Эдвард Митчелл

Спектроскоп души

Павел Амнуэль

Человек, придумавший машину времени

Каждый год, собравшись на свой Всемирный Конвент (Worldcon), любители фантастики присуждают премию «Хьюго» лучшим фантастическим произведениям, опубликованным на английском языке. Эта самая почетная награда для писателя-фантаста названа в честь Хьюго Гернсбека, который считается отцом-основателем американской фантастической литературы. Похоже, история сыграла свою очередную не очень веселую шутку – если бы не странная забывчивость современников, отцом-основателем американской (я бы сказал больше – всей англоязычной) научной фантастики следовало бы назвать не Гернсбека, чьи заслуги, конечно, неоспоримы, а Эдварда Пейджа Митчелла.

Как по-вашему, кто написал первое научно-фантастическое произведение о невидимом человеке? «Конечно, Герберт Уэллс» – скажете вы. Роман «Человек-невидимка» вышел из печати в 1895 году. И о механизме, с помощью которого можно путешествовать во времени, первым писал тоже Уэллс? И анабиоз впервые в фантастике описал Уэллс в романе «Когда спящий проснется»?

Нет, нет и нет. Обо всем этом и еще о многом другом, первым писал американский журналист и редактор Эдвард Митчелл. Фантаст, творчество которого было заново открыто через 46 лет после его смерти. В России Митчелла-фантаста не знают и сейчас: ни одно из его тридцати научно-фантастических произведений до самого недавнего времени не было переведено на русский язык.

* * *

Эдвард Пейдж Митчелл родился в 1852 году в небольшом городке Бат, в штате Мэн. Нельзя сказать, что жизнь его оказалась богата событиями. Пожалуй, самым серьезным впечатлением юности были уличные беспорядки в Нью-Йорке в 1863 году, свидетелем которых оказался Эдвард. Бунт рабочих, стрельба по безоружным людям, кровь на улицах… В то время семья Митчеллов жила в Нью-Йорке третий год, переехав из Бата, потому что в городе Большого яблока у отца Эдварда была хорошо оплачиваемая работа. Митчеллы жили на Пятой авеню, напротив здания Национальной библиотеки. Журналистом Эдвард, можно сказать, стал очень рано – первый его материал был опубликован в газете его родного города Бат, когда мальчику было 14 лет. Письмо читателя, всего-навсего.

Однажды, когда Митчеллу было 20 лет, он возвращался домой, в Бат, из Боудоин-колледжа, где учился. Окно в вагоне было раскрыто, и горячая зола из трубы паровоза попала юноше в левый глаз. Глаз перестал видеть. Несколько недель врачи пытались спасти зрение, но случилось худшее. Правый, здоровый глаз Эдварда подвергся так называемой симпатической офтальмии[1], и Митчелл ослеп на оба глаза. Можно представить страдания молодого человека, мечтавшего посвятить жизнь журналистике. Врачам удалось, наконец, вернуть зрение левому, пораженному золой, глазу. А вот правый глаз спасти не удалось. Впоследствии его извлекли и вместо него поставили стеклянный протез.

Приходя в себя после многочисленных и безуспешных операций, Митчелл задумал и написал небольшую фантастическую повесть «Тахипомпа» («Tachypomp»), которая была опубликована в апрельском номере журнала Scribner's Monthly в 1874 году. Спустя век эта повесть стала самым известным произведением Митчелла.

1874 год вообще был для Митчелла счастливым. Он опубликовал первую повесть, женился на Энни Сьюэлл Уэлч и начал карьеру журналиста – сначала в бостонской газете Daily Advertiser, а затем, в том же году – в популярной (долгое время – самой читаемой в Соединенных Штатах) нью-йоркской газете The Sun. С The Sun оказалась связана вся дальнейшая карьера Митчелла, но в его судьбе, как фантаста, сыграл свою важную роль тогдашний редактор Daily Advertiser Эдвард Эверетт Хейл (1822-1909). Прекрасный журналист, он в 1869 году опубликовал фантастический роман The Brick Moon («Кирпичная луна»). Как в то время было принято, роман публиковался из номера в номер в газете The Atlantic Monthly. Точно так же, из номера в номер, публиковал в те годы свои «романы о путешествиях» Жюль Верн, и, несомненно, «Кирпичная луна» написана не без влияния верновского «Пятьсот миллионов бегумы». Герои Хейла «слепили» из кирпичей сферу размером 200 футов (80 метров!), предназначавшуюся для целей навигации, и забросили ее на орбиту вокруг Земли с помощью огромной пушки. Во время запуска внутри сферы случайно оказались люди – они и стали первыми астронавтами. Фактически Хейл описал жизнь на борту космической станции – «кирпичная луна» стали предтечей «Салютов», «Мира» и МКС.

Молодой журналист был вдохновлен успехом «Кирпичной луны», и беседы с Хейлом надоумили Митчелла самому придумывать новые фантастические идеи. Редактор Daily Advertiser был человеком неординарным, его девизом был: «Смотрите вверх, а не вниз, смотрите вперед, а не назад, смотрите вокруг, а не внутрь, и протяните руку!».

«Я всего лишь один, но я – единственный, – говорил Хейл. – Я не могу сделать все, но я могу делать что-то. И я не позволю мешать мне делать то, что я могу сделать».

Митчелл воспринял эти слова, как руководство к действию.

Опубликовав первую повесть, Митчелл начал писать для нью-йоркской The Sun и поселился с Энни в небольшой квартире на Мэдисон-авеню. Когда один за другим у Митчеллов родились двое замечательных сыновей, возникла необходимость переехать в более просторную квартиру. Снять и, тем более, купить просторное жилье в Нью-Йорке было дорого, и семья переехала в Глен Ридж, штат Нью-Джерси. Это недалеко от Нью-Йорка, всего двадцать миль, можно было работать в городе, а жить на природе – в то время Блумфилд был скорее небольшим поселком, и Митчелл приложил немало усилий к тому, чтобы привлечь сюда новых жителей. Там у Эдварда и Энни родились еще двое сыновей.

Редакторами The Sun в те годы были Чарлз Дана и Джон Богарт, прославивший себя слоганом: «Если собака кусает человека, это не новость, потому что это часто происходит. Если человек кусает собаку – это новость!». В 1897 году Дана отошел от дел (Богарт перестал редактировать газету в 1886), и главным редактором самой читаемой американской газеты стал Митчелл, пробывший на этом посту 29 лет и покинувший его за год до смерти.

Вот еще любопытный факт из биографии Митчелла: до 1892 года одним из его коллег был Гаррет Сервис, работавший в The Sun ночным редактором. Тот самый Сервис, который написал пять фантастических романов, один из которых, Edison's Conquest of Mars, опубликованный в 1898 году, стал первой в истории фантастики «космической оперой». В то время такого термина, конечно, не существовало, но чем же, как не космической оперой, был роман, описывавший грандиозные битвы в космосе сразу между несколькими цивилизациями: жителями Марса, Луны, Цереры и, конечно, Земли? Некоторые исследователи фантастики называют роман Сервиса «фанфиком» на тему вышедшей всего несколькими месяцами раньше «Войны миров» Герберта Уэллса, но на самом деле это совершенно разные по духу, стилю, не говоря уж о содержании, произведения. Объединяет их разве что одно: в обоих романах авторы выдвигают новые для своего времени научно-фантастические идеи. Уэллс прозорливо писал о тепловых лучах, о смертельном влиянии земных микроорганизмов на инопланетную жизнь, а Сервис не менее прозорливо описывал (первым в фантастике!) опыты инопланетян над людьми, космические скафандры, кислородные таблетки, минирование астероидов. И кстати, о том, что египетские пирамиды построили инопланетяне, тоже первым написал Сервис в этом так и не переведенном на русский язык романе…

В 1912 году, после смерти Энни, Митчелл женился на Аде Барроуз, и от этого брака родился пятый сын.

Скончался Митчелл в 1927 году, в возрасте 75 лет, от сердечного приступа и был похоронен в своем любимом Глен Ридже. И если при жизни Митчелл был известным редактором, пользовался уважением и имел возможность заняться политической деятельностью (он отказывался – ему это было не интересно), то после смерти о нем на долгое время забыли. И лишь в 1973 году известный американский историк фантастики Сэм Московиц, составитель множества антологий, «раскопал» старые газетные залежи и выпустил сборник рассказов Митчелла, куда вошли все тридцать его фантастических сочинений. А еще 18 лет спустя был снят телевизионный сериал «Да, Вирджиния, это Санта Клаус», где роль Митчелла исполнил актер Эд Аснер. Правда, это была не фантастика – экранизировали ставшую широко известной редакционную статью «Это Санта Клаус?», опубликованную в The Sun, когда Митчелл был редактором…

* * *

Менее, чем за 12 лет (с декабря 1874 по январь 1886), Митчелл опубликовал в газете The Sun 29 небольших научно-фантастических рассказов. Вместе с «Тахипомпой» эти 30 произведений и составили «полное собрание сочинений» Эдварда Митчелла-фантаста. Немного. Однако новых научно-фантастических идей в этих коротких рассказах оказалось столько, что почти сто лет спустя Сэм Московиц назвал Митчелла «потерянным гигантом американской научной фантастики».

В The Sun не было, конечно, «странички фантастики». Фантастические рассказы Митчелла публиковались на тех же страницах и набирались тем же шрифтом, что обычные газетные материалы, и читатель волен был принимать публикации за реальные истории. Уже первый рассказ Митчелла, опубликованный в The Sun в декабре 1874 года, «Назад от Борна» («Back from that Bourne»), был выдан автором за описание реального события – рассказ недавно умершего жителя штата Мэн, вернувшегося в виде призрака и поведавшего журналисту свою печальную историю.

Чтобы все-таки дать понять вдумчивому читателю, что рассказы – фантастические, Митчелл часто следовал методу Эдгара По, творчество которого безмерно ценил, и награждал своих персонажей ироническими, явно придуманными, именами. Таков, например, профессор Думкопф из рассказов «Спектроскоп души» и «Человек без тела».

Призраками и прочими сверхъестественными и паранормальными явлениями Митчелл интересовался всю жизнь. Многие из его журналистских, а вовсе не фантастических, работ были по сути дела расследованиями предполагаемых явлений призраков, которым Митчелл всегда находил рациональное, естественное объяснение. Будучи уже редактором газеты, Митчелл взял интервью у самой Елены Блаватской. Более того, они подружились, что не мешало, однако, Митчеллу считать Блаватскую мошенницей и разоблачать ее манипуляции в своих журналистских материалах.

* * *

Первым фантастическим произведением Митчелла стала «Тахипомпа» (1874), герой которой изобрел машину (тахипомпу), позволявшую персонажам передвигаться со сверхсветовой скоростью. Впервые в фантастике.

Год спустя на страницах Сан появился рассказ «Спектроскоп души», герой которого, профессор Думкопф, изобрел прибор, с помощью которого можно было понять, что творится в душе человека. И тому было дано рациональное материалистическое объяснение – на уровне науки того времени, естественно:

«Профессор твердо убежден, что современная наука практически свела на нет грань, отделяющую материальное от нематериального. Правда, он признает, что потребуется еще какое-то время, прежде чем любой человек сможет ткнуть пальцем и уверенно заявить: “Здесь начинается дух. А здесь кончается материя”. Вероятно, будет установлено, что граница между духом и материей является такой же воображаемой, как экватор, который делит Земной шар на северное и южное полушария. Вероятно, будет установлено, что дух фактически так же объективен, как и материя, а материя так же субъективна, как и дух. Вероятно, не существует материи без духа. Вероятно, не существует духа без материи»…

«Он также уверен, что движение – это материя, дух – это материя, закон – это материя и что даже абстрактные отношения математических абстракций являются чисто материальными».

Второй рассказ о профессоре Думкопфе был опубликован в 1877 году и назывался «Человек без тела». Митчелл придумал способ телепортации, который через семь десятилетий был заново изобретен фантастами – советский фантаст Георгий Гуревич писал об этом в статье «Все, что из атомов», а Станислав Лем – в «Путешествиях профессора Тарантоги». А вот как этот способ был описан Митчеллом (точнее, его персонажем – профессором Думкопфом):

«– Послушайте, – произнес он. – В ходе экспериментов с телефоном я убедился, что тот же принцип годится для передачи самых разных вещей. Материя состоит из молекул, а молекулы, в свою очередь, из атомов. Атом, как вам известно, это единица всего сущего. Молекулы различаются между собой в зависимости от количества и расположения атомов, их составляющих. С помощью химической реакции мы можем разъединить атомы и перегруппировать их, создав молекулу другого вида. Такое расщепление молекулы можно произвести не только с помощью химических реактивов, но и путем воздействия на молекулы достаточно сильным электрическим током. Вы успеваете следить за моей мыслью?

– Вполне.

– Тогда я продолжаю. Когда я размышлял над этим феноменом, меня осенила великая идея. Нет причин, почему материю нельзя телеграфировать, или, если выражаться этимологически точно, перекачивать по телеграфу. То есть фактически телепомпировать. Для этого необходимо всего лишь на одном конце линии расщепить молекулы на атомы и с помощью электричества передать колебания, возникшие при разложении, к другому полюсу, где производится соответствующее воссоздание переданной материи из совершенно других атомов. Поскольку атомы одних и тех же элементов одинаковы, их можно соединить в молекулы в том же порядке, а затем восстановить такие же молекулы, как и у оригинальной материи. Таким путем мы практически получим репродукцию оригинала. По сути, это будет материализация… Но не в спиритическом смысле, а по законам строгой науки».

Думкопф поставил опыт на себе, но все получилось не так, как было задумано, и в пункте приема удалось «воссоздать» лишь голову профессора…

Знакомо? Ну, конечно: «Голова профессора Доуэля» Александра Беляева (1925 год). Помните, как впечатляюще описал Беляев мучения головы Доуэля, когда на нее села муха? Критики писали, что фантасту удалось так реалистически передать ощущения Доуэля, потому что сам автор был в то время прикован к постели и не мог двигаться. Но мухи, оказывается, докучали в свое время и другой голове: голове профессора Думкопфа:

«Я даже не могу отмахнуться от мух, которые, Бог знает как, сумели забраться сюда летом. Я не могу щелкнуть по носу ту индейскую мумию, которая скалится вон там, как чертик из табакерки. Я не способен почесать голову и даже благопристойно прочистить себе нос, когда меня из-за этих постоянных сквозняков мучает насморк»...

В 1897 году был опубликован роман Герберта Уэллса «Человек-невидимка», и долгое время любители и знатоки фантастики были уверены, что именно этот роман стал первооткрывателем темы. Однако почитаем рассказ Митчелла «Прозрачный человек» (1881 год – на 16 лет раньше Уэллса!). Вот как описывает герой рассказа способ превращения в невидимку:

«Поскольку цвет органических тканей, образующих плоть, зависит от присутствия определенных непосредственных компонентов, в состав которых обязательно в качестве элемента входит железо, следовательно, цветовой тон может варьироваться в соответствии с вполне определенными химико-физиологическими изменениями. Поступление с кровяными шариками гематина придает всем тканям красноватый оттенок. Количество меланина, окрашивающего сосудистую и радужную оболочки глаза, а также волосы, может быть увеличено или сокращено в соответствии с законами, которые недавно сформулировал Шардт из Базеля. При повышенном содержании меланина в эпидерме мы получаем негра, при его отсутствии – альбиноса. Гематин и меланин вместе с зеленовато-желтым биливердином и красновато-желтым уробилином окрашивают органические ткани, которые при отсутствии этих пигментов являются почти или полностью прозрачными…»

«Первоначально мы старались изменить состав и количество пигментных веществ в организме. К примеру, увеличивая пропорцию меланина, поступающего с пищей в кровь, мы превращали светлокожего человека в смуглого, а смуглого в чернокожего, как африканец… Обычно эксперименты проводились на мне. За это время я побывал бронзовым, фиолетовым, малиновым и ярко-желтым. Только за одну победную неделю я испытал на своей персоне все цвета радуги»…

«До этого он старался усилить или изменить пигментацию тканей. Теперь же он начал серию экспериментов для изучения возможности полного удаления пигментов из организма путем абсорбирования, экссудации, а также применения хлоридов и других химических реактивов, воздействующих на органическую материю»...

«Под воздействием отбеливающих и очистительных препаратов, которые использовал профессор, я сперва побледнел, потом побелел и, наконец, стал бесцветным альбиносом, но никаких болезненных ощущений не испытывал. Мои волосы и борода теперь походили на стекловолокно, а кожа на мрамор. Профессор остался доволен полученными результатами и, вернув мне обычный вид, на время приостановил опыты.

В следующей серии экспериментов он подвергал ткани моего тела более сильному воздействию химических реактивов. Я становился уже не столько обесцвеченным, сколько почти прозрачным, как фарфоровая статуэтка... Через два месяца моя прозрачность усилилась. Вы видели плавающую в море медузу? Она почти незаметна для глаза. Так вот, я стал в воздушной среде таким же, как медуза в воде. Почти совершенно прозрачным».

Так, шаг за шагом, профессор Фреликер из Фрейбурга превратил своего ассистента в человека-невидимку. А как же одежда? Об этом профессор (правильнее сказать – Митчелл) тоже позаботился:

«Даже привыкшему к моему виду профессору зрелище разгуливающей по лаборатории одежды слишком действовало на нервы. Чтобы сохранить свое достоинство, ему пришлось применить свое изобретение и к мертвой органической материи, такой как шерсть моей верхней одежды, хлопок моей рубашки и кожа моей обуви. Так что я получил экипировку, которая служит мне и по сей день»…

Гриффин, герой романа Уэллса, придумал другой способ – изменить коэффициент преломления света в веществе, сделав его равным коэффициенту преломления света в воздухе. Литературные достоинства «Человека-невидимки» неоспоримы, но научно-фантастическая составляющая убедительнее у Митчелла. Интересно, читал ли Уэллс газету The Sun?

Может, и читал, потому что пути Митчелла и Уэллса пересеклись еще раз – а это уже труднее объяснить совпадением хода мысли. В том же 1881 году, когда был опубликован «Прозрачный человек», на страницах The Sun появился рассказ Митчелла «Часы, которые шли назад». 14 лет спустя Герберт Уэллс опубликовал «Машину времени», ставшую вехой в развитии фантастики. Но кто знает, что «изобрел» машину времени не Уэллс, а Митчелл?

Уэллс писал о времени, как о четвертом измерении. Вот, что писал Митчелл:

«С точки зрения Абсолюта последовательность будущего за прошлым или прошлого за будущим  произвольна. Вчера, сегодня, завтра; нет причин, по которым этот порядок не мог бы выглядеть как завтра, сегодня, вчера»…

«Если причина вызывает следствие, не может ли следствие влиять на причину? Неужели причинность, в отличие от всех остальных законов Вселенной, работает лишь в одном направлении? Обязан ли потомок всем, что имеет, своим предкам, а предки ничего не должны потомкам? Может ли судьба, вцепившись в наше существование, ради своих целей переносить нас в далёкое будущее и никогда не возвращать в прошлое?»

Машиной времени у Митчелла становятся удивительные часы, сконструированные в XVI веке голландским часовым мастером Яном Липпердамом и способные управлять временем, возвращая человека в прошлое, когда стрелки часов начинают двигаться в обратном направлении:

«Он завёл часы. Стрелки с невообразимой  быстротой вращались справа налево. Казалось, мы и сами кружились в их вихре. Бесконечность пролетала за минуту, а человеческая жизнь умещалась в секунду. Ван Стопп, раскинув руки, кружился вместе со стулом. Дом опять встряхнуло…»

Путешественник Во Времени Уэллса побывал в далеком будущем. Митчелл отправил своих героев в прошлое и тем самым ввел в фантастику проблематику, которую Уэллс обошел стороной.

Много лет фантасты писали и пишут о том, как «попаданцы» из будущего производят в прошлом некие действия, изменяя историю. Так вот: первым о такой возможности написал Митчелл в рассказе «Часы, которые шли назад». Он не только придумал «машину времени», но и известное историческое событие (осаду испанцами Лейдена в 1574 году и победу горожан) объяснил помощью, оказанной защитникам города путешественниками из XIX столетия.

В рассказе «Дочь сенатора» (1879) новых для научной фантастики идей столько, что хватило бы на большой роман, Митчелл же о них лишь упоминает, как о чем-то само собой разумеющемся. Автор избрал единственно верный стиль – ведь действие рассказа происходит в 1937 году, и то, что представлялось необыкновенным читателям в год написания рассказа, для персонажей «Дочери сенатора» было их обычной жизнью. К примеру, электрическое отопление в квартире:

«Мистер Уолсингем Браун переместил удобный стул поближе к блестящей платиновой сфере, стоявшей посреди комнаты на хрустальной подставке. Он нажал серебряную кнопку на основании, и металлический шар вспыхнул и начал разогреваться. В комнате повеяло приятным теплом.

– Ух ты, как хорошо, – заметил мистер Уолсингем Браун, протягивая обе руки к пышущему жаром термоэлектроду».

Или еще – телетайп, по которому герой рассказа мистер Уонли получает на дом выпуски всех американских газет:

«Он украдкой бросил взгляд в зеркало на свои колени и направился к стене, где из бесшумных роликов медленно выползала бесконечная лента покрытой печатным текстом бумаги  шириной около трех футов и ровными слоями ложилась в поставленную там плетеную корзину. Мистер Ванли склонил голову над бумажной лентой и начал внимательно читать».

И еще в рассказе упоминаются пищевые концентраты:

«Достопочтенный мистер Ванли достал из кармана жилетки маленькую золотую коробочку овальной формы. Он нажал кнопку, и крышка откинулась. Он протянул коробочку другу. В ней лежали серые пастилки размером не больше фасолины. Мистер Браун взял одну из них большим и указательным пальцами и отправил себе в рот.

– Таким образом, – заметил он, – я утолил свой голод».

И дальше:

«Теперь человечество перейдет к естественному использованию элементов, а старый бесчеловечный метод закончится, зло чревоугодия и сопутствующих пороков прекратится, жестокое убийство наших соотечественников-животных и братьев-овощей остановится навсегда – все это должно быть, и новое святое дело освящено губами, которые я люблю!»

Современные «зеленые» и радетели прав животных наверняка пришли бы в восторг от того, как решал проблему охраны окружающей среды Эдвард Митчелл в 1879 году:

«– Мы верим, что каждое животное рождается равным и свободным, – продолжал он. – Что любой, самый простенький полип или самый мелкий моллюск имеет такое же право, как ты или я, жить и наслаждаться своим счастьем. И в самом деле, разве мы все не братья? Разве мы не дети общей эволюции? Кто мы, человеческие существа, как не более успешные члены одной огромной семьи? Разве по уровню интеллекта сенатор Ньютон из Массачусетса опережает австралийского бушмена намного больше, чем бушмен или плоскоголовый индеец опережает быка, которого сенатор Ньютон распоряжается забить, чтобы обеспечить пищей свою семью? Разве у нас есть право отнять жизнь даже у самого ничтожного существа, порожденного эволюцией? Разве не является забой быка или цыпленка с точки зрения абсолютной справедливости убийством… нет, братоубийством?»

Но главная научно-фантастическая идея этого небольшого рассказа: анабиоз: «сознание, телесная деятельность, а также другие жизненно важные функции приостанавливаются с помощью процесса охлаждения». Термин «анабиоз» был предложен немецким ученым Вильгельмом Прейером в 1873 году, и Митчелл, видимо, был знаком с этими работами. Но Прейер писал об анабиозе в мире животных и растений, когда жизненные функции организма замедляются сами по себе в случае болезни или ухудшения условий существования. А искусственный анабиоз, да еще с помощью замораживания – открытие Митчелла, повторенное (точнее – заново открытое) много лет спустя Александром Беляевым в рассказе «Ни жизнь, ни смерть» (1926). С тех пор анабиоз в фантастике использовался очень часто – для того, например, чтобы «отправить» смертельно больных в будущее, где их смогут вылечить. Но никто, насколько я могу судить, не предлагал применять анабиоз так, как это сделал Митчелл: в виде наказания для преступников. Виноват? Получил срок 25 лет? Что ж, это время осужденный проведет в анабиозе…

И еще одно изобретение Митчелла, сделанное за четверть века до композитора Александра Скрябина: цветомузыка.

«Посреди зала прямо вверх на высоту сорока или даже пятидесяти футов устремлялся водяной столб, который ярко светился благодаря недавно открытому феномену гидроэлектричества, заливая помещение светом, в десятки раз более ярким, чем дневной, но, в то же время, таким же мягким и ласкающим, как лунный. Воздух словно бы пульсировал в такт музыке, так как каждый цветок в огромном своде отзывался на ноты, которые, пересекая Атлантику, долетали сюда из парижской консерватории, с вибрирующего кончика дирижерской палочки маэстро Ратиболиала».

И еще.

В рассказе «Самый способный человек на свете» (1879 год) Митчелл писал о думающем компьютере – симбиозе человека и машины, то есть, по сути, о киборге.

В рассказе «Старые кальмары и маленький спеллер» («Old Squids and Little Speller») речь идет о сверхмутанте.

Перенос сознания из одного мозга в другой и обмен сознаниями Митчелл описал в рассказах «Обмен душами» («Exchanging Their Souls», 1877) и «Эксперимент профессора Шванка» («The Professor's Experiment», 1880).

«Млечный Путь» знакомит русскоязычного читателя еще с девятнадцатью рассказами Митчелла. И это пока все, что переведено на русский язык из удивительного, впечатляющего и незаслуженно забытого творчества Эдварда Митчелла.

* * *

Митчелл написал 29 научно-фантастических рассказов и одну небольшую повесть, но подарил фантастике столько замечательных идей, сколько ни один автор до него. А после? Жюль Верн сделал 94 научно-фантастических открытия и изобретения, почти все из них сбылись. Но великий французский фантаст написал 65 романов. Концентрация научно-фантастических идей на единицу текста у Митчелла гораздо выше, чем у Жюля Верна и Хьюго Гернсбека, который считается «отцом-основателем» американской научной фантастики.

Может быть, в каком-то из миров в бесконечной Вселенной Эдвард Пейдж Митчелл не был забыт, и самая престижная премия по научной фантастике называется «Эдвард»?

Тахипомпа

«The Tachypomp», Scribner's Monthly, April, 1874.

Нет ничего загадочного в том, что профессор Серд меня недолюбливал. В нашей математической группе я был единственным плохим математиком. Каждое утро пожилой джентльмен с энтузиазмом устремлялся в аудиторию, а покидал ее неохотно. Да это и неудивительно. Разве не счастье найти семьдесят юношей, которые, и порознь, и все вместе, предпочитали иксы и игреки денежным купюрам, дифференциальные уравнения мотовству и тусклый свет далеких небесных тел ослепительному сиянию земных «звездочек» на театральных и концертных подмостках?

Так что отношения профессора математики и группы юниоров Полипского университета складывались вполне безоблачно. Каждый из семидесяти студентов представлялся ученому мужу логарифмом вероятного Лапласа, Штурма или Ньютона. Перед ним стояла восхитительная задача – вести их по чудесным равнинам конических секций вперемежку с тихими водами интегрального исчисления. Строго говоря, особых проблем у него не возникало. Ему требовалось только направлять своих подопечных, исправлять их ошибки, поднимать к новым высотам – и блестящие результаты на экзаменах были гарантированы.

Только я один доставлял ему беспокойство и сбивал с толку, как неизвестная величина, которая случайно вкралась в работу и серьезно угрожает точности его расчетов. Жалко было смотреть на почтенного математика, когда он умолял меня не так категорично отвергать прецеденты в использовании котангенсов или, чуть не плача, убеждал, что пренебрегать ординатами чрезвычайно опасно. Но все впустую. Множество теорем после записи на доске так и оставались у меня на манжетах, не доходя до головы. Никогда и никому еще не удавалось расходовать столько брусков мела с таким ничтожным результатом. И поэтому Том Фернис-второй в оценке профессора Серда представлял собой полный ноль. Моя безалгебраическая персона вызывала у него настоящий ужас. Я часто замечал, что профессор обходит меня седьмой дорогой, только бы не столкнуться лишний раз с человеком, у которого в душе не нашлось места для математики.

Ферниса-второго никогда не приглашали в дом профессора Серда. Семьдесят человек из нашей группы поочередно блаженствовали, сидя вокруг чайного столика своего наставника. Семьдесят первый не имел представления об очаровании этого совершенного эллипса с парными кустами фуксий и герани, красующимися точно в двух его фокусах.

К большому несчастью, такая дискриминация являлась для меня серьезным потрясением. Не то чтобы я так уж сильно жаждал попробовать один из сегментов прославленного лимонного пирога, которые вдохновенно пекла миссис Серд. Не то чтобы меня так уж привлекали сфероидальные сливы ее вкуснейшего варенья. Не то чтобы я так уж горел желанием услышать полные искрометного юмора застольные речи профессора, целиком посвященные биномам, и насладиться его забавными толкованиями мудреных парадоксов. Причина таилась в другом. У профессора Серда была дочь. Двадцать лет назад он создал житейскую теорему, предложив нынешней миссис С. выйти за него замуж. Через достаточно короткий срок он добавил к теореме и небольшое следствие. Этим следствием стала девочка.

Абсцисса Серд обладала такой же совершенной симметрией, как и круг, нарисованный некогда Джотто для папы римского, и была так же безупречна, как и математика, которую преподавал ее отец. И однажды, когда пришла весна, чтобы извлечь корни промерзших деревьев из зимней спячки, я в это следствие влюбился. Вскоре у меня появились все основания убедиться, что и следствие не осталось ко мне безразличным.

Умудренный читатель, конечно, уже заметил наличие почти всех элементов вполне упорядоченной завязки. Мы представили героиню и возможного героя, а также, в соответствии с наиболее испытанной моделью, сконструировали недружелюбного папашу. Не хватает только движущей силы, так сказать, «deus ex machina»[2]. С чувством глубокого удовлетворения могу обещать по этой линии абсолютную новинку: такой «deus ex machina» еще никогда не представал перед публикой.

Было бы преуменьшением моего интеллекта сказать, что я не проявил настойчивости и усердия в исчислении вектора попадания в любимчики жестокосердного папаши. Никто и никогда не старался терпеливее меня преодолеть свое полное невежество в математике. Однако награда за все мои труды оказалась ничтожно малой. Тогда я нанял частного репетитора. Но и его наставления не принесли мне успеха.

Звали моего репетитора Жан-Мари Ривароль. Этот уроженец Эльзаса, галл по имени – и настоящий тевтон по натуре, француз по рождению – и немец по образованию, оказался совершенно уникальным человеком. Вот его составляющие: возраст – тридцать, профессия – всезнание, волк у дверей – нищета, скелет в чулане – всепоглощающая, но безответная страсть. Самые темные положения практической науки были для него игрушкой, самые глубокие хитросплетения абстрактной науки – забавой. То, что мне представлялось неразрешимой загадкой, для него было прозрачным, как воды озера Тахо. Возможно, отсутствие успехов в нашем сотрудничестве объяснялось именно этим, а может, всему виной была только моя собственная непроходимая тупость. Ривароль околачивался в университете уже несколько лет, зарабатывая на свои скудные потребности пописыванием статеек для научных журналов или натаскиванием тех студентов, кто, как и я, отличался изобилием в карманах и вакуумом в мозгах. У себя в комнатушке он стряпал, учился и спал, а также проводил собственные диковинные эксперименты.

Нам не потребовалось много времени, чтобы понять, что даже этому эксцентричному гению не под силу трансплантировать мозги в мою недоразвитую головешку. А тягостный год все тащился и тащился. Скрашивали это мрачное время лишь случайные встречи с Абсциссой, которую в своих мечтах и снах я называл просто Абби.

Между тем, день присуждения университетских степеней стремительно приближался. Вскоре мне, как и всем остальным студентам нашей группы, предстояло вступить в большой мир, чтобы удивить и восхитить его. Профессор, казалось, игнорировал меня еще заметнее, чем прежде. Лишь принятые в обществе условности удерживали его от того, чтобы напрямик выразить мне свое отвращение.

Наконец, от отчаяния и безнадежности, я решил пойти ва-банк и встретиться с ним, чтобы оправдаться, а если потребуется, и пригрозить ему. Я написал профессору  довольно безрассудное письмо, где выразил свои устремления, и, что мне показалось чрезвычайно разумным, предоставил ему целую неделю, чтобы оправиться от удивления и вероятного ужаса. Теперь мне оставалось только страдать и прикидывать свою дальнейшую судьбу.

Всю неделю я прожил в таком напряжении, что чуть не свалился с жесточайшей лихорадкой. Первоначальные безумные надежды сменились куда более трезвым отчаянием. Когда в пятницу вечером я появился у входа в дом профессора, то был так похож на сонный, загнанный, изможденный призрак, что даже мисс Джокаста, грубая и бесчувственная старая дева, приходившаяся Серду сестрой, встретила меня с сочувственной жалостью и предложила угоститься мятным чаем.

Профессор Серд еще не вернулся с заседания факультета. Буду ли я его ждать?

Да, к каким бы печальным последствиям это ни привело, пусть будет, что будет. А мисс Абби?

Абсцисса отправилась в Уилборо навестить школьную подругу. Пожилая дева постаралась устроить меня поудобнее и удалилась неизвестно куда, чтобы заняться лишь ей одной ведомыми делами.

Какое уж тут удобство! Тем не менее я, преисполненный противоречивых чувств, характерных для кризисных моментов, уселся в огромное шаткое кресло и весь превратился в ожидание, с ужасом и надеждой готовясь услышать шаги, возвещающие о появлении человека, которого я жаждал и боялся увидеть, как никого другого на этом свете.

Так я просидел не меньше часа, постепенно погружаясь в тревожный полусон.

Наконец профессор Серд появился передо мной. Едва различимый в сумерках, он уселся напротив меня, и мне показалось, что глаза у него загорелись злобной радостью, когда он вдруг произнес:

– Итак, молодой человек, вы полагаете, что являетесь подходящим мужем для моей дочери?

Я начал было бормотать всякую чепуху о том, что страшно переживаю из-за отсутствия у меня соответствующих достоинств, и о том, что мне очень хочется завести семью, и все такое прочее. Но он тут же перебил меня.

– Вы неверно поняли меня, сэр. В вашей натуре отсутствуют те математические перцепции и познания, которые только и могут быть основой характера. В вас нет ничего математического. Как сказал Шекспир, «вы годны только для измены, порчи и коварства». Ваш ограниченный интеллект не способен понять и оценить высокий ум. В этом вся разница между вами и нами, Сердами, между инфинитезимальной и нефинитной величинами, если можно так выразиться. Увы, рискну заметить, что вы не в состоянии охватить умом даже проблему курьеров!

Я признал, что проблему курьеров, скорее всего, следует классифицировать как отсутствующую в перечне моих познаний. Я выразил сожаление по этому поводу и пообещал исправиться. Я смутно надеялся, что моя судьба, может быть…

– Деньги! – раздраженно воскликнул он. – Послушай-ка, парень! Неужели ты надеешься подкупить римского сенатора звоном медяков? Нет! Все твое хваленое богатство, которым ты кичишься, даже если разменять его на монеты в десятую долю цента, не покроет и десятой части того пространства, которое охватывает взгляд человека, оценивающего орбиты планет и охватывающего разумом саму бесконечность.

Я торопливо заверил его, что никому не собираюсь навязывать свои дурацкие доллары, и он продолжал уже поспокойнее:

– Ваше письмо меня немало удивило. Я полагал, что вы последний человек в мире, который мог бы надеяться получить от меня согласие на женитьбу. Однако, заботясь о вашем будущем… – и вновь я заметил в его маленьких глазках зловещие огоньки. – …И еще больше заботясь о счастье Абсциссы, я решил, что вы сможете на ней жениться… При некоторых условиях. Да, при некоторых условиях, – повторил он, едва скрывая ехидную усмешку.

– И что это за условия? – с энтузиазмом воскликнул я. – Просто назовите их!

– Все очень просто, сэр, – продолжал он, и резкость его речи теперь превратилась в жестокость. – Вам надо только доказать, что вы достойны стать членом математической семьи. Вам надо только выполнить ту задачу, которую я собираюсь сейчас же вам дать. В вашем взгляде я вижу вопрос: что это за задача? Что ж, я скажу вам… Дифференцируйте себя в той благородной отрасли абстрактной науки, в которой, как вы сами должны признать, пока что являетесь дефектной величиной. Я самолично вложу руку Абсциссы в вашу ладонь, как только вы предстанете передо мной и к моему удовлетворению решите проблему квадратуры круга… Впрочем, нет! Это слишком простое условие. Не следует обманывать себя. Ну, тогда, скажем, вечный двигатель. Вам это по душе? Вы считаете, что это лежит в границах ваших умственных способностей? Вы даже не улыбнулись. Возможно, вы полагаете, что ваших талантов недостаточно для решения проблемы вечного двигателя. Некоторые люди уже признали, что им это не по плечу. Ну, тогда дам вам еще один шанс. Мы упомянули проблему курьеров, и вы, как мне показалось, выразили желание больше узнать об этой гениальной задаче. Предоставляю вам такую возможность. Посидите пару дней, когда ничем больше не будете заняты, и откройте принцип бесконечной скорости. Я имею в виду закон движения, который позволит преодолеть бесконечно большое расстояние за бесконечно короткий промежуток времени. Если хотите, для упрощения можете кое-что позаимствовать из практической механики. Изобретите способ, который поможет опаздывающему курьеру ехать хотя бы со скоростью шестидесяти миль в минуту. Продемонстрируйте мне этот способ (конечно, когда придумаете его) математически, а затем примените его на практике – и Абсцисса будет ваша. А пока вы этого не сделаете, буду благодарен, если вы не станете беспокоить ни меня, ни ее.

Вынести такую пытку у меня не хватило сил. Я механически встал и, спотыкаясь, вышел из комнаты и из дома. Даже забыл там шляпу и перчатки. Около часа я брел наугад при лунном свете. Но постепенно мне удалось прийти в себя и вновь обрести способность мыслить. Как видно, мне помогло мое математическое невежество. Если бы я понимал истинное значение требований профессора, моя тоска стала бы совсем безнадежной.

А так я решил, что справиться с проблемой шестидесяти миль в минуту, наверно, все-таки можно. Во всяком случае, надо попытаться, хотя успех, конечно, не гарантирован. И тут мне пришел в голову Ривароль. Надо обратиться к нему. Надо мобилизовать его эрудицию в дополнение к моему понятному упорству. Я тут же отправился к нему.

Как оказалось, ученый муж обитал на четвертом этаже в тыльной части дома. Я еще никогда не был у него в комнате. Когда я туда вошел, он как раз что-то наливал в пивную кружку из бутыли с этикеткой «aqua fortis»[3].

– Садитесь, – сказал он. – Нет, не туда. Это мой Сборщик мелочи.

Однако он опоздал. Я уже беспечно плюхнулся на удобное с виду кресло. К моему чрезвычайному удивлению, оно тут же выдвинуло пару костлявых рук и обхватило меня так крепко, что все мои попытки освободиться оказались напрасными. Потом над моим плечом появился череп, который со зловещей фамильярностью ухмыльнулся мне прямо в лицо.

Ривароль, рассыпаясь в извинениях, пришел мне на помощь. Он что-то где-то нажал, и Сборщик мелочи разжал свои пугающие объятия. Я с опаской устроился в простом кресле-качалке с плетеным сиденьем, которое, как заверил Ривароль, не представляло опасности.

– То кресло, – пояснил он, – во многом обеспечивает мой покой. Я сделал его в Гейдельберге. Оно избавляет меня от массы мелких неприятностей. Я отправляю в его объятия надоедливых приятелей и раздражающих меня гостей. Но особенно оно полезно, когда надо припугнуть какого-нибудь лавочника с мелким счетом. Отсюда и шутливое прозвище, которое я ему дал. Любой надоедливый скупердяй готов простить мне мелкий долг, лишь бы я его освободил. Ну, да вы на себе испытали, как это неприятно, верно?

Эльзасец долил в свою кружку aqua fortis, добавил туда какие-то приправы и с видимым облегчением выпил все это одним духом. Пока он этим занимался, у меня было время осмотреться в его необычном жилище.

Четыре угла комнаты занимали соответственно токарно-винторезный станок, катушка Румкорфа, маленькая паровая машина и без устали крутящаяся модель Солнечной системы. Столы, полки, стулья и пол служили складом для диковинной мешанины приборов, реторт, химикалий, газовых баллонов, философических инструментов, ботинок, бутылей, коробок от бумажных воротничков, миниатюрных книжиц и фолиантов чудовищного размера. Здесь же стояли гипсовые бюсты Аристотеля, Архимеда и Конта, а также Мартина Фаркварта Таппера, на высоком лбу которого сидела крупная сова, сонно моргающая круглыми глазами.

– Она там всегда устраивается, чтобы вздремнуть, – объяснил мой наставник. – Ты мудрая птица. Schlafen Sie wohl[4].

Дверь чулана была приоткрыта, и я заметил там фигуру с человеческими очертаниями под покрывалом. Ривароль перехватил мой взгляд.

– Это, – проговорил он, – мой будущий шедевр. Андроид Микрокосм, который пока еще готов наполовину. В самом деле, отчего бы мне его не создать? Сумел же Альберт Великий сконструировать статую, которая могла вести метафизические беседы и участвовать в университетских диспутах. То же самое сделали папа Сильвестр Второй и Роберт Грейтхед. Роджер Бэкон изготовил бронзовую голову, способную читать лекции. Правда, первый из перечисленных андроидов был уничтожен. Фома Аквинский, тщетно доказывая в споре с ним свою правоту, пришел в ярость и размозжил ему голову. Но сама по себе такая идея вполне рациональна. Умственная деятельность, как и физическая, вполне может быть сведена к ряду конкретных законов. Почему же я не могу изготовить манекен, который способен произносить проповеди так же оригинально, как преподобный доктор Олчин, или читать стихи так же механически, как Пол Анапест? Мой андроид уже умеет решать задачи с простыми дробями и сочинять сонеты. Я надеюсь научить его позитивной философии.

Ривароль выудил из беспорядочного нагромождения всякой всячины две трубки и набил их табаком. Одну он вручил мне.

– Здесь, – заметил он, – я устроился вполне сносно. Когда мое пальто протирается на локтях, я ищу портного и заказываю другое. Когда я голоден, то прогуливаюсь в мясную лавочку и приношу добрый фунт стейка, который сам же и готовлю за три секунды с помощью кислородно-водородной горелки. Если у меня появляется жажда, я посылаю за бутылью aqua fortis. Я беру это в долг, все беру в долг. Мой дух выше всяких там материальных расчетов. Терпеть не могу эти ваши грязные зеленые бумажки и никогда не даю того, что торгаши называют расписками.

– И к вам никогда не приставали со счетами? – спросил я. – Кредиторы не портят вам жизнь?

– Кредиторы! – изумленно выговорил Ривароль. – Я не знаю такого слова в вашем прекрасном английском языке. Тот, чью душу тревожат какие-то кредиторы, всего лишь пережиток несовершенной цивилизации. А для чего же тогда нужна наука, если она не может принести пользу человеку, у которого есть открытый счет? Вот послушайте. В то мгновение, когда вы или кто-то другой проходите через входную дверь, этот маленький электрический звоночек подает мне тревожный сигнал. Каждая следующая ступенька на лестнице миссис Гримлер – это мой неусыпный шпион и полезный информатор. Скажем, вы наступили на первую ступеньку. Она немедленно телеграфирует ваш вес. Нет ничего проще. Это что-то вроде платформы весов. Переданный вес тут же регистрируется вот здесь, на этой шкале. Вторая ступенька сообщает размер ступни моего гостя. Третья – его рост, четвертая – цвет лица и т.д. К тому моменту, когда визитер преодолеет первый пролет, у меня здесь, под рукой, уже находится его точное описание, так что у меня масса времени, чтобы принять решение и начать действовать. Вы следите за моей мыслью? Это достаточно просто. Это всего лишь азбучные истины моей науки.

– Все это понятно, – произнес я. – Непонятно только, как это вам помогает. Ну, знаете вы, что пришел кредитор, но счет-то все равно остается неоплаченным. Сбежать отсюда вы не можете, если только не выпрыгнете в окно.

Ривароль негромко засмеялся.

– Сейчас я вам объясню. Сами увидите, что случается с бедолагой, который приходит требовать деньги у меня, у человека науки. Ха-ха-ха! Мне это по душе. Я целых семь недель совершенствовал свой Глушитель кредиторов. Вы знаете, – злорадно ухмыляясь, прошептал он, – вам известно, что сквозь центр Земли проходит тоннель? Физики давно подозревали об этом, но я обнаружил его первым. Вы читали про Рюйгенса, голландского моряка, который открыл на островах Кергелен бездонный колодец? Туда отпускали отвес длиной в тысячу четыреста морских саженей, но он не достиг дна. Герр Том, у этой дыры дна нет совсем! Этот колодец проходит от одной поверхности Земли до противоположной. По диаметру. А где находится этот противоположный выход? Вы сидите почти рядом с ним. Я обнаружил это по чистой случайности. Я копал яму в подвале у миссис Гримлер, чтобы похоронить там бедного кота, которого принес в жертву гальваническому эксперименту. И вдруг земля под моей лопатой посыпалась и обвалилась. Как пораженный громом, я оказался на краю открывшейся передо мною шахты. Я бросил туда ведерко для угля. Оно полетело все дальше и дальше вниз, ударяясь о стенки. А через два часа с четвертью вернулось обратно. Я схватил его и поставил на место, чтобы не злить миссис Гримлер. Теперь подумайте сами. Ведерко падало вниз все быстрее и быстрее, пока не достигло центра Земли. Если бы его инерция была недостаточной, оно бы там остановилось. Но оно продолжало двигаться дальше, только теперь уже вверх, на противоположную сторону Земного шара. Теряя скорость, оно двигалось все медленнее и медленнее, пока не достигло поверхности. Там оно на секунду задержалось, а потом двинулось вниз, в обратную сторону, чтобы преодолеть чуть больше восьми тысяч миль и снова оказаться у меня в руках. Если бы я не схватил его, оно повторяло бы свое путешествие еще и еще, но каждый раз проходя все меньший путь, наподобие качающегося по инерции маятника, пока в конце концов не замерло бы навеки в центре нашей планеты. Я не замедлил использовать такое грандиозное открытие для практических целей. Так родилась идея Глушителя кредиторов. Прямо у двери в мою комнату устроена западня с пружиной. Раз – и кредитор в ловушке… Надо еще что-то объяснять?

– А не слишком ли это жестоко по отношению к человеческим существам? – робко поинтересовался я. – Отправить несчастного в бесконечное путешествие на Кергеленские острова и обратно, даже не предупредив его об этом?

– Я даю им шанс. Когда они приходят впервые, я подхожу к краю шахты с веревкой в руке. Если они благоразумны и соглашаются на мои условия, я бросаю им веревку. И если они гибнут, это их собственная вина. Вот только, – добавил он с печальной улыбкой, – боюсь, кредиторы скоро наглухо закупорят центр Земли, так что у них просто не останется выбора.

К этому времени у меня уже сложилось высокое мнение о способностях моего наставника. Если уж кто-то и может послать меня кружиться в пространстве с бесконечной скоростью, то именно Ривароль. Я раскурил трубку и рассказал ему свою историю. Он выслушал меня с серьезным видом, внимательно и терпеливо. Потом целых полчаса молча пускал клубы дыма. И наконец заговорил.

– Дряхлый арифмометр превзошел сам себя. Он дал вам на выбор две проблемы, считая обе неразрешимыми. А между тем, ни одну из них нельзя назвать неразрешимой. Старый котангенс проявил только один проблеск интеллекта, когда сказал, что задача квадратуры круга слишком проста. Он прав. Это соединило бы вас с вашей Liebchen[5] буквально через пять минут. Я решил эту задачку, когда едва вырос из ползунков. Я покажу вам эту работу… Хотя нет, это уводит нас от цели, а вы сейчас не в том настроении, чтобы заниматься чем-то посторонним. Итак, нашим первым шансом может стать вечный двигатель… Нет, мой добрый друг, скажу вам прямо: я работал над этой интереснейшей проблемой, но для помощи вам выберу не ее. У меня, герр Том, тоже есть сердце. Прекраснейшая из противоположного пола отвергла меня. Ее немного перезрелая красота не для Жана-Мари Ривароля. Она безжалостно заявила, что в ее возрасте я гожусь ей не в супруги, а в сыновья. Но разве любовь – дело лет, а не вечности? Этот вопрос я поставил ребром перед холодной, но дорогой моему сердцу Джокастой.

– Перед Джокастой Серд! – изумленно воскликнул я. – Тетушкой Абсциссы!

– Вот именно, – грустно ответил Ривароль. – Не стану скрывать, мое девственное сердце отдано девственной Джокасте. Так что дай мне руку, мой племянник и по любви, и по несчастью!

Ривароль смахнул вполне простительную слезу и подвел итог:

– Моя единственная надежда – изобретение вечного двигателя. Это даст мне славу и богатство. Неужели Джокаста и тогда мне откажет? Если так, то единственное, что мне останется – западня и Кергеленские острова!

Я смущенно попросил показать мне вечный двигатель. Мой дядюшка по несчастью покачал головой.

– Как-нибудь в другой раз, – сказал он. – Сейчас скажу только, что он в некотором роде основан на принципе женского языка… Однако теперь вы видите, что в вашем случае мы должны принять другое условие: бесконечную скорость. Теоретически существует несколько способов ее достижения. К примеру, с помощью рычага. Представьте себе рычаг с невероятно длинным и невероятно коротким плечом. Приложите к короткому плечу такую силу, которая придаст ему огромную скорость. Тогда кончик длинного плеча разгонится до намного большей скорости. Теперь начинайте укорачивать короткое плечо и удлинять длинное. Когда разница между их длиной станет бесконечной, такой же бесконечной станет и скорость длинного плеча. Но продемонстрировать все это профессору практически будет затруднительно. Так что будем искать другое решение. Жану-Мари придется погрузиться в медитацию. Приходите ко мне через две недели. Спокойной ночи. Нет, погодите! У вас есть деньги?.. Das Geld?

– Намного больше, чем мне надо.

– Отлично! Давайте ударим по рукам. Золото и Знания, Наука и Любовь. Что может противостоять такому содружеству? Мы покорим тебя, Абсцисса. Vorwärts![6]

Придя через две недели к Риваролю, я с некоторой опаской переступил через терминал воздушной линии до Кергеленских островов и запросто уклонился от объятий Сборщика мелочи. Ривароль предложил мне кружку эля, а себе налил в реторту своего необычного напитка.

– Ну, что, – через некоторое время произнес он. – Давайте выпьем за успех Тахипомпы.

– Тахипомпы?

– Да. А почему бы и нет? Тахо – быстро, пемпо, пепомпа – послать. Она может мигом отправить вас на вашу свадьбу. Считайте, что Абсцисса уже ваша. Все готово. Можно приступать к работе.

– А где она? – спросил я, тщетно осматривая комнату и не находя никакого прибора, который мог бы приблизить меня к желанному браку.

– Здесь! – он многозначительно постучал себя по лбу. Потом продолжал учительским тоном. – У нас достаточно сил, чтобы развить скорость в шестьдесят или даже больше миль в час. Нам требуется только знание того, как объединить эти силы и применить их. Мудрец не станет прилагать огромные усилия для развития огромной скорости. Он будет складывать между собой маленькие усилия, способные придать маленькую скорость, до тех пор, пока такая сумма маленьких усилий не станет огромной силой, которая сможет, суммируя маленькие скорости, создать огромную скорость. Сложность не в том, чтобы сложить силы, она в том, чтобы результатом стало сложение скоростей. Мушкетная пуля пролетит, скажем, милю. Сложить силы тысячи мушкетов просто, но тысяча пуль все равно пролетит не дальше и не быстрее, чем одна. Теперь вы видите, в чем состоит проблема. Мы не можем так вот запросто сложить скорость со скоростью, как мы складываем силу с силой. Суть моего открытия в том, что я использую принцип, который обеспечивает увеличение скорости в результате каждого увеличения силы. Но это уже метафизика физики. Давайте разберемся с этим на практике, иначе у нас ничего не получится.

Представьте, что вы идет по движущемуся поезду из последнего вагона в сторону локомотива. Вы когда-нибудь задумывались, что вы фактически делаете?

– Ну-у… В общем-то, обычно я иду в вагон для курящих, чтобы выкурить там сигару.

– Фу ты! Это совсем не то. Я имею в виду, вам когда-нибудь приходило в голову, что в данном случае вы, в абсолютных величинах, движетесь быстрее поезда? Скажем, поезд минует телеграфные столбы со скоростью тридцать миль в час. Вы двигаетесь к вагону для курящих со скоростью четыре мили в час. Значит, вы минуете телеграфные столбы со скоростью тридцать четыре мили в час. Ваша абсолютная скорость складывается из скорости поезда и вашей собственной скорости. Вы следите за моей мыслью?

До меня стали доходить рассуждения Ривароля, и я сказал ему об этом.

– Вот и хорошо. Давайте сделаем еще один шаг. Ваша добавка к скорости локомотива незначительна, и пространство, на котором вы можете эту добавку производить, ограничено. Теперь представим две станции – А и Б. Межу ними дистанция в две мили. Вообразите также поезд из вагонов-платформ, последний из которых находится на станции А. Сам поезд, предположим, длиной в одну милю. Таким образом, локомотив находится на расстоянии одной мили от станции Б. Скажем, поезд может двигаться со скоростью одна миля за десять минут. Последний вагон, который должен преодолеть расстояние в две мили, окажется на станции Б через двадцать минут, а локомотив, который впереди него на одну милю, будет там уже через десять минут. Вы вскакиваете в последний вагон на станции А, страшно торопясь добраться до Абсциссы, которая находится на станции Б. Если вы останетесь в последнем вагоне, то увидите ее только через двадцать нескончаемых минут. А локомотив доберется до станции Б и вашей прекрасной леди уже через десять минут. Вы будете пустым мечтателем и никчемным влюбленным, если не устремитесь по платформам вперед, к локомотиву, так быстро, как только позволят вам ваши ноги. Вы сумеете пробежать милю, то есть длину поезда, за десять минут. И значит, доберетесь до Абсциссы вместе с локомотивом. На десять минут раньше, чем если бы вы оставались в последнем вагоне, лениво толкуя о политике с кондуктором. Стало быть, вы сократили время в два раза. Для этой цели вы добавили свою скорость к скорости локомотива. Nicht wahr?[7]

Я все понял отлично. Возможно, все стало мне яснее потому, что Ривароль включил в свои рассуждения Абсциссу.

А он продолжал:

– Этот пример, хотя и медленный, демонстрирует принцип, который может быть продолжен до бесконечности. Но сначала позаботимся о ваших ногах и дыхании. Представим, что наша железнодорожная колея длиной в две мили абсолютно прямая, а поезд длиной в две мили состоит из одного вагона-платформы, по верху которого, в свою очередь, проложен рельсовый путь. По этому пути туда и сюда может двигаться маленькая модель локомотива, в то время как сама платформа продвигается по наземной колее. Вам понятна идея? Вместо вас теперь эта модель. Но, разумеется, она способна покрыть милю намного быстрее вас. Вообразите, что наш локомотив имеет достаточную мощность, чтобы везти платформу со скоростью две мили за две минуты. Модель может достигнуть такой же скорости. Если локомотив доходит до станции Б за одну минуту, то и модель, пройдя милю по платформе, окажется там в то же время. Тогда, сложив две скорости двух локомотивов, мы получим общую скорость две мили за минуту. Но разве мы не можем добиться большего? Постарайтесь напрячь свое воображение.

Я закурил трубку.

– У нас имеется две мили прямого пути между А и Б. На пути находится длинная платформа, которая начинается у станции А и заканчивается за четверть мили от станции Б. Мы теперь откажемся от обычных локомотивов и используем в качестве движущей силы серию компактных магнитных двигателей, установленных под платформой по всей ее длине.

– Я ничего не знаю про эти магнитные двигатели.

– Каждый из них состоит из огромной подковы, которая попеременно то намагничивается, то размагничивается с помощью подачи прерывистого электротока от батареи, где имеется регулирующий часовой механизм. Когда подкова под током, она становится магнитом и притягивает якорь с невероятной силой. Когда в следующую секунду схема размыкается, подкова перестает быть магнитом и отпускает якорь. В свою очередь, якорь, двигаясь туда-сюда, придает вращательное движение маховику, который передает его двигателям на рельсах. Вот так работают наши моторы. Тут нет ничего нового, они опробованы на практике. С таким двигателем на каждой паре колес мы вполне сумеем разогнать наш сверхдлинный поезд до скорости, скажем, миля в минуту.

Но передняя часть поезда находится всего в четверти мили от станции Б и поэтому окажется там уже через пятнадцать секунд. Назовем нашу платформу вагон-1. На поверхности вагона-1 проложены рельсы, на которых расположена вторая платформа – вагон-2. Она на четверть мили короче, чем вагон-1 и движется точно так же. На вагоне-2, в свою очередь, размещен вагон-3, движущийся по собственном пути. Он на четверть мили короче, чем вагон-2. Итак, вагон-2 имеет длину полторы мили, а вагон-3 – миля с четвертью. Над вагоном-3 на следующих уровнях находятся вагон-4 длиной в милю, вагон-5 в три четверти мили, вагон-6 в полмили, вагон-7 в четверть мили и вагон-8, самый верхний и самый короткий, длиной с обычный пассажирский вагон.

Каждый вагон движется по верху нижнего вагона независимо от других вагонов со скоростью одна миля в минуту. У каждого вагона имеется собственный магнитный двигатель. Итак, наш поезд стоит так, что задний буфер каждого из вагонов упирается в высокий буферный столб на станции А, а Том Фернис, благородный кондуктор, и Жан-Мари Ривароль, машинист, поднялись по длинной лестнице в самый верхний вагон номер 8. Наш сложный механизм приведен в действие. Что происходит?

Вагон-8 проходит четверть мили за пятнадцать секунд и сравнивается с передним краем вагона-7. Тем временем вагон-7 проходит те же четверть мили за то же время и сравнивается с вагоном-6. Вагон-6, опять же проходит то же расстояние за то же время и сравнивается с передним краем вагона-5. Вагон-5 точно так же настигает вагон-4, вагон-4 – вагон-3, вагон-3 – вагон-2 и вагон-2 – вагон-1. Таким образом, вагон-1, пройдя свои четверть мили по наземной железнодорожной колее за пятнадцать секунд, оказывается на станции Б. Все это происходит в течение пятнадцати секунд. За это время все восемь вагонов одновременно, секунда в секунду, упираются в буферный столб на станции Б. Мы с вами, находясь в вагоне-8, прибываем на станцию Б вместе с вагоном-1. Другими словами, мы проходим две мили за пятнадцать секунд. Каждый вагон, двигаясь со скоростью одна миля в минуту, добавляет к нашему расстоянию четверть мили и проделывает свой путь за пятнадцать секунд. Все вагоны завершают маршрут одновременно за те же пятнадцать секунд. В результате мы промчались со свистом, преодолев милю с невероятной скоростью за семь с половиной секунд. Вот такая она, Тахипомпа. Что скажете? Оправдывает она свое название?

Слегка озадаченный нагромождением вагонов, я все же ухватил основной принцип машины. А после того как нарисовал схему, вник еще глубже.

– Значит, вы просто усовершенствовали идею моего движения быстрее поезда, когда я прогуливаюсь к вагону для курящих?

– Совершенно верно. Таким образом, мы остались в границах практического применения идеи. Чтобы полностью удовлетворить профессора, вы можете развить теорию дальше примерно в таком духе: если мы удвоим число вагонов, уменьшив вдвое то расстояние, которое каждый из них должен пройти, то и скорость тоже удвоится. Каждому из шестнадцати вагонов потребуется пройти всего одну восьмую мили. При той начальной скорости, которую мы обозначили, две мили можно преодолеть за семь с половиной вместо пятнадцати секунд. Если вагонов будет тридцать два, на каждый придется одна шестнадцатая мили, то есть двадцать родов[8] расстояния, а одну милю мы будем преодолевать менее чем за две секунды. При шестидесяти четырех вагонах каждый из них пройдет менее десяти родов, одолев милю меньше чем за секунду. Это более шестидесяти миль в минуту! Если это недостаточно быстро для профессора, посоветуйте ему самому продолжить рассуждения, удваивая число вагонов и сокращая проходимое ими расстояние. Если шестьдесят четыре вагона проходят одну милю меньше чем за секунду, то пусть представит себе Тахипомпу из шестисот сорока вагонов и рассчитает достигаемую ими скорость. И прошепчите ему на ушко, что при неограниченном числе вагонов и стремящейся к нулю разнице расстояний, он достигнет бесконечной скорости, которой так жаждал. А потом потребуйте Абсциссу.

Не в силах произнести ни слова от восторга и благодарности я только судорожно сдавил руку моего друга.

– До сих пор вы слушали теоретика, – горделиво произнес Ривароль. – А теперь послушайте инженера-практика. Мы с вами отправимся к западу от Миссисипи и найдем подходящую по рельефу местность. Там мы построим модель Тахипомпы. А потом пригласим туда профессора, его дочь, а может, и его прекрасную сестру Джокасту. И все вместе отправимся в путешествие, которое немало удивит почтенного Серда. Он отдаст вам симметричные прелести Абсциссы и благословит вас алгебраической формулой. Джокаста наконец-то разглядит и оценит гений Ривароля… Но впереди нас ждет много работы. Мы должны доставить в Сент-Джозеф огромное количество материалов для создания Тахипомпы. Нам придется нанять целую армию рабочих для воплощения в жизнь сооружения, которое поможет нам аннигилировать пространство и время. Так что вам, наверно, лучше поскорее встретиться со своими банкирами.

Я нетерпеливо бросился к двери. Нельзя медлить ни секунды!

– Стойте! Стойте! Um Gottes Willen[9], стойте! – крикнул мне вслед Ривароль. – Утром я ждал своего мясника и не застопорил…

Но было уже поздно. Я наступил на крышку западни. Она с треском открылась, и я рухнул вниз. Я падал все ниже и ниже, чувствуя, что впереди нескончаемый путь. Летя во мраке, я прикинул, достигну ли Кергелена или остановлюсь в центре Земли. Мой полет продолжался целую вечность. Потом меня вдруг больно тряхнуло, и все прекратилось…

Я открыл глаза. Меня окружали стены кабинета профессора Серда, где я лежал на хорошо знакомом мне жестком и холодном полу. Рядом стояло черное шаткое кресло с покрытием из волосяной ткани, которое исторгло меня из своего чрева, словно кит библейского Иону. Надо мною стоял профессор собственной персоной, глядя на меня с совсем не язвительной улыбкой.

– Добрый вечер, мистер Фернис. Позвольте я помогу вам. Вы выглядите усталым, сэр. Неудивительно, что вы уснули, ожидая меня так долго. Могу я предложить вам бокал вина? Нет? Кстати, получив ваше письмо, я навел справки и узнал, что вы сын моего старого друга судьи Ферниса. Так что не вижу причин, почему бы вы не могли стать хорошим мужем для Абсциссы…

А я не вижу причин, почему Тахипомпу нельзя построить. А вы?

Возвращение из-за черты

«Back from that Bourne», The Sun, 19 December, 1874.

Практика материализации в штате Мэн.

СТРАННЫЙ СЛУЧАЙ НА ОСТРОВЕ ПОКОК – МАТЕРИАЛИЗОВАННЫЙ ДУХ, КОТОРЫЙ НЕ ВЕРНУЛСЯ ОБРАТНО – ПЕРВЫЕ ВПЕЧАТЛЕНИЯ ОТ ТОГО, ЧТО МОЖЕТ ВЫЗВАТЬ ШИРОЧАЙШИЕ ВОЛНЕНИЯ В МИРЕ

Нам разрешили сделать выписки из личного письма, подписанного джентльменом, который хорошо известен в деловых кругах и чья правдивость, насколько нам известно, никогда не ставилась под сомнение. Его утверждения поразительны и почти невероятны, но в то же время легко поддаются проверке. Однако вдумчивый человек вряд ли решится принять их на веру, без убедительнейших доказательств, поскольку они обрушивают на мир социальную проблему исключительной важности. Опасности, которые предвидят мистер Мальтус и его последователи, становятся отдаленными и заурядными в сравнении с этим новым ужасающим явлением. Письмо написано в небольшом поселке (графство  Вашингтон, штат Мэн)   на острове Покок,  расположенном в семнадцати милях от материка почти посредине между островами Маунт-Дезерт и Гранд-Мариан. Согласно последней переписи, население острова составляет 311 человек, в основном они заняты  рыболовством. На президентских выборах 1872 года островитяне большинством в три голоса отдали  преимущество Гранту. Вот и все факты, которые нам удалось узнать о данной местности из посторонних источников.

Если исключить некоторые пассажи, где речь идет о сугубо личных делах, в письме говорится следующее:

«…Но хватит об огорчительных проблемах, которые привели меня в ноябре месяце на это унылый остров. Хочу рассказать вам одну необыкновенную историю. Во время  нашей совместной деятельности в Читтендене я убедился, что вы не отвергаете какие-то утверждения с ходу, даже если они кажутся неправдоподобными.

Да будет вам известно, мой друг, что на острове Покок, существует материализованный дух, который отказывается дематериализоваться. В данный момент в четверти мили от того места, где я пишу, гуляет, разговаривает и контактирует с обитателями острова человек, который умер и похоронен много лет назад и, таким образом, знает все тайны загробного мира. Судя по всему, он собирается навсегда остаться по эту сторону последней черты. Постараюсь изложить обстоятельства дела как можно короче.

ДЖОН НЬЮБЕГИН

Джон Ньюбегин умер в апреле 1870 года и был погребен на маленьком кладбище, которое расположено на том берегу острова, что обращен к материку. Ньюбегину было около сорока пяти, семьей он не обзавелся, да и близких родственников у него не имелось. Вел он себя так чудаковато, что порой можно было усомниться в его здравом рассудке. На  деньги, заработанные за долгие годы рыболовства, он приобрел четвертую часть двух небольших шхун для ловли скумбрии. Остальные три четверти суденышек принадлежат  Джону Ходгдону, самому богатому человеку на Пококе, что состояние оценивается  авторитетными экспертами в тринадцать-четырнадцать тысяч долларов.

Ньюбегин не чуждался культуры. Он перечитал множество всяческих литературных поделок, и однажды выразился об этом в моем присутствии по-простому: «Я знаю больше книженций, чем любая собака на Пококе». Разумеется, он был умным человеком и мог бы пользоваться влиянием в обществе, если бы не его совершеннейшая безалаберность, не безразличие к деньгам и не разорительная страсть к рому.

Многие яхтсмены, которые во время плавания на восток задерживались на Пококе, чтобы укрыться в тамошней бухте или запастись водой, должны помнить апатичного долговязого человека, диковинно облаченного в голубые армейские штаны, резиновые сапоги, балахон из яркого ситца и бесформенную шляпу. Шатаясь, он слонялся по маленькому поселку в сопровождении стаи хохочущих сорванцов, изредка останавливаясь, чтобы неуверенно отмахнуться от самых настырных дохлым бычком, которого обычно носил с собою повсюду, держа за хвост.  Это и был Джон Ньюбегин.

ВНЕЗАПНАЯ СМЕРТЬ

Как я уже говорил, он умер в апреле четыре года назад. «Мэри Эммелин»,  одна из небольших шхун, частью которых он владел, вернулась с востока, провезя контрабандой с острова Сент-Джон  груз контрабандного рома. Ньюбегин в одиночку ударился в длительный запой в своей халупе, расположенной так близко к морю, что прибой не доходил до нее всего пару футов и там постоянно стоял запах водорослей. Несколько дней он не совершал свои обычные прогулки, и когда островитяне, наконец-то, наведались к нему, то обнаружили его лежащим на полу с пустой оплетенной бутылью у головы.

Порядки на острове были простецкие, так что островитяне предали останки Джона Ньюбегина земле безо всяких коронерских разбирательств, свидетельств о смерти и погребальных служб и быстро забыли его и его нелюдимую жизнь, охваченные волнением из-за хорошего лова морского карася тем летом. На долю  покойного в шхунах «Мэри Эммелин» и «Паттибоут» наследников не нашлось, и она вернулась к Джону Ходгдону. В подобных глухих углах на соблюдение законов смотрят сквозь пальцы.

ВОЗВРАЩЕНИЕ НА ПОКОК

Между тем, дорогой друг, когда на Пококе в череде сезонов миновали четыре года и пять месяцев, Джон Ньюбегин возвратился сюда. И вот при каких обстоятельствах.

Как вы помните, в конце прошлого августа по всему нашему атлантическому побережью прокатился сильный шторм. Из-за него отряду  наугатакского яхт-клуба, который возвращался из круиза к острову Кампобелло, пришлось искать укрытие в гавани с подветренной стороны острова Покок. Джентльмены из этого клуба провели в поселке три дня. Среди них находился мистер Р. И., чье имя вам хорошо известно: это очень популярный медиум, которому особенно удается материализация духов. По просьбам своих спутников и чтобы развеять скуку вынужденного заточения, мистер Р. И. устроил в маленьком школьном здании импровизированный кабинет и дал там сеанс материализации к восторгу яхтсменов и оторопи местных жителей, которым тоже позволили там присутствовать.

Условия для появления духов были чрезвычайно благоприятными, и сеанс в целом стал, пожалуй, самым примечательным в карьере мистера Р. И. Особенно впечатляло то, что окружающая обстановка, даже по мнению убежденных скептиков, не позволяла применить какие-либо мошеннические трюки.

Комиссия из опытных моряков яхт-клуба связала мистера Р. И. в дощатом чулане, заменявшем кабинет. Вскоре оттуда появилась первая фигура. Это было индейский вождь, который назвался Хок-а-мок. Он в одиночку станцевал «Осеннее полнолуние», возмущенно объявил, что выступает против политики нынешней администрации в отношении индейцев и удалился. За Хок-а-моком последовала тетушка одного из яхтсменов, которая, дабы не было сомнений, напомнила какие-то семейные истории и продемонстрировала след от ожога на левой руке, полученный еще при жизни при приготовлении томатного кетчупа. Потом вышли один за другим никому не известный парнишка, который оказался франко-канадцем и не умел говорить по-английски, и дородный джентльмен, объявивший себя Уильямом Кингом, первым губернатором штата Мэн. Они тоже вернулись в кабинет и больше не появлялись.

Прежде чем возник новый дух, прошло некоторое время. Мистер Р. И. дал указание притушить свет еще сильнее. Потом дверь чулана медленно отворилась, и перед зрителями возникла чудаковатая фигура в резиновых сапогах и балахоне из цветастого муслина с дохлой рыбой в правой руке.

РЕШИМОСТЬ ОСТАТЬСЯ

Присутствовавшие на сеансе горожане решили, что медиум укрылся под таким диковинным одеянием, чтобы посильнее удивить островитян, однако те вскочили со своих мест и в один голос закричали: «Это же Джон Ньюбегин! Это точно наш Джонни!». Потом,  издавая дикие крики, они в естественном ужасе перед призраком бросились прочь из помещения.

Джон Ньюбегин спокойно прошел вперед и выкрутил до предела фитиль единственной керосиновой лампы, которая освещала все происходящее неверным светом. Затем он сел на стул учителя, сложил руки и самодовольно осмотрелся.

– Можете развязать медиума, – произнес он через некоторое время. – Я предпочитаю остаться в материальной оболочке…

Таким он и остался. Когда зрители покинули школьное здание, среди них был и Джон Ньюбегин, такой же человек из плоти и крови, как и все остальные. С того дня и до сей поры он вновь является обитателем острова Покок, а именно ест, пьет (только воду) и спит, как и положено живому человеку. Яхтсмены, которые на следующее утро отплыли в направлении Бар-Харбор, вероятно, считают, что в роли призрака выступил один из жителей острова, специально нанятый мистером Р. И. для этого сеанса. Однако обитатели Покока, которые еще четыре года назад простились с ним, выкопали ему могилу и положили его туда, точно знают, что Джон Ньюбегин вернулся к ним из тех краев, о которых у простых смертных нет никаких сведений.

НЕОБЫКНОВЕННЫЙ ЧЛЕН ОБЩЕСТВА

Наличие призрака (и притом гораздо более реального, чем традиционные привидения) сначала не слишком обрадовало 311 обитателей острова Покок. До сего дня они неохотно говорят об этом, очевидно опасаясь, что если такая весть широко разойдется по миру, то спрос на отличный рыбий жир, единственную здешнюю промышленную продукцию, сразу же упадет. Малообразованные, приземленные рыбаки  не желают демонстрировать скелет у себя в шкафу и не торопятся признавать необыкновенную важность случившегося. Именно этим объясняется то, что призрак Джона Ньюбегина вот уже почти четыре месяца живет на земле, но об этом никому в стране неизвестно.

Правда, островитяне убедились, что не все призраки причиняют людям зло. Они  приняли присутствие Джона Ньюбегина как факт, без особых раздумий и эмоций,  относятся к нему вполне по-соседски и не отказываются от общения с ним.

Я понимаю, что вы сразу же зададите мне вопрос: «А существуют ли убедительные доказательства того, что он умер?». На это я отвечу без колебаний: «Да!». Он был слишком хорошо известен на острове и слишком много людей видели его труп, чтобы допустить возможность ошибки. Могу добавить также, что кое-кто предлагал выкопать настоящие останки. Однако этот проект отвергли из уважения к мистеру Ньюбегину, которому, разумеется, было бы неприятно, если бы первоначальное вместилище его духа потревожили из чистого любопытства.

БЕСЕДА С МЕРТВЫМ ЧЕЛОВЕКОМ

Думаю, вы охотно поверите, что я не упустил возможности встретиться и побеседовать с Джоном Ньюбегином. Тот оказался вежливым и вполне расположенным к разговору. Он, конечно, сознает двусмысленность своего положения как живого существа, но очень надеется, что в недалеком будущем закон определит соответствующее место для него и других духов, которые захотят по его примеру вернуться в реальный мир. Правда, о четырех годах, прошедших со дня его смерти до возвращения на Покок, он умалчивает.  Видимо, воспоминания  об этом времени у него  не слишком приятные. Во всяком случае,  рассказывать об этом он категорически не желает. Однако откровенно признается, что рад возвращению на землю и тому, что сумел воспользоваться первой же возможностью материализоваться.

Мистер Ньюбегин сообщил мне, что испытывает горькие сожаления о напрасно потраченных годах своего прежнего существования. И его поведение за прошедшие три с лишним месяца показывает, что эти сожаления искренни. Он отказался от своего эксцентричного облачения и теперь одевается как вполне рассудительный призрак. С момента своего возвращения он так и не притронулся к алкоголю. Он занялся бизнесом с рыбьим жиром, и уже вполне успешно конкурирует с Ходгдоном, своим прежним партнером и совладельцем шхун   «Мэри Эммелин» и «Паттибоут». Кстати, Ньюбегин собирается потребовать от Ходгдона возвращения ему четвертой части этих суденышек и вполне возможно, что это интереснейшее дело будет тщательно исследовано в суде. Как бизнесмен, он пользуется авторитетом на острове, хотя жители Покока не торопятся  ссужать ему деньги на длительный срок. Короче говоря, мистер Джон Ньюбегин является вполне респектабельным гражданином (если покойник может быть таковым) и даже объявил о намерении баллотироваться в законодательное собрание!

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Итак, дорогой  друг, я вкратце изложил все, что знаю об этом очень странном случае. Впрочем, такой ли уж он странный? Помните материализацию в Читтендене? Вы ведь там охотно всему поверили. А это всего лишь логичный вывод из такого допущения, разве не так? Если дух может вернуться на землю, вновь обрести плоть и кровь, а также все остальные физические атрибуты человеческого существа, почему он не может оставаться на земле так долго, как ему хочется?

Но с какой бы точки зрения ни подходить к этому случаю, я не могу не рассматривать Джона Ньюбегина как пионера возможной иммиграции из потустороннего мира. Раз уж барьер разрушен, вполне вероятно, что целые толпы духов хлынут оттуда обратно на землю. В результате смерть навсегда утратит свое значение.

И когда я думаю о потрясениях, которые это вызовет в нашей социальной системе, о разрушении всех традиционных установлений и об аннулировании всех принципов политической экономии, юриспруденции и религии, я чувствую страх и полную растерянность.

Спектроскоп души

«The Soul Spectroscope», The Sun, 19 December, 1875.

ВЗГЛЯДЫ ПРОФЕССОРА ТИНДАЛЯ ПОЛУЧИЛИ БОЛЕЕ ЧЕМ ДОСТАТОЧНОЕ ПОДТВЕРЖДЕНИЕ В ХОДЕ ЭКСПЕРИМЕНТА, ПРОВЕДЕННОГО В БОСТОНЕ, ШТАТ МАССАЧУСЕТС, ВСЕМИРНО ИЗВЕСТНЫМ ПРОФЕССОРОМ ДУМКОПФОМ

БОСТОН, 13 декабря. Профессор Думкопф, истинный джентльмен из Германии, известный своей эрудицией, ныне обосновался в этом городе и занимается экспериментами, которые, в случае успеха, совершат коренной переворот как в метафизической науке, так и в повседневной жизни.

Профессор твердо убежден, что современная наука практически свела на нет грань, отделяющую материальное от нематериального. Правда, он признает, что потребуется еще какое-то время, прежде чем любой человек сможет ткнуть пальцем и уверенно заявить: «Здесь начинается дух. А здесь кончается материя». Вероятно, будет установлено, что граница между духом и материей является такой же воображаемой, как экватор, который делит Земной шар на северное и южное полушария. Вероятно, будет установлено, что дух фактически так же объективен, как и материя, а материя так же субъективна, как и дух. Вероятно, не существует материи без духа. Вероятно, не существует духа без материи.

Взгляды профессора Думкопфа на эту широкую проблематику очень интересны, хотя и достаточно сложны. Читателям, которые пожелали бы глубоко разобраться в этой теме, от всей души рекомендую объемистый труд в девяти томах под названием «Koerperliehegelswissenschaft». Его, несомненно, можно приобрести в оригинальном лейпцигском издании у любого авторитетного импортера иностранных книг.

Несмотря на всю грандиозность вышеуказанных проблем, они, по мнению профессора Думкопфа, обязательно будут решены, причем в самое ближайшее время. Он сам уже внес гигантский вклад в их решение, проведя блестящую серию экспериментов, которую я собираюсь описать. Профессор Думкопф не только согласен с мнением Тиндаля, что в материи заключены перспективы и потенциальные возможности всей жизни, но и полагает, что любое усилие, физическое, интеллектуальное и моральное, может быть претворено в материю, сформулировано в материальных терминах и подвергнуто анализу в своих существенных материальных разновидностях. Он также уверен, что движение – это материя, дух – это материя, закон – это материя и что даже абстрактные отношения математических абстракций являются чисто материальными.

ФОТОГРАФИЯ ЗАПАХА

Вчера по приглашению, полученному на последнем заседании «Радикального клуба», который, к слову говоря, выполняет почетную миссию распространения знаний о Незнаемом, я посетил на досуге резиденцию профессора Думкопфа на Джой-стрит в Вест-Энде. Профессора я нашел в кабинете на верхнем этаже, где он упорно пытался сфотографировать запах.

– Видите ли, – пояснил он, нагревая колбу, источающую густой смрад сероводорода, который уже заполнил всю комнату, – чтобы продемонстрировать объективность наших ощущений, я должен выполнить простую, но почетную обязанность: убедительно показать, что наши ощущения тоже материальны. Вследствие этого, я и пытаюсь сфотографировать запах.

Тут же профессор ринулся к фотокамере, установленной над сосудом, испускавшим удушающие пары, и занялся пластиной. Поднеся негатив к свету, он внимательно его обследовал, и у него по лицу скользнула тень разочарования.

– Пока ничего, пока ничего! – печально пробормотал он. – Но терпение и труд все перетрут. Надо усовершенствовать приборы – и, в конце концов, все получится. Понимаете, загвоздка не в моей теории, а в аппаратуре. Но при одной только мысли, что когда-нибудь я увижу на негативе отчетливое изображение аромата тушеной баранины с луком, я моментально взбадриваюсь. И такой момент обязательно наступит. Уверяю вас, драгоценнейший друг, эти фотохимические устройства никуда не годятся. Вы не смогли бы ссудить мне доллар с четвертью для покупки коллодия?

ТЕОРИЯ БУТИЛИРОВАНИЯ ЗВУКА

Я выразил радостную готовность финансировать гения.

– Благодарствую, – произнес профессор, спрятав мой взнос в карман и возвратившись к камере. – После того как я получу четкое изображение запаха, самого вещественного из наших ощущений, встанет новая задача: поймать звук. Грубо говоря, загнать его в бутылку. Да вы сами подумайте. Сила так же бессмертна, как и материя. На самом деле, если я понятно излагаю, это и есть материя. Между тем, зародившаяся волна звука затем только слабеет и пропадает при распространении во все стороны на неопределенное расстояние. Поймайте звуковую волну, сэр! Закупорьте ее в бутылку, тогда она не будет распространяться. Если плотно заткнуть бутылку хорошей пробкой, волна может храниться там вечно. Единственная трудность – поймать волну в точке ее зарождения. Я займусь деталями этой операции, как только сделаю фотографию этого проклятого запаха тухлых яиц… То есть сероводорода.

Профессор помешал едкую смесь стеклянной палочкой и продолжал:

– Хотя для меня бутилирование звука представляет чисто научный интерес, должен признать, успешное решение этой задачи открывает серьезные финансовые перспективы. В скором времени я готов заняться укупоркой опер в одноунцевые флакончики. Затем я рассортирую их, снабжу этикетками и предложу покупателям серию популярных арий по сходной цене. Сейчас, как вы сами знаете, чтобы вдвоем с супругой послушать «Марту» или «Миньон» в первоклассном исполнении, вам придется отдать десятидолларовую купюру. Бутилирование позволит прослушать ту же музыку у себя дома за сущую мелочь. Я планирую выбросить оперы на рынок по цене от восьмидесяти центов до одного доллара за флакончик. Для ораторий и симфоний можно использовать большие оплетенные бутыли, но стоить они, разумеется, будут дороже. Не думаю, что правильно держать, скажем, Вагнера в простой стеклянной таре. Для этого лучше использовать специально изготовленные изящные графины. Поверьте, сэр, если бы я был таким же сангвиником, как вы, американцы, я бы сказал, что это дело сулит миллионные прибыли. Но я всего лишь флегматик-тевтон, привыкший излагать свои мысли простым и точным языком науки, поэтому скажу проще: в случае успеха, я предвижу значительный доход и всемирную славу.

НАУЧНЫЙ ФЕНОМЕН

Новую попытку профессор совершил с прежним энтузиазмом, но снова безуспешно. Он вздохнул и продолжал:

– Освоив фотографирование запаха и бутилирование звука, я перейду к проектам значительно более сложным, поскольку отражения сложнее ощущений, а мозг гораздо сложнее, чем нос или ухо. Я вполне удовлетворен тем, что составные части разума так же доступны для изучения и анализа, как и составные части материи. Да это и понятно: разум – это материя. Спектроскоп души, который больше известен как дуплексный самопишущий спектроскоп души Думкопфа, базируется на общепризнанном факте, что все материальное может изучаться и анализироваться с помощью спектральных линий Фраунгофера. Таким образом, если душа материальна, она тоже может быть изучена и проанализирована. При просвечивании субъекта испарения или излучения его души – а данные испарения или излучения, безусловно, материальны – могут быть представлены соответствующими символами на табло должным образом настроенного спектроскопа. Таково, если вкратце, мое открытие. Как устроен спектроскоп и каким образом я собираюсь просвечивать субъекта, разумеется, является моим секретом. Я подал заявку на патент. Разрабатывать прибор и испытывать его на практике я собираюсь в Сентенниале. До тех пор я воздержусь от более детального описания своего изобретения.

ЗНАЧЕНИЕ ИЗОБРЕТЕНИЯ

– Каково практическое значение вашего великого открытия?

– Огромное! Я открою вам, как мое изобретение может применяться на практике. Влияние спектроскопа души на повседневные дела будет поразительным, просто поразительным. С его помощью могут быть разоблачены любые виды лжи, обмана, криводушия, лицемерия. Таким образом, начнется тысячелетие правды и искренности.

Несколько конкретных примеров. Злоупотребления на железных дорогах будут исключены. Используя научные знания и один из моих спектроскопов, суперинтендант неподкупным оком науки проверит каждого кандидата на должность кондуктора и определит по шкале его спектра, есть ли в его душе нечестность. И сделает это так же просто, как химик определяет, имеется ли железо в метеорите или водород в кольце Сатурна.

Исчезнет необходимость в судах, прокурорах, присяжных. Правосудие будет представлено Фемидой с парой широко открытых глаз и моим дуплексным самопишущим спектроскопом души в правой руке. Сокровенный мир обвиняемого станет открытой книгой, он будет оправдан, заключен на тридцать суток или повешен в соответствии с тем, какими окажутся линии Фраунгофера его души.

От коррупции и политического обмана не останется и следа. Существенным элементом любой политической кампании станет мой спектроскоп, и это будет способствовать самым радикальным и в то же время самым полезным для граждан реформам.

Руководящие органы самого высокого уровня будут очищены от соглядатаев и осведомителей.

Ни один человек не подпишется на ежедневную газету, пока с помощью моего спектроскопа не проведет тщательное инспектирование души ее редактора и не убедится, что он оплачивает правду, честность и бескомпромиссную независимость, а не выбрасывает деньги, потакая фальши, навязанным идеям и оплаченным суждениям.

Исчезнут несчастные браки. Перед тем как принять или отвергнуть предложение руки и сердца, девушка приведет многообещающего жениха ко мне, и я после просвечивания безапелляционно скажу, что у него на душе: чистая любовь, преданность и нежность или же мерзкая алчность, сомнительные желания и послебрачная жестокость. Я стану ангелом со сверкающим мечом (или, скорее, спектроскопом), стоящим на страже у райских ворот чистоты и девственности.

Не станет бесчестности. Если у человека появятся неприличные желания, никакие попытки с его стороны не помогут восстановить отсутствующие линии спектра. Чего нет – того нет. Это проверено в ходе долгой серии экспериментов над пациентами с психическими отклонениями в приюте для умалишенных в Тонтоне.

– Значит, вы побывали в Тонтоне?

– Да. В течение двух лет я изучал обитателей этого учреждения. Как вы понимаете, не совсем в качестве пациента, а скорее как исследователь феномена нездорового развития разума. Однако вижу, вы уже устали, да и мне надо завершить опыт с фотографированием до того, как это вещество перестанет дымить. Заходите еще.

Распрощавшись с профессором и пожелав ему огромного успеха в его весьма интересных экспериментах, я отправился домой, где в тридцать девятый раз перечитал заявление профессора Тиндаля[10] в Белфасте.

Человек без тела

«The Man Without a Body», The Sun, 25 March, 1877.

На стеллажах Музея естественной истории, расположенного в Центральном парке, в старинном здании Арсенала, среди чучел колибри, разноцветных попугайчиков, горностаев и чернобурок можно увидеть и жуткий ряд человеческих голов. Среди них, рядом с мумифицированными перуанцем, маорийским вождем и плоскоголовым индейцем, нашлось место и голове обычного европейца, которая вызвала у меня захватывающий интерес около года назад, когда ее включили в эту мрачную коллекцию. О ней-то я и собираюсь рассказать.

Голова поразила меня с первого взгляда. Сразу же покорили ее умный вид и грустное выражение лица. Оно, это лицо, выглядит незаурядным, хотя нос отсутствует, и носовая впадина вызывает некоторую оторопь. Глаз тоже очень не хватает, но даже пустые глазницы отличаются своей, только им присущей выразительностью. Пергаментная кожа так ссохлась, что корни зубов полностью обнажились. Рот очень сильно пострадал от тления, однако его остаткам присуща подлинная индивидуальность. Так и кажется, что они говорят: «Несмотря на пробелы в анатомии, перед вами настоящий человек!» Строение у Головы несомненно тевтонское, а череп – это череп философа. Однако особенно привлекло мое внимание то, что этот полуразрушенный лик напомнил мне чье-то лицо, когда-то мне хорошо известное. Это лицо вертелось у меня в памяти, но окончательно определить его я не мог.

В конце концов, меня даже не очень удивило, когда через год после нашей первой встречи я заметил, что Голова узнает меня и, если я останавливаюсь перед ее стеклянным вместилищем, как бы подмигивает, выражая тем самым дружелюбный интерес.

Однажды в День попечителя я оказался в этом зале совершенно один. Неусыпный смотритель отправился попить пивка со своим другом, руководителем отдела обезьян.

На этот раз Голова снова мне подмигнула, и даже еще более сердечно. Я смотрел на ее усилия с опаской и восторгом опытного анатома. Жевательные мышцы под омертвевшей кожей заметно шевелились. Я видел, как напрягаются связки на шее, и мускулы там начинают двигаться. Мне стало понятно, что Голова пытается со мной заговорить. Я различил конвульсивные сокращения «мышцы смеха» risorius и сдвиг скуловой кости и понял, что она старается улыбнуться.

«Это, – подумал я, – должно быть, проявление длительной живучести после отсечения головы или пример рефлективных действий при отсутствии проводящей системы. В любом случае данный феномен не знает прецедента и требует тщательного наблюдения. Кроме того, Голова явно хорошо ко мне относится». Отыскав в своем комплекте нужный ключ, я открыл стеклянную дверцу.

– Спасибо, – произнесла Голова. – Глоток свежего воздуха для меня настоящее наслаждение.

– Как вы себя чувствуете? – вежливо спросил я. – Каково это – обходиться без тела?

Голова печально покачала собой и вздохнула.

– Я бы отдал… – проговорила она сквозь дырку на месте носа, по понятным причинам экономя воздух. – Я бы отдал оба уха за одну ногу. Больше всего мне не хватает движения, а ходить я не могу. Я бы с радостью путешествовал, бродил, прогуливался, толкался на запруженных народом улицах, а между тем я прикован к этому проклятому стеллажу. Причем вместе с этими варварскими головами. И это я – человек науки! Я вынужден сидеть здесь на собственной шее в окружении куликов и аистов с ногами, которые им совершенно не нужны. Поглядите хотя бы на тех дьявольски длинноногих бекасов. Поглядите на ту ничтожную ржанку. У них нет ни мозгов, ни амбиций, им неведомы тоска и мечтания. Но зато у них в изобилии есть ноги, ноги, ноги… – он окинул завистливым взглядом Тантала собрание разнообразных пернатых и мрачно добавил: – Меня не хватит даже на то, чтобы стать героем одного из романов Уилки Коллинза.

Я не знал, чем его утешить в таком деликатном положении, и только рискнул намекнуть, что зато он застрахован от мозолей и радикулита.

– А руки! – между тем продолжал он. – Без них – как без рук! Я даже не могу отмахнуться от мух, которые, Бог знает как, сумели забраться сюда летом. Я не могу щелкнуть по носу ту индейскую мумию, которая скалится вон там, как чертик из табакерки. Я не способен почесать голову и даже благопристойно прочистить себе нос, когда меня из-за этих постоянных сквозняков мучает насморк. Насчет еды и питья мне нечего беспокоиться. Моя душа занята наукой. Наука – вот моя любовь, вот мое божество. Я преклоняюсь перед ее достижениями в прошлом и пророчу ее прогресс в будущем. Я…

Ну, конечно же, я слышал подобные речи и раньше. В моей памяти тут же всплыл знакомый облик, который ускользал от меня так долго.

– Простите, – проговорил я, – вы, случайно, не прославленный профессор Думкопф?

– Он самый! Точнее – был им, – с достоинством ответил он.

– И раньше вы жили в Бостоне, где проводили научные эксперименты поразительной оригинальности. Это именно вы первый сумели сфотографировать запах, закупорить в бутылку музыку и заморозить полярное сияние. Это вы первым начали делать спектральный анализ Разума.

– Да, это мои сравнительно небольшие достижения, – произнесла Голова, печально кивнув собой. – Небольшие в сравнении с моим заключительным изобретением. С тем грандиозным открытием, которое одновременно стало для меня и величайшим триумфом, и величайшим поражением. В этом эксперименте я потерял свое тело.

– Как это случилось? – спросил я. – Я ничего не слышал.

– Увы, – произнесла Голова. – Я был совершенно один, без друзей, и мое исчезновение прошло незамеченным. Я расскажу вам об этом.

На лестнице послышался какой-то шум.

– Осторожно! – воскликнула Голова. – Кто-то идет. Никто не должен ничего узнать. Скорее закройте меня!

Я торопливо запер стеклянный ящик, едва успев управиться до прихода бдительного смотрителя, и сделал вид, что с огромным интересом осматриваю расположенные рядом экспонаты.

В следующий День попечителя я снова зашел в музей и дал хранителю Головы доллар, объяснив, что хотел бы удовлетворить свою любознательность, получив информацию из его уст. Он обошел со мною весь зал, беспрерывно обо всем рассказывая.

– А вот это, сэр, – произнес он, когда мы подошли к Голове, – свидетельство былых нравов, подаренное музею пятнадцать месяцев назад. Голова знаменитого убийцы, которого гильотинировали в Париже в прошлом веке.

Мне показалось, что у профессора Думкопфа чуть дрогнуло левое веко и дернулся уголок рта, но в целом он держался великолепно. Я искренне поблагодарил своего гида за полученные сведения, и он тотчас же удалился, горя желанием потратить так легко заработанный доллар на свой любимый пенный напиток. Мы же с профессором продолжили наш разговор.

– Подумать только! – возмущенно произнесла Голова, после того как я открыл дверцу его стеклянной тюрьмы. – Какого-то дубоголового идиота назначили хранителем части, пусть и небольшой, человека науки, изобретателя Телепомпы!.. Париж! Убийца! Прошлое столетие! Какая чепуха! – и профессор так расхохотался, что я испугался, как бы он не свалился с полки.

– Вы заговорили о своем открытии, о Телепомпе, – подсказал я.

– Да, конечно, – сказала Голова, одновременно обретя серьезность и равновесие. – Я обещал рассказать, как стал человеком без тела. Видите ли, года три или четыре назад я открыл принцип передачи звука с помощью электричества. Мой телефон, как я его назвал, мог бы найти самое широкое применение на практике, если бы мне удалось представить его публично. Увы…

– Извините, что прерываю, – сказал я, – но должен сообщить вам, что кто-то другой недавно создал такую вещь. Телефон – это реальный факт.

– А сумели они пойти дальше? – заинтересованно спросил профессор. – Удалось ли им открыть великую тайну передачи атомов? Другими словами, удалось ли им создать Телепомпу?

– Я ни о чем подобном не слышал, – поспешил я его заверить. – А что вы имеете в виду?

– Послушайте, – произнес он. – В ходе экспериментов с телефоном я убедился, что тот же принцип годится для передачи самых разных вещей. Материя состоит из молекул, а молекулы, в свою очередь, из атомов. Атом, как вам известно, это единица всего сущего. Молекулы различаются между собой в зависимости от количества и расположения атомов, их составляющих. С помощью химической реакции мы можем разъединить атомы и перегруппировать их, создав молекулу другого вида. Такое расщепление молекулы можно произвести не только с помощью химических реактивов, но и путем воздействия на молекулы достаточно сильным электрическим током. Вы успеваете следить за моей мыслью?

– Вполне.

– Тогда я продолжаю. Когда я размышлял над этим феноменом, меня осенила великая идея. Нет причин, почему материю нельзя телеграфировать, или, если выражаться этимологически точно, перекачивать по телеграфу. То есть фактически телепомпировать. Для этого необходимо всего лишь на одном конце линии расщепить молекулы на атомы и с помощью электричества передать колебания, возникшие при разложении, к другому полюсу, где производится соответствующее воссоздание переданной материи из совершенно других атомов. Поскольку атомы одних и и тех же элементов одинаковы, их можно соединить в молекулы в том же порядке, а затем восстановить такие же молекулы, как и у оригинальной материи. Таким путем мы практически получим репродукцию оригинала. По сути, это будет материализация… Но не в спиритическом смысле, а по законам строгой науки. Вы по-прежнему следите за моей мыслью?

– Все это немного туманно, – признался я, – но полагаю, что основная идея мне ясна. Вы телеграфируете Идею материи… Слово Идея я употребляю в платоновском смысле.

– Абсолютно верно. Пламя свечи всегда то же самое пламя свечи, хотя само горючее все время меняется. Волна на поверхности воды остается той же волной, хотя составляющая ее вода при перемещении становится другой. Человек остается тем же человеком, хотя в его теле не осталось ни одного атома из тех, которые составляли его пять лет назад. Важна только форма, порядок, Идея, в конце концов. Колебания, придающие материи индивидуальность, могут быть переданы по проводам так же успешно, как и те колебания, которые передают неповторимость звука. Вот я и сконструировал прибор, который позволяет, так сказать, разбирать материю на аноде, а затем собирать ее в прежнем порядке на катоде. Это и есть моя Телепомпа.

– А практически… как эта Телепомпа работает?

– Великолепно! В Бостоне, в помещении на Джой-стрит, у меня было около пяти миль проводов. И я безо всяких затруднений пересылал разные вещества вроде кварца, крахмала или воды из одной комнаты в другую с помощью этой пятимильной спирали. Никогда не забуду, как радовался, когда мне удалось разложить трехцентовую почтовую марку и тут же получить ее репродукцию в приемном устройстве. Такой успех с неорганической материей вдохновил меня попытаться перекачать живой организм. Я схватил своего кота, черного с желтыми полосками, и подверг его воздействию сильнейшего тока с помощью батареи из двухсот элементов. Не успел я и глазом моргнуть, как кот исчез. Я поспешил в другую комнату и к своему величайшему удивлению обнаружил там живого и мяукающего, хотя и слегка ошарашенного Томаса. Мой прибор работал не хуже волшебной палочки!

– Это действительно большой успех.

– Ведь правда же? После успешного эксперимента с котом, мной овладела грандиозная идея. Если я сумел переслать одно существо – кошку, почему нельзя переслать другое существо – человека? Если я сумел с помощью электричества мгновенно перекачать кота по проводам на пять миль, то почему бы с такой же скоростью не перекачать человека по трансатлантическому кабелю в Лондон? Я принял решение увеличить мощность своих и без того мощных батарей и провести такой эксперимент. И как ярый сторонник науки, – на себе…

– Мне не доставляет удовольствия рассказывать об этой части эксперимента, – продолжала Голова, а я вынул из кармана носовой платок и аккуратно вытер слезы, которые катились у нее по щекам. – Скажу только, что я утроил количество элементов в батарее, протянул провод по крышам до своей квартиры на Филлипс-стрит, все тщательно подготовил и, твердо веря в свою теорию, бестрепетно устроился в передающем устройстве Телепомпы в офисе на Джой-стрит. Я был совершенно уверен, что, подключившись к батарее, тут же окажусь в квартире на Филлипс-стрит живой и невредимый. Потом я нажал на рубильник… Увы!

Какое-то время мой приятель не мог говорить. Наконец, сделав над собой усилие, он продолжил свой рассказ.

– Я начал распадаться, начиная с ног, и медленно исчезал у себя на глазах. Сначала растаяли ноги, потом туловище и руки. Что случилось неладное, я понял лишь тогда, когда увидел, что процесс расщепления замедляется. Но ничего сделать уже не мог. Потом у меня исчезла и голова, и я потерял сознание. Согласно моей теории, голова, исчезнув последней, должна была материализоваться на другом конце провода первой. Теория оказалась верной. Я вновь очнулся и открыл глаза в квартире на Филлипс-стрит. Вот материализовался подбородок, потом я с большим удовольствием увидел, как медленно обретает очертания моя шея. Внезапно, примерно на третьем шейном позвонке, процесс остановился. Причину я понял мгновенно. Я забыл добавить свежей серной кислоты в элементы батареи, так что на материализацию всего остального энергии не хватило. Так я стал Головой, чье тело пребывает Бог весть где.

Я даже не пытался утешить профессора Думкопфа. Перед лицом такого горя любые слова выглядели бы насмешкой.

– Дальше рассказывать нечего, – с глубокой тоской продолжал он. – В доме на Филлипс-стрит живет много студентов-медиков. Предполагаю, что кто-то из них нашел мою голову и, ничего не зная о Телепомпе, использовал для изучения анатомии. Думаю, они попытались законсервировать ее с помощью препаратов мышьяка. Результаты их учебы заметны сразу: у меня теперь нет носа. Наверно, я переходил от одного студента к другому, из одного анатомического театра в следующий, пока какой-то начинающий юморист не подарил меня музею под видом французского убийцы прошлого столетия. Несколько месяцев я провел в беспамятстве, а когда ко мне вернулось сознание, я был уже здесь… Такая вот ирония судьбы! – помолчав, добавила Голова с сухим, горьким смешком.

После некоторого раздумья я спросил:

– Могу я что-нибудь для вас сделать?

– Спасибо, – ответила Голова. – Я достаточно бодр и смирился с судьбой. Условия здесь сносные. Я практически полностью потерял интерес к экспериментальной науке. Сижу вот и целыми днями наблюдаю за разного рода зоологическими, ихтиологическими, этнологическими и конхиологическими экспонатами, которые в изобилии находятся в этом великолепном музее. Не думаю, что вы чем-то можете мне помочь… Хотя… – добавил профессор, бросив взгляд на вызывающе длинные ноги стоящего неподалеку журавля. – Чего мне больше всего хочется, так это свежего воздуха. Вы не могли бы как-нибудь вынести меня на прогулку?

Признаться, такая просьба меня озадачила, но я обещал сделать все, что в моих силах. После долгих раздумий, я разработал интересный план.

Вернувшись в музей ближе к вечеру, перед самым закрытием, я спрятался за чучелом морской коровы Manatus Amtricanus. Смотритель прошелся по залу, бегло осмотрев экспонаты, запер дверь и ушел домой. Тогда я решительно вышел из укрытия и достал своего приятеля из ящика. С помощью прочной веревки я привязал его шейные позвонки к шейным позвонкам безголового скелета моа. У этой гигантской вымершей птицы из Новой Зеландии длинные ноги, широкая грудная клетка, ростом она с человека, а ступни у нее огромные и неуклюжие. Обретя таким образом конечности, мой приятель страшно обрадовался. Он прошелся туда-сюда, помахал крыльями и чуть не пустился в бурный пляс. Мне пришлось напомнить ему, что следует вести себя с достоинством, присущим птице, чей скелет он позаимствовал.

Я лишил африканского льва его стеклянных глаз и вставил их в пустые глазницы Головы. Вместо тросточки я снабдил профессора Думкопфа боевым копьем с острова Фиджи и закутал в одеяло индейцев сиу. После этого мы, наконец-то, вышли из старинного Арсенала наружу, навстречу свежему ночному воздуху и лунному свету, и двинулись рука об руку сначала по берегу тихого озера, а затем по аллеям и тропкам в густых зарослях Центрального парка.

Случай близнецов Доу

«The Case of the Dow Twins», The Sun, 8 April, 1877.

– Мои взгляды на взаимовлияние душ, – сказал мне однажды в сентябре доктор Ричардс из Сатердей-Коува, – имеют некоторые особенности. Поэтому я стараюсь не распространяться о них с местными жителями. Люди здесь, в деревушке, уверены, что если врач начинает толковать о чем-то кроме пургена и ревеня, то он посягает на владения священника. Конечно, от пургена до души дорога длинная, но я не вижу, почему одному человеку позволено по ней прогуливаться, а другому нет. Вы не одолжите мне клема?

Я одолжил ему этого моллюска. Мы с доктором сидели на скалах и ловили морского окуня. Сатердей-Коув – это небольшой курорт на западном берегу Пенобскот-Бэй в нескольких милях от Белфаста. Скорее всего, название, связанное с субботним днем,  ему дали местные жители, которые твердо верят, что именно это местечко стало последним и лучшим творением Создателя, перед тем как Он взял себе отдых на седьмой день недели. В здешней деревушке имеются гостиница, две церкви, несколько магазинов и кладбище, приютившее прошлые поколения сатердарианцев. Среди чужаков, завидующих здешнему покою, ходит язвительная шуточка: мол, если выкопать всех покойников на местном погосте и поселить их в деревушке, а нынешних обитателей зарыть вместо них, то никаких видимых изменений в жизненном укладе не произойдет. Здешняя бухточка славится изобилием морского окуня, который хорошо клюет на клема.

– Да, – продолжал доктор Ричардс, вонзая острый зуб своего крючка в студенистую плоть моллюска, – согласно моей теории, сильный дух способен вытеснить слабую душу из принадлежащего ей тела и манипулировать этим телом, даже невольно и находясь за многие мили от него. Более того, я убежден, что в теле одного человека могут поместиться две души: одна –  его собственная, то есть настоящая, а другая – принадлежащая оккупанту. Честно говоря, я точно знаю, что такое явление существует, а если так, то вот вопрос: что в этом случае происходит с вашей моральной ответственностью? Это я вас спрашиваю: что происходит с вашей моральной ответственностью?

Я ответил, что понятия не имею.

– Ваша доктрина моральной ответственности не стоит даже этого окунька, – сурово подвел итог доктор, словно я самолично воплощал эту доктрину и отвечал за моральную ответственность. Он снял с крючка крохотную рыбешку и презрительно зашвырнул ее обратно в воду. – Вы когда-нибудь слышали про случай близнецов Доу?

Я никогда не слышал про случай близнецов Доу.

– Так вот, – продолжил доктор, – они родились тридцать с чем-то лет назад в семье Хайрама Доу, который жил в красном фермерском доме за тем холмом позади нас. Мой предшественник старый доктор Гукин присутствовал при родах и часто рассказывал мне о том, как все происходило. Когда близнецы Доу пришли в этот мир, их спинные хребты соединялись мясистым отростком   примерно  посредине. Если бы они попали в руки вашим хирургам из большого  города, то, наверно, так бы и прожили всю жизнь в тесной связке друг с другом. Ведь эти ваши хирурги побоялись разделить Чанга и Энга[11] и спорили между собой по поводу операции до тех пор, пока бедняги так и не умерли сросшимися между собой. А вот старый доктор Гукин, который долгие годы не занимался хирургией и только  время от времени рвал зубы да вырезал жировики, спокойно взялся за дело. Наточив свой старый ржавый скальпель, он одним махом разделил близнецов, которые успели подышать земным воздухом всего три часа. Такое проворство Гукина помогло двойняшкам Доу избежать множества неудобств.

– Надо думать!

– А между тем, – задумчиво добавил доктор, – возможно, для них обоих было бы лучше, если бы они остались сросшимися. Особенно для Джехиэла, потому что тогда бы его не поставили в ложное положение. Впрочем, моей теории недостает иллюстрирующего и подтверждающего ее примера. Хотите услышать всю историю?

– Обязательно.

– Ну, хорошо… Джейкоб и Джехиэл росли рослыми, здоровыми ребятами, похожими друг на друга, как две горошины. Правда, только внешне, но не по уму и характеру. Джехиэл был вылитый Доу – медлительный тугодум, склонный к меланхолии и  строгому соблюдению десяти заповедей. А вот Джейк своим легкомыслием напоминал мать – она была из семьи Фоксов с Лисьих островов – и с той поры как достаточно вырос, чтобы воткнуть своей бабушке репейник пониже спины, постоянно попадал в передряги. Доктор Гукин с огромным интересом наблюдал за развитием близнецов. Он частенько говорил, что Джейка и Джехиэла связывает невидимый нерв телеграфа. Джехиэл, казалось, чувствовал, когда Джейк затевает какую-нибудь очередную проделку. Например, однажды ночью, когда Джейк отправился грабить курятник, Джехиэл, не просыпаясь, сел на постели и закукарекал, как всполошенный петух, подняв на ноги всю семью.

Я приехал сюда и открыл свою приемную лет десять назад.  К этому времени Джехиэл уже стал степенным, работящим юношей, примерным прихожанином конгрегационистской церкви и таким трезвым и чинным, что односельчане доверили ему вождение местного катафалка. Когда я с ним познакомился, он как раз ухаживал за молодой женщиной по имени Джайлз, которая жила в семи милях от города. По профессии Джехиэл был жестянщиком, и вряд ли вы могли бы найти еще одного  такого же набожного, благоразумного и надежного жестянщика.

Джейк вырос совсем другим. К своему двадцать первому дню рождения он уже проел все печенки  жителям Сатердей-Коува, так что все, включая и его близнеца Джехиэла, обрадовались,  когда он записался в полк морской пехоты. Я никогда в жизни не видел Джейка, потому что прибыл сюда уже после его отъезда, но получил вполне ясное представление о том, каким он был отчаянным, крикливым, бесшабашным  греховодником. После войны он отправился на запад страны, и до нас доходили только случайные известия о нем. Сперва он работал перегонщиком пароходов в Сент-Луисе, потом сидел в тюрьме в Джефферсоне за обман слепого голландца, потом был игроком и хулиганом в Шайенне и наконец занялся выбиванием долгов во Фриско. Между тем, по поведению Джехиэла всегда можно было угадать, что Джейк ввязался в очередную авантюру. В такие периоды Джехиэл места себе не находил. Стучал по жести как-то неуверенно и порывисто, чего обычно с ним не случалось, и выглядел хмурым и мрачным, как гробовщик.

В обращении с жителями Сатердей-Коува он бывал тогда раздражителен и неразговорчив  и, очевидно, изо всех сил старался не сорваться на грубость. Похоже, скальпель доктора Гукина разделил близнецов только физически, но не духовно.

Особенно заметно это проявлялось в отношениях Джехиэла с молодой женщиной по имени Джайлз. Она была скромной, рассудительной и прилежно посещала церковь, так что Джейкоб никогда бы не проявил к ней интереса. В то же время, по мнению всех жителей деревни, она могла бы стать прекрасной подругой для Джехиэла. Казалось, он очень внимательно к ней относился, хотя, конечно, на свой лад, то есть неторопливо и спокойно, и даже почитал своей обязанностью дважды в неделю привозить ее в бухту на молитвенные собрания. Однако когда случались его странные приступы, он полностью ее игнорировал и неделями, к ее великому горю, проезжал мимо, не сворачивая к ее воротам. По мере того, как Джейк опускался все ниже и ниже, такие периоды безразличия становились все более  частыми и продолжительными, так что молодая женщина по имени Джайлз совсем падала духом и проливала море слез.

В один прекрасный день летом 1871 года Джейкобу Доу, как мы после узнали, один мексиканец в Сан-Диего по пьяной лавочке прострелил сердце. При этом Джейк  высоко подпрыгнул и упал на землю ничком, а когда его похоронили, добрый католический священник прочитал мессу за упокой его души.

В тот же день, когда это произошло, старого доктора Гукина собирались хоронить вон на том кладбище. Он умер за день или за два до этого в очень почтенном возрасте, но в твердом уме и светлой памяти. Его последними словами было сожаление, что он не сможет больше наблюдать за жизнью близнецов Доу.

В печальную обязанность Джехиэла входила подготовка катафалка к похоронам доктора Гукина, и когда он чистил плюмажи и драил эбонитовые стенки экипажа, то невольно задумался о той величайшей услуге, которую оказал ему в младенчестве этот замечательный врач. Потом его мысли перекинулись на брата-близнеца Джейкоба, и ему захотелось узнать, где он сейчас и как у него дела. Потом он перевел взгляд на катафалк и почувствовал смутную гордость за его благопристойный вид. В лучах солнца экипаж выглядел ярким и блестящим, а до назначенного времени похорон оставалась еще пара часов, так что он решил отправиться на ферму Джайлз и привезти свою возлюбленную с собой на облучке в деревню.  Молодая женщина по имени Джайлз нередко ездила с Джехиэлом на катафалке, ее серьезное лицо и скромная одежда не отнимали у экипажа респектабельности и торжественности.

Джехиэл горделиво подкатил к дверям своей суженой, которая была не прочь пережить на похоронах небольшое волнение и, взгромоздившись на облучок, удобно устроилась рядом с ним. Они покатили в Сатердей-Коув легкой рысцой, оживленно беседуя.

Мисс Джайлз утверждает, что все случилось вблизи от каменной стены фруктового сада Хоси Гетчелла, у третьей яблони, как раз напротив поворота на частную дорогу мистера Лорда. С Джехиэлом внезапно произошло совершенно невероятное преображение. Он, по словам молодой женщины, высоко подпрыгнул и рухнул плашмя на песчаную дорогу у катафалка, вопя так ужасно, что ей с большим трудом удалось удержать напуганных лошадей. Вскочив, он пробормотал крепкое ругательство (которое  никогда раньше не оскверняло целомудренные уста Джехиэла) и, подскочив к лошадям, принялся охаживать их ногами и кулаками, пока они не утихомирились. Потом он срезал ветку с придорожной ивы и сделал из нее хлыст, надвинул свою скромную шелковую шляпу на один глаз и, бросив вторым глазом дерзкий взгляд на изумленную мисс Джайлз, одним прыжком взлетел на сиденье рядом с ней.

– Доу, – обратилась молодая женщина к Джехиэлу, – что все это значит?

– Это значит, – ответил он, с размаху ударив хлыстом по лошадям, – что целых  тридцать лет я ходил как по струнке и теперь собираюсь добавить в свое поведение перчика. Пошел!

Непривычные к такому обращению погребальные кони рванули с места галопом. Джехиэл хлестал их снова и снова, и траурный экипаж вскоре уже мчался по дороге сломя голову, а Джехиэл орал во всю глотку, как цирковой наездник, тогда как мисс Джайлз, вцепившись в него, сходила с ума от страха. Обитатели придорожных ферм бросились к дверям и окнам, с открытым ртом глядя на небывалое представление. У Джехиэла для каждого находилось словцо: издевательское прозвище для одного, богохульное проклятие для другого, предложение прокатиться для третьего, но гнать лошадей он не переставал, и расстояние от фермы Хоси Гетчелла до Утиной заводи в Сатердей-Коуве они преодолели в мгновение ока. Думаю, не ошибусь, если скажу, что катафалк никогда еще не пролетал пять миль по дороге с такой скоростью.

– Ох, Джехиэл, Джехиэл, – только и сумела выговорить мисс Джайлз, когда экипаж въехал в деревню. – Наверно, у тебя вдруг в голове помутилось?

– Нет, – отрезал Джехиэл, – наоборот, у меня вдруг отрылись глаза. Пошли, скоты ленивые! А ты слезай, я еду в Белфаст.

– Но, Джехиэл, дорогой, – всхлипывая, запротестовала она, – ты забыл про доктора Гукина.

– К черту Гукина! – ответил Джехиэл.

– Ну, ради меня, – продолжала она. – Милый Джехиэл, ради меня!

– И тебя к черту! – ответил Джехиэл.

Он эффектно подкатил к местной гостинице, грубо высадил плачущую мисс Джайлз на всеобщее обозрение, блестяще изобразил боевой клич воинов племени сиу и направил свой траурный экипаж в Белфаст, мигом исчезнув из виду и оставив всех обитателей Сатердей-Коува в состоянии потрясения, переходящего в кому.

Останки доктора Гукина были преданы земле в тот же день, совершив свое последнее путешествие к кладбищу на плечах полудюжины самых кряжистых фермеров со всей округи. В стельку пьяный Джехиэл с шумом и грохотом вернулся из Белфаста только за полночь. Перемена в его характере была не только внезапной, но и коренной. С момента смерти Джейкоба он стал беспутным и бесчестным негодяем, позором Сатердей-Коува, наводящим ужас на мирное и благоразумное население во всех окрестных поселениях. С того дня его никто не мог бы заставить поговорить с молодой женщиной по имени Джайлз или даже поздороваться с ней. Она же, к ее чести, осталась верна заблудшему Джехиэлу. А его падение стремительно продолжалось. Он азартно играл, пьянствовал, буянил и воровал. Сейчас он находится в Томастонской тюрьме, отбывая срок за попытку ограбить банк в Норпорте. Мисс Джайлз каждый год ездит туда с надеждой, что он согласится на встречу с ней, однако он каждый раз отказывается. Ему дали десять лет.

– А сам-то он, – поинтересовался я, – сам он не жалеет о том, что натворил?

– Послушайте, – доктор Ричардс внезапно повернулся и глянул мне прямо в глаза. – Вы соображаете, что говорите? Я убежден, что он так же невиновен, как вы или я. Я уверен, что души близнецов были связаны узами, которые скальпель доктора Гукина не смог рассечь. Когда Джейкоб умер, его порочная душа воссоединилась с душой Джехиэла в его теле. При этом, как гораздо более мощная, она захватила и поработила душу Джехиэла. Бедняга Джехиэл не виноват, совершенно ясно, что он отбывает наказание за преступления, совершенные Джейком.

Мой приятель говорил вполне серьезно и с некоторой горячностью и, наконец, заключил, что индивидуальность Джехиэла подавлена. Я не стал вступать в дискуссию. В тот же вечер, разговаривая с сельским священником, я заметил:

– Странный все-таки случай с этими близнецами Доу.

– Ну-ну, – отозвался тот, – стало быть, вы уже слышали эту историю. И чем доктор закончил свой рассказ?

– Ну, разумеется, тем, что Джехиэл в тюрьме. А что?

– Ничего, – ответил пастор с легкой улыбкой. – Иногда, когда доктор в хорошем расположении духа, он, наоборот, позволяет душе Джехиэла завладеть телом Джейкоба, превратив того в набожного, добропорядочного христианина. Когда же наш эскулап  теряет веру в человека, то его история звучит в том варианте, который вы слышали. Наверно, пора доктору отправиться в небольшой отпуск.

Обмен душ

«Exchanging Their Souls», The Sun, 27 April, 1877.

Князь Михалскович и удивительное лечение доктора Харвуда

СТРАННОЕ ПРИЗНАНИЕ ВРАЧА ИЗ НЬЮ-ЙОРКА – СЛУЧАЙ, НАД КОТОРЫМ УЖЕ МНОГО ЛЕТ ЛОМАЕТ ГОЛОВУ  МЕДИЦИНСКОЕ СООБЩЕСТВО

Умерший на прошлой неделе доктор Джеймс Харвуд более двадцати лет считался одним из лучших профессиональных медиков. Его слава пересекла океан, и когда он посещал Европу, другие выдающиеся врачи не упускали возможности проконсультироваться с ним.

В одном из таких путешествий доктор Джеймс Харвуд применил удивительный метод лечения, сообщения о котором обошли все газеты и ощутимо укрепили его авторитет  во всем мире. Он сумел вылечить русского князя Михалсковича от почти безнадежной формы мономании.

Особый интерес медицинского сообщества вызвали странные, примечательные способы, которые врач использовал, чтобы добиться успеха.  Доктор Джеймс Харвуд и в выступлениях, и в печати неоднократно заявлял, что вернул князю здоровье с помощью гипноза.

Все это произошло лет двадцать или даже тридцать назад, когда гипноз, или, как его называли тогда,  месмеризм, считался в высшей степени модным, и многие интеллектуалы, охотно верившие всяким удивительным вещам, превозносили его чудодейственную силу. Разумеется, случай с русским князем на долгие годы стал предметом живых дискуссий в медицинских кругах и периодических изданиях. Через некоторое время, с учетом репутации целителя и убедительных свидетельств в его поддержку, необычный случай помешательства князя  и удивительный метод лечения доктора Джеймса Харвуда вошел в различные медицинские хроники, а затем нашел место и в учебниках, которыми пользовались студенты медицинских школ и колледжей.

Однако все ученые в какой-то степени скептики, поэтому некоторые медики до сих пор продолжают с сомнением относиться к отчету врача о лечении.

Шесть или семь лет назад князь посетил наш город. Едва он осмотрел свою  резиденцию в отеле, как ему доложили,  что два знаменитых нью-йоркских врача, отец и сын,  просят их принять. Когда их пригласили войти, старший из них объяснил, что он профессор медицины, занят сейчас серьезной работой в области физиологии и был бы признателен князю за подробный рассказ о его лечении. Он также уточнил, что непременно хочет включить такой известный случай в главу о психических расстройствах.

Князь любезно согласился. Он изложил все детали своего лечения и вновь отметил,  что главную роль в положительном результате сыграл гипноз. У пожилого профессора по губам скользнула недоверчивая улыбка. Едва князь увидел эту предательскую улыбку и понял ее значение, как джентльмен от медицины почувствовал, что его хватают за ворот пиджака и выводят на мягкий ковер в коридор у входа в резиденцию князя. Следом за ним за дверь вылетели сын профессора, его шляпа и трость. В медицинских кругах поговаривают, что именно по этой причине в фундаментальном труде по физиологии, недавно изданном в Америке, любопытный случай с русским князем даже не упомянут.

А вот что говорится об удивительном методе лечения безумного князя в первоначальном отчете, который доктор Джеймс Харвуд написал по горячим следам:

«Меня пригласили в Санкт-Петербург, чтобы я осмотрел князя Михалсковича, страдавшего весьма любопытной формой психического заболевания. Я обнаружил, что больной бредит на каком-то языке, который совершенно непонятен приглашенным к его  постели врачам и лингвистам.

Когда мне удалось остановить воспалительный процесс в мозгу, я ожидал, что он вновь заговорит на русском, французском или английском языках, которыми он всегда пользовался при общении. Однако он настойчиво продолжал нести какую-то неразборчивую тарабарщину. В то же время вел он себя спокойно, не проявляя агрессивности. Даже с многочисленными крепостными и слугами он разговаривал  мягко  и вежливо, хотя, будучи в здравом уме, обычно обращался с ними грубо и жестоко. Кроме того, он неожиданно стал отдавать предпочтение простой одежде и пище.

Однажды он выразил желание покинуть дворец. Я дал указание  его прислуге обеспечить князю полную свободу и следовать за ним в отдалении. Вечером эти люди доложили мне, что князь целый день проработал в каретной мастерской. Зайдя  туда, он молча взял молоток и нож и стал помогать рабочим в изготовлении кареты. Как сказал колесный мастер, он позволил князю это делать, так как сразу понял, что перед ним очень умелый работник. На следующее утро князь снова отправился в каретную мастерскую и  опять проработал там до самого вечера.

Через пару недель стало совершенно ясно, в чем заключается мономания князя: он воображал себя простым каретным мастером. Я попытался было воспрепятствовать его визитам в мастерскую, однако обнаружил, что это лишь ухудшает его состояние. Поэтому я решил позволить ему заниматься, чем  хочется, надеясь, что какой-нибудь случай окажет воздействие на его разум и поможет ему вернуться к нормальной жизни.

Однако улучшения не наблюдалось. Я решил, что болезнь князя неизлечима и уже собирался вернуться в Нью-Йорк, когда мне на глаза попалось сообщение в медицинском журнале о безумном ремесленнике в Тифлисе, который воображает себя богатым и могущественным князем. Я перечитал сообщение, и меня весьма впечатлило то, что бедняга работал каретных дел мастером. Более того, если раньше он говорил только на малоизвестном мингрельском диалекте грузинского языка и слыл невежественным и темным крестьянином, то теперь вдруг стал свободно бредить на литературных русском, немецком, французском и английском языках.  Именно это неожиданное использование простым работником иностранных языков и вызвало интерес к этому случаю у газетных репортеров.

Я не мог не отметить, что болезнь каретника точь-в-точь такая же, как у князя Михалсковича, только с обратным знаком. Князь хотел быть колесным мастером, а колесный мастер – князем. Один перестал разговаривать на цивилизованных языках и перешел на тарабарщину, а другой отказался от тарабарщины и стал использовать русский, английский и другие языки.

Разумеется, я немедленно предпринял меры для того, чтобы этого человека доставили из Тифлиса в петербургский дом для умалишенных. Я посетил его там и обнаружил, что сходство между заболеваниями его и князя потрясающее. Испросив разрешения семьи князя Михалсковича, я дал указание доставить этого больного во дворец со всеми почестями и ритуалами, подобающими князю: мне любопытно было посмотреть, как дальше будут развиваться события.

Пациент поразил всех. Он устроился в личных апартаментах князя так, словно жил там всегда. Приветствуя родителей, родственников и друзей князя, он обращался к ним по именам. Он также пользовался вещами князя и отдавал приказания слугам, словно был самым настоящим князем. Элегантность его манер и свобода, с которой он выражал свои мысли на различных языках, производили особенно поразительное впечатление в сочетании с телосложением, руками и лицом простого ремесленника.

Я провел еще один эксперимент. Я свел пациента с настоящим князем в каретной мастерской. Больной разговаривал с князем покровительственно и слегка фамильярно, сохраняя в то же время определенную дистанцию и явно выраженное чувство превосходства. Похоже, он даже не заметил того, что князь, слушая его, сам не произнес ни слова.

Прошла еще пара недель, но я не добился никакого прогресса в лечении князя. Только теперь вместо одного сумасшедшего у меня были двое. Я уже вновь собирался отказаться от лечения князя, когда однажды меня посетил человек нищенской внешности и предложил вылечить князя, если я гарантирую, что ему хорошо заплатят. Он оценил свои услуги в тысячу рублей. Я заключил с ним договор, но поставил условие, что все свои процедуры он будет проводить только в моем присутствии.

В назначенное время я дал указание доставить князя и ремесленника во дворец. Таинственный незнакомец попросил меня усадить их рядом как можно плотнее. Затем он стал водить руками перед их лицами, словно гипнотизируя этих двух больных. Вскоре оба они впали в бессознательное состояние такой глубины, какая мне еще не встречалась. Затем целитель, ни на миг не прекращая своих гипнотических манипуляций, полностью освободил  пациентов от одежды. Наконец, князь и ремесленник одновременно испытали сильный шок, после чего их тела окаменели, как у покойников.

«Я сделал так, что души покинули их тела, – объясняющим тоном сказал незнакомец.  – Теперь я прикажу душе первого больного войти в тело другого, а душе другого – в тело первого».

Он протянул вперед руки и скомандовал:

«Давай!»

Едва он произнес это, как оба тела сотряслись и стали дрожать мелкой дрожью.

Незнакомец подошел ко мне и сказал:

«Вы приготовили деньги? Тогда, пожалуйста, достаньте их и держите в руке. Когда я прикажу телам ожить и вы услышите, что князь говорит по-русски, и увидите, что он ведет себя как князь, а каретник в ошеломлении смотрит по сторонам и ведет себя как простой крестьянин, вам станет ясно, что я излечил этих людей. В этот момент вы должны передать тысячу рублей мне. Помните: в тот же миг, без промедления! Вы готовы? Тогда внимание… Давай!»

Князь тут же вскочил в полном здравии, по-русски позвал слуг, а потом подступил ко мне и потребовал объяснить, что здесь происходит и почему на нем нет одежды. Тифлисский ремесленник выглядел таким испуганным и недоуменным, каким ему и следовало быть. Короче говоря, незнакомец действительно добился успеха в лечении. Оба пациента снова были в здравом уме.

Я повернулся к незнакомцу и вручил ему тысячу рублей, заметив, что хотел бы встретиться с ним в отеле и побеседовать о странных методах его лечения. Однако он покачал головой и невозмутимо выскользнул из помещения».

В заключение доктор Джеймс Харвуд написал:

«Гипноз это был или не гипноз, но именно таким способом был излечен князь Михалскович. Больше ничего добавить к этому я не могу».

Данный случай стал грандиозной сенсацией двадцать лет назад. Все газеты об этом писали, все в обществе только об этом и говорили, и никто не знал, как к этому относиться. Спириты и гипнотизеры, разумеется, раздулись от гордости и чувствовали себя триумфаторами. Отрицать факт случившегося действительно было невозможно. Князь Михалскович был широко известной персоной, и его затянувшаяся болезнь, которая закончилась мономанией, ни для кого не составляла секрета. Внезапное обретение тифлисским ремесленником знания нескольких языков тоже было удостоверено выдающимися врачами, которые осматривали его и лечили в первые дни его безумия.

Несколько лет назад к доктору Джеймсу Харвуду, который по-прежнему жил в нашем городе, обратились его коллеги. Они потребовали, чтобы он изложил подлинные факты и таким способом восстановил честь профессии и свою репутацию. Уступая давлению, врач оставил достоверный отчет о лечении князя своему другу, взяв  с того клятвенное обещание, что этот документ не будет опубликован до тех пор, пока князь и он сам не умрут и не будут похоронены. И вот теперь признание доктора стало известно всему миру. Его можно назвать странным и неожиданным, но вряд ли кто-то признает  действия врача при достижении цели неоправданными.

Вот что доктор написал:

«Медицинский мир не будет слишком удивлен, когда услышит мое признание: да,  излечение незнакомцем князя и ремесленника – это обман, и я знал это с самого начала, так как всю эту сцену придумал сам.

По моему убеждению, лучшие врачи должны были понять, что использование мною магических приемов при лечении безумного человека явилось одним из тех трюков, к которым доктора  прибегают при лечении сумасшедших, особенно тех, кто подвержен сильнейшему самовнушению. Однако невероятное легковерие широкой публики оказалось для меня неожиданностью. В течение двух недель газеты продолжали обсуждать мой абсурдный отчет, медицинские светила и ассоциации завалили меня тысячами писем, и каждый, с кем я встречался, жаждал услышать пресловутую историю снова и снова.

Мне не оставалось ничего другого, как передать ту же версию всем исследователям, так как при лечении умопомешательства с помощью обмана чрезвычайно важно, чтобы пациент никогда не обнаружил, что врач всего лишь обманул его. Вот примерно такой же случай. Некий коммерсант однажды вообразил, что у него в голове находятся часы и что их беспрерывное тиканье мешает ему думать и спать. Когда его поместили в сумасшедший дом, то убедили, что он должен подвергнуться очень опасной операции по извлечению часов из головы. Его усыпили с помощью хлороформа и в безопасном месте сделали глубокий разрез. После того как он проснулся, ему вручили маленький часовой механизм с пятнами крови и заверили, что вынули эту штуку из его головы. Он поверил этому и выздоровел. Продолжив успешную коммерческую деятельность, он сумел составить себе огромное состояние.

К сожалению, конец этой истории ужасен. Однажды, через десять или даже двадцать лет, он встретил на улице врача, который излечил его от безумия. В ходе разговора доктор, шутя над его прежней мономанией, со смехом сказал: «Забавная у вас была фантазия, будто в голову к вам попали часы. Сейчас вам самому не смешно, когда вы об этом вспоминаете?»

Коммерсант изумленно взглянул на него. «Значит, вы тогда их не вытащили у меня из головы? Я так и думал! Я всегда так думал! Я никогда не верил вам! Я все время слышал, что они продолжают тикать. Вот приложите сюда ухо. Слышите, как они тикают? Неужели не слышите? Да вот же: тик-так, тик-так, тик-так!»

Человек снова сошел с ума. И теперь его нельзя было вылечить, так как  он уже никому не верил.

Я решил устроить все куда лучше. Чтобы никто никогда не открыл мой секрет, я не стал никому ничего рассказывать. Ведь если бы хоть одно слово правды вышло наружу, оно рано или поздно тем или иным путем дошло и до князя.

К счастью, сохранению моей тайны помогло странное сходство болезни князя и тифлисского каретника. Я сумел перевести внимание медиков с моего магического трюка  на реальный, всеми признанный факт удивительного совпадения по срокам и симптомам безумия князя и ремесленника. Нельзя отрицать, что такой случай является весьма редким в медицинской практике. Независимо от того, как это получилось, я не перестану об этом говорить как о реальном событии.

Нянькой князя Михалсковича в детстве была красивая грузинка, чей собственный сын рос, играл и учился вместе с князем до четырнадцати лет. Затем князь отправился в свои путешествия по миру, а его детский товарищ, ставший фактически его сводным  братом, вернулся с матерью в Мингрелию, которая входит в состав российской Грузии, и там выучился на каретного мастера. Князь очень любил и няньку, и сводного брата и проводил много времени в горах Кавказа, чтобы находиться ближе к ним. В юности он был очень непоседливым, любил рыбачить и охотиться. Ему также нравилось возиться с  инструментами и механическими устройствами, и он много времени проводил в каретной мастерской, работая вместе со сводным братом.

К несчастью, князь влюбился в ту же юную крестьянку, на которой собирался жениться его детский товарищ. Узнав о неверности своей невесты, молодой ремесленник в пух и прах разругался с князем. В тот же день, совершенно неожиданно, молодая женщина умерла. Оба влюбленных были в отчаянии. Оба покинули Мингрелию. Каретник отправился в Тифлис и стал там работать под вымышленным именем, чтобы князь не сумел его отыскать. Князь вернулся в Санкт-Петербург, и вскоре у него начались сильные приступы меланхолии. Тоска по сводному брату вместе с трагической смертью любимой в конце концов  привели к развитию особой формы безумия, которая уже описана выше.

Молодой ремесленник продолжал работать в Тифлисе. Он никому не рассказывал о своем прошлом и не заводил друзей среди других работников. Закончив работу, он возвращался в свою лачугу, где и проводил остаток дня в полном уединении. Постепенно он тоже сошел с ума, внезапно вообразив, что является своим сводным братом, князем Михалсковичем. Такие случаи мономании, когда больной воображает себя великой и могущественной персоной, вполне обычны, так что это не привлекло бы к ремесленнику особого внимания, если бы он не заговорил на иностранных языках.

Прежде никто и предположить не мог, что простой рабочий знает какие-либо другие языки, кроме своего крестьянского диалекта. Ведь никто не подозревал, что он получил отличное образование и воспитание. Врач, которые его обследовал, сразу же объявил этот случай величайшим чудом века. Рассказы о внезапно открывшемся даре полиглота облетели весь мир и наконец дошли до меня. Вы уже знаете, что я дал указание доставить молодого человека во дворец князя. Его сразу же там узнали как сводного брата князя. Однажды, к моему удивлению, он стал расспрашивать о своем брате Павле. Я сразу же понял, что разум к нему возвращается, и сумел его полностью вылечить.

Когда я рассказал молодому человеку о психическом заболевании князя, удивительно похожем на его собственное, его братские чувства к князю ожили вновь, и он загорелся желанием помочь мне в создании ситуации, которая, как я надеялся, поможет излечить князя. В ходе наших разговоров он привел несколько случаев, свидетельствующих о суеверии князя.  Среди прочего он упомянул и о том, что князь убежден в возможности перемещения душ и не сомневается в невероятных способностях таких людей, как Калиостро и Жозеф Бальзамо.

Я сразу же увидел возможность проведения еще одного эксперимента и быстро подготовил сцену с гипнотизером, которая описана в моем публичном отчете.  Когда князь пришел в себя, то полностью поверил в рассказанную мною историю о его удивительном излечении с помощью таинственного незнакомца. А тут еще  он увидел и своего сводного брата, который сообщил, что излечился одновременно с ним. Это его полностью удовлетворило, и он стал совершенно здоровым человеком.

Князю нравилась популярность, которая пришла к нему благодаря разлетевшемуся по всему миру отчету о его чудесном излечении. Поэтому, если кто-то пытался убедить его, что он стал жертвой обмана, он принимал это как величайшее оскорбление. Ходили слухи, что некий нью-йоркский врач вызвал его гнев, когда посетил его и дал  понять, что считает все происшедшее моей фальсификацией. Разумеется, если бы кто-то сообщил князю, что слышал от меня самого, будто его излечение достигнуто всего лишь благодаря медицинскому трюку, последствия могли бы быть весьма серьезными».

Такое признание сделал доктор Джеймс Харвуд. Как вы считаете: его действия оправданны?..

Необыкновенная свадьба

«An Extraordinary Wedding», The Sun, 6 January, 1878.

Не так давно в Соединенных Штатах побывал профессор Дэниэл Дин Муди из Эдинбурга, широко известный не только как высокоученый психолог, но и как непредвзятый и наблюдательный исследователь феномена, который иногда называют спиритизмом. Он стал гостем доктора Томаса Фуллертона в его великолепном доме в Бостоне, на Маунт-Вернон-стрит.

Однажды вечером, когда в гостиной, кроме хозяина и шотландского гостя, собрались доктор Кертис с медицинского факультета Бостонского университета, преподобный доктор Амос Катлер из церкви на Линд-стрит, мистер Магнус из Вест-Ньютона, три леди и один писатель, разговор зашел о проблемах оккультного характера.

– Некогда в Абердине, – сказал профессор Муди, – жила медиум по имени Дженни Мак-Гро, женщина невысокого ума, но выдающейся психической силы. Двести лет назад вы, добропорядочные жители Бостона, повесили бы Дженни за колдовство. Я сам наблюдал в ее жилище эффект материализации, который при всем желании не мог бы списать на мошенничество или галлюцинацию. Я сам видел, как передо мной возникали различные фигуры, сначала повисая клубящимся туманом в воздухе, а затем медленно приобретая вполне отчетливые очертания. Причем исходили эти фигуры на моих глазах не из какого-нибудь шкафа или фальшивого чулана, а непосредственно из тела самой Дженни. Что это был не вульгарный фокус, готов поручиться своей научной репутацией. Как-то ночью откуда-то из груди Дженни Мак-Гро появился, например, сам Платон, точнее, наверно, его фантом, то есть эйдолон. Мы с ним беседовали целых пятнадцать минут, обсуждая идеи дуализма.  Все это время медиум оставалась в трансе.

Доктор Фуллертон и его жена обменялись многозначительными взглядами. Гость заметил это и произнес:

– Вы мне не верите? Неудивительно!

– Нет-нет, что вы, – возразил доктор Фуллертон. – Вы, несомненно,  объективный исследователь, и ваше свидетельство заслуживает всяческого уважения. Однако что случилось с Дженни Мак-Гро впоследствии?

– Знаете ли, она была туповатой и малопривлекательной молодой женщиной, которая едва ли заслуживала звания разумного существа. Ее совершенно не интересовали такие необычные проявления ее психики. Более того, они ей, очевидно, до смерти надоели, так что в конце концов она, по-видимому, покинула Шотландию. Так сказать сбежала даже не столько от надоедливых призраков, сколько от еще более докучливых  смертных, которые толпами валили в ее дом, мешая ей стирать, гладить и стряпать.

– Наша девушка-янки, – заметил мистер Магнус, – наверняка извлекла бы из своих способностей выгоду и сколотила себе приличное состояние.

– Видите ли, – произнес профессор Муди, – являясь, насколько мне известно, единственным медиумом в мире, способным осуществлять материализацию при свете дня и в любой обстановке, Дженни, как и все шотландские женщины, была очень расчетлива и бережлива. Однако ей не хватило ума, чтобы воспользоваться такой удачей. Ей не раз советовали выступить перед публикой. Но шотландцы не слушают советов. Не знаю, где она теперь…

Доктор Фуллертон снова бросил взгляд на жену. Миссис Фуллертон встала и коснулась звонка.

Вскоре дверь отворилась и в комнате появилась грузная рыжеволосая служанка, которая изобразила неуклюжий реверанс.

– Звонили, мэм? – спросила она.

– Дженни, – произнесла миссис Фуллертон, – у нас в гостях твой старый знакомый из Шотландии.

На туповатой физиономии девушки не отразилось ровным счетом ничего. Лишь когда она неловко прошла вперед и недоверчиво взяла протянутую руку профессора, в глазах у нее мелькнул проблеск узнавания.

– Я и не слышала, что вы наведались в Америку, мейстер Муди, – произнесла она на шотландском диалекте и повела глазами по сторонам, словно готовясь спрятаться от этой ученой компании.

Профессор поверх плеча Дженни Мак-Гро взглянул на хозяйку.

– С вашего разрешения, миссис Фуллертон, – сказал он, – мы попросим молодую женщину принять участие в небольшом эксперименте.

Дженни, подозрительно взглянув на него, перевела свои маленькие тусклые глазки сначала на хозяина, потом на хозяйку и напоследок на дверь.

– Не по душе мне эти занятия, – флегматично отозвалась она. – Да и грудь у меня разламывается от боли, как оттуда лезут всякие дряхлые привидения. Вы же помните, мейстер Муди.

Словом, она долго отнекивалась, не желая иметь ничего общего со всякими потусторонними тайнами. Уж и не помню точно, какой довод или пожелание заставило ее с неохотой поддаться на уговоры. Но то, что последовало, мне не забыть никогда.

Пламя включенных на полную мощь пяти газовых горелок заливало комнату ярким светом. Исполненные любопытства и скепсиса гости окружили Дженни и усадили ее в мягкое турецкое кресло. Женщина выглядела не слишком привлекательно: рыжая, веснушчатая, коротконогая, она скорчилась в кресле, мрачно глядя на собравшихся.

– О Господи! – прошептал я соседу. – Неужели почтенные духи не могли выбрать для возвращения к нам канал посимпатичнее?

– Тихо! – отозвался профессор Муди. – Девушка входит в транс.

Свиноподобные глазки широко открылись и закрылись. Слабая судорога прошла по обвисшим щекам. Вздох, еще один, нервные подергивания кресла, тяжелое дыхание…

– Симулирует кому, – прошептал мне доктор Кертис. – Но неудачно. Плохая из нее актриса. Настоящий фарс.

Минут пятнадцать или двадцать прошло в терпеливом ожидании. Тишину нарушало только громкое дыхание девушки. Потом кто-то из гостей зевнул, его примеру последовал другой, и хозяйка, полагая, что эксперимент становится скучным, зашевелилась, собираясь разорвать наш круг. Но профессор Муди вскинул руку в протестующем жесте. И тут же сделал резкое движение, которое заставило всех нас снова взглянуть на Дженни Мак-Гро.

Ее голову и торс, казалось, окутал тонкий, мутный слой переливающегося тумана, легко колышущегося вокруг нее, но сосредоточенного в одной точке и похожего на кольцо синеватого дыма, исходящее с кончика хорошей сигары. Точка выхода находилась, похоже, вблизи от сердца Дженни. Она перестала громко дышать и побледнела, как смерть. Но еще сильнее побледнел доктор Кертис. Я почувствовал, как его рука на ощупь ищет мою, а найдя, сдавливает так, что кисть у меня онемела.

На наших глазах исходивший из тела Дженни туман увеличился в объеме и стал совершенно непрозрачным. Теперь он походил на темную, четко очерченную тучу, которая плавала перед нами, постепенно меняя очертания, где-то поджимаясь, а где-то расширяясь, пока, наконец, не приняла окончательную форму.

Это похоже на то, как если бы вы смотрели через лупу на какой-то тусклый, расплывчатый объект. По мере того, как вы ловите его в фокус, он делается все отчетливее и наконец становится четким и ясным. Или, скажем, на спектакле театра теней вы напряженно всматриваетесь в колеблющееся, аморфное пятно, которое по мере приближения актера принимает все более определенную форму, пока на экране не образуется вполне узнаваемый силуэт. А теперь представьте, что этот силуэт сходит с экрана и превращается в материальное тело, и вы понимаете, что на ваших глазах совершается чудо перемещения этой тени из мира, который нам недоступен, прямо в ту комнату, где собралась  наша маленькая компания.

Я взглянул на стоящего напротив меня преподобного доктора Катлера. Обеими руками он крепко сжимал лоб, являя собой картину ужаса, отвращения и растерянности.

Новоприбывший был мужчиной лет тридцати с правильными чертами лица и  хорошей фигурой. Он вежливо поклонился присутствующим, но когда профессор Муди собрался что-то сказать, приложил палец к губам и неуверенно оглянулся на медиума. Мне показалось, что при виде того, как неприглядно выглядят ворота, через которые он проник в наш мир, на его приятном лице появилось отвращение. Тем не менее, он не отвел глаз от бессмысленной физиономии Дженни Мак-Гро и, сложив руки, застыл в ожидании.

Мы все были полностью поглощены этим таинственным событием. Нетерпеливо, но уже без удивления мы наблюдали еще один феномен образования облачка, а затем тени, которая, сгущаясь, постепенно становилась реальностью.

Белая дымка и расплывчатая тень медленно превратилась в самую прекрасную женщину, которую когда-либо видели глаза смертных людей. В настоящую живую, дышащую женщину, чьи влекущие губы были слегка раскрыты, прекрасная грудь поднималась и опускалась под одеянием, а восхитительные черные глаза смотрели на нас так, что головы у нас закружились, а мысли стали путаться. Наверно, проще было раскрыть секрет ее появления, чем описать ту неземную красоту, которая вызвала у нас в душе священный трепет.

Прибывший первым мужчина с нежностью влюбленного и почтением подданного к царице взял изящную белую руку этой изумительной женщины и провел ее в центр комнаты. Она, не произнеся ни слова, позволила ему проделать все это и замерла, как императрица, внимательно изучая наши лица и одежду с удивлением и любопытством, тогда как в ее глазах сквозила легкая нотка надменности.

Между тем мужчина наконец заговорил.

– Друзья, – медленно произнес он, – огромная любовь заставила того, кто некогда был смертным, устремиться на поиски своей богини. Невероятная удача привела к тому, что его скромная жертва была вознаграждена. Я не вправе говорить более откровенно. Выслушайте нашу страстную мольбу и выполните ее без каких-либо вопросов. Здесь присутствует церковнослужитель, он имеет полномочия произнести те слова, которые только и могут увенчать такую любовь, как моя. Она, эта любовь, преодолев столетия, нашла свой объект в далеком прошлом и была подтверждена добровольной смертью. Мы пришли сюда из другого мира с просьбой соединить нас узами брака в соответствии с установлениями этого мира.

Эта речь не могла не показаться нам странной, но предшествующие события так настроили наше сознание в соответствующем духе, что мы выслушали ее без удивления. И когда мистер Магнус из Вест-Ньютона, который даже в присутствии архангелов сохранил бы свой трезвый, прагматичный подход, громко прошептал: «Вот это да! Сбежали к нам из страны духов!», его слова резанули нам слух.

Преподобный доктор Амос Катлер наглядно продемонстрировал, какой эффект произвело это романтическое волшебство  на здравый смысл человека девятнадцатого столетия. Этот набожный мужчина встал с кресла и беспомощно, с растерянным видом, как во сне, приблизился к влюбленной паре.

Поднятием руки потребовав полной тишины, доктор Катлер торжественно и веско  задал вопросы, согласно церковным установлениям предшествующие обряду бракосочетания. Мужчина отвечал на них отчетливо, победным тоном. Невеста же только слегка склоняла свою прекрасную головку.

– Итак, – продолжал доктор Катлер, – в присутствии данных свидетелей объявляю вас мужем и женой. И да простит меня Господь Бог, – заключил он, – за содействие сатане в совершении этого святотатственного акта.

Один за другим мы подходили к новоявленной супружеской чете, чтобы пожать руку супругу и поздравить супругу. Его рука напоминала руку мраморной статуи, но лицо сияло от широкой улыбки. По его высказанному шепотом совету она склонила свою царственную голову и позволила каждому из нас поцеловать ее в щеку. Лицо у нее было нежным и теплым.

Когда пару поздравлял доктор Катлер, новобрачная в первый раз улыбнулась и, вынув из своих черных волос большую жемчужину, вложила ее ему в руку. Доктор взглянул на свой свадебный гонорар и внезапно бросил его в пылающий камин. Жемчужина побелела от жара, вспыхнула, рассыпалась и исчезла.

Затем новобрачный повел молодую жену обратно к креслу, где все еще в трансе сидела медиум, и заключил ее в крепкое объятие. Их фигуры, постепенно расплываясь, превратились в густой туман и медленно исчезли. Молодых супругов ожидало брачное ложе в груди Дженни Мак-Гро.

II

Через день после отъезда профессора Моуди из Бостона я отправился в библиотеку «Атенеум», чтобы изучить некоторые факты и даты, связанные с франко-прусской войной. Когда я перелистывал страницы подшивки лондонской «Дейли Ньюс» за 1871 год, мой взгляд случайно упал на следующую заметку:

«По сообщению венской «Фрайе Прессе», в четыре часа пополудни 12 июля в восточном коридоре галереи «Империал» молодой человек приятной наружности выстрелил себе в сердце. В этот час галерея закрывалась, и служитель оповестил молодого человека, что ему пора уходить. Тот застыл перед прекрасной картиной Ханса Макарта «Ладья Клеопатры» и не обратил внимания на предупреждение. Когда служитель громко повторил свое требование, молодой человек с отсутствующим видом указал на картину и со словами «Ради такой женщины стоит умереть!» достал пистолет и выстрелил в себя.

О личности самоубийцы нет никаких сведений. Известно только, что он был в состоянии проживать в отеле «Золотой ягненок», где зарегистрировался просто как Коттон.  В Вене он пробыл несколько недель, свободно тратя деньги. Чаще всего его видели в галерее «Империал», где он стоял перед картиной с изображением Клеопатры. По всей видимости, несчастный юноша сошел с ума».

Я сделал копию этой заметки и без комментариев отправил ее преподобному доктору Катлеру. Через пару дней пришел его ответ.

«Для меня, – писал он, – все случившееся в тот вечер у доктора Фуллертона представляется как смутный, полузабытый сон. Извините за прямоту, но с Вашего позволения я хотел бы полностью и навсегда забыть эту историю».

Сатанинская крыса

«The Devilish Rat», The Sun, 27 January, 1878.

Сами понимаете, когда человек живет в безлюдном замке на вершине высокой горы, да еще и на берегу Рейна, о нем начинают ходить самые невероятные слухи. Половина добропорядочных жителей деревни Швинкеншванк, включая бургомистра и племянника бургомистра, считали, что я скрываюсь от американского правосудия. Вторая половина так же твердо была убеждена, что я сумасшедший. Эту версию поддерживал и нотариус, отличавшийся глубоким знанием человеческой натуры и здравым смыслом. Силы обеих партий были равны, и большую часть свободного времени они проводили в острых спорах по этому чрезвычайно интересующему их вопросу, что позволяло мне без помех заниматься своими делами.

Как известно всем, кто хоть в малейшей степени стремится быть в курсе мировых событий, в древнем замке Швинкеншванк обитают двадцать девять призраков средневековых баронов и баронесс. Вели себя эти древние привидения очень даже терпимо. Они, как правило, докучали мне куда меньше, чем крысы, кишмя кишевшие во всех закоулках замка. Когда я только поселился, мне пришлось спать с зажженным фонарем и время от времени колотить палкой вокруг себя, чтобы избежать участи епископа Гатто, которого, как гласит легенда, заживо съели крысы. Позднее во Франкфурте мне сделали по заказу железную клетку, где я мог спать в уюте и полной безопасности. Правда, вначале мне резал слух громкий скрежет  зубов, так как настырные крысы грызли железные прутья, пытаясь проникнуть внутрь и съесть меня. Но потом я к этому привык.

Если не считать призраков и крыс, а также время от времени залетающих летучих мышей и сов, я был первым обитателем замка Швинкеншванк за последние три-четыре столетия. Покинув  Бонн, где я почерпнул очень много полезного для себя на блестящих и весьма познавательных лекциях знаменитого Калькариуса, герра профессора метафизических наук тамошнего достойного всяческого восхищения университета, я выбрал эти руины как наиболее подходящее место для проведения некоторых психологических экспериментов. Потомственный ландграф фон Топлитц, которому принадлежал  замок Швинкеншванк, не выказал ни малейших признаков удивления, когда я посетил его и предложил шесть талеров в месяц за право разместиться в его полуразвалившемся владении. Даже клерк в каком-нибудь отеле на Бродвее вряд ли встретил бы мою просьбу так хладнокровно и принял от меня деньги с такой деловитостью.

– Плату за первый месяц придется внести авансом, – только и произнес он.

– Именно это я собираюсь сделать, мой высокородный потомственный ландграф, – ответил я, отсчитывая ему шесть долларов.

Он положил их в карман и выдал мне расписку на соответствующую сумму. Интересно, а брать плату за проживание со своих призраков он не пробовал?..

Комната, более других пригодная для обитания, находилась в северо-западной башне замка, но ее уже занимала леди Аделаида-Мария, старшая дочь барона фон Шоттена, которую еще в тринадцатом столетии любящий папаша уморил голодом за отказ выйти замуж за одноногого флибустьера из-за реки. Разумеется, я не решился вторгнуться  в личную жизнь леди, так что устроился на верхней площадке лестницы в южной башне, где не было никого, кроме сентиментального монаха, который большую часть ночи отсутствовал, да и в другое время не доставлял мне никакого беспокойства.

Тишина и уединение, которыми я наслаждался в замке,  позволяют снизить психическую и умственную активность до самой минимальной  степени, которая может быть достигнута живым человеком. Святой Петр Алькантрийский, который сорок лет провел в монастырской келье, научился спать не более полутора часов в день и принимать пищу раз в три дня. Я убежден, что в результате такого снижения уровня физиологических процессов его душа также сжалась почти до нуля, став такой же, как у лишенного сознания ребенка. Ибо индивидуальность характеру человека придают тренировки, размышления, конфликты, повседневная деятельность. В моей памяти навсегда запечатлелись мудрые слова профессора Калькариуса:

– В чем заключается тайна связи души с живой плотью? Почему я являюсь Калькариусом, вернее, почему душа, именуемая Калькариус, обитает в данном конкретном организме? (Здесь ученейший профессор шлепнул пухлой рукой свою толстую ляжку). Разве не мог бы на месте меня быть другой, и разве не мог бы другой быть мною? Разграничьте индивидуальное эго и плотское окружение, которые связывают лишь сила привычки и длительность совместного пребывания, и разве мы не сможем тогда утверждать, что  эго может быть совсем удалено волевым актом, позволив живому  телу принять какое-то другое, неиндивидуализированное эго, более ценное и достойное, чем старое?

Это глубокое утверждение произвело неизгладимое впечатление на мой интеллект. Вполне довольный своим крепким, здоровым и достаточно красивым телом, я испытывал недовольство своей душой, постоянно обнаруживая ее слабость, ее топорность, ее неадекватность, что усиливало недовольство до отвращения. Если бы я и в самом деле сумел выковырнуть этот ущербный алмаз из его прекрасной оправы и заменить его подлинным бриллиантом!..  Ради этого я пошел бы на любые жертвы!

Именно для того, чтобы провести этот такой эксперимент, я и отправился в заточение в замок Швинкеншванк.

Кроме маленького Ганса, сына хозяйки гостиницы, а потом и его сестры, которые трижды в неделю карабкались в гору,  доставляя мне хлеб, сыр и белое вино, единственным посетителем за время моего пребывания там был профессор Калькариус собственной персоной. Он дважды приезжал ко мне из Бонна, чтобы воодушевить меня и приободрить.

Во время первого визита ночь застала нас обсуждающими Пифагора и метампсихоз. Мудрый метафизик был грузен и очень близорук.

– О майн готт! Я ни за что не сумею спуститься с горы живым! – в ужасе ломая руки, воскликнул он. –  Я наверняка споткнусь и, по всей вероятности, низвергнусь на какую-нибудь острую скалу.

– Вы можете остаться здесь на ночь, профессор, – сказал я. – Спать будете в моей железной клетке. Я бы хотел познакомить вас с моим сожителем, монахом.

– Это весьма субъективно, мой дорогой юный друг, – возразил профессор. – Ваш призрак – это порождение зрительных нервов, и я, как и подобает философу, отнесусь к нему без паники.

Я уложил герра профессора в свою постель и с величайшим трудом втиснулся в железную клетку рядом с ним. По его настоятельной просьбе я оставил фонарь гореть.

– Не потому, что я опасаюсь ваших субъективных призраков, – объяснил он. – Все это просто плод вашего воображения. Но в темноте я могу свалиться с постели и раздавить вас… – а чуть погодя поинтересовался: – Как продвигается ваше преодоление власти индивидуальной души?.. Эй! Что это?

– Это крыса пытается добраться до нас, – пояснил я. – Не волнуйтесь, вы в полной безопасности. А эксперимент проходит удовлетворительно. Я совершенно утратил интерес к окружающему миру. Любовь, благодарность, дружба, забота о благе моем и моих друзей – все это почти совсем исчезло. Надеюсь, в скором времени меня покинет и память, а вместе с нею и мое индивидуальное прошлое.

– Великолепно! – с энтузиазмом воскликнул профессор. – Вы внесете неоценимый вклад в психологическую науку. Вскоре ваша психика станет чистым листом, вакуумом… О милостивый Боже! А это еще что такое?

– Это всего лишь крик совы, – ответил я, проследив, как большая серая птица, с которой я уже познакомился, громко хлопая крыльями, влетает в дыру на крыше и садится на клетку сверху.

Калькариус с интересом вгляделся в сову, а та, в свою очередь, строго уставилась на него.

– Кто знает, – заметил герр профессор, – может быть, в эту сову переселилась душа какого-то великого покойного философа… Скажем, Пифагора или Плотина… А, может, дух самого Сократа нашел себе временное убежище под этими перьями…

Я признался, что у меня тоже мелькали подобные мысли.

– В этом случае, – продолжал профессор, – вам необходимо только изгнать собственную личность, уничтожить свою индивидуальность, чтобы принять в свое тело эту великую душу. Моя интуиция подсказывает, что это именно Сократ в поисках входа кружит вокруг вашей психики. Не сдавайтесь, мой драгоценный юный ученик, упорно продолжайте свой эксперимент, и психологическая наука… О небо! Это кто? Сам дьявол?

Это была огромная серая крыса, моя привычная ночная гостья. Это чудовищное существо за свою, наверно, столетнюю жизнь вымахало с небольшого терьера. Ее усы были совершенно белые и необычайно толстые. Ее огромные нижние клыки выросли и изогнулись так, что, казалось,  вот-вот проткнут ее собственный череп. Ее кроваво-красные глаза были невероятно широкими. Углы ее пасти искривились и задрались кверху, придавая ее морде выражение сатанинской злобы, которое редко встретишь даже у человека. Она была слишком стара и опытна, чтобы грызть проволоку, так что просто уселась снаружи, пронзая нас взглядом, полным невероятной ненависти. Профессора била дрожь. Через некоторое время крыса отвернулась, постучала хвостом по проволочной сетке и исчезла в темноте. Профессор Калькариус с облегчением перевел дух и вскоре захрапел так оглушительно,   что ни совы, ни крысы, ни привидения больше не решились приблизиться к нам до самого рассвета.

Уходя, профессор обещал посетить меня снова. Однако, когда подошло время обещанного визита, мне уже удалось так глубоко погрузиться в чисто животное существование, что мои интеллектуальные и моральные качества практически стерлись, и грядущее появление Калькариуса не вызывало у меня интереса. Гансик, занимавшийся моим снабжением, заболел корью, и доставка мне пищи и вина легла на прелестные плечики его сестры Эммы, белокурой восемнадцатилетней девицы, взбиравшейся по крутой тропе с грацией и ловкостью газели. Эта маленькая простушка по собственной воле рассказала мне историю своей безыскусной любви. Фриц был солдатом в армии императора Вильгельма. Сейчас он служил в гарнизоне города Кельна. Они надеялись, что за храбрость и преданность ему вскоре присвоят звание лейтенанта, и тогда он вернется домой, и они поженятся. Она скопила небольшую сумму от продажи молока и послала эти деньги ему для приобретения офицерского патента. Я никогда не видел Фрица? Нет? Он красивый и добрый, и она любит его больше всего на свете.

Весь этот лепет вызвал у меня не больше романтического интереса и волнения, чем доказательство постулата Эвклида, и я поздравил себя с тем, что моя старая душа уже почти испарилась. Каждую ночь серая сова устраивалась надо мной. Я понимал, что Сократ с нетерпением ждет момента, когда сможет овладеть моим телом, и жаждал поскорее открыть свою грудь для этого великого духа. Каждую ночь к клетке приходила и мерзкая крыса, которая сверлила меня сквозь проволочную сетку своим пронзительным взглядом. Ее холодная, пренебрежительная угроза, как ни странно, очень раздражала меня. У меня так и чесались руки достать ее из-за сетки и придушить, но я опасался ее ядовитого укуса.

Моя собственная душа к этому времени, если можно так выразиться, почти совсем захирела от полной невостребованности. Сова одобрительно разглядывала меня своими огромными дружелюбными глазами. Казалось, в них горит благородный дух, который шепчет: «Я приду, как только ты будешь готов!» А потом, повернувшись, я встречал сатанинский взгляд чудовищной крысы, чьи злоба и ехидство возвращали меня на землю с ее ненавистью и враждой.

Отвращение к омерзительной твари оставалась единственным напоминанием о моей старой натуре. Когда ее не было рядом, моя душа, казалось, кружила вокруг тела в полной готовности взмахнуть крыльями и покинуть его навсегда. Но стоило ей появиться, как ненависть и гадливость мгновенно перечеркивали все мои достижения, и я снова становился самим собой. Я чувствовал, что для успеха моего эксперимента необходимо, чтобы проклятое существо, перекрывавшее дорогу великой душе древнего философа, было устранено ценой любых жертв, невзирая на опасность.

– Я убью тебя, мерзкая скотина! – крикнул я крысе. – И тогда мое освобожденное тело займет душа Сократа, которая только и ждет этого.

Крыса посмотрела на меня своими зловредными глазищами и ухмыльнулась еще ехиднее, чем обычно. Я приподнял угол проволочной сетки и отчаянно набросился на своего врага. Ухватив крысу за хвост, я подтащил ее к себе и стал ломать кости ее гнусных лап, на ощупь отыскивая голову. Когда обе мои руки нашли ее горло, я изо всех сил сдавил его,  стараясь лишить крысу жизни. Не щадя себя в стремлении достичь своей цели, я рвал и кромсал тело своей мерзкой жертвы. Задыхаясь, крыса открыла пасть,  пронзительно закричала от дикой боли и тут же обмякла и затихла. Моя ненависть была удовлетворена, последняя страсть исчерпана, и я мог теперь свободно принять в свое тело дух Сократа.

Когда я пробудился от долгого и глубокого сна, события прошедшей ночи, да и всей моей предшествующей жизни превратились в смутные воспоминания о какой-то истории, прочитанной много лет назад.

Сова исчезла, изуродованный труп крысы лежал рядом со мной. Даже после смерти на ее морде сохранилась все та же ужасающая ухмылка. Сейчас она выглядела как триумфальный оскал сатаны.

Я встал и встряхнулся, отогнав дремоту. Мне показалось, что мои жилы наливаются новой жизнью. Меня наполнил живой интерес к окружающему миру, я рвался к людям, чтобы с головой погрузиться в дела и находить радость в своих действиях.

Тут как раз появилась пригожая Эмма со своей корзинкой.

– Я собираюсь покинуть вас, – сообщил я ей. – Поищу себе жилье получше, чем замок Швинкеншванк.

– А вы не собираетесь в Кельн? – живо спросила она. – Туда, где стоит гарнизон солдат императора?

– Может быть… По пути в открытый мир.

– А вы не сможете повидаться с Фрицем? – краснея, продолжала она. – Хочу передать ему хорошую новость. Вчера ночью умер его дядя, старый скупой нотариус. Фриц теперь получит небольшое наследство и может вернуться домой ко мне прямо сейчас.

– Нотариус? – задумчиво проговорил я. – Умер сегодня ночью?

– Да, сэр. И говорят, что к утру все лицо у него почернело… Но это хорошая новость для меня и Фрица.

– Но может быть… – медленно продолжал я. – Может быть, Фриц не поверит мне. Я чужак, а люди, которые повидали мир, как твой молодой солдат, бывают подозрительными.

– Возьмите это кольцо, – торопливо проговорила она, снимая с пальца дешевую побрякушку. – Ее подарил мне Фриц, так что он поймет, что я вам доверяю…

Следующим посетителем оказался профессор Калькариус. Едва переводя дух, он вошел в помещение, которое я собирался покинуть.

– Как обстоит дело с нашим метампсихозом, мой драгоценный ученик? – спросил он. – Я приехал из Бонна еще вчера вечером, но не решился провести еще одну ночь с твоими ужасными сожителями и позволил ограбить себя хозяину сельской гостиницы. Мошенник надул меня, – продолжал он, доставая кошелек и пересчитывая свой скудный запас серебра. – Он содрал с меня сорок грошей за постель и завтрак.

Вид серебра и сладостный звон монет в ладони профессора Калькариуса возбудил в моей новой душе чувство, которого я раньше не испытывал. В тот момент серебро показалось  мне самой лучшей вещью в мире, а его накопление – наилучшим приложением энергии человека. Повинуясь неожиданному импульсу, которому я не мог противостоять, я бросился к своему другу и наставнику и вырвал кошелек у него из рук. Он издал крик удивления и испуга.

– Зря кричишь! – заорал я. – Это бесполезно. Твой слабый писк услышат только крысы, совы да призраки. Деньги мои!

– Невероятно! – воскликнул профессор. – Ты грабишь своего гостя, своего друга, наставника и проводника по возвышенным путям метафизической науки! Кто вероломно захватил твою душу?

Я схватил герра профессора за ноги и яростно швырнул его на пол. Он сопротивлялся не хуже серой крысы. Я оторвал от сетки куски проволоки и связал ему руки и ноги так сильно, что проволока врезалась в мясо.

– Ого-го! – заметил я, стоя над ним. – Какая туша! Вот будет сегодня праздник для крыс!

И повернулся, чтобы уйти прочь.

– Господи Боже! – взмолился профессор. – Ты же не оставишь меня здесь… Сюда же никто никогда не заглянет…

– Тем лучше, – ответил я, скрежеща зубами и водя кулаком у него перед носом. – Крысы получат возможность без помех освободить тебя от твоей избыточной плоти. Ох, как они проголодались! Уверяю тебя, герр метафизик, они мигом перережут ту таинственную нить, которая связывает душу с живой плотью. Они-то отлично знают, как освободить индивидуальное эго от плотской оболочки. Поздравляю тебя с перспективой провести редкий эксперимент.

Пока я спускался с горы, крики профессора Калькариуса доносились все глуше и глуше. Когда они стали не слышны совсем, я остановился, чтобы подсчитать свою добычу. Снова и снова я с восторгом пересчитывал талеры в кошельке профессора, получая каждый раз тот же результат. Там было ровно тридцать серебряных монет.

Мой путь в мир товарообмена и прибыли лежал через Кельн. В казармах я отыскал Фрица Шнайдера из Швинкеншванка.

– Друг мой, – сказал я, положив ему руку на плечо, – я пришел, чтобы оказать тебе величайшую услугу, которую один мужчина может оказать другому. Ты ведь любишь маленькую Эмму, дочь хозяина гостиницы?

– Это правда, – ответил он. – Вы принесли мне весточку от нее?

– Сегодня я едва сумел вырваться из ее страстных объятий.

– Это ложь! – крикнул он. – Эта маленькая девушка честна, как золото!

– Она так же фальшива, как металл в этой побрякушке, – хладнокровно заявил я, кидая ему Эммино колечко. – Она дала его мне вчера, когда мы расставались.

Он взглянул на колечко и схватился за голову.

– Это правда! – простонал он. – Наше обручальное кольцо!

Я наблюдал за его страданиями с философским интересом.

– Посмотрите, – продолжал он, доставая из-за пазухи аккуратно связанный кошелек.  – Эти деньги она мне прислала, чтобы я купил офицерский патент. Наверно, они принадлежат вам?

– Вполне возможно, – уверенно ответил я. – Мне знакомы эти монеты.

Не говоря больше ни слова, солдат швырнул кошелек к моим ногам и, повернувшись, зашагал прочь. Я слышал, как он всхлипывает, и эти звуки показались мне сладостной музыкой. Потом я подобрал кошелек и поспешил в ближайшее кафе, где посчитал свою добычу. Там тоже было ровно тридцать серебряных монет.

Для моей новой натуры приобретение серебра было высшей радостью. Разве это не наслаждение? Нет, все-таки мне очень повезло, что в мое тело в замке вселился не дух Сократа. Кем бы я стал тогда? В лучшем случае, мрачным умником вроде Калькариуса. Хорошо, что в мое тело переселилась душа задушенной мною крысы. Правда, сначала я решил, что унаследовал душу умершего деревенского нотариуса. Но нет, теперь я уверен, что именно крыса наградила меня моей нынешней душой, и не сомневаюсь, что некогда она обитала в теле величайшего представителя  финансистов и биржевиков – Иуды из Искариота.

Факты в деле Ратклиффа

«The Facts In The Ratcliff Case», The Sun, 7 March, 1879.

I

Впервые я повстречал мисс Борджер на чайной партии в городке Р., где тогда посещал лекции по медицине. Это была высокая, не слишком привлекательная девушка. Лицо ее выглядело безжизненным, одни только глаза не знали покоя. Их нельзя было назвать яркими или выразительными, но они постоянно блуждали и, казалось, успевали поймать и отразить тысячу предметов. В то же время, стоило ей остановить на чем-то взгляд хотя бы на пару секунд, как глаза становились тупыми и сонными. Цвет глаз мисс Борджер мне так и не удалось определить.

После чая я оказался в числе тех, кого наш хозяин, преподобный мистер Тинкер, решил развлечь просмотром набора фотографий со Святой Земли. Пытаясь изобразить интерес к снимкам и объяснениям мистера Тинкера, которые слушал не в первый раз, я вдруг заметил, что мисс Борджер удостоила меня неотрывного взгляда. Встретившись с ней глазами, я почувствовал, что даже ради спасения собственной жизни не смог бы отвернуться от нее. Вынужденный стать участником небольшого эксперимента, я с профессиональной скрупулезностью постарался запомнить его течение.

Я ощутил легкое оцепенение мускулов лица и онемение нервов, которые обычно предшествуют физическому ступору, вызванному приемом наркотика. Мне пришлось бороться с ощущение вялости в теле, но в то же время мозг работал чрезвычайно интенсивно. Таким образом, получалось, что ее глаза, наподобие опиума, сковывали тело, но стимулировали умственную деятельность. Полностью осознавая окружающую обстановку, я в то же время не просто слушал рассказ мистера Тинкера о возвращении из Яффы, а реально сопровождал его в этом путешествии. Когда наконец мы достигли того места, где ослик преподобного мистера Тинкера делает последний крутой зигзаг, обходя скалу, закрывающую вид впереди, и преподобный мистер Тинкер с удивлением и радостью окидывает взором простирающуюся перед ним панораму Иерусалима, я тоже увидел все это в деталях и подробностях. Я видел Иерусалим в глазах мисс Борджер.

Когда ее взгляд возобновил наконец привычную пляску по комнате и освободил меня от унизительного порабощения, я с облегчением поблагодарил про себя фортуну. Избавленный от этого странного воздействия, я даже посмеялся над собственной слабостью. «Фу! – сказал я себе. – Оказывается, ты отлично подходишь для проведения экспериментов молодыми леди с гипнотическими способностями».

– А кто она, эта мисс Борджер? – при первой же возможности поинтересовался я у супруги преподобного мистера Тинкера.

– Как? Вы не знаете? – удивилась наша добрая хозяйка. – Она дочь дьякона Борджера.

– А кто такой дьякон Борджер?

– Замечательный человек! Один из столпов прихода моего мужа. Правда, молодежь посмеивается над его всегдашней заторможенностью, утверждая, что он вот уже двадцать лет ходит по городу, не просыпаясь. Однако, уверяю вас, я не знала более душевного, более ревностного христиа…

Я резко отвернулся, заставив миссис Тинкер удивиться еще больше. Дело в том, что я вновь почувствовал на себе взгляд субъекта моего расследования. Мисс Борджер сидела в углу комнаты, в стороне от других гостей. Я решительно направился туда и сел рядом с нею.

– Вот это правильно, – сказала она. – Я хотела, чтобы вы подошли. Вам понравилось ваше путешествие в Иерусалим?

– Да. Благодаря вам?

– Может быть… Но в ответ вы тоже должны оказать мне услугу. Мне сказали, что вы ассистент доктора Мэкка из хирургического отделения колледжа. Там завтра практические занятия. Я бы хотела побывать на них.

– Как пациент? – уточнил я.

– Нет, – рассмеялась она, – как зритель. Вы должны найти способ удовлетворить мое любопытство.

Со всей возможной деликатностью я выразил свое удивление таким экстравагантным желанием молодой леди и намекнул, что ее появление в операционной вызовет скандал. Она тут же сказала, что может одеться мужчиной. Я объяснил, что отношения между медицинским колледжем и пациентами, которые соглашаются на хирургическую операцию в присутствии студентов, основаны на взаимном доверии. Поэтому с моей стороны было бы бесчестно провести туда кого-то постороннего, неважно – мужчину или женщину. Однако этот аргумент не произвел на нее впечатления. Тогда мне пришлось прямо и категорически отказаться от сотрудничества с нею в этом  предприятии.

– Что ж, ладно, – заметила она. – Придется поискать другой способ.

На следующий день я тщательно проверил операционную и убедился, что мисс Борджер не сумела туда тайком проникнуть. В назначенное время появились студенты, как всегда, шумные и беззаботные. Они сразу же устроились на самых нижних ярусах амфитеатра вокруг операционного стола и, достав блокноты, стали точить свои карандаши. Мне было знакомо каждое лицо в аудитории. Мисс Борджер здесь  наверняка не присутствовала.

Я запер дверь, ведущую в коридор, и проверил комнату  по другую сторону амфитеатра. Там в ожидании операции находились около дюжины взволнованных и удрученных пациентов,  а также их друзья, которые выглядели, пожалуй, еще более напуганными. Но ни мисс Борджер, ни кого-то похожего на нее в их числе я не заметил.

Наконец через свою личную дверь решительно вошел доктор Мэкк. Он внимательно осмотрел стол, на котором были разложены  готовые к употреблению инструменты,  и, убедившись, что все находится на своем месте, приступил к вводной лекции.

Как обычно, планировалось несколько несложных операций: две или три по поводу косоглазия, одна по поводу катаракты, удаление нескольких кист и опухолей, больших и маленьких, и ампутация размозженного большого пальца у железнодорожного кондуктора. После каждой операции я отводил пациентов обратно в комнату для ожидания и доверял заботам их друзей.

Последней в аудиторию вошла бедная старая леди по имени Уилсон, у которой одно из колен уже много  лет было сильно искривлено ревматизмом. В подобных случаях лечение применяется простое и жестокое. Сустав выпрямляется с помощью грубой физической силы.

Миссис Уилсон категорически отказалась от анестезии. Ее уложили навзничь на операционный стол, подложив под голову подушку. Коленный сустав закостенел под углом в двадцать–двадцать пять градусов от прямой линии. Как я уже сказал, корректируется такое отклонение прямым и сильным нажимом на колено сверху.

С помощью молодого хирурга большой физической силы доктор Мэкк приступил к процедуре. Такая операция считается одной из самых мучительных, которые только можно себе представить. Я встал в головах у пациентки, чтобы удерживать ее за плечи, если она попытается вырваться. Между тем, в ее состоянии после того, как ее положили на стол, произошли примечательные изменения. Если раньше она была очень встревожена, то теперь совершенно успокоилась. Она неподвижно лежала на спине, ее  направленные вверх глаза не двигались, веки отяжелели, словно в момент засыпания, а лицо застыло в полной безмятежности. Трудно было поверить, что она приготовилась испытать жесточайшую боль.

Правда, оценить ее удивительную храбрость я успел только мимоходом. Жестокая  операция началась. Хирург с помощником стали, не отрываясь и постепенно наращивая силу, давить на закостеневшее колено. Вероятно, даже испанская инквизиция не применяла методов, причиняющих более страшные физические муки, чем те, которые испытывала сейчас эта женщина. Однако ни один мускул не дрогнул у нее на лице. Она  по-прежнему дышала легко и размеренно, на лице сохранялось выражение покоя, а в тот момент, когда страдания должны были достигнуть максимума, я увидел, что глаза у нее закрылись, и она мирно уснула.

В этот же миг огромные усилия хирургов возымели успех. Закостенелый сустав поддался, и раздался отвратительный звук – неописуемый скрип и скрежет костей живого человека. Он был так ужасен, что даже старый хирург, чьи чувства притупились за годы   подобных операций, побледнел и изменился в лице. Искривленный сустав встал на место, и нога стала такой же прямой, как и здоровая.

А следом за этим ужасающим звуком я вдруг услышал легкий звенящий смех.

Свет на операционный стол, стоящий в углублении посреди операционной, падал сверху. Расположенная прямо над столом шахта размером в пять или шесть квадратных футов уходила через чердачный этаж здания к прозрачному фонарю на крыше. Шахта была такой глубокой и узкой, что люк над нею можно было увидеть только с ограниченного пространства непосредственно вокруг стола.

Смех, поразивший меня, исходил откуда-то сверху. Если бы его услышал кто-то еще, кроме меня, он, вероятно, принял бы его за истерическую реакцию пациента. Но мое положение позволяло разобраться с этим лучше. Я инстинктивно взглянул наверх, туда, куда был направлен неподвижный взгляд миссис Уилсон.

Там, в квадратном окне, на фоне голубого неба я увидел голову и шею мисс Борджер. Рама светового фонаря была сдвинута, чтобы дать доступ свежему воздуху. Молодая женщина, видимо, лежала на плоской крыше. Оттуда она могла прекрасно видеть все, что происходило на операционном столе. Лицо у нее горело живым интересом и отражало простодушное удивление, смешанное с восторгом. Когда я посмотрел на нее, она весело кивнула мне и приложила палец к губам, призывая хранить молчание. Возмущенный, я  торопливо отвел взгляд. После того что случилось вчера вечером, я боялся под влиянием ее глаз вновь потерять самоконтроль.

Отрезая острыми ножницами конец повязки, доктор Мэкк прошептал мне:

– Совершенно беспрецедентно! Никаких признаков потери сознания, никаких следов функциональных нарушений. Она просто уснула спокойным сном в тот момент, когда невыносимая боль свела бы с ума даже крепкого мужчину.

Закончив дела в операционной, я тут же отправился на крышу здания. Когда я протиснулся через люк, мисс Борджер поднялась на ноги и без малейших признаков  смущения двинулась мне навстречу. Лицо у нее светилось от удовольствия.

– Ведь правда это было великолепно? – протягивая мне руку, с улыбкой спросила она. – Я даже слышала, как притирались и крошились кости!

Я не стал пожимать ей руку.

– Как вы сюда попали? – спросил я, избегая ее взгляда.

– Очень просто! – пояснила она, заливаясь серебристым смехом. – Я пришла очень рано, на рассвете. Сторож оставил дверь приоткрытой, и, пока он ходил в погреб, я проскользнула внутрь. Все утро я провела там, где делают вскрытия. А когда студенты стали подниматься по лестнице, забралась сюда, на крышу.

– Вы хоть понимаете, мисс Борджер, – сурово спросил я, – что совершили серьезный проступок? Вас следует вывести отсюда как можно быстрее и незаметнее.

Похоже, она не обратила внимания на мои слова.

– А теперь, – проговорила она, – думаю, ничего интересного здесь больше я не увижу. Так что мне пора уходить.

Я провел ее через чердак, который загромождали коробки и бочонки, набитые  человеческими костями,  и через пустую в этот час медицинскую библиотеку. Затем по черной лестнице мы спустились в огромный и безлюдный лекционный зал для химиков и оттуда в  анатомический кабинет, заполненный препаратами, обычно наводящими ужас на лиц женского пола. Я молчал, она тоже, но, как я чувствовал, даже не глядя на нее, глаза у нее рыскали повсюду, жадно поглощая всю эту странную для нее обстановку. Наконец мы оказались в подвальном коридоре, в конце которого находилась редко используемая дверь, выходящая в проход между домами, откуда уже можно было попасть на улицу. Через эту дверь в здание доставляли трупы для вскрытия. Я вынул из кармана связку ключей и открыл замок.

– Теперь вы на свободе, – произнес я.

И тут, когда мы стояли там в конце темного коридора, мисс Борджер к моему величайшему изумлению  обхватила меня обеими руками за шею и поцеловала.

– До свидания, – проговорила она и исчезла за полуоткрытой дверью.

Когда на следующее утро я проснулся, проспав более пятнадцати часов, то обнаружил, что не могу оторвать голову от подушки из-за тошноты. Симптомы были точно такие же, как после приема чрезмерной дозы лауданума.

II

Я решил, что мое личное достоинство и профессиональная репутация требуют изложения всех этих фактов перед тем, как я кратко остановлюсь на своем экспертном заключении в деле об убийстве Ратклиффа. Иначе характер моих отношений с обвиняемой может быть ложно истолкован.

Обстоятельства этого громкого дела несомненно еще свежи в памяти широкой публики. Мистер Джон Л. Ратклифф, богатый коммерсант средних лет из Бостона, приехал в Сент-Луис в свадебное путешествие со своей молодой женой. Его внезапная смерть в отеле «Плантерс», последовавший за этим арест его жены, у которой в городе не было ни друзей, ни знакомых, предъявление ей обвинения в убийстве путем отравления, противоречивые заключения медиков в ходе судебного процесса и полное отсутствие прямых улик против подсудимой – все это привлекло всеобщее внимание и возбудило общественный интерес до небывалого уровня.

Следует напомнить, что, как утверждало государственное обвинение, отношения мистера и миссис Ратклифф, по наблюдениям гостей и служащих отеля, нельзя было назвать благополучными. За столом он редко заговаривал с нею и обычно сидел, отвернувшись. В течение нескольких дней перед своей болезнью  он бесцельно бродил по отелю и выглядел ошеломленным, словно под грузом тяжкого умственного напряжения, а когда кто-то из обитателей отеля обращался к нему, вздрагивал, словно просыпаясь, и отвечал невпопад или не отвечал вообще.

Было также установлено, что благодаря смерти мужа миссис Ратклифф становилась единственной владелицей огромного состояния.

Обстоятельства смерти мистера Ратклиффа были совершенно ясны. Двадцать четыре часа до вызова врача никто, кроме жены, его не видел. В тот день за обедом в ответ на деликатный вопрос соседки по столу миссис Ратклифф с величайшим спокойствием объявила, что у ее мужа серьезное недомогание. Поздним вечером, в начале двенадцатого, она позвонила и без видимых признаков волнения сообщила, что ее муж, судя по всему, умирает и что стоило бы вызвать врача. Пришедший через пару минут доктор Калберт нашел, что  мистер Ратклифф с трудом дышит и находится в глубоком обмороке. Доктор в суде клятвенно заверил, что едва он вошел в номер, обвиняемая, показав на кровать, хладнокровно заявила: «Кажется, я его убила».

Свидетельство Калберта недвусмысленно указывало на отравление лауданумом или морфином. Пульс у мужчины был редким, но наполненным, кожа холодной и мертвенно-бледной. Лицо его выглядело спокойным, но совершенно бескровным, губы казались синевато-серыми. Он уже впал в кому, вывести из которой его было невозможно.

Обычные врачебные приемы не принесли успеха. Поколачивание ладоней и подошв, а также воздействие электричеством на голову и позвоночник не произвели воздействия на умирающего. Доктор поднял ему веки и увидел, что зрачки сократились до размеров булавочной головки и сошлись  внутри. Чуть позднее затрудненное дыхание перешло в устрашающее клокотание слизи в трахеях, у больного начались конвульсии, изо рта пошла обильная пена. Затем его нижняя челюсть упала на грудь, и через четыре часа после прибытия доктора Калберта последовали паралич и смерть.

Несколько самых известных практикующих врачей города, участвовавших во  вскрытии, под присягой заявили, что, по их мнению, симптомы, отмеченные доктором Калбертом, не только указывают на отравление опиумом, но и исключают любую другую причину смерти.

С другой стороны, у обвинения не были никаких свидетельств того, что миссис Ратклифф покупала в Сент-Луисе опиум в любой форме. Более того, в номере после случившегося также никаких следов опиума не обнаружили. Правда, обвинитель в заключительном слове постарался это последнее обстоятельство обратить против обвиняемой. Он заявил, что исчезновение любого сосуда, содержащего или содержавшего лауданум, при том, что все свидетельствует о применении именно этого средства, служит основанием утверждать, что убийство является умышленным, и сводит на нет возможные попытки защиты выдвинуть теорию о случайном отравлении. Обвинитель представил дюжину гипотетических способов, с помощью которых миссис Ратклифф могла заблаговременно избавиться от этой улики. Впрочем, судья,  подводя итог, разумеется, предупредил присяжных, что не следует принимать за истину гипотезы обвинителя.

В то же время судья обратил особое внимание на обвинительное заключение медиков и на хладнокровное заявление миссис Ратклифф доктору Калберту: «Кажется, я его убила».

После вскрытия и качественного анализа содержимого желудка умершего я предстал перед судом в качестве свидетеля защиты.

Тогда же я наконец увидел обвиняемую. Когда я принес присягу и ответил на вступительные вопросы, миссис Ратклифф подняла вуаль, которую носила с самого начала процесса, и, словно и не прошло пяти лет, снова взглянула мне в лицо незабываемым взглядом мисс Борджер.

Должен признать, что мое поведение в первый момент после такого неожиданного открытия дало основания для появившихся впоследствии сообщений о каких-то моих особых отношениях с подсудимой. Ее взгляд сковал не только меня, но и мой язык. Я снова увидел Иерусалим и лицо в квадрате голубого неба в операционном зале старого медицинского колледжа. Только проявив значительные усилия, которые привлекли внимание судьи, присяжных, защитников и публики, я сумел продолжить свои показания.

Я убежденно свидетельствовал в пользу обвиняемой.  Конечно, все факты я получил уже после смерти убитого. Все началось со вскрытия. Никаких признаков того, что отравление последовало от лауданума или какого-то другого средства, не обнаружилось. В кишечнике не оказалось видимой патологии, не наблюдалось переполнения сосудов головного мозга и серьезных эффузий. Попытки найти какие-либо признаки, указывающие на смерть от отравления, ни к чему не привели. Более того, проведенный мною химический анализ доказал отсутствие яда в организме. Запаха опиума также не чувствовалось.

Я использовал для поиска морфинов азотную кислоту, раствор хлорокислого железа, хромат калия и, что важнее всего, йодноватую кислоту. Я провел также проверку с помощью мекониевой кислоты с хлорокислым железом. Я воспользовался для проб методами Лассена, Дюблана и Фландена. В соответствии с нашими знаниями в области органической химии, я доказал, что, независимо от симптомов, проявившихся у мистера Ратклиффа перед смертью, причиной его кончины не мог быть ни лауданум, ни какой-либо другой яд, известный науке.

На вопрос обвинителя относительно моего знакомства с обвиняемой я сумел ответить правдиво, но так, что мое медицинское заключение не потеряло силу. И именно на основе этого заключения присяжные после короткого совещания вынесли оправдательный вердикт.

Дал ли я ложные показания? Нет! Все мои утверждения были научно обоснованы. Я знал, что ни капли лауданума и ни крупицы морфина не попало в рот мистеру Ратклиффу. Может, мне следовало высказать свое мнение о подлинной причине смерти мужа обвиняемой и рассказать о своих предыдущих наблюдениях за мисс Борджер? Нет! Никакой суд не стал бы выслушивать подобные истории. Я знал, что эта женщина не убивала своего мужа. Но я был твердо уверен – насколько можно быть уверенным там, где нет твердо установленных фактов и конкретных законов, – что она отравила его, а точнее – довела до смерти своим взглядом.

Думаю, благодаря своей профессии я не склонен доверять сенсуализму и в растерянности блуждать в лабиринте психологических рассуждений. Я сделал приведенное выше утверждение преднамеренно, полностью сознавая, что из этого следует.

В чем состоит тайна пагубного воздействия, которое эта женщина оказывала с помощью своего взгляда? Может быть, такая склонность передалась ей по наследству от предков? Может быть, оккультный процесс эволюции придал ее взгляду свойства опийного мака? Как она сумела стать Опийной Леди? Пока я не могу ответить на эти вопросы. Возможно, не смогу вообще никогда.

Но я решительно отрицаю, что защищать миссис Ратклифф на процессе меня заставили какие-то особые чувства к ней. В доказательство этого могу представить письмо, которое она написала мне уже после оправдания. В нем она предлагает мне саму себя и все свое состояние. Есть у меня и копия моего ответного письма, в котором я вежливо отклоняю это предложение.

Призрак небывалого сорта

«An Uncommon Sort of Spectre», The Sun, 30 March, 1879.

I

В древнем замке Вайнштайн в верховьях Рейна в 1352 году обитал, как все  знают,  могущественный барон Кальбсбратен, больше известный там как «Старина двадцать бутылок». Такое прозвище он получил в награду за способность ежедневно потреблять именно столько продукции местного виноделия. Обладал барон и другими заслуживающими восхищения достоинствами. Щедрый, великодушный, проникнутый заботой о благе народа, он грабил, убивал, жег, мародерствовал и уводил за крутые стены своего замка скот, жен и сестер своих соседей с таким сердечным участием, что завоевал искреннее уважение современников.

Однажды вечером добрый барон сидел в одиночестве в огромном зале Вайнштайна, находясь в самом благодушном настроении. Он, как всегда, отлично пообедал, и на столе перед ним как память о недавних восхитительных минутах  выстроились в ряд ровно двадцать пустых бутылок. Но у барона был и другой повод для довольства собой и миром. Осознание того, что сегодня он стал родителем, озаряло его лицо таким благостным светом, какой не могло породить одно лишь вино.

– Эй, там! Где ты? Эй! Сенешаль! – его гулкий рык заставил двадцать пустых бутылок зазвенеть на манер стеклянной гармоники, а пару дюжин доспехов его предков, висящих на стенах  зала, откликнуться густым металлическим басом.

Сенешаль мгновенно предстал перед бароном.

– Сенешаль, – проговорил «Старина двадцать бутылок». – С твоих слов я понял, что у баронессы все отлично?

– Мне сообщили, – ответил сенешаль, – что ее светлость чувствует себя так хорошо, как и можно было ожидать.

Барон на некоторое время погрузился в раздумье, рассеянно озирая пустые бутылки.

– Ты еще дал мне понять, – продолжал он, – что родились…

– Четверо, – с  серьезным видом ответствовал сенешаль. – Я получил достоверную информацию, что родились четверо, и все мальчики.

– Вот так! – просияв откровенной гордостью, воскликнул барон и пристукнул по столу огромным кулаком. – Клянусь святым Христофором, в наши дни, когда омерзительная доктрина Мальтуса находит все больше сторонников в высшем обществе, это достойно уважения! Я бы сказал, поистине достойно уважения! – его взгляд снова упал на пустые бутылки. – Полагаю, сенешаль, – добавил он после небольшой паузы, – что по такому поводу мы можем рискнуть…

– В высшей степени подходящий случай, – поддакнул сенешаль. – Я немедленно принесу еще одну бутылку, из самых лучших. Что скажет ваше превосходительство относительно урожая 1304 года, года кометы?

– Но, – заколебался барон, подкручивая усы, – я понял так, что  там четверо… Четверо мальчишек?

– Совершенно верно, мой господин, – подхватил сенешаль с готовностью хорошо вышколенного слуги. – Я принесу еще четыре бутылки.

Поставив четыре полные бутылки на столе в пределах досягаемости барона, достойный вассал мимоходом заметил:

– Во дворе замка дожидается странствующий богомолец, который ищет крова и ужина. Он пришел из-за Альп и направляется в Кельн.

– Полагаю, – с рассеянным видом проговорил барон, – что его должным образом обыскали, чтобы избавить от ценностей.

– Сегодня утром, – уточнил вассал, – он миновал владения вашего высокородного кузена графа Конрада из Швинкенфельса. Ваша светлость сам понимает, что у странника не осталось ничего, кроме нескольких мелких швейцарских медных монет.

– Ох, уж этот мой достойный кузен Конрад! – с чувством воскликнул барон. – Это одно из самых больших несчастий в моей жизни, что я живу с подветренной стороны от Швинкенфельса. Но этого богомольца вы, конечно, освободили от его медяшек?

– Мой господин, – с извиняющейся улыбкой ответил сенешаль, – стоило ли отбирать  такие крохи?

– Послушай, душа моя, – рявкнул барон, – не зли меня! Монету – и не стоит отбирать? Дело не в ее стоимости. Его надо выпотрошить из-за принципа. Понял, тупица?

Сенешаль низко склонил голову и пробормотал извинения. Одновременно с этим он откупорил двадцать первую бутылку.

– Если хочешь сохранить мое доверие и собственную жалкую шкуру, – уже не так гневно, но все еще сурово продолжал барон, – никогда ни на волос не отступай от принципа из-за очевидной незначительности трофеев. Ответственное отношение к любой мелочи является одним из фундаментальных элементов успешной карьеры… Да, по сути, оно лежит в основе всей политической экономии.

Вылетевшая из двадцать второй бутылки пробка подчеркнула значимость этого утверждения.

– Однако, – немного успокоившись, продолжал барон, – сегодня не тот день, чтобы так уж мелочиться. Четверо! И все мальчишки! Это торжественный день для Вайнштайна. Открой две оставшиеся бутылки, сенешаль, и приведи сюда этого богомольного скитальца. Мне охота самому с ним позабавиться.

II

Сквозь призму двадцати с лишним выпитых бароном бутылок странник казался пожилым человеком – никак не меньше восьмидесяти. На нем был надет поношенный серый плащ, в руке он держал посох паломника и выглядел безвредным старичком, скроенным по стандартным лекалам и не заслуживающим даже мимолетного внимания. Барон пожалел, что послал за ним, но как человек неизменно вежливый, когда его не охватывал гнев, предложил страннику сесть и самолично наполнил для него бокал вином кометы.

Почтительно, но не угодливо поклонившись, пилигрим взял бокал и критически попробовал вино на вкус. Потом дрожащей рукой поднял бокал, посмотрел его на свет и еще раз пригубил вино. Видимо, дегустация доставила ему полное удовлетворение, и он погладил свою длинную седую бороду.

– Похоже, вы знаток. И как ваше нёбо? Одобрило? – произнес барон, щурясь на портрет, изображающий в полный рост одного из его предков.

– Вполне приличное вино, – ответил пилигрим. – Правда, из-за слишком долгого хранения приобрело немного слащавый привкус. Судя по букету и насыщенности, я бы сказал, что это урожай 1304 года, выращенный на крутых склонах к юго-юго-востоку от замка, на развилке двух тропок, ведущих под гору. Солнечные лучи, отражаясь от башенных турелей, придают особое качество растениям на этом конкретном месте. Но ваши подлые слуги поместили бутылку не на ту сторону подвала. Ее надо было поставить на сухой стороне, вблизи от места, где ваш доблестный прародитель Сигизмунд фон Вайнштайн по прозвищу «Волосатая рука», замуровал свою третью жену, готовясь жениться в четвертый раз.

Барон в изумлении уставился на своего гостя.

– Клянусь жизнью! – проговорил он. – Кажется, вы знакомы со всеми ходами и выходами в этом сооружении.

– Конечно, – отозвался странник, неторопливо прихлебывая вино. – И это вполне естественно, потому что я прожил под этой крышей более шестидесяти лет и знаю здесь каждый закоулок. Дело в том, что я сам фон Вайнштайн.

Барон перекрестился и отодвинул кресло чуть дальше от бутылок и странника.

– Нет-нет! – засмеялся пилигрим. – Не бойтесь. Я знаю, что в каждом порядочном замке есть свой праотеческий призрак, но мои плоть и кровь настоящие. Я был хозяином Вайнштайна до того дня двенадцать лет назад, когда уехал в арабские школы изучать метафизику. А потом проклятые крючкотворы  сумели лишить меня права собственности. Да взять хотя бы этот зал – я знаю его с младенчества! Вон у того камина я в детстве любил греть ноги. А вон в те латы я забирался шестилетним мальчишкой и прятался там, а моя благочестивая матушка – упокой, Господи, ее душу! –  стоя поблизости, умирала от страха. Кажется, все это было только вчера. Вон на стене висит острый двуручный меч нашего предка Франца Одноухого, которым я отрезал усы у своего захмелевшего отца, который дремал тут перед двадцатью бутылками. А это тот  самый шлем… Впрочем, эти воспоминания, наверно, вам надоели. Уж простите болтливость старику, который пришел сюда, чтобы навестить дом своего детства и лучших дней жизни.

Барон потер рукой лоб.

– Я сам прожил в этом замке полвека, – сказал он, – и неплохо знаком с историей моих непосредственных предков. Но не могу сказать, что когда-либо имел удовольствие с вами познакомиться. Тем не менее, позвольте мне снова наполнить ваш бокал.

– Здесь вообще хорошее вино, – сказал пилигрим, протягивая свой бокал. – Исключая, возможно, урожай 1392 года, когда виноград…

Барон уставился на гостя.

– Виноград 1392 года, – сухо прервал он его, – созреет только через сорок лет. Вы пожилой человек, мой друг, и ваши мысли путаются.

– Простите меня, достопочтенный хозяин, – спокойно ответил пилигрим. – Вино урожая 1392 года уже сорок лет как хранится в погребе. У вас плохая память на даты.

– Тогда какой сейчас, по-вашему, год? – резко спросил барон.

– Судя по календарям, звездам, предшествующим годам и общему согласию, сейчас 1433 год нашей эры.

– Клянусь душой и надеждой на спасение, – выкрикнул барон, – сейчас 1352 год нашей эры!

– Здесь какое-то недоразумение, – заметил почтенный странник. – Я родился именно в 1352 году, в том году, когда турки вторглись в Европу.

– Благодарение небесам, никакие турки в Европу не вторгались, – вновь обретая самоконтроль, ответил «Старина двадцать бутылок». – Вы или чародей, или злоумышленник. В обоих случаях я прикажу вас схватить и четвертовать, как только мы допьем эту бутылку. Прошу вас, продолжайте ваши интересные воспоминания и пейте вино вволю.

– Я никогда не занимался колдовством, – спокойно ответил пилигрим. – Что же касается злых умыслов, то вглядитесь внимательнее в мое лицо. Вы не узнаете фамильный нос, короткий, широкий и ярко окрашенный? А как насчет трех горизонтальных и двух диагональных морщин у меня на лбу? Точно такие же я вижу и на вашем. А разве мои челюсти не такие же, как у всех Вайнштайнов? Приглядитесь получше. Я требую справедливого расследования.

– Да, вы чертовски похожи на нас, – признал барон.

– Я был самым юным из четверни, – продолжал странник. – Трое моих братьев были хилыми и болезненными, так что вскоре после рождения умерли. Ребенком я был кумиром своего бедного отца, у которого были свойства, достойные уважительного упоминания, хотя он и был старым беспробудным пьяницей и бессовестным вором.

Барон содрогнулся.

– Его прозвали «Старина двадцать бутылок». Но по моему беспристрастному мнению, основанному на воспоминаниях, прозвище «Старина сорок бутылок» было бы ближе к истине.

– Вранье! – заорал барон. – Больше двадцати бутылок я выпиваю очень редко.

– Что же касается его репутации в обществе, – не обратив внимания на слова хозяина, продолжал пилигрим, – то должен признаться, что она было хуже некуда. Он наводил ужас на порядочных людей на многие мили вокруг. Право собственности по соседству с ним было совершенно беззащитно, потому что жадность моего горячо оплакиваемого мною родителя не знала границ. Но никто не осмеливался жаловаться вслух, так как жизнь людей была защищена ничуть не больше, чем дукаты или овцы. Ох, как все ненавидели его вместе с его слугами, как горячо проклинали за спиной! До сих пор хорошо помню, как меня, четырнадцатилетнего, – должно быть, это было в 66-м году, в том году, когда турки оккупировали Адрианополь, – как меня зазвал к себе долговязый Хуго, мельник, и сказал: «Парень, у тебя красивый прямой нос». Я выпрямился и ответил: «Да, Хуго, у меня красивый нос». Насмешливо ухмыльнувшись, Хуго уточнил: «Прямой и крепкий?» – «Достаточно прямой и достаточно крепкий, это точно, – ответил я. – А почему вы задаете такие глупые вопросы?» – «Ну-ну, парень, – сказал Хуго, отвернувшись, – ты лучше не спускай с него глаз, когда твой отец мается от безделья. А то вдруг ему вздумается за неимением лучшего трофея присвоить нос собственного сына».

– Клянусь святым Христофором, – взревел барон, – долговязый мельник Хуго заплатит за это! Я всегда его подозревал. Клянусь муками святого Христофора, я переломаю все косточки в его гнусном теле.

– Такую месть можно назвать подлой, – невозмутимо заметил пилигрим. – Дело в том, что долговязый Хуго уже шестьдесят лет лежит в могиле.

– Верно, – согласился барон, обхватив голову обеими руками и глядя на гостя с видом полной беспомощности. – Я совсем забыл, что сейчас уже следующий век… То есть, если вы не призрак.

– Надеюсь, вы извините меня, мой многоуважаемый родитель, – возразил пилигрим, – если я проверю вашу гипотезу с помощью логики, поскольку она задевает мою чувствительную точку, фактически подвергая сомнению мою физическую реальность и мой статус действительного индивидуализированного эго. Итак, каковы наши соответствующие позиции? Вы признаете, что я родился в 1352 году нашей эры. В этом моменте ваша память, очевидно, вас не подводит. С другой стороны, со странным упорством вы, вопреки календарям, хронологии и ходу событий, продолжаете утверждать, что сейчас еще 1352 год нашей эры. Если бы вы были одним из семи спящих отроков, ваша галлюцинация (если не выразиться жестче) была бы как-то оправдана, однако вы не спящий и не святой. Да и потом, каждый из восьмидесяти годов, хранящихся в дорожном мешке моего опыта, протестует против вашей экстраординарной ошибки. Именно я, а не вы, prima facie[12], имею право подвергнуть сомнению ваше физическое существование. Вы когда-нибудь слышали о привидении, призраке, видении, фантоме, мираже или духе, который явился бы из будущего, чтобы преследовать, допекать или запугивать людей из предыдущих поколений?

Барону пришлось признать, что не слышал.

– Но наверняка слышали о  многочисленных случаях, когда привидения, призраки, фантомы, называйте их, как хотите, появляются в настоящем, вырвавшись из пут давно прошедшего?

Барон еще раз перекрестился и с тревогой всмотрелся в темные углы помещения.

– Если вы настоящий фон Вайнштайн, – прошептал он, – вам известно, что в этом замке полным-полно призраков такого сорта. В ночное время и шагу не ступить, чтобы не наткнуться на добрую дюжину привидений.

– Значит, вы проиграли дело, – заключил бесстрастный логик. – Вы совершили то, что мой наставник в диалектике арабский ученый Бен Дасти называл силлогистическим суицидом. Ибо вы допускаете, что о призраках из будущего никто не слышал, а призраки из прошлого встречаются часто. Таким образом, я в отношении вас как человека, выдвигаю такое предположение: гораздо более вероятно, что это вы, а не я, являетесь призраком.

Барон побагровел.

– А это по сыновнему, – напористо спросил он, – отрицать, что ваш собственный отец – человек из плоти и крови?

– А это по-отцовски, – не теряя хладнокровия, парировал пилигрим, – подозревать собственного сына в том, что он не существует?

– Клянусь всеми святыми! – еще гуще багровея, прорычал барон. – Этот вопрос надо решить незамедлительно. Эй, сенешаль, где ты там?

Он повторял свой зов еще и еще, но все напрасно.

– Поберегите свои легкие, – невозмутимо предложил пилигрим. – Даже самый вышколенный слуга не явится на все ваши крики из-под земли.

«Двадцать бутылок» беспомощно откинулся на спинку кресла. Он попытался что-то сказать, но язык и горло ему не повиновались. Послышалось только нечленораздельное бульканье.

– Вот это правильно, – с одобрением заметил гость. – Ведите себя, как подобает почтенному и уважаемому призраку, явившемуся из прошлого столетия. Хорошо воспитанный дух никогда не буйствует и не применяет силу. Сейчас вам пристало вести себя мирно, перед своей смертью вы и так вволю побесновались.

– Перед своей смертью? – задыхаясь, выдавил барон.

– Простите, – извинился пилигрим, – что напоминаю о таком неприятном событии.

– Перед смертью! – заикаясь, пробормотал барон, и волосы у него встали дыбом. – Я хочу услышать, как это было.

– Мне в ту пору было чуть больше пятнадцати, – задумчиво произнес пилигрим. – Однако я до сего дня в мельчайших деталях помню все обстоятельства того великого народного восстания, которое положило конец правлению моего достойного родителя. Доведенный до белого каления вашими непревзойденными преступлениями, народ всех окрестных земель потерял терпение, дружно восстал и под водительством моего старого приятеля долговязого мельника Хуго двинулся к Швинкенфельсу. Там люди обратились к   вашему кузену графу Конраду, прося защиты от вас, вроде бы их природного защитника. Фон Швинкенфельс с важным видом выслушал их жалобы. Он заявил в ответ, что уже давно следит за вашими омерзительными поступками с печалью и ужасом; что не раз обращался к вам с увещеваниями, но напрасно; что считает вас карой Божией для всех соседей; что ваш замок битком набит запятнанными кровью сокровищами и  подло  захваченными трофеями и что теперь он, как хранитель законного порядка и высокой морали, считает своим долгом выступить против вас и уничтожить ради общего блага.

– Лицемерный разбойник! – воскликнул «Двадцать бутылок».

– Так он и поступил, – продолжал пилигрим, – при поддержке не только своих, но и ваших вассалов. Надо признать, оборонялись вы стойко. Если бы не ваш лицемерный сенешаль, который продался Швинкенфельсу и однажды вечером, когда вы, как обычно, задурманили свои мозги двадцатью бутылками, опустил разводной мост, скорее всего, Конраду так и не удалось бы ворваться в замок, и мои молодые глаза были бы избавлены от ужасной необходимости лицезреть тело моего высокочтимого родителя болтающимся на веревке, прикрепленной к верхней турели северо-западной башни.

Барон закрыл лицо руками и расплакался, как ребенок.

– Выходит, они меня повесили, да? – с трудом выговорил он.

– Боюсь, никак иначе истолковать эти события нельзя, – сказал пилигрим. – Впрочем, такой конец вашей жизни можно назвать неизбежным. Они повесили вас, они вас вздернули, они удушили вас до смерти с помощью веревки. И единодушный вердикт сообщества гласил: убийство в целях самозащиты. Вы плачете! Взгляните, отец, я тоже плачу от стыда за дом фон Вайнштайнов! Прижмитесь к моему сердцу!

Отец и сын соединились в долгом и крепком объятии, совместно оплакивая позор рода Вайнштайнов. Когда барон пришел в себя, то обнаружил, что находится в полном одиночестве перед двадцатью четырьмя пустыми бутылками. Пилигрим исчез.

III

Тем временем, в помещениях, отведенных для родов, царили горе, тревога и суета. Дело в том, что там в четырех огромных креслах сидели четыре опытные повитухи, каждая из которых держала на коленях подушку из лебяжьего пуха. На каждой подушке покоилась мельчайшая частичка человечества, недавно пополнившая суммарную численность фон Вайнштайнов.  Одна из опытных повитух незаметно задремала над своим подопечным, а когда проснулась, подушка у нее на коленях была пуста. Немедленный осмотр, предпринятый поднятыми по тревоге слугами, выявил  поразительный факт: в помещении все еще находилось четыре кресла, четыре умудренные   женщины и четыре подушки из лебяжьего пуха, но младенцев осталось только трое. Снизу был срочно вызван сенешаль, как эксперт в области математики и  счетоводства. Его расчеты только подтвердили ужасающее подозрение. Один из четверни исчез.

Для расследования такого неожиданного и наводящего страх события были предприняты срочные меры. Тщательно обыскали всю комнату, по нескольку раз переворошили груды постельного белья. Безрезультатно. Сенешаль даже отправил доверенных и умеющих держать язык за зубами вассалов прочесать окрестности. Они вернулись с удрученным видом, не обнаружив никакого следа пропавшего фон Вайнштайна.

Следующий час выдался невыносимым. Рев трех оставленных без внимания младенцев сливался с истеричными воплями роженицы, на которую пришлось переключиться всем  трем умудренным женщинам. К концу часа ее светлость немного оправилась и слезно, хотя и без особой надежды, попросила слуг в последний раз посчитать новорожденных. На трех подушках оглушительно и в унисон орали три младенца. На четвертой подушке мирно покоился четвертый младенец, он загадочно улыбался, но на щеках у него сохранились следы от недавно пролитых слез.

Самый способный человек в мире

«The Ablest Man in the World», The Sun, 4 May, 1879.

Трудно сказать, помнят еще об этом или нет, но в июле 1878 года генерал Игнатьев провел несколько недель в Бадене, в гостинице «Бадишер Хоф». Как сообщали светские журналы, он приехал туда, чтобы поправить свое здоровье, сильно подорванное за время долгой и полной тревог и ответственности царской службы. Однако все знали, что в Санкт-Петербурге Игнатьев просто попал в опалу и что его убытие из центра фактического управления государством в тот период, когда мир в Европе, как волан, метался в воздухе между Солсбери и Шуваловым, является всего лишь вежливо замаскированным изгнанием.

За все последующие факты я признателен моему приятелю Фишеру, жителю Нью-Йорка, который приехал в Баден через день после Игнатьева и был надлежащим образом занесен в официальный список иностранцев как «Herr Doctor Professor Fischer, mit Frau Gattin and Bed. Nordamerika».

Отсутствие титулов у путешествующих аристократов из Северной Америки всегда ставит в  тупик администратора, который составляет официальный список. Профессиональная гордость и инстинкт гостеприимства заставляют его в таких случаях проявлять изобретательность. Он награждает гостей званиями губернаторов, генерал-майоров и докторов-профессоров с похвальной беспристрастностью в зависимости от того, какой у американца вид: сановный, воинственный или ученый. Фишер получил свой титул благодаря тому, что носил очки.

Сезон еще только начинался. Театры пока не открылись. Отели заполнились едва ли наполовину, концерты на открытой эстраде Курхауза слушала редкая публика, а лавочники на базаре занимались в основном тем, что сокрушались об упадке Баден-Бадена с тех пор, как были положен конец азартным играм. Экскурсии лишь изредка отрывали от размышлений престарелого сторожа смотровой башни на горе Меркурий. Словом, Фишер решил, что это очень скучное место – почти такое же скучное, как Саратога в июне или Лонг-Бранч в сентябре. Ему не терпелось отправиться в Швейцарию, однако у его жены сложились доверительные отношения с некой польской графиней, и она категорически отказывалась предпринять любой шаг, который может помешать поддержанию этого многообещающего знакомства.

Однажды после обеда Фишер стоял на одном из мостиков через речку Оос,  которая шириной не превышала  водосточную канаву, и, лениво глядя на воду,  прикидывал,  сумеет ли здесь свободно проплыть крупная форель из озера Рейнджли. И тут к нему подбежал портье из отеля.

– Герр доктор профессор! – выпалил он, прикоснувшись к шапке. – Прошу прощения, но у высокородного барона Савича, прибывшего из Москвы в свите генерала Игнатьева, случился ужасный приступ, и он, похоже, умирает.

Напрасно Фишер убеждал портье, что его приняли за эксперта в медицине по ошибке, что он не занимается никакой наукой, кроме покера с обменом, что если у служащих отеля сложилось такое ложное мнение, то он не несет за это никакой ответственности и что, при всем сочувствии к страданиям высокородного барона из Москвы, его присутствие в номере больного, как он считает, не принесет никакой пользы. Выкорчевать укоренившуюся в голове портье идею оказалось невозможно. Когда портье стал буквально тащить его к отелю, Фишер, наконец, решил подчиниться неизбежному и объясниться с друзьями барона.

Апартаменты русского находились на втором этаже, недалеко от номера самого Фишера. Француз-камердинер, вне себя от страха, выскочил из номера навстречу портье и доктору профессору. Фишер вновь попытался втолковать  ему, что он не врач, однако безуспешно. Камердинер сам принялся объяснять положение дел, и более совершенное знание французского позволило ему захватить инициативу в разговоре. Нет, там больше никого нет, никого кроме него, Огюста, верного слуги барона. Его превосходительство генерал Игнатьев, его высочество князь Колов, доктор Раппершвилль, вся свита, весь свет – все сегодня утром уехали в Гернсбах. Тем временем барона свалила с ног ужасная хворь, и он, Огюст, просто умирает от страха. Он умолял мсье не терять время на расспросы и поспешить к постели барона, который уже находится в агонии и вот-вот может умереть.

Фишер проследовал за Огюстом в дальнюю комнату. Барон, согнувшись пополам,  лежал на кровати в сапогах, скованный безжалостными тисками нестерпимой боли. Он крепко стиснул зубы, отчего мускулы вокруг рта напряглись, и лицо исказилось до неузнаваемости. Каждые несколько секунд он издавал продолжительный стон. Его красивые глаза страдальчески закатились. Время от времени он прижимал руки к животу и содрогался всем телом  от невыносимых страданий.

Фишер забыл все свои объяснения. Будь он и в самом деле доктором профессором, вряд ли он наблюдал бы симптомы болезни барона с  большим интересом.

– Мсье может сохранить ему жизнь? – прошептал устрашенный Огюст.

– Возможно, – сухо ответил мсье.

На обратной стороне визитной карточки Фишер нацарапал жене записку и отправил ее  с портье. Тот мигом вернулся, доставив темную бутылку и стакан. Бутылка проделала большой путь: проехала в багаже Фишера от Ливерпуля до Бадена, а до этого пересекла океан от Нью-Йорка до Ливерпуля, а до этого прибыла в Нью-Йорк прямиком из округа Бурбон, штат Кентукки.  Фишер нетерпеливо, но вместе с тем и уважительно схватил ее и посмотрел на свет. На донышке еще оставалось три или три с половиной дюйма содержимого. Фишер одобрительно проворчал.

– Появилась некоторая надежда спасти барона, – бросил он Огюсту.

Налив в стакан добрую половину драгоценной жидкости, Фишер без промедления влил ее в рот стонущему, бьющемуся в корчах  пациенту. Через пару минут он с удовлетворением увидел, что барон садится на кровати. Мускулы на лице у него расслабились, и гримаса агонии сменилась выражением удовольствия и покоя.

Теперь у Фишера появилась возможность по-настоящему разглядеть русского барона. Это оказался молодой человек лет тридцати пяти с четкими, приятными чертами лица и необычной формой головы. Ее макушка казалась совершенно круглой, шарообразной, то есть дуга от уха до уха практически равнялась  продольной и поперечной дугам. Такая курьезная форма головы особенно бросалась в глаза из-за полного отсутствия волос. На темени у барона не было ничего, кроме плотно облегающей ермолки из черного шелка. Чрезвычайно искусный парик висел на спинке кровати.

Достаточно оправившись, чтобы заметить присутствие незнакомца, Савич учтиво поклонился.

– Как вы себя чувствуете? – на плохом французском поинтересовался Фишер.

– Спасибо, мсье, намного лучше, – на прекрасном английском ответил барон обворожительным голосом. – Намного лучше. Вот только здесь какой-то туман… – он приложил ладонь ко лбу.

По знаку хозяина камердинер вместе с портье удалился. Фишер приблизился к кровати и взял борона за запястье. Даже ему, несведущему в медицине, стало ясно, что пульс пугающе высок. Такой поворот событий  его очень удивил и ни в коей мере не успокоил. «Не попал ли я вместе с этим русским в чертовскую передрягу? – подумал он. – Нет, вряд ли. Он уже далеко не юноша, так что полстакана виски попали вовсе не в детскую голову».

Тем  не менее, новые симптомы развивались так остро и стремительно, что Фишер перепугался не на шутку. Лицо Савича стало белым, как мел. Эта бледность выглядела особенно ужасной на фоне черной ермолки. Сидя на кровати, он стал раскачиваться из стороны в сторону, а потом судорожно обхватил голову руками, словно опасаясь, что она может взорваться.

– Пожалуй, надо позвать вашего камердинера, – в тревоге произнес Фишер.

– Нет, нет! – задыхаясь, выговорил барон. – Вы медик, и я должен вам доверять. Что-то не в порядке там.

Он неопределенно ткнул дрожащей рукой куда-то себе в темя.

– Но я не… – запинаясь, начал было Фишер.

– Ни слова больше! – властно воскликнул русский. – Не медлите! Действуйте! Открутите верхушку моей головы!

Савич сорвал ермолку и отбросил ее прочь. У Фишера не нашлось слов, чтобы описать ту оторопь, которая охватила его, когда он увидел реальное устройство черепной коробки барона. Ермолка скрывала тот факт, что верхушка головы Савича представляла  собой купол из полированного серебра.

– Открутите это! – повторил барон.

Фишер скрепя сердце положил обе руки на серебряный свод и осторожно стал поворачивать его налево. Верхушка головы действительно подалась и стала легко откручиваться.

– Скорее! – слабо выговорил Савич. – Я же сказал: нельзя терять время.

И потерял сознание.

В это мгновение из передней комнаты послышались голоса, потом дверь, ведущая в спальню барона, стремительно распахнулась и так же стремительно захлопнулась. В комнату ворвался низенький, тощий человечек средних лет с напряженным лицом и пронизывающим взглядом глубоко сидящих глаз. На несколько секунд он замер на месте, сверля Фишера острым, подозрительным, почти враждебным  взглядом.

Барон пришел в себя и открыл глаза.

– Доктор Раппершвилль! – воскликнул он.

Доктор  Раппершвилль стремительно приблизился к кровати и уставился на Фишера и его пациента.

– Что все это значит? –  сердито вопросил он.

Затем, не дожидаясь ответа, грубо схватил Фишера за руку выше локтя и потащил прочь от кровати. Фишер, удивляясь все больше и больше, не стал противиться и позволил подвести или, скорее, подтолкнуть, себя к двери. Доктор Раппершвилль открыл дверь достаточно широко, чтобы американец мог выйти и захлопнул дверь у него за спиной со страшным грохотом. Резкий щелчок сообщил Фишеру, что дверь заперта на ключ.

II

На следующее утро Фишер встретил Савича, когда тот шагал от питьевой галереи. Барон с холодной вежливостью поклонился и прошел мимо. Позднее в то же день камердинер вручил Фишеру небольшой сверточек и сообщил:

– Доктор Раппершвилль считает, что этого вполне достаточно.

В свертке оказались две золотые монеты по двадцать марок.

Фишер скрипнул зубами.

– Он получит свои сорок марок обратно, – пробормотал он себе под нос, – но у меня зато останется его глубокая тайна.

Подумав, Фишер решил, что  польская графиня знает толк в светских хитросплетениях.

Подруга миссис Фишер по табльдоту вполне благожелательно откликнулась, когда по его просьбе жена поинтересовалась бароном Савичем из Москвы. Знает ли она что-либо о бароне Савиче? Разумеется, знает, как и обо всех, кто чего-то стоит в Европе. Может ли она любезно поделиться этими сведениями? Разумеется, может и с удовольствием удовлетворит очаровательное любопытство своей американской подруги.  На нее, blasée[13] пожилую даму, которую уже давно перестали интересовать современные мужчины, женщины, вещи и события, освежающе действует знакомство с леди, которая совсем недавно прибыла из бескрайних прерий Нового света и с такой пикантной любознательностью интересуется тем, что происходит в высшем свете. О да, она охотно изложит во всех подробностях историю барона Савича из Москвы, если это позабавит ее милую американскую подругу.

Польская графиня с лихвой выполнила свое обещание, попутно выложив массу обрывочных сведений, слухов и скандальных анекдотов о русской аристократии, которые к этой истории отношения не имеют. Суть же дела, в изложении Фишера, такова.

Барон Савич не числится среди  родовитой знати. Его происхождение остается загадкой даже для высшего света в Санкт-Петербурге и Москве. Кто-то говорит, что он  подкидыш и вырос  в детском учреждении Vospitatelnyi Dom. Другие считают, что он незаконнорожденный сын некой выдающейся персоны, близкой к дому Романовых. Последняя гипотеза, по-видимому, ближе всего к истине, так как в некоторой степени объясняет беспрецедентную успешность его карьеры после окончания Дерптского университета.

Другие примеры столь стремительного и блестящего продвижения трудно найти. Поступив на дипломатическую службу, он за несколько лет получил назначения в российские миссии в Вене, Лондоне и Париже. В двадцать пять лет за выдающиеся способности, проявленные в ходе ведения переговоров высочайшей важности и секретности с домом Габсбургов, был удостоен титула барона и стал любимцем Горчакова. Ему была предоставлена  возможность в полной мере проявить свой гений  в области дипломатии. В хорошо информированных кругах в Санкт-Петербурге поговаривают даже, что именно в мозгу юного барона Савича родились все основные идеи, которые определили курс России в решении проблем на Востоке. Они стали основой планирования военной кампании на Дунае и разработки операций, позволивших царским солдатам добиться победы и вместе с тем оставить не у дел Австрию и нейтрализовать  могущественную Германию, а также помешать возмущению Англии вырасти до такой степени, чтобы она решилась на что-то большее, чем безвредные угрозы. Было известно, что он находился вместе с Игнатьевым в Константинополе, когда угрозы только назревали, с Шуваловым в Англии, когда там на секретной конференции обсуждались важные соглашения, с великим князем Николаем в Адрианополе, когда был подписан протокол о перемирии, и вскоре отправится в Берлин, где, действуя за кулисами Конгресса, он, как ожидается, сумеет обвести вокруг пальца государственных деятелей всей Европы и сыграет в свою игру с Бисмарком и Дизраэли, как крепкий мужчина с двумя неопытными младенцами.

Однако графиню мало интересовали достижения привлекательного молодого человека в политике. Гораздо внимательнее она относилась к его положению в обществе. Успехи барона и здесь оказались не менее примечательными. Правда, никто не мог точно назвать фамилию его отца, однако он добился абсолютного первенства в самых избранных кругах, приближенных к императорскому двору. Похоже, его влияние на самого царя было безграничным. Независимо от обстоятельств своего рождения, Савич  считался первым женихом России. Только с помощью интеллекта он сумел вырваться из нищеты и приобрести огромный капитал. Молва насчитывала у него сорок миллионов рублей, и, несомненно, это не было преувеличением. Все предпринимаемые им рискованные операции, а их было много, причем самых разнообразных, неизменно оказывались успешными благодаря таким качествам барона, как трезвость и безошибочность в оценках, дальновидность и совершенно нечеловеческое умение разработать, организовать и провести необходимые операции. Таким образом, в политической жизни он стал выдающимся феноменом целой эпохи.

Доктор Раппершвилль? Да, графиня встречала его и знала по отзывам. Этот медицинский специалист постоянно оказывал услуги барону Савичу, который из-за чрезвычайно напряженной умственной работы бывал подвержен внезапным и острым приступам болезни. Доктор Раппершвилль швейцарец и, как слышала графиня, вначале занимался ремонтом часов или каким-то подобным ремеслом. Что касается остального, то он  обычный маленький старичок и, очевидно, полностью лишен амбиций, так как совершенно пренебрегает возможностью воспользоваться своим положением и связями для накопления личного капитала.

Вооружившись этой информацией, Фишер решил, что вполне готов выпытать у Раппершвилля его секрет. Пять дней он подстерегал швейцарского врача. На шестой удобный случай вдруг представился сам.

Под вечер на полпути к вершине горы Меркурий Фишер встретился со сторожем полуразрушенной башни, который спускался вниз.

– Нет, башня не закрыта. Там находится джентльмен, который ведет наблюдения за окрестностями, а он, сторож, вернется туда через час или два.

Фишер продолжил свой путь.

Верхняя часть башни находилась в ужасном состоянии. Отсутствующие ступеньки заменяла приставная деревянная лестница. Едва голова и плечи Фишера поднялись над люком, служившим входом на площадку, как он обнаружил, что человек, который там уже находится, и есть тот, кого он ищет. Доктор Раппершвилль с помощью полевого бинокля изучал топографию Шварцвальда.

Фишер возвестил о своем прибытии, случайно споткнувшись и шумно постаравшись восстановить равновесие. В то же время он нарочно оттолкнул последнюю ступеньку лестницы и перевалился через край люка на площадку. Лестница, ударяясь о стены башни, со стуком, треском и грохотом полетела вниз с высоты тридцати или сорока футов.

Доктор Раппершвилль мгновенно оценил ситуацию. Он резко развернулся и с язвительной усмешкой заметил:

– Что-то мсье уж слишком неловок.

Потом, узнав Фишера, нахмурился и приготовился к схватке.

– Какое невезение! – невозмутимо отозвался житель Нью-Йорка. – Придется нам с вами провести в заточении не меньше двух часов. Поблагодарим друг друга за то, что, кроме чарующего ландшафта,  у каждого из нас есть и интеллигентный собеседник.

Швейцарец холодно поклонился и вернулся к изучению топографии. Фишер закурил сигару.

– А еще, – продолжал Фишер, пустив облако дыма в сторону Чертовой мельницы, – мне хотелось бы воспользоваться случаем и вернуть ваши сорок марок, которые, как я полагаю, мне передали по ошибке.

– Если мсье американский врач недоволен таким гонораром, – ехидно возразил Раппершвилль, – он, несомненно, может уладить этот вопрос, обратившись к камердинеру барона.

Фишер не обратил внимания на этот выпад и хладнокровно положил золотые монеты на парапет прямо под носом у швейцарца.

– Мне не нужен гонорар, – заявил он, повысив голос. – Вполне достаточной наградой за ту мелочь, что я сделал, мне служит новизна и необычность этого случая.

Швейцарец долго молчал, неотрывно сверля американца острым взглядом своих маленьких серых глаз. Наконец, он безразличным тоном поинтересовался:

– Мсье – человек науки?

– Да, – ответил Фишер, который терпеть не мог любые науки, кроме тех, которые объясняли и облагораживали нашу национальную игру.

– Тогда, – продолжал доктор Раппершвилль, – мсье, вероятно, согласится, что ему вряд ли когда-либо приходилось наблюдать более красивый и более радикальный случай трепанации.

Фишер слегка поднял брови.

– И, как врач, – продолжал доктор Раппершвилль, – мсье поймет чувства барона и его друзей по этому поводу. И, таким образом, простит мою кажущуюся грубость в тот момент, когда он это обнаружил.

«Он хитрее, чем я предполагал, – подумал Фишер. – У него в руках все карты, а у меня ничего… Ничего, кроме довольно крепких нервов и выдержки, когда приходится блефовать».

– Могу только сожалеть о такой чувствительности, – произнес он уже вслух. –  На мой взгляд, точный отчет о том, что мне пришлось наблюдать, опубликованный в одном из научных журналов Англии или Америки, привлек бы огромное внимание и, несомненно, был бы с интересом встречен на континенте.

– А что вы видели? – выкрикнул швейцарец. – Все это неправда. Вы ничего не видели… Когда я вошел, вы даже не повернули…

Он резко оборвал свою речь и что-то пробормотал, словно ругая себя за опрометчивость. Фишер отпраздновал свой успех тем, что отбросил прочь выкуренную до половины сигару и закурил новую.

– Раз уж вы вынуждаете меня быть откровенным, – продолжал доктор Раппершвилль, все больше нервничая, – то могу вам сообщить, что, как заверил меня барон, вы ничего не видели. Я помешал вам снять серебряный купол.

– Откровенность за откровенность, – ответил Фишер, для финального эффекта напуская на себя суровость. – По этому пункту барон не может быть компетентным свидетелем. До того как вы вошли, он некоторое время находился без сознания. Возможно, когда вы помешали мне, я снимал серебряный купол…

Доктор Раппершвилль побледнел.

– …А возможно, – спокойно продолжал Фишер, – я ставил его на место.

Такое предположение потрясло Раппершвилля, как гром с ясного неба. Ноги у него подломились, и он чуть не опустился на пол. Закрыв глаза руками, он зарыдал, как ребенок, или, скорее, как сломленный горем старик.

– Он опубликует это! – истерично выкрикнул доктор. – Вынесет на суд всего мира! Да еще и в такой критический момент…

Отчаянные усилия помогли швейцарцу все-таки взять себя в руки. Несколько минут он шагал поперек площадки с опущенной головой и скрещенными на груди руками. Затем, снова повернувшись к своему собеседнику, произнес:

– Если любая названная вами сумма…

Фишер лишь коротко хохотнул, не дав ему договорить.

– Тогда, – сказал Раппершвилль, – если… Могу я довериться  вашему великодушию?..

– Дальше! – требовательно отозвался Фишер.

– …И вашему честному слову, что вы будете хранить полное молчание относительно увиденного?

– Молчание до того момента, когда барон Савич прекратит свое существование?

– Да, этого достаточно, – ответил Раппершвилль. – Когда он прекратит существовать, я тоже умру. Каковы ваши условия?

– Вся история здесь и сейчас. И безо всяких утаек.

– Вы требуете страшную цену, – сказал Раппершвилль, – но на карту поставлено кое-что гораздо большее, чем моя гордость. Вы услышите всю историю.

После долгого молчания он продолжил:

– Я прошел обучение на часовщика в кантоне Цюрих. Без лишней скромности могу утверждать, что добился в этом ремесле выдающихся успехов. Мои изобретательские способности позволили мне провести серию экспериментов, касающихся возможностей чисто механических устройств. Я изучил и усовершенствовал лучшие автоматы, когда-либо созданные человеческим гением. Особенно меня интересовали вычислительные машины Бэббиджа. В идеях Бэббиджа я увидел зародыш открытий, куда более важных для мира.

Я оставил свое дело и отправился в Париж для изучения физиологии. Проведя в Сорбонне три года, я в совершенстве овладел этой отраслью знаний. Таким образом, я далеко ушел от чисто физических наук. Некоторое время я уделил психологии, затем вступил на территорию социологии, которая, если брать ее в широком аспекте, является обобщением и конечной целью всего знания.

Результатом долгих лет подготовки и исследований стала величайшая идея всей моей жизни, которая смутно брезжила у меня в голове еще во время работы в Цюрихе и,  наконец, обрела законченную и совершенную форму…

Доктор Раппершвилль, казалось, полностью преобразился. Еще недавно сокрушенный и раздавленный, теперь он излучал горячий энтузиазм. Фишер слушал его рассказ внимательно, не перебивая. Он не мог не почувствовать, что необходимость открыть так долго и ревниво оберегаемую тайну в какой-то степени даже нравится этому врачу-энтузиасту.

– А теперь, мсье, – продолжал доктор Раппершвилль, – обратите внимание на несколько различных предпосылок, которые, на первый взгляд, не связаны напрямую друг с другом.

Результатом моей работы стала машина, которая по производительности намного превосходила те, что были созданы Бэббиджем. Что касается данных, то ее возможности в этом направлении не знали предела. Шестеренки Бэббиджа рассчитывали логарифмы и затмения. В них вводились цифры, и результаты получались в цифрах. То есть отношения между причиной и следствием были точными и безальтернативными, как в арифметике. Логика здесь была, или должна была быть, такой же точной наукой, как математика. В мою новую машину вводились факты, а выдавала она заключения. Короче говоря, она размышляла, и результаты ее размышлений всегда были верными. В отличие от человеческих размышлений, которые очень часто, если не всегда, оказываются ошибочными. Причина человеческих ошибок – то, что философы называют «личными особенностями». У моей машины влияние личных особенностей было исключено. Она прямо следует от причины к следствию, от предпосылок к заключению. Человеческий интеллект может ошибаться. Моя машина никогда не допускала и не допускает ошибок в своей работе.

И вот еще что. Физиология и анатомия убедили меня в ложности медицинского стереотипа, будто жизненное начало неотделимо от  серого вещества мозга. Я не раз видел людей, живущих с пулей в продолговатом мозгу. Я видел, как из черепной коробки птиц и мелких животных удаляли оба полушария мозга вместе с мозжечком, однако они не умирали. Я убедился, что человек, у которого удалят мозг, не умрет, хотя и лишится  разума, так что его жизнедеятельность будет ограничена чисто инстинктивными действиями его организма.

Еще раз. Глубокое изучение истории под углом зрения социологии и довольно-таки серьезные эксперименты над природой человека убедили меня, что даже величайшие гении, когда-либо существовавшие на Земле, лишь незначительно возвышаются над уровнем среднего интеллекта. Самые грандиозные горные вершины на моей родине, которые известны по имени всему миру, лишь на несколько сотен футов превышают бесчисленные безымянные скалы, которые их окружают. Наполеон Бонапарт всего лишь чуть-чуть превосходил самых способных людей из своего окружения. Однако в этой малости вся соль, ее хватило, чтобы покорить всю Европу. Человек, который в мыслительной деятельности по претворению замысла в реальность превосходил бы Наполеона, как тот превосходил, скажем, Мюрата, мог бы стать властелином мира.

Теперь сплавим все три предпосылки воедино. Предположим, я взял человека и удалил у него мозг, хранящий все ошибки и просчеты его предков, начиная с зарождения человечества, убрав тем самым все слабые места на его жизненном пути. Предположим, что взамен этого ненадежного органа я одарил его искусственным интеллектом, который действует с безусловностью универсальных законов природы. Предположим, наконец, что я внедрил это сверхспособное, безошибочно мыслящее  существо в гущу дюжинных, не умеющих верно мыслить существ и теперь ожидаю заранее известных результатов   с невозмутимостью философа.

Мсье, отныне вам известна моя тайна. Именно это я и совершил. В Москве, где мой друг доктор Дюша руководил заведением для безнадежных идиотов, я нашел одиннадцатилетнего мальчика, которого там звали Степан Борович. С самого рождения он не видел, не слышал, не говорил и не мыслил. Видимо, природа в какой-то степени одарила его обонянием и вкусом, но даже насчет этого нет убедительных подтверждений. Фактически природа полностью замуровала его душу. Единственными проявлениями его жизнедеятельности являлись периодические нечленораздельные бормотания и беспрерывные шевеления и растирания пальцев. В ясные дни его обычно сажали в небольшое кресло-качалку и выносили на солнце, где он и раскачивался часами, перебирая пальцами и выражая удовольствие от тепла и уюта характерным для идиотов унылым и однообразным мычанием. Именно таким я его и увидел в первый раз.

Я выпросил Степана Боровича у своего доброго друга доктора Дюша. Если бы этот достойный человек вскоре не умер, он бы по праву разделил со мной мой триумф. Я забрал Степана домой и взялся за нож и пилу. Я мог резать эту несчастную, никчемную, бесполезную, безнадежную карикатуру на человеческое существо так же безбоязненно и безоглядно, как и собаку, купленную или пойманную для вивисекции. С тех пор прошло чуть больше двадцати лет. Сейчас у Степана Боровича больше власти, чем у любого другого человека на всей планете. Через десять лет он станет единовластным правителем всей Европы и хозяином мира. Он никогда не ошибается, потому что механизм, скрытый серебряным куполом, не допускает никаких просчетов.

Фишер обратил внимание доктора на старого сторожа башни, который с трудом поднимался вверх по склону. Тот кивнул и продолжал:

– Фантазеры обсуждают возможность находки в руинах старых цивилизаций каких-то обрывочных сведений, которые могут пошатнуть основы человеческих знаний. Умники высмеивают эти представления и издеваются над идеями объединить науку и каббалистику. Так вот, эти умники на самом деле глупы. Если бы, скажем, Аристотель обнаружил в Ниневии всего несколько слов клинописи на глиняной табличке, философия «выживания способнейших» могла бы возникнуть на двадцать два столетия раньше. Я изложу вам буквально в нескольких словах столь же содержательную истину. Возможности эволюции создания заключены в его творце. Возможно, пройдет еще двадцать два столетия, прежде чем эта истина станет общепризнанной, но от этого она не перестает быть истиной. Барон Савич – мое создание, я его создатель… Создатель самого способного человека в Европе, самого способного человека в мире…

А вот и наша лестница, мсье. Я выполнил свою часть соглашения. Не забывайте свою…

III

После двухмесячного турне по озерным краям Швейцарии и Италии Фишеры оказались в Париже, в отеле «Сплендид», в окружении земляков из Штатов. После довольно-таки шокирующего происшествия в Бадене и последовавшего затем преизбытка грандиозных и недосягаемых снежных вершин для Фишера стало большим облегчением вновь оказаться среди тех, кто мог различить стрит-флеш и флеш-рояль и у кого сердце, как и у него самого, начинало чаще биться при виде звездно-полосатого флага. Особенно обрадовался он, когда обнаружил в числе остановившихся в отеле приезжих из северо-восточных штатов мисс Беллу Уорд из Портленда, красивую и умную девушку, обрученную с его лучшим нью-йоркским другом.

Куда меньше удовольствия доставило ему сообщение о том, что барон Савич тоже находится в Париже. Он только что вернулся с Берлинского конгресса и вызывал наибольший интерес у тех немногих, кто умел читать между строк в политике и отличать дипломатических марионеток от реальных игроков в грандиозной всемирной игре. Доктора Раппершвилля с бароном не было. Он задержался в Швейцарии у смертного одра своей престарелой матери.

Последний факт особенно порадовал Фишера. Чем больше он размышлял о разговоре на горе Меркурий, тем сильнее чувствовал, что сохранить рассудок может, только убедив  себя, что все это было иллюзией, а не реальностью. Он с радостью пожертвовал бы даже уверенностью в своей проницательности, если это помогло бы  заключить, что швейцарский врач просто посмеялся над его легковерием. Однако воспоминание о сцене в спальне барона в отеле «Бадишер Хоф» было настолько живым, что камня на камне не оставляло от этой теории. Таким образом, ему приходилось смириться с мыслью, что вскоре целый Атлантический океан отделит его от  такого неестественного, такого опасного, такого чудовищно неправдоподобного существа, как барон Савич.

Прошла неделя, прежде чем он снова оказался в обществе этого невероятного человека.

Дамы из американской группы встретились с русским бароном на балу в отеле «Нью Континенталь». Он очаровал их своим приятным лицом, рафинированными манерами, своим интеллектом и остроумием. Их следующая встреча произошла в американском посольстве, и к невыразимому ужасу Фишера установившееся таким образом знакомство явно и стремительно переходило в близкое. Барон зачастил в отель «Сплендид».

В разговоре со мной Фишер не стал особо распространяться об этом времени. Целый месяц он прожил во власти дурных предчувствий и раздражения. Ему приходилось признать, что барон вел себя с ним в высшей степени дружелюбно, но ни один из них даже обиняком не напомнил об инциденте в Бадене. Однако Фишера постоянно держало в тревоге опасение, что общение его приятелей с существом, чьи моральные принципы зависят от системы шестеренок, не закончится добром. Конечно, он с радостью открыл бы своим американским друзьям, кто на самом деле этот русский, объяснил бы, что это не человек с высокоразвитым интеллектом, а всего лишь чудо технической мысли, сконструированное на принципах, губительных для любого общества из ныне существующих. Короче говоря, это монстр, само существование которого всегда будет отвратительным для здравомыслящих людей с мозгами, состоящими из природного  белого и серого вещества. Однако клятвенное обещание, данное доктору Раппершвиллю, наложило печать на его уста.

Небольшой инцидент внезапно открыл Фишеру глаза на то, какой тревожный характер приобретает ситуация, и наполнил его сердце новыми опасениями.

Однажды вечером, за несколько дней до намеченного отплытия группы американцев из Гавра на родину, он мимоходом зашел в комнату отдыха, которая по общему согласию служила местом сбора группы. Сначала он решил, что в комнате никого нет. Но потом разглядел в оконном проеме наполовину скрытые за портьерами фигуры барона Савича и мисс Уорд из Портланда. Они не заметили его появления. Барон держал мисс Уорд за руки, а она смотрела в его привлекательное лицо с выражением, которое Фишер не мог не оценить однозначно.

Он кашлянул и, подойдя к другому окну, сделал вид,  что интересуется происходящим на Бульваре. Пара быстро покинула проем. Сконфуженная мисс Уорд сильно покраснела и тут же вышла из комнаты. У барона же на лице не появилось никаких признаков смущения. Он хладнокровно поздоровался с Фишером и стал рассказывать об огромном воздушном шаре на площади Карусель.

Фишер расстроился, но не мог винить молодую леди. Он верил, что она все еще хранит в сердце верность своему нью-йоркскому жениху. Он полагал, что даже самому обольстительному мужчине на земле не удалось бы склонить ее к измене. Он решил, что на нее оказала воздействие сила, намного превосходящая человеческую. Но что он мог предпринять? Рассказать ей обо всем? Его удерживало обещание. Апеллировать к благородству барона? Бессмысленно: ему были чужды все человеческие чувства. Значит, пока он связан по рукам и ногам, эта любовная интрига будет развиваться и дальше? Значит, эта очаровательная и наивная девушка так и станет жертвой отвратительного механического монстра? А если даже допустить, что намерения барона вполне благородны, разве положение становится менее ужасным? Выйти замуж за машину!..  Верность нью-йоркскому другу и уважение к мисс Уорд настоятельно требовали от него немедленных действий.

Да и потом, если даже исключить личные интересы, разве не обязан он вмешаться в ситуацию ради блага всего общества, ради свободы всего мира? Неужели следует позволить Савичу триумфально шествовать по пути, указанному его создателем, доктором Раппершвиллем? Ведь он, Фишер, – единственный человек в мире, который может  сорвать эти амбициозные планы. Разве не наступил тот момент, когда настоятельно требуется Брут?

Последние дни пребывания в Париже были наполнены страхами и сомнениями и оказались настолько ужасными, что не поддаются описанию. Утром в день отплытия Фишер все-таки принял решение действовать.

Поезд до Гавра отправлялся в полдень, и в одиннадцать часов барон Савич появился в отеле «Сплендид», чтобы попрощаться со своими американскими друзьями. Фишер внимательно наблюдал за мисс Уорд. В ее поведении чувствовалась скованность, и это укрепило его решимость. В разговоре барон мимоходом обмолвился, что считает своим долгом через пару месяцев посетить Америку, где надеется с удовольствием возобновить свои прерванные знакомства. Когда он это говорил, Фишер заметил, что они с мисс Уорд переглянулись, и едва заметный румянец появился у девушки на щеках. Он понял, что положение становится отчаянным, а значит, требует применения отчаянных мер.

Он поддержал женщин из американской группы, которые уговаривали барона позавтракать с ними перед отъездом на станцию. Савич охотно принял сердечное приглашение. Вино он пить категорически отказался, ссылаясь на своего врача, который запретил ему употреблять спиртное. Фишер на минутку отлучился из помещения и вернулся с черной бутылкой, которая участвовала в сцене в Бадене.

– Барон уже выразил свое одобрение этому самому благородному из американских напитков, – заметил он, – и знает, что его употребление полезно в медицинских целях.

Говоря это, он вылил остатки виски из бутылки в стакан, который и предложил русскому барону.

Савич заколебался. Предыдущее употребление этого нектара было одновременно и приятным, и рискованным. Однако ему не хотелось выглядеть невоспитанным. Дело решило случайное замечание мисс Уорд.

– Барон, – с улыбкой произнесла она, – вы, конечно же, не откажетесь пожелать нам счастливого пути на американский манер.

Савич осушил стакан, и разговор перешел на другие темы. Тем временем прибыли экипажи.  Отъезжающие обменивались последними репликами с провожающими, когда Савич внезапно прижал ладони ко лбу и откинулся на спинку стула. Женщины в тревоге сгрудились вокруг него.

– Все в порядке, – невнятно произнес он, – голова закружилась… Скоро пройдет.

– Нельзя терять время, – вмешался Фишер. – Поезд отправляется через двадцать минут. Вы отправляйтесь, а я позабочусь о нашем друге.

Он торопливо провел барона в свою спальню. Савич упал навзничь на кровать. Повторились те же симптомы, что и в Бадене. Через две минуты он потерял сознание.

Фишер взглянул на часы. В его распоряжении оставалось три минуты. Он повернул ключ в дверном замке и нажал на кнопку вызова прислуги.

Затем, собрав силу воли, чтобы держать себя в руках, он снял с головы барона маскировочный парик и черную ермолку. «Боже, прости, если я совершаю ужасную ошибку! – подумал он. – Но я уверен, что так будет лучше и для нас, и для всего мира». Торопливо, но уверенно он открутил серебряный купол. Перед ним предстал диковинный механизм. Барон застонал. Фишер безжалостно вырвал из черепной коробки хитроумное устройство. У него не было ни времени, ни желания его исследовать. Он схватил газету, поспешно завернул в нее механизм и сунул сверток в свою дорожную сумку. Потом плотно прикрутил к голове барона серебряный купол и снова надел на него ермолку и парик.

Все это он успел сделать до того, как портье ответил на вызов. Когда тот появился, он сказал ему:

– Барон Савич заболел. Но причин для беспокойства нет. Пошлите курьера в отель «Атене» за камердинером барона Огюстом.

Через двадцать секунд Фишер уже сидел в экипаже, стремглав направляющемся к вокзалу Сен-Лазар…

Когда пароход «Перейра» был уже далеко в море, имея в пятистах милях за кормой остров Уэссан и без счета морских саженей под килем, Фишер достал из дорожной сумки сверток в газетной обертке. Зубы у него были стиснуты, губы напряжены. Он отнес сверток к борту судна и выбросил его в Атлантический океан. Сверток оставил на водной глади небольшой круг и исчез из вида. Фишеру показалось, что он услышал дикий крик отчаяния, и он закрыл уши руками, чтобы заглушить его. Над пароходом кружила чайка. Возможно, это кричала она.

Кто-то легонько тронул Фишера за плечо.   Он стремительно обернулся. Рядом с ним, у самого леера, стояла мисс Уорд.

– О Господи! – произнесла она. – Вы бледны, как смерть. Чем это вы тут занимаетесь?

– Защищаю  покой и свободу двух континентов, – медленно ответил Фишер. – А возможно, и свой рассудок.

– Неужели? – заметила мисс Уорд. – И как вы это делаете?

– Я уже сделал это, – мрачно ответил Фишер. – Я бросил за борт барона Савича.

Мисс Уорд звонко рассмеялась.

– Ваши шуточки, мистер Фишер, иногда становятся слишком рискованными, – заключила она.

Дочь сенатора

«The Senator's Daughter», The Sun, 27 July, 1879.

1. МАЛЕНЬКАЯ ЗОЛОТАЯ КОРОБОЧКА

Вечером четвертого марта тысяча девятьсот тридцать седьмого года нашей эры мистер Дэниэл Уэбстер Ванли посвятил несколько часов совершению довольно тщательного туалета. Завершив этот процесс, он предстал перед зеркалом и критически осмотрел результаты своего терпеливого труда.

По-видимому, он остался доволен произведенным впечатлением. Перед ним стоял привлекательный молодой человек лет тридцати чуть ниже среднего роста в безупречно сидящем вечернем костюме. Лицо в виде правильного овала с нежной кожей и утонченными чертами, высокие скулы и слегка приподнятые внешние уголки глаз, короткая верхняя губа, над которой нависали жиденькие, но аристократические усики, тонкие пальцы рук и необыкновенно маленькие ступни, обутые сегодня в бальные туфли из красного сафьяна, – все это безошибочно свидетельствовало о его чисто монголоидном происхождении. Зачесанные прямо назад длинные и жесткие черные волосы густой гривой падали на шею и плечи. На груди черного пиджака из тонкого сукна блестели дорогие украшения. Брюки-гольф стягивались на коленях алыми лентами. Чулки были из травчатого шелка. Лицо мистера Ванли излучало ум и здравый смысл, фигура выглядела в зеркале изящной и грациозной.

Внезапно внимание мистера Ванли привлекли негромкие, отчетливо произнесенные слова, долетевшие непонятно откуда. Он сразу узнал голос своего друга мистера Уолсингема Брауна.

– Как у нас со временем, старина?

– Опаздываем, – ответил Ванли, не отводя глаз от зеркала. – Тебе надо бы приехать пораньше.

Через пару минут, бесцеремонно распахнув портьеры, в комнату  мистера Ванли вошел мистер Уолсингем Браун. Друзья сердечно пожали друг другу руки.

– Как поживает достопочтенный представитель округа Лос-Анджелес? – весело поинтересовался новоприбывший. – И что нового в высшем свете Вашингтона? Вижу, ты готов сегодня покорить всех. А это еще зачем? Красные ленты, чулочки из травчатого шелка! Ах, Ванли, а я думал, ты уже перерос такие легкомысленные штучки!

Едва заметный румянец появился на щеках у мистера Дэниэла Уэбстера Ванли. Меняя тему разговора, он спросил:

– Как там сегодня? Прохладно?

– Чертовски холодно, – ответил его друг. – Странно, что у вас тут нет снега. В Нью-Йорке валит вовсю. Когда я садился в пневматик, землю покрывал слой дюйма в три толщиной.

– Придвинь тот легкий стул к термоэлектроду, – посоветовал монголоид. –  Если хочешь достойно танцевать вальс, тебе надо прогреть суставы, чтобы избавиться от нью-йоркской стужи. Дамы в Вашингтоне очень требовательны в этом вопросе.

Мистер Уолсингем Браун переместил удобный стул поближе к блестящей платиновой сфере, стоявшей посреди комнаты на хрустальной подставке. Он нажал серебряную кнопку на основании, и металлический шар вспыхнул и начал разогреваться. В комнате повеяло приятным теплом.

– Ух ты, как хорошо, – заметил мистер Уолсингем Браун, протягивая обе руки к пышущему жаром термоэлектроду. – А кстати, – продолжал он, – ты так и не ответил мне насчет этих красных тряпок. Что сказали бы твои избиратели, если бы увидели тебя в таком виде? Тебя, пылкого оратора с тихоокеанского побережья, глубокомысленного исследователя прогрессивного государственного строя, опору и надежду левых радикалов, занозу в боку консервативных вегетарианцев, бельмо на глазу всей индоевропейской шайки… Тебя, похожего с этими ленточками на коленях и в цветастых чулочках на завсегдатая модных гарлемских клубов или даже…

Мистер Браун прервал свою речь и от души расхохотался.

Мистер Ванли заметно смутился, но не ответил на подшучивание приятеля. Он украдкой бросил взгляд в зеркало на свои колени и направился к стене, где из бесшумных роликов медленно выползала бесконечная лента покрытой печатным текстом бумаги  шириной около трех футов и ровными слоями ложилась в поставленную там плетеную корзину. Мистер Ванли склонил голову над бумажной лентой и начал внимательно читать.

– Полагаю, ты получаешь «Современные новости»? – спросил гость.

– Нет, я предпочитаю «Беспредельный информатор», – ответил мистер Ванли. – «Современные» слишком уж совпадают с моей точкой зрения. Зачем мыслящему  человеку всегда читать только орган своей партии? Куда разумнее постоянно знакомиться с мыслями и комментариями своих политических оппонентов.

– Там есть что-нибудь о сегодняшнем событии?

– Бал открыт, – сообщил мистер Ванли, – и зал в Капитолии уже заполнен. Вот послушай, – он начал читать вслух: – «Здесь объединились богатство и красота, рыцарство и ученость, придавая особый блеск инаугурационному балу. Все это, несомненно, подтверждает блестящий успех новой Администрации…»

– Потрясающая логика, – отметил мистер Браун.

– «Президент Тримбелли вместе с красивой и статной супругой только что вышел в ротонду, его сопровождают бывший президент Райли, миссис Райли и мисс Нора Райли. Эта блистательная группа, разумеется, оказалась средоточием всех взглядов. Как видим, сегодня острые политические противоречия остались дома вместе с обычными предметами будничной одежды. Среди гостей бросаются в глаза некоторые самые радикальные деятели оппозиции. Даже генерал Куонг, потерпевший поражение кандидат монголо-вегетарианцев, в данный момент пересекает ротонду рука об руку с китайским послом с очевидным намерением засвидетельствовать свое почтение победившему сопернику. На его лице с ярко выраженными азиатскими чертами нет ни малейшего следа негодования или враждебности…». Герой битвы при Шайенне может позволить себе быть великодушным, – отрывая взгляд от бумажной ленты, прокомментировал мистер Ванли.

– Это точно, – убежденно подтвердил мистер Уолсингем Браун. – Старый прославленный разбойник навсегда решил вопрос о равенстве вашей расы. Президентство ничего не добавило бы к его славе.

– «Туалеты у дам очаровательные, – продолжил чтение мистер Ванли. – Среди них выделяется принцесса Хушийда, чей шлейф из павлиньих перьев привлекает внимание репортеров. Лиловый…».

– Да хватит тебе, – прервал его мистер Браун. – Скоро мы сами все это увидим. Ты лучше, как гостеприимный хозяин, угости-ка меня обедом. Я голоден, как будто не ел целых две недели.

Достопочтенный мистер Ванли достал из кармана жилетки маленькую золотую коробочку овальной формы. Он нажал кнопку, и крышка откинулась. Он протянул коробочку другу. В ней лежали серые пастилки размером не больше фасолины. Мистер Браун взял одну из них большим и указательным пальцами и отправил себе в рот.

– Таким образом, – заметил он, – я утолил свой голод. Или, выражаясь языком оппозиционных ораторов, приобщился к мерзкой и разрушительной  привычке, которая, как в настоящее время установлено, подрывает основы общества и противоречит всем законам природы.

Мистер Ванли не обратил внимания на эти слова. Продолжая с интересом просматривать сообщения «Беспредельного информатора», он как бы невольно прочел вслух:

– «Государственный секретарь Квимби и миссис Квимби, австрийский посол граф Шнееке, миссис Хойетт и прекрасная мисс Хойетт из Нью-Йорка, сенатор от Массачусетса Ньютон,  чье прибытие с прелестной дочерью стало в некотором роде  сенсацией…» – Он запнулся и умолк, чувствуя, что приятель уставился на него в упор. Покраснев до корней волос, он изобразил полное безразличие и повторил: – «Сенатор от Массачусетса Ньютон, чье прибытие с прелестной дочерью…»

– По-моему, дорогой малыш, – с улыбкой произнес мистер Уолсингем Браун, – нам самое время отправиться в Капитолий.

2. БАЛ В КАПИТОЛИИ.

Мистер Ванли и его друг проделали путь до ротонды Капитолия сквозь блистательную толчею веселых мужчин и очаровательных женщин. Уж на что они оба привыкли к театральным эффектам, которые устраивались на подобных мероприятиях, но даже их изумило и очаровало открывшееся перед ними зрелище. Потемневшую историческую панораму, опоясывающую ротонду, полностью заслонила стена из цветов. Вершину купола нельзя было разглядеть, ее закрывал временный свод из красных роз и белых лилий, откуда мощным потоком изливался всесокрушающий аромат. Посреди зала прямо вверх на высоту сорока или даже пятидесяти футов устремлялся водяной столб, который ярко светился благодаря недавно открытому феномену гидроэлектричества, заливая помещение светом, в десятки раз более ярким, чем дневной, но, в то же время, таким же мягким и ласкающим, как лунный. Воздух словно бы пульсировал в такт музыке, так как каждый цветок в огромном своде отзывался на ноты, которые, пересекая Атлантику, долетали сюда из парижской консерватории,  с вибрирующего кончика дирижерской палочки маэстро Ратиболиала.

Друзья еще не успели добраться до середины ротонды, где гидроэлектрический фонтан вздымал в высоту столб полыхающей воды и где два человеческих потока с северного и южного крыльев Капитолия сливались в водовороте вежливой доброжелательности, как мистера Уолсингема Брауна захватили в плен вашингтонские знакомые.

Ванли продолжал пробиваться вперед, даже не заметив дезертирства своего друга. Он направлялся туда, где толпа казалась самой густой, бросая по сторонам быстрые пытливые взгляды и, время от времени, обмениваясь поклонами со знакомыми, но только раз остановившись, чтобы вступить в разговор. К нему обратился генерал Квонг, лидер монголо-вегетарианской партии, потерпевший поражение в президентской кампании 1936 года. Ветеран дружески поприветствовал молодого конгрессмена и задержал его только на минуту.

– Вы кого-то ищете, Ванли, – добродушно заметил генерал Квонг. – Я вижу это по вашим глазам. Что ж, даю вам увольнительную.

Мистер Ванли направился в длинный коридор, ведущий в зал заседаний Сената, и продолжил там свои поиски. Не найдя того, кого искал, вернулся обратно в ротонду и двинулся в другой конец Капитолия. Зал заседаний Конгресса был отведен для танцев. Огромные часы над столом спикера транслировали музыку вальса, в ритме которого несколько сотен танцующих кружились на натертом до блеска полу.

Ванли остановился в дверях, глядя на проплывающие мимо пары. Вскоре глаза у него загорелись. Он уже не отводил взгляда от прекрасного лица и грациозной фигуры девушки в белом атласном платье, которая великолепно вальсировала с молодым человеком, похожим на итальянца. Ванли сделал еще шаг или два, и в этот момент леди заметила его присутствие. Она что-то сказала своему партнеру, и тот немедленно снял руку с ее талии.

– Я ждала вас целую вечность, – сказала девушка, протягивая руку Ванли. –  Я рада, что вы пришли.

– Благодарю вас, мисс Ньютон, – ответил Ванли.

– Можете быть свободны, Франческо, – обратилась девушка к молодому человеку, который с ней вальсировал. – Я больше не нуждаюсь в ваших услугах.

Молодой человек, которого она назвала Франческо, почтительно поклонился и удалился без единого слова.

– Не стоит пропускать такой чудесный вальс, – сказала мисс Ньютон, кладя руку на плечо Ванли. – Он у меня будет сегодня первым.

– Значит, ты еще не танцевала? – уточнил Ванли, когда они уже скользили в танце.

– Еще нет, Дэниэл, – ответила мисс Ньютон. – Еще ни с одним джентльменом я не танцевала.

Монголоид благодарно улыбнулся.

– Однако я воспользовалась услужливостью Франческо, – продолжала она. – Так удобно иметь под рукой такого умелого и надежного партнера! Только подумай, наши бабушки и даже наши матери были обязаны уныло сидеть у стен, ожидая милости своих высоких и могущественных… – Она внезапно умолкла, заметив, что на лице ее партнера мелькнула легкая тень неудовольствия. – Прости меня, – прошептала она, почти положив ему голову на плечо. – Прости, если я причинила тебе боль. Ты же знаешь, милый, что я никогда…

– Знаю, – прервал он ее. – Ты слишком добра и слишком благородна, чтобы при оценке человека придавать значение таким пустякам. Ты просто не подумала о том, что мои мать и бабушка никак не могли встретиться с твоими в свете… По очень простой причине, – продолжал он с легкой ноткой горечи в голосе. – По той причине, что моя мать была по горло занята работой в прачечной моего отца в Сан-Франциско, а мечты моей бабушки не выходили за пределы каюты на нашем родовом сампане на реке Янцзы-цзян. Тебе-то это безразлично. Но есть и другие…

Некоторое время они танцевали молча, он – погруженный в грустные мысли, а она – участливо на него глядя.

– А сенатор… – спросил наконец Ванли. – Где он сейчас?

– Папа? – девушка бросила испуганный взгляд через плечо. – Ох! Папа просто засвидетельствовал свое присутствие здесь, чтобы проводить меня, и из-за того, что этого все от него ожидали. И сразу же уехал домой, чтобы поработать над своей скучной речью против овощей.

Помолчав пару минут, Ванли очень медленно и очень тихо прошептал:

– Как ты думаешь,  сенатор что-нибудь подозревает?

Теперь пришла ее очередь продемонстрировать смущение.

– Я совершенно уверена, что папа не имеет ни малейшего представления. Но именно это меня и беспокоит. Мне все время кажется, что мы оба гуляем по краю вулкана. Я знаю, что правда на нашей стороне и что само небо так определило, но все равно мне страшно за наше счастье. Ты, как и я, знаешь, какие старомодные и абсурдные взгляды разделяет большинство в Массачусетсе, тебе известно, что папа у меня консерватор из консерваторов. Я уже давно убедилась, что он по достоинству оценивает твои способности. Когда ты выступаешь в Палате, он очень внимательно изучает твои  слова. Я думаю, – продолжала она с принужденным смешком, – что твои доводы доставляют ему немало беспокойства.

– Этому пора положить конец, Клара, – произнес китаец, когда музыка умолкла и танцующие остановились. – Я не могу позволить, чтобы ты хотя бы еще один день оставалась в таком двусмысленном положении. Моя гордость и твое спокойствие требуют, чтобы мы объяснились с твоим отцом. У тебя хватит смелости ради нашего  счастья сделать такой решительный шаг?

– Да, – искренне ответила девушка, – у меня хватит смелости предстать перед отцом и все ему рассказать. Больше того, – она сжала ему руку и, глядя прямо в глаза, очаровательно покраснела, – у меня хватит смелости пойти гораздо дальше.

– Ах, ты, моя любимая пуританочка! – только и смог он вымолвить.

Выходя из зала заседаний Палаты представителей, влюбленные столкнулись с мистером Уолсингемом Брауном и мисс Хойетт из Нью-Йорка. Нью-йоркская леди по-дружески обратилась к мисс Ньютон, отметив присутствие Ванли только холодным кивком головы. Ванли поискал взглядом глаза приятеля.

– Мне надо еще до утра с тобой посоветоваться, – вполголоса сообщил он.

– Хорошо, дорогой друг, – ответил мистер Браун. – Можешь на меня положиться.

И пары распрощались.

Монголоид и его возлюбленная из Массачусетса вместе с толпой направились в обеденный зал. Каждый из них был занят своими мыслями. Почти механически Ванли провел свою подругу в угол обеденного зала и усадил за ширму из карликовых пальм, подальше от любопытных глаз.

– Спасибо, что привел меня сюда, – сказала девушка. – Пока мы танцевали, я успела проголодаться.

За все время их душевной близости она впервые попросила накормить ее. Просьба была вполне естественной и невинной, однако Ванли, услышав это, вздрогнул и прикусил губу, чтобы не выдать свое волнение. Он выглянул из-за пальм и осмотрел столы, уставленные деликатесами и окруженные мужчинами, которые напористо прокладывали себе путь за подкреплением для доверенных их попечению дам. При виде этого зрелища его снова передернуло. Немного поколебавшись, он повернулся к мисс Ньютон, сел рядом с ней и, взяв ее за руку, заговорил решительно и серьезно.

– Клара, – сказал он. – Я хочу в последний раз получить от тебя подтверждение того, что ты меня любишь.  Не пугайся, не смотри так тревожно, просто внимательно меня выслушай. Если после этого ты все равно отправишь меня за pâté[14], куриным крылышком,  салатом или даже за тарелкой фруктов, я выполню твое пожелание, хотя это и оставит мучительный след у меня в душе. Так что сначала выслушай то, что я должен тебе сказать.

– Ну, конечно, я выслушаю все, что ты должен мне сказать, – ответила девушка.

– Тебе достаточно хорошо известны политические идеи, которые исповедуют наши партии, – продолжал он, нервно разглядывая кольца на изящных пальцах своей подруги, – и значит, ты понимаешь разницу между тем, что считаю справедливым я, и тем, чему тебя учили.

– Да, – сказала мисс Ньютон, – я знаю, что ты вегетарианец, и тоже не одобряю употребление в пищу мяса. Я знаю, что ты красноречиво защищал в Палате право каждого живого существа на жизнь и что это главная идея твоей партии. Папа говорит, что это демагогия… Что оппозиция выдвигает абсурдную и надуманную идею, стремясь выиграть выборы и получить власть. Однако я знаю и многих достойных людей, наших друзей в Массачусетсе, которые склонны согласиться с тобой. И, конечно же, любя тебя, я твердо верю в искренность твоих убеждений. Ты не демагог, Дэниэл. Ты не склонен потакать радикализму толпы. Ни мой отец, ни весь мир не заставят меня думать иначе.

Мистер Дэниэл Уэбстер Ванли стиснул ее руку и продолжал:

– Дорогая Клара, ты живешь в самых ультраконсервативных кругах и не имеешь возможности осознать колоссальное значение и мощь того движения, которое сейчас распространяется по стране и очень скромным представителем которого я являюсь. Это нечто большее, чем политический протест, это борьба за кардинальную реорганизацию общества на основе науки и абстрактного права. Поэтому именно мне, человеку той расы, которая пока что лишь добивается полного равенства и политических прав, надлежит стоять в авангарде новой революции, на приход который мы возлагаем свои, возможно, тщетные, надежды.

Его пылающий взгляд, казалось, пронизывал ее насквозь. Она была немного встревожена его серьезностью, но не скрывала гордости за его мужественность и целеустремленность.

– Мы верим, что каждое животное рождается равным и свободным, – продолжал он. – Что любой, самый простенький полип или самый мелкий моллюск имеет такое же право, как ты или я, жить и наслаждаться своим счастьем. И в самом деле, разве мы все не братья? Разве мы не дети общей эволюции? Кто мы, человеческие существа, как не более успешные члены одной огромной семьи? Разве по уровню интеллекта сенатор Ньютон из Массачусетса опережает австралийского бушмена намного больше, чем бушмен или плоскоголовый индеец опережает быка, которого сенатор Ньютон распоряжается забить, чтобы обеспечить пищей свою семью? Разве у нас есть право отнять жизнь даже у самого ничтожного существа, порожденного эволюцией? Разве не является забой быка или цыпленка с точки зрения абсолютной справедливости убийством… нет, братоубийством? Разве не каннибализм самого мерзкого и трусливого сорта питаться плотью наших беззащитных братьев-животных, принося их жизни и права в жертву нашему неестественному аппетиту, который не имеет никаких оснований, кроме привычки, порожденной долгими веками варварского себялюбия?

– Я никогда не думала о таких вещах, – медленно проговорила мисс Клара. – Ты будешь требовать для них права голоса?.. Я имею в виду быка, цыпленка и бабуина.

– Я слышу речь дочери сенатора от Массачусетса! – воскликнул Ванли. – Нет, мы не будем требовать для них избирательных прав… По крайней мере, в ближайшее время. Право жить и радоваться жизни – это естественное, неотъемлемое право. Право голоса определяется состоянием общества и уровнем личного интеллектуального развития. Бык, цыпленок и бабуин еще не готовы участвовать в голосовании. Но они являются избирателями в зародыше. Они движутся по тому же пути, который преодолели наши предки, и прервать их развитие, лишив будущего ради утоления голода, – это ужасное преступление против природы!

– Должна признать, что это благородные мысли, – с заметным энтузиазмом произнесла мисс Ньютон.

– Таковы мысли монголо-вегетарианской партии, – заметил Ванли. – Они будут распространяться в стране и способствовать избранию в 1940 году следующего президента Соединенных Штатов.

– Меня восхищает твой пыл, – помолчав, заявила мисс Ньютон. – И я не стану огорчать тебя  ужасной просьбой принести мне куриное крылышко. Боюсь, что не смогу есть его сейчас, когда у меня еще звучат в ушах твои слова. Немного фруктов – вот все, что мне надо.

– Еще раз прошу тебя подумать, – сказал Ванли и снова взял девушку за руку. –  Принципы, которые я только что провозгласил, моя дорогая, разделяет вся наша многочисленная партия. Их придерживаются даже респектабельные, беззаботные, не слишком чувствительные избиратели, составляющие основную часть любой политической организации. Но некоторые из нас отстаивают еще более прогрессивные идеи. Мы не надеемся, что умеренные сторонники присоединятся к нам в ближайшие годы, возможно, даже до конца нашей жизни. Мы просто довели принятые всеми нашими однопартийцами взгляды до логического конца и спокойно ждем окончательного решения проблемы.

– Так скажи, на чем ты стоишь? – потребовала мисс Клара. – Я не вижу, что можно назвать более радикальным… то есть, на первый взгляд, более диким и ужасным… чем те принципы, которые ты уже высказал.

– Если то, что я высказал, справедливо, и если я уверен, что это справедливо, то разве можем мы отказать растительному царству в праве на избавление от тирании человека?  Разве у дерева, у любого растения, даже у плесени нет своей собственной жизни, разве они не имеют такого же права на жизнь?

– Но тогда как…

– И в самом деле, – продолжал китаец, не обратив внимания на попытку девушки его прервать, – кто может точно определить, где кончается растительная жизнь и начинается животная? Наука до сих пор не сумела провести между ними разграничительную линию. Я считаю, что вырыть картофелину определенно значит уничтожить живое существо, хотя и очень от нас далекое. Сорвать гроздь значит нанести травму живому винограду, а выпить виноградный сок значит совершить преступление против своего родственника. Такие широкие, возвышенные взгляды обязывают воздерживаться и от растительной пищи. Испытанием прочности вселенского братства становится ни больше, ни меньше как жизненный принцип сам по себе. «Все живые существа рождены свободными и равными и наделены правом жить и стремиться к счастью». Разве это не прекрасная мысль?

– Это, конечно, прекрасная мысль, – сказала девушка. – Но… Я понимаю, что покажусь тебе ужасно холодной, практичной и неприятной, но все же – как тогда жить нам? Разве мы, как и все, не имеем права на существование? Или мы должны путем голодания довести себя до смерти, чтобы подтвердить теоретическое право растений не быть съеденными?

– Да, моя любовь, – ответил Ванли, – это могло бы стать серьезной и трудной  проблемой, если бы  последние достижения науки не решили ее для нас, – он вынул из жилетного кармана маленькую золотую коробочку размером чуть больше часов, открыл крышку и положил девушке на бледную ладонь одну из крохотных пастилок. – Съешь ее, –  посоветовал он. – Она утолит твой голод.

Мисс Ньютон положила предложенное лакомство в рот.

– Я сделаю, как ты говоришь, – сказала она, – даже если это отрава.

– Это не отрава, – возразил Ванли, – это питательное вещество в самой рациональной форме.

– Но у этой пастилки  нет никакого вкуса… И она почти неощутима.

– Зато ее достаточно для поддержания жизни в течение периода от восемнадцати до двадцати пяти дней. В этой маленькой золотой коробочке хватит пищи для поддержания жизнедеятельности всего двадцать шестого Конгресса в течение целого месяца.

Клара взяла коробочку и с любопытством изучила ее содержимое.

– А как долго она сможет поддерживать мою жизнь? Наверно, больше года?

– Больше десяти… Нет, больше двадцати лет, – сообщил Ванли. И продолжал: – Я не стану докучать тебе лекцией по химии и физиологии, но ты должна знать, что пища, в какой бы форме мы ее ни принимали, распадается на так называемые основные компоненты – крахмал, сахар, олеин, белок и прочее. Они усваиваются и ассимилируются нашим организмом и служат для строительства необходимых тканей. В свою очередь, основные компоненты состоят из химических элементов, в первую очередь углерода, азота, водорода и кислорода. Именно для получения этих элементов нам и требуется пища. По старой схеме мы пополняли их запас через посредников. Из почвы и воздуха они попадали в траву, из травы в мышечные ткани быка, а из говядины уже в наш организм, причем вместе с множеством бесполезных, совершенно не нужных нам веществ. Немецкие химики открыли способ доставки в организм всех необходимых элементов в чистом компактном виде. Вот они здесь, в этой маленькой коробочке. Теперь человечество сможет получать средства поддержания жизнедеятельности непосредственно из естественного первоисточника; теперь старому, окольному, громоздкому и бесчеловечному способу будет положен конец; теперь на смертном грехе чревоугодия и сопутствующих ему пороках будет поставлен крест; теперь с жестоким убийством наших товарищей животных и братьев растений будет покончено навсегда… Теперь все вышеперечисленное, как новое священное дело, должны благословить  губы, которые я люблю!

Ванли наклонился вперед и поцеловал эти губы. Потом он вдруг поднял глаза и увидел стоящего рядом мистера Уолсингема Брауна.

– Боюсь, за вами следят… И собирают компромат, – поторопился произнести мистер Браун. – Этот итальянский танцор, который у вас служит, мисс Ньютон, следует за вами, как собака. Я тоже уделил ему свое благосклонное внимание. Он только что в большой спешке оставил Капитолий. Опасаюсь, что назревает скандал.

Храбрая девушка подарила своему монголоидному возлюбленному прямой и открытый взгляд, добавив ему лишний год жизни.

– Скандала не будет, – заявила она. – Дэниэл, мы сейчас же отправляемся к моему отцу и сообщаем ему то, о чем торопится оповестить его Франческо.

Все трое тут же покинули Капитолий. В начале Пенсильвания-авеню они вошли в огромное здание, освещенное так же ярко, как и Капитолий. Элеватор доставил их вниз, под землю. На четвертом этаже они пересели с элеватора в роскошно отделанный маленький вагон. Мистер Уолсингем Браун нажал на кнопку из слоновой кости в конце вагона. В дверях появился человек в униформе.

– В Бостон, – дал указание мистер Уолсингем Браун.

3. ЗАМОРОЖЕННАЯ НЕВЕСТА.

В два часа утра сенатор от Массачусетса сидел в библиотеке своего особняка на Норт-стрит. Его холодное, бледное лицо искажала гримаса удивления и гнева. Выпавшее у него из пальцев перо заляпало последние фразы в рукописи его великой речи. Сенатор Ньютон до сих пор не изменил древнему способу записи своих мыслей. Кляксы остались на следующих фразах:

«Логика событий вынуждает нас признать политическое равенство этих азиатских агрессоров – или, вернее будет сказать, завоевателей? – в нашей индоевропейской общественной системе. Но логика событий часто противоречит здравому смыслу, а ее последствия несовместимы с патриотизмом и справедливостью. Меч проложил им дорогу к избирательным урнам, но, мистер президент, я решительно утверждаю: никакие силы на земле не помогут  этим чужакам преодолеть святой путь к нашим домам и нашим сердцам!»

Перед сенатором стоял Франческо, профессиональный танцор. Его лицо светилось радостью подлого триумфа.

– С китайцем? Мисс Ньютон?..  Моя дочь? – задыхаясь, выговорил сенатор. – Я этому не верю. Это ложь!

– Тогда, ваше превосходительство, вы можете отправиться в Капитолий и увидеть все собственными глазами, – ответил итальянец.

Дверь распахнулась, и в комнату вошла Клара Ньютон в сопровождении достопочтенного мистера Ванли и его друга.

– В такой экскурсии нет необходимости, папа, – сказала девушка. – Вы можете все увидеть собственными глазами здесь и сейчас. Франческо, вон из дома!

Сенатор с принужденной вежливостью поклонился мистеру Уолсингему Брауну. На присутствие Ванли он не обратил никакого внимания. Потом он натужно рассмеялся.

– Это, конечно, шутка, Клара, – сказал он. – Вы с мистером Брауном устроили эту проделку, чтобы отвлечь меня от полночного бдения. Но эта шутка немного не ко времени.

– Это не шутка, – смело ответила его дочь. Она подошла к Ванли и взяла его за руку. – Папа, – сказала она, – это тот джентльмен, о котором тебе уже кое-что известно. Он равен нам по положению и интеллекту и разделяет наши моральные ценности. Он полностью достоин моей любви и твоего расположения. Ты хочешь выслушать то, что он должен тебе сказать? Хочешь, папа?

Сенатор издал резкий, холодный смешок и повернулся к мистеру Уолсингему Брауну.

– Мне нечего сообщить представителю нижней палаты, – заявил он. – Так почему он должен что-то сообщать мне?

Мисс Ньютон обняла молодого китайца за талию и подвела его вплотную к отцу.

– Потому, – провозгласила она голосом твердым и ясным, точно звон серебряного колокольчика, – потому что я люблю его.

Много позже, вспоминая в беседе с Ванли обстоятельства этой встречи, мистер Уолсингем Браун заметил: «Она вспыхнула в это мгновение, как платиновый шар твоего термоэлектрода».

– Если представитель Калифорнии, – произнес сенатор Ньютон ровным голосом, по-прежнему обращаясь к мистеру Брауну, – сумел затронуть чувства этого глупого ребенка, это ее беда… Как и моя. Тут уж ничего не поделаешь. Но если представитель Калифорнии имеет наглость надеяться на получение хоть каких-то выгод от этой подлой интриги или на то, что ему будет предоставлена возможность воспользоваться какими-то преимуществами в дальнейшем, то представитель Калифорнии занимается самообманом.

Затем он развернулся в кресле и снова занялся своей великой речью.

Теперь впервые после прихода заговорил Ванли.

– Я пришел, – медленно проговорил он, – как честный человек, чтобы просить у сенатора Ньютона руки его дочери для заключения с ней законного брака. Свое согласие она уже мне дала.

– Мне больше нечего добавить к своим словам, – холодно произнес сенатор, снова повернувшись к мистеру Брауну. – Как я слышал, представитель Калифорнии апостол и поборник прав растений. Так пусть и женится на кактусе. Это будет для него подходящая супруга.

Ванли покраснел от незаслуженного оскорбления и собрался покинуть комнату. Его остановил быстрый жест мисс Ньютон.

– Но у меня есть что добавить! – горячо воскликнула она. – Вот что я тебе скажу, отец. Если мистер Ванли выйдет из этого дома, не получив от тебя никакого ответа… Ответа, который ты обязан дать ему как джентльмен и как мой отец… Если будет так, то я уйду вместе с ним и стану его женой еще до того, как взойдет солнце!

– Если хочешь уйти, девчонка, уходи! – невозмутимо ответил сенатор. – Но сначала проконсультируйся у мистера Уолсингема Брауна, юриста и джентльмена, относительно содержания и применения Акта о временной приостановке жизнедеятельности.

Мисс Ньютон обвела испытующим взглядом присутствующих. Она не поняла, о чем говорил ее отец. Однако ее возлюбленный внезапно побледнел и, чтобы устоять на ногах, схватился за спинку стула. Сошла краска и с лица мистера Брауна. Он быстро шагнул вперед и вытянул руки, словно пытаясь защититься от ужасной беды.

– Вы этого не сделаете! – заговорил он. – Ну, конечно же, нет! Это же подлый, бесчеловечный, из ряда вон выходящий законодательный акт, который давным-давно умер вместе с породившей его фанатичной ненавистью. Он остается в своде законов, но вот уже четверть столетия как фактически утратил силу.

– Я не слышал, чтобы его отменили, – сквозь крепко стиснутые зубы процедил  сенатор. Он снял с полки свод законов и открыл его. – Сейчас я прочту этот текст. Он станет вполне уместной частью обряда при этом бракосочетании. – И он вслух прочел следующее: – «Раздел 7. 391. Ни одно лицо мужского пола европейского происхождения в возрасте 25 лет или менее не может обещать, или дать согласие, или взять на себя обязательство заключить брак с любым лицом женского пола монголоидной расы без полного письменного согласия своего родителя мужского пола или опекуна, назначенного по закону; и ни одно лицо женского пола, девица или вдова, в возрасте до 30 лет с европейской родословной не может обещать, дать согласие или взять на себя обязательство заключить брак с любым лицом мужского пола монголоидной расы без полного письменного и удостоверенного согласия своих родителей мужского и женского пола или опекунов, назначенных по закону. Любые брачные обязательства в таких случаях считаются не имеющими юридической силы, а лицо европейского происхождения, заключившее такой контракт, признается совершившим судебно наказуемый проступок и подвергается наказанию по усмотрению его или ее родителя мужского пола или опекуна, назначенного по закону. Раздел 7. 392. Такие родители или опекуны имеют право по своему усмотрению обратиться к судебным властям в Окружной суд Соединенных Штатов того округа, где был совершен проступок, и по его решению передать совершившее проступок лицо европейского происхождения соответствующим должностным лицам и потребовать, чтобы его или ее сознание, физическая активность и жизнедеятельность были приостановлены с помощью замораживающего процесса, известного как процесс Веркомера, на период, который истечет к моменту достижения совершившим проступок лицом 25 лет, для лиц мужского пола, или 30 лет, для лиц женского пола; или на более короткий период по усмотрению родителя или опекуна; данный более короткий период устанавливается заблаговременно».

– Что все это значит? – требовательно спросила мисс Ньютон, сбитая с толку юридическим словоблудием и встревоженная отчаянием своего возлюбленного.

Мистер Уолсингем Браун грустно покачал головой.

– Это значит, – произнес он, – что за жестокие поступки отцов расплачиваются их дети.

– Это значит, Клара, – едва сумел выдавить Ванли, – что мы должны расстаться.

– Поймите меня правильно, мистер Браун, – снова заговорил сенатор, вставая и нетерпеливо отмахиваясь рукой, в которой держал перо, и от предмета разговора, и от непрошеных гостей. – Я рассматриваю Акт о временной приостановке жизнедеятельности не просто как пугало, которое заставит глупую девчонку забыть о своей предосудительной страсти. Раз закон действует, я поступлю так, как он предписывает.

Мисс Ньютон надолго застыла, не сводя глаз с отца. Ни Ванли, ни мистер Браун не могли понять, что означает ее взгляд. Затем девушка медленно отправилась в салон.  Гости последовали за ней. Она закрыла дверь и заперла ее на замок.  Часы на камине пробили четыре.

Девушка полностью преобразилась. От вызывающего напора, страстного нетерпения и откровенной влюбленности не осталось ни следа. Теперь она была так же спокойна, холодна и невозмутима, как сенатор Ньютон.

– Заморозил! – чуть слышно прошептала она. – Он уже заморозил меня своим ледяным сердцем.

Потом мисс Ньютон попросила мистера Уолсингема Брауна коротко объяснить ей суть и порядок применения положений, процитированных ее отцом. Когда он это сделал, она уточнила:

– А там есть положение о добровольной приостановке жизнедеятельности?

– Двадцать   седьмая поправка к Конституции, – пояснил правовед, – признает право любого лица, не удовлетворенного условиями своей жизни, приостановить свою жизнь на краткий или долгий строк по своему желанию. Но такое, как вы понимаете, случается очень редко, в основном, когда кто-либо не видит другого способа избавиться от нежелательного супружества.

– И все-таки, – требовательно спросила она, – такое право существует и им можно воспользоваться?

Он кивнул. Тогда она подошла к Ванли и сказала:

– Дорогой, пусть будет так. Мне придется покинуть тебя на время, но в качестве твоей жены. Мы устроим свадьбу, – она печально улыбнулась, – в течение ближайшего часа. Мистер Браун отправится вместе нами к священнику. Оттуда мы сразу же отправимся в Приют, и ты сам проводишь меня в камеру, где я буду в полной безопасности  дожидаться, пока настанет более благоприятное для нас время. Нет, мой любимый, не бойся! Решение принято. Ты не можешь его изменить. И наша разлука, дорогой,  будет не такой уж долгой. Однажды, совершенно случайно, приводя в порядок бумаги отца, я обнаружила его жизненный прогноз, сделанный Бюро демографии в Вашингтоне. Ему осталось жить меньше десяти лет. Я никогда не думала, что буду хладнокровно рассчитывать, когда умрет мой отец, но таков прогноз. Через десять лет, Дэниэл, ты можешь прийти в Приют и получить свою жену. Ты найдешь меня такой же, какой оставил.

Не скрывая текущих по бледным щекам слез, монголоид попытался отговорить европейскую девушку от ее намерения. Не менее взволнованный мистер Уолсингем Браун поддержал его уговоры и доводы.

– Вы когда-нибудь видели женщину, – спросил он, – которая прошла через такую процедуру? Она явилась в Приют, скорее всего, такая же, как и вы, – свежая, цветущая, прекрасная, полная жизненных сил. А вышла оттуда преждевременно постаревшей, высохшей, с землистым лицом и дряблым телом. Живым трупом… Скелетом. Привидением, едва похожим на прежнюю себя. Вопреки тому, что все они утверждают, полного прекращения жизнедеятельности не происходит. Абсолютное прекращение жизни – это смерть. При любой, самой полной заморозке некоторые функции организма сохраняются, они подтачивают  и истощают организм находящегося без сознания человека. Вы рискуете потерять свою красоту! – наконец решительно заявил он, используя последний и самый убедительный для женщины аргумент. – Вы не боитесь, что эта потеря станет губительной для любви Ванли,  когда вы вновь увидитесь через десять лет?

Клара Ньютон только улыбнулась.

– Меньше всего я забочусь о своей несчастной красоте, – ответила она. – Но, видимо,  даже это можно предотвратить.

Она вынула из корсажа маленькую золотую коробочку, которую китаец передал ей в обеденном зале Капитолия, и мигом проглотила все ее содержимое.

– Раз уж ты решила пожертвовать десять лет своей жизни, – решительно проговорил Ванли, – мой долг последовать за тобой. Я разделю с тобой и жертву, и радость последующего пробуждения.

Девушка мрачно покачала головой.

– Для меня это не жертва, – возразила она. – Но ты обязан остаться живым. Тебе предстоит совершить огромное и благородное дело. До тех пор, пока угнетенные виды живых существ не освободятся от жестокой тирании человека, ты не можешь предать их и бросить на произвол судьбы. Это твой долг.

– Ты права, – только и смог он сказать, низко опустив голову…

На рассвете серого дня работники Приюта для замороженных в Кембриджпорте с удивлением встретили свадебную пару. Мрачный вид новобрачного резко и необычно контрастировал с его элегантным вечерним нарядом, а ярко-красные ленты на коленях выглядели горькой насмешкой. На красивом лице одетой в белое атласное платье новобрачной играла безмятежная улыбка. Сопровождавший пару друг был печален и молчалив.

Без малейших задержек были подготовлены и подписаны все необходимые бумаги и внесена запись в книгу регистрации. На мгновение муж и жена замерли в обоюдном объятии. Затем она, все такая же бодрая, последовала за служителем к внутренней двери, а он, закрыв руками сухие, выплаканные глаза, зарыдал и отвернулся.

Чуть погодя нестерпимый холод морозильной камеры принял новобрачную и крепко сжал ее в своих ледяных объятиях.

Эксперимент профессора Шванка

«The Professor's Experiment», The Sun, 22 February, 1880.

I

У красного вина из Аффенталя есть такое свойство: полбутылки его делают вас доброжелательным, но непреклонным, две полубутылки – болтливым и строптивым, а три – безрассудным и опрометчивым.

Если бы официант отеля «Принц Карл» в Гейдельберге интересовался чем-нибудь помимо чаевых, то мог бы точно рассчитать, какой эффект произведут шесть полубутылок «Аффенталера», которые он доставил к шестичасовому обеду на троих в номер достопочтенного доктора теологии Беллглори. Иначе говоря, он сумел бы заранее предсказать, как будут развиваться дальнейшие события с учетом того, что из шести полубутылок одну употребила мисс Бланш Беллглори, две пришлись на долю достопочтенного доктора, ее отца, а оставшееся поглотил молодой Страут, постоянно проживающий в Нью-Йорке, а в данное время проходящий обучение на психоневрологическом отделении профессора Шванка в местном университете.

Таким образом, когда к концу обеда доктор задремал прямо в кресле и молодой Страут воспользовался случаем, чтобы задать мисс Бланш вопрос, который он задавал ей уже дважды – один раз на курорте Саратога Спрингс, а второй  – в самом Нью-Йорке, она повторила уже дважды услышанный им ответ, только в более непреклонных, хотя и не менее доброжелательных выражениях. Она выразила непоколебимую решимость и впредь повиноваться воле своего отца.

Такой ответ не слишком обрадовал молодого Страута. Он лучше всех знал, что, положительно оценивая его общественное положение и человеческие качества, доктор категорически против его убеждений. «Никогда, – неоднократно повторял доктор, – никогда тот, кто отрицает объективную  истинность знаний, полученных с помощью интуиции, или, другими словами, при посредстве  субъективных методов, – никогда человек, отвергающий ноумены в страстном устремлении за феноменами, – никогда такой человек не сможет стать надежным супругом моего ребенка».

Он повторил ту же сентенцию снова, только куда более многословно и горячо, после того как очнулся от своей дремоты. Правда,  мисс Бланш к тому времени уже незаметно удалилась.

– Но, дорогой доктор, – воспротивился Страут, – здесь же речь идет не о метафизике, а о любви. А кроме того, вы завтра уезжаете в Нюрнберг, так что это мой последний шанс.

– В некоторых отношениях вы прекрасный молодой человек, – возразил доктор. – Откажитесь от своего вульгарного материализма – и я с легким сердцем отдам свою дочь вам в жены. Ваши антецеденты безусловны, но ваш интеллект импрегнирован самой опасной ересью нашего, да и любого другого времени. Если бы я решился хотя бы косвенно одобрить эту ересь, отдав за вас свою дочь, я бы не смог взглянуть в глаза своему факультету в Принстоне.

– Мне представляется, что это дело не имеет ни малейшего отношения к факультету в Принстоне, – не согласился Страут. – Оно касается только Бланш и меня.

Итак, перед нами три человека, два из которых молоды и любят друг друга, но между ними стоит преграда в виде проблемы метафизики, самой абстрактной и бесполезной проблемы из тех, на которые человечество тратит время и силы. Увы, эта же проблема на протяжении многих веков разделяет научные школы в Европе, в большой степени способствуя пополнению списка мучеников, жертвующих жизнью ради своих убеждений. И вот этот извечный спор возобновился сейчас под воздействием шести полубутылок «Аффенталера», три из которых упорно противостояли трем другим.

– Никакой аргумент на свете, – заявили две полубутылки доктора, – не заставит меня изменить свое решение…

И доктор снова погрузился в дремоту.

– Никакие уговоры, – заявила полубутылка мисс Бланш двумя часами позже в тот же вечер, – не заставят меня пойти против папиной воли… Но, – шепотом продолжила полубутылка, – мне очень жаль, что он так упорствует.

– Ушам своим не верю! – воскликнули три полубутылки Страута. – У вас нет сердца, как и у безличных идей вашего отца. Вы не женщина из плоти и крови. Вы всего лишь Последствие, порожденное совокупностью Концепций, ставшее Сущностью и свалившееся на мою горемычную голову. Я утверждаю, что вы нереальны. Всего лишь один изъян в логике, неточность в ощущении, ошибка в рассуждениях, необоснованное допущение – и что от вас останется? Пшик! Вы мигом исчезнете. Если бы это было не так, вы бы подумали обо мне. Какой же я дурак, что в вас влюбился! С таким же успехом я мог бы влюбиться в воспоминание, в мысль, в фантазию, в математическую формулу, в грамматическое правило – во все, что не имеет материального воплощения.

Мисс Бланш ничего не ответила, но на глаза у нее навернулись слезы.

– Прощайте, Бланш, – произнес молодой человек  уже в дверях, надвинув шляпу на глаза и даже не заметив, как прекрасное лицо девушки заволокла туча боли и замешательства. – Пусть Бог благословит вас, когда ваш отец наконец-то выдаст вас за силлогизм!

II

Печально насвистывая, Страут шагал от отеля «Принц Карл» в сторону Плекштрассе, где он поселился. Вспоминая разговор с Бланш, он твердил сам себе: «Все что ни делается – к лучшему. Одной мечтой в жизни меньше – значит, больше места останется для реальности».

Полная луна висела высоко в небесах над Кенигштуле, заливая светом городок и долину, так что Страут легко разглядел, что часы на рыночной площади показывают полдесятого. Высоко на склоне горы среди деревьев вызывающе дерзко возвышались исполинские руины старинного замка. Молодой человек перестал насвистывать и скрипнул зубами.

– Вот черт! – произнес он во всеуслышание. – Убеждения – это вам не прохудившиеся ботинки. Их так вот запросто не выбросишь. В конце концов, любовь – это ни больше и ни меньше как дезинтеграция и рекомбинация молекул нашего головного или спинного мозга, а точные закономерности, которым их работа подчиняется, до сих пор еще не установлены.

Говоря это, он налетел на дородного господина, идущего по тротуару ему навстречу.

– Приветствую вас, герр Страут! – прозвучал жизнерадостный возглас профессора Шванка. – Куда это вы так стремитесь и о какой физиологической проблеме беседуете с луной?

– Я убегаю от трех полубутылок вашего проклятого «Аффенталера», которые ударили мне в ноги, герр профессор, – ответил Страут. – А с луной у нас любовное свидание. Мы уже давно любим друг друга.

– А как поживает ваша чудесная американская подруга? – хихикнул тучный профессор.

– Уезжает утренним поездом, – мрачно отозвался Страут.

– Himmelshitzen! – воскликнул профессор. – И поэтому, ослепнув от горя, вы врезаетесь прямо в живот своего руководителя? Давайте-ка лучше зайдем ко мне домой, где хороший табак  поможет вам обрести философское расположение духа.

Квартира профессора Шванка выходила окнами на Людвигплац, где стояли корпуса университета. Устроившись в удобном кресле с трубкой, набитой отличным табаком,  Страут почти примирился с окружающим миром. Атмосфера здоровой и полезной научной деятельности, в которую он окунулся, способствовала душевному покою.

Профессор Шванк намного опередил других своих выдающихся современников в доказательстве чисто физиологической основы интеллекта и мышления. Он ближе других людей в Европе подошел к разгадке сокровенных тайн духа и мозга, к пониманию роли нервных узлов в механизме памяти. По своим философским взглядам он, к примеру,   был полным антиподом достопочтенного доктора Беллглори.

Обстановка в кабинете профессора полностью отражала интересы хозяина. В одном углу комнаты располагалась огромная катушка Румкорфа. На полках, на столе, на креслах и даже на полу – повсюду лежали книги. Гипсовый бюст Аристотеля смотрел через всю комнату на гипсовый бюст Лейбница. На стенах висели портреты Галля, Паппенгейма и Левенгука. Кроме того здесь  в изобилии присутствовали различные срезы и препараты. На столе перед Страутом, почти касаясь его локтя, плавал в стеклянном сосуде с желтым этанолом мозг философа-позитивиста. Рядом с ним, тоже погруженный в спирт, покачивался продолговатый мозг прославленного преступника.

Внешность профессора, который сидел в кресле напротив Страута, сжимая в зубах янтарный мундштук своей фарфоровой трубки и невозмутимо пуская густые клубы дыма, вызывал симпатию и побуждал к полной откровенности в разговоре. Не только его розовощекое лицо, окаймленное рыжеватой бородкой, но и вся массивная фигура излучали доброжелательность. Он выглядел надежным приютом для разбитого сердца. Под воздействием его доброй, сочувственной улыбки и деликатных расспросов Страут, сам того не желая, излил перед ним всю свою душу. Профессор, молча покуривая, терпеливо выслушал его долгий рассказ. Если бы Страут не был так поглощен своими горестными воспоминаниями, он бы, несомненно, сумел разглядеть, что за  поблескивающими дружелюбием стеклами профессорских очков в золотой оправе скрывается пара холодных серо-стальных глазок, исследующих его с острым, безжалостным интересом естествоиспытателя.

– Сами видите, герр профессор, – заключил свой рассказ Страут, – что перед вами совершенно безнадежный случай.

– Мой дорогой друг, – возразил профессор, – ничего подобного я не вижу.

– Но ведь здесь речь идет об убеждениях, – пояснил Страут. – Человек не может отречься от истины даже для того, чтобы покорить женщину. Если бы я это сделал, она первая отнеслась бы ко мне с презрением.

– В этом мире все истинно и ничто не истинно, – сентенциозно заметил профессор. – Вам просто надо сменить свои убеждения.

– Но это невозможно!

Профессор выпустил огромный клуб дыма и окинул молодого человека взглядом, полным жалости и удивления. Страуту показалось, что Аристотель и Лейбниц, Левенгук, Паппенгейм и Галль – все дружно глядят на него с жалостью и удивлением.

– Вы сказали – невозможно? – уточнил профессор Шванк. – Напротив, мой дорогой мальчик, нет ничего проще, чем сменить свои убеждения. В наши дни, когда хирургия достигла высокого уровня, никаких трудностей это не представляет.

Страут в полном изумлении уставился на своего уважаемого наставника.

– То, что вы называете убеждениями, – продолжал выдающийся ученый, – определяется  ментальным строением, зависящим от случайных обстоятельств. Скажем,  вы позитивист, идеалист, скептик, мистик, кто-то еще – а почему? Да потому, что природа, предрасположенность, сочленение костных элементов сделали ваш череп толще в одном месте и тоньше в другом. Черепная стенка слишком давит на ваш мозг в одном месте – и вы высмеиваете воззрения вашего друга доктора Беллглори. Она стесняет развитие тканей мозга в другом месте – и вы отрекаетесь от философии позитивизма. Уверяю вас, герр Страут, мы открыли и классифицировали уже большую часть физиологических причин, определяющих и ограничивающих наши убеждения, и вскоре сведем всю эту систему к чисто научным деталям.

– Допуская, что все так и есть, – вставил Страут, чья голова кружилась под комбинированным воздействием «Аффенталера», табачного дыма и ошеломляющих идей профессора Шванка, – я пока что не вижу, как это может мне помочь. К сожалению, кости моего черепа давно уже не такие пластичные, как у младенца. Так что вряд ли вам удастся переформатировать мой интеллект с помощью давящих повязок и бандажей.

– Ах так! Вы задели мое профессиональное самолюбие! – воскликнул Шванк. – Доверьтесь-ка лучше моим рукам.

– И что тогда?

– Тогда, – воодушевленно ответил профессор, – я переформатирую ваш интеллект в соответствии с необходимыми требованиями. Как, спросите вы? Ну, скажем, удар по голове сдвинет осколок кости, который надавит на серое вещество головного мозга и, скорее всего, лишит вас памяти, языка и некоторых других способностей. Что дальше я сделаю? Я подниму часть кости и уберу давление. Как раз там, где физическая структура черепа ограничивает вашу способность понять и принять ту философию, которую ваш американский теолог считает совершенно необходимой для своего зятя. Убрав давление, я подарю вам очаровательную жену, а науке – великолепный и бесценный опыт. Вот что я предлагаю вам, герр Страут!

– Другими словами… – начал Страут.

– Другими словами, я должен сделать вам трепанацию, – вскричал профессор и вскочил со стула, не в силах больше сдерживать свое нетерпение.

– Ладно, герр профессор, – медленно произнес  Страут после долгой паузы, во время которой силился понять, действительно ли на лице у нарисованного Галля появилось выражение победного триумфа. – Ладно, герр профессор, я согласен на трепанацию.  Сделайте мне операцию сейчас же… сегодня же вечером.

Профессор слабо воспротивился такому безрассудству:

– Нужно соответствующая подготовка…

– Это займет не больше пяти минут, – возразил Страут. – А то ведь завтра я могу и передумать.

Такое предположение заставило профессора немедленно взяться за дело. Он спросил:

– Вы позволите пригласить моего неоценимого коллегу по университету, герра доктора Антона Диггельмана?

Страут кивнул.

– Делайте все, что необходимо для успеха эксперимента.

Профессор Шванк позвонил.

– Фриц,  – обратился он к явившемуся по звонку глуповатому на вид слуге, – сбегай через сквер и попроси доктора Диггельмана немедленно прийти ко мне. Передай, пусть захватит свой хирургический набор и серный эфир. Если найдешь доктора, можешь больше не возвращаться.

Повинуясь внезапному импульсу, Страут схватил лежавший на столе у профессора лист бумаги и написал несколько слов.

– Вот, – сказал он, вручая слуге золотую монету в десять марок. – Завтра утром отнеси эту записку в отель «Принц Карл»… Не забудь: завтра утром!

В записке было написано:

«Бланш! Когда вы это получите, наша проблема будет так или иначе решена. Вскоре под руководством моего друга профессора Шванка мне сделают трепанацию черепа. Если с помощью операции интеллектуальная преграда для нашего союза будет удалена, я последую за вами в Баварию и Швейцарию. Если же результат операции будет иной, вспоминайте иногда добрым словом вашего несчастного

Дж. С.

Людвигплац, 10.30 вечера».

Передав сообщение доктору Диггельману, Фриц тут же поспешил к ближайшему кабачку. Золотая монета кружила ему голову. «Вот уж поистине  добрый человек и настоящий джентльмен! – подумал он. – Десять марок за доставку письма в отель «Принц Карл» завтра утром! Это же целая тысяча пфеннигов! Кружка пива – пять пфеннигов, значит, это аж две сотни кружек!» Такая радужная перспектива преисполнила его радости. «Как же выразить такому щедрому джентльмену свою благодарность? – задумался он. И  сообразил: – Я не стану ждать утра! Отнесу письмо прямо сейчас, сегодня же вечером! Тогда он точно меня похвалит! Скажет: “Фриц, ты проворный парень. Ты сделал даже лучше, чем тебе было велено!”»

III

Страут без пиджака и жилета лежал на раскладном кресле. Профессор Шванк стоял над ним, держа в руке конус, свернутый из газеты. Основание конуса было плотно прижато к лицу Страута, так что открытыми у него оставались только глаза и лоб.

– Делайте глубокие, ровные, ритмичные вдохи, – успокоительно говорил профессор монотонным голосом. – Так верно, так верно… так… верно… так… так… так!..

С каждым вдохом Страут втягивал все новые и новые порции приятного, покалывающего холодка эфирных паров. Сначала дышать было трудновато: после каждого вдоха словно мощная струя воды окатывала его мозг. Постепенно это ощущение стало приходить уже в начале вдоха. Потом эфир полностью подчинил себе его дыхание, грудь расширялась и опадала уже помимо его воли. Эфир как бы дышал за него. Страут с восторгом отдался его воздействию. Наплывы стали ритмичными, а перерывы все короче. Его индивидуальность полностью погрузилась в этот поток, несомая его мощными приливами и отливами. «Через секунду я отключусь», – подумал Страут, и его сознание утонуло в этом водовороте.

Профессор Шванк кивнул доктору Диггельману, тот ответил ему кивком.

Доктор Диггельман представлял полную противоположность добродушному шарообразному профессору Шванку. Он был маленьким тощим старичком, весил не более ста фунтов и носил черный парик, слишком большой для его головы. Глубоко сидящие глаза под мохнатыми бровями и резкие морщины, соединявшие уголки ноздрей и губ, придавали ему постное, сардоническое выражение. Молчаливый и старательный, по кивку профессора он открыл саквояж с набором хирургических инструментов и выбрал скальпель с острым кривым лезвием и еще один стальной предмет, похожий на огромный спиральный бур с рукояткой. Убедившись, что они в полном порядке, доктор засучил рукава и подошел к бесчувственному Страуту.

– Примерно по средней линии, как раз за стыком коронального и сагиттального швов, – с энтузиазмом прошептал профессор Шванк.

– Да-да, я знаю, знаю, – ответил Диггельман.

Но только он собрался срезать скальпелем с темени Страута мешавшие операции каштановые волосы, как дверь распахнулась и в комнату без стука ворвалась молодая леди в сопровождении служанки.

– Меня зовут Бланш Беллглори, – переведя дух, обратилась она к ученым мужам. – Я пришла, чтобы…

И тут она обратила внимание на неподвижного Страута в раскладном кресле и блестящую сталь в руке у доктора Диггельмана. Вскрикнув, она бросилась к ним.

– О какой ужас! – воскликнула она. – Я опоздала! Вы уже убили его!

– Прошу вас, успокойтесь, – вежливо произнес профессор. – Что же тут ужасного? Наоборот, благодаря этому нас посетила такая очаровательная молодая леди.

– Какая честь! – потирая руки, с сатанинской улыбкой добавил доктор Диггельман.

– И герр Страут, – продолжал профессор, – к величайшему сожалению, еще не оперирован. Вы вошли, когда мы только собирались сделать ему трепанацию.

Мисс Беллглори со вздохом облегчения опустилась в кресло.

В нескольких тщательно выбранных словах профессор изложил теоретические основы своего эксперимента, особенно напирая на то воздействие, которое он окажет на судьбы молодых людей. Когда он умолк, глаза американки были полны слез, но твердо сжатый  рот свидетельствовал, что она приняла решение действовать по-своему.

– Значит, он решился на операцию ради меня? – воскликнула она. – Это так благородно с его стороны! Но этого не произойдет. Я не хочу, чтобы вы переформатировали его бедную милую голову. Я бы себе этого никогда не простила. Причина всех бед лежит в моем решении не выходить замуж без папиного согласия. Мое нынешнее чувство долга не позволяет мне изменить свое решение. Но не кажется ли вам, – продолжала она почти шепотом, – что вы могли бы сделать трепанацию мне? И тогда, вероятно, мое отношение к своему долгу изменилось бы.

– Это в высшей степени вероятно, – ответил профессор, бросив многозначительный взгляд на доктора Диггельмана, который в ответ едва заметно подмигнул.

– В таком случае, – вставая и снимая шляпку, заявила мисс Бланш, – пожалуйста, сделайте мне операцию. Немедленно! Я настаиваю на этом.

– Что тут происходит? – раздался глубокий решительный голос достопочтенного доктора Беллглори, который в сопровождении Фрица незаметно вошел в комнату. – Я очень спешил, Бланш, и, как вижу, успел вовремя, чтобы разобраться с первопричинами  твоих странных поступков.

– Мой папа, джентльмены, – произнесла мисс Беллглори.

Двое немцев вежливо поклонились. Доктор Беллглори любезно ответил тем же.

– Эти джентльмены, – объяснила мисс Бланш, – были так добры, что согласились с помощью хирургической операции уничтожить разницу в мировоззрениях бедного Джорджа и нас с тобой. Я не слишком-то поняла, в чем тут суть, но Джордж, наверно,  понял прекрасно. Ты сам видишь, что он счел для себя лучшим выходом из тупика операцию, которую они как раз собирались начать, когда я сюда пришла. Однако я не могу позволить, чтобы он пострадал из-за моего упрямства. Поэтому, папа, я потребовала, чтобы эти джентльмены сделали трепанацию не ему, а мне.

Профессор довел до сведения доктора Беллглори ту информацию, которую уже сообщил молодой леди. Услышав о твердом решении Страута, доктор Беллглори пришел в чрезвычайное волнение.

– Нет, Бланш! – заявил он. – Наш юный друг не должен подвергаться операции. Конечно, я не могу безоговорочно согласиться с тем, что он будет моим зятем, так как наши взгляды на истинность субъективных знаний слишком различны. Однако я могу, по крайней мере, доказать, что высоко ценю его благородное желание открыть свой ум для новых убеждений. Таким образом, это мне должна быть сделана трепанация. Если, конечно, эти джентльмены любезно согласятся на такую замену.

– Мы будем только счастливы! – в один голос отозвались профессор Шванк и доктор Диггельман.

– Благодарю! Благодарю! – с искренним чувством воскликнул доктор Беллглори.

– Нет, папа, – воспротивилась Бланш. – Я не позволю, чтобы ради моего счастья ты пожертвовал убеждениями, которым верен всю свою жизнь!

Однако доктор стоял на своем, заявив, что просто выполняет свой родительский долг. Немцы слушали этот семейный спор, не вмешиваясь. Для них важно было, что эксперимент состоится в любом случае. А кто из трех американцев ляжет под нож, им было безразлично. Тем временем Страут открыл глаза. Он медленно приподнялся на локтях, обвел мутным взглядом комнату и, потеряв сознание, снова откинулся на спину.

Профессор Шванк, видя, что отец и дочь не уступают друг другу в решимости и ни в какую не хотят пойти на уступку, решил было уладить дело просто: предложив  операцию им обоим. Однако Страут вновь пришел в себя. Он стремительно сел и уставился на стеклянный сосуд, где покоился мозг философа-позитивиста, а затем, обхватив голову руками, пробормотал что-то неразборчивое. Постепенно освобождаясь от эфирного дурмана, он вновь обретал утраченные на время способности. Наконец в глазах у него прояснилось, и он сумел различить лица тех, кто находился в комнате. Тогда он разжал губы и произнес:

– Ну и чудеса!

Мисс Бланш подбежала к нему и схватила за руку. Доктор тоже поспешил подойти, намереваясь объявить о своей твердой решимости подвергнуться трепанации. Но не успел. Страут на мгновение прижал к губам руку Бланш, сердечно пожал руку доктору, а затем схватил ладонь профессора Шванка и сжал ее в бурном порыве уважения и благодарности.

– Дорогой герр профессор! – воскликнул он. – Я ваш вечный должник! Поздравляю с блестящим успехом вашего эксперимента!

– Но… – начал было ошарашенный профессор.

– Не скромничайте! – прервал его Страут. – Мое счастье – это целиком ваша заслуга. Именно вам принадлежат теоретические основы операции, которую под вашим руководством искусно провел доктор Диггельман.

Все еще держа за руку Бланш, Страут обратился к ее отцу.

– Теперь, доктор, никаких препятствий для нашего союза не существует. Благодаря операции профессора Шванка я вижу, что в отношении субъективизма вел себя как слепой глупец. Я публично отрекаюсь от своих ошибочных взглядов. Я больше не позитивист. Мой интеллект освободился от сковывающих его шор. Теперь я осознаю, что в нашей философии есть много такого, что невозможно измерить с помощью линейки или взвесить на крутильных весах. Все то время, пока я находился под воздействием эфира, я плавал в бесконечности. Меня не стесняли рамки времени и пространства. Моя индивидуальность растворилась в необъятности Всеобщего. Раз за разом я сливался с Создателем, раз за разом Создатель воссоздавал из меня новое существо, ничего не помнящее обо мне прежнем. Лицом к лицу со мной предстал таинственный и ужасный Ом. Вернувшись в обычный мир, моя мировая душа парила над океаном «Аффенталера». Мое сознание свободно перемещалось из тридцатого столетия до Рождества Христова в сороковое столетие нашего грядушего. Там не было ни времени, ни пространства, ни индивидуального существования, там не было ничего кроме Всеобщего и кроме веры, направляющей разум сквозь неизменную ночь. На протяжении миллионов лет я существовал как тот самый позитивист в стеклянном сосуде. Извините меня, герр профессор, но те же самые годы вы существовали как тот прославленный преступник в другом сосуде. О Господи! Как я ошибался до той ночи, когда вы, герр профессор, взяли в свои руки мой интеллектуальный удел.

Он умолк, чтобы перевести дух, но сияние мистического экстаза по-прежнему не сходило с его привлекательного лица. На долгое время в комнате воцарилась неловкая тишина. Затем ее прервал сухой, скрежещущий голос доктора Диггельмана.

– Молодой джентльмен, вы находитесь во власти забавного заблуждения. Вам еще не успели сделать трепанацию.

Страут изумленно обвел взглядом знакомые лица – все они кивали, подтверждая слова хирурга.

– Тогда что это было? – потрясенно спросил он.

– Серный эфир, – лаконично пояснил хирург.

– В конце концов, – вмешался доктор Беллглори, – не все ли равно, что открыло нашему другу глаза на истинное положение вещей? Главное, порадуемся, что хирургическая операция больше не требуется.

Два немца разочарованно переглянулись.

– Боюсь, эксперимент теперь невозможен, – прошептал профессор Диггельману. И продолжил уже в полный голос, обратившись к Страуту: – И все-таки я советовал бы вам согласиться на операцию. Без этого эффект воздействия на интеллект вряд ли окажется стойким. Он может испариться вместе с эфиром.

– Спасибо, – отозвался Страут, который наконец-то уловил в глазах ученого за стеклами очков холодную расчетливость. – Спасибо, мне нравится быть таким, каков я есть.

– Но вы могли бы согласиться хотя бы ради науки… – продолжал убеждать его профессор.

– Да-да, – эхом отозвался Диггельман, – ради науки…

– К черту науку! – решительно отрезал Страут. – Разве вы еще не поняли, что я больше не верю в науку?

Теперь и для Бланш прояснились истинные мотивы вмешательства немецкого профессора в ее любовные отношения. Она бросила одобрительный взгляд на Страута и поднялась, собираясь уходить. Все трое американцев двинулись к дверям. Профессор Шванк и доктор Диггельман яростно заскрежетали зубами. В дверях мисс Беллглори повернулась лицом к хозяевам и склонилась в глубоком реверансе.

– Джентльмены, если вам ради науки так необходимо сделать кому-то трепанацию, – вы можете бросить жребий, кто кому из вас произведет эту операцию.

Прозрачный человек

«The Crystal Man», The Sun, 30 January, 1881.

I

В четверть двенадцатого вечера 6 ноября 1879 года, торопливо сворачивая у старинного водохранилища на Пятую авеню с одной из пересекающих ее улиц, я врезался в кого-то, кто двигался мне навстречу.

На углу было очень темно, так что я не мог разглядеть, с кем имел честь столкнуться. Тем не менее, мой привыкший быстро реагировать ум успел, прежде чем я опомнился от неожиданности, отметить несколько вполне определенных фактов, касающихся того встречного.

Вот некоторые из них.

Он весит больше меня и крепче держится на ногах, но в росте уступает мне ровно три с половиной дюйма. Носит шелковую шляпу, накидку или плащ из плотной шерстяной ткани и резиновые боты или галоши. Лет ему примерно тридцать пять, родился в Америке, образование получил в одном из университетов Германии, в Гейдельберге или Фрейбурге, отличается вспыльчивостью, но обычно в обращении с другими людьми сдержан и вежлив. С обществом ладит не всегда, ему есть что скрывать то ли в прежней жизни, то ли в нынешних делах.

Откуда я все это узнал, хотя не видел незнакомца и только одно коротенькое словечко вылетело у него из уст? Ну что ж, объясню. Он тяжелее и устойчивее меня, потому что не он, а я отлетел в сторону. Он ниже на три с половиной дюйма, потому что твердое и острое поле его шляпы больно воткнулось прямо в кончик моего носа. Невольно подняв руку, я зацепил край его накидки. Обувь у него резиновая, потому что я не слышал его шагов. Что касается возраста, то чуткому уху так же просто определить его по голосу, как зоркому глазу по чертам лица. В первый момент, раздраженный моей неуклюжестью, он вскрикнул «Бык!», что в подобном случае мог сказать только немец. В то же время произношение гласного звука подсказало мне, что говорящий именно американец из Германии, а не немец из Америки, и что образование он получил к югу от реки Майн. Наконец, даже свой гнев он выразил как джентльмен и человек с образованием. То, что джентльмен никуда не спешил, но по каким-то причинам желал остаться неузнанным, стало понятно по его дальнейшему поведению. Молча выслушав мои вежливые извинения, он наклонился, чтобы поднять уроненный мною зонтик, и тут же двинулся прочь так же бесшумно, как и прежде.

Я решил, если удастся, проверить свои выводы. Поэтому я повернул обратно на поперечную улицу и последовал за незнакомцем к горящему поодаль фонарю. Я отставал от него всего секунд на пять. Других улиц и проходов поблизости не было. Ни одна дверь ни в одном доме не открылась и не закрылась. И все-таки, когда я вышел на освещенное место, никого впереди меня не оказалось. Я не заметил ни человека, ни даже его тени.

Я изо всех сил поспешил к следующему фонарю и там остановился и прислушался. Вокруг определенно не было ни души. Желтоватый свет освещал совсем небольшую часть улицы. Фонарь стоял перед зданием из коричневого песчаника, чьи ступени и подъезд были прекрасно видны. Я отчетливо различал даже позолоченные фигуры над входом. Этот дом был мне прекрасно знаком. Стоя в недоумении под фонарем, я вдруг уловил легкий шорох на ступенях и щелканье повернутого в замке ключа. Дверь подъезда медленно отворилась, затем захлопнулась со стуком, эхо которого прокатилось по улице. Потом я услышал, как открылась и закрылась внутренняя дверь. Из дома никто не выходил. И, если верить глазам, в освещенный подъезд, находившийся от меня едва ли в десяти футах, никто не заходил.

Понимая, что материала для применения индуктивного метода маловато, я долго стоял, пытаясь прикинуть хотя бы приблизительную подоплеку странного происшествия. Смутное ощущение необъяснимого было таким пугающим, что я с облегчением услышал громкие шаги на противоположной стороне улицы и, обернувшись, увидел полицейского, который наблюдал за мной, поигрывая дубинкой.

II

Как я уже сказал, шоколадно-коричневый дом, чья парадная дверь открылась и закрылась без малейшего вмешательства человека, был мне хорошо известен. Я ушел отсюда буквально минут десять назад, проведя вечер с моим другом Блиссом и его дочерью Пандорой. Дом был из тех, где на каждом этаже располагается одна-единственная квартира. На втором этаже после возвращения из-за границы, то есть уже год назад, поселился Блисс. Я уважал Блисса за его золотое сердце, но полное отсутствие у него логики и склонности к науке вызывало у меня глубокое сожаление. Я обожал Пандору.

Должен признаться, что мое восхищение Пандорой было безответным, более того – совершенно безнадежным. В нашем тесном кругу существовал негласный уговор: с уважением относиться к особому положению этой молодой леди, у которой флирт был связан с трагическими событиями. Мы ухаживали за Пандорой деликатно, без страстной навязчивости, только для того, чтобы дать ей возможность слегка пококетничать без риска поранить свое давно уснувшее сердце. Со своей стороны, Пандора вела себя безупречно. Флиртуя, она не испускала откровенно тоскливых вздохов и держала ситуацию под контролем, так что всегда могла вовремя остановиться, если ее захватывали такие дорогие и такие печальные воспоминания.

Сначала мы пытались убедить Пандору, что ей, с ее красотой и молодостью, пора отложить прошлое в сторону, как прочитанную книгу, и всячески старались вернуть ее к сегодняшнему дню. Но после того как однажды она твердо заявила, что для нее это невозможно, мы такие попытки посчитали неприличными.

Конкретные подробности трагедии, случившейся с мисс Пандорой в Европе, нам неизвестны. Мы только догадываемся, что за границей она влюбилась, но обращалась со своим возлюбленным легкомысленно. А потом он исчез, она ничего не знала о его участи и горько раскаивалась в своем капризном поведении. Блисс сообщил мне некоторые разрозненные факты, но их было недостаточно, чтобы восстановить произошедшее во всей его полноте. Считать, что возлюбленный Пандоры совершил самоубийство, не было оснований. Звали его Флэк. Он занимался научными исследованиями. Блисс считал его глупцом. Он считал, что и Пандора поступает глупо, постоянно печалясь о нем. Впрочем, по мнению Блисса, все ученые в той или иной степени глупы.

III

В этом году в День благодарения я обедал у Блиссов. Вечером я попробовал удивить компанию рассказом о таинственном событии той ночи, когда я столкнулся с незнакомцем. Однако ожидаемой сенсации не получилось. Двое или трое саркастически переглянулись. Пандора, которая на этот раз была необычно грустной, выслушала меня с кажущимся безразличием. Ее отец, отличавшийся банальной неспособностью воспринимать все, что выходило за рамки обыденной жизни, откровенно расхохотался и даже зашел так далеко, что поставил под сомнение мою правдивость как свидетеля феномена.

Слегка уязвленный, да и сам усомнившись в произошедшем чуде, я извинился и ушел пораньше. Пандора проводила меня к выходу.

– Ваш рассказ меня заинтриговал, – сказала она. – Я тоже могла бы отметить кое-какие происшествия в нашем доме и около него, которые вас удивили бы. Кое о чем я догадываюсь. Печальное прошлое проливает свет на сегодняшний день… Но давайте не будем торопиться. Ради меня доведите расследование до конца.

Молодая женщина со вздохом пожелала мне спокойной ночи. Мне показалось, что я расслышал еще один вздох, более сильный, чем у Пандоры, и слишком отчетливый, чтобы принять его всего лишь за отголосок. Я начал спускаться по лестнице, но не успел отсчитать и дюжины ступенек, как почувствовал, что сзади мне на плечо легла тяжелая мужская рука. Сначала я решил, что это Блисс догнал меня, чтобы извиниться за невольную грубость. Я обернулся, чтобы ответить взаимностью на его дружеское обращение. И никого не увидел.

Та же рука теперь коснулась моей руки. Несмотря на всю свою веру в науку, я вздрогнул. Рука потянула меня за рукав пальто, как бы приглашая подняться наверх. Я сделал пару шагов кверху, и мой рукав оказался свободным. Я приостановился, но молчаливое приглашение повторилось с настойчивостью, не оставлявшей никаких сомнений в конечной цели.

Мы стали подниматься по лестнице вместе, кто-то меня вел, я подчинялся. Ситуация была совершенно невообразимая! Все вокруг заливал яркий свет. Мои глаза непоколебимо свидетельствовали, что на лестнице нет никого, кроме меня. Я зажмурился. Что это было? Обман зрения? Если так, то иллюзия была непревзойденной. Я слышал впереди не только скрип лестницы под чьими-то легкими, но отчетливо различимыми шагами, я улавливал даже ритмичное дыхание моего проводника и спутника. Протянув руку, я нащупал его одежду – плотную шерстяную накидку с шелковой подкладкой.

Я торопливо открыл глаза. Они подтвердили, что я совершенно один.

Передо мною встала проблема: как разобраться со своими органами чувств? То ли зрение меня обманывает, тогда как слух и осязание дают верную информацию, то ли, наоборот, уши и пальцы лгут, а глаза говорят правду? Кто в состоянии рассудить, на чьей стороне правота? Рассудок? Интеллект склонялся к тому, чтобы признать присутствие разумного существа, хотя те органы чувств, на которые следовало бы полностью полагаться, это отрицали.

Мы поднялись на верхний этаж здания. Дверь с лестничной площадки открылась передо мною как бы сама собой. Портьера у входа в квартиру без чьей-либо видимой помощи сдвинулась в сторону и оставалась в таком положении столько времени, сколько потребовалось мне, чтобы войти. Вся обстановка внутри говорила о хорошем вкусе и ученых занятиях жильца. В камине горели дрова. Стены были заставлены книжными полками и увешаны картинами. Кресла были вместительны и гостеприимны. В помещении не замечалось ничего потустороннего, ничего колдовского, все было приспособлено для обитания существа из плоти и крови.

К тому моменту мой ум освободился от долго таившихся там подозрений о присутствии в этом доме сверхъестественного. Скорее всего, в этом феномене не было ничего необъяснимого. Для его разгадки мне недоставало только ключа.

Поведение моего незримого хозяина свидетельствовало о его дружеском отношении. Поэтому я сумел совершенно спокойно наблюдать за демонстрацией независимого движения некоторых неодушевленных предметов.

Прежде всего, большое мягкое турецкое кресло выкатилось из угла и подъехало к очагу. Потом кресло с квадратной спинкой в стиле королевы Анны неторопливо выдвинулось из другого угла и встало напротив первого. Небольшой столик на трех ножках приподнялся на несколько дюймов над полом и занял место между креслами. На него аккуратно улегся толстый том ин-октаво, который выполз со своего места на полке и плавно проплыл по воздуху на высоте трех или четырех футов. Наконец, изящно расписанная фарфоровая трубка соскочила с крючка на стене и присоседилась к книге. Коробка с табаком спрыгнула с камина. Отрылась дверь кабинета, и здесь же, на столике, после короткого путешествия одновременно очутились графин с вином и бокалы. Похоже, все в комнате дышало гостеприимством.

Я сел в мягкое кресло, наполнил бокал вином, взял трубку и исследовал тяжелый том. Это был «Handbuch der Gewebelehre»[15] Буссиуса из Вены. Когда я положил книгу обратно на стол, она самостоятельно открылась на четыреста сорок третьей странице.

– Вы не слишком нервничаете? – требовательно спросил голос с расстояния в три-четыре фута от меня.

IV

Голос показался мне знакомым. Похоже, именно он поздним вечером 6 ноября обозвал меня на улице «быком».

– Нет, – ответил я, – не нервничаю. Я человек науки и привык считать, что все феномены объяснимы с помощью законов природы. Разумеется, если мы способны эти законы открыть. Мне не страшно.

– Тем лучше. Вы человек науки, я тоже, – послышался тяжелый вздох. – И потом, вы человек с крепкими нервами и друг Пандоры.

– Простите, – прервал я его. – Раз уж вы упомянули имя леди, хотелось бы знать, с кем или с чем я разговариваю.

– Именно это я и собираюсь вам сообщить, – ответил голос. – После чего попрошу вас оказать мне большую услугу. Меня зовут… или звали Стивен Флэк. Я… был гражданином Соединенных Штатов. Кто я сейчас – огромная загадка для меня, как, видимо, и для вас. Но я… был порядочным человеком и джентльменом, а потому предлагаю вам свою руку.

Никакой руки я не увидел. Но протянул свою и почувствовал пожатие теплых, живых пальцев. После того как молчаливый договор о дружбе был заключен, голос добавил:

– А теперь будьте так любезны прочесть текст, на котором открыта лежащая на столе книга.

Вот приблизительный перевод того, что было написано там по-немецки:

«Поскольку цвет органических тканей, образующих плоть, зависит от присутствия определенных непосредственных компонентов третьего класса, в состав которых обязательно в качестве элемента входит железо, следовательно, цветовой тон может варьироваться в соответствии с вполне определенными химико-физиологическими изменениями. Поступление с кровяными шариками гематина придает всем тканям красноватый оттенок. Количество меланина, окрашивающего сосудистую и радужную оболочки глаза, а также волосы, может быть увеличено или сокращено в соответствии с законами, которые недавно сформулировал Шардт из Базеля. При повышенном содержании меланина в эпидерме мы получаем негра, при его отсутствии – альбиноса. Гематин и меланин вместе с зеленовато-желтым биливердином и красновато-желтым уробилином окрашивают органические ткани, которые при отсутствии этих пигментов являются почти или полностью прозрачными. К сожалению, я не в состоянии описать результаты некоторых в высшей степени интересных гистологических экспериментов, проведенных неутомимым исследователем Фрёликером, которому удалось с помощью химических средств добиться поэтапного обесцвечивания человеческого тела».

Когда я закончил чтение, мой невидимый собеседник продолжал:

– Пять лет я был студентом и ассистентом у Фрёликера во Фрейбурге. Буссиус сильно недооценил важность наших экспериментов. Мы получили такие поразительные результаты, что в интересах общества их нельзя было обнародовать, даже в научных кругах. Фрёликер умер год назад в августе.

Я верил в гений этого великого мыслителя и замечательного человека. Если бы за мою беззаветную преданность он вознаградил меня полной откровенностью, я бы не стал таким жалким и несчастным, как сейчас. Но его естественная сдержанность и обычная для ученых ревность, с какой они оберегают свои неподтвержденные результаты, не позволили мне узнать те формулы, на основе которых мы готовили эксперименты. Как его ученик, я, конечно, знал лабораторные данные о его работе, но главным секретом обладал только сам учитель. Из-за этого на меня и свалилось несчастие, куда более ужасающее, чем на кого бы то ни было после проклятия Каина.

Первоначально мы старались изменить состав и количество пигментных веществ в организме. К примеру, увеличивая пропорцию меланина, поступающего с пищей в кровь, мы превращали светлокожего человека в смуглого, а смуглого в чернокожего, как африканец. Обновляя и варьируя наши комбинации, мы могли придать коже практически любой оттенок. Обычно эксперименты проводились на мне. За это время я побывал бронзовым, фиолетовым, малиновым и ярко-желтым. Только за одну победную неделю я испытал на своей персоне все цвета радуги. Кстати, у меня даже осталось одно свидетельство, характеризующее нашу работу в этот период.

Голос умолк, чуть погодя зазвенел колокольчик, стоявший на каминной полке. Тут же в комнату, волоча ноги, вошел старик в наглухо закрывающей голову шапочке.

– Каспар, – произнес голос по-немецки, – покажи джентльмену волосы.

Старый слуга, видимо, привык слышать приказания из пустоты и, нисколько не удивившись, поклонился и снял шапочку. Его жиденькие волосики блистали изумрудной зеленью. Естественно, это меня изумило.

– Джентльмен находит твои волосы очень красивыми, – снова по-немецки проговорил голос. – Это все, Каспар.

Снова натянув шапочку, слуга удалился с выражением удовлетворенного честолюбия.

– Старый Каспар был слугой у Фрёликера, а теперь перешел ко мне. На нем мы провели один из наших первых опытов. Этому почтенному человеку так понравился результат, что он не позволил вернуть своим волосам натуральный рыжий цвет. Преданная душа, он является моим единственным посредником и представителем в отношениях с видимым миром.

– Ну а теперь, – продолжал Флэк, – расскажу о моей беде. Великий гистолог, которому я имел честь ассистировать, обратил затем свое внимание на другую, еще более интересную область исследований. До этого он старался усилить или изменить пигментацию тканей. Теперь же он начал серию экспериментов для изучения возможности полного удаления пигментов из организма путем абсорбирования, экссудации, а также применения хлоридов и других химических реактивов, воздействующих на органическую материю.

Эксперименты прошли более чем успешно! Они снова проводились на мне, занимался этим сам Фрёликер, раскрывая мне только то, что было необходимо. Я неделями сидел в его личной лаборатории, никому не показываясь и никого не видя, кроме профессора и верного Каспара. Герр Фрёликер продвигался очень осмотрительно, шаг за шагом, детально рассматривая воздействие каждого последующего опыта. До того времени он не провел ни единого эксперимента, который не мог бы прекратить без огласки. Он всегда оставлял себе пути для отступления. Именно поэтому в его руках я чувствовал себя в полной безопасности и беспрекословно выполнял все его требования.

Под воздействием отбеливающих и очистительных препаратов, которые использовал профессор, я сперва побледнел, потом побелел и, наконец, стал бесцветным альбиносом, но никаких болезненных ощущений не испытывал. Мои волосы и борода теперь походили на стекловолокно, а кожа на мрамор. Профессор остался доволен полученными результатами и, вернув мне обычный вид, на время приостановил опыты.

В следующей серии экспериментов он подвергал ткани моего тела более сильному воздействию химических реактивов. Я становился уже не столько обесцвеченным, сколько почти прозрачным, как фарфоровая статуэтка. Потом он снова сделал перерыв, вернув мне прежний облик и разрешив выйти наружу.

Через два месяца моя прозрачность усилилась. Вы видели плавающую в море медузу? Она почти незаметна для глаза. Так вот, я стал в воздушной среде таким же, как медуза в воде. Почти совершенно прозрачным. Принося мне в комнату еду, Каспар уже с трудом меня обнаруживал. Пока я находился в своеобразном заточении, именно Каспар выполнял все мои пожелания.

– А ваша одежда? – прервав рассказ Флэка, уточнил я. – Она же должна была резко контрастировать с вашим еле заметным телом.

– Да нет, – ответил Флэк. – Даже привыкшему к моему виду профессору зрелище разгуливающей по лаборатории одежды слишком действовало на нервы. Чтобы сохранить свое достоинство, ему пришлось применить свое изобретение и к мертвой органической материи, такой как шерсть моей верхней одежды, хлопок моей рубашки и кожа моей обуви. Так что я получил экипировку, которая служит мне и по сей день.

Именно на этом этапе, став почти прозрачным, но еще не совсем невидимым, я и познакомился с Пандорой Блисс.

В июле прошлого года, в перерыве между экспериментами, когда профессор вернул мне обычный вид, я отправился в Шварцвальд, чтобы восстановить силы и здоровье. Впервые я встретил Пандору в небольшой деревушке Сент-Блазиен и был ею совершенно очарован. Они с отцом приехали с Рейнского водопада и направлялись дальше на север. Я отправился следом за ними.

В гостинце «Штерн» я влюбился в Пандору, на вершине горы Фельдберг уже души в ней не чаял, в Гёлленпассе готов был отдать жизнь за одно только ласковое слово из ее уст. В Горнисгринде я умолял ее разрешить мне броситься с вершины горы в мрачные воды Муммельзее, чтобы доказать свою преданность.

Вы знаете Пандору, поэтому мне незачем оправдываться за такое стремительное нарастание безрассудной страсти. Она флиртовала со мной, смеялась вместе со мной, смеялась надо мной, ездила со мной, гуляла со мной по глухим тропкам в зеленых зарослях, карабкалась со мной на скалы, такие крутые, что совместный подъем превращался в одно долгое и сладкое объятие. Она разговаривала со мной о науке и чувствах, выслушивала мои горячие речи, полные надежды, одергивала меня, остужала и сводила с ума. Словом, делала все, что хотела, пока ее прозаичный папаша попивал в гостинице свой кофе, просматривая финансовые колонки свежих нью-йоркских газет. Но любила ли она меня, не знаю до сих пор.

Когда Пандора рассказала отцу, чем я занимаюсь и какие у меня перспективы, он тут же оборвал нашу короткую идиллию. По-моему, он посчитал меня то ли профессиональным мошенником, то ли лекарем-шарлатаном. Напрасно я уверял его, что стану известным и, скорее всего, богатым. «Когда станете известным и богатым, – с ухмылочкой заявил он, – милости прошу в мой офис на Брод-стрит». И увез Пандору в Париж. Ну а я вернулся во Фрейбург.

Через несколько недель, в солнечный августовский полдень, я стоял в лаборатории Фрёликера, и четыре человека, находившихся на расстоянии вытянутой руки, меня не замечали. Каспар позади меня мыл лабораторные сосуды. Фрёликер с гордым видом широко улыбался и поглядывал туда, где я должен был располагаться. Двое коллег-профессоров, приглашенные под пустячным предлогом, обсуждали какую-то тривиальную проблему, едва не задевая меня локтями. Наверно, они могли бы услышать даже биение моего сердца. Перед уходом один из профессоров спросил: «Кстати, герр профессор, ваш ассистент, герр Флэк, уже вернулся из отпуска?» Испытание прошло успешно.

Когда они ушли, профессор Фрёликер, как и вы сегодня, пожал мою невидимую руку. Он был в полном восторге. «Мой дорогой мальчик, – сказал он. – Завтра наш эксперимент завершается. Вы должны появиться… точнее – не появиться перед общим собранием факультета. Я уже послал телеграфом приглашения в Гейдельберг, Бонн и Берлин. Приедут Шроттер, Хэкель, Штайнметц, Лавалло. Мы с триумфом продемонстрируем свое открытие самым выдающимся физикам нашего столетия. Потом я открою все секреты, которые пока что скрывал даже от вас, моего сотрудника и верного друга. Вы должны разделить славу со мной. Я что-то слышал о лесной птичке, упорхнувшей от вас. Мой мальчик, приняв свой обычный вид, вы отправитесь в Париж и предстанете перед нею в ореоле славы и научного признания».

На следующее утро, девятнадцатого августа, когда я еще не встал со своей раскладушки, в лабораторию вбежал запыхавшийся Каспар. «Герр Флэк! Герр Флэк! – крикнул он. – Герр доктор профессор умер от апоплексического удара…»

V

Рассказ подошел к концу. Я надолго задумался. Что я могу предпринять? Что мне сказать этому несчастному? В каких словах выразить свои соболезнования?

Невидимый Флэк горько всхлипывал.

Он первым прервал молчание.

– Это невыносимо, невыносимо, невыносимо! Я не преступник перед людьми, я не грешник перед Богом, но осужден на страдания в тысячу раз страшнее адских мук. Я рожден, чтобы ходить по земле, как обычный человек, живя, любя, постигая окружающий мир, но от того, за что мы ценим жизнь, меня отделяет барьер, который невозможно преодолеть никогда. Даже привидение можно увидеть. Я фактически живой труп, меня не существует. Ни один друг не может взглянуть мне в глаза. Если я попытаюсь прижать к груди любимую женщину, ответом мне будет лишь невыразимый ужас. Я вижу ее почти каждый день. Проходя мимо нее по лестнице, я прикасаюсь к ее платью. Любила ли она меня? Любит ли она меня? Если я узнаю это, не станут ли мои муки еще страшнее? И все-таки я хочу знать правду. Именно поэтому я и пригласил вас сюда.

И тут я совершил величайшую ошибку в своей жизни.

– Хочу вас обрадовать, – сказал я. – Пандора всегда вас любила.

Столик внезапно опрокинулся, и я понял, что Флэк в страстном порыве вскочил на ноги. Обеими руками он судорожно схватил меня за плечи.

– Да, – подтвердил я, – Пандора верна вашей памяти. Не стоит отчаиваться. Секрет изобретения Фрёликера умер вместе с ним. Но разве так уж невозможно при вашем содействии вновь открыть его с помощью экспериментов и логических умозаключений ab initio[16]? Не теряйте мужества и надежды. Она любит вас. Через пять минут вы услышите это из ее собственных уст.

Такого душераздирающего вопля не боли, а радости я еще никогда не слышал.

Я поспешил на лестницу и пригласил мисс Блисс на площадку. В нескольких словах я объяснил ей ситуацию. К моему удивлению, она не упала в обморок и не впала в истерику.

– Ну, конечно, я пойду с вами, – сказала она с улыбкой, значения которой я тогда не понял.

Вместе со мной она зашла в квартиру Флэка и с той же застывшей улыбкой внимательно огляделась кругом. Даже явившись на званый вечер, она выказала бы больше волнения. Она не удивилась и не испугалась, когда невидимые руки схватили, а невидимые губы покрыли ее руку поцелуями. С полным хладнокровием она выслушала поток нежностей и любовных признаний, которые излил на нее мой несчастный друг.

Ошеломленный и растерянный, я молча наблюдал за этой сценой.

Наконец мисс Блисс убрала свою руку.

– Мистер Флэк, – произнесла она с легким смешком, – вы действительно чрезвычайно экспансивны. Это вы в Европе привыкли так вести себя?

– Пандора! – услышал я его восклицание. – Я ничего не понимаю…

– Возможно, вы рассматриваете это как одно из преимуществ невидимости, – все так же спокойно продолжала она. – Позвольте поздравить вас с успехом вашего эксперимента. Этот ваш профессор – как там его звали? – должно быть, был очень умен. Вы можете стать очень богатым, выступая перед публикой.

Неужели это была та же самая женщина, которая долгие месяцы демонстрировала неизбывную печаль из-за потери этого человека? Я терялся в догадках. Кому под силу разобраться в мотивах поведения кокетки? Какая наука в состоянии объяснить ее подсознательные прихоти и капризы?

– Пандора! – снова воскликнул он в полной растерянности. – Что это значит? Почему вы так обращаетесь со мной? Это все, что вы хотите мне сказать?

– Полагаю, что все, – холодно ответила она и направилась к выходу. – Вы джентльмен, так что у меня нет необходимости просить вас больше не докучать мне.

– У вас не сердце, а камень, – прошептал я, когда она проходила мимо меня. – Вы недостойны этого человека.

На отчаянный крик Флэка в комнату вбежал Каспар. Опыт долгой и верной службы помог ему определить, где находится его хозяин. Я увидел, как он хватает воздух и, напрягая все свои силы, старается удержать невидимого человека. Однако его тут же яростно отбросили в сторону. Он едва удержался на ногах, побледнел и замер на месте, вытянув шею и внимательно прислушиваясь. Потом вдруг бросился к выходу и помчался вниз по лестнице. Я последовал за ним.

Дверь на улицу была распахнута. На тротуаре Каспар остановился в нерешительности. Наконец он бросился на запад с такой скоростью, что мне пришлось напрячь все свои силы, чтобы не отстать от него.

Приближалась полночь. Мы пересекали улицу за улицей. Наконец Каспар удовлетворенно пробормотал что-то неразборчивое. Я увидел, как невдалеке от нас стоящий на углу мужчина неожиданно рухнул на землю. Мы прибавили ходу. Я уже различал впереди торопливые шаги. Я схватил Каспара за руку. Он только кивнул.

Я тяжело дышал, жадно хватая воздух. Мы шагали теперь не по мостовой, а по палубе какой-то баржи среди разбросанных в беспорядке досок и бревен. Впереди ни огонька, только черная пустота. Внезапно Каспар метнулся вперед, пытаясь схватить беглеца, но промахнулся и с испуганным криком упал навзничь.

А я стоял и смотрел под ноги, на темную воду текущей внизу реки, и в ушах у меня все звучал и звучал долетевший оттуда короткий негромкий всплеск.

Часы, которые шли вспять

«The Clock that Went Backward», The Sun, 18 September, 1881.

I

На берегу реки Шипскот, перед домом моей двоюродной бабушки Гертруды, высился длинный ряд пирамидальных тополей. Сама бабушка удивительно напоминала такое же дерево. Высокая, строгая,  чрезвычайно тощая, в плотно облегающем одеянии, она, не в пример другим более полнокровным видам живых существ, выглядела так, будто страдала безнадежной анемией. Если бы по прихоти богов ее постигла судьба Дафны, которую Аполлон, как известно, превратил в лавровое дерево, она легко и естественно влилась бы в угрюмый древесный строй, став таким же унылым тополем, как и другие.

К этой достойной родственнице относятся некоторые мои самые ранние  воспоминания. А кроме того, и при жизни, и после смерти она сыграла важную роль в событиях, которые я собираюсь изложить. В событиях, ничего похожего на которые, по моему глубокому убеждению, в истории человечества не найдется.

Мы с кузеном Гарри считали своим долгом время от времени заглядывать в Мэн к тетушке Гертруде и  каждый раз гадали, сколько же ей все-таки лет. Шестьдесят? А может, сто двадцать? Точных сведений у нас не было, так что любое число могло оказаться  верным.

Старую леди и вещи окружали старомодные. Похоже, она продолжала жить в прошлом. В краткие, примерно получасовые периоды разговорчивости, обычно после второй чашки чая на веранде, когда тополя отбрасывали жиденькие тени точно на восток, она любила рассказывать нам о своих предполагаемых предках. Я говорю предполагаемых, потому что мы с кузеном никак не могли поверить, что у нее вообще существовали какие-то предки.

Генеалогия – вещь, вообще-то, глупая. Вот вкратце какая она была у тетушки Гертруды.

Ее прапрапрабабушка (1599–1642) происходила из Голландии. Она вышла замуж за изгнанника-пуританина и отправилась с ним из Лейдена в Плимут на судне «Энн» в лето Господне 1632-е. У этой колонистки родилась дочь, прапрабабушка тетушки Гертруды (1640–1718). В начале восемнадцатого века она переехала в восточную часть Массачусетса,  и там во время сражения у форта Пенобскот ее похитили индейцы. Ее дочь (1680–1776) дожила до тех времен, когда британские колонии в Северной Америке  завоевали свободу и независимость, и значительно увеличила население молодой республики, произведя на свет общим числом ни много ни мало  девятнадцать крепких сыновей и пригожих дочерей. Одна из ее дочерей (1735–1802) вышла замуж за шкипера из Уискассета, работавшего на Вест-Индскую торговую компанию, и плавала по морям и океанам вместе с ним. Дважды она пережила кораблекрушения: один раз у острова, который сейчас называется Сегуин, а второй – на пути к Сан-Сальвадору. Как раз там, у Сан-Сальвадора, и родилась тетушка Гертруда.

Нам до смерти надоели эти семейные предания. Возможно, мы относились к ним с недоверием из-за бесчисленных повторений и беспощадного вдалбливания указанных выше дат в наши юные уши. Как я уже говорил, мы не принимали перечень предков тетушки Гертруды за чистую монету. Ее рассказы казались нам в высшей степени сомнительными. Оба мы считали, что цепочка всех этих бабушек – только миф, а главным действующим лицом приписываемых им приключений является сама тетушка Гертруда, которая продолжала жить  столетие за столетием, пока поколения ее современников проходили до конца обычный для всех живых существ путь.

В полумраке на нижней площадке широкой лестницы тетушкиного особняка можно было разглядеть высокие напольные часы. Они были сделаны даже не из красного, а из темно-красного дерева и затейливо инкрустированы серебром, а их высота превышала восемь футов. Язык не поворачивался назвать их простым предметом обстановки.

Надо заметить, что лет сто назад в этих краях в городке Брунсвике успешно трудился часовщик по имени Кэри. Редко в каком из зажиточных домов этой части побережья не встречались  изделия такого замечательного мастера.

Однако часы тетушки Гертруды начали отсчитывать часы и минуты за целых два столетия до рождения брунсвикского умельца. Они уже шли, когда Вильгельм Молчаливый разрушил дамбы, чтобы устроить  наводнение и таким способом вызволить Лейден из осады. Рядом с этим древним аристократом шедевры Кэри выглядели простенькими, недавно изготовленными поделками. Крупные черные буквы и цифры с именем создателя тетушкиных часов, Яна Липпердама, и годом изготовления, 1572-м, до сих пор были отчетливо различимы прямо на циферблате. Нарисованная искусной рукой веселая голландская луна демонстрировала свои фазы над пейзажем с отвоеванными у моря участками земли – польдерами и ветряными мельницами. На самом же верху умелый мастер вырезал мрачный орнамент – череп, пронзенный обоюдоострым мечом. Как и у всех часов шестнадцатого века, маятника у них не было. Взамен стоял простой анкер ван Вика с грузиками, опускавшимися до самого дна высокого корпуса.

Правда, эти грузики всегда стояли на месте. Каждый год, когда  мы с Гарри приезжали в Мэн, стрелки часов неизменно показывали четверть четвертого, как и тогда, когда мы увидели их в первый раз.  Пухленькая луна постоянно находилась в третьей четверти и выглядела такой же безжизненной, как и нависший над нею череп. В этой неподвижности и параличе стрелок чудилась какая-то тайна. Тетушка Гертруда рассказала нам, что часы перестали показывать время с той поры, когда их поразила молния. Она показала нам сбоку в верхней части корпуса черную дыру, от которой уходила вниз широкая трещина длиной в несколько футов. Однако нас такое объяснение не удовлетворило. Мы удивлялись, почему тетушка категорически отказывается пригласить  часовщика из деревни и отчего вдруг пришла в такое волнение, когда обнаружила, что   Гарри стоит на лестнице с позаимствованным где-то ключом и собирается самостоятельно определить, почему часы перестали ходить.

Однажды в августе, когда мы уже вышли из детского возраста, ночью меня разбудили непонятные звуки, доносившиеся снизу, из холла.  Я толкнул кузена.

– Кто-то забрался в дом, – прошептал я ему.

Мы крадучись выбрались из нашей комнаты на лестницу. Снизу исходил тусклый свет. Затаив дыхание, мы осторожно спустились на второй этаж. Тут Гарри крепко сжал мне руку и ткнул пальцем вниз, поверх перил, одновременно удерживая меня в тени.

Перед нами открылась странная картина.

Тетушка Гертруда стояла на стуле перед старинными часами в белой ночной рубашке и таком же белом ночном чепце, выделяясь в  темноте, как тополь, покрытый снегом. Внезапно пол под нашими ногами чуть слышно скрипнул. Тетушка резко повернулась, напряженно вглядываясь во тьму и вытянув руку со свечой в нашу сторону. Ее хорошо освещенное лицо выглядело намного старее, чем тогда, когда я пожелал ей спокойной ночи. Пару минут она не двигалась, только ее рука, державшая свечу, слегка дрожала. Потом, очевидно успокоившись, тетушка поставила свечу на полку и снова повернулась к часам.

Теперь мы увидели, как она достает откуда-то изнутри корпуса ключ и начинает заводить механизм. Мы слышали ее короткое, прерывистое дыхание. Обхватив корпус часов обеими руками, она приблизила лицо вплотную к циферблату, словно собираясь тщательно его исследовать. В таком положении тетушка оставалась довольно долго. Наконец мы услышали ее облегченный вздох, и на короткий миг она слегка повернулась в нашу сторону. Мне никогда не забыть то выражение исступленной радости, которое совершенно преобразило ее лицо.

А стрелки часов двигались!..  Они двигались вспять.

Тетушка Гертруда снова обняла обеими руками деревянный корпус и прижалась к нему своими увядшими щеками. Она принялась целовать и гладить часы, словно перед нею было живое, обожаемое существо. Она всячески ласкала их и шептала им какие-то слова, которые мы хорошо слышали, но понять не могли. Стрелки продолжали двигаться вспять.

Потом тетушка внезапно вскрикнула  и отшатнулась. Часы остановились. Мы увидели, как длинное тело тетушки закачалось из стороны в сторону. В ужасе и отчаянии она судорожно протянула руки, рывком передвинула минутную стрелку в прежнее положение на четверть четвертого и тяжело опустилась на пол…

II

По завещанию тетушки Гертруды мне достались банковские и нефтяные ценные бумаги, недвижимость, железнодорожные акции и семипроцентные городские облигации, тогда как Гарри она оставила только часы. В то время мы решили, что это не слишком-то справедливо, тем более что мой кузен всегда ходил у нее в любимчиках. То ли в шутку, то ли всерьез мы подвергли старинное часовое устройство тщательному исследованию, простукивая его деревянный корпус в поисках тайников и даже прощупывая механизм вязальной спицей: а вдруг наша эксцентричная родственница сунула туда дополнение к завещанию или какой-то другой документ, вносящий коррективы в ее волеизъявление? Ничего найти нам не удалось.

По условию завещания мы должны были получить образование в Лейденском университете. Поэтому мы бросили военную школу, где учились не столько стратегии и тактике военных действий, сколько искусству стоять по команде смирно, держа пятки вместе, а носки врозь, и без промедления отправились на пароход. Часы мы прихватили с собой. Отныне они на многие месяцы заняли место в углу комнаты на Бридестраат.

Однако шедевр Яна Липпердама, даже вернувшись в родные края, упрямо продолжал показывать все те же четверть четвертого. Изготовитель часов вот уже почти три столетия лежал в сырой земле, а  совместные усилия его лейденских собратьев по ремеслу не могли сдвинуть их ни вперед, ни назад.

Усердно трудясь, мы усвоили  голландский до такой степени, чтобы нас могли понять горожане, профессора и те из восьми с лишним тысяч наших однокашников, с которыми нам приходилось общаться. Этот язык поначалу кажется трудным, но фактически является всего лишь одной из ветвей английского. Стоит немного с ним повозиться – и он становится вполне понятным. Почти как при разгадке простеньких криптограмм, когда в каком-то предложении слова перепутаны и расставлены в нарочитом беспорядке.

Наконец мы сносно овладели языком,  более-менее привыкли к новой обстановке, и  наша жизнь с грехом пополам вошла в будничное русло. Гарри довольно усердно занялся изучением социологии, отдавая особое предпочтение круглолицым и не слишком строгим лейденским девицам. Я выбрал для себя чистую метафизику.

Помимо старательной учебы, нас с кузеном  объединял жгучий интерес к славной истории города. К нашему изумлению, ни студенты, ни какой-либо из двадцати факультетов не занимались этим предметом и ничего не знали даже об обстоятельствах, при которых университет был основан принцем Оранским. На фоне общего безразличия выделялся энтузиазм профессора ван Стоппа, выбранного мною в качестве проводника в туманной области спекулятивной философии.

Авторитетный гегельянец был сухим, как табачный лист, старичком с голым черепом и лицом, черты которого странным образом напоминали мне  тетушку Гертруду. Вряд ли сходство было бы больше, будь  он даже ее родным братом. Я однажды сказал ему об этом, когда мы вместе разглядывали в городской ратуше портрет героя обороны бургомистра ван дер Верфа. Профессор засмеялся.

– Сейчас я покажу вам еще более впечатляющее сходство, – сказал он, подведя меня через весь зал к огромной картине с изображением сражения и указав на фигуру какого-то бюргера из числа защитников города.  И действительно, ван Стопп мог бы быть сыном бюргера, а бюргер мог бы быть отцом тетушки Гертруды.

Похоже, профессор испытывал к нам с Гарри симпатию. Мы частенько заглядывали к нему на Рапенбургстраат, где он занимал  комнату в старинном доме, одном из немногих сохранившихся с 1574 года. Он охотно прогуливался вместе с нами по прекрасным городским окраинам, где вдоль улиц высились ряды тополей, возвращавших наши мысли вспять, к берегу реки Шипскот.

Как-то он завел нас на верхушку разрушенной Римской крепости в центре города и с той же самой стены, откуда три сотни лет назад горожане с тревогой следили за неспешным приближением эскадры адмирала Буассо по затопленным польдерам, показал гигантскую дамбу, сквозь брешь в которой хлынули океанские воды, позволившие зеландцам Буассо доставить голодающим защитникам города провиант и подкрепление. Он обратил наше внимание на штаб-квартиру испанца Вальдеса в Лейдердорпе и рассказал, как небо в ночь на первое октября послало сильнейший северо-западный ветер, который высоко поднял уровень воды на отмелях и пронес эскадру между Зутервауде и Цвитеном прямо к стенам крепости в Ламмене, последнему опорному пункту осаждавших войск и последней преграде на пути к ждущему помощи и умирающему от голода населению. Потом он привел нас туда, где в ночь перед отступлением осадной армии валлоны из Ламмена проделали широкий пролом в стене Лейдена, возле самых Коровьих ворот.

– Вот это да! – воскликнул Гарри, загоревшийся от красочного рассказа профессора. – Это же был решающий момент сражения!

Профессор ничего не ответил. Он стоял, сложив руки и внимательно глядя прямо в глаза моего кузена.

– Ведь если бы там никого не оказалось, – продолжал Гарри, – или если бы защитники не устояли, то ночной штурм увенчался  бы успехом. Тогда захватчики сожгли бы город и вырезали бы его население на глазах у адмирала Буассо и его эскадры, пришедшей на помощь осажденным. Кто оборонял проделанную врагами брешь в стене?

Профессор ван Стопп ответил очень медленно, словно взвешивая каждое слово:

– В исторических хрониках есть сведения о взрыве фугаса под городской стеной в последнюю ночь осады. Но там нет никаких подробностей о схватке и не упоминается имя того, кто организовал отпор  нападавшим. Между тем,  на этого неизвестного героя судьба  возложила такую величайшую ответственность, как ни на кого другого из когда-либо живших людей. Хотя, возможно, чистый случай отправил его навстречу неожиданной опасности. Но представим, что произошло бы, если бы он потерпел неудачу. С падением Лейдена рухнули бы последние надежды принца Оранского и всех свободных штатов. Тирания Филиппа Испанского была бы восстановлена. Рождение религиозной свободы и самоуправления народа было бы отсрочено еще Бог весть на сколько столетий. Кто знает, смогла бы появиться республика Соединенных Штатов Америки, если бы не существовало объединенных Нидерландов. Наш университет, давший миру Гроция, Скалигера, Арминия и Декарта, тоже был основан благодаря стойкости этого героя. Мы обязаны ему и тем, что живем здесь сегодня. Даже больше: мы обязаны ему тем, что вообще существуем на земле. Ваши предки – выходцы из Лейдена. Именно он стоял  в ту ночь перед  крепостной стеной между их жизнями и кровожадными захватчиками…

Маленький профессор, казалось, стал выше нас ростом, он весь пылал энтузиазмом и патриотизмом. У Гарри тоже загорелись глаза и разрумянились щеки.

– Пошли домой, юноши, – сказал ван Стопп, – и возблагодарим Господа за то, что пока взгляды бюргеров Лейдена были прикованы к эскадре, подходящей к Зутервауде, у городской стены за Коровьими воротами  нашлись пара бдительных глаз и одно отважное сердце.

III

Однажды осенним вечером на третьем году нашей жизни в Лейдене, когда дождь вовсю хлестал по стеклам окон, профессор ван Стопп почтил нас своим визитом на Бридестраат. Никогда прежде я не видел пожилого джентльмена в таком расположении духа. Он говорил без умолку. Городские толки, новости Европы, наука, поэзия, философия – он коснулся всего и обо всем толковал с одинаковым пафосом и добрым юмором. Я попытался перевести разговор на Гегеля, через  главу которого о комплексности и взаимозависимости вещей как раз сейчас продирался.

– Вы не в силах постигнуть, как абсолютная идея может пройти через инобытие и вернуться к себе? – улыбнулся профессор. – Ну, что ж, со временем это у вас получится.

Между тем Гарри все это время молчал, погруженный в себя. В конце концов,  профессора тоже заразила его неразговорчивость.  Наша беседа угасла, и мы долгое время сидели, не произнося ни слова. Время от времени за окном сверкала молния, сопровождаемая отдаленным раскатом грома.

– Ваши часы стоят, – внезапно заметил профессор. – Они, вообще-то, ходят?

– На моей памяти нет, – ответил я. – Вернее, однажды шли, но только вспять. Это было, когда тетушка Гертруда…

Внезапно я поймал предостерегающий взгляд Гарри и, принужденно рассмеявшись,  пробормотал:

– Часы уже старые и бесполезные. Их нельзя заставить идти.

– Только вспять? – спокойно уточнил профессор, словно не замечая моего  смущения. – Что ж, почему бы часам и не идти вспять? Почему само Время не может изменить свое течение на противоположное?

Казалось, он ожидал моего ответа. Но у меня его не было.

– А я думал, что вы уже достаточно прониклись духом Гегеля, – продолжал он, – и способны допустить, что каждое явление включает собственное опровержение. Время – это условие, а не сущность. С точки зрения Абсолюта, последовательность, когда будущее следует за настоящим, а настоящее следует за прошлым, является чистой условностью. Вчера – сегодня – завтра… Природа вещей вполне допускает и обратный порядок: завтра – сегодня – вчера…

Рассуждения профессора прервал оглушительный раскат грома.

– День возникает на нашей планете в результате ее вращения на своей оси с запада на восток. Полагаю, вы способны допустить, что, при некоторых условиях, планета может начать вращаться с востока на запад, как бы разматывая витки уже прошедших лет. Так что совсем не трудно представить, как само Время тоже начинает разматываться. Вместо прилива Времени наступает его отлив. Прошлое открывается, а будущее отступает. Столетия движутся вспять. События движутся к Началу, а не к Концу, как сейчас… Верно?..

– Но, – возразил я, – мы же знаем, что…

– Мы знаем! – с величайшим презрением воскликнул ван Стопп. – Ваш разум лишен крыльев. Похоже, вам куда ближе Конт и его ползающие в грязи последователи. Вы твердо уверены в своем положении во вселенной. Похоже, вы считаете, что Абсолют служит прочной опорой вашей мелкой, ничтожной индивидуальности. Но вот, скажем,  сегодня ночью вы ляжете спать, и вам приснятся мужчины, женщины, дети, животные, существующие в прошлом или в будущем. А почему вы уверены, что в этот самый момент вы сами, при всей самодовольной убежденности в истинности ваших знаний девятнадцатого столетия,  не  являетесь всего лишь существом из будущего, которое снится какому-нибудь философу шестнадцатого века? Почему вы уверены, что не являетесь всего лишь существом из прошлого, которое снится какому-нибудь гегельянцу в двадцать шестом веке? Почему вы уверены, юноша, что не исчезнете в шестнадцатом или двадцать шестом столетии в тот момент, когда спящий проснется?

Ответа на эти сентенции не последовало, так как звучали они слишком уж метафизически. Гарри зевнул. Я встал и подошел к окну. Профессор ван Стопп приблизился к часам.

– Да, мои дорогие, – произнес он, – не существует прогрессирующей последовательности происходящих в жизни человека событий. Прошлое, настоящее и будущее неразрывно переплетены между собой. Кто решится сказать, что эти старинные часы не вправе двигаться вспять?

Удар грома потряс весь дом. Вверху над нашими головами бушевала настоящая буря.

Когда ослепившая нас молния погасла, профессор ван Стопп уже находился на стуле перед высоким корпусом часов. В этот миг он был особенно похож на тетушку Гертруду. Он стоял точно так же, как она в те памятные четверть часа, когда мы увидели, что она заводит часы.

Эта мысль поразила меня и Гарри одновременно.

– Погодите! – крикнули мы в один голос, когда профессор тоже стал заводить часы. – Это может убить вас…

Землистое лицо ван Стоппа светилось тем же странным восторгом, который преобразил внешность тетушки Гертруды.

– Верно, – проговорил он, – это может убить. Но может и разбудить. Прошлое, настоящее, будущее – они сплетены неразрывно! И челнок ходит туда-сюда, вперед-назад…

Он завел часы. Стрелки двинулись по кругу справа налево с невероятной скоростью. Казалось, нас тоже несет куда-то в этом вихре. Вечность словно бы сжималась, превращаясь в мгновение, а человеческие жизни уносились прочь с каждым тиканьем часов. Ван Стопп, широко раскинув руки, шатался и едва удерживался на стуле. Весь дом снова потряс сокрушительный удар грома. В то же мгновение огненный шар, оставляя запах серы, наполнил всю комнату ослепительным светом и, пролетев у нас над головами, поразил часы.  Ван Стопп рухнул со стула. Стрелки прекратили вращаться…

IV

Гром гремел почти беспрерывно, как артиллерийская канонада. Сверкание молний слилось в непрерывный отсвет пожара. Закрыв глаза руками, мы с Гарри бросились прочь из комнаты навстречу ночи.

Под багровым небосводом люди спешили к ратуше. Зарево в направлении Римской крепости оповестило нас, что сердце города охвачено пламенем. Лица тех, кого мы видели, были худыми и изнуренными. Со всех сторон до нас доносились разрозненные слова жалоб или отчаяния.

– Конина стоит шесть шиллингов за фунт, а хлеб – целых шестнадцать… – произнес кто-то.

– Еще бы! – откликнулась на это старушка. – Вот уже восемь недель, как я не видела ни крошки хлеба.

– А мой маленький внучек умер вчера ночью. Бедняжка, он еще и ходить-то не умел…

– А про прачку Гекке Бетье слышали? Она умирает от голода. Ее ребенок уже умер, а они с мужем…

Пушечный выстрел заглушил эти разговоры. Мы двинулись к цитадели, минуя изредка встречавшихся солдат и многочисленных бюргеров с угрюмыми лицами под широкополыми фетровыми шляпами.

– Там хватает пороха, да и хлеба полным-полно. Там и полное прощение тоже. Вальдес сегодня утром снова перебросил через стену свой декрет об амнистии.

Того, кто произнес эти слова, тут же обступила взволнованная толпа.

– Но ведь эскадра уже близко! – кричали люди.

– Эскадра прочно села на мель на гринуэйском польдере. Пока Буассо будет смотреть своим единственным глазом в сторону моря в ожидании ветра, его ковчег не приблизится к нам даже на длину якорной цепи, а голод и чума отберут детей у всех ваших матерей. Смерть от моровой язвы, смерть от истощения, смерть от пушек и мушкетов – вот что предлагает нам бургомистр в обмен на славу для себя и королевство для Оранского.

– Он, – возразил говорящему коренастый горожанин, – просит нас потерпеть всего только двадцать четыре часа. И молиться, чтобы ветер задул со стороны океана.

– Ну, да! – с издевательской усмешкой выкрикнул красноречивый оратор. – Молитесь, молитесь! Закрома у Питера-Адриансзона ван дер Верфа ломятся от хлеба. Ручаюсь, только сытый желудок дает ему смелость тягаться с Великим Католическим Королем!

Юная девушка с перевязанными тесьмой желтыми волосами пробилась сквозь толпу и встала перед мятежником.

– Добрые люди! – сказала она. – Не слушайте его. Это предатель с сердцем испанца. Я дочь Питера. У нас нет хлеба. Как и все, мы ели лепешки из рапса и солода, пока эти запасы не кончились. Потом мы крошили и ели зеленые листья ив и лип из нашего сада.  Мы ели даже чертополох и водоросли, которые растут меж камней  на берегах канала. Этот трус врет!

Однако обвинения возымели свое действие. Сборище людей превратилось в сплоченную толпу, которая покатилась к дому бургомистра. Какой-то забияка поднял было руку, чтобы отшвырнуть девушку с дороги.  В мгновение ока наглец был повержен под ноги своих сотоварищей, а Гарри, тяжело дыша и пылая яростью, встал рядом с девушкой, на прекрасном английском выкрикивая проклятия вослед торопливо отхлынувшим горожанам.

С самым искренним чувством девушка обвила обеими руками шею Гарри и поцеловала его.

– Спасибо, – сказала она. – Ты добрый парень. Меня зовут Гертруда ван дер Верф.

Гарри стал перебирать свой словарь в поисках подходящего голландского выражения, но девушка и не думала ждать ответа.

– Они хотят навредить моему отцу, – сказала она и бросилась по невероятно узким улочкам к треугольной рыночной площади, где возвышалась церковь с двумя шпилями. – Он здесь! – воскликнула девушка. – На ступенях Святого Панкраса!

На рыночной площади бушевала толпа. Пожар, разгоравшийся за церковью, и грохот испанских и валлонских пушек были не такими яростными, как рев массы отчаявшихся людей, требующих хлеба, который можно было бы получить, если бы их вождь произнес хотя бы одно слово.

– Покорись королю! – кричали они.  – Иначе мы пошлем в Ламмен твой труп в знак того, что Лейден сдается!

Толпе противостоял один-единственный человек, на полголовы выше любого бюргера и с таким темным цветом лица, что мы удивились, как он мог быть отцом Гертруды. Бургомистр молча выслушал угрожающие выкрики. Когда же он заговорил,  толпа, правда, нехотя, все же притихла, слушая его.

– Чего вы просите, друзья мои? Чтобы мы нарушили свой обет и сдали Лейден испанцам? Но тогда нас ждет участь, куда более ужасная, чем голодная смерть. Мой долг – хранить верность нашей клятве! Убейте меня, если считаете это необходимым. Все равно я умру только раз – от ваших ли рук, от вражеских  или от руки Господа нашего. Да, может быть, нам суждено умереть от голода.  Но это лучше, чем покрыть себя позором бесчестия. Ваши угрозы не могут меня поколебать. Моя жизнь принадлежит вам. Вот мой меч, пронзите им мою грудь и разделите мою плоть между собой, чтобы утолить свой голод. Но пока я жив, никакой сдачи не будет!..

Снова наступила тишина, толпа мялась в нерешительности. Затем вокруг нас послышалось глухое ворчание. Его перекрыл звонкий голос девушки, которую Гарри все еще держал за руку… Хотя, на мой взгляд, это совершенно не требовалось.

– Вы чувствуете, что ветер подул с моря? Наконец-то! К башне! Там любой из вас сразу увидит при лунном свете раздутые паруса кораблей принца…

Несколько часов я попусту прочесывал улицы города в поисках своего кузена и его подруги. Я потерял их, когда толпа дружно бросилась к Римской крепости.  На каждом шагу я встречал свидетельства страшных испытаний, которые привели этих мужественных людей на грань отчаяния. Мужчина с голодными глазами гнался по берегу канала за тощей крысой. Молодая мать, держа в руках двух мертвых детей, сидела на ступеньке у входа в дом, куда принесли тела ее отца и мужа, только что убитых у крепостной стены. Прямо посреди улицы мне попадались груды мертвых тел высотой намного больше моего роста. Чума здесь тоже потрудилась вовсю, причем она была куда милосерднее испанцев, так как, нанося смертельный удар, не давала обманчивых обещаний.

К утру ветер усилился до штормового. В Лейдене никто не спал, все толки о сдаче прекратились, никто также не вспоминал и не беспокоился об обороне. На губах у каждого встречного были слова: «С рассветом придет эскадра!».

Пришла ли она с рассветом? История говорит, что пришла, но я не был свидетелем этого. Знаю только, что на заре шторм превратился в тайфун невероятной силы и что в тот же час город дрогнул от глухого взрыва, перекрывшего раскаты грома. Я был в той толпе, которая с вершины Римского кургана следила за первыми признаками грядущего освобождения. Однако взрыв словно бы смахнул надежду с лиц окружающих меня людей.

– Фугас взорвал стену! – зашумели вокруг.

Но где? Я двинулся вперед в поисках бургомистра. Он стоял здесь же, в толпе.

– Скорее! – шепнул я ему. – Это за Коровьими воротами. По эту сторону от Бургундской башни.

Он бросил на меня испытующий взгляд и двинулся в ту сторону, не делая никаких попыток успокоить напуганный народ. Я последовал за ним по пятам.

Нам пришлось совершить к крепостному валу изнурительный забег длиной  почти в полмили. Наконец мы достигли Коровьих ворот.

Мы увидели там огромную брешь в стене, через которую открывался вид на болотистые поля. Крепостной ров кишел поднятыми кверху лицами, которые принадлежали мужчинам, прилагавшим дьявольские усилия,   чтобы добраться до берега. Но едва они продвигались на пару футов, как их тут же отбрасывали назад. На разрушенном валу горстка солдат и бюргеров встала живой стеной, заслонив пролом. Женщин и девушек здесь оказалось вдвое больше, чем мужчин, они подносили защитникам камни и ведра с кипящей водой, горячей смолой, мазутом и негашеной известью. Некоторые из них кидали в ров на головы испанцев пропитанные дегтем и подожженные тряпки. Мой кузен Гарри командовал мужчинами, дочь бургомистра подбодряла женщин.

Но мое особое внимание привлекла лихорадочная активность маленькой фигурки в белом, которая поливала головы нападавших расплавленным свинцом из большого черпака.  Когда этот человечек повернулся к костру, где в котле плавилось его грозное оружие, я разглядел его лицо и  вскрикнул от удивления. Черпаком орудовал профессор ван Стопп.

Бургомистр ван дер Верф обернулся на мой возглас.

– Кто это? – спросил я. – Кто этот человек у котла?

– Это брат моей жены, – ответил бургомистр. – Часовщик Ян Липпердам…

Схватка в проломе закончилась прежде, чем мы успели разобраться в ситуации. Для испанцев, одолевших стену из камня и кирпича, живая стена оказалась не по зубам. Они даже не сумели удержаться во рву и в страхе отступили во тьму. В этот миг я почувствовал острую боль в левой руке. Как видно, пока я следил за схваткой, меня поразил шальной осколок.

– Кто это сделал? – требовательно спросил бургомистр. – Кто оставался настороже, пока все мы, как безмозглые дураки, дожидались завтрашнего дня?

Вперед с гордым видом выступила Гертруда ван дер Верф, ведя моего кузена.

– Отец, – сказала она, – он спас мне жизнь.

– Это много значит для меня, – отозвался бургомистр. – Но это еще не все. Он спас Лейден… Он спас всю Голландию!

Внезапно я почувствовал дурноту. Лица окружающих стали расплываться. Почему мы здесь, среди этих людей? Почему не прекращаются громы и молнии? Почему часовщик Ян Липпердам смотрит на меня глазами профессора ван Стоппа?..

– Гарри! – сказал я. – Пошли обратно к себе домой…

Кузен тепло пожал мне руку, но не сдвинулся с места, продолжая второй рукой держать девушку. Меня затошнило. Голова закружилась, поплыла – и брешь вместе со своими защитниками исчезла…

V

Через три дня, с перевязанной рукой, я сидел в аудитории на лекции профессора ван Стоппа. Место рядом со мной пустовало.

– Мы много слышали о том, – заглядывая в блокнот, вещал убежденный гегельянец, как всегда, сухо и торопливо,  – что шестнадцатый век оказывает влияние на век девятнадцатый. Однако ни один философ, насколько мне известно, не изучал, как влияет девятнадцатый век на шестнадцатый. Если причина вызывает следствие, значит ли это, что следствие никогда не воздействует на причину? Неужели закон наследственности, в отличие от всех других законов духа и материи в нашей вселенной, действует лишь в одном направлении? Неужели потомок всем обязан своему предку, а предок ничем не обязан потомку? Неужели судьба, которая может для каких-то своих целей изменить нашу жизнь, забросив в будущее, не в состоянии вернуть нас обратно в прошлое?..

А потом я вернулся в свою комнату на Бридестраат. Там меня ждал теперь лишь  один-единственный товарищ – молчаливые  часы.

Удивительный Коро

«The Wonderful Corot», The Sun, 4 December, 1881.

Ι

Двадцатого мая 1881 года (начал свой рассказ в курительной комнате отеля «Галлия» Джон Николас) я провел весь день и часть ночи в доме моего доброго друга Скотта Джордана, управляющего железной дорогой  Блумсберг–Лайкоминг. Джордан жил в живописном предместье в нескольких милях от Филадельфии. О его характере стоит сказать пару слов.

Он относится к категории чрезвычайно суеверных и в то же время чрезвычайно практичных людей, которых на свете гораздо больше, чем вы себе представляете. Доказательством его честности и деловой хватки могут служить полдюжины спроектированных, построенных и оснащенных им железных дорог, которые приносят прибыль своим законным собственникам. Если требуются какие-либо доказательства верности его суждений, то их можно найти у него в сейфе, забитом ценными бумагами. Как мне представляется, по умению руководить людьми и сложными предприятиями Скотт Джордан больше всех других известных мне капиталистов-подрядчиков походит на  Томаса Брасси. Его имя в совете директоров служит залогом последовательного, рассудительного и в то же время решительного руководства. Я бы и сам охотно передал ему контроль над всеми моими скромными сбережениями до последнего доллара.

Надо добавить, что этот общительный пожилой джентльмен любит, когда его считают человеком с хорошим вкусом. Словом, он в полном смысле этого слова человек от мира сего, погруженный в дела и заботы сегодняшней реальности. И вместе с тем, половину своей жизни он проводит в другом мире. В том странном мире, где банджо играют и колокола звонят сами по себе, где из-за покрова неизвестности тянутся костлявые  руки призраков и где туманные фигуры, относящиеся ко всем эпохам истории, встречаются лицом к лицу.

Дом Джордана – настоящая кормушка для профессиональных шарлатанов  по части спиритизма. Они присасываются к нему, как пиявки, – все эти спириты, медиумы, знахари, ясновидящие, заклинатели, гадалки, демонстраторы сверхъестественных духовных и физических способностей, мужчины и женщины, молодые и старые, процветающие и нищие.

Джордан как-то признался мне, что на всю эту шушеру он ежегодно тратит от двенадцати до пятнадцати тысяч долларов. Когда они стучатся к нему в дверь, он приветствует их как соратников в его неустанных поисках истины. Они живут у него, как коронованные особы, каждое утро получая свой гонорар за вечернее представление. Джордан по-королевски обхаживает всех этих «египтян» и «греков», пока не поймает их на каком-нибудь крупном мошенничестве. Тогда он беседует с ними на манер огорченного папаши и отправляет прочь с бесплатным билетом на одном из своих поездов, одновременно готовясь пройти по тому же пути с очередным претендентом.

Как вы понимаете, джентльмены, я отправлялся в гости к Джордану с большим интересом.

В доме у него я обнаружил несколько профессионалов, но из друзей хозяина я был один. Впрочем, Джордан никогда особо не выделял своих приятелей и близких знакомых. Надо отдать ему должное – он демонстрировал старомодную учтивость по отношению к самым отпетым проходимцам.

– Я считаю за честь принимать этих людей, – говаривал он слегка высокопарно. – Ведь они снисходят ко мне, приводя с собою в мой дом королей, великих поэтов и художников, да и вообще умнейших и достойнейших людей всех времен и народов.

Если свидетельство Джордана в данном вопросе имело тот же вес в любом суде Пенсильвании, что и по  проблемам железных дорог, то в его личном кабинете на самом деле побывали умнейшие и достойнейшие люди всех времен и народов от Сократа до Джорджа Вашингтона.

За обеденным столом я имел удовольствие познакомиться с прославленными кабинетными медиумами мистером Джоном Робертсом и его братом Уильямом. Лица у этих парней были самые злодейские. Меня также в должной форме представили мистеру Хельдеру, джентльмену с чахоточной внешностью, обладателю выдающихся созидательных способностей, пышной леди, чью фамилию я не запомнил, но которая практиковала лечение по методике известного доктора Раша, миссис Блэкуэлл, медиуму-материализатору, и ее дочери, которую называли миссис Уорк, молодой леди с черными глазами, по слухам, обещавшей стать процветающим  цветочным и моделирующим медиумом. Правда,  самого мистера Уорка мы так и не увидели.

Мне показалось, что миссис Уорк смотрела на меня во время обеда  довольно благожелательно. Другие профессионалы вели себя со сдержанной подозрительностью. Они украдкой разглядывали меня, словно пытаясь определить степень моей компетентности. Я, улучив момент, сделал несколько замечаний, которые, похоже, немного успокоили их. Джордан вел себя как радушный хозяин и совершенно не замечал всей этой возни.

После обеда в библиотеке моего друга начались обычные фокусы с притушенным газовым освещением. Небольшая смежная комнатка, отделенная от библиотеки портьерами, служила кабинетом. Уильям Робертс позволил мне связать его бельевой веревкой. Он произвел какие-то стандартные манипуляции и затем объявил, что обстановка для опытов сегодня неблагоприятная.

По требованию Джордана в кабинет зашла миссис Блэкуэлл. В щелях между портьерами замелькали  чьи-то руки и туманные белые лица. Миссис Уорк села за пианино и довольно приятным голосом исполнила песни Бернса «Брюс шотландцам» и «Пробираясь до калитки». Когда она повторила эти мелодии несколько раз, в белом облаке наконец появился во весь рост призрак женщины, которая провозгласила, что она Мария Стюарт, королева Шотландии.

Мария несколько раз исчезала за портьерой и снова появлялась. Наконец, видимо, набравшись смелости, она рискнула выйти из кабинета на несколько шагов вперед и сделала реверанс. Джордан шепотом обратил мое внимание на божественную красоту ее лица и одежды. Потом он почтительно осведомился, разрешит ли она приблизиться к себе постороннему. Легким наклоном головы Мария соизволила оказать такую милость. Я встал лицом к лицу с королевой. Она позволила мне слегка коснуться рукой одной из складок муслина, который скрывал ее фигуру. Ее лицо было так близко к моему, что даже в полумраке я разглядел ее глаза, сверкающие сквозь дырки в дурацкой маске из папье-маше.

Желание схватить Марию и выставить на смех этот обман было почти непреодолимым. Должно быть, я непроизвольно поднял руки, потому что королева вздрогнула от испуга и скрылась за портьерой. Миссис Уорк торопливо встала из-за пианино и зажгла газовый светильник на полную мощность. Во взгляде, который она бросила на меня, я уловил мольбу о пощаде.

Лицо у Джордана сияло от удовольствия.

– Такая прекрасная! – пробормотал он. – И такая любезная!

– Да, прекрасная, – повторил я, все еще не отводя глаз от цветочного и моделирующего медиума. – Прекрасная и необычайно любезная!

– Спасибо! – прошептала она. – Вы великодушны.

Терзаемый стыдом за добровольное соучастие в банальном трюке, я с растущим раздражением слушал восторженные рассказы Джордана о других материализациях, не менее чудесных и убедительных, чем явление Марии, королевы Шотландии. Тем временем медиумы вернулись к обычному вечернему времяпрепровождению. Младший Робертс и мистер Хельдер играли в трик-трак, тихо о чем-то беседуя. Пышная представительница доктора Раша мирно дремала в кресле. Миссис Уорк вязала. Ее мамаша прихлебывала бренди с водой, который, как счел необходимым пояснить мне Джордан, требовался ей для восстановления жизненных сил, щедро потраченных на недавнюю материализацию Марии Стюарт. Обстановка была бы вполне будничной, если бы не громкие удары и не серии резких стуков, которые явственно доносились отовсюду: с потолка, от перегородок и стен, от предметов мебели и из-под пола.

– Что-то они сегодня разгулялись, – заметил Робертс, оторвавшись от игры.

– Да, – подтвердила мамаша миссис Уорк, помешивая бренди с водой. – Они в восторге от мистера Джордана. Всегда так и кишат вокруг него. По временам, когда мое внутреннее зрение проясняется, я вижу повсюду их прекрасные фигуры, постоянно следующие за ним. Они любят и вознаграждают его за великий интерес к ним и к нам.

– Мистер Джордан, – спросил я, – а вас никогда не обманывали?

– Ну что вы, много раз, – ответил он. – Иногда злобные духи, иногда фальшивые медиумы.

– Сами понимаете, в любой профессии есть мошенники, – вмешалась миссис Блэкуэлл.

– Если бы не было настоящих бриллиантов, не было бы и поддельных, – заметил Хельдер.

– И такие частые случаи мошенничества не пошатнули вашу уверенность? – не сдавался я.

– С какой стати? – ответил управляющий железной дороги. – Если девятьсот девяносто девять экспериментов дают отрицательный результат, это еще ничего не доказывает. Положительный результат тысячного опыта доказывает все. Если хотя бы раз удалось установить связь с бесплотными духами, значит, такую связь можно установить всегда.

Это высказывание приветствовал град стуков со всех сторон.

– Согласен, – проговорил я. – Один установленный случай вмешательства духов в дела людей подтверждает реальность такого явления.

– Однако, – подхватил Джордан с улыбкой, – вы считаете, что даже тысячный эксперимент не может дать положительный результат. И вместе с тем воздерживаетесь от объявления всех тех явлений, которые наблюдали сегодня вечером,  мошенничеством.

– Я уверена, что джентльмен так не думает, – вкрадчиво заметила миссис Блэкуэлл, которая уже покончила со своим бренди.

– Тем не менее, – продолжал Джордан, – тысячный удачный эксперимент может случиться. Он может случиться в любое время. Он может случиться и с вами… Давайте пойдем посмотрим мою коллекцию картин.

Пока хозяин с гордостью показывал мне десятка два работ Рафаэля, Тициана, Корреджо, Гвидо и кого-то еще, написанных этими художниками при посредстве медиумов, я с трудом удерживался от смеха.  Наверно, другой такой коллекции старых мастеров на земле больше не существовало. Когда Джордан спросил, что я думаю об их аутентичности, я с чистой совестью ответил, что никто бы их ни с чем другим не спутал.

После всего этого хлама я с облегчением повернулся к пейзажу, висящему в коридоре.

– Я перевесил его сюда, – пояснил Джордан, – чтобы освободить место для великолепного Карраччи. Его «Даниил в клетке со львами» вам особенно понравился.

Я взглянул на пожилого джентльмена, чтобы понять, говорит ли он это всерьез. Потом снова всмотрелся в великолепный пейзаж.

Там не было ничего придуманного, только чистая правда жизни. Купа пышных ив в утреннем свете и ее отражение в спокойной воде канала или медлительного ручья, над которым деревья стояли. Лодка, находящаяся частью в воде и частью на мокрой траве отлогого берега. Позади, в отдалении, очертания башни замка с коническим бургундским шпилем. Изумительное изображение туманной голубизны влажного воздуха и мягкого света, обволакивающего и ласкающего все окружение. Как я уже отметил, никаких живописных ухищрений, просто окно, через которое любой, у кого есть глаза, может видеть природу в ее вечной подлинности.

– Эта вещь куда ближе к сверхъестественному, чем все, что я увидел до этого. Она стоит больше, чем все остальные ваши старые мастера.

– Она вам нравится? – уточнил Джордан. – Да, пожалуй, она довольно хороша, хотя не имею представления, к какой школе ее отнести. Около года назад ее нарисовал здесь один из духов, который не пожелал представиться.

– Не может этого быть! – возразил я, не в силах больше сдерживаться. – Коро умер шесть лет назад.

Джордан пригласил меня вернуться в библиотеку.

– Миссис Уорк, – обратился он к молодой леди, – вы помните, как был нарисован большой пейзаж в зеленоватой дымке, который висит в коридоре?

– Конечно, – ответила миссис Уорк, подняв глаза от вязанья. – Очень хорошо помню. Он был нарисован при моем посредничестве.

Она призналась в авторстве гениального шедевра так же просто, как если бы речь шла о вышитых аистах и подсолнухах на полотенце или спящей кошечке на коврике.

– А вы тоже рисуете? Я имею в виду – когда вы не в трансе, – уточнил я.

– Да, конечно, – ответила она, спокойно глядя мне прямо в глаза. И вынула из лежащей на столе у мистера Джордана папки аляповатый букет сирени, нарисованный акварелью.

Тем временем Джордан порылся у себя в столе и достал бухгалтерскую книгу.

– Да вот, – произнес он, – тут все записано черным по белому.

На открытой странице среди таких же записей я прочел: «13 мая 1880 г. Выплачено М.А. Уорк за рисунок, сделанный в трансе (большой пейзаж – деревья, ручей, лодка и пр.) – 25 долларов».

– У меня нет слов, мадам! – воскликнул я, поворачиваясь к миссис Уорк. – Да будет вам известно, что Кнедлер или Эйвери были бы счастливы заплатить вам десять тысяч долларов за этого Коро. Потому что это работа Коро, и к тому же из самых лучших!

Некоторое время спустя, когда я встал, собираясь отправиться на отдых, Джордан пожелал мне спокойной ночи и добавил:

– После всего того, что вы уже испытали, наверно, вряд ли стоит вас предупреждать, чтобы вы не пугались разного рода звуков, которые можете услышать в спальне.

Новый взрыв стуков одобрил эту фразу.

– Они тут кишмя кишат, – заметила миссис Блэкуэлл, когда я выходил из библиотеки. – Но в этом доме они – как охранники…

В постель я лег в полном недоумении. Неужели все-таки за этими плохонькими фокусами стоит что-то непостижимое, необъяснимое, невыразимое – что-то, чего не могут понять не только жертвы обмана, но и сами фокусники? Если вспомнить Марию, королеву Шотландии, строящую мне глазки сквозь прорези в маске из папье-маше, и пропетый Джорданом дифирамб ее неземной красоте, то такой примитивный трюк не стоил и минуты внимания интеллигентного человека. Но этот Коро…

Вся эта мишура из стуков, рук, веревок, привидений, гитар, Рафаэлей, Корреджо и Карраччи была просто детской игрой. Но этот Коро… Любая попытка построить логическое умозаключение и тщательно проанализировать ситуацию снова и снова возвращала меня к шедевру Коро.

Реальными могли быть только три варианта.

Картина была обычно мазней, как и все остальные «старые мастера», а я находился под воздействием внушения или испытывал галлюцинацию в отношении ее достоинств.

Миссис Уорк и ее сообщники где-то заполучили не известную знатокам работу Коро и продали ее всего лишь за одну пятисотую часть ее рыночной стоимости только для того, чтобы подкрепить свой мелкий обман.

Пейзаж действительно был чудесным и появился на свет действительно в результате чуда.

Первый вариант казался самым правдоподобным, но я отказывался признать у себя недостаток самообладания и вкуса. Наверняка осмотр при дневном свете подтвердит, что я верно оценил картину.

Второй вариант требовал допустить, что все эти отборные медиумы непроходимо глупы, причем в ущерб самим себе. По моим наблюдениям, это исключалось.

Принять третий вариант означало признать правоту сторонников спиритизма.

За всеми этими размышлениями я не заметил, как уснул. Но около половины третьего меня разбудил приглушенный стук, доносящийся прямо из-под кровати.

А теперь, джентльмены, имейте в виду, что все последующее происходило стремительно, но каждая деталь отчетливо запечатлелась у меня в памяти. Пожалуйста, воздержитесь от суждений, пока не услышите весь мой рассказ.

Стук доносился из комнаты, расположенной как раз под моей спальней. Насколько я мог судить, там находилась библиотека. Несмотря на совет Джордана, я решил взглянуть, что происходит. Надев брюки, я украдкой двинулся к лестнице. Внезапно у лестничной площадки открылась дверь, и мне на плечо легла чья-то рука.

– Не ходите вниз! – настойчиво прошептал кто-то прямо мне в ухо. – Не ходите! Вернитесь к себе в комнату!

Передо мною возникла белая фигура. Это была миссис Уорк, цветочный и моделирующий медиум собственной персоной в ночной рубашке и с распущенными черными волосами.

– Почему я должен вернуться? – резко спросил я. – Боитесь, что я поставлю в неловкое положение духов в их домовинах?

Она заговорила торопливо и с заметным волнением:

– Вы считаете, что все это обман. Но вы ошибаетесь. Конечно, мошенничества там хватает, потому что медиумам надо жить. Но, Бог свидетель, порой, не слишком часто, случаются вещи, которые ошеломляют даже нас.

– Расскажите мне всю правду о Коро.

– Провалиться мне на этом месте, если я лгу, но картина была написана именно так, как вам рассказали: на моем мольберте, кистью, которую держала в руке я, но не мною. Больше я ничего не могу вам сообщить. Просто потому, что сам ничего больше не знаю.

Барабанная дробь внизу усилилась.

– Значит, если я спущусь вниз, то столкнусь с одной из тех тайн, о которых вы говорите?

– Нет, просто ваша жизнь окажется под угрозой. Я прошу вас не спускаться ради вашей безопасности.

Но пока она это говорила, я уже очутился в нижнем холле.

Там я обнаружил, что братья Робертс проводят спиритический сеанс, обшаривая хозяйский буфет  со столовым серебром, а созидательный медиум мистер Хельдер с потайным фонарем в руке подбирает комбинацию к замку сейфа мистера Джордана.

В ходе короткой и, увы, не победной для меня схватки с тремя негодяями моей голове, должно быть, крепко досталось. Кровь залила мне глаза, так что я почти ослеп. Попытка вернуться к лестнице и позвать на помощь не удалась. Два медиума затащили меня обратно в нижний холл. Я услышал, как один из них прошептал:

– Ударь его как следует! Надо его прикончить…

Я увидел, как над моей головой поднялся тяжелый железный лом.

В этот момент я находился прямо перед картиной Коро. Даже в полумраке это удивительное изображение природы открылось передо мною, как окошко в стене. В следующий миг лом должен был проломить мне голову. И тут с верхней площадки лестницы, где я оставил цветочного медиума, мне в уши ударил крик:

– Прыгайте! Прыгайте в картину! Ради Бога, прыгайте!

Схватившись одной рукой за раму, словно за оконный переплет, я ринулся прямо в холст. Страшное оружие опустилось, но я находился уже вне пределов его досягаемости. Я почувствовал, что падаю, падаю, падаю куда-то в бесконечность, но меня словно бы придерживают чьи-то невидимые руки. Потом я очутился на мокрой траве на берегу канала. Сгоряча я прыгнул в лодку и торопливо направил ее к другому берегу. И только достигнув его, упал замертво под ивами…

Когда я пришел в себя, то лежал на снежно-белых простынях в Центральной больнице Дижона под присмотром сиделки. Вот перевод записи в больничном журнале:

«21 мая 1881 г. От мэра Флавиньи поступил неизвестный, найденный рано утром без сознания и почти без одежды на берегу Бургундского канала вблизи от границы округа. Повреждения: серьезная рана головы, небольшая трещина справа на теменной кости. Имущество: одна пара брюк, одна ночная рубашка, пара тапочек. Документы – отсутствуют».

Джентльмены, я закончил излагать факты. Сейчас я на пути обратно в Америку.  Я собираюсь доказать, что духи вмешиваются в дела людей, приведя убедительные свидетельства того, что чудесная картина была нарисована покойным художником, что она, эта картина, была использована духами для обеспечения моего бегства от смертельной опасности и что с помощью совершенно необыкновенного и не упоминаемого нигде случая левитации я был перенесен во плоти более чем на три тысячи миль за несколько секунд.

Подождите, не  смейтесь. Научному миру и всем объективным исследователям спиритизма я вскоре представлю следующие свидетельства:

1). Книгу регистрации отеля «Континенталь» в Филадельфии. Я останавливался там по пути к Джордану. Мое имя можно найти в записях за 19 мая 1881 года.

2). Свидетельство мистера Джордана и его семьи, что я находился у них в Брин  Мор 20 мая 1881 года вплоть до одиннадцати часов вечера.

3). Должным образом заверенную запись о моем поступлении в больницу города Дижона во Франции 21 мая 1881 года.

4). Удивительную картину, владельцем которой является сейчас Джордан.

ΙΙ

Уважаемый сэр!

В ответ на ваш запрос могу сообщить, что наш общий друг мистер Джон Николас находился под моей опекой более года, за исключением двух месяцев, проведенных им в Кот д’Ор на попечении медицинской сестры-сиделки.

Все детали того, что с ним случилось, приведенные в его рассказе и изложенные вами, точны (до определенного момента). Однако в отношении того, что произошло после того, как он получил серьезный удар по голове после столкновения с грабителями, его свидетельства сомнительны.

Относительно справедливости его оценки тех качеств упомянутой картины, которые послужили причиной его галлюцинации, судить не могу. Я никогда ее не видел. Однако, вероятно, следует сообщить, что перед отъездом во Францию мистер Николас обычно приписывал упомянутую картину одному недавно умершему американскому художнику. И в своем рассказе о транспортировке путем левитации упоминал не Бургундский канал, а долину Уиссахиккон.

Если позволите, я хочу уточнить, что эта мания не сказалась на его психическом здоровье во всех остальных отношениях. Не вижу также причин беспокоиться о его полном выздоровлении.

С уважением,

Хорас Ф. Дэниельс, доктор медицины.

Перелетное дерево

«The Balloon Tree», The Sun, 25 February, 1883.

Ι

Несколько часов мы ехали с побережья к центру острова. Когда мы покинули корабль, солнце на западе стояло уже низко. Ни на море, ни на земле мы не ощутили ни малейшего ветерка. Все вокруг было залито нестерпимо-ярким светом. В нескольких милях поодаль, над длинной грядой холмов, висело несколько облачков медного цвета.

– Будет ветер, – сказал Брайери.

Килуа покачал головой.

На всю растительность наложила печать продолжительная засуха.  Взгляд тоскливо блуждал от хилого красновато-коричневого подлеска, такого сухого, что листья и ветви громко хрустели под копытами лошадей, до желтовато-коричневых деревьев, окаймлявших верховую тропу. Зелеными остались только кактусы с воронкообразной верхушкой, способные существовать даже в кратере действующего вулкана.

Килуа наклонился в седле и оторвал от одного из этих растений верхушку, которая раздулась от переполняющего ее сока до размеров  калифорнийской груши. Сжав ее в кулаке, он обернулся к нам и окропил наши разгоряченные лица несколькими каплями живительной влаги.

Потом наш проводник начал что-то быстро говорить на своем языке, состоящем, в основном, из гласных с примесью л и р. Брайери переводил мне его слова.

Бог Лалала полюбил женщину с острова. Он явился ей в виде огня. Привычная к такой температуре, она только поежилась при его приближении. Тогда он приласкал ее  в виде проливного дождя и этим покорил ее сердце. Злобный и коварный бог Какал был гораздо могущественнее, чем Лалала. Он тоже стал домогаться этой прекраснейшей женщины. Но все его приставания ни к чему не привели. В отместку он превратил ее в кактус, укорененный на самом солнцепеке. У бога Лалала не хватало силы отменить это заклятье. Тогда он стал жить с женщиной-кактусом в виде проливного дождя, не покидая ее даже в самые засушливые сезоны. Поэтому воронкообразная верхушка кактуса остается неизменным хранилищем чистой холодной воды.

Уже давно наступила тьма, когда мы добрались до русла исчезнувшего ручья.  Килуа несколько миль вел нас по его высохшему дну. Мы уже почти выбились из сил, когда проводник велел нам спешиться. Привязав тяжело дышащих лошадей, он решительно повел нас в густую чащу на берегу. Преодолев сотню ярдов, мы наткнулись на ветхую хижину с тростниковой кровлей.  Туземец поднял обе руки над головой и фальцетом пропел какую-то мелодию, очень похожую на йодль из швейцарского кантона Вале. Этот зов потревожил обитателя хижины. Брайери осветил его своим фонарем, и мы увидели, что это старая женщина ужасающей внешности,  какая может привидеться только в кошмарном сне после чересчур сытного обеда.

– Оманана джелаал! – воскликнул Килуа.

– Приветствуем тебя, святая женщина, – перевел Брайери.

Между Килуа и святой ведьмой состоялся продолжительный разговор. Проводник говорил очень уважительно, она отвечала коротко и раздраженно.  Брайери внимательно слушал их обоих. Несколько раз он непроизвольно сжимал мне руку, словно не в силах подавить тревогу. Наконец женщину то ли убедили доводы Килуа, то ли тронули его мольбы, но она указала на юго-восток, медленно произнеся несколько слов, что, видимо, удовлетворило моих спутников.

Святая женщина тоже направила нас к холмам, но на двадцать или тридцать градусов левее того курса, которым мы отправились с побережья.

– Вперед! Вперед! – крикнул Брайери. – Нам нельзя терять время!

ΙΙ

Мы ехали всю ночь. На рассвете сделали десятиминутный привал для легкого завтрака, запасенного в рюкзаках. Потом вновь оседлали коней и пустились в путь, продираясь сквозь чащу, которая становилась все гуще и гуще, в то время как солнце припекало все сильнее и сильнее.

– Может быть, теперь, наконец, – обратился я к своему молчаливому спутнику, – вы не откажетесь объяснить, зачем двое цивилизованных людей и один дружественный туземец ломятся через адские джунгли, словно это вопрос жизни или смерти.

– Да, – ответил он, – лучше, если вы будете это знать.

Брайери достал из внутреннего кармана письмо, которое, видимо,  перечитывал так часто, что бумага по краям даже поистрепалась.

– Это письмо, – пояснил он, – написал профессор Квакверзух из Уппсальского университета. Я получил его в Вальпараисо.

Подозрительно оглядевшись по сторонам, словно боясь, что в этой тропической глуши нас могут подслушать древовидные папоротники или что у гигантских каладиумов есть уши, жаждущие насладиться каким-то величайшим научным секретом, Брайери стал читать мне письмо великого шведского ботаника.

«На этих островах, – писал профессор, – у вас будет редкая возможность проверить некоторые экстраординарные сведения, которые много лет назад сообщил мне миссионер-иезуит Бюто. Они касаются «перелетных деревьев», то есть кактуса Cereus fragrans, о которых писали  Янсениус и другие  физиологи-теоретики.

Исследователь Спор утверждает, что видел их. Но, как вам известно, по некоторым причинам к утверждениям Спора следует относиться скептически.

Однако это не касается  сообщений такого ценного информатора, как покойный иезуитский миссионер. Патер Бюто был ученым ботаником, надежным наблюдателем, а также в высшей степени благочестивым и добросовестным человеком. Он никогда не видел «перелетного дерева», но за долгий период своей работы в этой части света получил из множества различных источников массу свидетельств относительно его существования и особенностей.

Разве так уж невероятно, мой дорогой Брайери, что где-то в природе существует растительный организм, который по сложности и потенциалу настолько же выше, скажем, капусты, насколько шимпанзе выше полипа? Природа многообразна. В ее цепочках мы не найдем брешей и пустот. В наших книгах, таблицах и классификациях может не хватать  утерянных звеньев, но в органическом мире они наличествуют. Разве низшие формы в природе не стремятся ввысь, чтобы обрести самосознание и свободу выбора? Почему в непрерывном процессе эволюции, специализации и совершенствования конкретных  функций растение не может достигнуть такого уровня, который позволит ему чувствовать, желать, действовать, – словом, когда оно будет обладать всеми особенностями настоящего животного?..»

Когда Брайери читал это, его голос дрожал от сдерживаемого энтузиазма.

«Я уверен, – продолжал профессор Квакверзух, – что если вам очень повезет и вы столкнетесь с экземпляром «перелетного дерева», описанного патером Бюто, то обнаружите, что оно обладает хорошо выраженной системой настоящих нервов и ганглий, являющейся настоящим вместилищем растительного интеллекта. Заклинаю вас действовать при вивисекции чрезвычайно аккуратно.

Согласно приметам, которые представил мне иезуит, это необычное дерево, скорее всего, относится к порядку кактусовых. Оно могло появиться только в условиях невыносимой жары и сухости. Корни у него практически рудиментарные и позволяют только слегка прикрепляться к почве. По желанию  дерево может, как птица, оторваться от земли, взмыть в воздух и перелететь к новому месту обитания по собственному выбору. Я считаю, что такие перемещения возможны благодаря способности вырабатывать газообразный водород, который при необходимости наполняет  специальный орган в виде воздушного шара, состоящий из чрезвычайно эластичной ткани. Таким путем дерево поднимается кверху и перелетает к новому месту обитания.

Бюто добавил, что туземцы несомненно поклоняются «перелетному дереву» как сверхъестественному существу, и таинственность, которая окружает этот культ, является самым главным препятствием для исследователя».

– Вот! – воскликнул Брайери, складывая письмо профессора Квакверзуха. – Разве ради решения этой загадки не стоит рискнуть или даже пожертвовать своей жизнью? Добавить к установленным фактам морфологии растений точно установленные сведения о существовании дерева, которое путешествует, дерева, которое имеет свободу выбора, дерева, которое, возможно, даже мыслит, – такой славы можно добиваться любой ценой.  Незабвенный Декандоль из Женевы…

– К черту незабвенного Декандоля из Женевы! – выкрикнул в ответ я, изнывая от невыносимой жары, а главное,  чувствуя, что мы ввязались в дурацкую авантюру.

ΙΙΙ

Близился к закату второй день нашего путешествия, когда Килуа, ехавший чуть впереди нас, вдруг издал короткий вскрик, спрыгнул с лошади и наклонился к земле.

Брайери мгновенно очутился рядом с ним. Я присоединился к спутникам куда менее проворно. Всем мои суставы окостенели, так как научного энтузиазма для их смазки мне не хватало. Брайери встал на четвереньки, жадно вглядываясь в то, что казалось недавним повреждением почвы. Туземец лежал ничком, тычась лбом в пыль и издавая фальцетом ту же мелодию, которую мы слышали у хижины святой женщины.

– След какого зверя вы обнаружили? – резко спросил я.

– Это не звериный след, – с некоторым раздражением ответил Брайери. – Вот видите круглую вмятину в почве, где покоилось что-то очень тяжелое? А видите маленькие желобки в рыхлой земле, которые расходятся из центра, как лучи звезды? Их оставили тонкие корни, когда отрывались от почвы. Видите, в каком экстазе находится Килуа? Так вот, я утверждаю, что мы напали на след священного дерева. Оно было здесь, причем совсем недавно.

Возбужденный Брайери проинструктировал нас, и мы продолжили поиски пешими. Килуа отправился на восток, я на запад, а Брайери выбрал южное направление.

Чтобы тщательно обследовать поверхность земли, мы договорились продвигаться постепенно  расширяющимися зигзагами, давая о себе знать время от времени выстрелами из пистолета. Ничего более глупого мы придумать не могли. Уже через четверть часа я заблудился в густой чаще. В следующую четверть часа я неоднократно разряжал свой револьвер в воздух, не получая никакого отклика ни с востока,  ни с юга. Остаток светлого времени я провел в тщетных попытках вернуться к тому месту, где мы оставили лошадей. Потом солнце зашло и оставило меня в полном одиночестве в кромешной тьме посреди дикой местности, о размерах и характере которой я не имел ни малейшего представления.

Не стану рассказывать о своих страданиях в течение этой ночи, следующего дня, еще одной ночи и еще одного дня. Когда было темно, я брел, как слепой, в полном отчаянии, страстно желая наступления нового дня и не смея уснуть или даже остановиться из-за страха  перед окружавшими меня неведомыми опасностями. Днем же я с нетерпением ждал ночи, так как солнечные лучи пробивали себе путь даже сквозь плотную крышу буйной листвы и буквально сводили меня с ума. Запас еды у меня в рюкзаке закончился. Моя фляга осталась в седельной сумке, и я наверняка умер бы от жажды, если бы мне дважды не попадались воронкообразные кактусы. Но больше всего в этом ужасном предприятии меня терзали не голод, не жажда и даже не солнечные лучи. Меня мучила мысль, что я жертвую жизнью ради иллюзий сумасшедшего ботаника, мечтающего о невозможном.

О невозможном?..

На второй день ближе к вечеру после бесцельных блужданий по джунглям я окончательно выбился из сил и упал на землю. Отчаяние и безразличие сменились страстным желанием конца. С непередаваемым облегчением я закрыл глаза. Жаркое солнце милосердно помогло мне потерять сознание.

Что было потом? Действительно ли, пока я находился в обмороке,  ко мне приблизилась прекрасная, добросердечная женщина, которая положила мою голову себе на колени и нежно обняла меня? Действительно ли она прижалась лицом к моему лицу и шепотом стала меня подбадривать? Или это всего лишь привиделось мне, когда я на мгновение пришел в себя? Я вцепился в ее теплые, ласковые руки и снова потерял сознание.

Не улыбайтесь и не переглядывайтесь, джентльмены. В этой дикой глуши, находясь в беспомощном состоянии, я встретился с жалостью, пониманием и сочувствием. Когда я в следующий раз пришел в сознание, то увидел Что-то склонившееся надо мной. Что-то величественное, хотя и не прекрасное, что-то человечное, хотя и не человеческое, что-то милое, хотя и не женщину. Руки, которые меня держали и пытались поднять, были влажными, и в них пульсировала жизнь. Я чувствовал легкий сладковатый запах, похожий на аромат надушенных женских волос. Прикосновение было ласковым, я ощущал себя в чьих-то объятиях.

Смогу ли я описать форму этого существа? С той точностью, какая удовлетворила бы Квакверзуха и Брайери, нет. Я видел, что формы у него массивные. Его ветви, которые подняли меня с земли и потом держали нежно и осторожно, были подвижными и располагались симметрично. Над головой у меня, обрамленная венком странной листвы, ослепительно сверкала сфера багрового цвета. Багровый шар расширялся, пока я наблюдал за ним, но у меня уже не хватало сил даже для того, чтобы просто смотреть.

Пожалуйста, не забывайте, что из-за физического истощения и душевных мук я пришел в такое состояние, когда терял сознание и приходил в себя так же легко и часто, как больной в лихорадке, который  балансирует ночью между забытьем и бодрствованием. В таком состоянии крайней слабости мне казалось вполне естественным, что меня ласкает и обо мне заботится кактус. Я даже не пытался найти объяснение такой удаче или проанализировать происходящее. Я просто принял это как должное, словно ребенок, который без раздумья принимает помощь от незнакомца. Я думал только о том, что нашел неизвестного друга, преисполненного женским милосердием и неизмеримым добросердечием.

Когда наступила ночь, мне показалось, что багровый шар над головой невероятно раздулся, заслонив почти все небо. Действительно ли меня ласково покачивали все еще державшие меня гибкие руки? Действительно ли мы вместе поднялись в воздух и поплыли прочь? Не знаю, да и не хочу знать. То мне казалось, что я нахожусь в своей койке на борту корабля, где меня укачивают морские волны. То мне чудилось, что меня несет по воздуху какая-то огромная птица. То я стремительно летел сквозь тьму усилием собственной воли. Все мои видения сопровождались чувством непрерывного передвижения. Когда я приходил в себя, то впервые с того момента, как мы здесь высадились на берег, ощущал поток прохладного воздуха, бьющего мне в лицо. Да, джентльмены, я был почти счастлив. Меня уже не заботила собственная судьба. Меня теперь оберегало существо, обладающее невероятной мощью…

– Принеси бренди, Килуа!

Было светло. Я лежал на земле, и Брайери держал меня за плечи. У него был такой ошарашенный вид, который мне не забыть никогда.

– О Господи! – воскликнул он. – Как вы сюда попали? Мы перестали искать вас два дня назад.

Бренди помог мне окончательно опомниться. Я поднялся на ноги и осмотрелся. Причина изумления Брайери сразу стала очевидна. Мы уже находились не в глуши, а на берегу, у знакомой бухты, и наш корабль стоял на якоре в полумиле от берега. Там уже спускали шлюпку, чтобы забрать нас.

На южной стороне горизонта я увидел яркую красную точку чуть крупнее утренней звезды: перелетное дерево возвращалось в свои джунгли. Я его видел, Брайери его видел, туземец Килуа тоже его видел. Мы следили за ним, пока оно не исчезло. Мы следили за ним, испытывая разные эмоции: Килуа – суеверное благоговение, Брайери – научный интерес и огромную досаду, я же – изумление и сердечную благодарность.

Я обеими руками потер лоб. Нет, это не было сном. Дерево, забота, объятие, багровый шар, ночное путешествие по воздуху не были бредом или психозом. Назовите его деревом или растением-животным – оно есть! Пусть ученые мужи спорят о возможности его существования в природе.  Я твердо знаю: оно нашло меня умирающим и перенесло более чем на сотню миль прямо к моему кораблю. По воле Провидения, джентльмены, этот наделенный чувствами и разумом растительный организм спас мне жизнь!..

С этими словами полковник встал и  покинул клуб. Он был очень взволнован. Почти сразу же здесь появился Брайери, как всегда, полный энергии. Он взял  неразрезанный экземпляр «Путешествий лорда Брэгмача в страну керкеллонов» и устроился в удобном кресле возле камина.

Младший Треддис робко приблизился к опытному путешественнику.

– Простите, мистер Брайери, – сказал он, – можно задать вам вопрос о перелетном  дереве? Есть какие-то основания полагать, что по своей половой принадлежности это…

– Вот как! – недовольно прервал его Брайери. – Полковник уже успел осчастливить вас своим удивительным рассказом? И снова определил мне почетное место участника этого приключения? Да? И как на этот раз? Поймали мы свою добычу?

– Нет, – пояснил младший Треддис. – Вы только видели дерево на горизонте в виде багровой точки.

– Надо же – снова промашка! – заметил Брайери, спокойно принимаясь разрезать страницы своей книги.

Летающий петушок

«The Flying Weathercock», The Sun, 13 April, 1884.

Две вещи показались мне примечательными в небольшом кирпичном молитвенном доме на холме в Неваггене. Во-первых, некогда его приковывали к земле, как иногда поступают с сооружениями на вершинах гор. С каждой стороны здания торчали рым-болты, а на одном из них даже остался кусок тяжелой ржавой цепи. Холм был невысок. Вниз, к гавани вела крутая тропка, на крышах квадратных старомодных домов можно было пересчитать черепицу. С другого склона холма открывался вид на болотистую луговину с разбросанными повсюду стогами просоленного сена, покрытыми ветхими брезентовыми тентами.  Передняя сторона церкви была открыта ветрам, обдувающим острова со стороны океана.

Второй особенностью здания был флюгер на приземистой звоннице. Он представлял собой большую позолоченную треску, очевидно, очень чувствительную к перемещениям атмосферы. Нос этой рыбы нервно подрагивал между румбами зюйд-зюйд-ост и зюйд-тен-ост.

– Почему молитвенный дом прикован к скале? – переспросил дьякон и капитан Сайлас Биббер. – Ну, это я могу вам объяснить. Прихожане решили так сделать потому, что горка лучше подходит для дома богослужений, чем соленое болото в низине.

Дьякон-капитан остановился и швырнул камень  в беспардонную овцу, которая решила пощипать травку меж надгробий.

– А почему у нас рыба, а не петушок? – снова заговорил он. – Ну, это тоже понятно. Потому что петух – это птица сатаны.

Он наклонился за другим снарядом, и встревоженная овца, которая, внимательно следя за ним, попыталась было обойти его стороной, стремительно нырнула за каменную стену и бросилась прочь с горы.

– Вот паршивая тварь! – заметил дьякон-капитан.

Поколение, которое еще помнит передающиеся из уст в уста легенды побережья штата Мэн, постепенно уходит в мир иной. Уже постарели мужчины и женщины, которые были молоды в золотую пору портового городка, когда не только Портленд,  Бат, Уискассет и территории к востоку от них, но и все крохотные поселки, втиснувшиеся между скалами и волнами, процветали и богатели благодаря авантюрному духу и острой коммерческой сметке, а также кубинской мелассе и   ямайскому рому. Между городками штата Мэн и портами Вест-Индии была и существует до сих пор прямая линия через океан. В былые времена непосредственное сообщение с заморскими территориями вносило острые и все время растущие контрасты в будни жителей побережья. Это также было временем, когда преобладающие ортодоксальные теологические доктрины еще оставляли место для странных и  во многом диковинных сверхъестественных явлений, которые считались, в основном, злобными кознями врага рода человеческого.

I

Из рассказа капитана Сайласа следовало, что примерно полвека назад приходской священник Пьюрингтон являлся в Неваггене главным оплотом веры, противостоящим дьявольским напастям. Пастор был крепок духом, а его молитвы и проповеди били не в бровь, а в глаз. В гавани и на многие мили вдоль побережья в обе стороны от нее твердо верили, что ничто так не раздражает Зло, как двухчасовые речи священника, безжалостно разоблачающие его натуру, раскрывающие его самые секретные замыслы и противостоящие его самым вредоносным предприятиям.

Именно ощущение триумфа и гордости за своего пастыря побудило прихожан возвести на самом видном месте, на вершине холма,  приметное церковное  здание со звонницей, чьи колокола при соответствующем ветре могли услышать далеко в море, на Кривохвостом острове. Священник сам выбрал место и с удовольствием следил за работой строителей, вкладывая  частичку души в каждый уложенный в стену кирпич.

Однажды в субботу, в половине двенадцатого вечера, уже после того как последний мазок позолоты лег на великолепный флюгер в виде петушка, подаренный  неизвестным доброжелателем,  пастор Пьюрингтон поднялся на холм, чтобы при лунном свете насладиться видом законченного  строения. Представьте изумление этого достойного человека, когда он обнаружил, что никакой церкви там нет! Ни петушка, ни звонницы, ни купола, ни кирпичных стен с деревянным портиком, ни  даже малейшего следа фундамента или подвала!

Пастор топнул ногой, чтобы убедиться, что не спит. Неужели три стакана горячего рома, налитые ему дочерью Сюзанной для защиты от холодного ночного воздуха, сыграли с ним такую злую шутку? Он протер глаза и посмотрел  на луну. Круглая физиономия этого светила выглядела как обычно. Он перевел взгляд на деревню под холмом. Знакомые дома, где мирно спали его прихожане, были отчетливо видны в лунном свете. Он видел океан, острова, гавань, шхуны у причала, привычные улицы. Он различил даже одинокую фигуру Пелега Тротта, который, словно борясь со встречным ветром, зигзагами добирался домой из таверны. Пастор попытался окликнуть Тротта, но убедился, что ему не хватит голоса. Все в округе было как всегда, вот только новый молитвенный дом исчез.

Ошеломленный этим ужасным открытием, пастор целых полчаса бесцельно бродил по вершине холма. Тогда он и обнаружил, что не один здесь: на большом камне сидел высокий незнакомец, закутавшийся в черный плащ. Выглядел он как испанец или португалец. Упершись локтями в колени и поместив подбородок на ладони,  незнакомец с видимым интересом следил за тем, что делает пастор.

– Позвольте поинтересоваться, – наконец сказал он, – может, вы что-то ищете?

– Сэр, – ответил пастор, – я нахожусь в горестном недоумении. Я пришел сюда, ожидая найти на этом месте церковное здание, в котором завтра утром должен в первый раз произнести проповедь на тему тринадцатой главы Откровения. Не далее как сегодня вечером оно стояло как раз на том месте, где мы находимся.

– А, пропавший молитвенный дом! – беззаботно откликнулся незнакомец. – Скажите на милость, а в этой части света не принято посылать глашатая с колокольчиком, когда кто-то заблудился или что-то украдено?

Какие-то странные нотки в голосе незнакомца заставили пастора присмотреться к нему повнимательнее. Тот, покручивая свои черные усы, хладнокровно выдержал испытующий взгляд собеседника. Его сверкающие, полные решимости глаза, казалось, разгорались еще ярче, когда пастор смотрел на него в упор.

– Ну, что ж, – наконец произнес незнакомец, – полагаю, вы узнали меня.

– Полагаю, узнал, – парировал пастор. – Но не испугался. Если я не совершаю ужасную ошибку, это именно вы разрушили наш молитвенный дом.

Собеседник улыбнулся и пожал плечами.

– Если вы настаиваете, то не могу не признать, что обошелся с вашей собственностью немного бесцеремонно. Но разрушать? О нет! Я просто убрал ее со своей территории. Дело в том, что этот холм издавна является моей резиденцией, и мне противно видеть здесь такое мерзкое сооружение, как этот ваш кирпичный молитвенный дом.  Вы найдете его в целости и сохранности, до последней молитвенной подушечки и сборника песнопений, вон там, на лугу. И если вы человек с хорошим вкусом, то согласитесь, что такое место подходит для этого уродливого посмешища куда больше.

Пастор взглянул с обрыва и действительно разглядел молитвенный дом, стоящий в самом центре болота.

– Не знаю, – решительно заявил он, – как вам удалось совершить этот дьявольский фокус, но абсолютно уверен, что у вас нет никаких прав на этот холм. Его законным образом передал нам по акту Илайджа Труфант, чьи деды и прадеды пасли здесь овец.

– Мой благочестивый друг, – спокойно возразил собеседник, – этот холм являлся владением моего рода за миллионы лет до появления Адама. Если вам интересно, можете ознакомиться с оригиналом передаточного акта.

Он извлек из-под плаща свиток пергамента и вручил его пастору. Тот развернул документ и попытался прочесть его. Страницу покрывали странные, тускло светящиеся символы. Они постепенно разгорались, становились все ярче и, так как руки у пастора тряслись, что он сам признал впоследствии, то начали плясать по пергаменту, опаляя и обугливая его. В конце концов, несколько пылающих иероглифов докатились до края свитка, пергамент покоробился, с треском вспыхнул – и весь документ исчез в огне.

– Что ж вы так неловко… – заметил незнакомец. – Впрочем, особого значения это не имеет. У меня есть дубликат.

Он махнул рукой. Те же пылающие символы, чудовищно увеличенные, заплясали по земле на том месте, где должен был стоять молитвенный дом. У пастора даже голова закружилась, пока он напрасно вглядывался в сатанинскую надпись, пытаясь вникнуть в ее смысл. Тем временем на самой верхушке холма заполыхал титул заявителя. Огонь охватил сухую траву, стебли черники затрещали от жара, и на какое-то мгновение высокого незнакомца окутали  дым и пламя, озарив его мрачный лик зловещим светом. Он поднялся на ноги, и неестественное пламя тут же погасло.

– Вы удостоверились, что эта собственность принадлежит мне по праву. Тем не менее, я покладистый хозяин. Вам по сердцу это место. Возможно, я отдам его вам в бессрочную аренду. Необходимо только, всего лишь для проформы, подписать этот небольшой…

– Ну, нет, сэр! – воскликнул собравшийся с духом пастор. – Никаких договоров! Кто бы вы ни были: сам Вельзевул или только один из его подручных, ваши притязания безосновательны, ваш огненный акт – фальшивка, и завтра утром я выступлю с проповедью, обличающей и вас, и все ваши проделки, в этом самом кирпичном молитвенном доме, где бы он ни находился – на холме или на болоте… Да хоть на дне бездонной пропасти, если вы ухитритесь забросить его туда своими чарами!

– Почту за честь самолично выслушать вашу лекцию, – с язвительной ухмылкой ответствовал незнакомец.

Когда, вернувшись домой, пастор рассказал о случившемся свой дочери Сюзанне, та дала ему лишний стаканчик горячего пунша с ромом, заботливо уложила в постель и отправила наемного работника на другой конец села с указанием поднять Пелетию Джексона, первого помощника капитана шхуны-брига «Сестра Сэл».

II

Пройдя из конца в конец все улицы маленького поселка и поблуждав огромными кругами по окрестным пастбищам, Пелег Тротт так и не нашел там гавани. Наконец во втором часу ночи он оказался на полпути к вершине холма, лицом к лицу с бурным морем и встречным ветром.

Он сел на камень, чтобы сориентироваться.

– Пелег! – гаркнул он со своего наблюдательного поста на полубаке.

– Есть, кэп Тр-ротт! – отозвался он уже от штурвала.

– Как румпель, чер-рт тя побер-ри? – резко спросил он с полубака.

– На подве… подветр-рный бор-рт, кэп Тр-ротт! – доложил он от штурвала.

– З-задний ход?

– Не пойми–не разбер-ри, кэп Тр-ротт.

– Закр-репи швер-рт, Пелег.

– Гото… готово, кэп Тр-ротт.

– Напомни-ка нашу, рыбацкую р-розу ветр-ров. Ты ж опять в сте… стельку, еле языком воро… ворочаешь…

– Есть, кэп Тр-ротт. РЫБА, рыба-к-треске, рыба-рыба-треска, рыба-треска-к-рыбе, рыба-треска, кэп Тр-ротт.

– Пелег, кто там све… светит на р-румбе треска-рыба-к-треске?..  Камбала?

– Л-луна, кэп Тр-ротт.

– Пор-рядок, Пелег. Р-рули, чтоб л-луна была з-за кор-рмой… Еще чуток – и кинь якорь… у нового б-божьего д-дома. Глянь, к-куда гля… глядит п-петушок.

– Есть, сэр-р!

Определение местонахождения на этом закончилось, и Пелег с Троттом соединились на палубе в единое целое.

На вершине холма Тротт столкнулся с тем же удивительным фактом, который ошеломил пастора в тот же вечер примерно час назад. Молитвенный дом исчез.

– Пусть меня засолят, если шторм не сдул его с якоря! – пробормотал Тротт. После скрупулезного обследования окрестностей он продолжал: – Пусть меня засолят и заморозят, если его не унесло на болота!

Пелег внимательно изучил ситуацию. Ни разу во время своих ночных путешествий он не встречался с таким необычным происшествием. Конечно, его духовный интерес к новому сооружению был намного меньше, чем у остальных обитателей гавани, так как он никогда не заглядывал на собрания прихожан. Однако он несколько раз перевозил груз кирпича для строительства церкви из Уискассета на своей знаменитой быстроходной шаланде  «Одуванчик», и его заинтересованность в ходе строительства значительно выросла после случая, произошедшего за несколько недель до описываемой ночи.

Однажды к вечеру на причале Уискассета появился высокий смуглый мужчина в чужеземном наряде и стал наблюдать, как Пелег загружает кирпич во вместительную утробу «Одуванчика».

– Что строите? – спросил иностранец на отличном английском.

– Молитвенный дом, – ответил Пелег.

– Ортодоксальный? – продолжал расспрашивать чужак.

– Нет, для пастора Пьюрингтона из Неваггена, – коротко пояснил Пелег.

– Вот как! – воскликнул человек на причале. – Я слышал про этого выдающегося богослова. Рад, что у него будет новая церковь. У них есть все необходимое?

Пелег уже собирался ответить утвердительно, потому что это был последний груз кирпича, а все другие материалы уже находились на месте строительства. Но тут ему на глаза попалась церковь Уискассета, и его осенила новая идея.

– Если желаете в этом поучаствовать, – заметил он, – то нам пригодился бы петушок для флюгера вроде вон того.

Таинственный благожелатель улыбнулся.

– Хорошо, я пришлю такую птичку.

Через какое-то время шхуна из Портленда доставила строителям превосходного деревянного петушка, бережно упакованного и готового к установке и позолоте. Рассказ Пелега о незнакомце жители Неваггена вначале встретили с недоверием, зато теперь он чувствовал себя героем. Прихожане одобрили его поступок и наградили наполненным до половины бочонком медфордского рома. К тому моменту, когда петушок поднялся ввысь, бочонок был уже пуст, а Пелег до краев наполнен ромом и теологическим энтузиазмом.

Сейчас молитвенный дом стоял в целости и сохранности в четверти мили от своей якорной стоянки. Там же находился и предмет особой радости и гордости Пелега – петух-шантеклер, привлекающий внимание своим сиянием в лунном свете. Но что за колдовство охватило мир этой ночью? Птица показалась Пелегу непропорционально огромной. Хотя ветра не было, флюгер вдруг начал стремительно вращаться. Пелег отчетливо расслышал протяжное «ку-ка-ре-ку-у», и позолоченный петух захлопал крыльями, словно пытаясь взлететь к небесам. Мало того, он таки взлетел, подняв кверху и весь молитвенный дом. Церковь, сильно раскачиваясь, под печальный перезвон колоколов уходила ввысь, пока ее кирпичные стены буквально не заслонили луну. Потом петух со своим грузом, преодолев некоторое расстояние над водой, пошел вниз и приземлился не на лугу, а на вершине холма, не дальше чем в дюжине ярдов от места, где стоял Пелег, у которого тряслись колени, стучали зубы,  а сердце громко колотилось, как плоское днище «Одуванчика» на штормовой волне.

– Можете меня разделать, засолить и заморозить! – воскликнул моряк, когда немного опомнился от ошеломления. – Кто я такой? Пелег Тротт, капитан и один из восьми владельцев шаланды «Одуванчик», или слепая пикша, бешеный хек, а то и глупый окунь?

Вот так жители Неваггена получили более-менее правдоподобную информацию о том, что произошло на этой  территории той памятной ночью между уходом пастора Пьюрингтона и прибытием армии спасателей во главе с Сюзанной и Пелетией Джексоном.

Когда Пелег изложил свою довольно сомнительную историю, дочь пастора повернулась к первому помощнику капитана «Сестры Сэл».

– Пелетия, – спросила она, – что можно сделать?

– Я считаю, – заметил дьякон Труфант, – что цель врага – уничтожить пастора и весь приход. Враг очень хитер и коварен.

Пелетия Джексон был не теологом, а практичным молодым человеком, увлеченным Сюзанной. Он снял пальто.

– Я считаю, – сказал он, – что если мы срежем грот-мачту, корабль выдержит любой напущенный дьяволом шторм. Принесите-ка мне топор.

Спустя десять минут голова Пелетии Джексона уже виднелась в окне звонницы. Еще через две минуты он обхватил один из четырех пинаклей, окружавших основание колокольни. Потом он удивительно быстро затянул петлю вокруг короткого шпица высоко над головой.

В анналах Неваггена навсегда остался героический эпизод его восхождения. На луну надвигалась черная туча, грозившая полной тьмой. Группа сочувствующих, затаив дыхание, следила за тем, как первый помощник медленно продвигается к вершине звонницы. А что, если он не удержится? Что, если затяжной узел развяжется? А если луна скроется за тучей? И самое худшее, что мог предположить Пелег Тротт: а если петушок решит как раз в этот момент совершить очередной перелет?

Пелетия перемещался практически на одних руках, пока наконец не сумел сперва руками, а потом и ногами обхватить шпиль. Дальше он продвигался с обезьяньим  проворством. Вот уже свободный конец веревки переброшен через верхушку шпиля, и Пелетия, удобно устроившись в веревочной петле,  яростно рубит деревянную опору позолоченного шара, на котором сидит  сатанинский петух.

В ночной тишине звонко разносились удар за ударом. Внизу, в жилых домах гавани пооткрывались окна, откуда высунулись головы в ночных колпаках. Работа была адская. Край тучи  надвинулся на луну, и теперь уже трудно было разглядеть фигуру Пелетии. Лишь изредка вспышки молний освещали петуха и его отважного противника. Удары топора затихли. Началась настоящая гроза с громом и молниями. Снова послышался стук топора. Зрители сгрудились поплотнее.

– Я считаю, – заметил дьякон Труфант, – что скоро в сполохах огня появится и сам враг рода человеческого и…

Раскат грома помешал ему закончить речь. «Тук, тук, тук», – еще упорнее продолжал стучать топор. Еще одна ослепительная вспышка… Свалится ли наконец флюгер? Пораженный благоговейным страхом Пелег Тротт прошептал, что петух начал хлопать крыльями, готовясь к новому перелету с молитвенным домом, Пелетией и всем прочим. В этот момент шторм разразился с невиданной яростью. Затем последовали ослепительная вспышка и оглушительный звон, раскат грома с порывом штормового ветра потрясли церковь и весь холм до основания. Над головами пронесся  дикий вопль, состоящий наполовину из возгласов человеческого триумфа и наполовину из отчаянного петушиного крика. Наконец что-то вроде огненного шара со страшным грохотом упало на землю у портика молитвенного дома, в дюжине ярдов от испуганных зрителей.

Через мгновение промокший до костей Пелетия спустился вниз по веревке. Сюзанна обхватила его обеими руками за шею и поцеловала так крепко, что звук поцелуя перекрыл объединенный грохот всех стихий.

Наутро прихожане обшарили весь холм в поисках следов летающего петуха,  однако не нашли ни щепочки, ни крошки позолоты. Только на гранитном притворе двери вблизи от того места, где упал огненный шар, обнаружили глубокий, словно выжженный след трехпалой птичьей лапы.

А в семи милях от побережья, на верхней точке Кривохвостого острова, вам могут показать еще один след, тоже глубоко вдавленный в скалу. Он в точности походит на  первый и направлен в ту же самую сторону. По мнению местных демонологов, эти два следа свидетельствуют о перелете с материка на остров и паническом бегстве еще дальше. А вот куда? В заоблачную высь? Или в бездонные глубины Атлантического океана?.. Кто знает…

День среди лжецов

«A Day Among the Liars», The Sun, 23 August, 1885.

Дорогой друг!

Вы, несомненно, будете рады услышать, что в Лагвилле недавно открылась новая клиника. Я побывал там на днях вместе с бостонским юристом мистером Мерклем, с которым случайно познакомился в поезде. По дороге он сообщил мне очень интересные сведения о вкладе, сделанном в фонд этого учреждения покойным Лорином Дженксом,  избирательная филантропия которого  познакомила мир с благотворительностью, не слишком новой по концепции, но благородной и практичной по своим целям.

Как вам известно, мистер Лорин Дженкс был президентом чулочно-носочной компании в Сако. Холостяк и весьма примечательный человек, он однажды заработал миллион долларов, наблюдая, как женщины покупают чулки в магазине дешевых товаров на Тремонт-роу. Мистер Дженкс обратил внимание на то, что они сомневаются, стоит ли покупать простые белые чулки за пятьдесят центов, но легко платят по семьдесят пять центов за точно такие же по качеству, но с орнаментом из красных стрелок на лодыжках. Себестоимость чулок составляла  двадцать два цента, а шелковые нитки для стрелок стоили еще четверть цента.

– Это наблюдение, – рассказал мистер Меркль, – послужило основой для огромного состояния Дженкса. Фабрика в Сако тут же прекратила выпуск простых чулочно-носочных изделий. С этого дня Дженкс производил только чулки с красными стрелками, продавая их по шестьдесят центов. Мне рассказывали, что в Массачусетсе, Нью-Хэмпшире, Мэне и Вермонте у каждой женщины моложе шестидесяти пяти в гардеробе не меньше полудюжины таких шестидесятицентовых изделий бедняги Дженкса с красными стрелками.

– Этот факт, – заметил я, – несомненно заинтересовал бы мистера Мэттью Арнольда как культуролога. Он свидетельствует, что внешняя привлекательность…

– Извините, но он свидетельствует, что Дженкс был не только философом, но  и практичным человеком. Однако загруженность делами не мешала ему, как и любому рассудительному гражданину, интересоваться политикой. Кроме того, он увлекался и метафизикой. Дженкс внимательно следил за обсуждением современных идей, отдавая к концу жизни предпочтение гегельянской школе. Каждый год в середине лета он покидал свою чулочную фабрику и с удовольствием устремлялся в Конкорд слушать лекции, которые читались  там  в яблоневом саду. По моему личному мнению, господа Платон, Кант и прочие обходились ему недешево. Но в Конкорде Дженкс черпал также новые идеи относительно своего долга перед человечеством.

Мистер Меркль сделал паузу, чтобы отдать свой билет проводнику.

– В последние годы жизни, – продолжил он, – Дженкс получил широкую известность как эксцентричный холостяк и щедрый филантроп, так что его стали осаждать самые разные люди, старавшиеся заинтересовать его своими идеями об улучшении человеческой расы. За неделю до смерти он послал за мной. «Меркль, – обратился он ко мне, – вы должны составить для меня такое прочное завещание, чтобы любая акула с Пембертон-сквер сломала об него зубы». – «Хорошо, Дженкс,  – ответил я. – Что вы придумали на этот раз?» – «Я хочу, – пояснил он, – вложить все свое состояние в фонд учреждения, мысль о котором пришла мне в голову в Конкорде». – «Великолепно! – отозвался я довольно резко. – Вложите деньги, честно заработанные на чулках с красными стрелками, в ветряную мельницу в Конкорде… Отличная концовка для летнего философа!» – «Не торопитесь, – возразил Дженкс, и мне показалось, что уголки его губ дрогнули в улыбке. – Я не собираюсь вкладывать деньги в конкордскую школу, хотя не стану отрицать, что кое-кто там только этого и ждет. Я же считаю, что ученого учить – только портить». И он стал излагать мне свой благородный план создания клиники для лжецов…

Поезд начал притормаживать у перрона в Лагвилле.

– Через пару дней, – продолжал юрист, когда мы встали со своих мест, – этот дальновидный и заботящийся о благе общества гражданин умер. По условиям его завещания, весь доход от правительственных, массачусетских шестипроцентных, бостонских и олбанийских облигаций, а также от устойчивых первых закладных на недвижимость в Новой Англии был передан в фонд клиники под управлением тринадцати попечителей. Как управляется этот трест, вы сами увидите через несколько минут.

У входа в клинику нас встретил джентльмен приятной внешности, который говорил с легким немецким акцентом и представился как помощник суперинтенданта.

– Извините, – учтиво спросил он, – кто из вас пациент?

– Никто, – смеясь, ответил Меркль. – Я советник правления, а этот джентльмен всего лишь посетитель, которого интересует работа учреждения.

– Ага, – сказал помощник суперинтенданта, – понятно.  Добро пожаловать сюда.

Мы зашли в офис, и он вручил мне книгу и ручку.

– Пожалуйста, – сказал он, – напишите свое имя в книге посетителей.

Я сделал это и повернулся к Мерклю, но тот исчез.

– Наша система очень проста, – сказал помощник суперинтенданта. – Наше  учреждение основано на идее, что привычка лгать, как и алкоголизм, – это моральное заболевание, которое может в некоторых условиях стать хроническим и которое в принципе поддается лечению. Мы принимаем лжеца, если он добровольно приходит к нам, и в течение шести месяцев проводим с ним интенсивные процедуры. Они заключаются в том, что мы поощряем пациента лгать, окружаем его равными ему или даже превосходящими его лжецами и держим в атмосфере всеобщей лжи, которая буквально перенасыщает его душу и разум.  К концу срока у пациента происходит своеобразная реакция, и он уже не может жить без правды. Теперь он готов согласиться на второй курс лечения. В следующие полгода применяется противоположный метод. Переполненного отвращением к обману лжеца окружают правдивыми собеседниками, поощряют читать реалистическую литературу и с помощью лекций, примеров и морального воздействия подводят к пониманию того, что говорить истину гораздо выгоднее, чем ее искажать. Потом мы отправляем человека обратно в реальную жизнь. И должен сказать, что рецидивы случаются довольно редко.

– А неизлечимые больные встречаются? – спросил я.

– Да, – ответил помощник суперинтенданта, – время от времени. Но и самому неизлечимому лжецу, и обществу лучше, когда он находится здесь, у нас.

В это время привели нового пациента. Помощник послал за суперинтендантом и пригласил меня последовать за ним.

– Я покажу вам, как живут наши пациенты и как они развлекаются, – сказал он. – Сначала, если не возражаете, мы отправимся в левое крыло, где вы сможете увидеть процесс насыщения ложью.

Он провел меня через холл в большое, хорошо обставленное  помещение, где находилось дюжины две джентльменов. Некоторые из них читали или писали, остальные же, разбившись на группы, оживленно беседовали. Если бы не железные решетки на окнах, я бы почувствовал себя в гостиной респектабельного клуба. Мой проводник остановился, чтобы поговорить с пациентом, который безучастно перелистывал зачитанный экземпляр приключений барона Мюнхгаузена, а я оказался рядом с одной из групп и мог подслушать кое-что из их беседы.

– Моя удочка затрещала и согнулась пополам, – говорил дородный краснолицый джентльмен, – и ялик завертелся, как волчок. Уверяю вас, если бы Пьер Шаво не сохранил присутствие духа и не зацепил меня за штанину крючком, она утащила бы меня в озеро в мгновение ока. Да-да, сэр, мы сражались с нею ровным счетом тридцать девять минут. А когда я все-таки вытащил ее и принес в отель, эта пятнистая красотка потянула, хотите – верьте, хотите – нет, на тридцать семь и одиннадцать шестнадцатых фунта.

– Чепуха! – невозмутимо отозвался крохотный джентльмен, сидевший напротив. – Это невозможно.

Первый собеседник обрадовался и даже зарделся от удовольствия.

– И тем не менее, это факт, – парировал он. – Честное слово спортсмена. А почему вы считаете, что это невозможно?

– А потому, – спокойно ответил второй, – что каждому рыбаку в этой комнате известен установленный наукой факт. А именно: в озере Муслемагантикук нет ни одной форели весом меньше полусотни фунтов.

– Разумеется, – подтвердил третий собеседник. – Дно озера представляет собой что-то вроде многослойного решета, и вся рыба весом меньше пятидесяти фунтов отсеивается сквозь него.

– А почему же тогда вода не утекает? – торжествующим тоном спросил дородный пациент.

– Раньше она и утекала, – серьезно ответил спокойный джентльмен. – До тех пор, пока законодательное собрание штата Мэн не приняло закон, который это запрещает.

Мой проводник вернулся ко мне, и мы прошлись по комнате.

– Эти спортсмены, рыбаки и охотники, – заметил он, – считаются простыми случаями и легко вылечиваются. Мы выписываем их вполне здоровыми через шесть–девять недель, причем они обещают больше никогда не рыбачить и не охотиться. Человек, который лжет относительно размеров пойманной рыбы или хвастается интеллектом своего сеттера, во всех остальных отношениях остается, как правило, вполне достойным гражданином. Кстати, такие пациенты составляют примерно сорок процентов всех больных.

– А кто относится к самым трудноизлечимым?

– Безусловно, те, кто находится в палатах для путешественников и политиков. Тем, у кого болезнь в легкой форме, а это рыбаки, светские завсегдатаи, волокиты, азартные игроки, скалолазы, жители фронтира (за исключением техасцев), составители рекламных проспектов, физики-исследователи и другие лжецы самого разного сорта, – так вот им мы позволяем на первой стадии лечения свободно общаться друг с другом. Это дает хороший эффект. А вот путешественников и политиков мы держим в  строгой изоляции.

Мы уже выходили из помещения через дверь напротив той, через которую вошли, когда мое внимание привлек обрывок фразы, произнесенной напыщенным джентльменом:

– Сципион Африканский в разговоре со мной однажды заметил…

– Вот прекрасный пример  того, что мы называем форсированным методом лечения, – пояснил помощник суперинтенданта. – Этот пациент добровольно пришел к нам два месяца назад. Форма заболевания у него самая обычная. Вполне правдивый во всех других отношениях, он не способен преодолеть искушение похвастаться личным знакомством, а то и близкой дружбой с выдающимися персонами. Друзья и знакомые так допекли его своими насмешками, что, услышав о появлении нашего учреждения, он, как разумный человек, сразу же явился сюда  и попросил его вылечить. Дела у него идут отлично. Когда он обнаружил, что его упоминания о встречах с Биконсфилдом, Бисмарком или Виктором Гюго не вызывают здесь удивления, а другие пациенты тут же подхватывают эту тему и начинают рассказывать еще более удивительные истории, то вначале немного опешил. Но привычка лгать и вызывать восхищение своими знакомствами настолько укоренилась, что он постепенно и осторожно стал отодвигать круг своих великих приятелей все дальше и дальше в прошлое. Вскоре он стал упоминать Талейрана, Томаса Джефферсона и лорда Корнуоллиса. Обратите внимание на психологический эффект нашей системы. Когда все обычные сдерживающие моменты у такого лжеца исчезают и его байки ни у кого не вызывают ни сомнений, ни подозрений, ни даже удивления, он вспоминает о Вольтере, Вильгельме Молчаливом, Карле Великом и так далее. А представьте, что в клинике находится еще один пациент с такой же формой болезни. Тогда между ними начинается жесткая конкуренция, и каждый вынуждает соперника все стремительнее уходить в глубь веков. Не так давно я слышал, как этот же пациент описывал один из приемов Гелиогабала, где присутствовал в качестве почетного гостя. «Да-да, я там тоже был! – воскликнул второй лжец. – Помню, в тот вечер нам подали кабанью голову, фаршированную гусиными потрохами, и восхитительное сухое фалернское опимианское!»

– Ну, хорошо, – заметил я, – и каков ваш прогноз по этому случаю?

– Вот как раз сейчас двое лжецов углубляются со своими собственными псевдовоспоминаниями в прошлое со скоростью трех веков в неделю. И незаметно, чтобы они собирались остановиться. Такими темпами они вскоре якобы вспомнят допотопных патриархов, а там уже недалеко и до Адама. И тогда они будут готовы к лечению правдой. Проведя несколько недель в атмосфере строгой реальности в другом крыле нашей клиники, они выйдут оттуда в мир полностью здоровыми и гораздо более полезными гражданами, чем перед лечением.

Поднявшись по лестнице, мы увидели безукоризненно чистые спальные комнаты пациентов, потом миновали отдельные камеры, где лечились изолированные категории больных, а затем через правое крыло здания попали в лекционный зал, где идущих на поправку пациентов собрали на интереснейший доклад по теме «Нецелесообразность обмана с точки зрения закона». Меня не удивило, что лектором там выступал мой недавний железнодорожный знакомый бостонский юрист Меркль.

На обратном пути в приемный покой, он же офис, мы встретили обаятельного джентльмена лет сорока.

– Это хорошо известный в обществе человек, – прошептал мой спутник, пока пациент приближался к нам. – В прошлом он считался самым, мягко говоря, неискренним человеком в Америке. Никто не мог разобраться, когда он говорит правду или, скорее, говорит ли он вообще правду. Эта его привычка стала настоящей притчей во языцех, и родные настояли на том, чтобы он отправился в Лагвилль на лечение. Я рад, что вы с ним познакомитесь, потому что это хороший пример радикального лечения. Мы готовы выписать его в начале следующей недели.

Излечившийся лжец собирался пройти мимо нас, но помощник суперинтенданта остановил его.

– Мистер ван Рансеворт, – сказал он, – разрешите представить вам этого джентльмена, который изучает нашу систему.

– Рад с вами познакомиться, мистер ван Рансеворт, – проговорил я.

Он приподнял шляпу и изящно поклонился.

– А я, – учтиво ответил он с очаровательной улыбкой, – не рад, но и не против знакомства с вами, сэр. Мне просто нет дела до тех, кто сует нос в чужие дела.

Неожиданная прямота его речей так контрастировала с  безукоризненной вежливостью манер, что я слегка опешил и пробормотал, что вовсе не собираюсь надоедать ему. Однако он не двинулся с места, словно ожидая продолжения разговора, поэтому я добавил:

– Полагаю, вы с нетерпением ждете следующей недели, когда выйдете отсюда?

– Да, сэр, – ответил он, – пожалуй, я буду рад выйти отсюда, но вот моя жена будет недовольна.

Я взглянул на помощника суперинтенданта, и он ответил мне взглядом, исполненным профессиональной гордости.

– Что ж, до свидания, мистер ван Рансеворт, – сказал я. – Возможно, мне выпадет удовольствие снова встретиться с вами.

– Надеюсь, нет, сэр. Это было бы слишком скучно, – ответил он, сердечно пожал  мне руку и, уходя,  дружески поклонился помощнику суперинтенданта.

Если бы у меня было больше времени, я мог бы еще много страниц заполнить описанием того, что видел в клинике. Во всем укладе присутствовали продуманность и аккуратность. Мне удалось встретиться и побеседовать с лжецами самых разных степеней и таких видов  этого недуга, о которых вы вряд ли когда-либо слышали. Большинство случаев были вполне обычными. Гениальные лжецы встречались в этом заведении, видимо, так же редко, как и за его пределами. Наблюдения, сделанные в этот насыщенный впечатлениями день, проведенный в Лагвилле, убедили меня, что хроническая склонность ко лжи – это болезнь, которая, как заметил помощник суперинтенданта, в подавляющем большинстве случаев поддается соответствующему лечению. Нет необходимости подчеркивать важность того эксперимента, который с такой энергией и с такими заметными достижениями проводится в Лагвилле.

Я искренне надеюсь, что вы правильно поймете, почему я пишу вам об этом. Не собираюсь настаивать, но советую вам при первой же возможности отправиться в Лагвилль. Вы должны собственными глазами увидеть, как превосходно там ведут дела и какие методы исправления и возрождения используют при лечении страдающих  указанным недугом. Для посетителей клиника открыта по средам. Но вас там, несомненно, примут в любое время.

Примечания

1

Самый тяжелый осложненный процесс. Это вялотекущее негнойное воспаление, развивающееся в здоровом глазу при проникающем ранении парного глаза.

2

«Бог из машины» (лат.).

3

Азотная кислота (лат.).

4

Спи спокойно (нем.).

5

Любимая (нем.).

6

Вперед! (нем.).

7

Не так ли? (нем.)

8

Неметрическая единица длины, применяемая в США и Великобритании и равная 5,0292 м (прим. переводчика).

9

Ради Бога! (нем.).

10

Джон Тиндаль (1820 — 1893) — английский физик, член Лондонского королевского общества. Основные труды по магнетизму, акустике, поглощению теплового излучения газами и парами, рассеянию света в мутных средах. Открыл «эффект Тиндаля», то есть рассеяние света при прохождении светового пучка через оптически неоднородную среду.

11

Чанг и Энг Банкеры родились в 1811 году в Сиаме сросшимися в области грудной клетки. По аналогии подобных людей впоследствии стали название «сиамскими близнецами».

12

Судя по имеющимся данным (лат.).

13

Пресыщенный (франц.).

14

Паштет (франц.).

15

Handbuch der Gewebelehre – справочник по гистологии (нем.).

16

С самого начала (лат.).

Content

Эдвард Митчелл
Спектроскоп души

Павел Амнуэль Человек, придумавший машину времени

Тахипомпа «The Tachypomp», Scribner's Monthly, April, 1874.

Возвращение из-за черты «Back from that Bourne», The Sun, 19 December, 1874.

Спектроскоп души «The Soul Spectroscope», The Sun, 19 December, 1875.

Человек без тела «The Man Without a Body», The Sun, 25 March, 1877.

Случай близнецов Доу «The Case of the Dow Twins», The Sun, 8 April, 1877.

Обмен душ «Exchanging Their Souls», The Sun, 27 April, 1877.

Необыкновенная свадьба «An Extraordinary Wedding», The Sun, 6 January, 1878.

Сатанинская крыса «The Devilish Rat», The Sun, 27 January, 1878.

Факты в деле Ратклиффа «The Facts In The Ratcliff Case», The Sun, 7 March, 1879.

Призрак небывалого сорта «An Uncommon Sort of Spectre», The Sun, 30 March, 1879.

Самый способный человек в мире «The Ablest Man in the World», The Sun, 4 May, 1879.

Дочь сенатора «The Senator's Daughter», The Sun, 27 July, 1879.

Эксперимент профессора Шванка «The Professor's Experiment», The Sun, 22 February, 1880.

Прозрачный человек «The Crystal Man», The Sun, 30 January, 1881.

Часы, которые шли вспять «The Clock that Went Backward», The Sun, 18 September, 1881.

Удивительный Коро «The Wonderful Corot», The Sun, 4 December, 1881.

Перелетное дерево «The Balloon Tree», The Sun, 25 February, 1883.

Летающий петушок «The Flying Weathercock», The Sun, 13 April, 1884.

День среди лжецов «A Day Among the Liars», The Sun, 23 August, 1885.

Примечания