если Бела и правда всё-таки болен?..

Он наклонился к скорчившейся фигурке и направил луч фонарика вверх.

— Бела, гляди! — крикнул он. — Вон, видишь — наверху… там мы входили! Пойдем, мы вышли!..

Бела не ответил.

— Бела… идём!..

Бела пошевелился, и его ногти проскребли по камню так громко, что, казалось, они сорвутся с пальцев.

Джонни вдруг затрясло. Всё ещё держа луч фонарика направленным вверх, он опустил взгляд.

Прямо на него с пола смотрели глаза Белы — в отражённом свете они казались невероятно желтыми, блестящими и даже злобными.

Джонни почудилось даже, что эти глаза становятся ещё более яркими, желтыми… и сближаются друг с другом.

Перетрусив, он выронил фонарик. Тот стукнулся о камень, стекло разбилось и фонарик погас.

В темноте — абсолютной, непроницаемой, плотной — Джонни услышал у ног шорох и низкое, тихое рычание.

Он заорал и отпрыгнул в сторону. При этом его нога задела фонарик, и Джонни, падая, схватил его; другой рукой он выдернул свой охотничий нож и ударил наугад, никуда, правда, не попав. Он нажал кнопку, молясь, чтобы фонарик зажёгся.

И он зажёгся.

Белы не было.

Широко открыв глаза, Джонни перекатился, встал на одно колено и повел лучом вокруг. Наконец голос вернулся к нему.

— Б-Бела… — выдавил он.

Ничего.

Он поднялся на ноги и дрожа повторил:

— Бела?..

Во тьме за спиной послышался звук, похожий на стук когтей по камням.

Джонни резко развернулся, чувствуя, как заледенела и напряглась шея, и полоснул лучом фонарика по темноте. Он выставил нож перед собой, крепко сжимая рукоять, готовый ударить в любом направлении.

Сначала он не увидел ничего. Камни. Занавеси и колонны из разноцветного камня. Чёрные тени, которые, кажется, нависают над ним, готовые рухнуть.

Затем уголком глаза он заметил, как метнулась в сторону низкая тень.

Он резко повел лучом.

Пара желтых глаз почти над самым полом смотрела на Джонни, сверкая отражённым светом.

— Б-Бела?.. — прошептал Джонни и поднял фонарик, чтобы осветить самого владельца глаз.

Существо прищурило глаза, зарычало, обнажив острые белые клыки, и прыгнуло.

* * *

Мистер и миссис Ковач выглядели одновременно разъярёнными и испуганными. Они стояли у большого стола в гостиной, за которым играли во что-то большими цветными картами, когда в дом ворвался Джонни.

— Мне очень жаль!.. — в десятый раз повторил он, опять пытаясь вытереть мокрые щеки.

— Я не хотел… это была просто шутка! Пожалуйста, пожалуйста, позовите шерифа Морриса — пусть соберет людей, они найдут Белу, правда найдут!..

Большие глаза мистера Ковача горели гневом — а бас звучал совсем как рычание:

— Я сам пойду его искать, молодой человек — а вам лучше отправляться домой! Не думаю, чтобы мы хотели ещё когда-либо видеть вас в нашем доме!

Джонни, чувствуя себя глубоко несчастным, повернулся к выходу.

Из темноты за открытой дверью раздалось злобное ворчание.

Миссис Ковач ахнула.

— Бела…

Существо ворвалось в дом и бросилось вперёд, нацелившись точно на ногу Джонни.

— Нет, это не Бела, — вздохнул Джонни, — это опять тот чёртов волчонок…

Он увернулся, быстро опустился и дал волчонку шутливую оплеуху. Тот огрызнулся — точь-в-точь бойцовый пес, — отскочил и прижался брюхом к полу. Уши волчонок прижал к голове — точно как старина Бастер, когда он впервые увидел Белу, — а его жёлтые глаза холодно целились в горло Джонни.

Потом он кинулся снова, изо всех сил отталкиваясь короткими толстыми лапами.

Джонни ловко поймал его за шкирку и осторожно встряхнул. Звереныш щёлкал зубами, рычал и бил лапами воздух.

— Надо же, чёрт возьми! — сказал Джонни, забыв на минуту, что мистер Ковач совершенно недвусмысленно велел ему убираться. — Эта мелочь пузатая, значит, за мной шла!..

— А вы что, уже видели этого волчонка сегодня? — резко спросил мистер Ковач. Его глаза расширились и стали чуточку ярче.

— Ну да. В пещере. Сразу после того, как убежал Бела. Он и тогда хотел меня укусить, а потом вот выследил — бежал за мной до самого вашего дома. — Джонни слабо ухмыльнулся, переводя взгляд с мрачного лица мистера Ковача на лицо его жены, которое стало чуточку менее встревоженным. — Похоже, он меня сожрать хочет, а?..

— Полагаю, — угрюмо ответил мистер Ковач, — хочет.

— Я его унесу и опять выпущу, — сказал Джонни.

— Опять?..

Волчонок извернулся в руках Джонни, голодно кося желтым глазом на ближайший палец. Джонни кивнул.

— Да, я вынес его из пещеры, когда увидел, что Бела не откликается. Я решил, что нехорошо будет дать ему там погибнуть. Может быть, потом, когда он вырастет, я его застрелю, если увижу… а пока я решил дать ему шанс. Он совсем маленький ещё.

— О, отдайте его мне, молодой человек! — воскликнула миссис Ковач. — Он такой милый!

Она взяла волчонка у Джонни, прежде чем тот успел возразить, что это опасно, и прижала к себе. Волчонок заскулил, поднял на миссис Ковач большие желтые глаза и, похоже, вовсе не собирался сопротивляться, прекратив всякие попытки вырваться.

Впрочем, Джонни был слишком несчастен, чтобы удивиться — или хотя бы заметить это.

— А теперь ступайте, молодой человек, — сказал мистер Ковач.

Джонни опять повернулся к двери.

— Но ведь вы его выпустите потом, мистер Ковач? Ведь вы его не убьете?

— Не убью.

— И, пожалуйста, попросите все-таки шерифа помочь вам искать Белу. Я тоже пойду, если… если вы разрешите. Я ведь знаю пещеры, как…

— С Белой всё будет в порядке, — остановил его мистер Ковач.

— Когда вы его найдете… скажите, пожалуйста, что я прошу у него прощения, ладно?

— Ладно.

Джонни уже взялся за ручку двери, и тогда миссис Ковач мягко сказала что-то по-венгерски. Мистер Ковач хмыкнул и позвал:

— Минуточку, молодой человек.

Джонни повернулся.

— Да, сэр?

Волчонок уже сидел на столе, и миссис Ковач задумчиво почесывала ему загривок.

— Молодой человек, — медленно сказал мистер Ковач, — мне бы не хотелось быть излишне строгим. То, что вы сделали, было не слишком хорошим поступком, но, я полагаю, вас можно понять. И думаю, вас можно также и простить. Вы сразу же пришли к нам и всё рассказали — и были готовы помочь исправить сделанное вами.

— Да, сэр?…

— Итак, вы можете приходить к нам так часто, как пожелаете, и играть с Белой.

Джонни просиял.

— Да, сэр! Спасибо!

— Естественно, при условии, что вы более никогда не сделаете ничего подобного.

— Да, сэр! То есть, конечно, нет, сэр!

— А теперь, — с некоторым нажимом сказал мистер Ковач, — я хочу еще раз убедиться, что правильно понял всё, случившееся в пещерах. Итак: нашему Беле стало плохо; вы уронили фонарик; когда же вы наши его и вновь включили, Белы уже не было рядом с вами.

— Всё так, сэр.

— И вы не видели, куда и как исчез Бела.

— Нет, сэр, не видел.

— А потом вы заметили волчонка.

— Ага, — Джонни ухмыльнулся. — Надо ж куда залез, дурачок! Хорошо ещё, я его нашёл.

— Хм-м… — произнес мистер Ковач. — Да.

Его глаза, которые стали было чуточку больше и ярче, когда он расспрашивал Джонни, теперь блестели не так сильно; а пальцы, которые стали было чуточку ещё более волосатыми, расслабились.

— А теперь вам лучше действительно идти домой. Я… найду Белу. Спокойной ночи, молодой человек.

— Спокойной ночи, мистер Ковач. Спокойной ночи, миссис Ковач.

Но когда Джонни в третий раз повернулся к двери, мистер Ковач опять задержал его:

— Ещё одно, молодой человек…

Джонни остановился.

— Я был не вполне правдив с вами. Наш Бела на самом деле не то чтобы болен. Просто… в определенные дни месяца он обязательно должен быть дома до наступления ночи, потому что… ну, я полагаю, это можно назвать традицией. Да, это такой венгерский обычай. Наш старинный родовой, семейный обычай. И его надо соблюдать — понимаете?

— Да, сэр.

— И мы не расскажем Беле о том, что вы не заблудились на самом деле, а зло над ним подшутили… если, в свою очередь, вы дадите слово тоже никому не рассказывать о том, что произошло этой ночью.

— Да, сэр.

— Право, нам не хотелось бы выглядеть странными в глазах соседей. Обычаи у всех разные, молодой человек. И мы — все мы — тоже разные.

— Да, сэр. Папа меня тоже этому учил.

— А он учил вас держать свое слово?

Джонни ухмыльнулся.

— Он меня порет, если я не выполняю обещаний.

— Итак — вы даёте слово?

— Да.

— Вы будете хорошим товарищем для Белы, как я и сказал. Итак — до свидания, молодой человек, спокойной ночи!

Улыбаясь, Джонни Стивенс пошёл домой. Войдя в кукурузное поле, он начал насвистывать, поглядывая на большую полную луну. Интересно — в Венгрии она что, всегда в семь восходит?..

Да нет, конечно. Просто, наверно, они так рассчитали время, чтобы Бела был дома до ее восхода и выполнил этот самый обычай — что бы это за штука ни была. Хотя, хм, очень часто луна встаёт и намного раньше. Даже полная луна, как сегодня, — она обычно всходила с заходом солнца. Зимой так и в четыре часа.

А может, — Джонни кивнул сам себе, вспоминая школьные уроки, — может, Ковачи рассчитывали время возвращения Белы по сезонам, по месяцам. Может, даже по… по… как её… широте. И длинноте.

Чудной обычай. Может, Бела когда-нибудь расскажет…

* * *

Мистер Ковач задумчиво посмотрел на сына.

— Мы могли потерять всё, — сказал он жене, — если бы мальчишка не уронил свой фонарик. Наша новая страна добра к нам… А теперь — теперь, Эва, пришла пора рассказать Беле, кто он…

Примечания

1

imadot (венг.) — обожаемый

2

sajnos (венг.) — увы

3

1 фут = 30,48 см

Content

Джером Биксби
Бела

Примечания