Юлия Кайто

Зеркало за стеклом

(Зеркала-1)

Глава 1

Грузди и всё, что с ними связано

Под только что сваренную картошечку ничто не идёт лучше солёных груздей. Эти чудесные грибочки спокон веку обитали у меня в погребе, заботливо пересыпанные лучком и смородиновыми листьями и утрамбованные в деревянные кадушки. Ходить по грибы я с детства не любила, но гастрономическую страсть к ним испытывала, поэтому приходилось совмещать неприятное занятие с приятными предвкушениями.

Я разрывалась — выходить или не выходить из-за стола? Очень уж заманчиво исходила паром и белела крепенькими боками картошка на глазах у трижды голодной меня. Но и грибочков тоже страсть как хотелось. Поэтому я решила набрать в грудь побольше воздуха, задержать дыхание и мухой слетать до погребка и обратно, чтобы кусок свежего жёлтого масла, только что заботливо уложенный деревянной ложкой на самую большую картофелину, не успел растаять.

Рванув со скамьи так, будто меня домовой раскалённой кочергой ткнул пониже спины, я выскочила с уютной кухоньки, вылетела в сени и почти кубарем скатилась в холодный подпол, где на крепких дубовых полках покоились непочатые кадушки с груздями. От немого благоговения я даже вздохнула, позабыв, что дыхание задерживалось именно с целью обернуться побыстрее. Новенькие кадушки вытянулись в длинный ряд и до сих пор ещё источали запах свежей древесины. Сельский бондарь сделал их для меня в благодарность за отвар, после которого его законная супруга из вечно недовольной бурчащей тётки сделалась вдруг счастливой и радушной, хоть и поглядывала на мужа с некоторым беспокойством.

Я похихикала, вспомнив визит дядьки Клима, красного от волнения, и ради такого торжественного случая даже повязавшего поверх засаленной рубахи новый, не менее красный, кушак.

— Здрава будь, госпожа ведьма! — с одышкой прогудел огромный бондарь и отвесил мне земной поклон, не рассчитав, и гулко приложившись лбом в край таза на лавке посреди горницы. Я как раз собиралась затеять стирку и несла из печки чугунок с горячей водой. Таз радостно загудел в ответ, перевернулся и с комфортом расположился на голове дядьки Клима. Я помянула лешего, стукнула чугунок на пол и подскочила к неловкому гостю.

— И тебе не хворать, Клим Семёныч! — сладко пропела я, водружая снятый таз на прежнее место. — Только брось ты меня уже ведьмой называть, я же травница. Ведьмы вон все на шабаш вчера за полночь на вороньей горе собирались, а я травки-муравки разбирала да замачивала, чтобы и старых, и малых от хворей да напастей лечить.

На самом деле, все мои «разбирания травок-муравок» минувшей ночью ограничились вырыванием из-за плетня крапивы и беготни с ней за соседским мальчишкой, решившим втихаря обобрать мою яблоню и облегчить мой же и без того не особенно туго набитый кошель. Как-то вот так вышло, что мои яблоки были самыми яблочными на деревне: самые сладкие, самые сочные, самые хрустящие, самые румяные, а главное — самые молодильные. Кто пустил слух — неизвестно, но упал он в благодатную почву. Бабка моя, царствие Небесное старушке, наверняка поперхнулась бы своей рябиновой настойкой (для вида разбавленной чаем), узнав, что дерево, выросшее из семечки, сплюнутой когда-то давно её иноземным воздыхателем позади уборной, даёт теперь её внучке дополнительный, хоть и небольшой, приработок.

А я что? Я ничего. Яблоки действительно одно другого краше — ни червоточинки, ни гнильцы, загляденье, а не яблоки! Сразу видно — из-за границы везены. Молодец бабуля, знала, кому ресницами похлопать и кого пальчиком поманить. Старики посмеиваются: в юности сущая чертовка была, поклонников разве что в поленницу в сарае не складывала, но замуж так до глубокой старости и не вышла, хотя дочку родила.

Мать свою я не помнила, да вряд ли и знала вообще. Бабка о ней говорить не любила, даже по имени ни разу не назвала. Сказала только, что непутёвая дочка прижила меня от кого-то, а потом оставила в колыбельке и тайком сбежала с городским. Всего и делов. Скатертью дорожка.

Так что и занималась мной с самого детства бабка Миринея. А, отходя в мир светлый, оставила наследством свой небольшой домик, огород, где кротов было больше, чем земли, и вот эту самую яблоню, в которой волшебного разве что сама байка о молодильности да ежегодное плодоношение. Со вторым дело тёмное — то ли сорт такой особый иноземный, то ли тогдашний ухажёр помимо сплюнутой косточки ещё и до уборной не добежал. Удобрил будущее деревцо, не отходя.

Как бы то ни было, уже третью осень подряд мой порог оббивали страждущие женщины всех возрастов. Девяностолетней бабке морщины бы убрать, сорокалетней тётке вёсен на двадцать бы преобразиться, а молоденьким девицам «для спасу от старости, ведь уж вчера как семнадцать минуло, того и гляди скоро кости заноют да зубы зашатаются!». Обманывать односельчан было неудобно, поэтому сперва я честно пыталась объяснить, что яблоки самые обыкновенные, просто очень уж вкусные уродились. Но простая сельская баба думает сердцем гораздо чаще, нежели головой. Растёт в огороде у ведьминой внучки, значит, непременно волшебно. Соседи с обеих сторон даже палки через забор втыкали: а ну как зазеленеет и разродится? Корни-то в чужой земле, зато ветки к нам свешиваться будут, а что к нам свесилось, то и наше! Неделю я на эти палки смотрела — самой же интересно было, вдруг и правда?! Но когда ободрённые моим невмешательством в их аграрные планы соседи стали втихаря каждый день высаживать новые палки (среди которых попадались даже трухлявые поленья и сломанные черенки от лопат) и едва не уронили мне забор, я решила единожды жестоко отомстить.

* * *

Незадолго до рассвета следующего дня до смерти перепуганные соседи шумной ватагой собрались под моими окнами, вопя так громко, как только каждый это умел.

— Госпожа ведьма, спаси!

— Помоги нам бедным, госпожа ведьма!

— Просыпайся же, уважаемая! Честной народ пришёл, откликнись!

Я к тому времени уже, разумеется, проснулась, сползла с кровати и на цыпочках подобралась к окну, заглянув в щель между задвинутой занавеской и подоконником. В самом деле, честного народу пришло аж с полсела! Любят наши люди из мошки кобылу делать! А нетерпение тем временем разрасталось и охватывало всё больше народу из числа присутствующих.

— Да померла она там, что ли?!

— Помрёт такая, как же! Наелась, небось, трав да грибов своих, от которых голова кружится, и чудища всякие мерещатся, вот и не слышит!

— А ты откуда про чудищ знаешь?

— Да вот в лесу за ней подсмотрел, как она с корзинкой шастала да собирала. Какой она грибочек, такой и я. Думаю, вдруг сила в них колдовская. Взял и съел сырьём прямо на месте. Ух, что тут началось! Думал, демоны адовы меня разорвут, со всех ног бежал! Очухался только под вечер в канаве, когда мне на башку кто-то сверху ведро очистков опрокинул…

— Ну, ты даёшь, брат! Всякий знает, что не любят ведьмы, когда за ними подглядывают! Благодари светлые силы, что жив остался, а то ведь эта поганка и отравить могла за милую душу!

Насчёт поганки я была согласна, хотя обозвали так меня, а вовсе не то, что стрескал этот олух. Прожить всю жизнь бок о бок с лесом и не уметь отличить груздя от не груздя — это мог только подмастерье кузнеца Марфин. Вообще-то звали его Потапом, но так уж повелось, что на селе именовали детину по матушке.

— Это кто там опять в загоне распластался?

— Да дурень наш, светлая головушка!

— Марфин сын-то?

— Ага, Марфин, он самый.

И сейчас этот Марфин сын (хотя вместо Марфина хотелось подставить кое-какое другое слово) взахлёб рассказывал благодарной публике, какие чудища за ним гонялись, сколько у кого рогов да хвостов, и как госпожа ведьма голышом верхом на помеле вокруг летала и тварями страшными командовала. На этом месте я не выдержала, распахнула занавески и с громким стуком толкнула створки окна.

Никакой реакции! Хоть бы один обернулся. Толпа, минуту назад чего-то жаждавшая от меня ни свет, ни заря, сгрудилась вокруг рассказчика и была полностью поглощена захватывающим враньём общепризнанного дурака. Им, кстати, на ярмарках любили хвастаться. Дескать, посмотрите, какой у нас дурак имеется, второго такого нигде не найдёте. И горшок на голову наденет, и руку в крынку с молоком по локоть засунет. Мало? Тогда занозистые доски к босым ногам привяжет, чтобы ступни об дорогу не поранить. Так и идёт по деревне до нужного места. А как дважды в месяц в колодец падает!.. В полнолуние — чтобы недопечённый блин из воды достать, а когда молодой месяц ещё народиться не успел — чтобы проверить, не утопло ли ночное светило по чьему-то недогляду.

— Эй, селяне! — мне пришлось крикнуть и запустить в восторженных слушателей тем, что под руку попалось. Попалась еловая шишка. Бабка моя много их в доме держала. Зачем — никогда не говорила, но я, признаться, и не допытывалась. Всякие веточки, травки, орешки, корешки и прочее — неотъемлемая составляющая жизни настоящей травницы. Запястье противно заныло, я помассировала его кончиками пальцев.

Меня, наконец, соизволили заметить и удивлённо воззриться. Мол, чего тебе, госпожа ведьма, надобно? Мы тут собрались про интересное потолковать, и вдруг ты — в мятой сорочке и с нечёсаными космами — весь интерес на нет сводишь. Несколько секунд мы поиграли в гляделки, пока не опомнился глава соседского дома, державший в руке мешок. В мешке что-то возилось и булькало. На грубой материи проступили свежие пятна крови. Савва Иваныч шагнул вперёд и со строгим «Вот!» сунул брыкающуюся холстину прямо мне в окно. Я инстинктивно выставила руки перед собой и спихнула сомнительный подарок. Мешок упал под ноги суровому соседу, толпа ахнула, замолчала и напряглась. Марфин что-то ещё пытался досказать в своей истории про голую меня, катающуюся уже на упряжке из лешего, водяного и его самого, но чья-то рука отвесила дураку хороший подзатыльник, и восстановилась такая тишина, будто и не было никого в огороде, только солнце под птичье многоголосье собиралось начать восхождение на небосвод по рябиновым веткам.

— Ты что ж это, госпожа ведьма? В помощи добрым людям отказываешь? — строго вопросил Савва Иваныч.

— Какой такой помощи? — очень натурально удивилась я.

— Мы тебе нежить принесли на убиение, а ты руки умываешь!

Я внимательно обвела толпу взглядом, который моя бабка называла «шибко устрашающим». Учиться пришлось долго, всё не то поначалу выходило. Зато теперь на пользу пошло. В толпе неуверенно заёрзали, многие опускали глаза или делали вид, что с интересом разглядывают мой огород, из которого как раз любопытно повысовывались пакостные кроты. Колдовства в этом взгляде ноль, главное, правильное выражение лицу придать. Зато какой эффект! Пристально вглядевшись в каждого, я протёрла глаза и перевела тяжёлый взгляд на Савву Иваныча.

— Где нежить-то твоя? Никого не вижу. Одни упыри, и те человечьего рода.

Толпа ахнула теперь от ужаса, все заозирались друг на друга. Я позволила себе на секунду закатить глаза. Всё время забываю, что нельзя с суеверными людьми на такие темы шутить. Надо на лбу каждое утро угольком «Шутка!» писать и в нужный момент чёлку рукой поднимать.

— Да гнать её надо! Она сама нежить! Ух, как она меня тогда завлекала! Иди, говорит, на груди мягкие приляг, лицо белое расцелуй, ворота… какие-то мудрёные отопри! Точно нежить! Посулами извести хотела!

Я глянула на Марфина так, что у него кадык ходуном заходил. Чтоб я ещё раз этому убогому синяк припаркой из мудроцвета свела! Щщщщас! Спасибо кому-то — новая затрещина вышла лучше прежней.

— На добрых соседей-то не наговаривай, госпожа ведьма. — Опасливо произнёс протолкавшийся вперёд староста и указал Савве Иванычу на мешок. Тот снова поднял ношу, которая уже практически не шевелилась, и повторно водрузил передо мной на подоконник, после чего все собравшиеся, как по команде, дружно отскочили на несколько шагов назад. Послышалась сдавленная ругань — кому-то отдавили ногу.

— Вот. — Ничего определённее мужик добавлять по-прежнему не собирался.

Я осторожно ткнула пальцем в мешок, тот слабо затрепыхался и забулькал. На холстине проступило ещё одно кровавое пятно. Не говоря ни слова, я подняла мешок за горловину, закрыла окно и задёрнула занавеску, которую для верности прижала подушкой. Чтобы любопытные не воспользовались моей тактикой подглядывания. Ну и просто чтобы не расслаблялись. Ведьмы, как известно любому суеверному селянину, колдуют без свидетелей. Подхватив мешок, я двинулась на кухню.

* * *

На кухне я уложила истекающую кровью холстину прямо на стол, шумно выдохнула, готовясь к неизбежному, и сдёрнула связывающую горловину верёвку. С шумом и клокотанием мне в лицо плеснуло красным. С душераздирающим бульканьем большой кровавый ком заметался по столу, рухнул на пол, рванул в сторону, стукнулся в стену печки, оставив на память о себе красное пятно на побелке, и снова беспорядочно забегал по кухне.

С громкой руганью я пыталась поймать окровавленную нечисть, но та всё время уворачивалась, подпрыгивала, шумно била крыльями и булькала. Так какое-то время мы бегали по кухне, натыкаясь на скамью, переворачивая горшки и раз за разом с грохотом роняя ухват. Бабка, как могла, приучала меня к порядку в доме, поэтому падавшая рогатина тут же водружалась на прежнее место, чтобы пару мгновений спустя снова оказаться на полу стараниями объекта моей охоты. Наконец, загнав его в тёмный угол за печку, я храбро протянула руки и схватила пакостное отродье за что пришлось. Пришлось за шею. Вытаскивая дёргающегося петуха на свет Божий, я зареклась мстить соседям подобным образом. Стол, печная побелка, пол и я с ног до головы — всё было перемазано красным.

Петух между тем перестал дёргаться, опустил крылья и свесил голову. Я поспешно разжала пальцы: только хладного птичьего трупа мне тут не хватало! Что я с ним делать буду — суп варить? Не хочу я супа из петуха — он горчить будет, сколько я на него настойки дубовой извела. Петух же, ничтоже сумняшеся, шлёпнулся на крашеные половицы, подогнул под себя лапы, нахохлился… и, не то потерял сознание в удобной позе, не то в ней же и сдох. У меня от возмущения ругань в горле застряла, но с желанием наподдать птице, из-за которой придётся заново белить печку, я кое-как справилась. В конце концов, чья была идея?

Повадившегося топтать мои грядки петуха я накануне подкараулила у забора, когда нахал демонстративно взлетел на одну из вкопанных палок, по-хозяйски плюхнулся ко мне в огород и шустро припустил на грядку с клубникой. От такой наглости, кажется, ошалели даже кроты, с которыми я воевала с тех самых пор, как осталась одна на хозяйстве. Не знаю уж, специально ли или по стечению обстоятельств, но именно они помогли мне изловить петуха и тем самым осуществить коварный план мести. Угодившего в кротовью нору пернатого наглеца я вытащила прямо за голову, зажала клюв, чтобы не смел клеваться и звать на помощь, сунула под мышку и тут же поволокла в дом, где уже дожидался приготовленный заранее тазик отвара из сока брусники, дубовой коры и пары нашёптанных словечек — для стойкого цвета и железистого запаха…

С протяжным вздохом, исполненным жалости к себе, я подняла петуха (тот соизволил засвидетельствовать свою живость, враждебно скосив на меня чуть приоткрытый глаз) и на вытянутых руках понесла в сени. Ещё со вчерашнего дня там на лавке притулился тазик, на сей раз с заговоренной настойкой из подсолнечника, приготовленной специально для такого случая. Кроме как ведьме, выловленную «окровавленную нечисть» нести больше, как ни крути, всё равно некому. Вот сейчас отмою птичку от брусничного сока, произнесу перед впечатлительными односельчанами устрашающую речь — что-нибудь о нечистиках, вселяющихся в неучтённые на огородной территории предметы — авось, бросят озеленять деревянную рухлядь с моей стороны забора и за птицей зорче приглядывать станут.

Окунутый в таз с остывшей за ночь водой, петух взбодрился, ошалело забулькал и забил крыльями, обдавая меня красными брызгами. Я стиснула зубы, ухватила пернатую скотину за многострадальную шею и одной рукой принялась распутывать кусок пеньки, щедро намотанный на птичий клюв. Пока суть да дело, подсолнечный отвар выполнил своё предназначение, начисто смыв с петуха «кровь». Зато я выглядела натурально как ведьма из баек — волосы дыбом, рот оскален, тело в растопыре, с головы до ног в подозрительного вида пятнах и потёках. Интересно, кто додумался плеснуть на петуха водой аккурат перед тем, как в мешок запихнуть? Смыться брусничная краска, разумеется, не смылась, на то и заговор был, зато щедро окрасила соприкоснувшуюся с ней воду и прочее.

Едва освобождённый от пеньковых уз, петух радостно разинул клюв и огласил округу настолько громогласным «ку-ка-ре-ку!», что у меня заложило ухо. Я тут же схватила гада за клюв одной рукой, за лапы — другой, перевернув вниз головой, встряхнула и потащила к окну, за которым страждущие уже не знали, что делать: либо сидеть и ждать, либо брать вилы и ломиться в дом. Петухи, как известно, кричат по двум причинам — сдуру утром и отваживая нечисть. А ведьма — она всё-таки вроде как нечисть. Да ещё и с другой нечистью заперлась. А то, что петух из дома ейного орёт, так это неудивительно: петухи, они ж безмозглые, вечно забредут леший знает куда.

Полагаю, что именно такие мысли уже вовсю бродили по головам моих односельчан, перескакивая с одной на другую в поисках здравого смысла, когда я кое-как локтем отпихнула с подоконника подушку, зубами отдёрнула занавеску и с ноги распахнула окно: руки-то заняты, в них извивается «бывшая нечисть». Марфин отлетел спиной вперёд и грохнулся в толпу, изрядно помяв несколько человек. На лбу у дурака красовалась аккуратная полоса от рамы. Я злорадно дёрнула уголком рта — а вот гуленьки вы у меня окно снаружи откроете. Рамы ещё бабка от воров заговаривала, а её слово надёжнее каменного засова.

— Ну что, госпожа ведьма, где там нечисть-то наша? — откашлялся староста, подступая к моему окну, и старательно загораживая собой барахтающегося на живом матрасе из односельчан Марфина. Вроде того, что никто и не пытался в окно влезть, а на заднем фоне так, забавы молодецкие. Кулачные неваляшки.

— Вот ваша нечисть. — Без лишних предисловий пихнула я в руки старосты неугомонного петуха. — Еле спасла. Ещё немного, и можно было бы тризну справлять.

— Это… это как же? — обалдевший Савва Иваныч недоверчиво взирал на обтекающую птицу, в которую крепко вцепился ошарашенный староста. — Это что, Пылька мой, что ли?.. Да как же?.. Его ж волки задрали вчера вечером, мне Тошка младшенький сказал…

— Ну, видимо, не задрали. — Глубокомысленно изрекла я, отдавая должное изобретательности парнишки, который не найдя вверенного его заботам петуха, выдумал самое беспроигрышное объяснение. С волков и взятки гладки. Обсуждаемый, едва завидев явившегося из объятий ведьмы петуха, спешно начал проталкиваться прочь из толпы внемлющих. Видать, рука у отца тяжёлая, а затылок ещё с прошлого раза ломит. Я вдруг почувствовала себя виноватой перед маленьким врунишкой. Из-за меня же по голове получит.

— Ты, дядя Савва Иваныч, сынишку не ругай. Его нечистик попутал, вот он кротов моих, видать, за волков впотьмах принял. Они ж у меня ух какие! Одни когти чего стоят! — Я ткнула пальцем в сторону огорода: упомянутые кроты очень кстати торчали рядочком из грядки. Только что не кивали в знак согласия. Однако на лицах селян явно читалось здоровое недоверие. Как я их понимаю…

— Чтоб даже самого огромного крота с волком перепутать, это ж либо пьяным в стельку быть надо, либо вторым марфиным сыном, — язвительно поморщился староста, обращая взор на хозяина петуха. — Слышь, Савва, а ты с Марфой-то там ни-ни?

В толпе послышались смешки. Те, на ком пару минут назад возлежал Марфин, неискренне, зато громко загоготали. Сам Марфин, похоже, шутки не понял. Или молча затаил обиду. Кто его разберёт. Дураки — они же непредсказуемые… Зато Савва Иваныч заслуженно обиделся и, отшвырнув петуха, о котором, кажется, все уже и думать забыли, кинулся на старосту с кулаками. Мой стон плавно перешёл в обречённое хныканье, когда двое здоровых мужиков в обнимку покатились по клумбе, любовно усаженной ноготками, ногами угодили в куст малины и с треском начали там брыкаться. Просить односельчан о помощи было всё равно, что у пьяницы отбирать чарку самогонной увалихи, суля вместо этого кружку молока. Ко мне тут же потеряли интерес, обступили дерущихся и принялись болеть.

* * *

Я вылезла на подоконник и уселась на нём, свесив ноги, уперев в них локти и положив на ладони подбородок. Бежать разнимать двух мужиков, с наслаждением дубасивших друг друга у меня на глазах, я не могла. Какой-то неписаный закон запрещает травницам любое физическое насилие. Примирять враждующих — пожалуйста. Можно и даже поощряется, но только с условием, что помыслы твои чисты и ничего, кроме восстановления справедливости ты не желаешь. В противном случае, и саму скрутит, ещё и не согласные мириться тумака всегда дать могут… В запале же хоть ведьма, хоть не ведьма, сам чёрт не брат. Хотя, будь я ведьмой, чёрта лысого вы бы на мой огород даже глянули без содрогания! А травницу всякий обидеть может… Я взгрустнула и потёрла запястье. Вот ведь — только шишку швырнула, а до сих пор ноет. Надо было думать о том, чтобы просто внимание к себе привлечь, а не яриться попусту. Тем более, сама кашу заварила. Ну да что уж теперь говорить. Норову у меня хоть отбавляй, ума в половину, а призвания — чуть. И как такое получилось, интересно…

От грустных мыслей меня отвлекло настойчивое подёргивание за подол. Я вдруг вспомнила, что сижу на виду у всех желающих в ночной рубашке.

— Госпожа ведьма, а мне можно к тебе на подоконник? — это был Тошка. Я ответила ему хмурым взглядом, но тут же заставила себя заговорщически подмигнуть.

— Что, малой, не видно, как батька старосту мутузит? — паренёк нетерпеливо кивнул, приплясывая на месте и постоянно оборачиваясь через плечо: как бы самое интересное не закончилось до его водружения на подоконник. — Ладно уж, залезай. Только в дом спиной вперёд не падай — плохая примета. — Я подвинулась, и мальчишка в мгновение ока влез на окно, тайком бросив взгляд в комнату. Ведьмино жилище привлекает, даже если не запрещать совать в него нос. А уж если запретить, всеми правдами и неправдами лезть будут. Наро-о-од…

Мы вдвоём мирно сидели, болтая босыми ногами и попеременно выкрикивая что-нибудь ободряющее участникам потасовки, до тех пор, пока из-за горизонта не проклюнулся солнечный лучик. Аккуратно ощупав пространство, он расширился, поднатужился и вытянул следом за собой краешек чисто умытого солнца. Я опомнилась и подпихнула Тошку локтем.

— Всё, малой, дуй давай. Сейчас драка закончится, и все дружно вспомнят, что хозяйства сами собой не ведутся.

— А ты, госпожа ведьма, чем заниматься будешь? — Мальчишка уже стоял под окном, щербатый рот приоткрылся, демонстрируя хозяйскую готовность удивляться всему услышанному.

— А я спать пойду. Из-за вашего петуха самый интересный сон пропустила, — отозвалась я, подтягивая колени к груди, и на пятой точке разворачиваясь ногами в комнату.

— А с петухом-то что было? — набрался смелости пискнуть мне вдогонку Тошку, хватаясь руками за подоконник и подтягиваясь так, чтобы голова торчала мне на обозрение. — Я ж не дурак какой — кротов с волками путать, только недоглядел, делся куда-то Пылька… А ты его нечистью назвала и батьке в харю ткнула. А где то, что в мешке сидело? Его ж всем подворьем полчаса ловили!

Я спустила ноги на пол, встала, отряхнула сорочку, обернулась и зловеще прошептала, наклонившись к самому тошкиному лицу:

— Говорю же, нечистик мелкий расшалился. В петуха вашего вселился, и ну по двору носиться. А кроты мои на птицу уже неделю как зарятся. И ведь изловчились же! Едва не задрали, вон сколько кровищи натекло. На этот раз я его спасла, да и нечистика выгнала, а как дальше, не знаю. Затаился где-то в земле. А они, знаешь, злопамятные поганцы. Просто так не отступаются. Ещё раз недоглядишь — не будет у вас больше петуха. Ему главное за двор не выходить. Так что ты давай-ка вытащи все палки, которые с вашей стороны в мой огород натыканы — ему взлетать некуда будет, вот он никуда и не денется. А пока домой его быстренько уноси, не искушай моих кротов. Всё, брысь!

Навешав доверчивому мальчонке лапши на оттопыренные уши и хлопнув напоследок по плечу, я закрыла окно и задёрнула занавески. Хватит с меня!

* * *

Умывшись, я отложила до скорой стирки перепачканную ночную рубашку, и, позёвывая, не торопясь облачилась в повседневное платье. Кое, кстати сказать, было достойно и удостоено внимания моих односельчан. В то время, как добропорядочные селянки носили расшитые разноцветной тесьмой сарафаны, я рассекала в юбке, подметающей пол, и рубашке с глухим шнурованным воротом под самый подбородок и свободными рукавами, присборенными на запястьях.

Платье, шитое из грубого полотна, которое я носила поначалу, хоть и было светлых тонов, закрывало меня от шеи до кончиков пальцев на ногах, что в жаркую погоду являлось проблемой, поскольку потеть молодому здоровому организму никто не запрещал, а мокрой, как кошка из пруда, мне ходить совсем не улыбалось. Так что, спустя какое-то время, суровая бабка всё-таки прониклась сочувствием к моим страданиям и вытащила из неизвестных закромов отрез бежевого шёлка, кое-где попробованный на зуб всеядной молью, но от того не менее лёгкий и приятно холодящий. Из него мы в четыре руки скроили довольно-таки приличную рубашку, отвечающую всем необходимым требованиям. Дыры, проеденные молью (которых на поверку оказалось больше, чем виделось изначально), я аккуратно залатала, а бабка что-то пошептала и встряхнула руками, сбрызнув результат моих трудов какой-то настойкой.

Если поначалу я наделялась на то, что и юбка тоже будет шёлковой, то к концу швейных работ пришлось смириться с очевидным — оставшегося шёлка хватит теперь разве что на юбочку для кота Виктиария. Кот от сомнительного подарка отказался. Демонстративно отвернулся, шлёпнув меня хвостом по ухмыляющейся физиономии, и хлопнул лапой в полное молоком до краёв блюдце. В знак презрения, не иначе.

Так что при дорогой по сельским меркам рубашке, я носила простецкую юбку в пол, шитую чуть ли не из мучного мешка. На ногах — лапти, на поясе — набор мешочков с разными травками, на шее — кулон из сушёной шишки. Кулону я, кстати, сопротивлялась до последнего, поскольку очень уж не хотела быть похожей на невесту лешего. Ещё веток в волосы, травы в уши, тины на лицо и рыбных плавников подмышки — вот была бы красота неописуемая! Но на все мои возражения и потрясания обсуждаемым предметом бабка только молча хмурилась. А потом и вовсе встала, неожиданно ловко извернулась, пнула меня под коленку, так что я эту коленку и преклонила тут же, и нацепила проклятую шишку на шерстяной верёвке мне на шею.

Потирая одной рукой ушибленную ногу, другой я попыталась снять «ожерелье», но услышала холодный скрипучий голос, полный силы и сдерживаемой злобы:

— Руки убери, не то враз отсохнут. Оберег должен быть. Надето — носи.

Даже натянув рубашку и, не задумываясь, поправив кулон так, чтобы поменьше царапался, я с обидой и грустью вспомнила тот момент. С обидой — потому что так и не узнала, почему в одно мгновение в самом близком мне человеке поднялась и бесследно исчезла такая волна чёрной ненависти, с грустью — потому что уже никогда не смогу этого узнать. Всё-таки что бы кто ни говорил, но бабка моя была хорошей женщиной, хотя подчас казалось мне слегка безумной.

Я тряхнула головой, наскоро закончила одеваться и собрала волосы на заколку, подняв их так высоко, чтобы было видно шею. Осталась самая важная часть сборов перед выходом на улицу, но тут в окно деликатно постучали.

— Кто там? — крикнула я, даже не протянув руки к плотно задёрнутым занавескам. За окном уже встало солнце.

— Отвори окошко, госпожа ведьма! — донёсся взволнованный грубоватый женский голос. Криков и звуков потасовки слышно уже не было. — Мужики, дурьи их головы, увлеклись шибко. Поколотили друг друга на славу, им бы помочь…

— Что ж я вам, летучая мышь — кверху ногами из окна висеть и припарки ставить? Пусть через дверь идут, а кого ноги не держат — несут!

Вообще-то, про несут я так сказала, словца красного ради. Но когда сени стали заполняться ходячими и несомыми, я даже чуть-чуть пожалела, что своими глазами не видела, что же творилось в моём огороде последние несколько минут. Несколько минут? Боже, мой огород!.. Эти лоси наверняка вытоптали все цветы, а выражение «клубничный ковёр» теперь наверняка следует понимать в прямом смысле — грядку с клубникой раскатали до плоского чёрно-зелёно-красного узора… Впрочем, выйти и посмотреть прямо сейчас я всё равно не могла, в частности из-за того, что страждущие исцеления уже на крыльцо не влезали и стенали очень жалобно.

* * *

Следующие полчаса были посвящены выяснению обстоятельств массового травматизма, накладыванию всевозможных примочек от синяков, травяных мазей от царапин и кровоподтёков и грелок с ледяной колодезной водой от непутёвых горячих голов. Лежачими оказались дядька Савва Иваныч и почему-то сельский бондарь Клим Семёныч. Жена бондаря, которая стучалась ко мне в окно, бестолково суетилась и охала рядом. Ей я и задала мучивший меня вопрос.

— Тётка Устирика, а дядьке Климу-то за что досталось? На его месте вроде как должен быть староста.

— Дурак потому что набитый, вот и досталось! — набычилась женщина, упирая кулаки в пышные бёдра. — Как пошёл клич стенка на стенку, он нет, чтобы как все честные люди — соседу харю чистить. Полез с кулаками на Иримея! А староста-то у нас сама знаешь, госпожа ведьма, мужик дюжий. Взял да и уложил моего дурня, у которого руки-то после вчерашней попойки с Саввой ходуном ходили. Ну, а потом и Савве самому досталось…

— Вот оно как. — Понимающе протянула я, накрывая лоб бондаря тряпицей, смоченной настойкой из сока калины и ковшелистницы на случай, если у непутёвого драчуна случилось сотрясение. Оказывается, пока я одевалась, потасовка под окнами сменилась общей короткой, но душевной дракой. Я вспомнила, как снаружи донеслось недовольное «А кто это такой смелый в спину меня пихнул? Кому там не видно и надо глаза на лоб выкатить?» И правда, чего хорошему поводу пропадать… — Я, правда, не сказала бы, что староста у нас дюже плечистый, а дядька Клим всё-таки каждый день бочки гнёт. Хорошо, что на деньги ни с кем не поспорила…

— Гнёт он свои бочки, как же. — Едко сказала тётка Устирика, понизив, впрочем, голос и одарив бессознательного мужа злобным взглядом. — За него давно уже подмастерья работают. Этот-то как глаза с вечера зальёт, утром не то, что молоток — кружку удержать не может! Похмелится своим самогоном проклятущим, сверху крынку молока зальёт да и косолапит в пристройку — Хильку с бражкой погонять.

— Так у вас и подмастерье за воротник заливает? — Сочувственно вздохнула я.

Участники потасовки, получившие причитающуюся помощь, мялись в сенях, никак не желая уходить. То ли ждали чудес исцеления, то ли просто в доме у меня царила блаженная прохлада в противовес стремительно разливающейся на улице жаре. Я махнула им рукой, чтобы выметались.

— Чего это? — Удивилась бондарьская жена, стрельнула глазами на копошащихся у выхода односельчан и зашептала. — Али переутомилась, госпожа ведьма? Я ж тебе говорю, всю работу мальцы за моего охломона делают. Хиляй с Брагием, рыбаковы сироты. Много тут бочек нагнёшь, коли доски перед глазами двоятся… Только ты не скажи никому, а то ж срам будет! А так и парнишек прикармливаем, и сами копеечку с того имеем. А ты что стоишь, уши развесив да рот разинув? Иди к лешему!

Я мудро не восприняла две последние реплики на свой счёт, потому что, во-первых, сидела, а во-вторых, тётка Устирика баба хоть и скандальная, но с «госпожой ведьмой» так разговаривать не станет. В дверях нарисовался Тошка, прижимающий худенькие ручонки к груди.

— Госпожа ведьма, я только про батьку справиться… Мамка волнуется.

— А чего ж сама не пришла, раз волнуется? — недовольно спросила я, потирая зачесавшийся нос тыльной стороной запястья. Руки у меня были вымазаны в притирке из щербинника. Аполидея — жена Саввы Иваныча — недолюбливала меня давно и по страшно уважительной причине. Ей, видите ли, никогда не доставалось «молодильных» яблок. Виновата была в этом, конечно, проклятущая ведьма, а не то, что уважаемая мать семейства постоянно опаздывала на раздачу. Наливные плоды расходились за несколько минут рано утром. Яблоней у меня всего одна, а желающих — полсела. Некоторые занимали очередь чуть ли не с вечера. Поэтому накануне торжественной раздачи яблок под моим забором частенько бдили или бдительно спали вповалку человек двадцать тех, кто помоложе. Зато ушлые старушки, которым здоровье не позволяло караулить живую очередь по ночной прохладе, всё равно умудрялись подковылять к нужному моменту и затесаться со словами «я здеся стояла!».

— Мамка по хозяйству занята, — пролепетал Тошка, переминаясь с ноги на ногу, — петуха свежует… Говорит, неизвестно ещё, нечисть или не нечисть, а только для огня все едины. А чтобы даром не пропадал, на ужин сегодня Пыльку сготовит… — из глаз мальчонки потекли крупные горькие слёзы.

Я захлопнула рот. Вот ведь логика у бабы! Изжарить единственного петуха в хозяйстве только за то, что он случайно попал в руки к ненавистной ведьме. Да ещё и съесть потом торжественно всем семейством… Интересно, что происходит в голове, рождающей такие оригинальные идеи?

Я поманила к себе Тошку и неуклюже обняла его за шею одной рукой, стараясь не выпачкать перемазанными пальцами. Парнишка уткнулся носом мне в плечо и горько зарыдал о бессмысленной кончине пернатого друга. Не стоило и сомневаться — сегодня вечером Тошка останется без ужина. Разве что хлебную краюху погрызёт. Даже суровая тётка Устирика, как и большинство деревенских баб, бывшая очень сердобольной женщиной, заохала и забормотала что-то успокаивающее, гладя мальчика по кудрявой голове.

Савва Иваныч пошевелился, но в себя не пришёл. Я отпустила заплаканного Тошку, вручила ему плошку с притиркой, чтобы замазывал синяки на батьке, и вернулась к приведению в потребный вид Клима Семёныча. Слова Тошки не шли из головы. Тем более, что в произошедшем была целиком и полностью виновата только я одна. Что ж я за травница, одних лечу, других калечу? Даже если этот другой всего один, и тот тварь бессловесная… Бабка моя, будь ей хорошо на том свете, часто повторяла, что совершая поступок, нужно быть готовым принять и его последствия. И я была готова их принять. А вот продумать до конца — не догадалась. Дура я дура… Решила соседей с огорода отвадить, надо же! Мешали мне эти палки, что ли?! А если и мешали, взяла ночью, из земли выдернула и выкинула в поле за околицу! Никто бы и не догадался в траве под подбородок шастать. Скорее уж списали бы на колдовство и вернее верного убоялись. Так нет же! Я принялась яростно втирать щербинник в посиневшую скулу бондаря и далеко не сразу поняла, что мне снова что-то бубнят в самое ухо.

— … оно ведь и лучше всем будет! А то ж ну стыд сплошной! Что ни день, то пьяный! Из-нич-то-жить!

— А? Что? — Рассеянно переспросила я взволнованную женщину, убирая руки от лица её законного супруга, пока оно моими стараниями не стало ещё более синим. — Кого убить?

Краем глаза я увидела, как замер и развесил уши любопытный Тошка. Лицо Саввы Иваныча было густо намазано щербинником. Под рубаху мальчишка, судя по всему, не заглядывал. Видимо, даже не догадывался о том, что у дюжего батьки может быть сломана пара-другая рёбер, а по груди щедро наставлены синяки разной величины. Тётка Устирика смотрела на меня недоверчиво и даже с некоторой опаской. Я успела подумать о том, что, кажется, что-то не так расслышала и ляпнула невпопад.

— Так это что же, правда про грибы-то, от которых помутнение головное наступает? — Задумчиво произнесла жена бондаря, внимательно оглядывая меня с головы до ног.

— Да дались вам всем эти грибы! — Сквозь зубы пробурчала я себе под нос и уже громко обратилась к Устирике. — Извини, тётушка, не расслышала я чего-то. Кого там уничтожить-то надо?

— Мужнину охоту до самогону с увалихой! — Выпалила женщина с таким видом, будто твёрдо решила нырнуть с головой в тихий омут, в котором собрались черти со всей округи. Я выгнула левую бровь (правую выгибать почему-то никогда не получалось), Тошка изумлённо раскрыл рот. Теперь уже бондарь пошевелился в свою очередь, но в себя тоже не пришёл. Если бы пришёл, тётке Устирике живо досталось бы на орехи за такие слова. А я припомнила бабкины слова о том, что чем мужик дурнее, тем больше он за шиворот заливает. Так что если отвадить Клима Семёныча от зелёного змея, может статься, что жена его очень скоро волком завоет. Потому как надежда на то, что пьяница не дурак, всё-таки больше греет, чем то, что дурак, пусть и не пьяница.

Несколько запутавшись в собственных рассуждениях, я всё-таки попыталась в общих чертах донести эти соображения до тётки. Та взглянула на меня, как на полоумную, но на своём стояла твёрдо.

— Госпожа ведьма, ты пойми меня, света ради! Это ты в девках засиделась, горюшка не видывала. А я-то, почитай, с тринадцатой весны как замужем за этим остолопом! Вот уже тридцать лет скоро будет, и всё это время он пьёт! Если раньше мозгов не было, зато силища, как у быка, то теперь ни того, ни другого не осталось. А я-то ж всё-таки баба… — Тут она вдруг стремительно покраснела и цыкнула на Тошку, который вовсю грел уши, делая вид, что занят рисованием на дне пустой плошки остатками целебной мази. Понимая, что сейчас будет говориться Самое Важное, я жестом попросила подождать, а сама встала и подошла к тому месту, где лежал обильно вымазанный щербинником Савва Иваныч. Тошка сначала спрятал глаза, но потом поднял снова и одарил меня невиннейшим из взглядов, мол, ничего не слышал, никому не мешаю, сижу, делаю батьке лечебные маски. Я только на секунду красноречиво поджала губы, после чего опустилась на колени, задрала побитому рубаху, убедилась, что синяков нет, и на ощупь все рёбра целы. Потом неторопливо поднялась размахнулась обеими руками и оглушительно хлопнула в ладоши над неподвижным соседом.

Изображать из себя страшную ведьму сегодня не хотелось. Поэтому все мишурные приплясывания, якобы колдовские напевы и размахивания руками я отложила до лучших времён и соответствующего настроения, просто беззвучно шепнув заветное словцо — одно из тех, которым научила меня бабка.

Савва Иваныч вытаращился, проворно поднялся, вытянувшись по струнке, покачался, перекатываясь с пяток на носки и обратно, и деревянным шагом потопал прочь. Тошка от неожиданности отшатнулся, не удержал равновесия на корточках и протёр мне пол спиной в залатанной рубахе. Я схватила его за руку, рывком поставила на ноги и велела идти за батькой до ближайшего лужка.

— Не бойся, малой. Как только отец на травку ступит, тут же в себя придёт. Бери тогда его за руку и веди домой. Только обязательно за руку. Понял?

Тошка кивнул, но по нему было видно, что невысказанные вопросы готовы разорвать парнишку пополам, чтобы одна половина могла бежать выручать Савву Иваныча, а вторая пытать меня на предмет чего и почему.

— Что стоишь, будто ноги к полу приросли? Бегом давай! — строго прикрикнула я.

Тошку сдуло. Я повернулась к тётке Устирике, которая выглядела так, будто вот-вот лопнет от невозможности высказаться. Я сделала приглашающий жест.

— Я мужика хочу, чтоб и по хозяйству, и по этим делам… ну, которые одеяльные!

— Надодеяльные или пододеяльные? — деловито уточнила я, чувствуя себя неудобно, но не зная, чем ещё ответить на этот крик страдающей души.

— Ну, так он ж ведь как… когда зимой, а когда летом… — честно начала бормотать уже пунцовая от смущения тётка Устирика. Нет, определённо надо надпись на лбу сделать!

— Ладно, ладно! — Я подняла обе руки и попружинила ладонями в воздухе, давая понять, что спорить дальше не буду, новой словесной атаки не требуется, просьбу страждущей уважу. Зелий, излечивающих от пьянства, я готовить толком не умела. Но что с чем смешивать, примерно представляла. Бабка как-то намешивала при мне такое для пастуха, который по пьяни стадо овец проспал волкам на радость. Правда комментировала весь процесс не очень подробно, но мелочи, как известно, дело наживное. В конце концов, если у Клима Семёныча вдруг ногти на ногах вырастут, или уши оттопырятся, какая в том беда?

Исполненная нетерпения, я оставила тётку дежурить над жертвой бабьего коварства на случай возвращения к оной сознания, а сама спустилась в холодный погреб за необходимыми ингредиентами.

* * *

Подвал я не любила. А после того, как сверзилась туда — особенно. Хотя самого падения так и не помнила, только страх и галлюцинации органов чувств сразу после того, как пришла в себя. Но оно точно было — я тогда сильно ударилась, причём, не единожды. Хотя и с этим вышли большие странности… Но если не считать этой неприятной случайности, подвала я попросту боялась за то, что там было темно, холодно, а по низкому потолку, из-за которого приходилось сгибаться едва ли не пополам, ползали пауки. Кажется, их я боялась всегда. Твари, настолько далёкие обликом от человека, с этим невероятным количеством глаз, мохнатыми тельцами и лапами и способностью передвигаться в любой плоскости с невероятной скоростью, вряд ли вообще хоть у кого-то вызывали симпатию. Но меня они повергали в панический ужас. Стоило мне увидеть паука размером больше ногтя, я издавала громкий отрывистый крик и отпрыгивала так далеко, как только могла. Правда, надо отдать должное паукам: им, видимо, собственные нервы были дороже, посему мохнатые твари никогда не нападали первыми, а только угрожающе шевелились при моём приближении.

Одна из таких встреч, когда я в потёмках упёрлась лицом прямиком в паутину с хозяином посередине, была воистину душераздирающей и для меня, и для паука. Бабка тогда послала меня в погреб за туеском закусочных солёных грибочков. С какой-то просьбой наведался лесоруб из соседнего села — трясущийся и заикающийся — и старая травница для успокоения нервов поднесла ему увалихи. В погребе было темно, но поскольку туеса с соленьями стояли почти у самой лестницы, свечу я брать не стала. Спустившись на нижнюю ступеньку, я начала шарить рукой по полке, но искомого туеска там не оказалось. Я шагнула на земляной пол, оставшись одной ногой в пятне света, льющегося сверху, и потянулась растопыренными пальцами в темноту вдоль полки. Кончики пальцев царапнули по шершавой бересте, я облегчённо вздохнула, подалась вперёд, чтобы ухватиться ладонью, и почувствовала, как лицо обхватило что-то почти невесомое. По носу защекотало. Я медленно отстранилась, мёртвой хваткой вцепившись в туесок, сделала шаг назад в освещённый квадрат и скосила глаза к переносице. На меня в ответ уставилась россыпь крохотных чёрных блестящих глаз-бусинок над хищно шевелящимися жвалами.

Секунду я стояла, думая только о том, как же страшна моя смерть, а потом издала такой жуткий вопль, что услышала, как наверху что-то уронили и затопали. Не переставая кричать, я замаха руками, шлёпая себя по лицу свободной ладонью, то тяжёлым пыльным туеском. Не оборачиваясь, попыталась взлететь по лестнице спиной вперёд, но ничего не вышло. Ступени как будто нарочно уворачивались, не давая опоры руке, ногам или пятой точке, зато нещадно били по спине. Задохнувшись криком, я начала плакать от ужаса. Так меня и вытащили — трясущуюся, всю в слезах, с исцарапанными руками, синяком на правой скуле и туеском с грибами, намертво схваченной неразгибающимися пальцами. Паук, разумеется, бесследно исчез. И с тех пор ноги моей не бывало в погребе, если в руке не горела спасительным светом большая свеча.

Вот и сейчас я прохаживалась вдоль ярко освещённых полок, высматривая необходимые травки, аккуратно увязанные в пучки и разложенные каждая в определённом месте ещё бабкой. Менять их местами, даже если бы у меня возникло такое желание, я не считала нужным, а главное — возможным. Мои способности к ворожбе при помощи трав всё ещё оставались для меня самой чем-то крайне сомнительным, а вот в даре бабки никто в селе никогда не сомневался. В общем, раз всё лежит, как лежит, значит, так нужно. Я отобрала несколько пучков колосничника, ветрушки, мокролюба и солонихи и вскарабкалась по лестнице обратно к свету и людям, подальше от темноты и пауков, наверняка плотоядно подглядывавших за мной из неосвещённых углов длинного каменного погреба.

Тётка Устирика, как я и ожидала, на месте усидеть не смогла, и как раз внимательно разглядывала содержимое выдвижного ящика под кухонной столешницей. Я кашлянула. Тётка подпрыгнула и обернулась.

— Ножей для ритуальных жертвоприношений невинных девиц в полнолуние там нет. — Решительно заявила я и, не удержавшись, добавила, — Все грязные. Я их в тазу с мылом в кладовке отмачиваю.

Я посмотрела на тётку очень укоризненно. Та смутилась и постаралась незаметно закрыть ящик обширным бедром.

— Эээ… — Тётка явно пыталась вспомнить заготовленное объяснение, за каким таким лешим она копается в кухонном столе сельской травницы, но девичья память, судя по всему, остаётся неизменной даже по достижении солидного бабского возраста. Поэтому я решила не мучить ни любопытную сельчанку, ни себя, ни пострадавшего от тяжёлой руки старосты Клима Семёныча, по-прежнему бессовестно занимавшего половину пола в моих сенях. Надо было готовить заказанное снадобье. Мне не терпелось попробовать свои силы в том, что с такой лёгкостью проделывала покойная бабка, но глаза, уши и прочие органы восприятия благодарных зрителей мне для этого нужны были не больше, чем коту Виктиарию стакан бормотухи вместо положенного блюдца молока. Поэтому я мило улыбнулась и предложила тётке Устирике обождать меня возле бессознательного туловища любимого супруга, пока я быстренько приготовлю необходимый отвар. Тётка начала отговариваться под предлогом «а вдруг травки какие подать понадобится» или «ковшичек водички колодезной поднести», но я напустила на себя суровый вид и твёрдо сообщила, что помощники мне не нужны. А если она помимо моего ящика с вилками-ложками хочет заглянуть ещё и в ступку для приготовления снадобий, то пусть тогда сама и готовит, что ей нужно.

— Мне нужно сосредоточиться, чтобы всё получилось, как надо! Мы же не хотим, чтобы вместо тяги к объятиям самогонного дурмана Клим Семёныч лишился остатков интереса к твоим объятиям? — грозно вопросила я, заламывая бровь.

Тётка Устирика сбивчиво забормотала, но по лицу было видно, что сдаваться вот так сразу она не намерена. Желания препираться у меня не было, поэтому пришлось сразу перейти к решающему аргументу.

— Не доверяешь моему умению, тётушка? Так ведь дверь не заперта. Длинную холстину я уступлю — обвязывай своего Клима Семёныча и волоки домой на здоровье. Жить будет — слово даю. Такую голову ничем не пробьёшь. — Закончила я и для пущей убедительности решительно упёрла руки в бока. Сказать по правде, я бы на её месте развернулась и с громким презрительным фырканьем поволокла бесчувственного супруга до дому до хаты. Потому что травница — это не какая-нибудь чёрная колдунья, это женщина, несущая людям выздоровление. А всё, что на пользу людям, обязано делаться у людей на глазах. По крайней мере, так думали мои односельчане. И бабка моя их в том разубеждать не трудилась. Но то была бабка… Настоящая травница, для которой что ссадину зашептать, что снадобье для лечения язвы желудка приготовить — одна сплошная ерунда. Не то, что для меня.

Я долго не могла поверить в то, что после её смерти меня воспримут всерьёз люди, которым старая травница исправно помогала на протяжении стольких лет. Меня, непутёвую девицу, ходящую по селу в странной одежде, до немоты боящейся пауков и таскающей на шее сушёную шишку. Про пауков, правда, никто не знал (тот случай в подвале бабка расписала свидетелю-лесорубу, как шалости сердитого домового), а что касается шишки, то её я старательно прятала под рубашку. И хотя кололась она настолько сильно, что постоянно хотелось чесаться, лучше так, чем выставлять этот странный «оберег» на всеобщее обозрение. Тем более, что бабка моё решение неожиданно одобрила, сказав: «меньше глаз донесут, дольше продлится покой». В моменты, когда она говорила что-то подобное, посматривая на меня задумчиво и как-то оценивающе, я жалела, что старушка просто не печёт пироги, как все обыкновенные бабушки, для которых эти самые пироги — единственное достойное внимания занятие. Тем не менее, когда пришло время, я заняла её место. И старалась, как могла, справляться с тем, чего на самом деле практически не умела.

Мне, наконец, удалось вытолкать любопытную тётку Устирику в сени и захлопнуть дверь перед её носом, стремящимся сунуться обратно. Для верности пришлось ещё и крючок, приделанный к стене, накинуть на железную петлю, вбитую в дверную створку.

Делу — время, всему прочему — сколько останется. Я достала с полки ступку и, глубоко вздохнув, принялась толочь необходимые для зелья травы. Всё происходящее казалось мне неправильным. Каким-то… скособоченным. Сначала эта дурацкая история с петухом, теперь приготовление настойки, о которой я точно знала только то, что её готовила моя бабка. Да, я видела, какие травы она растирает и сколько кладёт их, чтобы потом залить ледяной колодезной водой, но была уверена, что это не всё необходимое. Наверняка же нужно какое-то слово, чтобы скрепить траву с водой, а их обеих — с духом. Пьянство — это не резь в животе от переедания, тут простым отваром из листожуя не обойтись.

Что-то защекотало по руке, и я дёрнулась от неожиданности — так далеко увели меня нерадостные мысли. Кот Виктиарий лениво переступал лапами на столе, повернув хвост так, чтобы тереться им о моё плечо. Я отодвинула миску подальше, чтобы полосатый нахал между делом не натряс в неё шерсти или не сунул любопытную усатую морду. Прогонять я его никогда не прогоняла. Бабка говорила мне, что кот или кошка при совершении ворожбы — хороший знак. А колдовской кот — вдвойне хороший. Поэтому Виктиарий всегда гордо восседал на скамейке и следил широко открытыми глазами за тем, что происходит на столе. Правда, совать нос в посуду, где что-то готовилось, бабка ему никогда не позволяла. Меня же кот не слушался и всё время норовил подлезть под руку. Однажды из-за него я сыпанула в ступку больше черничного листа, чем требовалось, хотя на результате это не сказалось. Вроде как. По крайней мере, валяние в борщевике больше не напоминало о себе незадачливому пастушку Пирешке болью и некрасивыми пятнами.

Я тряхнула головой, сосредотачиваясь, и одновременно с этим вежливо, но настойчиво отпихнула локтем кота Виктиария. Порошок из колосничника и солонихи отправился в чистую сухую миску, следом легли целые листочки ветрушки. Я вытянула над миской прямые ладони, растопырила пальцы и сделала несколько широких пассов, будто подхватывая и подбрасывая что-то невесомое. Сильно и приятно пахнуло сеном. Тогда я взяла ковш с ледяной колодезной водой и круговыми движениями тоненькой струйкой, больше похожей на череду мелких капель начала заливать травы по спирали — от краёв миски к центру, потом так же в обратную сторону и снова к центру, пока не закончится вода. Разноцветный кот молча наблюдал за процессом и даже не лез под руку, за что я мысленно его поблагодарила. Воды был полный ковш, а лить её следовало медленно и в строгом соблюдении спирального узора. Поэтому когда последние капли с тихим шорохом перекочевали из одной посуды в другую, затёкшая рука судорожно дёрнулась и согнулась только с третьей попытки. Кот фыркнул, оторвался от созерцания и умостился на столе, принявшись нализывать полосатый бок. Я помассировала руку, несколько раз согнула и разогнула её в локте, покрутила запястьем, удостоверяясь, что кровообращение должным образом восстановлено, и потянулась за последним пучком. Мокролюб, как и следовало из названия, нужно было класть в воду, поэтому именно он был последним в списке добавляемых в зелье ингредиентов…

* * *

На грешную землю, точнее, в грешный подпол, меня вернуло ощущение того, что оттягивает мне уже обе руки. Я любовно воззрилась на снятую с полки непочатую кадушку и ещё раз помянула добрым словом дядьку Клима, которого моё зелье от ежедневных объятий зелёного змия тогда всё ж таки отвадило. А то, что он ещё и стихи после того вдруг писать начал — это, конечно, достаточно странно, но общего результата не испортило. Для самого стихоплёта уж точно. В придачу к кадушкам Клим Семёныч, смущаясь, торжественно озвучил коротенькое стихотвореньице. Мне понравилось. Там было что-то про бочки, увалиху, безрогого чёрта и правую половину туловища тётки Устирики. Смысл творения от меня как-то ускользнул, но на то они и творческие личности, чтобы писать мудрёно и чувствовать себя никем не понятыми. Зато от души, а это главное. Особенно для сельского бондаря, который пил до посинения, по крайней мере, две трети всей своей сознательной жизни, и вдруг нашёл, чем можно скрашивать досуг совершенно без вреда для здоровья.

Пребывая в самом радужном настроении, я опасно побалансировала на подвальной лестнице, держа в одной руке спасительную свечу, а другой прижимая к груди кадушку с вожделенными груздями. Теперь главное было не захлебнуться слюной, потому что, как это часто бывает, чем ближе предвкушаемое удовольствие, тем вероятнее, что случится какая-нибудь пакость. И она конечно случилась.

— Здрасьте! — в дверь просунулось конопатое детское личико. — А что ты делаешь, госпожа ведьма?

— Ждраште! — совсем уж нелюбезно отозвалась я из-за стола, едва не подавившись очень большим и очень вкусным груздем. — Шего шебе, Алишка?

Девочка лет десяти бочком протиснулась в кухню и нерешительно поискала глазами, куда бы сесть. Наверное, мать за целебной мазью прислала, но смелости отрывать злобно сверкающую глазами ведьму с не дожёванным груздем во рту от его дожёвывания ребёнку явно не хватало. Я ногой выдвинула из-под стола табуретку и кивнула на неё Алишке. Девочка нерешительно помялась на пороге, а потом вдруг присела, слегка расставив в стороны руки, крепко вцепившиеся в подол сарафана. Хорошо, что груздь я всё-таки прожевать успела. Иначе от удивления точно бы не в то горло пошёл.

— Это меня сестра научила, — отчаянно краснея, призналась дочь кузнеца в ответ на мой исполненный немого вопроса взгляд. — Называется… сейчас скажу… сейчас… — Она наморщила лоб, а когда это не помогло — нос, после чего громко произнесла по слогам, — мне-не-врас. Вот! Турашка сказала, что по правилам вежливости так надо здороваться, прощаться, благодарить, извиняться и просить что-нибудь сделать.

— А ты сейчас чего хотела? — на всякий случай уточнила я, понимая, что всё равно не понимаю, что это такое было.

— Я вроде поздоровалась. — Алишка умолкла, свела бровки, что-то прикинула и передумала. — Нет, я ведь уже здоровалась. А это я тебя поблагодарила за то, что ты мне табуретку подвинула.

— И что, мне теперь из вежливости тоже надо встать и вот так раскорячиться? — недоверчиво спросила я и хрустнула сочной груздевой ножкой.

— Хммм… Не знаю. А ты хочешь со мной поздороваться, попрощаться или поблагодарить?

— Я хочу узнать, зачем ты пришла. Видимо, это приравнивается к просьбе рассказать об этом. — Я представила, как мы через каждую фразу друг перед другом приседаем и машем подолами, и от этого страсть как захотелось рассмеяться. Но Алишка с таким серьёзным лицом обдумывала мою последнюю реплику, что наверняка обиделась бы, вздумай я это сделать. Пришлось бы извиняться. И делать этот мне-не-врас. Я всё-таки не удержалась.

— А-а-а, правду говорят про грибочки странные… — протянула Алишка, бросив внимательный взгляд на кадушку с груздями. Ну, прямо не еда, а дрожжи для слухов какие-то!

— Да-да, это всё они. Так что давай выкладывай, с чем пришла, а то мало ли что ещё от этих грибочков бывает… — Я, поцокав языком, устремила исполненный задумчивости взгляд куда-то в сторону печки, на которой как раз показалась крайне скептическая морда кота Виктиария.

Но Алишка моим всезнающим котом не была, поэтому приняла слабенькие страшилки за чистую монету, мгновенно подскочила к табуретке, плюхнулась на неё и затараторила.

— Госпожа ведьма, меня мама послала. Турашка замуж выходит, приглашает тебя на свадьбу. Прислала этого… как его… конца. То есть гонца, вот! Ну, дядька такой на побегушках. Сказал, что свадьба в Бришене через два дня, и Турашка очень просит, чтобы ты приехала завтра! Говорит, по городским обычаям нужно, чтобы на свадьбе обязательно была ведьма из родного села, иначе жизнь будет несчастливая и муж пьяница. А тебя Турашка уже много лет знает, можно считать, ты её подруга, так что она очень просила. Ты приедь к ней завтра, а мы на свадьбу потом приедем. Нельзя, чтобы Турашка несчастной была. Мы так ей все завидовали, когда она этого своего хахаля усатенького встретила, а теперь вот замуж за него идёт. И очень просит тебя приехать! Ты не отказывайся, мама тоже просит, она же очень любит Турашку, и я люблю, мы все хотим…

Я слушала и слушала девчачье щебетание, и всё больше удивлялась с каждым словом. С каких это пор на городской свадьбе нужна сельская ведьма? Она и на селе-то родном не очень нужна, просто деваться некуда. Не пригласить неудобно — а ну потом посевы погибнут, или куры нестись перестанут? И вообще, я не ведьма, я травница! Хотя и так себе. Но даже при всём при этом — зачем? Да ещё и на день раньше свадьбы. Что там Алишка про подруг втолковывает? Я с этой Турасьей — гром-баба на выданье, кровь с молоком! — разговаривала от силы два раза — когда она пришла жаловаться на больной зуб, и когда уходила со стонами: «Чёй-то ты меня, госпожа ведьма, зубом обделила? Он же хороший был, токмо чёрненький и прикусывать больно! Можно ж было помазать чем, всё бы и прошло!..» Вырванный гнилой зуб я ей торжественно вернула из рук в руки. Мне-то он на кой сдался? Кота Виктиария что ли пугать? Жалко котика, нервы у него не железные. А Турасья пускай на ниточку повесит и на шее носит, раз он ей так дорог. Не одной мне с шишкой за воротом таскаться… В общем, никакого тесного, тем более дружеского общения между нами никогда не было. Так что же, собственно, происходит?

Я задумчиво захрустела груздем в полной тишине. Очевидно, Алишка устала увещевать меня навестить её счастливую сестру и мою чуть ли не лучшую подругу, поэтому сидела на табуретке, отклонившись назад, чуть не падая, широко раскрыв глаза, и что есть силы, сжимая подол сарафана.

— Ты чего? — спросила я, глядя в исполненное ужаса лицо девочки, и на всякий случай обернулась посмотреть на стену — не ползёт ли там паук. А то, может, уже пора впадать в панику. На стене никого не было. Да и смотрела Алишка явно на меня. На меня. С ужасом. На безобидную меня с надкушенным груздем в руке. Ой…

Ещё какое-то время ушло на клятвенные заверения в том, что я не собираюсь сходить с ума, убивать всех вокруг, а потом плясать на разложенных в рядочек костях, и вообще, что это просто грузди. Вкусные, хорошие крепкие хрустящие грузди! Скрепя сердце, я даже предложила Алишке самой попробовать груздочек (вон тот, маленький, от которого шляпка отпала!), но девочка шарахнулась от кадушки и так растопырилась в своём мне-не-врасе, что чуть не ухнулась носом в пол, тонюсеньким голоском извиняясь и уверяя, что у мамы дома жарёха приготовлена, поэтому есть она не хочет. Я вздохнула и положила надкушенный груздь обратно в кадушку.

— Ты ведь поедешь к Турашке, госпожа ведьма? — проследив за моей рукой, пискнула Алишка.

— Я не думаю, что правда там нужна… — начала я, пытаясь отказаться от бессмысленной затеи, но Алишка резко выпрямилась и вздёрнула нос так, что я представила себя прикухонным тараканом, которого хозяйка боится до неприличного визга, но лаптем машет, пытаясь доказать, кто тут главный.

— Как тебе не стыдно, госпожа ведьма? У вас совсем не ценят дружбу, да?! — На этом моменте меня прямо подмывало спросить, у кого это «у нас», но маленькая паршивка, увидев, что я открываю рот, повысила голос и начала выплёвывать слова в два раза быстрее. — Это же Турашкина свадьба! Как ты можешь не поехать на свадьбу лучшей подруги?! — Да хренов же корень! Я всплеснула руками. Ещё немного, и мы с этой девицей уже ближайшими родственниками окажемся! — Турашка обидится, если ты не приедешь! Она будет плакать всё время, и на свадьбе будет зарёванная и некрасивая! И её жених от неё сбежит, потому что когда Турашка долго ревёт, у неё нос распухает, и губы все обкусанные, она такая стра-а-ашная!..

Алишка запнулась, сверкнула на меня свирепым взглядом, будто это я виновата в том, что её сестре не суждено хорошо выглядеть после долговременного орошения слезами окружающего пространства. Но это дало мне время на то, чтобы вскинуть руки и почти прокричать, заглушая уже возобновившуюся обвинительную болтовню.

— Ладно, ладно! Я поеду, только перестань верещать. Ещё немного, и я оглохну, а глухая травница на свадьбе старшей сестры — это настолько плохая примета, что молодым лучше сразу удавиться свадебными лентами.

— Вот так лучше, госпожа ведьма! — храбро одобрила Алишка и попятилась к выходу. — Нельзя подруг бросать. Я пойду. Ты не забудь, что обещала. Как придёшь в город, спросишь жёлтый дом торговца Гудора Матвеича. Ну, бывай здорова.

— Стоять! — скомандовала я, девочка подпрыгнула возле самой двери и обернулась. — Где мой прощальный этот… как его?

— Мне-не-врас! — ответила Алишка таким тоном, что будь я чуток повпечатлительнее, устыдилась бы своей дырявой памяти. Старательно присев напоследок, девочка выскочила за дверь. Удаляющийся топот обутых в лапти ног наглядно свидетельствовал о том, что их обладательница, сколько ни храбрилась передо мной, намерена была как можно быстрее оказаться подальше от нехорошей ведьмы, отказывающей в помощи счастливой невесте и закусывающей чудо-грибами. Я надула щёки и медленно выпустила воздух ртом. Если уж всё-таки пообещала ехать, значит, надо собираться. Я покосилась на остывшую недоеденную картошку и манящую открытой крышкой кадушку с груздями. «Ужин отдай врагу» пронеслось в голове известное присловье. Для очистки совести я поискала глазами врага, никого не нашла и принялась оприходовать хрустящие грибочки.

С печки спрыгнул кот Виктиарий и, бесшумно преодолев разделяющее нас расстояние, угнездился на скамейке слева.

— Мяу! — требовательно обратилась ко мне разноцветная живность.

— Пока меня нет, поживёшь у Ковла. — Как можно понятнее пробубнила я с набитым ртом.

Видимо, Виктиарий разобрал мой бубнёж правильно. Демонстративно потянувшись, кошак выпустил когти и пробороздил ими по скамейке. Ничего, потерпит. Три дня можно скоротать и у местного жлоба-вампира.

Неудачные дубли

Как в процессе съёмок кино бывают неудачные дубли и вырезанные впоследствии сцены, так возникают они и во время работы над текстом — некоторые фрагменты, по тем или иным причинам не вошедшие в итоговый вариант.:)

«…Простой работящий люд думает не головой, а сердцем. И смотрит им же, а не глазами. А что там увидишь из-за толстенной грудины и рубахи. Да даже если б и возможно было такое, печень дядьки Клима по моим представлениям уже занимала как минимум две трети его огромного тела, не удовольствовавшись отведённым природой местом и размером. Поэтому каждый раз, глядя на дородного бондаря, я начинала кашлять, маскируя этим неприличный хохот. Дурное воображение подсовывало мне картины, в которых бондарьский ливер сосредоточенно карабкался вверх по рёбрам и свисал вдоль бедренных костей с воинственным „Эх, маловат организм!“. И сейчас желание закашляться всколыхнулось с новой силой, но я заставила себя ограничиться беззвучным „Пхаааа!“, поставила чугунок на пол и подскочила к неловкому гостю — снять с головы таз…»

«…Надо на широкой щепке „ирония“ угольком намалевать и ходить с ней, как прокажённый с колокольчиком. Хотя нет, мудрёное слово ещё больше страху нагонит. Лучше написать что-нибудь вроде „Шуткую я, смейся честной народ!“ Пара полуграмотных в селе есть, вот и растолкуют остальным, что за каракули на ведьминской дощечке…»

Глава 2

Ночь бегущих вампиров

К дому Ковла мы подошли в молчании. Кот Виктиарий всю дорогу плёлся лапа за лапу. Учитывая то, что их у него было целых четыре, до сельской окраины мы добрались уже в сумерках. На пути изредка попадались односельчане, идущие по своим делам (в основном, это были женщины) или праздно шатающиеся в облаке самогонных паров под аккомпанемент задушевных песен (тут, как на подбор, шли одни мужики). Женщины энергично кивали и торопливо продолжали свой путь, мужики кланялись в пояс и тоже спешили пройти мимо. Не поймёшь этих людей, то под окошко скандалить приходят, а то шарахаются, как от прокажённой. Я в который раз задумалась, почему так происходит, и в который же раз пришла к тому, к чему приходила всегда. Односельчане уважали меня за то, что я могла делать что-то невозможное для них. Недоступное к пониманию, но понятное и нужное в результате. Несравнимо меньше, чем бабка Миринея, но на безрыбье, как говорится, и картошкой с грядки вполне наешься. А побаивались потому… Да потому же и побаивались. А ещё по традиции. Дескать, ведьма — она и есть ведьма, её положено опасаться. Но, случись что, и меня скрутили бы за милую душу. Собрались бы всем селом, чтобы не так страшно было, и рогаликом завернули даже в четыре руки. И не потому, что я безобидная травница, а потому, что не сделала ничего, заставляющего испытывать ужас. Не отравила там никого, или голову прилюдно топором не отрубила, или чертей не наслала. Впрочем, даже если бы я была страшной злодейкой, безжалостной и кровожадной, селяне всё равно не стали бы трусить по углам. На каждого тирана найдётся своё восстание. Даже если тиран очень жестокий, и подходить к нему поодиночке боязно. Сельский люд вообще не приспособлен жить в насильственном подчинении. Так староста иногда поминал в разговоре, что все мы живём на землях, принадлежащих Правителю, но поскольку этот Правитель, судя по всему, сам жил дальше некуда, и никто из односельчан никогда его в глаза не видел, на старосту внимания не обращали. Мол, пускай говорит, что хочет, но это наша земля, и мы её пашем.

Постепенно дорога опустела. Ближе к окраине на один жилой дом приходилось по два-три старых полуразвалившихся. В этой части села жили, в основном, совсем высохшие древние старики, цеплявшиеся за свои покосившиеся лачуги вопреки всякому здравому смыслу. Их дети и внуки уже давно выстроили новые просторные дома и звали стариков жить с ними. Но те отказывались. Ещё одна традиция — умереть там, где прожил всю жизнь. Поэтому старики и… Ковл.

Над тем, что прельстило жлобствующего вампира в таком месте обитания, я ломала голову достаточно долго, пока в какой-то момент меня попросту не осенило. Ковл не был упырём, питающимся кровью беспомощных стариков, которой, к слову сказать, в них уже почти и не осталось. Он относился к тому роду вампиров, которым для существования нужны человеческие эмоции. Лучше негативные. И побольше. А кто идеальный поставщик постоянного недовольства и раздражения, как не дедушки и бабушки, у которых и молодёжь нынче развязная, бесстыжая да наглая, и молоко всегда кислое, и трава не такая зелёная, как надо.

Вампир жил совсем на отшибе и дальше стариковских халуп на моей памяти высунулся всего один раз. Вверг в хандру и беспричинный (для непосвящённых, коими были все, кроме нас с бабкой) страх треть села, получив за это от бабки размашистую затрещину и предупреждение. О котором я ему вежливо и напоминала, время от времени наведываясь «в гости», дабы по дороге обратно в нужных местах незаметно подновить выложенный бабкой Травяной Барьер. Никакое колдовство не вечно, а то, где в ход идут цветы, травы и коренья, и вовсе краткосрочно с учётом смены погодных условий.

И вот сейчас я вела своего хорошего котика в эту обитель негатива. Мне стало так жалко Виктиария, что я волевым усилием подавила острое желание повернуть назад. Без меня присматривать за Ковлом будет некому. Вся надежда на кота, потому что он не абы какой, а колдовской. В конце концов, никто не заставляет его постоянно находиться рядом с этим мерзким созданием. Пусть бродит по окрестностям, столовается у старичков. Это они людьми всегда недовольны, а к животным — особенно кошачьего племени — испытывают прямо-таки ошеломляющую нежность. Главное — не отпускать Ковла далеко от его хибары. Такого подарка селянам не надо.

* * *

Сзади донёсся неясный глухой звук и резко оборвавшаяся ругань. Я вздрогнула и обернулась. В сумерках, шагах в десяти от меня, мелькнула массивная фигура. Секундная тишина, и из канавы донёсся шумный всплеск. Я закатила глаза. Не уймётся никак этот Марфин! Вот ведь заняться парню нечем…

— Эй! — крикнула я, не приближаясь к канаве.

Ответом мне послужила тишина, в которой, даже на таком расстоянии, явственно слышалось прерывистое тяжёлое дыхание. Вот уж притаился, так притаился. Нипочём его не найдёшь! Я посмотрела на кота с заговорщической улыбкой. Тот ответил мне кислым взглядом — он ни на секунду не забывал, к кому мы идём — и отвернулся. А я заговорила тоненьким испуганным голоском.

— Ох, котик, похоже, там никого нет. Зря я храбрилась. Да и кто там может быть, правда? В этой канаве одни пиявки живут. — В канаве беспокойно завозились. Я это дело про себя отметила и продолжила, сделав голос ещё испуганнее. — Здоровенные! Вот такие, честное слово! Вот моя ладонь, а вот так пиявка! И ещё кончик хвоста свешивается, представляешь? — Возня стала громче, сопровождающее её пыхтение — тяжелее и ожесточённее. — Ужас, что будет, если в эту канаву человек наступит! Они же сразу в ноги впиваются! Прокусывают лапоть на раз! — Я перешла на громкий шёпот, изо всех сил напрягая голосовые связки, чтобы меня слышал несчастный Марфин. Который, судя по звукам, изо всех сил пытался левитировать в горизонтальном положении над водой, кишащей пресловутыми пиявками, но у него почему-то не получалось. — А если туда человек целиком упадёт, уж и не знаю, к утру, наверное, одни косточки останутся. Днём пиявки не высовываются — боятся солнечного света, зато по ночам звереют. Обглодают так, что волкам год на луну с горького стыда выть. — Стремительно участившееся «шёрк-шёрк-плюх» заставило меня сжалиться и продолжить свой путь. От разрыва сердца наш мастер преследования, конечно, не скончается, но всё равно есть предел злорадству. Тем более, что грех смеяться над убогими. А над такими как Марфин — особенно. По крайней мере, грех смеяться много и часто. И свою греховную норму за сегодня я уже, пожалуй, выполнила. Пусть вылезает из канавы и топает домой сушиться. А то лето летом, но к ночи ветер холодный. Если насморк подхватит, известно, к кому сразу прибежит. Ну его.

Я огляделась в наступающей темноте и ускорила шаг. Сзади послышался плеск, громкий шорох и повторившийся несколько раз стук. С такими звуками мог выбираться из канавы и прыгать, стряхивая с себя воображаемых пиявок, очень большой и очень впечатлительный детина.

Мы с котом Виктиарием преодолели последний поворот и вышли на финишную прямую — ухабистую тропу, ведущую прямиком к хибаре Ковла. По уму-то, идти на ночь глядя в жилище вампира, пусть и не испытывающего гастрономической страсти к человеческой крови, было, мягко говоря, неразумно. И вовсе не потому, что в тёмное время суток он становился нахальнее и воображал, что может оприходовать на поздний ужин травницу. Просто от него ещё требовалось возвращаться, а кочки и ухабы в темноте не светятся. И на ощупь по ним бродить — удовольствие в огромных кавычках. Особенно если на пути возникнет Марфин. Дурак дураком, но в темноте с перепугу может вместо дёру дать кулаком в то место, откуда «исходит угроза». И тогда поминай, как звали госпожу ведьму. Хотя кому там помнить, если никто не знает.

Поэтому на всякий случай я обернулась. Марфин — это Марфин, от него любых сюрпризов ждать можно. Но сзади никого не было. По крайней мере, на расстоянии в несколько шагов смутно белела пустая неровная тропа с полосой жёсткой пыльной травы посередине, и чернели верхушки деревьев на фоне тёмно-синего неба. Первые крохотные звёздочки не давали света, но радовали глаз. Вон там, кажется, созвездие змеелов, а там — дева с чашей, а немного справа… Настойчивое «мяяяяу!» отвлекло меня от созерцания красот небосвода. Кот Виктиарий, ушедший чуть вперёд, вернулся, обошёл меня и уселся, всем своим видом говоря: «Или мы сейчас же идём дальше, или я возвращаюсь, и больше ты меня никуда не выманишь». А может, ему тоже было страшновато. Слово «тоже» в этой ситуации мне определённо не нравилось, но врать себе труднее, чем окружающим. Ночь под открытым небом одновременно и восхищает и пугает. Кого-то больше, кого-то меньше. Но вызывать ощущение уюта и покоя необъятная темнота вряд ли способна у тех, кто привык на ночь укрываться тёплым одеялом за занавесками окон своего дома.

Я наклонилась, подхватила кота на руки, прижала обеими руками к груди и широким шагом преодолела оставшееся расстояние до ветхой двери. Всё это время Виктиарий урчал и дёргал хвостом одновременно. Видно никак не мог найти компромисс между недовольством и удовольствием, вызванными разными причинами.

Поднявшись на покосившееся двухступенчатое крыльцо, я переложила кота подмышку и постучала. Тишина. Я постучала ещё раз. Непонятный шорох. Виктиарий недовольно завозился. Пришлось его отпустить, а самой взяться за ручку и потянуть дверь. Трухлявое дерево подалось очень легко, но издало при этом неприятный скрип. Внутри раскинулось море непроглядного мрака. Я беззвучно вздохнула и нырнула в него. Дверь за спиной захлопнулась, ощутимо стукнув меня по мягкому месту. А из темноты в то же мгновение донёсся смех, от которого у меня волосы на голове при прочих равных однозначно встали бы дыбом.

— Кто это ко мне пожаловал? — скрипучий потусторонний голос как будто змеился, давая понять, что его обладатель медленно приближается. — Юная дева, любопытная и… прекрасная. Заходи, прелестница, мы с тобой славно потолкуем… ВХОДИ! — Во мраке прямо передо мной на расстоянии пары шагов зажглись два красных глаза и рванулись вперёд.

— Ааааай, ооооооой, как мне страшно, — скучным голосом монотонно прогундосила я. — Что же это такое за чудище в пустом доме. Что за проклятое любопытство завело меня сюда тёмной ночью. Ой, поседею-поседею, никто меня седую замуж не возьмёт.

В повисшей тишине что-то чиркнуло, и горница осветилась дрожащим язычком огня на конце толстой свечи.

— Тьфу ты, травница. — Досадливо сплюнул высокий тощий мужчина средних лет, поворачиваясь ко мне спиной.

— Не поняла. — Я мигом перешла в наступление, украдкой вытирая вспотевшие ладони о юбку на бёдрах. Всё-таки знание знанием, а кромешная темнота и светящиеся красные глаза — это вам не петух в брусничном настое. — А где моё «здравствуй, госпожа ведьма, откушай хлеба-соли, не побрезгуй»?

— Может, тебе ещё мясо в горшочке приготовить? — желчно осведомился Ковл, закрепляя свечу в глиняной плошке с высокими краями.

— Ну, раз ты настаиваешь… — милостиво протянула я, садясь на лавку за колченогий стол.

— Настаиваю. Мясо самое свежее ещё сегодня бегало, подметало лысым хвостом пол. — Осклабился в ответ вампир, усаживаясь напротив.

Я признала, что этот раунд остался за ним, и тут же потребовала у изверга иметь совесть и хоть чаю юной прелестнице налить. На это Ковл возражать не стал, полез на полку за колотыми чашками и туеском с травяным сбором, бормоча под нос что-то о том, что каждый ищет себе пропитания, как может. Когда заварилась горькая жидкость, и я, скривившись, демонстративно высунула язык после первого глотка, хозяин хибары любезно поинтересовался, какого ляда мне от него понадобилось в такой час. В ответ я напустила на себя беззаботный вид.

— Да вот, решила заглянуть. А то уже не помню, когда последний раз вот так запросто с тобой сидели за… травой. — Чаем эту убойную настойку язык назвать не поворачивался. Иногда мне казалось, что будь у Ковла возможность, он бы меня непременно отравил. А потом оживил и отравил ещё раз. Для верности. Ну, и ради удовольствия, конечно. Но возможности такой у него не было, спасибо бабке Миринее.

— Три недели, травница. — Сухо подсказал вампир голосом, сделавшимся вдруг очень неприятным. О да, этот не был подвержен никаким иллюзиям относительно моего ведьмовства. И опасался ровно настолько, насколько считал необходимым. И то, что прихожу я, как и до меня бабка, всегда через равные временные промежутки, прекрасно знал. Нужно быть Марфином, чтобы за столько времени не понять такой очевидной вещи.

— Да уж, такой памяти любая красная девица обзавидуется. — Пробормотала я, почувствовав себя до крайности неуютно под пристальным немигающим взглядом нечисти. Всё помнит и дурачиться не станет. Убить — не убьёт, даже поживиться за мой счёт не сможет, но если б мог… Об этом лучше не думать.

— Не делай из меня идиота, травница. Зачем пришла?

— Я уезжаю.

Вот так. В омут с головой, с правдой на вампира. Оный, похоже, ничего подобного не ожидал. Все увёртки, которые я готовила по дороге, не возымели бы большего действия, чем два эти простые слова.

— Как это? Куда? А я? — Вопросы высыпались один за другим, но третий нёс с собой прицеп — надежду. На краткий миг я умилилась такой растерянности и даже забыла о пакостной сущности Ковла.

— Мне нужно уехать на пару дней в город. Ну а ты… для тебя ничего не изменится. Не переживай, я скоро вернусь. И обязательно зайду первым делом!

— Все вы, женщины, ведьмы. Даже если травницы. — Высокомерно заявил вампир, отбирая у меня чашку со своим жутким настоем.

Я прищурилась и вцепилась в чашку мёртвой хваткой.

— А ты что же, чудище лесное, решил, что я тебя отпущу на все четыре стороны людей в хандру вгонять и до кондратия доводить? Ну-ка закатывай губу! Размечтался тут! Да даже если б я навсегда уезжала, ты б у меня ни на шаг дальше, чем сейчас можешь, не ступил!

Ковла мой краткий монолог задел за живое. Вампир резко дёрнул кружку на себя, и я её тут же отпустила, злорадно наблюдая, как по холщёвой рубахе расползается неблаговидное пятно.

— Остерегись, травница. — Почти прошипел Ковл, не глядя стукнув кружкой о стол, и делая вид, что не заметил инцидента с образованием пятна. — Думаешь, я слепой тугодум? Не знаю, что бабка твоя загороды свои выложила, за которыми ты ко мне каждый раз таскаешься? Да я тебе в каждой из них могу конкретное место показать, в которое нужно новый пучок травы воткнуть!

Для меня явилось большим сюрпризом то, что Ковл знает, в каких именно местах время от времени ослабевает Барьер. Но даже если и проследил когда незаметно, нечисть бесстыжая, никакой пользы от этого знания ему нет. Пока есть я, которая может эти слабины укреплять. Поэтому разродилась я единственным пришедшим в голову сакраментальным вопросом:

— Ну и что?

— Скучно мне тут. — Вздохнул вампир, зачем-то отряхнув рукава рубахи неожиданно изящным жестом. И это вместо того, чтобы поднять бучу, поругаться со мной и получить пучком белоцветника по носу!

— И это… всё? — оторопело выдавила я после солидной паузы, во время которой Ковл искоса поглядывал на меня с выражением холодной отстранённости. Скучно ему! Нет, вы только подумайте! Скучающие вампиры, тоскующие лешие, подумывающие о самоубийстве русалки… Я сморгнула безумное видение и в растерянности потёрла ладони. — Так почему ты до сих пор не уйдёшь? Нашёл бы себе другое место… — Я захлопнула рот слишком поздно. Кто меня за язык тянул?! Отправлять нечисть куда-то, где может и не найтись защитника… Ради Бога, научите меня кто-нибудь думать, что я говорю, а не наоборот!

Но Ковл, похоже, ничего не заметил. Или предпочёл не заметить, давая мне понять, какую милость оказывает совершенно безвозмездно.

— Видишь ли, травница, здесь есть всё, что мне нужно для жизни. Пища, конечно, немного… горчит, — он скривился и почмокал с таким выражением, будто решал, проглотить или сплюнуть, — но её много. А на привкус со временем перестаёшь обращать внимание. Довольно часто появляется что-то, что я бы с удовольствием посмаковал, но в большинстве случаев появившееся сразу съедается тем, что потом съедаю я. — Я понятливо закивала. Местные старички по своей натуре были очень близки Ковлу. С той лишь разницей, что последний принадлежал к настоящей голодной нечистью, а те просто выжимали всё хорошее настроение из навещавших их родственников своим ворчанием и жалобами. Ах, эти умильные бабушки и дедушки! — Но кое-что иногда мне всё-таки перепадает. Один раз вот даже какая-то девица приходила. Любопытная. — Он облизнулся в хищной усмешке, которая, тем не менее, выглядела как-то кисло. — Если б я только что плотно не пообедал перебранкой Алафьи и Малагеи, вышел бы славный полдник. А так пришлось всего-то шикнуть и расхохотаться из-за двери, чтобы в окна не заглядывала. Всё ж таки десерт… Так вот, отвечая на твой вопрос, искать новое место жительства — это неоправданные неудобства. Много я с тех пуганых зайцев в лесу накушаюсь. А если вдруг на болото забреду, так мне местный водяной первым делом своей корягой накостыляет и будет прав. Потому что это его болото, и он его выжимает. К тому же, с вещами по лесу таскаться неудобно.

— С какими вещами? — спросила я, оглядывая избу и гадая, что же из этого всего потащил бы с собой Ковл во имя смены места обитания. Стол? Скамейку? Колченогий шкаф с битыми чашками? Или вон ту непонятную вещицу из угла — кривой короб с небольшой дырой, длинной ручкой сбоку и натянутыми вдоль ручки до середины короба проволочками?

— Правильно смотришь, травница. — Ковл встал, прошествовал в угол, бережно взял бандуру обеими руками и торжественно продемонстрировал мне. — Это струнник.

— Обалдеть, — честно призналась я, протягивая руку, чтобы потрогать загадочный предмет. — И что им делать? Ковры выбивать? Мышей в ту дырку ловить?

— Руки-то не тяни, нечего их тянуть. — Вампир ревностно отдёрнул свой струнник. Я демонстративно посжимала пальцы в воздухе, но Ковл смотрел на меня волком. Пришлось смириться с тем, что удел мой — наблюдение со стороны. Но спрашивать мне никто не мешал, хотя я знала, чем чреват любой вопрос. Тем не менее, рта я открыть даже не успела, речь сама полилась из вампирских уст, как дождь после долгой засухи. Только и оставалось, что устроиться поудобнее, молчать и внимать. Попытки остановить словесный поток были бы не более результативны, чем левитация Марфина над канавой.

— Вот и вся твоя ограниченность сразу видна стала. Мышей ловить! Ковры выбивать! — Ковл фыркнул так, что чуть не поперхнулся, но покровительственно-презрительной маски с тощего лица не уронил, а значимости в голос добавил столько, что хватило бы и на три такие бандуры, чем бы они там ни были. — Это, да будет тебе известно, музыкальный инструмент! Не чета всем этим тренькалкам-бренькалкам, от которых и оглохнуть можно существу с тонким слухом.

Он как бы невзначай заправил за ухо прядь коротких светлых волос, подстриженных под печной горшок. Чугунки такой формы как раз отлично помещались в печь ухватом. Потом заправил ещё раз. И ещё один. Пряди были слишком коротки и не держались за ухом, выскальзывая обратно. Ухо, кстати, было совершенно обычное. Не острое. Интересно, кому пришло в голову, что у нечисти остроконечные уши? Не иначе как Марфину. Его популярность в селе зиждется на интересе к тому, что он вытворяет. Может, он не просто дурень, а дурень, мечтающий о славе? Тогда помоги нам Светлая Сила. Всего-то и остаётся, что надеяться на лучшее. Надежда, как известно, самая живучая глупость, которую только смог придумать для себя человек. Я сердито одёрнулась — что это вообще на меня нашло? Мрак, страх и ужас, никуда не годится! Такое ощущение, что ко мне в голову залез покопаться и подкрепиться Ковл собственной персоной. Иначе откуда такие мысли?

Я снова сфокусировала взгляд на не перестававшем вещать хозяине струнника. Оглядела его со всей подозрительностью, но пришла к выводу, что единственное, чем он меня мог взять в данный момент — это измором.

— … музыкальную группу! Ты только представь! Я постоянно репетирую, но мне в голову каждый день приходят всё новые и новые идеи. Их нужно оттачивать, но одного струнника для этого мало. Нужен хотя бы ещё один инструмент, чтобы получился дуэт. Дуэтом мы сможем сделать нечто невообразимое! Вот смотри, я тебе сейчас наиграю фрагментик, и ты поймёшь, раз это так шикарно звучит на струннике, как же оно заиграет, если добавить что-то ещё. Я подумывал о флейте, но нет. Флейта — это плебейский инструмент, в голову сразу лезут пастухи и овцы, а в музыке ничего подобного быть не должно. Музыка — это искусство! Такое же, как и литература, как поэзия! Вот ты любишь стихи? Конечно, ты любишь стихи! Если ты их не любишь, значит, тебе самое место там, с овцами, для которых и свистелки на флейте — музыка. А вот я тебе сейчас сыграю одну из своих любимых вещей. Называется «Терпистское местечко».

— Стихи я не люблю. — Это было первое и единственное, что я успела вставить в безостановочный монолог Ковла.

— Любишь, любишь. — Снисходительно отмахнулся от меня надоедливый представитель нечистой силы. — Просто до понимания этой истины надо дорасти. Невозможно быть культурным индивидуумом и не любить поэзию. Это… это как жить без пищи. Ну вот, послушай, разве это не прекрасно:

Когда восходит солнце на закате,

И уплывают в небеса дожди,

Я побегу тихонечко за Катей.

Не убегай же, Катя, подожди!..

— С ума сойти. — К тому всё и идёт. Если его музыкальные фантазии в той же мере талантливы…

— О, ну, это пока только стихи. — Скромно потупился Ковл, мол, «хвалите меня, хвалите». — Я положу их на музыку, и тогда это будет поистине незабываемо! А пока не отвлекай меня, я сыграю тебе «Терпистское местечко». Когда я буду играть, обязательно представляй поле на закате. — Он поднял руку и сделал широкий жест, устремив вдохновенный взгляд куда-то, куда мне без его помощи было не проникнуть своим скудным немузыкальным и непоэтическим воображением. — Высокая трава… Несжатые колосья… И в этих колосьях одинокий вампир, испытывающий жажду… Прекрасная девушка — вся в чёрном, с неподвижным печальным лицом — стоит к нему спиной и бьёт в бубен… Бум-бум-бум… Он смотрит на неё, он хочет её жизненной силы, но терпит… Итак, «Терпистское местечко»!

* * *

Звуки, заполнившие ветхую хибару, навели меня на представления, далёкие от вампирской жажды чужой жизни. Нет, рекомендованное поле в моём воображении осталось, были даже колосья. Только низенькие, примерно по колено. И в колосьях сидел несчастный вампир, размышляющий о том, почему именно сегодня в его закромах не завалялось ничего, кроме миски гороха. И почему приходится пересиливать стремление употреблённого гороха к свободе именно в тот момент, когда совсем рядом стоит и бьёт в бубен прекрасно-печальная девушка в чёрном…

От пришедшей на ум дурацкой картины меня начало неудержимо пробивать на такое же хихиканье. Если бы музыкальный вечер завершился с окончанием «Терпистского местечка», мне было бы вполне по силам принять серьёзный вид. Но дело этим не ограничилось. «Терпистское местечко» сменил «Ночной терпист». На этом моменте сдерживаемый хохот сомкнул невидимые руки на моём горле в зверской попытке удушения, услужливо подкидывая воображению картину отчаянных метаний в поисках ночной вазы всё того же несчастного вампира, которому и терпеть никак, и до удобств на улице в темноте бежать радости мало. За «Ночным терпистом» меня настиг «Терпист Одинокий», на пятки которому наступал «Терпист-победитель». Одним словом, когда смолкли последние… хм, звуки, я сидела багровая и с вытаращенными глазами, на которые упрямо наворачивались сдерживаемые из последних сил слёзы. Расхохотаться я себе так и не позволила, и впоследствии до крайности гордилась своей выдержкой.

— Ну вот, видишь, — как-то даже манерно произнёс Ковл, откладывая свой струнник и вновь присаживаясь напротив меня. — Твоё лицо говорит яснее слов. Музыка тронула тебя до глубины души, как бы ты ни старалась это отрицать. Ты ещё не потеряна для искусства. Разумеется, исключительно как поклонник, а не творец.

Я молча скорчила гримасу, не особенно заботясь о том, как она будет истолкована. Спорить с Ковлом можно. Но тут есть всего два пути развития событий: либо он меня уморит своими разговорами о прекрасном, либо я его всё-таки удавлю связкой белоцветника.

К счастью, именно в этот момент о себе напомнил невзначай забытый снаружи кот Виктиарий. Скорее всего, он уже неоднократно пытался привлечь моё внимание, но «Терписты» во всех их проявлениях были оглушительны. Я подскочила и распахнула дверь, удостоившись лицезрения недовольства на усатой морде. Виктиарий демонстративно помедлил на пороге и только после моего виноватого шёпота «извини, меня пытали слишком далеко от выхода», пожаловал в избу. Ковл тем временем задёргал носом, старательно к чему-то принюхиваясь, но, в конце концов, покачал головой и одарил моего кота недобрым взглядом. Пока взгляд не мутировал в очередной бесконечный монолог, я кратко и доходчиво объяснила, что оставляю Виктиария у вампира, чтобы ни одному, ни второму не было скучно. Вопросы и возражения можно оставить при себе, а вот блюдца, если таковые имеются в хозяйстве, наоборот достать и предъявить. Потому как без оговоренной порции молока избалованный колдовской кот может сделаться очень мелочным и подлым. А это верный признак того, что в скором времени в углу хибары образуется дурно пахнущая лужа. Виктиарий наградил меня пристальным взглядом уязвлённой гордости.

Получалось, что дела мои здесь были улажены, пора было возвращаться домой и готовиться к раннему отъезду. Я протянула руку коту, и тот после солидной паузы всё-таки ткнулся в ладонь носом. Я потрепала его по голове, почесала за ухом и велела присматривать тут за всем. Кот встопорщил усы. Я ему заговорщически подмигнула и обернулась к Ковлу.

— Всё, посидела, чаю попила, пора и честь знать. Буду очень признательна, если немного проводишь. А то у тебя тут такие буераки — кто угодно ноги переломает, не то, что хрупкая я.

— Ну что ты говоришь! Нет времени, совершенно нет времени, надо репетировать! — голос ярого приверженца искусства приглушённо доносился из буфета, в распахнутые дверки которого погрузилась верхняя половина вампирского туловища. Судя по бряцанью, Ковл срочно проводил ревизию имеющихся у него блюдец, а по чертыханиям — пока ни одного не нашёл. Кот Виктиарий с самым решительным видом запрыгнул на скамейку и вонзил буравчик взгляда в выставленную на обозрению спину в мятой рубахе. Я пожала плечами, цапнула со стола свечу и открыла дверь в слепую ночную темноту.

* * *

Громкий шорох заставил меня инстинктивно насторожиться. Свеча внезапно погасла, а по рукам что-то потекло. Я ахнула, дёрнулась, шагнула вперёд и, не нащупав ногой ступеньки, ухнулась на землю.

— Итить твою через коромысло! — рявкнула я больше от злости, чем от страха, потому что испугаться ещё не успела, зато синяком на коленке наверняка обзавелась. — Да что!..

— А это, нечисть поганая, смерть тебе пришла! — Перебил меня из темноты подрагивающий басок. — Знаю я, чем вас, упырей проклятых, морить! Ни водицы колодезной, ни рогатины доброй не пожалею! А ну околевай быстро, пока ветку рябиновую промеж глаз не воткнул!

— Я тебе сейчас так околею, неделю в верхнюю голову есть не сможешь, а на нижнюю без стона не сядешь! — Пообещала я, поднимаясь и слепо шаря перед собой руками в темноте. Так хотелось схватить дурня Марфина за грудки, встряхнуть как следует, а потом пинками гнать до самого дома. Охотник на вампиров, растудрыть его налево! Но меня опередили.

— Не ошибся. Еда. Чувствовал же. Славный поздний ужин. — Услышала я над левым плечом хриплый голос Ковла.

Дальше всё произошло мгновенно. Марфин завопил. Я извернулась, схватила вампира за рубаху и поняла, что меня неудержимо несёт куда-то в темноту. Причём мои ноги не волочатся по земле, хотя трясёт так, что зубы клацают.

— Всё равно не остановишь, травница! — Прохрипели откуда-то из-под подбородка, и я от неожиданности чуть не разжала пальцы, вцепившиеся в ткань ковловой рубахи. Мотаться из стороны в сторону на закорках у голодного вампира — удовольствие более чем сомнительное. Особенно когда движение идёт по кругу, и желудок начинает подбираться поближе к горлу.

Глаза уже успели худо-бедно привыкнуть к темноте, поэтому я сумела, наконец, разглядеть, что к чему. Марфин, шумно заикаясь от страха, носился вокруг хибары, а хозяин хибары со мной на спине наворачивал круги следом. На то и дело проносящемся мимо пороге крыльца мелькал кот Виктиарий. Но принимать участие в ночном забеге, по-видимому, не желал, полагая всё происходящее занятием ниже своего достоинства.

— И… и… изыд-ди, неч-ч-чиста-ай-ай-айя сь… сь… сила!

— К дороге беги, дурила, к дороге! — крикнула я, стараясь не болтаться, как куль с мукой и не прикусить себе язык.

— Ну уж н-нет, н-нечисть п-поган-н-ная! Стоит мне т-только на р-ровную д-дор-рожку выбежать, т-тут в-вы меня и сц-а-а-апаете! — натужно пропыхтел Марфин, закладывая очередной поворот.

— Да, да, мы тебя пойма-а-а-аем! У-у-ух, пойма-а-аем! — радостно завывал вампир, стремясь напугать жертву как можно больше. Если бы Марфин с разбега рухнул в обморок от страха, счастливее Ковла не было бы никого на свете. Пожалуй, таким эмоциональным выбросом этот паразит был бы сыт несколько дней. А если бы детинушка вообще взял да и окочурился… Ну уж дудки!

— Беги прямо, я его задержу! — заорала я не своим голосом, схватила шею Ковла на сгибы обоих локтей и потянула на себя. Поскольку уздечки на вампире не было, пришлось тормозить, как в голову взбредёт. И хотя он действительно чуток сбился с шага и даже опасно накренился назад, хитроумный план не сработал. В наказание меня попытались стряхнуть, но не тут-то было. Марфин же, в который раз проносясь мимо крыльца, вдруг завопил благим матом, резко дёрнулся в сторону и, что есть духу, припустил к дороге. Я решила, что произошло чудо, и у нашего олуха заработала соображалка, а на ногах вдруг выросли крылья. Но нет, ни того, ни другого не случилось. А случился кот Виктиарий собственной персоной на загривке у детинушки. Вцепившись когтями в грязную рубаху, а может, и не только в рубаху, усатый железной лапой направлял движение своего двуногого скакуна.

Оставив тщетные попытки сбросить меня, Ковл рванулся следом, издавая нечленораздельный вой и зубовное клацанье. Я почувствовала себя настоящей наездницей и даже увлеклась на несколько секунд, пришпорив вампира лаптями с криком «уходят, леший их возьми!».

Вдруг спину Ковла словно выдернули из-под меня, я перелетела через стриженную под горшок голову и кубарем покатилась по утоптанному дорожному песку. Ни рук, ни ног я чудом не переломала, зато стукнулась подбородком, ободрала ладони и каким-то невероятным образом костяшки пальцев. Судя по звуку, донёсшемуся откуда-то спереди, Марфин тоже закончил бег по пересечённой местности. Я подняла голову и всмотрелась в темноту сквозь непонятные извилистые заросли. Откинула назад растрёпанные кудрявые волосы и с кряхтеньем поднялась на колени. С широкой тропы, уходящей к дому Ковла, доносились рычание и всякие некультурные слова, от которых произносивший наверняка стал бы открещиваться позже. Так вот как действует Барьер. Что мне пустота, то вампиру невидимая каменная стена.

На дороге, смутно белеющей во мраке, шагах в пятнадцати от меня, возвышался тёмный холмик, который молчал и не двигался, как и полагается элементу пейзажа. Я встала на ноги, подула на саднящие ладони и нетвёрдым шагом двинулась в его сторону. Сзади продолжал причитать и ругаться полуголодный Ковл. Марфин лежал на спине, подогнув обе ноги так, будто перед тем, как коснуться дороги спиной, на большой скорости лихо проехал по ней на коленях. Бесстрашный охотник на нечисть пребывал в глубоком обмороке.

— Молодец, котище! — похвалила я сидящего неподалёку Виктиария. Тот, похоже, считал единственным достойным момента занятием вылизывание запылившегося бока. — Надо только его теперь как-то в чувства привести. Не оставлять же такую красоту ночью посреди дороги.

— Мне оставь, травница! — жадно раздалось от невидимой границы.

— Шиш да маленько. — Огрызнулась я через плечо. — Хватит с тебя и моего любимого кота. Чтобы ни звука, ясно? А то я твою халупу белоцветником обложу. Будешь в окне день и ночь куковать, а за порог выходить перебьёшься. Виктиарий, золотце моё полосатое, пощекочи этому храбрецу под носом. Лезть в канаву за пригоршней воды в такую темень мне что-то не очень хочется.

Кот милостиво взялся за исполнение моей просьбы и честно щекотал Марфина кончиком хвоста над верхней губой до тех пор, пока детинушка не сморщился, не задёргал носом и не потянулся здоровенной ручищей. Человек готов терпеть в обмороке и даже во сне множество внешних раздражителей, но вот не почесать там, где чешется… С преувеличенно громкими охами Марфин уселся, поджав под себя ноги, одной рукой продолжая чесать под носом, другой — ощупывая загривок. Оглядывался он вокруг широко раскрытыми глазами, то ли пытаясь разглядеть в темноте притаившихся врагов, то ли вспомнить, где и как он очутился.

Когда блуждающий взгляд наткнулся на меня, я не стала ждать произвольного развития событий.

— Вот чего тебе дома ночью не сидится, добрый молодец, бабушку твою через прялку да с подсвистом?! — Вообще-то, говорить я планировала спокойно и саркастично, но в итоге цедила сквозь зубы. Зато Марфин, то ли умудрился таки разглядеть моё лицо, то ли я с ним всегда таким приятным голосом разговариваю, «госпожу ведьму» узнал и даже начал неуверенно заикаться о том, что вот буквально только что гонялся за злобной нечистью и уже почти поймал, но…

Кот Виктиарий бочком незаметно отошёл в ту сторону, где притих обиженный Ковл. Я кивала с умным видом на каждое слово, поэтому приободрившийся Марфин принялся излагать то, что «помнил», в красочных подробностях.

— Иду я, значит, вечерком по дороге, и вдруг вижу — нечисть! Идёт, не торопится. А уже стемнело порядком, рожи не разобрать, но голос противный-препротивный! И сама вся такая лохматая, костлявая, кособокая, аж смотреть жутко! И животное при ней какое-то хвостатое. Страшно сделалось, но я думаю, дай прослежу. В канавку схоронился, чтоб не заметила, да только всё равно углядела и змей ядовитых напустила. Еле ноги унёс! Ну, думаю, точно тебе теперь смерть, чудище поганое! Тут-то мне дрынец-то тот дубовый и попался. В ладонь обхватом! Сунул его подмышку, водички колодезной пригоршню набрал, да и побёг следом. Слышу вдруг — звуки страшные из избы на краю села доносятся, в окне через занавеску тени пляшут. Не иначе на чёрную мессу целый шабаш собрался! Как поднял над головой, как закричал: «Выходи, поганая нечисть, смерть свою встречай!» Глядь, а она только с крыльца спрыгнула и сразу бежать! Оседлала какого-то лешего, и ну круги вокруг избы наматывать! А сама мне кричит: «Не бей меня, грозный молодец, я тварь гнусная да неразумная. Ты беги лучше к дороге, а я завтра же поутру уйду из твоего села». Ну, я, ясное дело, не поверил. Бегу следом, дрыном размахиваю, ору, мол, брешешь ты всё, улепётывай прямо сейчас, а то зашибу! А она видит, что не боюсь, вдруг как свистнула, заклекотала по-птичьи, взлаяла по-лисьи, взревела по-медвежьи, тут-то мне что-то в загривок-то и вцепилось! Вцепилось и хохочет! Я от неожиданности — не от страха! — рванулся, запнулся, а дальше… а дальше не помню. — Марфин развёл руками с таким видом, будто я должна была подскочить к нему и начать уверять в том, что он храбрец и что нечисть поганая наверняка до сих пор бежит безоглядно. Потому что «дрынец», по его словам, в задницу бегущему впереди лешему он всё-таки воткнул точным броском с расстояния в десять шагов в кромешной темноте.

Я протяжно вздохнула и уж было собралась задать какой-нибудь каверзный вопрос, но Марфин — дай ему Бог здоровья! — меня опередил.

— А что это ты, госпожа ведьма, сама тут делаешь?

— Да вот не спится что-то. — Мрачно ответила я, гадая, какая теория мирового заговора складывается в этот момент в светлой головушке напротив, и радуясь, что могу врать так же быстро. — То мышка прибежит, то мушка прилетит, то рыбка… Нет, подожди, рыбки не было. Лягушечка была. Так вот, появляется у меня, значит, мышка и пищит: «Спаси добра молодца, за ним нечистая сила гонится!» А я ей отвечаю: «Добрый молодец на то и добрый молодец, чтобы самому нечисть гонять, а не улепётывать во все лопатки».

— Так я и гонял! — с жаром вставил Марфин. — Чего она там плела, эта мышка?

— Ну чего ты от неё хочешь? Это же мышка. Много им там с земли видно, кто за кем бегает. Главное, чтобы хвост никто не отдавил. Ты дальше слушай. Убежала, значит, мышка от меня, через некоторое время прилетает мушка. Жужжит: «Ой, спаси добра молодца, нечистая сила его по прямой дороге гонит!» А я ей говорю: «Да быть того не может, чтобы нечисть добра молодца гнала, а не наоборот».

— Да врала твоя мушка! — запальчиво вскинулся Марфин. — Я сам на дорогу выбежал, чтобы нечисть поганую прочь из села пинками гнать! И про лягушечку свою ничего не говори, она тоже всё брехала!

Мне пришлось проглотить рвущуюся с языка оставшуюся часть истории. Мда. Костьми ляжет, зараза, но ни в чём не сознается. В конце концов, это и не важно. Всё равно завтра по селу будут бродить самые невероятные слухи. За ночь Марфин додумает шокирующих подробностей, так что поутру всё сознательное население гарантированно содрогнётся.

— Ладно, герой. — Я встала с корточек и разгладила юбку. От прикосновения к грубой холстине ободранные ладони засаднило. — Честь тебе и хвалы полмешка сверху. Всё, теперь спать. Ночь глубокая на дворе, а я тут с тобой лясы точу вместо того, чтобы видеть красочные сны о прекрасном женихе. Ну, или хотя бы о прекрасном новом платье. Поднимайся давай, хватит землицу-матушку пятой точкой греть. Иди домой. Раз всех разогнал, бояться нечего. Только под ноги смотри — некоторые колдобины опаснее нечисти. Их и… хм… «дрынцом» не оприходуешь. Кстати, где это чудодейственное бревно? Подбери, где упало, и будь добр, принеси мне. Я тут пока следы зашепчу, чтобы не вернулась эта пакость в село. Ну? Чего встал? Неси свой дрын, будь он трижды неладен!

— Так это ж… — Марфин мялся, поддёргивая разодранные на коленях штаны. — Убёгла же нечисть с дрынцом-то в том самом месте, о котором говорить срамно…

— Ой, я тебя умоляю! — протянула я, закатывая глаза, хотя такие подробности в темноте вряд ли можно было разглядеть. — Ты сам-то далеко бы смог убежать с жердью в том вот самом месте?

— Ну, так то я, а то нечисть… — Робко донеслось в ответ, но я была неумолима. Марфин отпирался, как мог, но в конце концов понял, что меня ему не переврать, поэтому шёпотом и по большому секрету сознался, что дрыном в бегущую нечисть всё-таки не попал. Но до смерти напугал, это точно! Хотя в руках не дрын был вовсе, а так, тоненький рябиновый прутик. Я махнула на всё рукой и не стала даже из вредности дознаваться, чего же это он такой смелый полез на нечисть с лучиной в кулаке. Просто велела уйти с глаз моих и не мешать заговаривать следы. Тут-то он и сломался.

— Ты своё дело знаешь, конечно, госпожа ведьма. Только вот как быть, ежели нечисть та поганая всё-таки меня… ну… обманула? Напустила мороку, доскакала до того конца села, схоронилась в какой канавке по моему примеру, притворилась, что нет её. А ну как теперь назад явится? Или твой заговор и на такой случай действует?

Всё-таки великая сила совесть! Особенно если поднимается на дрожжах страха. Я убедила Марфина в том, что заговор мой ни на какой кривой кобыле не объехать, а уж на лешем — тем более. С трудом убедив разом повеселевшего героя, что охрана мне не нужна, я подтолкнула его по дороге и, дождавшись, пока отойдёт на достаточное расстояние, поспешила к Ковлу.

Вампир, скрестив ноги, сидел возле невидимой преграды, и вся его поза выражала крайнюю степень уныния.

— Ну что, голодающий? — Бодро сказала я, встав напротив и подбоченившись. — Не вижу радости на лице.

Вампир зло посветил в мою сторону красными глазами.

— Какая радость, травница? Ты у меня такой роскошный ужин отобрала! Я с тобой, как с культурным человеком, и стихи почитал, и музыку сыграл, а ты такой подлостью отплатила!

— На ночь есть вредно. — Мстительно отозвалась я. — А вообще, ты мне нагло заговариваешь зубы. Ты сейчас должен быть сыт, как кот с бочки сметаны. Виктиарий, не обижайся. Ты за парнем столько времени гонялся, перепугал его до обморока, чем ты недоволен?!

— Тем, что в обморок он упал уже за твоей проклятой колдовской загородкой! Это всё равно, что тебе через закрытое окно тарелку борща показать. Вкусно, да?!

— А пока вокруг избы носились, как два козла у колышка на привязи?

— Это мелочь. — Мрачно буркнул Ковл. — Половина развеялась. А вторая половина ушла на то, чтобы тебя тащить. Ишь ты, нашла, кого лаптями в бока тыкать. Совсем стыд, страх и совесть потеряла. — И добавил, очевидно, испытав внутреннюю борьбу с собственной культурностью. — Травница-херавница.

Я мысленно дала себе подзатыльник и захлопнула рот, не дав выскочить оттуда достойному ответу. Да леший с ним, пусть сидит злопыхает! Мне ни свет, ни заря вставать, вещи не собраны, а я до сих пор тут стою, и препираюсь с каким-то тощим жлобом, стриженным под горшок!

— Виктиарий! — кот мяукнул и пошевелился, чтобы я определила, какая из теней вокруг — он. — Оставляю этот светоч культуры на твоё попечение. Не дай ему зачахнуть непонятым. Помогай как-то, что ли, критикуй. А то звуки, которые издаёт этот его струнник… — Я многозначительно замолчала, и из темноты донеслось сбивчивое бормотание «просто надо чаще репетировать». — Всё. Всем спокойной ночи и творческого вдохновения. Брысь с глаз моих!

Не мешкая, Ковл поднялся и поспешил к своей хибаре, что-то бормоча про новые музыкальные идеи. Похоже он мгновенно выбросил меня из головы. Кот Виктиарий ещё раз мяукнул на прощание и, задрав хвост трубой, двинулся следом. Я тоже зашагала прочь.

* * *

За поворотом топтался Марфин. До моего дома мы шли в изнеможённом молчании.

— Спокойной ночи. — Устало пожелала я, берясь за калитку. Все мои мысли сейчас были только о кровати.

— Ужели и в дом не пригласишь, госпожа ведьма? Доброму молодцу чарку откушать. — Раздался у меня за спиной укоризненный басок.

— Какую чарку? Иди ты спи уже, ради всего, во что веришь! — застонала я, испытывая желание побиться головой о забор. Причём, не своей. Хотя своей тоже можно — всё равно раскалывается.

— Надо победную выпить. — Упрямо гнул своё Марфин. — Для храбрости. А потом я тебя того, госпожа ведьма… — Он резко засмущался и прокашлялся. — Поцелую. Старики всегда сказывают, что добрый молодец после подвига обязательно целует красную девицу. Ты не подумай чего, не осерчай, я сам не хочу, да и ты не красная девица, но обычай народный…

— Прокляну. — Коротко сквозь зубы процедила я. И народный обычай вдруг сделался не таким уж обязательным к соблюдению.

Рассеянно прислушиваясь к удаляющемуся топоту, я помечтала о том, что высплюсь вопреки всему, и вид поутру буду иметь вполне лицеприятный. Разумеется, ничего из этого не сбылось.

Глава 3

Куда несёт толпа

Перелесок, щедро облитый сверху ярким солнечным светом, медленно удалялся под мерный стук и поскрипывание. Лошадь шла неторопливо, тягая за собой плохо смазанную телегу с сеном. В телеге, помимо сена, имелся дед Шульмыш, вилы и я. Вилам было без разницы, где лежать. Зато мне они больше нравились где-нибудь подальше. Лицо обливалась потом на солнцепёке, рубаха подмышками начала им пахнуть. Дед скрючился на своём сидении и, кажется, дремал, посему лошадь тащилась, как кот Виктиарий к Ковлу — медленно, печально и против воли. Поначалу я пыталась взять бразды правления ленивой скотиной в свои руки. Но стоило только потихоньку вытащить вожжи из сухоньких пальцев посапывающего старика и взмахнуть ими, лошадь остановилась, как вкопанная. Я было подумала, что с недосыпу перепутала «но!» с «тпру!», но престарелый сеновоз с кряхтением отобрал у меня незаконно изъятую собственность и пояснил, посмеиваясь в усы.

— Моя ж Игошка так научена, детонька. Чтоб не увёл её никакой конокрад. Как только понукать начинают, она дальше ни шажочка не ступит. Я-то никогда не гоню, а уж чай лошадке двенадцатый годок!

«Детонька» скривилась, придя к неутешительному выводу, что такими темпами доберётся до города разве что глухой ночью. Эта лошадь шла по утоптанной дороге медленнее, чем я могла бы с завязанными глазами по усеянному кочками болоту. Парочка пеших селян, торопящихся по каким-то нуждам в соседнюю деревню, обогнала нас несколько минут назад быстро и с удовольствием. Дед Шульмыш, посчитав вопрос исчерпанным, тронул свою клячу, бормоча «ну, вот потихонечку, потихонечку, так-то оно и лучше будет…». А я перелезла обратно в стог и угнездилась, положив вилы поперёк на колени для пущей безопасности. А то воткнуты-то они воткнуты, но мало ли что.

Толстую юбку сену было не проколоть, поэтому оно мстительно кусалось через тонкую рубашку. Шёлковую блузку, не выдержавшую падения с несущегося во весь опор вампира, пришлось оставить дома. До момента встречи с иголкой и ниткой. Рубаха, в которой я отправилась в путь, принадлежала бабке. Вещь была мне солидна велика в груди, поэтому пришлось изнутри подколоть её булавками в трёх местах и убедить себя, что смогу убедить окружающих, что это такой фасон. Достать какую-то из собственных рубашек с полки в шкафу мне помешал здоровенный паук, притаившийся на резной дверной ручке. Заметить его среди узоров я успела только в самый последний момент. Это, пожалуй, спасло меня от появления ранней седины и заикания. Уже практически перед выходом я предприняла вторую попытку проникнуть в шкаф. Тщательно осмотрев ручку и убедившись, что она свободна, я потянула на себя дверцу и с воплем: «Да чтоб ты подавился!» с грохотом захлопнула её обратно. Надеюсь, давешний паук и вправду подавился. Дверью. Потому что как он сподобился пролезть в закрытый шкаф и сплести паутину от полки до полки, я даже представлять не хотела. Мой страх и так был неприлично велик в размерах. Только пауков, просачивающихся в щели с волос толщиной, мне в нём и не хватало.

Так что пришлось открыть бабкин сундук и долго рыться в поисках чего-то подходящего. На себя я надела самую простую рубашку, что было правильнее всего, учитывая долгую дорогу до города. В сумку же отправилось вытащенное со дна платье непонятного кроя — более скользкое на ощупь, чем шёлк, сшитое как будто из множества тонких нитей, так и не ставших цельным полотном. Лёгкое, как пушинка, и переливающееся на свету всеми оттенками перламутра. Такой вещи на бабке я никогда не видела, да и размером для её фигуры она была явно маловата. Наверняка осталась со времён бурной юности. Я поколебалась, но быстро махнула рукой на все сомнения. Чего без толку пылиться хорошей вещи? На саму свадьбу я задерживаться не собиралась, но если всё-таки придётся, травница из родного села невесты в грязь лицом не ударит! Главное, чтобы из-под расчудесного платья при этом не торчали лапти. Но с этим было решено разобраться уже на месте.

Я пошевелилась в стоге, разминая затёкшие ноги и спину.

— Далеко ещё, дедушка? — крикнула я, повернув голову и вытянув шею, чтобы разглядеть макушку хозяина телеги.

С козел послышался булькающий всхрюк — дед Шульмыш явно очнулся от привычной полудрёмы — потом кашель, прочищающий горло и, наконец, скрипучий доброжелательный голос.

— Почти приехали, детонька. Сейчас вон за тот пригорочек повернём, и уже Долгий Луг.

Мне нравится это «уже»! Если бы мы ехали с той скоростью, на которую я рассчитывала, «уже» наступило бы уже где-то с полчаса назад. Долгий Луг от предыдущих Забродинок находился в каких-то трёх вёрстах. Я мысленно с чувством пообещала себе, что, если не удастся найти телегу побыстрее, пойду пешком. Ещё были подозрения, что дабы наверстать упущенное время, пару вёрст мне придётся пробежать. В длинной юбке, которую надо будет поддерживать обеими руками, и с объёмистой котомкой, бьющей при каждом шаге по бедру. Нет, определённо нужно найти кого-то, кто согласится меня довезти быстро и за умеренную плату.

Долгий Луг действительно расстелился сразу за пригорком. Мне показалось, что въехали мы в деревню ещё медленнее, чем тащились по дороге. Но, наверное, я просто придираюсь. Дед остановил свою клячу сразу за частоколом и помахал мне.

— Всё, детонька, слезай, приехали. Дальше уж сама. Прощевай, внучка.

Больше он на меня ни разу не взглянул. Даже когда я слезла с задка телеги, обошла её и остановилась рядом с лошадиным крупом, кисло благодаря старика за помощь. Мне только нетерпеливо махнули. В гробу он видал мою благодарность. Главное, что в кармане осела горста медяков. Моих медяков. Моих медяков, которые он потребовал вперёд, клятвенно обещая ехать так быстро, как только это возможно. Бессовестный ушлый врун преклонного возраста! Я бы давно слезла и пошла пешком, но отданных денег было жалко. Больше на такое не попадусь! Теперь только услуга за плату, а не плата за услугу. Пристроив котомку поудобнее, я размашистым шагом двинулась вверх по улице.

* * *

Когда под вечер я доплелась до ворот города Бришена, единственным моим желанием было чтобы какой-нибудь колдун заменил мне натёртые гудящие ноги на свежие, отдохнувшие и в новых лаптях. Моя мечта сэкономить денег сбылась за счёт суровой необходимости идти пешком всю дорогу от Долгого Луга. Ещё там я удивилась, что единственный на всё село постоялый двор пуст, а у коновязи из всей парнокопытной живности ошивается одинокий плешивый козёл. Хотя вообще-то, плешивых козлов было два. Один жевал пыльную траву, другой содержал упомянутый постоялый двор.

Обмахиваясь ладонью в неподвижном раскалённом воздухе, и стараясь не чесаться, я вежливо обратилась к хозяину гостиницы с просьбой налить кружку холодной воды. Мазь, которой я перед выходом из дома старательно натёрла все незащищённые одеждой участки тела, усиливала зуд от неведомым образом забившегося под рубаху сена. И желание прыгнуть в полную мутной холодной воды лошадиную поилку было почти непреодолимо. Но и пить хотелось невыносимо. Тащить с собой глиняную крынку мне не позволил здравый смысл и размеры сумки, а ничего другого в хозяйстве не нашлось. Поэтому я надеялась на эту, совсем небольшую, щедрость со стороны тех, кто встретится на моём пути.

— Бесплатно только кошки плодятся. — Мрачно ответствовал тощий хмырь с жиденькой бородёнкой и вернулся к прерванному занятию — отрыванию заусенца на среднем пальце.

В кои-то веки я решила проявить благоразумие и молча удалиться, не устраивая перепалку. На нет и суда нет, к тому же я тороплюсь. Но день определённо не задался. Я поёжилась: по спине пробежали крупные мурашки. Что они там забыли — леший их разберёт. Зато я вспомнила, что сильно недоспала этой ночью. Приложиться бы куда-нибудь или хотя бы присесть в ожидании попутной телеги. Постоялый двор для этого подходил как нельзя лучше, но морально уродливый хозяин всё портил.

— Ладно, умирать от жажды я пока не собираюсь. Так что пойду. Спасибо. Всего хорошего. Будьте здоровы.

Откуда ни возьмись, за моим плечом возникла дородная женщина, пропорциями тела напоминающая свиноматку на сносях, а лицом — круглую сдобную булку с глазками-изюминками. Тяжёлая ручища схватила меня за плечи так цепко, что попытка к бегству провалилась бы, даже не начавшись. Но женщина, очевидно, полагала, что приобняла меня, демонстрируя дружеское расположение. Я, в свою очередь, не имела обыкновения пить со свиньями на брудершафт и к изюму гастрономических пристрастий не испытывала, поэтому попыталась деликатно вывернуться из железного захвата, но у меня, конечно, ничего не получилось. Зато тётка, казалось, просто лучилась от удовольствия, глядя на меня сверху вниз.

— Твоя жадность, Тукар, всех клиентов отвадит. Гостиница сама себя содержать не может. — Неожиданно приятным голосом отчитала она тощего любителя наживы. Мужик скривился, собрался что-то сказать, но передумал. — Ты только посмотри, какая красотка к нам зашла! Ты ей не то, что воды, хмельного мёду кувшин должен поставить! Денег-то у неё, небось, у бедняжки, меньше, чем воробышек в клюве унесёт. — Она вопросительно глянула на меня, и я поспешно закивала, подавив желание прижать к себе обеими руками котомку, и старательно соображая, в чём подвох. Не грабить же они меня посреди улицы среди бела дня собрались! Но и подобной щедрости просто так не бывает. Почему-то я представила себя мышью в чулане, которая нашла кусок сыра рядом с взведённой мышеловкой. И теперь сидит над ним в тяжких думах: то ли удача, то ли отравлено.

— А хочешь зарабатывать по золотой монете в день? — вдруг проникновенно прошептала мне на ухо тётка. Я вытаращилась. У нас в селе за золотую монету можно было купить пуд соли или сторговать шёлковое платье. Совсем простенькое, может, даже поношенное, но из настоящего алашанского шёлка! По крайней мере, так уверяли редкие забредавшие в нашу глушь торговцы. Скорее всего врали. Ни один из моих односельчан в здравом уме не отдал бы столько денег за наряд. А то, за что его пытались выдать, наверняка на самом деле стоило сто раз по столько. Но доверчивые сельчанки приходили просто потрогать и повздыхать над воплощённой мечтой. Слава об алашанских шелках шла по всему миру. Но в глухомань, вроде нашей, кроме славы так ничего и не добралось.

— Заманчиво, но я очень спешу. — Вежливо отказалась я, чувствуя, что от сыра потянуло тухлячком.

— Брось, девочка, куда тебе торопиться. Одной. Без денег. По дороге, на которой разбойники из-за каждого поворота выскакивают. Знаешь, сколько сейчас бандитов вокруг? Это всё Праздник Коронации. Все в города идут, а работникам большой дороги с этого ой какая нажива. Ты тоже, небось, в Бришен сходить решила? Вот молодёжь неугомонная! Ну ладно, тебе повезло, что меня встретила. По сравнению с тем, что я буду тебе платить за работу, Праздник Коронации — это полная ерунда. Сходить и поглазеть — с этого не наваришься. Зато золотишко хорошо звенит, когда его много. Купишь себе приличное платье. А то обноски на тебе, знаешь ли… — Она брезгливо сморщилась на мою пыльную одежду, а я вдруг поняла, что меня ненавязчиво, но твёрдо постепенно оттесняют к двери постоялого двора. Свиноподобная тётка заливалась соловьём, а тощий Тукар шёл рядом и внимательно зыркал по сторонам улицы, странно пустынной для главной в деревне.

— Спасибо за заботу, добрая женщина, но работа мне не нужна. — На последние два слова я сделала ударение. От сыра уже не просто попахивало, от него несло. Вырваться я не могла, потому что моё предплечье сжало как тисками. Мысль о том, чтобы пнуть тётку в колено или ударить свободной рукой, была с отброшена с тоскливым сожалением. Травницы не причиняют физического вреда. Даже если им что-то угрожает. Умные травницы наверняка просто не попадают в такие ситуации. Меня втолкнули в двери гостиницы. Пустой зал был тёмен. В воздухе висел запах горелой еды.

— Меня зовут Туравла, деточка. И ты ещё скажешь мне спасибо за такую работу. Далеко не каждая хозяйка платит своим девкам золотом только за то, чтобы её гости улыбались.

— Какие гости, какое золото, не надо мне ничего! — Выдохнула я, злясь на собственную неспособность защищаться и надеясь выиграть хотя бы минутку на раздумье. Сыр, похоже, сгнил.

— Зажми ей рот, Туравла! — глухо рыкнул Тукар, с удвоенной скоростью завертев головой по сторонам. — Если эта краля заорёт, на улице может кто-нибудь услышать, и тогда будет худо.

— Успокойся, Тукар! — огрызнулась та, ещё сильнее стискивая мне руку. — Если бы она хотела уйти, она бы уже ушла. Смотри, даже не дерётся. Она хорошая девочка и не станет кричать, потому что умная и хочет иметь звонкую монету за корсажем, правда, дорогая? Но я оказалась плохой неблагодарной дурой и заверещала так, что стыдно кому сказать. Похоже, такого от меня не ожидали. Туравла от неожиданности чуть-чуть ослабила хватку, и я решила — да пропади оно всё пропадом! Извернулась и с размаху саданула ей кулаком в челюсть. В глазах потемнело — моя собственная челюсть взорвалась болью, рука онемела и отказалась слушаться. Оттолкнув другой причитающую жертву, я ринулась в двери. Только бы выбежать на улицу, а там уж я такое голосовое соло устрою — с окрестных деревень зеваки сбегутся! А соловьи — если они тут имеются — от ужаса с деревьев посыплются! Меня схватили за шиворот и с силой рванули назад. Послышался треск старой материи и мой истошный визг. Ещё шаг — и я буквально вылетела вон. Дверь за спиной громко хлопнула, и я очутилась в знойной утренней тишине пустынной улицы. Одна и на свободе. Только давешнего козла у коновязи громко тошнило пережёванной травой. Я истерично хихикнула и сорвалась на довольно неуклюжий бег, желая оказаться как можно дальше от места, где непонятно кто чуть было не вовлёк меня непонятно во что, явно мерзкое по сути своей. Чёрная догадка о том, что это было, вызвала у меня приступ неконтролируемого смеха и заставила споткнуться. Чушь какая-то! Какая из меня девка при постоялом дворе?! Может, это галлюцинации? Голову-то ведь в телеге напекло не хило… Я завернула руку назад и потрогала ворот рубашки. Точнее то, что от него осталось. Увы. Либо последние несколько минут я вела себя как буйнопомешанная и собственноручно отрывала воротник, стоя в неудобной позе, либо всё произошедшее — правда. Полная непонимания и тревожных мыслей, я оглянулась. За мной никто не шёл. Улица была совершенно пустынна. Из гостиницы не доносилось ни звука. Козла, наконец-то, перестало тошнить. Я подхватила юбку здоровой рукой и побежала. Потребовать назад оторванный воротник и объяснения можно будет и на обратном пути. Если мне напечёт голову настолько, что я снова решу сунуться к этим мерзавцам.

* * *

В Бришен я вошла, являя собой жалкое зрелище. Растрёпанные волосы, драная рубашка, мрачная донельзя физиономия. И всё это щедро припорошено дорожной пылью. Чувствовала я себя ещё паршивее, чем выглядела. Челюсть долго не проходила. Сильная боль в руке схлынула, оставив вместо себя слабое тупое нытьё от ключицы до кончиков пальцев. Шерстяная нитка натёрла шею, а висящая на ней проклятущая шишка расцарапала грудь. Во рту расстелилась пустыня. Кружка холодного молока, поднесённая мне сердобольной женщиной в одном из одиноких придорожных домиков, давно канула в лету. Желудок вот уже несколько часов бурчал, требуя еды. С каждым разом всё громче и сердитее.

В дороге я ни с кем не общалась, хотя народ по тракту тянулся целыми толпами. Теперь стало ясно, почему в деревнях было малолюдно. Все возбуждённо галдели о каком-то Празднике Коронации, белых масках и Правителе — да будет он многажды восхвалён. Я слушала вполуха, сосредоточившись на том, чтобы дойти до города и не шлёпнуться где-нибудь на обочине, проклиная тех, кто проезжал мимо на телегах и верхом.

Городские ворота были заперты. Очередь желающих попасть внутрь размеренно текла через небольшую боковую дверь. Я пристроилась в хвосте, думая только о том, что конец моим скитаниям близок.

Толстый стражник у двери, со скучающим видом втыкающий в землю копьё, неохотно прервался и демонстративно оглядел меня с головы до ног.

— Побирушек не пускаем.

Я начала было объяснять, как всё обстоит на самом деле, но из горла вырвался только невразумительный сип, поэтому пришлось пойти другим путём и замотать головой.

— Не побирушка? — переспросил стражник, на всякий случай. Я закивала, пытаясь жестами и мимикой показать, что травница и пришла на свадьбу. Лицо моего собеседника осветилось пониманием.

— А, юродивая! — Я так и застыла с поднятыми руками, а мужик обернулся и крикнул. — Эй, Торк, смотри-ка, вот и дураки пожаловали! А ты говорил — своих хватает, не придёт никто! — Из караулки высунулся курносый прыщавый парень в полузаправленной рубахе и быстро поковылял в нашу сторону. Я оглянулась через плечо. За мной в очередь уже пристроились несколько желающих попасть в город. И ещё с десяток приближались. Все выглядели очень усталыми и наверняка надеялись пройти как можно скорее. Я мысленно попросила у них прощения и снова посмотрела на стражников, которые отошли в сторонку и теперь не сводили с меня глаз, оживлённо споря, при этом стараясь говорить потише. Но кое-какие обрывки до меня, как лица, заинтересованно прислушивающегося, всё-таки долетали.

— Я тебе говорю… забывают, что с ними случилось.

— …обижать нельзя. Они полны Света.

— …зато долго не забудем!..

— …прямо у ворот как-то неудобно… люди…

— Ну и вали тогда обратно в караулку и завидуй оттуда, а я буду удовольствие получать!

После этой фразы я принялась судорожно кашлять, мычать, рычать и пытаться спеть тянущиеся гласные в попытке хоть как-то восстановить голос, дабы не оказаться беззащитной бессловесной жертвой очередного неведомого мне коварства. Но всё, чего я добилась от пересохшего горла — это хрип и придушенный писк. Сзади донесся тревожный гул и шорохи. Пришлось на всякий случай обернуться. Очередь оттянулась от меня на добрых три шага. Наверное, ей было боязно начинаться прямо за спиной лохматой полоумной девицы. Стражники тоже подходили с опаской. Но принятое решение, очевидно, добавляло смелости. А какие-то другие соображения — наглости. Оба остановились напротив меня. Прыщавый нервно глянул мне за спину. Толстый сделал то же самое, судя по всему убеждаясь, что никто не стоит слишком близко. Я облизнула губы, готовясь дать словесный отпор на любую гадость, которую мне скажут. Я была уверена, что два приворотных доморощенных остряка не преминут поглумиться над «юродивой». Но то, что с улыбкой, доверительно понизив голос, велел мне толстый, краснея при этом не хуже спелой калины, заставило меня на секунду усомниться в надёжности собственного слуха. А потом заскрипеть зубами, сжать в кулак рубашку на груди и показать каждому по очереди большой палец, просунутый между указательным и средним.

— Она нас сглазит! — запаниковал прыщавый, теребя дружка за рукав.

— Чем, кукишем, что ли? — огрызнулся тот и снова обратил ко мне обширную лыбу. Я с хрипящим рыком попробовала проскочить между ними, но толстый недрогнувшей рукой преградил мне дорогу копьём. — Ты пойми, голубушка, по-другому никак. Или показывай пропуск, или уж не обессудь. У нас с этим строго.

Мне захотелось схватить обоих, развернуть и дать каждому такого пенделя, чтобы след от моего лаптя у них потом фамильным родимым пятном передавался из поколения в поколение. Ну и пусть придётся полдня хромать на обе ноги, главное, что они получат то, что, судя по всему, заслужили давным-давно. Я сжала кулак крепче и тут же пожалела. Чёртова шишка снова пробороздила по расцарапанной груди. И тут вдруг — о чудо из чудес! — меня осенило! Я воззрилась на обоих стражников широко раскрытыми глазами и почувствовала, как губы расползаются в непомерно широкой улыбке.

Прыщавому Торку такие метаморфозы не понравились. Он, похоже, в этом дуэте думал за двоих и понимал, что если у девушки (тем более, предположительно, нездоровой на голову) моментально меняется настроение — жди беды. А лучше не жди, хватай ноги в руки и беги во все лопатки — прятаться в ближайший овраг.

— Зря мы это, Айед, зря!… - начал несчастный, но было уже поздно.

— Внимание! — выдала я, настолько громко, насколько смогла, резко поворачиваясь к топчущейся позади очереди. Очередь недоумённо затихла. Какой-то старухе, по инерции продолжившей бормотать что-то крамольное о действующей власти, шлепком закрыл рот ладонью стоящий рядом дед. Стражники за моей спиной безмолвствовали. Я вскинула руку, тыча указательным пальцем в ни в чём не повинное безоблачное небо. Все головы мигом задрались вверх, а сзади, кажется, донёсся обречённый стон Торка. Я резко запустила другую руку за вырез рубахи на груди и тут же выдернула её обратно с победным взвизгом «Сиська!».

Толпа резко качнулась вперёд, мужики сзади напирали, чтобы лучше рассмотреть, как я с гордостью демонстрирую всем желающим… свою шишку на шерстяном шнурке. Под вздохи мужского разочарования и презрительное женское фырканье я полуобернулась к стражникам и снова заговорила, стараясь быть услышанной хотя бы первым рядом очереди. Как известно, что услышал в ней хотя бы один, тут же распространится на всю длину, как пожар в сухом ельнике.

— Не сельдитесь только, холёсие стлязьники. Вы плясили обе показать, но у меня только одна, больсе нет. — Я развела руками и сморщила лицо, делая вид, что собираюсь заплакать от стыда за собственную непредусмотрительность. Была ещё мысль начать раскачиваться из стороны в сторону и что-то заунывно гундосить, изображая полную невменяемость, но я сочла за лучшее не переигрывать. Эффект от моего экспромта и так получился, что надо. Одни костерили парней по батюшке и матушке за издевательство над «девкой, у которой и так мозги набекрень». Другие шумно возмущались, что не намерены стоять и ждать, пока кто-то что-то кому-то будет показывать, тем более, что им ничего не видно. Третьи неразборчиво вопили просто за компанию, потому что неудобно и неприлично молчать, когда все кругом орут.

Возмущённые крики из толпы обрушивались на пунцовых стражников, готовых душу продать за возможность вернуться к моменту встречи со мной и пропустить скандальную «юродивую» в город, даже не взглянув дважды в её сторону. Так что пока оба олуха стояли, не зная, куда себя деть, прилично разросшаяся у калитки толпа коллективным бессознательным приняла решение напирать. Проблема заключалась как раз в том, что напирать стали все разом, а проскочить удалось только самым щуплым и шустрым из первых рядов. Несколько секунд спустя дверной проём оказался намертво закупорен двумя обширными тётками средних лет. Обе тут же заверещали, начали сыпать проклятиями, раздавая страшные посулы стражникам, толпе и друг другу. Айед с руганью бросился к двери, мгновением позже к нему присоединился причитающий Торк. Я воровато огляделась, приметила ближайшую подворотню и поспешила скрыться с места происшествия, пока какую-нибудь из зажатых тёток всё-таки не выдавили на свободу, и она не спохватилась, из-за кого, в общем-то, начался весь сыр-бор.

* * *

Скоренько переставляя ноги, я в которой раз мысленно повинилась перед собой за собственную же непредусмотрительность. Вряд ли мне стоило трясти оберегом на глазах у целой толпы. Бабка как-то обронила: «преимущество сокрыто в неведении врага». Но всё дело было в моём неверии в то, что кто-то из этих простых людей, вынужденных изнывать в очереди на солнцепёке, был врагом в обличии первого встречного. Откуда у меня враги на расстоянии в день ходьбы от родного села? Это должны быть разве что очень упорные злыдни, склонные к мазохизму. Тащиться следом по пыльной дороге столько времени — ради чего? Мне можно было жестоко напакостить хотя бы в тот момент, когда я сошла с дороги в импровизированную уборную за кустик. Я перебрала по памяти всех селян, которые могли иметь ко мне какие-то претензии. Но кроме соседского мальчишки, получившего таки крапивой по заднице за лазанье по чужой доходной яблоне, никого на ум не пришло. Мысленно порвав воображаемый пустой список, я с грустью подумала о том, что мне, похоже, напекло голову. Путаные мысли о врагах и шишках вызвали болезненное эхо в правом виске.

Я быстро преодолела узкий полутёмный переулок, который неожиданно раскрылся на широкую улицу, где человеческий поток подхватил меня и понёс в неизвестном направлении. Все попытки вырваться и свернуть хоть куда-нибудь, где не так людно, оканчивались ничем до тех пор, пока живая река не вылилась на обширную площадь, где и рассыпалась живыми брызгами. Народу здесь было ещё больше, при этом все шли в разные стороны. Я налетела на лоточника, продающего булавки и ленты, споткнулась о чью-то ногу и от тычка недовольной торговки пирожками чуть не кувырнулась в тележку с навозом, которую катил маленький полный старичок со скорбным взглядом. Скорбный взгляд был тут же поднят на меня, и я, невесть с чего, вдруг почувствовала себя виноватой настолько, что смущённо просипела извинения. Не проронив ни слова, дедок отвернулся и мгновенно исчез в бурлящей толпе, наверняка ни капельки не изменив похоронного выражения лица. Посмотрим, что будет, когда кто-нибудь всё-таки вляпается в содержимое тележки. Что-то мне подсказывает, что перепачкавшийся извиняться не будет. Скорее оденет эту тележку скорбному деду на голову. Потому что заслужил. Уважение к старикам — это одно, а тележка с навозом там, где от народу яблоку упасть некуда — веский повод для недовольства.

Я приподнялась на цыпочки, чтобы хоть примерно понять, в какую сторону продираться. И тут же получила по плечу клеткой с квохчущей внутри курицей. Клетку, взвалив на спину, целеустремлённо пёр через толпу мускулистый малый огромного роста с повязанным вокруг головы красным витым шнуром. Я хотела крикнуть ему в широченную спину, что тут, вообще-то люди ходят, если он не заметил, но исторгнутый горлом звук затерялся в общем гомоне даже для моего собственного слуха. С натужным сипом, долженствующим условно обозначать злобный рык, я ломанулась сквозь толпу, рассудив, что рано или поздно упрусь в стену какого-нибудь дома, по ней же дойду до первой попавшейся улицы и сверну, наконец, туда, где можно будет не чувствовать себя зерном между жерновами.

Время, которое я потратила на то, чтобы выбраться с площади, показалось мне равным тому, что я провела на пыльном тракте. На каждом шаге приходилось сосредотачиваться, твердя себе, что вон того парня я не пихаю локтем, а просто пытаюсь просочиться мимо, упираясь в него, чтобы не потерять равновесие. А вон той девице пинка я не стану давать даже несмотря на то, что она постоянно оказывается на моём пути и очень мешает пробираться к цели, потому что сама, похоже, никуда не торопится. Умильная старушка, конечно, неприкосновенна. Даже с учётом всех проклятий, высыпанных на мою голову за то, что споткнулась о её клюку, потому что «глаза на затылке, а совести ни капли».

Когда я, наконец, добралась до стены, от облегчения захотелось по ней сползти. Но по-прежнему катящаяся мимо толпа понимания и сочувствия ко мне не проявляла, поэтому единственное, что я могла — это вытянуться и вжаться спиной в холодный камень, чтобы меня снова не захлестнуло живое море. Уноситься с воплями в людскую пучину у меня не было ни малейшего желания, а остатки сил испарились, едва мне стоило прислониться к стене. Зато я, наконец, получила возможность вытянуть шею и худо-бедно оглядеться, не заботясь о том, что в любой момент могу споткнуться и оказаться затоптанной. Увидеть вышло немного. Явно не достаточно для того, чтобы понять, почему город напоминает разворошенный муравейник.

В центре площади возвышался большой деревянный помост, с трёх сторон огороженный сколоченными из реек загородами в полтора человеческих роста. На помосте сидел плотник, мастеря что-то из набора деревяшек разного размера. Мальчишка лет шести карабкался по одной из боковых «стен», держа в зубах край ярко-красного полотна, которое спускалось на помост, где и было свалено живописной кучей. На центральной верхом сидел другой худенький паренёк. В одной руке он с трудом удерживал большой молоток, а другой судорожно цеплялся за рейку, на которой качался. Хотя ветра не было, «стена» ощутимо пошатывалась, и я подозревала, что мальчишка вот-вот ухватит перекладину обеими руками и уронит молоток к ногам приземистого мужчины, протягивающему ему какую-то коробочку. Или на ноги. Возле третьей «стены» о чём-то яростно спорили девушка в длинном платье и мужчина, обряженный в обтягивающие колготки, короткую куртку, море кружев и непонятную конструкцию на голове. Что-то из волос, лент и перьев. Девушку я разглядеть не смогла. Она стояла ко мне спиной, которую вдобавок ко всему до середины закрывали блестящие чёрные волосы. Я даже непроизвольно пригладила собственные растрёпанные пыльные космы, стараясь не задеть заколку и не развалить окончательно печальные остатки причёски, которые и так держались не иначе как милостью Света. Надеюсь, у Турасьи найдётся для «лучшей подруги» лишняя лохань воды. С таким вороньим гнездом на голове даже рядом с праздником показаться стыдно, а уж на нём, да ещё в таком платье, какое лежало у меня в котомке, и подавно.

Не глядя, я отрешённо погладила туго набитую сумку и наткнулась на чью-то руку. Чумазый оборванец лет двенадцати вскинул на меня удивлённый взгляд, мгновенно вырвал руку с зажатой в ней склянкой из дыры в холстине и метнулся в ближайший переулок. Я ахнула так, что чуть не поперхнулась. Меня только что обокрали! И кто?! Какой-то мелкий соплежуй! Презрев воспоминания о трудностях продвижения в толпе отдельно взятой травницы, не способной свободно раздавать тычки направо и налево, я бросилась следом, едва не дымясь от злости. Врёшь, не уйдёшь! Я таких шустрых крапивиной через всё село гоняла!

Котомка ощутимо мешала бежать. Её приходилось придерживать одной рукой, чтобы через дыру не вывалилось всё остальное. Также пришлось задрать юбку до самых колен, иначе я запнулась бы на первом же шаге.

Народу в переулке было меньше. Воришка буквально летел вперёд, не оглядываясь. Перепрыгивал, проскальзывал ужом, расталкивал, одним словом, имел неоспоримое преимущество. Я неслась за ним, стараясь уворачиваться от встречных прохожих. Случайно кого-то задев, я мысленно извинялась и почти не слышала несущихся вслед ругательств. Наверное, мальчишка начал воровать недавно. Иначе вряд ли кинулся бы туда, где народу меньше. Затеряться в огромной толпе гораздо проще, чем удирать от разгневанной жертвы по прямому переулку. Или его подкупил мой замученный пыльный вид. Но злость — воистину одно из величайших средств, придающих бодрости телу. Даже такому уставшему, как моё.

Мальчишка добежал до угла и едва успел затормозить, чтобы не попасть под копыта лошади, неспешно тянущей телегу с глиняной посудой. Я злорадно оскалилась и вознамерилась преодолеть разделяющее нас расстояние несколькими последними широкими шагами. Теперь ему некуда деваться. Через телегу не перепрыгнет, а пока она прогрохочет через узкий перекрёсток, я уже окажусь рядом, и всыплю поганцу по первое число по пятой точке! И плевать, что рука потом будет огнём гореть! Зато узнает, каково это — обворовывать гостей города.

Откуда на моём пути возник тот лоточник со свежей рыбой, я так и не поняла. Похоже, здешние торговцы просто вырастали из-под земли в нужном месте. Иначе их лотки уже давно кто-нибудь бы ненароком опрокинул в общей давке. Здесь давки не было, зато была я. И огромная дурно пахнущая лужа. Выбор добровольно отшатнуться в зловонную жижу или попытаться разминуться с рыбарём на крохотном сухом пятачке для меня даже не встал. Я изогнулась немыслимым образом, ступая по чистому и стараясь не задеть ненавистного мне лоточника, вздумавшего именно здесь и именно сейчас появиться со своей проклятущей рыбой. Но лоточник делить дорогу не пожелал. Демонстративно оттопырив руку с лотком, он шагнул вперёд, не отклонившись ни на волос. Телега с посудой преодолела перекрёсток, и я поняла, что если пропущу нахального рыбника, вороватого недоросля мне уже не догнать — дыхание сбилось, ноги заныли сильнее прежнего, и злость уже не придавала сил. Поэтому, зная, что последует дальше, я стиснула зубы и, что было сил, оттолкнула лоточника с дороги. По рукам тут же плеснуло болью. Виновник моих злоключений неуклюже качнулся, накренился, переступил с ноги на ногу и поскользнулся на упавшей с лотка рыбине. Не удержав равновесия, рыбарь с размаху впечатался плечом в каменную стену дома. В этом момент я почувствовала, будто мне вышибло плечевой сустав, а руку на всю длину зажало огромными тисками. Всё правильно, причинив кому-то зло, в ответ получишь утроено. Я не сдержалась и завопила, схватившись за руку.

В переулке стало очень тихо. Только хозяин лотка грязно ругался, поднимаясь и собирая свой товар под ногами прохожих. Те замерли и обернулись на меня, а я сверлила взглядом лицо воришки, взиравшего с испугом и недоверием. Судя по всему, паренёк совершенно растерялся, увидев жертву своего ремесла в трёх шагах позади, истошно орущую и держащуюся за руку так, будто она вот-вот отвалится. Я шагнула вперёд, он дёрнулся и задал стрекоча за угол. Мне осталось только зашипеть от досады — бежать я больше не могла — и побрести следом, не надеясь догнать маленького поганца, но хотя бы уйти из поля зрения обиженного лоточника. А то, неровен час, решит отомстить. Тогда к мнимому вывиху наверняка добавится настоящий. А то и два. Не мой день сегодня. Зато кому-то другому наверняка разве что деньги с неба на голову не сыплются. Закон мирового равновесия, чтоб его так. Встретить бы этого кого-то и как дать больно…

От собственной глупости мне захотелось скорбно завыть. Ну да, только ещё раз кому-нибудь хорошенько врезать мне и не хватало. Особенно так, чтобы получилось это самое «хорошенько». Случайное самоубийство при попытке серьёзно покалечить незнакомого человека — это же так умно, а главное — очень оригинально. Пожалуй, посмотреть на это соберётся вся толпа с площади. И без всяких помостов. Но пока представление закончилось, народ вокруг потерял интерес к припадочной ненормальной в моём лице, и живая река снова потекла. Течение, к которому прибилась я, как раз уходило за поворот. Я не стала сопротивляться. Первый раз за время, проведённое в этом городе, толпа двигалась туда, куда я не имела возражений идти. Правда, навстречу вдруг повалила не меньшая орава, но это всегда так. Хорошо бы сделать разметку, чтобы по одной стороне улицы все шли «туда», а по другой «обратно». Глядишь, и случайных задавленных жертв было бы меньше. Хотя тогда проблема с лужей, шириной в одну из сторон, наверное, сделалась бы неразрешимой.

Вот так, думая о всякой ерунде, я шла в толпе, чувствуя, как потихоньку вытекает боль из руки. В моём положении оставалось только смириться с потерей склянки и отправиться на поиски дома будущего мужа Турасьи.

Но за очередным поворотом ждал сюрприз. Я даже успела обрадоваться, прежде чем поняла, что такого сюрприза и даром не надо, и даже с доплатой золотом.

* * *

Улица оказалась неожиданно пустынной. Вливающаяся в неё толпа быстренько поворачивала назад и врезалась в тех, кто ещё шёл в прежнем направлении.

Посреди улицы стояла женщина. Тёмные волосы, уложенные гребнем, длинным хвостом спускались на спину. Штаны и куртка являли собой воплощение крайности соответствия цветов. Правая половина и того, и другого была белой, левая — чёрной. И хотя белый от пыли слегка посерел, и чёрный уже тоже скорее напоминал по цвету присыпанные пеплом холодные угли, смотрелся наряд непривычно, странно и даже дико. Одна нога в чёрном сапоге стояла на земле, другая — в белом! — прижимала к этой самой земле голову мальчика. Я узнала его по грязным обноскам. Воришка оказался в незавидном положении. Похоже, счастливое избавление от моих преследований застило его маленький умишко и заставило на радостях сунуть нос туда, где его оторвут. Ну, или, по меньшей мере, точно изваляют в уличной пыли.

Рядом с женщиной стоял мужчина. В руке он без особого интереса крутил мою склянку. Я вдруг судорожно попыталась вспомнить, что в ней — отвар от головной боли, закваска на малиновых листьях от лихорадки или бабкина рябиновая настойка со щепоткой сон-травы от тяжкой душевной тоски. Последнюю я взяла исключительно на тот случай, если меня позвали не просто ради того, чтобы похвастаться травницей на свадьбе, как Марфином на ярмарке, а по причине какой-то серьёзной проблемы. В таком случае, Турасью лучше было обезвредить проверенным народным средством, чтобы она там от расстройства дров не наломала вместе с чужими шеями. Пусть сидит себе в уголочке в блаженной полудрёме, пока я буду делать… что? Я отмела все посторонние мысли. Склянки были одинаковые по размеру и форме, хоть и прозрачные. Но с расстояния в несколько шагов я не смогла разглядеть цвет жидкости внутри, даже когда мужчина подбросил склянку пару раз и поймал её на лету. Выворачивать содержимое котомки сейчас также не имело смысла. Толпа схлынула назад, оставив меня возле стены из халтурно обтёсанного речного камня. Я оглянулась. Теперь сюда никто не сворачивал вообще. Особо желающие делали всего пару шагов, замечали разыгравшуюся сцену и тут же шарахались обратно, выбирая другой маршрут. Судя по всему, то же самое происходило и на противоположном конце улицы.

Стало настолько тихо, что даже на расстоянии я услышала диалог этой парочки. Тем более, что они и не думали понижать голос. Похоже, они меня вообще не замечали. Или замечали, но не придавали этому ни малейшего значения. Я вжалась в стену, чтобы на всякий случай сделаться ещё незаметнее. Если сейчас попытаться уйти, движение точно привлечёт внимание, и Свет знает, что на уме у этой чёрно-белой чудачки.

— Какой рукой ты ешь? — спросила та холодным низким голосом, наклоняясь и сильнее вдавливая сапогом щёку мальчика в камни под ногами.

— П-правой, госпожа. — Голос воришки дрогнул.

— Только не говори, что действительно собираешься это сделать. — Тон, которым заговорил мужчина, был очень похож на тот, каким я разговаривала с Марфином, когда детинушка пытался мне доказать, что кто-то может бегать с дубовым дрыном, воткнутым пониже спины. При этом незнакомец поднял брови и коротко дёрнул уголком рта в презрительной усмешке. По сравнению с лицом женщины, будто вырезанным из камня, его лицо было очень подвижно. Высокий лоб. Тонкие губы. Квадратная челюсть изрядно портила бы общее впечатление, если бы не подбородок. Резко очерченный, волевой. Далеко не идеально выглядевшее фас, в других ракурсах это лицо было для меня непостижимо привлекательно. К тому же сам мужчина — высокий, широкоплечий. На вид около тридцати. Мне очень захотелось рассмотреть его поближе. На расстоянии вытянутой руки, например. А лучше — вытянутого пальца… Тьфу, напасть, нашла время!

— Сейчас посмотрим, что я собираюсь. — Голосом женщины можно было летом в полдень на солнцепёке замораживать мясо. Она оторвала меня от радужных мечтаний, а подошву своего сапога от головы воришки. — Я не госпожа, циххе. Я Длань. Вставай.

Воришка неуклюже поднялся на дрожащие ноги, потёр грязную щёку, опустил руку и ссутулился. У меня отлегло. Скорее всего, пареньку сейчас просто дадут хорошего подзатыльника и отпустят на все четыре стороны. Уф, выдыхай, травница.

— Флакон. — Женщина, не оборачиваясь, протянула руку. Её спутник снова коротко усмехнулся, покачал головой, но склянку в ладонь вложил.

— И не лень тебе, Циларин. Между прочим, ты меня задерживаешь.

Циларин оставила эту реплику без внимания и велела обескураженному воришке отойти на пять шагов. Тот попятился, не смея оторвать взгляда от женщины, имеющей привычку вести разговоры с кем-то, наступив этому кому-то на голову. Я занервничала. Что сейчас будет? Мальчишка остановился и едва успел подскочить и вытянуть руку, когда с громким «Лови!» чёрно-белая зараза швырнула в него мою склянку! Я уже набрала в грудь воздуха, чтобы негодующе заявить о своём присутствии и законных правах на незаконно отобранную и перекидываемую хрупкую тару с драгоценным содержимым. Но тут Циларин метнулась к ошарашенному воришке, схватила его за кисть левой руки, в ладони которой была зажата пойманная склянка, и резким движением вывернула её назад. Мальчишка согнулся пополам и отчаянно заверещал. Склянка со звоном упала ему под ноги. Вот так-так. А малый-то левша, оказывается. Нашёл, кого обманывать. Эта тётка, судя по всему, полоумнее мартовского зайца. Ещё вывихнет ему сейчас руку в приступе злобы. Я, конечно, до сих пор злилась за украденную склянку, но это было бы слишком. Он же ребёнок, хоть и обкрадывает беззащитных странниц среди бела дня без зазрения совести.

— Ты обманул меня, циххе (презренный — древн. нар.). — Произнесла женщина всё тем же холодным тоном, который заставил меня задаться вопросом, способны ли её лицо и голос хоть на малейшие изменения. Интересно, что бы стало с этим хладнокровием после недели общения с Марфином. Уверена, от него бы мало что осталось. Вот только от «него» — это от Марфина или от хладнокровия?..

— Не делай из этого трагедию. — Мужчина наклонил голову сначала в одну сторону, потом в другую, разминая шею. — Если тебе так уж хочется отрубить ему именно ведущую руку, то милосерднее просто оторвать голову. С одной рукой он тут никому не сдался, даже местным попрошайкам. Пройдёт какое-то время, и мальчишка сам наложит на себя руки. Одну. Которую ты ему великодушно оставишь.

Он саркастически изобразил лёгкий поклон. Похоже, усмешка на более-менее длительное время сходит с этого лица только ночью во сне. Хотя кто знает, что снится человеку, так запросто говорящему о том, чтобы лишить головы нечистого на руку ребёнка. Неужели он серьёзно? Меня передёрнуло. На расстоянии вытянутой руки? Господи помилуй! Да я на расстояние вытянутой в одну линию городской стены к нему бы теперь не подошла!

— Воровство карается отрубанием руки. Это закон, и кому, как не тебе, знать, к чему приводит неповиновение законам.

— Как видишь, обе руки у меня всё ещё на своих местах.

— Хвала Свету, до позорного воровства ты не опустился. Но за право снять с плеч твою голову выстроится целая очередь, достаточно только щёлкнуть пальцами. Таких, как ты, Йен Кайл, нужно закапывать по частям в золотых сундуках.

Однобокая ухмылка мужчины на этот раз была шире предыдущих и дольше всех задержалась на лице, а поднятые брови и на мгновение широко открытые ярко-серые глаза сделали его похожим на безумца. Хотя почему похожим? О Свет и все его Хранители! Я же шла на свадьбу, а не в подворотню к ворам и бесноватым!

— Интересно, что сказал бы наш общий знакомый, услышав от тебя такие слова, дорогая?

— Не волнуйся. Он узнает каждое из них. И я приму любое наказание, которое он мне назначит. И для тебя я не дорогая, Йен Кайл. Я Длань.

— Сказал бы я тебе, кто ты, да Сэт расстроится. Он же у нас, — Йен на миг комично сдвинул брови и поджал губы, будто силясь вспомнить подходящее слово, — настоящий рыцарь. Ладно, хочешь махать железкой — твоё дело. Мне, в конце концов, без разницы, что тут происходит именем этого всесильного мученика.

Ещё раньше, чем подумала, каким боком это может повернуться конкретно для меня, я рванулась от стены к воришке, над заломленной рукой которого Циларин медленно и сосредоточенно поднимала кривой клинок.

— Вы что, спятили?! Руки детям отрезать, это же надо додуматься! — Мысленно я возблагодарила Свет за то, что мне удалось кричать, хоть и хрипло, и этим привлечь к себе внимание. И тут же обругала себя за это. Занесённый клинок остановился, женщина взглянула на меня так, будто вбила в голову два обоюдоострых ножа.

— Ворам отрубают руки. Это закон. — Бесстрастно повторила она. — Если ты просто сочувствуешь ему, ступай с миром, ты ничем не можешь помочь. А если пытаешься укрыть от заслуженного наказания, готовься к тому, что я буду задавать вопросы. Когда закончу с ним. Очень неприятные вопросы.

— Я не воровка, мне скрывать нечего. — Огрызнулась я, испытывая острое желание развернуться и сбежать туда, где бурлила многоликая толпа. Пусть меня толкают, пихают и несут неизвестно куда, главное — живую и невредимую. Но оставить ребёнка на растерзание из-за какой-то украденной склянки мне не позволяла совесть. Ну, и, пожалуй, ещё мысль о том, что в толпу я уже упаду с тем ножом в спине.

Циларин опустила нож, выпрямилась и оттолкнула паренька. Тот со всхлипом упал и свернулся калачиком, крепко прижав обе руки к груди. Из-под лохматой нечесаной чёлки в меня впился взгляд, исполненный ужаса. Наверняка подумал, что живым с этой улицы он сегодня не уйдёт. Женщина наклонилась, подняла склянку и продемонстрировала мне, держа большим и указательным пальцами.

— Он украл вот это.

— Это моё.

— Значит, он украл это у тебя.

— Гениально. — Всплеснула руками я. Говорить в таком тоне с людьми, подобными этим двоим, не просто глупо — это верх врождённого идиотизма, но я чувствовала, что близка к какому-нибудь некрасивому нервическому припадку, так что мне было всё равно. — А Вам никто не говорил, что иногда люди носят с собой вещи, принадлежащие кому-то другому, не нарушая при этом никаких кровопускательных законов?

— Объясни. — Циларин едва заметно прищурилась. Очевидно, так выглядело в её понимании сердитое нетерпение, смешанное с досадой. Краем глаза я увидела, как Йен сложил руки на груди, но с места не двинулся. Наверняка усмехается, ненормальный.

— Объясняю. — Я собрала всю оставшуюся смелость в кулак, хотя эти жалкие обрывки запросто уместились бы на кончике ногтя мизинца, и начала сочинять. — Этот маленький дуралей не вор. Он просто дуралей. Мой младший брат. У него совсем плохо с головой от рождения. Сидит себе, спокойный такой, чудесный мальчик, улыбается, а вдруг в черепушке что-то тюк! — вскакивает и со всех ног удирает. Поскольку у родителей, кроме него, только я, мне за ним и гоняться. Все ноги оббила, пока добежала. — Демонстрировать для наглядности стоптанные лапти я не стала. Обойдётся. В конце концов, на что человеку воображение.

— Это не объясняет того, как у него в руке оказался этот флакон. И почему, когда я его поймала, он вырывался и кричал, что флакон принадлежит ему.

Я сделала жест, будто говорящий «ну вот видишь». Мальчишка, сам того не подозревая, облегчил путь к собственному спасению. На его счастье я оказалась здесь, и мне неожиданно хорошо соображалось. Меня даже посетила надежда, что мы оба выйдем целыми и невредимыми с этой растреклятой улицы.

— Я взяла его с собой на площадь — посмотреть, как строят помост. В толпе мне разрезал сумку какой-то одноглазый урод со шрамом на левой щеке. Вроде только что ковылял на костылях, а тут их покидал и так резво побежал, что я аж расплакалась! У меня же в сумке очень нужные отвары — от простуды там, от головной боли…

— И что, всё это каждый раз с собой? Ожидаешь, что припадочный братец разобьёт обо что-то голову или подхватит простуду от быстрого бега? — Я повернулась на голос. Йен теперь усмехался, поймав мой бегающий взгляд. Хотя сейчас это скорее была ухмылка. Насколько я разбираюсь в том, чем одно отличается от другого. На лбу виднелись едва заметные следы тонких морщин, видимо, он часто вскидывал густые брови, между которыми пролегла складка. Хмурился он ещё чаще. Самое подвижное из лиц, какие мне когда-либо только доводилось видеть. И ледяные серые глаза. Пожалуй, даже серебристо-серые, настолько яркими они казались на загорелом лице. Их не затрагивали все эти усмешки и ухмылки. Такое настораживало, но отворачиваться, странное дело, всё равно не хотелось.

— Нет, он у меня закалённый зимними нырками в прорубь в кальсонах с начёсом, а на голову мама ему обычно каждое утро надевает мягкую шапочку с помпоном на макушке. — Пробормотала я первое, что пришло в голову, зачарованная этим взглядом.

С земли донёсся какой-то неопределённый звук, и я сразу подалась к воришке, который, очевидно, не желал слышать о себе такой вздорной чепухи. Но вместе с тем понимал, что вру я напропалую для его же собственного спасения. Поэтому на мой выразительный взгляд ответил мрачным зырканьем, а потом неожиданно скорчил дурацкую рожу и начал поворачивать её из стороны в сторону. Ну просто идиотик идиотиком. С такой импровизацией мы или выступим блестяще, или нас закидают помидорами. Точнее, с учётом специфики зрительской аудитории — кривыми ножами.

Йен изобразил на лице нечто, истолкованное мною как «ну-ну, ври дальше, мне нравится, как зеленеет от злости Циларин». И тут же обернулся к ней.

— Успокойся, красотка. Девушка с мочалкой на голове просто шутит.

С мочалкой на голове?! Я боролась с выражением своего лица, поэтому получилось нечто, напоминающее его собственную усмешку. По крайней мере, по моим ощущениям. Возможно, она была кривой. Возможно, даже гораздо больше походила на то, будто я скривилась, разжевав подгнившую ягоду. Кого он там назвал красоткой? Эту хвостатую доску, у которой на лице можно лук резать или мясо отбивать, а ей хоть бы что?

Циларин предпочла проигнорировать мою гримасу и вернулась к допросу с пристрастием.

— Он обманул меня, сказав, что ест правой рукой. Общеизвестно, рука, которой человек ест, у него ведущая. Но твой флакон он поймал левой. Ты сама всё слышала. Будешь это отрицать?

— Конечно нет! Я что, похожа на самоубийцу? У Вас в руках нож, которым Вы только что хотели нарезать в холодец моего любимого братишку, думаете, я стану делать глупости? — Старательно сорвавшись на визг, я осталась довольна результатом. Получилось вполне правдоподобно, на мой взгляд. Я сделала вид, что успокаиваюсь, глубоко вздохнула и продолжила заговаривать зубы дотошной тётке в странном наряде.

— Я же сказала, братишка у меня на голову совсем плох. Ему право и лево перепутать, что Вам утром чашку чая за завтраком выпить — вообще ничего не стоит.

— Я не пью чай. Только воду. — Холодно ответила женщина.

— Ох ты ж, — не растерялась я. — Извините, не знала. Вода — это ещё проще. В том смысле, что Вы меня понимаете, как легко моему маленькому дурачку соврать не со зла. Вообще-то он и не врёт, он искренне верит во всё, что говорит. Но когда там, — я постучала себя указательным пальцем по голове, — полный бардак, на всех не угодишь.

У меня в голове действительно царил полный бардак. Пора было сворачиваться и уносить ноги. Если не уйдём сейчас, не уйдём вообще. Я наклонилась и потянула «братишку» за предплечье. Тот послушно встал и даже с широченной улыбкой прислонил лохматую голову к моему плечу.

— Можно я возьму свою склянку? — я протянула руку.

— Он кричал, что флакон его. — Опять занудила Циларин. Я страдальчески вздохнула.

— Правильно. Что он ещё мог кричать, когда его, несущегося сломя голову, схватили и обвинили в воровстве? Флакон мой, его вытащил у меня из сумки тот одноглазый нищий с откидными костылями. А братишка кинулся за ним. Он у меня заботливый, хоть и заторможенный большую часть времени. Ему в толпе проскользнуть куда как легче, чем взрослому мужику или мне в длинной юбке. Но я за ним всё равно побежала. Иначе где его потом искать, бедолагу, в такой толчее. Покалечат убогого и не заметят. Злые люди кругом! А он у меня молодец, скляночку вернул. Не знаю уж, как отобрал у того верзилы, но победителей не судят. — Я ласково потрепала воришку по волосам, преодолев искушение дёрнуть как следует.

— Я кинулся ему на ноги. — Заявил вдруг, глупо, но лучезарно улыбаясь, маленький поганец. — А когда он упал, схватил баночку и припустил. Хотел обежать дом и вернуться к тебе, сестричка.

От умильной гримасы у меня начало сводить скулы. И тут не в меру подозрительная Циларин задала вопрос, от которого у меня чуть не свело всё остальное.

— Как зовут твоего брата, девушка?

Ну, вот и всё. Сейчас будут очень острые помидоры. Но гулять, так гулять, решила я и честно ответила «не знаю». У женщины вытянулось лицо. Совсем чуть-чуть, но я мысленно обречённо поздравила себя с тем, что мне удалось изменить это уже набившее оскомину выражение. Воришка от неожиданности икнул мне в плечо. А я продолжила нести что-то непонятное, потому что состояние отчаянного равнодушия схлынуло, и теперь от подкатившего с новой силой страха мне соображалось совсем уж худо. Лукавила я, впрочем, на всякий случай, только наполовину.

— Девушка не знает, как зовут её младшего брата, потому что девушка — ученица травницы, а у травниц много строгих правил, которые нельзя нарушать. Поэтому ни девушка, ни брат не знают, как зовут друг друга. Если Вам это не нравится, я, к сожалению, бессильна. А брат — тем более. Он хоть и глупенький, но с людьми, которые ему ножом угрожали, знакомиться вряд ли захочет. Всё нормально, мой хороший? — Я одарила мальчишку выразительным взглядом. Тот поспешно закивал и улыбнулся ещё шире. Я подумала, что ещё немного, и эта бесстыжая детская физиономия от такого усердия пополам треснет.

— Йен! — давно потерявший интерес к нашему разговору мужчина как раз высматривал что-то, задрав голову, и даже сделал вид, что не слышит окрика Циларин. Но та, видимо, уже привыкла к такой реакции, поэтому гаркнула ещё раз так, что ему пришлось оторваться от праздного созерцания и вернуться к нашим баранам. Под баранами я, разумеется, подразумевала Циларин и своего «братишку», чтоб ему голышом в зарослях крапивы прятаться от следующего обворованного.

Йен подошёл и молча уставился на свою чёрно-белую спутницу. Рядом с ней он выглядел так обыденно в простой светлой рубахе, расшнурованной у горла, короткополой куртке с роговыми пуговицами, тёмных штанах, заправленных в высокие сапоги с плотно прилегающими голенищами. Вопрос о том, кто же они такие, мучил меня с самого первого момента, но я старательно его игнорировала. Не до того сейчас.

— Она врёт. Пусть говорит правду. — Она махнула на меня рукой. Я покрепче прижала к себе воришку, у которого на лице по-прежнему была приклеена туповатая улыбка. Тот неожиданно тоже вцепился в мою руку.

Со сладкой ухмылкой Йен расшаркался перед Циларин и подошёл ко мне так близко, что между нами не хватило бы места моей вытянутой ладони. Бойтесь своих желаний, они имеют обыкновение сбываться… Какие глаза! Я попыталась отступить на шаг назад, но он схватил меня за плечо.

— Ты врёшь? — яростный шёпот так подходил к этому взгляду.

— Нет. — Я дёрнулась и попыталась вырваться. Неужто у меня сегодня на лбу написано «хватать всем желающим»?!

— Говори правду. Этот вор твой брат?

— Он не вор, и он мой брат. — Этот коллекционер усмешек что, пытается напугать меня одним своим видом и думает, что я начну говорить то, что хочет услышать Циларин? Гуленьки! Полчаса вдохновенного вранья не пойдут коту под хвост только потому, что какой-то сероглазый гримасник решил меня так дёшево застращать!

— Как его зовут?

— Я не знаю. Обеты травницы накладывают много странных ограничений. Это одно из них.

— А как зовут тебя, травница?

Честный ответ вырвался как-то сам собой.

— Никак. У меня нет имени.

Неудачные дубли

— Пошла вон. — Стражник брезгливо поджал губы и подкрепил сказанное соответствующим жестом. Я кивнула и другим жестом показала ему, что думаю по этому поводу. Он молча вытаращился. Я пожала плечами и показала то же самое ещё раз. Судя по тому, как начало багроветь лицо толстяка, смысл жеста был понятен. Я запоздало сообразила, что сейчас меня, скорее всего, возьмут за воротник и с полпинка выкинут за ворота. Хотя о чём я, какой воротник. Он же кончился ещё в Долгом Луге. Меня просто вышвырнут за волосы…

Глава 4

Цвет воровства

Я ожидала поражённых взглядов, недоверчивых возгласов, переспрашиваний. Потом напомнила себе, с кем имею дело, и подправила пожелания до вида слегка приподнятых бровей и какой-нибудь особенной усмешки из богатого арсенала. Вместо этого Циларин с окаменевшим лицом схватилась за нож. Йен ухмыльнулся, нахмурил и одновременно приподнял брови, изображая на лице живейшую заинтересованность. Воришка ограничился протяжным тяжёлым вздохом. Ну и пусть вздыхает. Будет знать, к чему приводит обкрадывание незнакомых усталых путниц.

— Она врёт. — Я не поняла, то ли Циларин спрашивает, то ли утверждает. Сомневаюсь, что она и сама это понимала. Зато условный рефлекс явно не зависел от хозяйской логики. Сильно же я ей не нравлюсь, вон как за свой ножик хватается. А цена вопроса-то…

— Твоя паранойя делает тебе честь, как Длани. В отношении всего остального за неё хочется придушить. Это желание преследует меня не первый день, и, веришь, я уже как никогда близок к его исполнению. — Мне показалось, что Йена ситуация забавляет. По крайней мере, паясничал он с большим удовольствием.

— У человека не может не быть имени. — Не унималась Циларин. Её послушать, так и половины мира не досчитаешься. — Она не человек? Блуждающая нить Потока? Тогда её нужно уничтожить.

Здравствуйте, девочки, вставайте в хоровод! Хорошенькая мне перспектива открывается. Сходила на свадьбу, называется. Постояла на улице с вором и двумя опасными сумасшедшими, и в строчке «возвращение» в скобочках уже можно приписывать «вероятно, по частям»!

— Она не врёт. — Йен закатил глаза и глубоко вздохнул, демонстрируя остатки терпения, которым вот-вот придёт конец. — Она не может мне врать. Если ты не обратила внимания, я велел отвечать правдиво. К тому же, эти травницы все немного тронутые на голову. Помнишь ту, которая постоянно таскала в волосах завядший венок? Так что отсутствие имени не самая большая из странностей. — И снова одна из его усмешек.

Я придержала дёрнувшегося воришку и заинтересованно прищурила правый глаз. Что-то определённо происходило. Что-то такое прямо любопытное-прелюбопытное, в центре чего находилась я собственной персоной. Не могу врать? Размер самомнения у этого умника знатный, что и говорить. Мне сдуру остро захотелось ляпнуть что-нибудь абсурдное, но я не придумала ничего достаточно шокирующего, поэтому промолчала. Хвала Свету! Если на секундочку допустить, что Йен Кайл и правда мог каким-то немыслимым способом заставить меня говорить правду, то он ни коим образом не воспользовался этим умением. Видимо, исключительно в пику своей спутнице. И на том спасибо…

Вопреки ожиданиям, Циларин неожиданно махнула рукой.

— Бездна с ней. Мы теряем время. В этом городе тоже ничего нет. Ты уже испытываешь моё терпение. В наших общих интересах вернуться как можно скорее.

— Да. — Короткая пауза была практически не заметна. Мне показалось, или он даже за это мгновение успел сменить несколько разных выражений на лице?.. — Конечно.

— Тогда сотри ей память, и уходим. — Циларин потеряла ко мне всякий интерес. Под рукой снова шевельнулся безмолвный воришка. — И мальчишке тоже. Не хочу, чтобы по городу ползали слухи.

— А то, что ты лично полдня распугиваешь толпу, совершенно не повод для слухов, я так понимаю. Ладно, хоть Праздник этот идиотский. Хотя тебе без разницы, да. — Комично поджав губы, приподнял брови Йен. Судя по тону, он уже смирился с тем, что его спутница не блещет догадливостью. — Мне даже удивительно, что я не услышал страшных вопросов о том, почему у нашей шутницы нет воротника на рубашке. И куда подевалась хвалёная шапочка с помпоном. Та, что для смягчения ударов головой.

— Мне это не интересно.

— А мне вот про шапку интересно. — Йен обернулся ко мне. Я повернулась к воришке. Тому валить было не на кого, поэтому он хлопнул глазами, соображая, и резко схватился за голову:

— Украаааааалиииииииии! Злые люууууууууудиииииии!

Я незаметно пихнула его локтем. Мальчишка перестал голосить и снова нацепил на лицо глупую улыбку. Может, она настоящая? А то больно хорошо импровизирует. Я бы на месте Йена точно поверила. Но по его лицу было невозможно что-то разобрать. Определённо многоликая маска из ухмылок и усмешек скрывает гораздо больше, чем каменная физиономия Циларин. Или я всё себе придумала, и он обычный сумасшедший, который воображает, что взглядом можно заставить говорить правду против воли. Но сейчас мне это на руку. Нас вот-вот отпустят на все четыре стороны и, похоже, даже не покалечат. Только сероглазый чудик «сотрёт нам память». Я, само собой, подыграю, как положено, малой бы вот не подвёл… А, ладно! Начнут, скорее всего с меня, а про него, может, и забудут. Кому интересно тратить силы на полоумного ребёнка?

Но начал мужчина именно с воришки. Оставалось только сжать кулаки, смотреть и надеяться на лучшее. Йен велел мне отойти на шаг, опустился перед мальчишкой на корточки и заглянул ему в глаза.

— Ты забудешь всё, что происходило на этой улице. Когда мы уйдём, ты вспомнишь только, как свернул сюда, убегая от человека со шрамом. Споткнулся и упал. Тебя нашла сестра. Попроси её, она вправит тебе руку. Она же травница. — С этими словами он взял мальчика за левую руку и резко, с тихим хрустом, вывихнул её.

Я ахнула и бросилась к пареньку. Сильные пальцы сдавили шею. Только что Йен Кайл сидел на корточках и вот уже стоит, держа меня вытянутой рукой за горло. Такого не может быть! Я обеими руками попыталась разжать его пальцы, но тщетно. Перед глазами начали вращаться чёрные круги и полосы. Он поймал мой взгляд. Я бы шарахнулась, если бы могла. Льдисто-серые глаза превратились в чёрные. Чернота скрыла даже белки, а вниз от глаз поползли ломаные тёмно-синие нити, словно под кожей набухли и проступили вены.

— Ты забудешь всё, что здесь было. Когда мы уйдём, ты вспомнишь, что догнала убегающего брата. Он попросит вправить вывихнутую руку, и ты это сделаешь.

Пальцы резко разжались, и я, внезапно потеряв точку опоры, осела на мощёную уличную дорогу, почувствовав себя ворохом одежды, из которой вдруг испарился хозяин. Широко раскрытыми глазами я смотрела на Йена. Зрение прояснилось, чёрные круги растворились. Он ответил мне внимательным взглядом ярко-серых глаз, дёрнул уголком рта и отвернулся. Текущая по перекрёстной улице толпа мгновенно раздалась перед ними с Циларин. А потом людской поток сомкнулся. Вот так. Хоть стой, хоть падай. Но я просто сидела.

* * *

Первое, что я сделала, встрепенувшись какое-то время спустя, это поскребла переносицу. Почему-то вдруг зачесалась. Потом потрогала шею. Больно! Наверняка понаставил мне синяков, чудовище! Если существует пресловутое мировое равновесие, то пусть ему… пусть его… ну, я не знаю! Пусть ему тот дед с тачкой навоза на дороге попадётся и страшно отомстит за нас с мальчишкой!

Моё лицо невежливо задели подолом. Только сейчас я поняла, что улица полна народу. Толпа хаотично двигалась, как ни в чём не бывало. Сидящую посреди дороги меня пока обходили. Но по нескольким недовольным фразам стало ясно, что такая роскошь ненадолго.

Рядом завозились и захныкали. Бледный воришка сидел, прижимая к себе вывихнутую руку, но плакать вроде не собирался. Зато ломать комедию продолжил.

— Сестричка, вправь мне руку.

— Ага, ещё чего. — Кряхтя, я поднялась на ноги и отряхнула юбку, на которую между делом уже наступило человек десять. Благо материалу было всё равно, он и чистым-то выглядел так кусок пыльной мешковины. — Скажи спасибо, что ты за эту руку сейчас держишься, а не с земли подбираешь. В будущем сначала нужное количество раз подумаешь, прежде чем по чужим сумкам шариться. Где эта чёртова склянка? — Я огляделась, но, естественно, безрезультатно. Циларин его, скорее всего, просто выбросила, а чья-нибудь нога уже наверняка раздавила хрупкий флакончик. Только бы там не оказалась настойка от головной боли… Чувствую, сегодня она мне очень пригодится.

— И ничего я у тебя не крал! Что говоришь-то? Я убегал от какого-то типа со шрамом. Страшенный такой, чуть не схватил меня. Чтоб его Длани всем скопом казнили! Еле оторвался. А тут хряпнулся с размаху, руку выбил. Ну вправь, а!

— Не зли меня, малой. — Я сделала зверское лицо. — Иначе я тебе не то, что эту руку не вправлю, ещё и правую к левой лодыжке привяжу. Будешь изображать радикулитного, авось кто и подаст. Зато на всю жизнь запомнишь, как воровать у безобидных усталых путниц.

— Я не воровал у путниц!

Я чуть было не огрела маленького нахала своей котомкой. Но, во-первых, без ущерба для себя нельзя, а во-вторых, дыры от ножа на холсте просто так сами собой не зарастают. Это колдовство высокого порядка, для которого требуется хорошее освещение, несколько минут полной сосредоточенности и иголка с ниткой. Из дыры торчал краешек бабкиного платья, но больше ничего, кажется, не вывалилось. Пока.

— Слушай, мне надоела вся эта чепуха с дланями и мнимыми внушениями. Подыграл — молодец! За это иди на все четыре стороны со всеми четырьмя конечностями. И чтоб глаза мои больше тебя не видели. — Я взвалила котомку на плечо, устроила её поудобнее, чтобы рукой можно было прикрывать дырку, и собралась в толпу.

Собственно, дальше намерения мои дела не продвинулись. Воришка вцепился в подол здоровой рукой и, судя по выражению лица, отпускать не собирался, даже не смотря на угрозу художественного связывания.

— Если не уберёшь, я тебе и её тоже вывихну. — Кивнула я на руку. Внутренний голос совести тут же принялся меня распекать за то, что я не просто оставляю страждущего в трудную минуту, а ещё и обещаю преумножить его мучения. Я велела совести молчать. От пустых угроз, как известно, руки сами собой ещё ни у кого не выкручивались. Что же касается второго, то страждущий сам виноват. Если бы перестал повторять эту чушь и просто попросил помочь, я бы поупрямилась, но не долго. Потому что это действительно мой долг, в конце концов. И вправлять вывихи я умела ничуть не хуже, чем сводить холодными примочками синяки и зашёптывать шатающиеся зубы. Драка на селе — главное развлечение на празднике и первое дело при улаживании крупных конфликтов в духе: «А ктой-то мой стожок сена ноченькой с лужка к себе на подворье утихарил?»

— Не запугивай, не вывихнешь! Ты же травница, ты не можешь никому сделать больно, иначе саму так скрутит, не сразу и разогнёшься! — Сердито процедил мальчишка, понизив голос так, что мне показалось, будто я ослышалась. Но нет.

— Откуда ты…

Бабка всегда говорила, что неумение давать отпор силой испокон веку хранится в тайне от людей, не посвящённых в травное ремесло. Потому что это одновременно самое уязвимое и самое сильное место любой травницы. Уязвимое понятно почему. Сомнительный повод, ярость толпы — вот уже и похороны. Впрочем, толпа не обязательна. Достаточно двух-трёх её озверевших представителей. Но вместе с тем, зная такой недостаток за своей профессией, её обладательницы учатся воистину творить чудеса. Если Вам нужен кто-то, способный мастерски вести переговоры, Вам прямая дорога к травнице. Только она сможет миром уладить дело о кочующих стожках, при этом сделав так, чтобы обе стороны остались довольны. Ну, по крайней мере, так было бы в любом другом селе. Или в моём, но с другой травницей.

Когда двое возмущённых сенокосцев пожаловали со своей тяжбой, я приятно удивилась и даже почувствовала гордость. Это была первая просьба, с которой ко мне обратились, признав травницей после смерти бабки. Я подумала, что проблемы в этой ситуации меньше, чем здравого смысла у Марфина, суровой зимой с разбегу прыгающего в насквозь промёрзший пруд.

«Потому что, госпожа ведьма, в реку прыгать негоже. Оттуда наши бабы воду для готовки берут. А вдруг я пописаю ненароком? Некрасиво. А тут вот и глубины должно быть по шейку. Мне в самый раз!»

И в два, и в три… По-моему, на двадцатый раз кто-то над ним всё-таки сжалился и уговорил быстренько нырнуть в открытую прорубь, взяв строгое обещание не справлять малую нужду в месте погружения. Хотя по пруду он катался очень задорно и на разных местах. Что характерно, ничего себе не отморозил, и даже ни разу макушкой в лёд не воткнулся. Воистину неведомая сила хранит дураков и пьяниц. Но дураков тщательнее — с ними веселей.

А вот меня ей хранить, похоже, не интересно. С одной стороны это приятно. С другой, иногда задумываешься, а где, собственно та грань, за которой мироздание вдруг спохватится, и я смогу безбоязненно заколачивать гвозди лбом.

В общем, сенокосцам со мной тогда не повезло. Я честно выслушала их часовую перебранку, постояла судьёй в кулачном варианте выяснения отношений за околицей, одному вправила свёрнутую челюсть, второму зашептала прокушенное ухо. На этом решила, что все священные традиции соблюдены, и можно закрывать дело, объявив правого и виноватого.

О том, кто у кого сколько украл, давно трезвонило сарафанное радио. Недооценивать бабскую болтовню — большая ошибка. Особенно в моём селе. Жена вора просто не могла не похвастаться перед всеми соседками, как её муженёк незаметно упёр стог сена у приятеля, который давеча бутыль самогону одолжил, да так и не вернул. Месть соседям — это тоже почитаемый обычай. Без него традиционных драк стало бы вдвое меньше, а это уже серьёзный урон самобытности сельского уклада. Примечательно, что сам укравший за чарочкой беленькой тоже вовсю хвастался молодецкой удалью и благоприобретённым воровским опытом. Но на моё: «Имей совесть, положи стожок на место», пошёл в отказ. Дескать, какие ваши доказательства. Я поскрипела зубами, но вызвала самых горластых свидетелей. Те решили, что не желают быть предателями, и старательно не понимали, какого лешего хочет от них злая травница. Потому что чесать языком по пьяни — это одно, а доносить на ближнего своего — совсем другие пироги.

Вот и сейчас на меня воззрились настолько честные голубые глаза, что не будь я непосредственно обворованной, ни в жизнь не подумала бы на невинное дитятко. Зато дитятко очень натурально пылало гневом, да ещё и ни капельки не боялось. Спасибо, хоть орать на всю улицу не стало.

Я поджала губы и пожалела, что заодно не могу поджаться куда-нибудь целиком. Кто-то из прохожих сильно пихнул меня в спину, и я еле удержалась на ногах. Искать виновного было бесполезно. Вокруг колыхалось море лиц и затылков. Да и Ковл с ним! Где-то в толпе бродит в поисках жертвы дедок с тачкой навоза. Добавим в список его потенциальных жертв неизвестного грубияна. А вдруг сработает, и их дороги действительно пересекутся?

— Ладно, малой. — Нехотя буркнула я, протягивая воришке раскрытую ладонь. — Вставай, вправлю я твой вывих. Только надо отойти куда-нибудь, где поспокойнее. Иначе добрые горожане скоро решат, что раз мы не двигаемся, по нам можно ходить. — Я в последний момент увернулась от удара коромыслом. С двумя полными вёдрами воды его несла на плече дородная баба. Мальчик с готовностью схватился за протянутую ладонь здоровой рукой, без труда подтянулся и резво вскочил на ноги.

— Пошли, я тебя отведу. — Он поволок меня за собой, и я не стала упираться. К вечеру народу на улицах не убавилось, а стало даже больше, хотя городские стены точно были каменными и растягиваться не умели. Меня беспощадно сдавливало со всех сторон и несло в неопределенном направлении. Радовало только то, что воришка, кажется, чувствовал себя вполне уверенно. Он ловко перетаскивал моё бренное тело в мгновенных просветах из одного «течения» в другое, а оттуда в третье и дальше.

* * *

— Пришли, сестра, входи! — Перед нами распахнулась выщербленная дверь, и мне ничего не оставалось, кроме как шагнуть через порог. Внутри оказался грязный полумрак и беспорядок из деревянных столов и табуретов. Тут же нам навстречу, гулко стуча пятками по заплёванному полу, устремился какой-то подозрительный субъект.

— Ойц! Ви гляньте, кого привёл к нам этот чудесный мальчик! — Худой оборванец, задрапированный в живописные лохмотья, переводил умильный взгляд с меня на воришку и обратно. — Но таки шо ми можем поиметь с этой неопределённой девушки?

Я переступила с ноги на ногу. Лапти с треском отлепились от пола. Надеюсь, на него проливали только какое-нибудь сомнительное пойло. Как-то неприятно думать, что на этом самом месте выпитое частенько повторно являлось на свет божий, преодолев все стадии переваривания. Или было отторгнуто желудком и возвращалось гораздо раньше другим путём. От тошнотворных мыслей в животе завозился призрак выпитого молока. Я сглотнула.

— Это моя сестра Гордана, Щуп. И с неё никто ничего иметь не будет. — Воришка выступил чуть вперёд, вызывающе задрав голову и сжав маленькой ладошкой мою руку. Успокаивающе. Паренёк подумал, что я боюсь. От этой мысли стало неуютно. В голове запоздало зашевелились панические подозрения. Тёмный зал был на треть заполнен оборванцами самой зловещей наружности. И сейчас они все смотрели в мою сторону. Зачем он привёл меня именно сюда? Хочет сдать на отмщение собратьям по незаконному промыслу? Мой взгляд заметался в попытке разглядеть лица. Когда я врала Циларин о том, что меня обокрал одноглазый детина со шрамом и на костылях, я старалась придумать самый гротескный образ, чтобы случайно не подставить какого-нибудь несчастного. А вдруг я угадала? Память иногда играет со мной злые шутки. Увидела мельком такого в толпе и забыла, а тут раз — и язык сам собой начал молоть то, что разум даже не осмысливал! Языку-то всё равно, у него чувства самосохранения нет. А у меня есть! Но его вялость в такие моменты меня настораживает.

— Ойц, лапочка! — Хлопнул в ладоши Щуп. — И откуда это у тебя такая взрослая вида на любителя сестра, которую мы раньше ни разу не видели?

— Она приехала меня навестить. Никто её не обидит, понятно? — Ничтоже сумняшеся, заявил пацанёнок. А я подумала, что накостылять за такое могут нам обоим. — Она травница. — Ой-ой-ой… Сейчас с меня точно кожи на ремни нарежут. Вон как тот здоровяк со сломанным носом поглаживает свой ржавый нож. Ржавчина — это же сразу заражение крови, так что умирать я буду долго, мучительно, а главное — за что? За какую-то склянку сама не помню, с чем?!

— Помоги мне, Свет. — Беззвучно прошептала я, но Щуп это заметил и тут же исполнился подозрительности.

— Что это ты там бормочешь, девушка?

— Желаю вашему… хм… помещению процветания и отступления болезней. — Деревянным голосом ответила девушка.

— А почему это помещению, а не его посетителям? — сварливо поинтересовался въедливый тип.

— Потому что с человеческими недугами меня учили справляться.

— Сестра. — Меня настойчиво подёргали за руку. — Руку-то вправь.

Я спохватилась и повела мальчика в свободный уголок. Следом за мной поворачивались грязные головы, в тишине то и дело слышались смачные отхлюпывания из громоздких кружек. Я поставила котомку на пол, усадила паренька на шаткий стул и, как могла аккуратно, сняла с него латаную — перелатаную рубаху. Тот только сцепил зубы и один раз натужно засопел, когда я из-за недостатка освещения случайно задела больное место.

— Тут есть свеча? — Раздражённо бросила я через плечо. — Пить всякую дрянь в темноте, конечно, очень интересно. Чем меньше знаешь, что заливаешь в глотку — тем больше неожиданностей. Но лично мне нужно видеть, что я делаю.

— Таки не вопи на наших квадратных метрах, травница. — Света стало больше. Щуп поднёс замызганный фонарь, в котором торчали слепленные ежом штук десять оплавленных тонких свечей. Не иначе, как украденные с какого-нибудь храмового алтаря. Я осмотрела плечо. Обычный вывих. Ничего такого, от чего следовало бы рвать на себе волосы и признаваться в собственном бессилии. Я незаметно улыбнулась. Уже завтра мальчишка даже не вспомнит, что ему кто-то выкручивал руку. Улыбка искривилась. Хотя он и сейчас утверждает, что просто сам неудачно упал. Наверняка боится и перестраховывается на случай, если Циларин и Йен продолжают за нами следить. Правда, я была уверена, что они забыли про нас обоих, едва только отвернулись. Больно уж уверенно звучал приказ забыть одно и помнить другое. И ещё глаза…

— Кто это так нашего чудесного мальчика? — без особого сочувствия полюбопытствовал Щуп, придвинувшись вплотную.

— Какой-то верзила одноглазый. Со шрамом через всю харю. Калекой прикидывается. — Коротко ответил за меня осматриваемый.

Рядом из полумрака внезапно вынырнул тот самый здоровяк со сломанным носом и ржавым ножом. Второй отлично вписывался в мои кошмары о бессмысленной и беспощадной кончине. Здоровяк дохнул в мою сторону адским перегаром, поскрёб подбородок грязным пальцем и только потом пробасил:

— Такую узнаваемую рожу даже Дивун не забудет, а я-то уж подавно. Кин, я тебе клянусь своей последней рубахой: в нашем городе такого хмыря нет.

— Но я же его видел. Может, сегодня пришёл. Много всякого сброда на Праздник стекается. — Упорствовал мой пациент, и мне пришлось велеть ему не дёргаться, потому что я уже примерялась, как бы поудобнее взяться за вывихнутую руку, и готовилась зашёптывать результат своего костоправства для пущей надёжности. Кин, значит. Ну ладно, теперь я хоть знаю, как зовут моего «братца».

— Ладно. Пошлём людей, пускай разведают. — Кивнул здоровяк и отошёл, жестом и окриком подзывая несколько человек из-за столов.

Улучив момент, пока к нам не подошёл кто-то ещё, я резко дёрнула вверенную моим заботам конечность. Сустав с хрустом встал на место, мальчишка подавился вскриком, а Щуп заохал и быстро откатился подальше, бормоча что-то об умении обходить неприятности стороной.

Я сосредоточенно забормотала предписанную формулу, а потом несколько раз осторожно согнула и разогнула руку своего названого брата. Всё получилось. Я выпрямилась, по привычке отряхнув юбку.

— Ну всё. Торжественное отсечение отменяется. — Полушутливо изрекла я, внимательно глядя на мальчишку. Тот слегка изменился в лице, поднося исцелённую конечность к лицу.

— А что, если бы её было не вправить, то осталось бы только отрубить?

Я молча возвела очи горе. Намёк канул в пустоту. Тогда на этом всё. Я жива, сделала, что от меня зависело, могу идти, куда хочу. А хочу я, в конце концов, дойти до дома Турасьи и узнать, ради чего с самого утра попадаю в неприятности.

— В общем, береги себя, малой. — Трепать его по волосам, изображая при этом покровительственную доброжелательную улыбку, я не стала. Подобрала котомку и бросила взгляд на дверь, проверяя, не загораживает ли мне кто путь к свободе. Путь загораживали. Щуп стоял, выглядывая на улицу через узкую щель между дверью и косяком.

— Ты куда? — Изумился Кин и схватил меня за руку прежде, чем я успела её убрать, якобы поправляя волосы или загибая внутрь края оборванного воротника. — Ты что, уже уходишь?

— У меня дела. — Сухо ответила я, неприятно удивлённая якобы искренним огорчением. — У травницы их всегда много.

— Мы же только встретились! Я тебя не видел… — он наморщил лоб, очевидно, старательно придумывая, сколько мы могли не видеться, если он не знает даже моего имени. Тут уже моё терпение кончилось.

— Слушай, мальчик. Мне надоело слушать эти глупости. — Я говорила тихо, наклонившись к самому лицу воришки. Может, мне его удастся запугать не хуже, чем Йену? Главное побольше уверенности в голосе. — Я так понимаю, что головорезы вокруг — сплошь твои друзья, которые не дадут никакой Длани и никакому Йену Кайлу придти и оторвать тебе голову за просто так. И уж точно эта пара садистов не подслушивает сейчас под окном! — Я обернулась и крикнула. — Эй, Щуп, там ведь не отирается случайно никто в идиотском чёрно-белом наряде, с высоким гребнем на макушке и здоровенным ножом на поясе?!

Носитель живописной рванины обернулся на мой окрик с крайне недовольным выражением. Однако к концу фразы на нём проступил такой ужас, что в пору было думать, будто за несколько секунд я обросла рогами, щупальцами и комплектом паучьих лап одновременно. При этом скалила полутораметровые клыки и требовала сейчас же подать мне запеканку из человечьих потрошков.

— А что? Она там действительно стоит? — неуверенно раздался мой вопрос в воцарившемся гулком молчании.

То, что началось после этого в кабаке, трудно назвать паникой. Это было натуральное всеобщее помешательство, когда все куда-то бегут, обо что-то спотыкаются и готовятся не то улепётывать во все лопатки, не то ложиться и прикидываться мёртвыми. А то и отбрасывать босые пятки на полном серьёзе.

Первым опомнился хозяин заведения. Я очень хорошо его понимала. Ещё несколько минут таких метаний, и от скудной обстановки останется только груда дров и битого стекла. Много тут наторгуешь, если придётся разливать бормотуху посетителям в сложенные ладошки. А потом приглашать их присесть на каменный пол, стратегически помеченный крестиками в тех местах, где должны находиться столы и стулья. Видимо, кабатчик представил похожую картину, потому что его призыв к прекращению паники был громок, в должной мере эмоционален и прост, как всё гениальное.

— ТИИИИИИХАААААААА!

Я чуть не зааплодировала. Такого эффекта и так быстро не удалось добиться даже стожку сена со светящимися глазами, по моему сигналу сверзившемуся на двух орущих сенокосцев. С первого раза его просто не заметили. Коту Виктиарию в неудобном костюме пришлось лезть обратно на печь и повторять свой выход, сопровождая его леденящим душу утробным воплем.

— Вы что тут устроили мне, долболобы?! — заревел хозяин, потрясая кулаком. — Что вам тут, курятник, чтоб по нему как курям безголовым носиться?! Я вам сейчас сам, как тем курям, бошки поотрубаю! — С этими словами он выложил на стол мясницкий тесак таких размеров, что нож Циларин в моих воспоминаниях сразу стал напоминать бутафорский кинжальчик, которым только ногти чистить впору.

— В городе Длань! — осторожно, но с должным надрывом в голосе, высунулся Щуп.

— В Городе Праздник Коронации, идиоты! — Рявкнул кабатчик так, что кто-то даже попятился. — Это значит, что здесь все десять Дланей и Правитель, в честь которого на площади послезавтра будут бесплатно разливать вино. Дорогое. Хорошее. Вино. Бочонок которого будет не лишним в моём погребе, если вы вытащите головы из задниц и придумаете, как его спереть!

Снова повисла тишина, в которой быстро начали разноситься шепотки, сменившиеся уверенными голосами, а минуту спустя — взрывами хохота. Нищие гоготали, хлопая друг друга по плечам, удовлетворённый кабатчик спрятал под стойку свой тесак и снова начал наливать в подставленные кружки. Я озадаченно поскребла щёку. Потом подумала и почесала ещё и нос. Исходя из моего опыта общения с той, кто называла себя Дланью, радости от встречи с десятью такими же я бы не испытала совершенно. А эти ничего, стоят, радуются.

Снова подкатился Щуп, на сей раз оживлённо жестикулируя.

— Таки вот, что я тебе скажу, милая барышня. Ещё одна такая шутка без предупреждения, и моё бедное сердце прекратит думать за варианты продолжения существования!

— Дааа… Здорово ты их. — Восхищённо протянул рядом детский голосок.

— Чего они такие счастливые? — Буркнула я, недовольная тем, что мальчишка, похоже, напрочь проигнорировал то, что я говорила про Йена, и тем, что одна из всех не вижу в словах трактирщика ничего смешного. — У вас тут что, какая-то секта самоубийц, которые спят и видят, как бы быть поживописнее зарезанными чёрно-белыми фуриями?

— Нет, что ты! Если кто-то из нас попадётся настоящей Длани, спастись поможет только чудо. Но в таком захолустном городишке, Дланям делать нечего.

— Низшие слои общества, с которыми, я извиняюсь, барышня сейчас изволит общаться, — снова влез вездесущий Щуп, — с оказией не избегут установленного наказания. Но специально по наши бедные души таки никто из столицы не двинется!

— Тогда я совсем запуталась.

— Ойц? — Недоверчиво заломил бровь представитель вышеупомянутых слоёв. — Таки откуда ви к нам пожаловали, чудесная девица? Праздник Коронации есть событие огромного масштаба. Нельзя вот так просто не знать о нём. Или что, где-то существует такое место, за которое можно сказать, что его жители спят на деревьях, кушают шишки и таки полагают себя царями мира?

— Не знаю, — я беззаботно пожала плечами, игнорируя шпильку в свой адрес.

Щуп подозрительно прищурил на меня попеременно оба глаза, но актёрской практики мне уже было не занимать, поэтому я только наивно похлопала в ответ ресницами.

— Кхм. Ну ладно. Я и подзабыл как-то, что передо мной таки травница. Ладно. О чём я…

— Я сам ей всё расскажу. — Перебил его мальчишка. — А ты, Щуп, напомни ребятам, что они хотели пойти поискать того одноглазого козла. Я из-за него до завтра не смогу ущипнуть толстого.

— Давай выйдем на улицу, что-то свежего воздуха захотелось. — Попросила я, когда недовольный Щуп засеменил к одному из столов.

— Не вопрос!

Из всех присутствующих взглядом нас проводил только кабатчик. Может, и он бы не обратил внимания, но сработал условный рефлекс всех держателей подобных заведений — следить за перемещением посетителей. А может, ему лично хотелось убедиться, что я ухожу и больше не буду смущать впечатлительные незаконопослушные умы шокирующими заявлениями.

* * *

Мы вышли на улицу, где — о счастье! — наконец-то поубавилось народу. Я открыла рот, чтобы задать мучивший меня вопрос, но Кин тут же затрещал, глядя на меня сияющими от любопытства глазами и, похоже, не особенно вслушиваясь в ответы.

— Ты правда видела Длань? В чёрно-белом костюме и с тем оружием, которое есть только у них?

— Да. Да. Не знаю.

— Ух ты! Так здорово! Интересно, а она была похожа на настоящую?

— Так она же вроде и…

— Актёры каждый год разные, и костюмы тоже разные. Вот бы узнать, как на самом деле выглядит личная охрана самого Правителя! А ты где её видела? Актёры обычно не показываются никому до представления.

— Подожди, ты же сам…

— Ууу, ждать ещё целый день! Надеюсь, в этот раз тоже будут фейерверки. И золотые монетки. Главное заметить, кто их поймает, а дальше всё просто.

— Почему ты воруешь? — Кажется, мой внезапный вопрос сильно удивил и задел Кина. Ну, хоть слушать начал, и на том спасибо.

— А что мне ещё делать? — огрызнулся он. — Дома у меня нет, платить за работу двенадцатилетнему никто не будет, а есть каждый день хочется. В нашей общине ты или приносишь в общий котёл, или ты не в нашей общине, так что вали из города, пока не накостыляли. Крисятничества нигде не любят. И пришлых нам не надо. Это наш город. Так что если тот бугай со шрамом до сих пор не сообразил, что к чему, ребята его найдут и так отметелят, что придётся уроду взаправду на костылях переваливаться.

Он говорил, глядя куда-то перед собой, а я смотрела на детское лицо и думала о том, что забыла испугаться. Этот мальчишка ведь мог пырнуть меня ножом там, в толпе, в самом начале всей этой круговерти. У него ведь наверняка был нож. Не пальцем же дыру в моей котомке проковырял.

У меня в селе не было детей-воров. Таскатели яблок не в счёт, кто из нас в детстве не лазал на соседскую яблоню или черёмуху? Там же по каким-то неписаным законам природы всегда вкуснее, чем в своём огороде. Перспектива наказания крапивой добавляла азарта, а его факт воспринимался, как сама собой разумеющаяся плата за нерасторопность. Очевидно, у Кина детство закончилось, даже не успев толком начаться. А вздумай его кто-то отхлестать крапивой, вероятно, тут же получил бы железо под ребро.

— Кин — это полное имя? — спросила я, чтобы заполнить паузу, наступившую после его слов.

— Нет, это меня мамка так ласково звала. Потом все привыкли. А вообще я Кинроу. — Он вдруг смутился. — Чем-то высокородным отдаёт, да? Знаю, но мамка так назвала, никуда не денешься. Зато Кин звучит нормально. Скоро я дорасту до прозвища, так что вообще не буду зваться по имени.

— Хочешь, чтобы тебя все называли каким-то непонятным словом? — Не имея собственного имени, я иногда поражалась тому, с какими наборами букв приходится жить некоторым людям.

— Не-а, очень даже понятным. — Мальчишка расплылся в гордой улыбке. — Я себе уже придумал. Я же карманник. Мы называем такую работу «пощипать толстого». Так что меня будут звать Щипец.

Несколько минут мы попрепирались, обсуждая достоинства и недостатки такого прозвища. Аргументы Кина, в основном, сводились к тому, что название идеально отражает род деятельности. Мои — к тому, что звучит стрёмно и вообще похоже на Щупа, а это очень спорный пример для подражания. Впрочем, как и любой другой из кинова окружения.

За разговорами мы неторопливо брели по улице. Толпа схлынула. Солнце устало навалилось на линию горизонта. В какой-то момент я отвлеклась на проходящую мимо женщину. Её сопровождали два дюжих мордоворота с дубинами. Не иначе богатая купчиха с круглосуточной охраной. За спиной послышалась какая-то возня. Я оглянулась. Торговец яблоками с ворчанием подбирал с земли несколько единиц раскатившегося товара. Кин, не проявляя никакого любопытства, шагал рядом. Когда мы завернули за угол, малой дёрнул меня за рукав и протянул большое красное яблоко.

— Ух ты, спасибо, где взял? — Глупые вопросы в неподходящие моменты — это мой конёк. Я на него сажусь, и катаюсь до тех пор, пока не заработает ум. — Купил, что ли? Или подобрал?

— Обижаешь, сестричка. — Мальчишка одарил меня довольной ухмылкой. — Я их украл. Подтолкнул чуть-чуть лоток, а когда хозяин отвлёкся, ухватил с краешка.

Впереди замаячила перевёрнутая телега. Рядом не лежала в неудобной позе лошадь, не суетился хозяин, и не сновали приверженцы поговорки «что упало, то пропало». Значит, в данный момент на телегу никто не претендовал, и на ней можно было сидеть. Что мы и сделали. Кин с аппетитом вгрызся в своё яблоко, а я бездумно перекладывала сочный плод из одной руки в другую. Надо было расставить все точки над «Ё», но никак не получалось сформулировать вопрос.

— Кин, почему ты так уверен, что я твоя сестра? — Воришка поднял на меня изумлённое лицо, измазанное в яблочном соке. На подбородок налип кусочек мякоти. — Ты ведь никогда меня раньше не видел, не знаешь, как меня зовут… Мы с тобой даже не похожи. — Беспомощно закончила я, не зная, что ещё сказать в свою защиту под сделавшимся укоризненным взглядом.

— Но это же правда. — Он пожал плечами. — Я тебя сразу узнал, как увидел. К тому же, ты сама меня нашла. И никто чужой никогда не позаботится о маленьком оборванце с вывихнутой рукой. Если бы ты хотела уйти, ты бы ушла. Но ты осталась. И не воротила нос от компании нищих.

— А если бы я побежала сдавать вас стражникам?

— Тогда тебя поймали бы и утопили в водостоке. — Просто сказал он. — А мне отрубили бы пальцы на руках и ногах. Потому что тебя привёл. Предателей у нас не жалуют ещё больше тех, кто пытается воровать у общины. Я бы просил милостыню. — Он мрачно посмотрел на быстро темнеющую яблочную мякоть. — Если бы выжил после того, как надо мной потрудится Секач со своей ржавой железкой.

Я сглотнула образовавшийся в горле комок и вернула Кина к изначальной теме разговора.

— То, что не похожи, ничего не значит. Видал я двух братьев, у одного глаза в пол-лица, а у другого — как щёлочки в стене женской бани. Всяко бывает. А Горданой, мамка говорила, назвала бы дочь, если бы она у неё была.

— Если бы? — Уцепилась я за призрачную возможность. Кин замолчал, нахмурился, глядя куда-то сквозь огрызок. Мне показалось, что он сомневается. Только сомневается?! О Свет Всемогущий!..

— Взрослые часто недоговаривают. — Наконец, снова подал голос воришка, с размаху швыряя огрызок в удаляющиеся спины. Слава Богу, не попал. Я представила, как на этот раз удираю от какого-нибудь разъярённого ремесленника, потому что в руках у меня яблоко-улика. — Может, она тебя в детстве в учение безымянной отдала и не надеялась, что ты когда-нибудь вернёшься. Ты же ученица травницы. А травницы редко становятся нищенками. Только по большому невезению. Как наша мамка.

— А она…

— Умерла прошлым летом. Поспорила с пьяным стражником, тот её мечом пырнул. Когда ребята приспели, уже поздно было. Травницы много могут, но себя она лечить не умела, а попросить было некого. Стражнику потом один наш попрошайка воткнул клюку в живот, тот и сдох в кровавой луже. Но никому от этого не легче. Мамку-то всё равно не вернёшь. — Он понурился. Я погладила его по плечу и молча предложила своё надкушенное яблоко. Заходящее солнце густо покраснело, устыдившись подсматривания за таким личным моментом, и поползло за горизонт.

Мне тоже стало грустно и стыдно. От той истории, что рассказал мне маленький вор. И ещё от того, что он, похоже, действительно верит в наше родство. А Йен Кайл, чирей ему на пятую точку, и впрямь умеет стирать настоящие воспоминания, заменяя их какой угодно ерундой. Но лучше уж так, чем мальчонка без руки. По крайней мере, поиграть роль старшей сестры уличного воришки денёк-другой мне совсем не трудно. Я хмыкнула. «Нетрудно», ишь ты! Будто соседского кота на пару дней прикормить взялась. Как правильно быть старшей сестрой для уличного вора?! О Свет, помоги мне всё сделать правильно… Главное, чтобы это не привлекло внимания городской стражи. А вот возьму и отучу мальчишку воровать! Мысль была наивной настолько, что подо мной ощутимо зашевелился любимый конёк. Я с него слезла и отпустила пастись, вместо этого пробуя на вкус непривычное имя. Гордана. Хм. Пожалуй, мне даже нравится. Когда я спрашивала у бабки, не пора ли мне уже в мои-то двадцать лет, наконец, придумать хоть какое-нибудь имя, та или злилась, или отрешенно вздыхала, но из раза в раз повторяла одно и то же — «учись терпению, ещё не время». Сейчас я решила, что время пришло. Если в своей деревне я и могу прожить на одном только «госпожа ведьма», то даже для пары дней в городе этого явно недостаточно. Кому я тут госпожа, а за ведьму и камнями побить могут. Даже за травницу вон юродивой обозвали. Правда, это скорее недостаток моей неразвитой мимики. Йен вот наверняка может вообще без слов одним лицом общаться. Я помотала головой. Опять в голову лезет. И меня же заморочить пытался. Только почему-то не вышло. Или вышло? Но я ведь всё помню, хотя он приказывал забыть. Внутренний голосок что-то тревожно зашептал, но смысла было не разобрать.

— Сестра, ты не волнуйся, тебя из наших никто не обидит. И это… прости, что я тебе нагрубил в подворотне. У меня в башке какой-то туман висел. Может, я ещё головой хряснулся, когда падал, не помню.

Кин расправился с моим яблоком и поступил с огрызком точно также, как и с предыдущим — запустил в толпу. Только на этот раз попал. Возмущённая тётка не стала искать виноватых далеко, а накинулась на шедшую позади девицу с вязанкой баранок. Та незаслуженной обиды не спустила, и завязалась потасовка. Между делом досталось кому-то ещё. Тот тоже решил, что кругом враги, и пошло-поехало. Кин зашарил руками по днищу телеги в поисках чего-нибудь для усугубления ситуации, но я быстро спрыгнула на землю и сдёрнула мальчишку следом. Тот набычился, увидел у себя под носом мой кулак и согласно отмахнулся.

— Пойдём, я тебя отведу. У меня есть место, где можно удобно переночевать. Если не очень шуметь и уходить до рассвета. — Он уверенно потянул меня за рукав.

— Нет, подожди. — Я упёрлась и легонько дёрнула руку назад. — Мне нужно найти один дом.

— Сейчас? А что, до утра он не простоит?

— Простоит, но у меня есть дело. Я же не умею щипать толстого, а кушать тоже каждый день хочется. — Мой натянутый смех был ну очень натянутым. — А вообще, я же травница, со всеми вытекающими. Завтра одна девица выходит замуж. Её родня попросила приехать к ней загодя и помочь кое с чем. Она из того села, где я живу. Я тут никогда раньше не была, заблужусь ещё. А если на меня Щуп или этот твой Секач из темноты выпрыгнет, точно стану припадочной.

— Ты действительно настоящая травница. — Кивнул парнишка каким-то своим мыслям. — Наша мамка тоже не ложилась спать, пока не закончит все дела. Пошли, проведу. Какой дом?

Я объяснила, и меня повели по сумрачным улицам. Людей становилось всё меньше, так что мы шли быстро, петляя по тесным вонючим переулкам. Когда наверху хлопали ставни, мы мгновенно отпрыгивали и вжимались в стену, чтобы не сводить близкого знакомства с содержимым ночных горшков. Поплутав какое-то время, Кин вывел меня на широкую улицу, по обочинам которой уже зажигались фонари. Пожилой мужичок с большим ведром в одной руке открывал другой стеклянные дверцы, ловко орудуя длинной палкой с крюком на конце. А потом ещё ловчее закидывал внутрь какие-то шарики и быстро захлопывал дверцу. Внутри ярко вспыхивал огонь, затем пламя немного опадало и начинало гореть ярко и ровно.

— Маги постарались. — Пояснил в ответ на мой вопросительный кивок Кин. — Самогорящие шары. Полыхают даже без воздуха.

— А почему он их туда закидывает? Неужели нет никакой приставной лестницы, чтобы забраться?

— Была. Но мы её свистнули.

— Зачем?

— Просто так. Смешно было.

— Не вижу ничего смешного. — Я подпустила в голос строгости, присущей, по моим понятиям, роли старшей сестры. — Где лестница?

— В кабаке. На заднем дворе. — Неуверенно ответил воришка.

— Завтра же вернуть. Это не способ прокормиться, а злое хулиганство. Нашёл, кому жизнь усложнять. Ты посмотри на него, он же старенький. Думаешь, ему легко возле каждого фонаря изображать ветряную мельницу?

Кин устыдился. Похоже, он и сам не знал, насколько после смерти матери нуждается в ком-нибудь, кто бы его осаживал. Я довольно дёрнула уголком рта, но тут же вспомнила Йена Кайла и втянула щёки. Кин, если и обратил внимание, то ничего не сказал.

Мы вышли из переулка, и тут случилось страшное. Из ниоткуда на меня набросилось огромное и ужасное Женское Любопытство. По дороге я несколько раз пыталась допрыгнуть до вместилища магического огня на фонарном столбе, но росту для такого было маловато. При очередном прыжке, чудом державшаяся всё это время заколка выскочила из остатков причёски. Моё воронье гнездо развалилось, живописно осев на плечи, и бугрясь колтунами на затылке. Но я не сдавалась. Сдув с лица особенно настырно лезущую в глаза прядь, я обеими руками ухватилась за столб и затрясла его, как яблоню по осени. Воришка смотрел с противоположной стороны улицы и должен был потом отчитаться, что происходило с магическим огнём при физическом воздействии. Никаких яблок сверху не посыпалось. Хотя за такие вольности с незнакомым магическим продуктом мироздание вполне могло бы меня примерно наказать. Например, уронив мне на голову отломившуюся дверцу. Или послав по улице наряд городской стражи. Вместо этого фонарщик принял меня за вандала, уворовывающего казенный столб, и тяжело побежал наперерез, размахивая палкой и громыхая ведром.

Мы с Кином сиганули в ближайшую подворотню, пару раз куда-то свернули и затаились, тяжело дыша и стараясь слиться со стеной.

— Всё равно вернуть лестницу? — Деловито поинтересовался мальчик. Я непреклонно кивнула.

* * *

Кин проводил меня до кованой ограды, опоясывающей большой деревянный дом. Жёлтая краска на стенах выглядела совсем свежей. В окнах за задёрнутыми шторами уютно горел свет.

— Пришли. — «Братишка» отпустил мою руку, и я искренне поблагодарила его за помощь.

— Слушай, может, зайдёшь со мной? Нас обоих ужином накормят. — Предложила я.

— Нищих в этом квартале не любят. Если их вообще где-то любят. Посмотри на меня, сестрёнка. — Он обвёл рукой свои лохмотья.

— Нашёл, чем хвастаться, — хмыкнула я, демонстрируя драный воротник, грязную юбку, стоптанные лапти и пыльные колтуны на голове.

— Всё равно нет. Ты в своём селе уважаемый человек. Я тебе не компания. Да и ребята, небось, заждались. Будут расспрашивать. Готовься, скоро к тебе валом повалят за всякими припарками. Их ведь мамка всех лечила раньше. Если решишь остаться, мы тебе хату справим. А если нет… ну, будут в твоё село ходить, по ночам в окошко стучаться, чтобы спасла от хвори.

— По ночам не надо. — Серьёзно сказала я, представив, какие начнут метаться обо мне слухи по селу, если найдётся языкастый свидетель. А он обязательно найдётся. Кин засмеялся.

— А ты?

— А что я? Я скоро стану самым ловким вором в городе! Вот увидишь, ещё будешь мной гордиться! А я буду тебя навещать вместе с кем-нибудь из наших. Договорились, сестра?

Он плюнул на ладошку и я, поколебавшись, повторила его жест.

— Только чур никому из твоей тёплой компании моё село не грабить и селян не пугать.

— Идёт.

Мы пожали руки.

— Тогда договорились, братишка. И зови меня Гордана.

— А твоё настоящее имя?

— У меня его нет. — Я пожала плечами.

— Что, и всё время не было?

— Не было, а теперь будет. Не бери в голову. Кто старое помянет, тому щелчок по носу!

Кин смешно сморщил нос от лёгкого прикосновения моих пальцев, поскрёб в затылке, но, в конце концов, согласился, что травницкие причуды его не касаются.

— Ты ведь останешься на Праздник Коронации?

— О да! Никогда такого не видела. Если уйду, не посмотрев, любопытство разорвёт меня прямо посреди дороги.

— Отлично! Тогда спокойно ночи, Гордана! Я тебя найду! — Он шутливо раскланялся, подметя землю несуществующей шапкой, и вприпрыжку припустил в темноту переулка.

Я помахала ему вслед. Гордана. Чужое, угловатое, но исполненное внутренней силы имя, которое теперь придётся почувствовать родным и научиться на него откликаться. Выбор сделан.

С плеч как будто свалился тяжёлый груз.

И тут же повис на ногах.

Глава 5

Предсвадебный переполох

Глядя на отражение в высоком напольном зеркале, я чувствовала себя огородным пугалом из кружевных салфеток. Вокруг с радостным карканьем носилось вороньё. Оно явно примеривалось свить гнездо на моей голове.

— Кар, ка-а-ар? — поинтересовался самый упитанный ворон, разевая клюв у меня перед носом.

— Что, простите?

— Я говорю, как теперь? Нравится? — требовательно повторил хозяин лавки свадебных платьев, движением ножниц показывая подмастерью, в каком месте нужно подколоть.

Я ещё раз посмотрела в зеркало. Вороны исчезли, пугало осталось.

— Вообще-то, знаете… как я буду в нём ходить?

— Никак. — Мастер Вургок посмотрел на меня с неодобрением. — Зачем тебе это? Ты что, невеста? Подружка невесты? Прислуга на праздничном пиру? — Я трижды покачала головой. — Ну, вот и всё. Стой на самом видном месте и демонстрируй мой талант.

— Но мне даже руки не опустить!

— Конечно! Моя новая выкройка проймы достойна особого внимания. А если она будет затираться твоей подмышкой, её никто не увидит!

— Полагаю, мне так и стоять весь праздник живой буквой «Т», чтобы все поняли, что Ваш талант не простой, а с большой буквы? — едко спросила я, рассчитывая вернуть эксцентричного портного с небес на землю.

— А кстати отличная идея, милочка. Ты сможешь простоять в этой позе сутки, или тебе нужны подпорки?

— Нет.

— Что нет?

— Всё нет! Никаких подпорок, никакого стояния, дайте мне обычное платье, в котором я смогу двигаться, сидеть и есть, чтобы еда свободно проваливалась в желудок!

На последнее Турасья согласно захрипела от соседнего зеркала. Двое подмастерьев как раз затягивали грузную невесту в корсет, упираясь ей ногами в бёдра.

— Это будет постыдно не оригинально! — Плаксиво возмутился Вургок, яростно стуча кольцами ножниц по раскрытой ладони. — Перестань капризничать, я сошью тебе такое платье, что все гости ахнут и скажут «Боже!».

— «Боже» или «Боже упаси»? — подозрительно уточнила я.

— Нет, ну это же просто невозможно! — заголосил лавочник, отчего подмастерья забегали в два раза быстрее, а те, что делали из невестиного овала песочные часы, закряхтели с подвыванием. — Кто из нас с тобой здесь творец красоты?!

Этого энтузиаста, подумалось мне, определённо следовало бы отправить в компанию к Ковлу. Шить оригинальные костюмы для исполнителя «Терпистов».

— Послушайте, — я попыталась остановить зарождающуюся творческую истерику. — Я же ничего не понимаю в моде. Я простая деревенская девушка. Мне нужно что-то такое же простое. И удобное. Без всяких полётов фантазии. Уверена, городские модницы с удовольствием согласятся носить Ваши наряды. А я послезавтра вернусь к себе в село. Кому там показывать такую красоту? Кротам в огороде в процессе копки картошки?

— Фу! Как ты грязно рассказываешь. Нет, такой ужасной гибели своему шедевру я не желаю! — Искренне содрогнулся толстячок и капризно надул губы. — Ну и что нам теперь делать? Я не могу сшить обычную скучную безвкусицу, которую можно купить в любой другой лавке.

— У Вас же столько помощников. Может быть, поручите это им?

— Нет, конечно, Свет свидетель! Как можно?! Это же так… обычно. Берёшь выкройку, берёшь материал, и сутки бездумно сшиваешь вещь, от которой клонит в вечный сон. Я перестану себя уважать, если допущу, чтобы в моей мастерской шилось такое непотребство!

— А сколько шьются Ваши платья?

— Ну… по-разному. Иногда неделю, иногда полгода. Смотря, какую идею взять за основу. Вот, например, платье нашей красавицы я шил почти месяц. На этапе оформлении подола от меня ушла муза, пришлось ждать её возвращения. Но я до сих пор сомневаюсь, надо ли добавить по кромке козлиной бороды, чтобы образ стал жёстче. Девушка очень решительна, платье должно ей соответствовать…

Вургок задумался, и я, улучив момент, попыталась подманить к себе кого-нибудь из подмастерьев. Поднятые руки затекли, но опустить их можно было только при условии, что кто-нибудь вытащит торчащие отовсюду иголки, тем самым снова сделав меня человеком из ощетинившегося дикобраза. Но никто на мои жалобные взгляды не купился. Раз мастер говорит «красиво», значит, заказчик обречён.

— У нас шесть часов до свадьбы. — Напомнила я голосом, которым на похоронах хорошо говорить «Закапывайте».

— Я знаю, знаю! — Затопал впечатлительный портной. — Этими словами ты расшатываешь мой мир!

— Освободите меня, и я перестану! — с жаром пообещала я, чувствуя, что ещё немного, и тело моё окостенеет в такой позе навечно.

Вургок отмахнулся со словами «я подумаю, как можно сделать красоту за такое неприлично малое время», и ко мне рванулись сразу трое ретивых помощников. Иголки и булавки посыпались дождём, кружево длинной змеёй свернулось вокруг ног. Совсем ещё маленькая девочка-подмастерье принесла широкий отрез грубой материи, в которую и завернула меня, привстав на цыпочки, чтобы подсунуть свободный конец под верхний край на груди. Вырвавшись из плена, я с наслаждением потянулась и уселась прямо на пол, скрестив ноги.

Портной в этот момент критически оглядывал багровую Турасью, на которой трещал по швам с грехом пополам затянутый корсет.

— Ну как, милочка? Ты себе нравишься? — Судя по тону, он был уверен, что услышит в свой адрес нескончаемые дифирамбы.

В отражении зеркала я увидела, как неистово замотала головой невеста.

— Почему?! Милочка, опомнись! Такую невесту захотел бы сам Правитель! Ты только посмотри, какая у тебя талия в этом платье! Сплошное загляденье! Душечка, ты просто неприлично красива!

Как и любая чрезмерно полная женщина, против заявления о том, что наряд её стройнит, Турасья устоять не смогла. Она принялась вертеться то так, то этак, рассматривая свои объёмистые телеса, и натужно хрипя в корсетном саркофаге.

Я оценила хитрый ход. В своём наряде девица походила на слегка приплюснутое с боков яйцо, на две трети воткнутое в горку соли. Помимо яйца из соли торчали какие-то ошмётки на палочках, присыпанные блестящей пылью. Определённо, козлиная борода будет смотреться не хуже. Потому что куда уж тут…

— А вот на подоле у нас, — вдохновенно рассыпался в объяснениях Вургок, — стилизованные фигурки эльфов и дриад, символизирующих любовь, женское начало, плодовитость, богатство… эээ… стройность и девичью красоту в пору невинности. Так, да. Но особенно стройность! — Ушлый закройщик понял, на что надо упирать, и пользовался этим без зазрения совести. Брошенный в мою сторону взгляд, был расценен, как угрожающий, и истолкован примерно как «Откроешь рот — снова станешь кружевным пугалом». Поэтому я сделала вид, что сижу и молча предаюсь отчаянию на почве того, что такая одёжная красота не мне досталась. В конце концов, если кто-то обманывается в своё удовольствие, грех мешать процессу. Тем более, что несчастная невеста и так уже находилась на грани нервного срыва, грозившего окружающим возможностью членовредительства. Пусть порадуется. Когда придёт пора свадебного угощения, всё непременно разрешится само собой.

— А вот тут, лапочка, у нас шляпка с птицами и стрекозами…

Мне показалось, что заваливаться на бок Турасья начала ещё при многообещающем «а вот тут». Так или иначе, к концу фразы пол содрогнулся, приняв на себя удар пышного бесчувственного тела.

— Корсет! Чего стоите, развязывайте, быстро! — крикнула я испуганным подмастерьям, запутавшись в собственных ногах, и встав только со второй попытки.

Подмастерья, полчаса до того изо всех сил пытавшиеся выдавить талию там, где её отродясь не было, наверняка возненавидели меня на всю оставшуюся жизнь. Пока Турасью приводили в чувства похлопыванием по толстым щекам, я полюбопытствовала относительно шляпки. Головной убор диаметром в два полных локтя был расшит жемчугом, сушёной рябиной, перьями и бахромой из… чьих-то волос. На палочках из него торчали такие же лоскуты, как и на подоле платья. Развиваем воображение, ищем отличие птиц и стрекоз от эльфов и дриад… В общем, зрелище было грандиозно и страшно… как сама невеста накануне вечером.

* * *

Оставшись в одиночестве у кованых, густо оплетённых хмелевым поползнем ворот ограды, я первым делом по привычке пошарила рукой между прутами створки в поисках щеколды или крючка с обратной стороны. На селе все калитки запирались чисто символически. Это делалось исключительно с целью не допустить на свои грядки жадных до культурных посевов овец и коз. Так что в ход шли упомянутые щеколды, крюки, а то и просто кусок верёвки, привязанный к крайней рейке калитки и накинутый на заборный столбик. Грабителей никто не боялся. Какие тут грабители, когда кругом все свои? С этой светлой мыслью я сосредоточенно ощупывала створку изнутри до тех пор, пока меня не схватили за руку, строго пробасив между прутьев:

— А ну-ка, девка, чего удумала?

От неожиданности я дёрнулась назад. С той стороны послышался глухой удар и приглушённая брань. У меня несильно загудела голова — ведь ненароком же. Руку отпустили.

— Кто там? — опасливо спросила я, не торопясь снова приближаться. Вдруг это Турасьин жених собственной персоной? Вышел мужичок перед сном до ветру, а тут я в ворота лезу. Неудобно получилось.

Железная створка дважды щёлкнула, скрипнула и открылась, выпустив наружу молодого парня с широченными плечами. Одной рукой он прикрывал правый глаз, другой угрожал мне толстой кочергой. Я вежливо отвела наставленную кочергу от лица и, как смогла, изобразила алишкин «мненеврас». Будем считать, что поздоровалась.

— Чего надо? — буркнул детинушка, загораживая мне дорогу.

— Турасью Заваляеву. — Также вежливо отозвалась я. Даже по невнятному описанию, выданному мне Алишкой, я его опознала. Это был кто угодно, только не «усатенький хахаль».

— Барыню, что ль? В такую позднь? А по какой нужде?

— По крайней.

Он оглядел меня с головы до ног и обратно, потом наклонился вперёд и поманил сделать то же самое. Я подалась навстречу. Парнище загудел интимным шёпотом.

— Ты вот что. Завтрева венчание ввечеру. Так ты приходи на паперть и вставай прямёхонько возле входа в храм. Как только новобрачные выйдут, я тебе рукой махну, тут-то и кидайся им в ноженьки, желай счастья и всяких благ. Главное поперёк остальных успеть. Первому милостыня завсегда серебрушкой идёт. А уж остальные потом на кулачках за медяшки спорят. Вижу, ты девка не промах, вон все костяшки ободраны, да токмо не люблю я, когда баб бьют. Особенно таких молодух тощих. Так что завтра там порезвее. И мне покойно будет, и тебе доходно.

Я скрипнула зубами и, не разжимая их, объяснила, кто я такая. Парень поковырял мизинцем в ухе (видимо, там у него находился потайной рычажок для включения соображалки) и сообщил, что «никакую травницу из Камышинок барыня не ждёт, а токмо госпожу ведьму из своего села».

— Я госпожа ведьма. — Время общения с Марфином научило меня терпению и приёмам общения с такими людьми (по утверждению за раз: сказала, услышали, переварили, двигаемся дальше). Но прошедший день полностью истощил все запасы первого.

— Чёй-то не похожа, — с обидным сомнением сказал детинушка, по локоть запустив обе руки в карманы своих широченных шаровар, и сосредоточенно там роясь. Я не знала, что буду делать, если он откажется пустить меня внутрь. Видимо, останется только вцепиться в ограду и кричать, пока Турасья сама не выйдет и не опознает. Наконец, в свете фонаря появилась сложенная в несколько раз мятая бумага. Бумагу стыдливо отряхнули от налипших крошек и даже попытались сковырнуть пальцем тёмный кружок. Жирное пятно никак не отреагировало и осталось там, где было. Парнище разгладил бумагу на колене и зачитал мне её содержимое.

— Го… с… пож… жа ве… д… дь… ма. Го-спо-жа ве-дьма.

— Дай-ка сюда.

Я выхватила у него записку, предположив, что, в противном случае, тут мы и заночуем. На листе большими кривыми буквами значилось: «ГОСПОЖА ВЕДЬМА ИЗ СЕЛА. НИЗКАЯ ДА ТОЩАЯ. ВОЛОСЬЯ РУСЫЕ НА ЗАТЫЛКЕ МЕЛКИМ БЕСОМ. РУБАХА ШЁЛКОВАЯ. ЮБКА ДЛИННАЯ. НА ПОЯСЕ ТРАВА. РУГАЕТСЯ». Вот она — правда без прикрас.

— Ну что, по-моему, всё сходится. — Я вернула бумагу и приступила к поэтапной демонстрации. — Я госпожа ведьма. Я невысокая и хм… тощая. Волосы русые и вьются…

— Тут написано токмо на затылке вьются. — Охотно вошёл в роль буквоеда плечистый сторож.

— Ладно, сейчас сделаем на затылке. — Я вытащила прибранную в котомку заколку, кое-как собрала волосы и привычно заколола их так, чтобы было видно шею. — Так пойдёт?

— Так пойдёт. — Важно согласился мой дознаватель. — А вот рубаха на тебе какая?

— Рубаха льняная. — Покаянно вздохнула я. — Но ведь я же могла её сменить с тех пор, как тебе вручили эту чудесную бумажку? Когда, кстати, вручили?

— Вчера.

— Давай будем считать, что рубаха — это не самое главное для определения меня, договорились? Тем более, что она всё ж таки есть. Правда, не шёлковая, большевата в груди и немножко порвалась вот тут на вороте…

— Ага. Как будто ты её сняла с кого, после того, как за ворот оттягала. А потом на себя одела — и на тебе! Низкая да тощая, а рубаха на высокую да такую, чтоб было, за что подержаться! — хохотнул детина, отчего я сразу перешла к последнему пункту опознания, с чувством послав его к лешему искать у того, за что подержаться.

— Ругаешься, верю. А предъяви-ка траву, как тут сказано.

Я порылась в котомке, вытащила из неё пучок мокролюба и заткнула за пояс юбки.

— Годится. — Серьёзно кивнул детина после придирчивого осмотра, сложил свою бумажку и посторонился, давая мне дорогу. — Милости прошу в дом, госпожа ведьма.

— Да чтоб тебе не хворалось, добрый молодец. Холодное к глазу приложи. — Процедила я сквозь зубастую улыбку и прошла мимо. Ворота позади снова скрипнули и пощёлкали, закрываясь. Вслед мне донеслось какое-то бурчание, но обернулась я уже только на крыльце. Сторож стоял у ворот, немыслимым образом изогнув шею. Судя по долетевшим до меня репликам, никакой монетки в кармане шаровар не завалялось, а золистая кочерга для такого дела не годилась. Поэтому единственным, что можно было приложить к синяку, оказались сами ворота. Именно этим в данный момент и занимался бдительный сторож. Я напоследок издала тихое «вот это находчивость» и постучала в дверь.

* * *

С минуту ничего не происходило, поэтому я постучала снова, уже настойчивее. Изнутри донёсся звук шагов, и дверь приоткрылась где-то на ладонь.

— Густя, я ж тебе сказала, нема больше дармового квасу… — Успела сказать выглянувшая девица, прежде, чем разглядела, что я не Густя, и на упомянутый квас, судя по всему, не претендую. В руке она держала за петельку круглую медную плошку, в которой возвышалась толстая зажжённая свеча. В свете дёргающегося пламени девичье лицо выглядело, как у похмельной: затёкшее, с опухшим носом и глазами.

— Вы чьих будете? — приоткрыв дверь пошире, девица близоруко прищурилась, смачно втянула носом и вытерла глаза. Моего слуха достиг чей-то надрывный плач.

— Госпожа ведьма из села Турасьи Заваляевой. Пришла на… свадьбу. — Я запнулась, вслушиваясь в громкие женские рыдания. Создавалось нехорошее впечатление, что я ошиблась домом, и вместо свадьбы тут намечаются пышные похороны. Вон и венки траурные в рядочек у дальней стены выставлены.

— Заходите, госпожа ведьма. Вы как раз вовремя. — Внезапно обрадовавшись, засуетилась девица и распахнула дверь с таким усердием, что та стукнулась обо что-то, невидимое с моего места у порога, и это что-то с громким стуком покатилось по полу. — Ой, ритуальная урна!

Вовремя?! Ритуальная урна?! Я вошла, и девица, сунув подмышку поднятую урну, прикрыла за мной дверь. Урна перекочевала на место — высокий столик с крохотной столешницей (в аккурат по размеру донышка ёмкости) — а меня повели к лестнице, освещая путь свечкой. Плач из-за запертой двери дальше по коридору стал каким-то натужным, словно издающая его женщина старательно репетировала роль плакальщицы, но никак не могла решить, то ли причитать громче, то ли выть протяжнее.

— Я сейчас, — девушка коротко присела и кинулась к двери. Добежав, она замолотила по ней кулаками. — Саёма, кончай причитания, госпожа ведьма пришла!

Плач резко оборвался и сменился гаденьким хихиканьем. Я молча покосилась на запертую дверь, между делом рассматривая в полумраке выставку похоронных венков. Скудно освещённые свечным пламенем, они оказались конскими хомутами, увитыми цветами и пёстрыми лентами. На одном я разглядела блеснувшую золотом надпись «…лаем счастья ново…» и здраво рассудила, что новопреставившимся счастья желать не принято, значит, всё-таки будет торжество, а не скорбный поход до ближайшего кладбища.

Девица представилась горничной Умаей и проводила меня на второй этаж, где и остановилась перед дверью, полоска света из-под которой пересекала поперёк тёмный коридор. Постучавшись, девица приоткрыла дверь и доложила:

— Барыня, к вам тут…

— Никого видеть не хочу! Все вон пошли, а то быстро плетьми отхожу!

Умая отпрыгнула, с той стороны что-то глухо грохнуло об дверь.

— Вы уж сделайте чего, госпожа ведьма, а то страховидло такое в храм вводить грешно! — прошептала мне горничная и сбежала, оставив в кромешной темноте перед закрытой дверью, за которой обреталось «страховидло». Я чуть-чуть помялась, но отступать было поздно и некуда.

— Турасья! Это я, травница. Будешь бузить, я тебе…

— Госпожа ведьма! Голубушка! — дверь распахнулась, мне в глаза плеснуло ярким светом, руки прижались к бокам, а рёбра, кажется, прогнулись внутрь от крепких объятий будущей барыни. — Что так долго шла? Я уж почти отчаялась! Вона и куколку заготовила, чтоб булавки в неё втыкать да проклятье на тебя наводить, коли не придёшь!

Объятия, наконец, разжались, и я вздохнула полной грудью, представив, как рёбра спружинили, принимая прежнюю форму. Турасья в явном нетерпении переминалась с ноги на ногу. Я подняла взгляд к её лицу… и увидела одни только глаза. Всё остальное от шеи до макушки было замотано куском простыни, остатки которой обличающее высовывались из-под широкой смятой кровати. Спальня выглядела так, будто в ней табун домовых играл в салки, переворачивая на своём пути всё, что не прибито к полу или слишком весомо. «Куколка» для втыкания булавок представляла собой перетянутую посередине верёвкой подушку с намалёванной на ней оскаленной рожей и парой завитушек по бокам, видимо, означавших мои кудрявые волосы.

— Это ещё что такое? — обалдело вопросила я, имея в виду всё сразу.

— Горе мне! Горюшко! Спаси, матушка, помоги, госпожа ведьма! — заголосил хриплым баском Турасьи белый моток. — Злодей какой-то хворь страшную на меня напустил! Как вернётся наречённый мой, не узнает да и со двора выгони-и-ит!

— Я вот тебя тоже не сразу в таком головном уборе признала. Может, если снять, жених всё-таки повременит с изгнанием?

Турасья бухнулась на пол и заревела в полный голос, а я, нащупав заправленный краешек, в несколько приёмов размотала обрывок простыни. Громкости рёва ощутимо прибавилось. Я цыкнула на красную девицу, хотя девица была скорее даже малиновая. Пятна от долгих рыданий расплылись поверх россыпи красных прыщей-точек по всему лицу, которые в беспорядке спускались на шею и руки, видневшиеся из-под обширной ночной рубашки. Я встала, подперев кулаком подбородок, и задумалась. Турасья попыталась снова зайтись в безудержных рыданиях. Я присела перед ней на корточки и аккуратно ощупала лицо. Щёки были горячими на ощупь.

— Давно это у тебя?

— Почитай денька три уже. Как Гудорушка мой по делам съехал.

— И что, за всё время не нашлось в округе ни одного лекаря? — справедливо усомнилась я.

— Нашлось, а то как же… Сплошь охальники, которые с порога велят раздеваться. Их Густя штук пять с порога рожей вперёд выкинул.

— Ну, может, у них метод осмотра такой… — неуверенно предположила я, но Турасья упорствовала в убеждении, что все вышеназванные жаждали покуситься на её девичью честь, так что пришлось замолчать и смириться. В конце концов, кто их знает. Может, в городе настоящих знахарей пополам с шарлатанами, и все последние, как на зло, попались моей мнительной односельчанке. — Голова не болит? В жар или в холод не бросает?

— Нет, ничего такого, токмо лицу жарко, да чешется всё несносно! — В подтверждение своих слов, девица ожесточённо поскребла красное плечо.

— Не чеши, иначе зудеть ещё больше будет. — Я сняла через голову котомку и начала в ней рыться, попутно спросив Турасью, не ела ли она в последнее время чего-нибудь странного.

— Откель же тут странное? — прозвучал гордый ответ. — Чай, у такого человека, как мой суженый, что попало на стол не ставят. У нас и мясцо парное, и молочко только из-под коровки, и картошечка одна к одной, и огурчики-помидорчики сочненькие…

От перечисления и восхваления еды мой желудок сжался в комок и громко заурчал, упрекая в том, что за суматошный день я удостоила его только кружкой молока и кусочком яблока. Он де не намерен терпеть пытку красочными описаниями, поэтому или корми хозяйка, или красней за издаваемые звуки.

— …Всё приготовлено с сольцой да перчиком. А к чаю пирожки с пылу с жару, конфеточки всякие. Петушки на палочке, да вот шоколадки ещё.

— Шоколадки? — сосульки из жжёного сахара были мне знакомы, хоть я их и не любила, а вот про вторую сласть слышала впервые.

— Да, — маленькие Турасьины глазки загорелись, она на удивление ловко подскочила и кинулась к кровати — выуживать из-под подушки бумажный кулёк. — Это Гудорушкина придумка. Выглядит срамно, зато на вкус — лучше нету!

Она протянула мне кулёк. Желудок заворчал ещё громче, но теперь — умоляя не отправлять в него эту гадость, потому что он её всё равно тут же вернёт обратно. Коричневато-бурая масса, мягкая на ощупь, выглядела, как коровья лепёшка, подсохшая за день на солнце. Я брезгливо принюхалась, но запах был на удивление приятный, сладкий.

— Мне Гудорушка десяточек кулёчков оставил, сказал, пущай, мол, скрасят грусть девичью, покуда я не вернусь. — Турасья шумно вздохнула и промокнула подолом ночной рубашки навернувшуюся слезинку.

— И сколько ты их уже съела?

— Да вот, почитай, этот только и остался… Последние минуточки скоротать, пока не вернулся наречённый мой, отрадушка.

— Что — все? — я недоверчиво взвесила кулёк на руке. Потом представила, что их десять. И все мои сомнения о причинах превращения невесты с внешностью на любителя в «страховидло» исчезли окончательно. Мифические злодеи тут были явно ни при чём. А вот аллергия расцвела пышным цветом на почве грусти и пристрастия к сладкому.

— А как тут удержишься, когда тоска гложет? А шоколадку кусь — и сразу как-то веселее на душе.

— Но не в таком же количестве!

— А у меня очень сильная тоска была! — набычилась Турасья, замолчала, прислушиваясь к чему-то, потом сморщилась и пустила слезу. — Ну вот опять началось! Дай сюда, не то не выдержит сердце девичье, остановится от горюшка!

Ко мне потянулись здоровенные ручищи, но я спрятала кулёк за спину и резко встала, тут же едва не шлёпнувшись обратно, когда успевшие занеметь от сидения на корточках ноги вознамерились подогнуться.

— Ты что это, госпожа ведьма, смерти моей желаешь? — размазывая по лицу слёзы, и громко шмыгая носом, надвинулась на меня Турасья. — Хочешь тоской уморить, а сама за моего ненаглядного замуж выскочить?

— Ты что городишь-то, скорбная невеста?! — ахнула я, невольно отступая спиной к двери на дрожащих ногах. Правую ступню сильно кололо, и я представила, как пытаюсь, хромая, сбежать от разъярённой девицы килограммов в девяносто живого весу. Картина вышла не очень. Особенно момент, когда я спускаюсь по лестнице, а Турасья с гиканьем просто падает на меня плашмя. — Какая смерть, какое замуж?! Я сюда целый день по твоей просьбе шла! Ты своих шоколадок пере…

— Шла целый день, а обратно за полдня добежишь, ведьма-разлучница! — истерично взвизгнула невеста и ринулась на меня. Я ответила воплем на октаву пониже и кинулась к лестнице. В коридоре было темно, и мы чудом разминулись с вовремя шарахнувшейся девичьей фигуркой. Умая (которая не иначе, как подслушивала у незапертой двери) тоже завизжала и сиганула вслед за мной. С лестницы мы слетели почти одновременно, следом прогрохотала Турасья. Из дальней комнаты послышался безумный хохот и глухие удары. Похоже, загадочная Саёма пыталась выбить дверь плечом. Откуда-то высыпало ещё человек десять, наверное остальные домашние слуги. Заспанные, в подштанниках и сорочках, они таращились на нас с Умаей, во все лопатки улепётывавших от невесты, которой полагалось ворочаться без сна в девичьей постели, предвкушая завтрашнюю свадьбу. Куда там!

Во внезапно открывшуюся входную дверь я вылетела так, будто меня подбросила невидимая сила. Кого-то, намеревавшегося сделать шаг за порог, и уже поднявшего для этого ногу, просто снесло. Мы вместе покатились с трёхступенчатого крыльца, упали, а сверху нас придавила бестолково барахтающаяся и ревущая от страха Умая. Кое-как спихнув её с себя, я скатилась с ругающегося мужчины на землю и припустила к воротам, чуть не споткнувшись о собственный подол. Сзади нарастали крики. Разбуженные слуги выскакивали из дверей, белея в сумерках исподним. Последней на пороге показалась Турасья. Я отчаянно дёрнула створку ворот и чуть не вывихнула себе руку. Заперто! Где этот любитель нетрадиционных методов сведения синяков с ключами?! Путей для отступления не было. Ограда слишком высока, чтобы через неё лезть, а летать и просачиваться в щели я не умею.

— Ах ты ж змеюка подлая, сейчас я тебя отучу, как…

— Тураша! — спокойный, сильный, но крайне удивленный голос раздался от порога. Там, отряхиваясь, стоял тот самый мужчина, на которого я так невежливо выпала из дверей.

— Гудорушка! — раскрыв широкие объятия, девица с радостным визгом перепрыгнула крылечные ступеньки, отпихнула неуклюже поднимающуюся с земли горничную и прижала к пышной груди плотного невысоко суженого. Я с гортанным стоном облегчения упёрлась лбом в ворота.

* * *

Час спустя мы сидели за широким дубовым столом, ведя непринуждённую беседу с Гудором Матвеичем. Турасья сама подносила нам всевозможные яства, каждый раз старательно делая передо мной низкие реверансы (я, наконец, узнала их правильное название). Поясные поклоны были отвергнуты после того, как сгорающая от стыда невеста уронила солонку. Несколько минут размахивания руками в ограждающих от злых духов знаках, плевков через левое плечо и громкого неестественного смеха над рассыпавшейся солью убедили девицу, что истовые поклоны с чем-то в руках чреваты. Но от чувства вины перед госпожой ведьмой не избавили. Турасья горячо винилась, клялась в том, что всему виной девичья тоска, и что серьёзно калечить она меня не собиралась. Так, выдрать пару клоков волос, расцарапать лицо и подбить оба глаза. А потом распотрошить мою котомку и растоптать всё её содержимое. Я задумчиво пожевала поднесённый ломтик парной ветчины и согласилась, что девицы накануне свадьбы бывают очень впечатлительными, и зла на них за это держать не надо.

Гудор, улучив момент, тронул меня за рукав и тихо поблагодарил.

— Она ведь у меня не злая. Просто молодая ещё совсем. Страсти кипят. — И снова скрылся в клубах сизого дыма из трубки.

Торговец оказался очень приятным человеком. Невысокий, крепко сбитый, с простым лицом и весёлыми морщинками вокруг глаз, он был вдвое старше меня, но при этом отнёсся со всем уважением к молодой сельской травнице.

Под его доброжелательным взглядом я вдруг очень смутилась и растерялась, осознав, что вся моя бесцеремонная бойкость в общении куда-то исчезла. Я могла сколько угодно упражняться в ехидстве, вдоль и поперёк костеря односельчан, которых знала не один год, и которые, по сути, сами установили такие правила игры: побаивались, но не признавались в этом даже самим себе, поругивали украдкой, но любили. И никто из нас не переходил невидимой черты, за которой подколки становились уколами. Я могла заговариваться и проявлять чудеса глупой наглости в моменты сильного напряжения, как несколько часов назад в том переулке, где было настолько не по себе, что даже не страшно. Или позже от злости, когда чуть было не оставила зачарованного мальчишку с вывихнутой рукой посреди бурлящей толпы.

Но чего, оказывается, я не могла — так это свободно общаться с незнакомым человеком, который никак на меня не давил, вместо этого просто располагая к общению. Это стало для меня таким поразительным открытием и, видимо, тут же отразилось на лице, что Гудор даже обеспокоенно спросил, всё ли со мной в порядке. Я кивнула, обманывая его и пытаясь подбодрить себя. Сначала беседа не клеилась, но пока Турасья, разогнав шушукающихся слуг спать, сама суетилась у печи, мы потихоньку разговорились.

Гудор был вдовцом. Сын от первого брака давно жил в Алашане, заведуя отцовским делом по изготовлению шоколада. Столичные модники и модницы готовы были выкладывать неприличные суммы за необычную новинку, так что дело приносило хорошую прибыль. Раз в три месяца сын отправлял отцу посыльного с половиной выручки и мешком произведённого лакомства. Молодой невесте шоколад пришёлся по вкусу, и Гудор с удовольствием баловал зазнобушку. Отправляясь, чтобы уладить кое-какие дела перед свадьбой, он отвёл милую в холодный погреб, где хранил сласть в плотных бумажных кульках, и открыл тайну её чудесного действия на хандру.

— Кто ж знал, что она всё сразу скушает. — Усмехался мужчина, посасывая трубку, и с нежностью глядя на Турасью, покрытую бледнеющей аллергической сыпью. Я намешала нужных травок (благо, отправляясь в путь, набрала с собой всего по чуть-чуть на всякий случай, а расправиться с моей котомкой вспыльчивая невеста, слава Богу, не успела) и напоила красную девицу получившейся горечью. В снадобье можно было добавить мёда, чтобы вкус стал приемлемым. Но я не удержалась от маленькой мести за попорченные нервы и заставила выпить, как есть. Турасья кривилась и пучила глаза, но проглотила всё безропотно, а потом ещё долго приседала, благодаря за избавление. Шоколад я ей строго-настрого запретила есть до окончания медового месяца. А потом — понемногу и только под бдительным присмотром Гудора Матвеича. Тот одобрительно кивал на мои слова и строго сдвигал брови на неуверенные протесты невесты.

Спать мы разошлись глубокой ночью. Видя, как я украдкой пытаюсь сполоснуть в умывальнике шею, догадливый купец предложил мне не мучиться и кликнул заспанную Умаю, которая проводила меня до холодной бани, где я и окатилась парой тазов ледяной колодезной воды. Ничего, не зима на дворе, зато хоть пыль и пот смылись.

— Охота Вам была, госпожа ведьма, в холодном полоскаться, когда завтра перед свадьбой вдоволь напаритесь. — Не таясь, зевнула горничная, собираясь уходить. Меня определили на ночлег в одной из комнат для прислуги, так что кому-то сегодня пришлось потесниться. Возможно, самой Умае.

— Завтра будет завтра. — Невнятно пробубнила я, ныряя в одолженную Турасьей чистую ночную рубашку, в которой чувствовала себя, как муха в пододеяльнике, и зевнула в ответ, прикрыв рот ладонью.

Уснула я, только-только успев опустить голову на подушку. А может, ещё и не успев.

* * *

За окном прочувствованно заорал петух. Выплыв на мгновение из мягких объятий сна без сновидений, я потянулась, сладко зевнула и решила, что какой-то петух мне не указ. Выпростав одну ногу из-под одеяла, я пошевелила пальцами и с умиротворённым вздохом перевернулась на живот. Умиротворение тут же сошло на нет, потому что шишка-оберег впилась в кожу. С недовольным бурчанием я села на кровати, запустила руку за обширный вырез ночной рубашки и потёрла ноющую грудь. Пальцы нащупали несколько вспухших полосок. Видимо, вчера шишка расцарапала до крови, и в крохотные ранки забилась городская пыль. Неприятно, но быстро поправимо.

Я свесилась с кровати, подметая спутанной копной волос пол. Он был вымыт до блеска, чего не скажешь о волосах. Так что это скорее пол вытер волосы, чем наоборот. Что там Умая говорила про предсвадебное отпаривание? Я выволокла из-под кровати свою котомку, без лишних раздумий перевернула её вверх дном и хорошенько встряхнула. Высыпался травяной ворох, глухо стукнули плоские жестяные баночки с мазями, со звоном раскатились в разные стороны две оставшиеся склянки, сверху плавно опустилось белоснежное бабкино платье. Платье я сразу подняла, отряхнула и положила на подушку. Устроившись на животе поперёк узкой кровати (ноги пришлось согнуть и упереться пальцами в стену), я потянулась и подобрала склянки, посмотрела каждую на свет и помянула лешего. В полном соответствии с законом подлости я лишилась именно той, в которой была настойка от головной боли. Придётся надеяться на то, что до завтрашнего похмельного утра она никому не понадобится. А само похмелье снимут традиционным народным способом — напьются ещё раз.

Собирать разлетевшееся и раскатившееся, свесившись до половины с кровати, было неудобно, пришлось вставать. Две жестяные баночки я поставила на узкую полку под маленьким настенным прямоугольным зеркалом и начала с довольным фырканьем плескаться в тазу. Чья-то добрая душа оставила его и кувшин с водой на подоконнике.

Стук в дверь застал меня как раз в тот момент, когда я в юбке, голая по пояс, намазывала воспалённые царапины мазью из маленькой жестянки и размышляла над тем, где бы достать новый воротник для своей рубашки. А лучше — новую рубашку. Как ни крути, стыдно ходить на людях таким чучелом. Голос Умаи из-за двери пожелал доброго утра и призвал завтракать, а потом сопровождать барыню в магазин на примерку венчального платья. Я заверила, что выйду через несколько минут и на всякий случай пожирнее намаза злосчастные царапины. Снять оберег я не решилась, ограничившись временным перемещением шишки с груди на спину. Остатки воротника подогнула внутрь и заколола двумя из трёх булавок. Одна оставшаяся пошла на зрительное уменьшение количества материи на груди. В итоге получился мешок, из которого мои голова и шея торчали, как подсолнух из-за плетня — верхушка стебля с цветком. Я тщательно намазала лицо, шею и неприкрытые рукавами кисти рук горьковатой на запах прозрачной мазью из большой жестянки, сложила обе баночки в котомку и вернула её на место под кровать, рассудив, что комната останется за мной до отъезда, следовательно, не имеет смысла всё своё носить с собой.

* * *

За столом царило оживление и здоровый барский аппетит. Гудор налегал на пшённую кашу, Турасья делала то же самое, но вдвое усерднее — одновременно закусывая ягодной ватрушкой с потёками варенья на боках. Кто-то из слуг отодвинул мне стул, и я удобно уселась, тут же обнаружив перед собой подставленную тарелку.

— Гоффова фефьма!

Сперва я отправила в рот содержимое большой серебряной ложки и только потом подняла брови, мол, слушаю тебя внимательно. Турасья последовала моему примеру и заговорила только после того, как прикончила надкушенную ватрушку.

— Я говорю, госпожа ведьма, что за помощь твою хочу отблагодарить. У меня сегодня платьишко свадебное должно быть готово, так мы у того же мастера и тебе нарядец праздничный справим.

Я мельком покосилась на Гудора. Это же его кошельку грозило опустошение. Он только кивнул мне и ласково погладил невесту по обширной руке. Но я всё-таки попыталась отказаться, ссылаясь на то, что прихватила с собой платье, в котором, на мой взгляд, появиться на свадьбе совсем не стыдно. Вот какая-нибудь приличная обувь не помешала бы. Меня даже не дослушали. Турасья упёрлась и на все возражения только сильнее хмурила брови. Воистину, не существует преград для тех, кто одновременно чувствует вину и испытывает благодарность. Хочешь — не хочешь, а получи благое деяние.

Я сдалась и несколько минут спустя уже подпрыгивала на уличных выбоинах в двухместной повозке, кое-как втиснувшись между боковиной и счастливой невестой. У последней, кстати, в рукаве оказался припрятан пирожок с капустой, а в кармане накидки — большой кулёк жареных семечек. Пирожок по умолчанию отошёл самой Турасье, щепотка семечек из кулька — мне.

До лавки портного добрались быстро. В такую рань толпа на улице ещё не успела сгуститься до полной непроходимости, поэтому перед лошадью на окрики возницы нехотя расступалась, а не бросалась переворачивать повозку, подбадривая себя забористым сквернословием.

У входа в лавку нас встретил жеманный молодец, очевидно, придерживавшийся тех же пищевых принципов, что и Турасья — всего, побольше и почаще.

— Входи моя дорогая, входи милочка, твоё платьице уже почти готово! Сейчас сделаем последнюю примерочку, будешь у нас просто конфетка, а не скучная дурочка в белой тряпке. — Заворковал лавочник, оказавшийся тем самым мастером Вургоком, в настоящий момент суетившимся возле обморочной посетительницы. Несчастную вытащили из корсета-убийцы, и как была — в сорочке и кружевных панталонах до колена — удобно разложили прямо на полу. Один подмастерье по моей просьбе сбегал на улицу и приволок грязное птичье перо, другой поднёс горящую лучину, и вот уже невеста сморщилась, зашевелила носом и дважды громогласно чихнула, окончательно придя в себя.

Вургок снова деловито засуетился над платьем, подмастерья забегали по мастерской, изображая бурную деятельность.

— Когда будешь одеваться, попроси, чтобы не затягивали так сильно. — Шепнула я Турасье, когда голова невесты показалась из ворота сарафана, который мы старательно напяливали в четыре руки. Ответ мне предварил оскорбленный взгляд.

— Ты, госпожа ведьма, ничего-то не разумеешь. Когда сильно стянуто — оно красивше. Вона я какая сразу стройненькая стала — как берёзка молодая.

— А как же свадебный пир? Тебе в этом корсете даже не вздохнуть нормально, куда там есть?

— Еда — это не главное. — Авторитетно заявила невеста, вытаскивая из какого-то потайного кармашка сахарного петушка на палочке. — Главное, чтоб все приглашённые подавились ею от зависти. — И с удовольствием захрустела леденцом.

Глава 6

Смех и страхи

Ох, и не нравится мне эта затея! Я обошла подозрительную бадью кругом, осмотрела, простучала со всех сторон, но, в конце концов, махнула рукой. Сойдёт. Слуги гуськом потянулись через распахнутые двери комнаты с полными вёдрами воды. Поначалу я отнекивалась, доказывая Турасье, что и сама не немощная до колодца дойти, но та упёрлась и так грозно сверкнула очами на топчущуюся в нерешительности прислугу, что всем всё сразу стало ясно. Я, как уважаемая гостья, обязана принимать всяческие почести, а если кто вздумает отлынивать от их воздаяния, тут же испытает на себе гнев уже почти законной барской супруги. Я виновато пожала плечами, слуги ответили мне мрачными взглядами. Стоявшая рядом Умая шёпотом объяснила, что если я продолжу ломаться и не верну отобранное в запале ведро, по дороге домой меня догонят и оттаскают за волосы.

— Не мешайте, госпожа ведьма, честным людям делать их работу. Что бы ни случилось — ан слуги-то завсегда с краю оказываются. Если думаете, что своим отказом жизнь нам облегчите, так лучше бросьте зазря извилины распрямлять. Туточки не думки ведьминские нужны, а знание этикету!

Этикету я не знала, и с воплями бегать от десятка оскорблённых не хотела, поэтому благоразумно вняла шёпоту и послушно отпустила ведро. Дворовый паренёк, в этот момент как раз изготовившийся силой отобрать его у меня, укатился в дальний угол с гулким грохотом и плеском. Остальные слуги облегчённо вздохнули и под царственный кивок Турасьи занялись делом.

Вопреки моим опасениям, протекать бадья всё-таки не стала, хоть и выглядела способной на это чуть более, чем полностью. До того, как её приспособили для купания, большая кадка стояла на заднем дворе и служила вместилищем для дождевой воды. Железные обручи снаружи проржавели, внутри нарос слой склизкой тины и утоп жук-носорог. Его разбухший от долгого лежания в воде хладный труп величиной с пол-ладони мне попытались всучить «на зелья», но я вежливо отказалась, перед тем невежливо шарахнувшись в сторону.

К моменту нашего возвращения от Вургока бадью опустошили, тщательно отскребли и подсушили на солнышке, после чего приволокли в отведённую мне комнату. Турасья лично по пояс сунулась внутрь, принюхалась, поскребла что-то коротким ногтем и, в конце концов, осталась довольна.

— Раз уж в баньке париться ни в какую не желаешь, госпожа ведьма, мы тебе так купаленку справим, чтоб всё честь по чести было!

Желание попариться в баньке было практически непреодолимым — настолько пыльной и потной я чувствовала себя после долгой дороги. Но посещать парильню в шумной компании родственниц невесты, столь же болтливых и необъятных телесно, как она сама, и незнакомых женщин со стороны жениха — Боже упаси! На селе статус травницы, которая якобы почти ведьма, позволял мне мыться в гордом одиночестве, чему немало способствовала собственная баня бабки Миринеи. Селяне очень споро срубили её рядом с нашим домом «за ради уважения к почтенной лекарице». Хотя я подозревала, что скорее уж из суеверного страха. Как бы то ни было, мои приязнь к чистоте и определённая стеснительность были полностью удовлетворены. До сего момента.

Я изобразила на лице благодарную улыбку и заверила, что всё будет в лучшем виде и в полном соответствии с предсвадебными традициями. На радостях от того, что всё происходит по её хотению, Турасья не заметила подвоха в моей просьбе оставить отдельно в уголке пару полных вёдер «для специального праздничного умывания».

Когда лохань наполнилась на три четверти, а огромная лужа в углу затёрлась, слуги удалились с чувством выполненного долга и увели за собой довольную невесту, деликатно прикрыв дверь и оставив меня один на один с «купаленкой». Над водой медленно клубился куцый парок, по комнате расплывался характерный запах гниющей тины. Я скривилась и ухватила с подоконника утренний тазик. Лезть в бадью, в которой захлебнулся и уже начал разлагаться памятный жук, я не собиралась, даже зная, что её очень старательно скребли все представители дворовой челяди поочерёдно. Тем паче, по запаху сразу стало ясно — сколько ни чисти, чистым не станет. Затаив дыхание, я заглянула внутрь. Вода уже стала мутной сама по себе, а на поверхность повсплывали какие-то ошмётки. Я невольно посочувствовала жуку. Ему наверняка было гораздо противнее, чем мне, ведь ещё и захлёбываться пришлось. Брр!

Я вцепилась в тазик, желая убедиться, что он вдруг не исчезнет, оставив меня наедине со страшной лоханью. Тазик милостиво никуда не делся, был донесён до лавки и благополучно наполнен водой из вёдер. Я щёлкнула заколкой, запустила пальцы в пыльные космы, хорошенько их встряхнула и перекинула вперёд — навстречу чистой воде. Что-то шершавое стукнуло по переносице. Я скосила глаза. Шишка. Вот зараза. В таком положении перекинутой на спину она явно не удержится. Надо что-то придумать.

Мысль о том, чтобы снять бабкин оберег я отвергла сходу. Дома, идя в баню, я завязывала шнурок с шишкой на запястье. Всё равно намокнет, хоть на руке, хоть на шее, зато мешать будет меньше. Бабка не возражала. Сейчас же я не собиралась мыться целиком, но лицо и руки так и так будут мокрыми. Ходить потом с сырой шишкой на груди (давешние царапины только-только начали подживать), на запястье (гляньте на это диво, а где же трава за воротом?!) или на спине (госпожа ведьма, а что это у тебя — ведьминский горб растёт и потеет?) мне совершенно не хотелось. Можно было ещё привязать на ногу, но эта мысль меня даже рассердила. Я на секунду представила, насколько глупо буду выглядеть со стороны, привязывая проклятую шишку куда бы то ни было. Да леший с ней! Бабка так и не сказала, от чего бережёт этот убогий талисман, и сейчас я как никогда живо воображала, что надо мной просто зло пошутили. Нацепила мне на шею этот лесной мусор, запугала непонятными предостережениями и была довольнёшенька. В то, что она стала бы что-то замалчивать о настоящей угрозе, я всё-таки не верила. Пускай отношения у нас были не простые, и родственной теплоты в них на молочную крынку не набралось бы, но уж смерти-то бабка бы мне точно не пожелала. Зато пошутить таким манером — запросто… А я-то, дура, уши развесила, столько времени с этой шишкой бегала, как с писаной торбой… Пока жива была бабка — под её строгим приглядом, а потом — в память. Теперь хватит. Пора перестать верить во всякие глупости.

Я попыталась снять шерстяной шнурок, не развязывая, но, видимо, в прошлый раз затянула слишком коротко, так что голова никак не пролезала. Пришлось потратить какое-то время и один ноготь на маленький тугой узел. Наконец, противостояние завершилось в мою пользу, и я поискала взглядом, куда можно пристроить «ожерелье». Вообще-то, горизонтальных поверхностей в комнате хватало, но внутренне я всё равно побаивалась, что может произойти что-то жуткое, если я, раз уж вообще сняла, положу оберег дальше, чем на шаг от себя. В итоге местом кратковременного хранения был избран пол.

Крепко сжимая в обеих руках концы шнурка, я подошла к распахнутому окну и выглянула во двор. Навстречу мне приветливо шелестел сочными зелёными листьями куст малины, своим присутствием исключая возможность бесшумно подобраться снаружи. Дальше шёл высокий глухой забор, отделяющий сад от соседнего дома. Но я всё равно задёрнула занавеску. Вернувшись к тазу, сделала глубокий вдох, наклонилась, положила шишку на пол и медленно разжала пальцы, выпуская концы шнурка. Ничего. Я медленно разогнулась, настороженно прислушиваясь и оглядываясь по сторонам, готовая в любой момент улицезреть неведомых врагов, пришедших по мою душу, и обороняться прихваченным за краешек тазом. Ничего. Знойная дневная тишина была непоколебима. Или враги увязли в ней, как мухи в смоле, или мне пора прекратить изображать радикулитную и заняться делом. Ничего.

Да, у старой травницы определённо было специфическое чувство юмора…

* * *

Мыло хорошо пенилось и приятно пахло цветами. Наверняка оно делалось как-то иначе, чем то, которое я покупала в селе по соседству. Тамошние мыловары были ярыми приверженцами традиции смешивания животного жира с печной золой. Весело мыча себе под нос, я кувырнула использованную воду из таза в лохань (запах тины резко усилился, пенные островки пугливо заколыхались в окружении дрейфующей гадости) и приступила к тщательному полосканию в остатках воды из ведёр.

Я как раз заканчивала вытряхивать воду из правого уха, придерживая над тазом обтекающие волосы, когда дверь в комнату с грохотом распахнулась. Хлестнув мокрой дугой волос низкий потолок, я резко вскинулась, первым делом подумав о самом страшном — Турасья за какой-то надобностью вернулась из бани и теперь-таки подобьёт мне оба глаза за попранную традицию цельного предсвадебного омовения. Или неведомый враг немного припозднился, зато теперь примется убивать меня с особой жестокостью.

Но в дверном проёме застыла Саёма — приглашённая на торжество блаженная из местной гильдии Пресветлых Дураков. Горничная по секрету сообщила мне, что обманщиков, желающих поживиться за чужой счёт, в этой своеобразной организации больше, чем тех, в честь кого она названа. И так мол искусно прикидываются, что всей дворней не одну неделю бегали, выбирали такого Дурака, чтоб уж точно был взаправдашний. На мой вопрос: «Зачем на свадьбе пришлые дураки, если в погребе для гостей припасено три бочонка ядрёной смородиновой увалихи?» горничная только укоризненно покачала головой и сослалась на очередную традицию. Дескать, молодым в доме будет счастье, потому что все беды перетянет на себя Свадебный Благостник. Или, как в данном случае, Благостница. За это её накормят и соберут с гостей по медяшке в благодарность.

Однако сейчас седовласый кошмар средних лет в длинной мятой рубахе до колен стоял на пороге, вытянув перед собой обе руки со сжатыми кулаками, и благостным отнюдь не выглядел. Широко раскрытые белёсые глаза безумно таращились, а губы демонстрировали жуткий оскал до самых дёсен.

В ту секунду, на которую я замешкалась, не зная, выпрыгнуть ли в окно или спокойно начать расчёсывать мокрые космы (Умая утверждала, что настоящие Пресветлые Дураки, как на подбор, физически безобидны), Саёма издала пронзительный бессловесный вопль ужаса и резко закрутила руками, изображая мельницу, но с места не двигаясь.

— А, колдунья! За тобой уже идут. Прочь! Провались, проклятая!

Я испугалась не меньше полоумной тётки, круто повернулась и оглядела комнату. Кроме меня и чахлой герани на подоконнике в ней никого не было. Выходит, проклятая колдунья — это я. Вот те раз… И кем меня уже только не обозвали за последние два дня. Крики снова перешли в невразумительные завывания, сделались чуть глуше и начали удаляться по коридору. Судя по всему, Свадебная Благостница решила поднять на уши весь дом. Я всё-таки подхватила шнурок с шишкой и выскочила следом, совершенно не представляя, что буду отвечать, когда меня спросят, почему приглашённая блаженная в моём присутствии чуть ли не пену изо рта пускает.

Хлопнула дверь, крики смолкли, как будто их отрубило топором. Или — меня передёрнуло — топором отрубило кричащую голову. Это всё Циларин со своим ножом — один раз увидишь, на неделю в мыслях засядет! Я кое-как завязала на шее шнурок, только потом спохватившись, что собиралась отказаться верить в жестокие шутки, и оглядела пустой коридор. Мне казалось, что на такие вопли должны были сбежаться не только обитатели дома, но и соседские с обеих сторон, однако никто не появился. Я на цыпочках подобралась к двери, за которой скрылась голосистая Саёма, и прислушалась. Изнутри донеслось тихое монотонное бормотание, словно кого-то убаюкивали. Слов было не разобрать, и нервное любопытство подтолкнуло меня на некрасивый поступок — акт подслушивания. Но добротная дубовая дверь так плотно прилегала к косяку, что все старания пошли прахом. Пришлось ступить на скользкую дорожку подглядывания. Все двери в доме запирались не на щеколду или навесной замок, а на оборот ключа, помещавшегося в специальное отверстие на уровне пояса. Мысленно попросив прощения у высших сил за столь вопиюще недостойное уважаемой травницы поведение, я наклонилась и заглянула в замочную скважину.

Саёма сидела спиной к двери, опустив голову, и что-то сосредоточенно ворошила на коленях, тихонько напевая себе под нос. Меня взяла досада. Что происходит в этой седой голове, если её хозяйка сперва вытворяет, леший знает что, зато минуту спустя уже сидит, как ни в чём не бывало?! А если бы (я, наконец, вспомнила причину домашней пустоты) Турасья со служанками не ушла в баню, а Гудор с мужиками не отправился на двор столы со скамьями к празднику ладить? От таких воплей кто угодно испугается. Пока бы разобрались, что к чему…

— Ух ты! Как настоящая утопленница! — в тишине пустого дома разнёсся громкий свистящий шёпот.

Я звучно приложилась лбом в дверь и крутанулась назад. Из-под лестницы, округлив глаза, выглядывала Алишка.

— Ты чего там прячешься? — Спросила я второе, что пришло на ум. Первое звучало очень некрасиво, чтобы озвучивать при ребёнке. Потирая лоб, я неприязненно оглядела дверь. Вопреки моим ожиданиям, полукруглой вмятины на ней не осталось, а Саёма не выскочила, беснуясь и требуя гнать меня поганой метлой за ворота.

— Так жутко же! — Откликнулась девочка, которую, судя по тону, разыгравшееся представление не только не испугало, а наоборот — привело в непередаваемый восторг. — Только со стола пряник печатный ухватила, пока Турашка не видит, а тут как заорёт кто-то! Я в коридор — а тут эта! Стоит, голосит, аж душа в пятки! Я под лестницу шмыг, а тут ты, госпожа ведьма! Мокрая, облезлая, настоящая неупокойница с болота!

Я схватилась рукой за волосы. Суше они так и не стали, хотя вода с них полностью пропитала рубашку на спине и намочила юбку до самого копчика. На пол тоже прилично накапало, надо чем-то затереть.

— Где тут, интересно, у Турасья тряпки половые держатся? — Вслух задалась я вопросом в пространство, но Алишка моментально юркнула под лестницу и вынесла оттуда серый кусок полотна, с одного боку узнаваемо прикушенный молью.

— О, отлично! Вытирай. — Бодро велела я.

— Почему это? Ты же напрудила… — недовольно надула губки девочка.

— С утопленников спрос маленький. — Авторитетно заявила я в ответ, выжимая волосы тут же на пол.

— А ты их видела?! — Мгновенно забыла обижаться Алишка, проворно наклоняясь и шерудя тряпкой по крашеным половицам.

— Нет. Бабка рассказывала.

— А она видела?!

— Видела. Их, почитай, всё село видело. Зарек с Бурякой тогда знатно наклюкались. С бутылками до последнего обнимались. Так их из заводи багром и вытащили.

— Так эти ж не те… — обиженно протянула Алишка, разгибаясь, и выкручивая сырую тряпку обратно на подтёртый пол. — Ой!

— А тебе каких надо?

— Таких, чтоб после смерти сами из воды вылазили и выли страшенно!

— Смотри, накличешь. Придут к дому и станут под твоим окошком выть да скрестись, пока не выглянешь. А чуть только нос наружу высунешь, схватят и с собой в болото утащат! — Сурово предупредила я, а когда девочка понятливо сбледнула, шутливо щёлкнула её указательным пальцем по кончику длинного носа. Хотела сказать, что пошутила, но пение в комнате внезапно оборвалось, сменившись чистым приятным голосом.

— Кто там стоит за порогом, а переступить боится?

Мы с Алишкой переглянулись, и девочка отскочила назад, видимо, чтобы буйная умалишённая не заподозрил её в причастности к чему бы то ни было. Я мысленно заверила себя, что сквозь стены никто видеть не умеет, просто мы громко разговаривали, а я вообще-то и сама собиралась зайти, но отвлеклась некстати. Зато теперь есть повод — приглашение. Ладно, вдох, выдох, пошла!

* * *

— Кхм. Здравствуйте. — Я вошла и аккуратно притворила за собой дверь. Любопытная Алишка по моему примеру наверняка всё равно подглядит в замочную скважину. А, случись что, успеет выскочить во двор и позовёт на помощь. Тщедушная на вид Саёма могла бы на этот раз и не ограничиться воплями, а броситься с кулаками. Что там в этой голове…

— Зачем пришла? — Она даже не повернулась ко мне, всё так же перебирая что-то на коленях. Мне послышалось не то шуршание, не то тихое шипение, но искать ответы на вопросы всегда лучше последовательно.

— Узнать, зачем Вы приходили ко мне. И почему так страшно кричали. — Без обиняков ответила я, надеясь уйти как можно скорее. Рядом с этой странной женщиной мне было очень неуютно. — За что назвали колдуньей и прокляли?

— Колдунью колдуньей и называют. — Левая рука блаженной напряглась и задвигалась, словно пытаясь оторвать молодую веточку, которая не ломается, а только гнётся и махрится. Шорох раздался снова. — Стояла там. Криком изгнала. Провалилась проклятая. Там ей и место, душегубке.

— Вы ошиблись. Я травница, а не колдунья. И никуда не провалилась, — произнесла я, чувствуя себя ещё неуютнее, как от услышанного, так и от того, что быть мокрой с ног до головы, по меньшей мере, неприятно. Всё ещё влажные волосы уже начали привычно завиваться в мелкие колечки, но рубаха и юбка упорно не желали подсохнуть даже самую малость. Невидимый сквознячок в считанные мгновения обтянул спину гусиной кожей. Саёма, наконец, справилась со своим непонятным делом, наклонилась и положила что-то на пол перед собой.

— Не колдунья. Поэтому не провалилась. Куда тебе с таким носом. А та сгорит в подземном огне за всё, что заслужила. — Её речь была равнодушной, словно мы обсуждали, какую скатерть лучше постелить на стол. Кстати о столе. Если что-то, подобное сцене в моей комнате, повторится во время праздничного застолья, добрым словом потом не вспомнят ни свадьбу, ни Благостницу на ней. Хотя последней наверняка всё равно. Сидит вон, заговаривается, палочки какие-то отламывает.

— Кроме. Меня. Там. Никого. Не было. — Отчеканила я каждое слово. И, не удержавшись, сердито добавила. — И причём тут вообще мой нос?

Блаженная медленно повернула голову, продемонстрировав в ореоле солнечного света из окна свой профиль. Зрачок в глазу старательно лез в самый уголок между верхним и нижним веком, чтобы лучше меня видеть, и, казалось, вот-вот закатится внутрь к виску.

— Длинный нос. — Спокойно сказала Саёма. И тоже добавила после паузы. — Страшненькая ты, травница.

— Да, это, конечно, имеет прямое отношение к делу, — буркнула я, обидевшись на такое, и одновременно разозлившись на себя за то, что до сих пор так и не добилась ни одного вразумительного ответа. Похоже, с головой у женщины совсем плохо — видит каких-то колдуний. Я же сама всё осматривала! Не было там никого! Разве что… Я подцепила в щепоть вьющийся локон. Разгадка была так проста и выглядела так по-дурацки. Может быть, она просто не узнала меня с прямыми мокрыми волосами? Кто знает, как видят мир блаженные? Но нос-то почему длинный?! Я потрогала его пальцем. Обычный нос. И в зеркале выглядит прилично. В конце концов, может, понятие о его длине у блаженных тоже своё собственное.

— Иди сюда, травница, я тебе погадаю. — Саёма снова наклонилась, сгребла что-то с пола обеими руками и развернулась ко мне, не вставая с табурета, а только перебрав ногами по полу. — На удачу — лапки, на любовь — брюшко.

В протянутых ко мне руках были крепко зажаты какие-то кривые палочки и что-то большое, бесформенное. Саёма загораживала собой свет, и я немного подалась вперёд, чтобы рассмотреть оригинальные предметы ведовства. Бесформенное издало протяжное шипение. Большие жвала судорожно дёрнулись под остекленевшими глазами-бусинками. В другом кулаке безжизненно топорщились оторванные лапы, покрытые жёсткой щетиной.

Вдох застрял где-то в гортани. Я врезалась спиной в закрытую дверь так, что лопатки хрустнули.

— Госпожа ведьма, отойди, мне ничего не видно! — взволнованно забубнила Алишка из-за двери, но я не двинулась с места.

Паук! Паук, величиной в кисть руки! Господи, помоги мне! Она его разорвала голыми руками — живого!

— На любовь, вижу, что на любовь… — пропела женщина, не глядя, отшвырнув в сторону паучьи лапы. Те с глухим стуком ударились о стену и раскатились по полу. Я слышала, но не смотрела. Не могла оторвать взгляда от перепачканных тёмным рук Саёмы. Есть ли у пауков кровь? Или это слизь? Или яд? Она положило мёртвое тельце на пол брюхом кверху, сосредоточенно его ощупала и посмотрела на меня. — Дай булавку, травница.

— З… зачем? — хрипло заикнулась я, уже зная, что не хочу слышать ответ.

— Вспороть брюшко. Внутренний мир познаётся по внутренностях. — Охотно, с улыбкой пояснила Свадебная Благостница.

Это стало последней каплей. Не помня себя от ужаса, я развернулась к двери и с такой силой рванула на себя, что Алишка по ту сторону качнулась вперёд и непременно упала бы, если бы я первой не налетела на неё. Чудом не рухнув на остолбеневшую девчонку, я оттолкнула её, получив шип боли в предплечье, бросилась в свою комнату, добежав, перегнулась через край воняющей тиной бадьи, и меня громко вырвало в грязную воду.

* * *

Пришла я в себя на коленях возле лохани, уперевшись в неё лбом и вцепившись обеими руками в занозистый край. Глубоко вздохнула, чувствуя во рту желчную горечь, и встала на дрожащие ноги. Руки тоже разжались не сразу. Меня всё ещё трясло. Самочувствие было хуже некуда.

— Горазда ты пугать, госпожа ведьма! — сердито упрекнула меня Алишка и заболтала ногами, ёрзая на краешке кровати. — С такой рожей выскочила, я чуть не описалась! Думала, ужас какой-то творится, следом дунула, а у тебя всего-то живот прихватило! Смотрю, стоишь себе спокойно, уваренным завтраком бочку кормишь.

— Да, видно, отравилась чем-то, а на жаре разморило. — Кое-как выговорила я, с трудом шевеля языком.

— Ладно, хоть не пронесло! — Девочка фыркнула. — А то до уборной сейчас нипочём быстро не добежишь, весь двор столами да скамьями заставлен. — Она озорно засмеялась и чуть-чуть покраснела. — А мне вот тётка Саёма на брюшке нагадала жениха справного. Сказала: «Будет у тебя молодец красный, всеми сторонами прекрасный. Будешь ты при нём в злате да с дитятей».

— Не противно было?

— Чего?

— Паучьи кишки разглядывать.

— Чего там противного-то? Вот коли дёргалось бы, тогда да, а так… Оно ж дохлое уже было!

— Дохлое, говоришь… — я с мрачным сарказмом подумала о том, что мне на паучьих потрохах вернее всего можно нагадать только сердечный приступ и пожизненный нервный тик на оба глаза. Но вслух не сказала, вместо этого поинтересовавшись, куда сбыли хладные останки моего членистоногого кошмара.

— На двор покамест выкидывать некуда, — пожала плечами малявка, — так что я его в твоей бадье схоронила. Всё равно там уже вода такая грязная, что и не видно — лежит чего на дне или пусто.

Я посмотрела на страшную лохань. То дохнет в ней кто-то, то уже посмертно топится. Хорошо, что сама не полезла.

— А Саёма что?

— Завалилась спать. Сказала, что устала, а от чего — не понимает. А когда не понимаешь, говорит, то первым делом надо вздремнуть, и всё сразу после сна ясно.

— Ясно… — Эхом откликнулась я. — А про меня ничего не говорила?

— Говорила.

— Что?

— Что нос длинный.

— Тьфу ты! — плюнула я с досады. — Дался ей мой нос!

— Да ты не переживай так, госпожа ведьма, — попыталось утешить меня доброе дитя, — с лица воды не пить, так что и ладно… — Под моим мрачным взглядом дитя увяло. Подбирая слова, я задумчиво подвигала нижней челюстью и в итоге сочла за лучшее сменить тему.

— Твои-то все где?

Алишка, положившая любопытный глаз на бабкино платье, и уже протянувшая к нему ручонку, мотнула головой.

— В баню пошли париться. Мамка, сёстры, тётки — все там. Даже прислуга эта здешняя. И охота им по такой жаре?! А отец с дядьками и мужиками Турашкиному хахалю помогают. Ладят что-то непонятное. Столбы вкапывают, полотно разноцветное раскатывают. И ничего не готовят, представляешь, госпожа ведьма?! Ни вот такой краюшечки не испекли!

Я представляла. На сельских кухнях свадебный переполох обычно начинался за день, а то и за два до дня торжества. Готовили много, на всё село. Чтобы любой заглянувший гость не ушёл с пустым желудком. «Сытый гость — несчастью в горле кость», бытовала присказка, которую свято чтили семьи жениха и невесты. Следование обычаю, конечно, способствовало значительному отощанию мошны, так что для поправки благосостояния существовало другое присловье: «Угощенье уварилось — монетка покатилась». А чтобы она не укатилась в неизвестном направлении, несколько человек ходило между гостями с берестяными коробочками ярко-красного цвета — да не промахнётся нетрезвый гость, и да не станет увиливать от благодарности за вкусное угощение, ссылаясь на то, что не разобрал, куда класть нужно было. Деньги, разумеется, собирали самые трезвые — несовершеннолетние дети. Они единственные, кому не наливали ничего, крепче травяного чаю в то время, как все вокруг пили хмельное и особо хмельное — такое, что горит синим пламенем, если зажжённую лучину поднести.

Случались, правда, и конфузы. Так на свадьбе сына одного из пахарей младшая ребятня попутала кувшин берёзового сока с кувшином увалихи. А может, и специально попробовать взяли. Интересно же — выглядит, как вода, а батька, как перепьёт накануне вечером, домой ползком возвращается, а утром только и делает, что из-под мокрой тряпицы на лице кадку огурцов требует да на всех домашних покрикивает, чтоб глотки рядом с ним не драли. Проще говоря, с той свадьбы денежного прибытку было только реке. Враз повеселевшие дети успели кто дальше выкидать все собранные монетки в воду, следом притопить коробочки и попытаться научить случайно проходившую мимо кошку нырять. И только потом уже поняли, в чём подвох «сока для взрослых». А уж щедрые утренние подзатыльники похмельный пахарь раздавал долго и от души…

— Турасья сказала, что здесь самим готовить не принято. Если нужно много угощений, их заказывают в харчевнях и доставляют прямо к нужному времени. — Ответила я, пытаясь расчесать неизвестно откуда взявшийся на затылке колтун. Мои волосы, хоть и вились сильно, но расчёсывались обычно легко. Что, впрочем, ни в коей мере не делало их прямее. Зато только что высушенные после мытья, они делали меня похожей на одуванчик.

— Ааа… вон оно как, — протянула девочка, похоже, уже забыв, о чём мы говорим, и, вытерев немытую ладошку о пыльный сарафан, всё-таки цапнула белоснежное платье. — А оно из чего?

Я пожала плечами.

— На паутину похоже. — Огорошила меня девочка, осторожно ощупывая краешек подола. — Видишь, как тоненькие-тоненькие ниточки, только очень много. И на свету поблёскивают. У нас на сарае под потолком паучий кокон висит, только из него сор торчит всякий. Паук туда, наверное, и сено пихает, и листики…

— Выдумщица ты маленькая. — Хмыкнула я, забрала у неё платье и начала складывать на груди, прижав ворот подбородком. — Где это видано, чтобы пауки людям платья шили?

— А деда сказывал, что и не такое бывает. — Обиженно засопела внучка покойного сельского баюна.

Дед и впрямь был мастер рассказывать волшебные сказки. Я так пару раз мимо его подворья прошла — не заметила, как остановилась, да так до конца сказа и простояла, заслушалась. Опоздала с делом и получила от бабки суровый нагоняй.

— В сказках чего только не бывает. — Согласилась я, вставая на коленки и заглядывая под кровать прежде, чем сунуть туда руку. Где-то же Саёма нашла то восьмилапое чудовище. А ну как ещё одно такое же по дому ползает, в тёмных углах прячется?! — Если уж в них звери разговаривают, так почему бы и паукам за портняжное дело не взяться. — Платье отправилось в вытащенную без неприятных сюрпризов котомку, а та — обратно под кровать. Я разогнулась с нарочитым кряхтением и громко чихнула. Наверное, вдохнула труху от сушёных трав. На прислугу, наверняка ежедневно драившую весь дом от пола до чердака, решила не наговаривать. В ладном хозяйстве такие раскормленные пауки не водятся. Я надеюсь. — Мне вот интересно, где платье, в котором я на свадьбу пойти должна. Венчанье через два часа, а мне до сих пор даже примерить нечего.

— Так пойди в паучьем. — Непонимающе вскинула бровки Алишка. — Ты его зачем несла-то, если не для свадьбы?

— Нельзя в пауч… Слушай, давай не будем его так называть, а? Не хочу думать, что буду в нём похожа на кокон в твоём сарае.

— А мне нравится! Звучит по-сказочному! — девочка зажмурила глаза. — Только представь, ты — Паучья Принцесса, а твой жених…

— Самый большой паук в паучьем королевстве. Толстый, мохнатый и с огромными жвалами. — Я покосилась на бадью, таящую в своих недрах расчленённое страшилище. — Нет уж, спасибо.

— Так он же заколдованный! — Попыталась втолковать мне девочка. — Он и его подданные стали пауками и сплели тебе на свадьбу платье. Ты его наденешь, поцелуешь своего жениха, и он снова станет прекрасным принцем! А вместе с ним расколдуются и все подданные!

— А они превратились только для этого? Какое-то странное королевство. Неужели в казне не было денег на портного?

— Были, но казну захватил злой колдун, и всех превратил в пауков!

— Совсем всех?

— Да, всё королевство!

— Зачем?

— Нуу… — девочка растерялась, пытаясь придумать достойный повод. В сказках злодеи всегда делали очень большие гадости. Зачем — не всегда понятно. Какие именно — по ситуации. Главное — угнести как можно больше народу. — Он хотел жениться на тебе. А принц не хотел, чтобы он женился. Он сам хотел жениться. И люди в королевстве тебя очень любили.

— За что? — живо полюбопытствовала я.

— Не знаю. Принцесс всегда любят. Так вот колдун заколдовал всех, чтобы ему никто не мешал жениться, сказал, что завтра будет свадьба, и запер тебя в самой высокой башне замка.

— Ух ты как. Коварен, подлец. — Подыгрывая вдохновенному рассказу, я поцокала языком, одновременно представляя изумление жителей отдалённых селений, которые про королевскую власть только от пришлых торговцев и слышали. Последнее, что пришло бы им в головы (да и то во хмелю) — это мешать чьей-то свадьбе, происходящей за сотни вёрст от дома. Но от произвола злого колдуна не спрячешься — доить коров теперь приходилось или жвалами, или лапами попарно.

— А принц не сдался! Он собрал армию, и весь народ королевства пошёл на приступ башни, чтобы тебя освободить!

Я представила полчища огромных пауков, целеустремлённо лезущих на стену моего узилища, и решила, что, по сравнению с этим, даже злой колдун в женихах не так уж плох.

— А колдун тебя ещё зельем опоил, чтобы ты ничего не помнила, а его любила!

Я хмыкнула.

— Когда принц долез до твоего окна и спрыгнул на пол, он позвал тебя по имени и…

— И сразу огрёб чем-нибудь тяжёлым по мохнатой спине.

— Почему?!

— А почему нет? Я сижу себе спокойно в башне, жду свадьбы с любимым злым колдуном, и вдруг ко мне в окно лезет говорящее чудовище! Ты бы на моём месте что сделала?

— Но он же твой принц!

— А как я его узнаю? Тело паучье — голова человечья? Или корона на спине верёвкой примотана, чтобы ни с кем не перепутали?

— Ты его любишь, а сердце колдовством не обмануть!

— Меня же только что опоили чем-то, чтобы я без памяти в колдуна влюбилась.

— Значит, ещё не до конца подействовало, — подумав, решила Алишка. — Так вот он тебе всё рассказал, и велел ждать до рассвета. Всю ночь пауки плели паутину, а на утро сладили из неё подвенечное платье такой красоты, что и слов нет, как описать. — Последнюю фразу часто использовал старый баюн, когда и сам не представлял, как выглядит невероятный предмет его повествования, оставляя тем самым свободу полёту фантазии заинтригованных слушателей.

— А я так и ждала, как было велено? — уточнила я.

— Конечно.

— А как же зелье приворотное? Неужели так и не подействовало?

— Не-а, не подействовало! — с торжеством во взгляде разулыбалась рассказчица.

— Это ещё почему?

— А колдун что-то напутал, когда его варил!

— В пауков превращать не напутал, а тут умудрился?

— Так он же злой колдун, а не травник, куда ему хорошие зелья варить.

— И то правда.

— Так вот наступило утро, а принца-паука всё нет. Пришёл за тобой колдун, повёл в храм.

— И я с ним так просто пошла?

— Да. Он тебя зельем, убивающим волю, напоил.

— Да сколько ж можно? С его-то талантами к зельеварению! — возмутилась я, зная, что смешивать сильнодействующие отвары нельзя даже в реальной жизни. Точнее в ней — особенно. — Я же так там по дороге и помру! Какой уж тут свадебный алтарь, прямиком на погост…

— Не бойся, не помрёшь, — успокоила меня Алишка, прислушалась к возне в коридоре, спрыгнула с кровати и выбежала на порог комнаты. Повисла боком, упираясь в пол одной ногой, и рукой держась за косяк, кому-то кивнула и радостно запрыгала на месте. — Госпожа ведьма, Густя какие-то мешки принёс! Наверное, ленты праздничные. Краешки пёстрые торчат. Пошли выберем себе, пока другие не набежали!

— А как же сказку дорассказать? — Ленты мне были не интересны совершенно, а вот задавать Алишке каверзные вопросы понравилось.

— Потом! — Махнула мне рукой маленькая непоседа и, стуча босыми пятками, побежала к двери.

— Во даёт девчонка! Такие глупости и площадный враль за деньги не всегда придумает! — раздался от окна приглушённый голос, и штору приподняла на себе взлохмаченная голова Кина. — Здорова, сестрёнка.

— Как ты на двор вошёл? Там же сейчас целая толпа! — изумлённо подалась я к названому брату.

— Вот именно, что толпа. Одним мальчиком на побегушках больше, одним меньше… — Он широко улыбнулся.

— А где зуб?

— Да так, — щербатая улыбка оползла и приняла кислый вид, — какой-то тип на площади локтем со всей дури заехал.

— Что, просто взял и ударил? — не поверила я. На селе, конечно, время от времени бывали драки, после которых враждующие стороны ползали на месте побоища в поисках выбитых зубов, чтобы не оставлять их на осмеяние противнику и поживу ночным нечистикам. Но чтобы просто так без повода…

— Ага. — Вздохнул Кин. — Я до его кошеля ещё даже дотронуться не успел, только руку протянул. А он мне, не оборачиваясь, ррраз! Не иначе как глаза на затылке отрастил, паскуда. Или просто сдал кто. — Мальчишка досадливо умолк и пихнул кончик языка в образовавшуюся между зубами дырку.

— Так ты ограбить его хотел?

— Хотел. Но не ограбил, так что это не считается! Зато я вот тебе тут…

По коридору снова застучали пятки, и я с придушенным шёпотом «быстро вниз!» выпихнула голову Кина с подоконника, едва успев сделать вид, что просто оправляю занавеску на окне.

Алишка влетела в комнату шальным зайцем, плюхнула на кровать какую-то топорщащуюся мешанину из кричаще яркого разноцветья и принялась переминаться с ноги на ногу.

— Это что? — я наугад потянула за красную полосу. Та оказалась пришита к зелёной, зелёная — к синей, которая крепилась к жёлтой. В общем и целом, ком разноцветных полосок был довольно внушительного размера и походил на клубок для котёнка-великана.

— Праздничные ленты, только все сшитые зачем-то. — Растерянно теребила в руках какой-то клочок бумаги Алишка. — Может, это для лошадок?

— Каких лошадок?

— Ну, молодые же в храм на телеге поедут. Там уже в конюшне трём лошадкам корма задали.

Я взяла разноцветный ком, ухватилась за первые попавшиеся концы, и встряхнула.

— Маловато на троих-то… — С моих поднятых рук до пола обвисли многоцветные полосы, сшитые по окружности сверху и свободно болтающиеся внизу. Кроме того, на паре полос посередине болтались две криво пришитые тесёмки. — Может, у Гудора спросить, для чего это… не знаю что. Или вон на бумажке нарисовано, нет?

— Ой, точно! — Алишка расправила скомканный листок и протянула мне. — Это из мешка. Тут закорючки какие-то, я не умею, а ты учёная.

Я перекинула ленточное безобразие через согнутую руку и взяла записку. Почерк оказался вычурный настолько, что я не сразу разобрала. Точно — сплошные закорючки даже для грамотной.

Простая сельская девушка!

Если умеешь читать, знай: для настоящего таланта даже отсутствие времени не преграда. Посылаю тебе плод своего чистейшего вдохновения. Ходи в нём, бегай, прыгай, летай и ешь, сколько захочешь! В этом платье ты будешь прекрасна неземной красотой. Эфирное создание, сотканное из всех природных стихий, ступившее на грешную землю в праздничный день. Подвяжись тесьмой, если чрезмерно стыдлива, или беги так, являя миру тело между волнами красок!

Восславь мой талант, и да будет тебе счастье!

P.S. Если не умеешь читать — просто надень!

Я зашипела. Лучше бы это было для лошадок.

Плод нездорового творческого подхода к пошиву праздничной одежды я сунула Алишке, непререкаемым тоном велев делать с ним всё, что угодно. Сельской травнице не пристало появляться в таком виде на людях. И чужие засмеют, и свои уважать перестанут.

— А другой мешок? — Вспомнила девочка, уже стоя одной ногой в коридоре. По радостному блеску и моментальной хватке на отданном наряде я поняла, что планов на этот ленточный ворох у неё больше, чем у меня на предстоящую осень по хозяйству. Я выглянула и смерила мешок взглядом. — Там внутри что-то белое, и палки какие-то с махрой натыканы. Может, по соседству похороны у кого? Нам же савана с лучинами не надо вроде…

В ответ на её вопрос уличная дверь распахнулась, впуская в дом сперва разноголосый гомон, а следом его источник — толпу распаренных, красных тяжело дышащих женщин. Процессию возглавляла Турасья собственной персоной, поэтому и возможность первой споткнуться о мешок на входе тоже выпала ей.

— Ой! Мамонька, тётушки, глядите! Вот и моё свадебное платье приспело!

Под любопытное аханье и недоумённое перешёптывание (кое-кто тоже успел заметить странный цвет платья и прилагающиеся к нему «символы стройности») невеста легко вскинула объёмистый мешок на широкое плечо, и толпа шумно двинулась наверх — наряжать девицу в комнате за закрытыми дверями. Жениху до самого выезда в храм платья видеть не полагалось. Я от всего сердца ему посочувствовала. Первое впечатление будет незабываемым.

Алишка увязалась вместе со всеми и меня тоже попыталась утащить за подол. Мы его даже немножко поперетягивали, пока девочка заводила старую песню о помощи лучшей подруге, а я убеждала, что там и без меня не продохнуть будет. И вообще, мне тоже надо успеть привести себя в порядок, ведь в моём распоряжении нет десятка решительно настроенных родственниц, которые и причёску поправят, и щёки нарумянят, и складочки, где не нужно — разгладят, а где нет — заломят.

В общем, кое-как я всё-таки добилась уединения и закрыла дверь, для верности накинув на ручку полотенце, чтобы закрывало собой замочную скважину. Закончив с маскировкой, подскочила к окну и отдёрнула занавеску. Снаружи было солнечно, тихо и безлюдно. Над безмолвствующим малиновым кустом неторопливо кружил басовито гудящий шмель. Я высунулась в окно и громким шёпотом позвала.

— Кин!

Хрупнула ветка, мальчишеская голова высунулась у самого подоконника, чуть не треснув меня макушкой по подбородку.

— Ну и тряпки ты тут трясёшь, сестра! Видел я, как здешний лоб пёр два мешка из лавки этого дурноголового Вургока. Это ж его мотня была?

Я обречённо кивнула и даже пояснила, для кого «мотня» предназначалась. Воришка посмотрел на меня недоверчиво, удостоверился, что не вру и заржал так, что из-за угла дома, отдуваясь, вывернул Густя в рубахе с большими кругами пота подмышками и лавкой наперевес. Мальчишка юркнул обратно в куст и затаился там. Мне сверху была хорошо видна взъерошенная макушка, а вот от сторожа маленького нахала скрывала густая лиственная зелень.

— Ктой-то тут так бесовски хохочет? — подозрительно сдвинул брови детинушка. Я широко развела руками, демонстрируя свою полную непричастность. Взгляд, украдкой брошенный вниз, наткнулся на беззвучно трясущегося от хохота мальчишку. Лишь бы всхлипывать от избытка чувств не начал, или не хрюкнул ненароком.

— По-моему, это из-за забора, — неуверенно предположила я, кивая на высокую ограду напротив.

— Так это ж… — Густя недоверчиво оглядел забор, уперев лавку одним концом в землю, чтобы свободной рукой почесать в затылке. — Кому там хохотать-то? Приличные ж люди живут. Почтенные старики.

Я молча пожала плечами и облокотилась на подоконник. Врать что-то несусветное о незнакомых соседях преклонного возраста, которых парень наверняка видит каждый день, было бы, по меньшей мере, странно. Кин, наконец, отсмеялся и замер в кусте, так ничем и не выдав своего присутствия.

Повисла неловкая пауза. Вечернее солнце светило по-летнему щедро, припекая не меньше, чем в полдень. Густя растерянно мялся, перебирая руками по краю лавки. Я с рассеянным видом прихлопывала жаждущих девичьей крови комаров. Воришка мужественно безмолвствовал. Не знаю, сколько бы мы так ещё играли в молчанку, если бы Кин вдруг не издал самый трудный для убедительного лже-объяснения звук — громкий смачный чих.

Густя вскинулся с готовностью сторожевого кобеля, которому за усердный лай хозяин обязательно отжалеет мозговую косточку, и вперил взгляд в подоконник, над которым, моментально представив себе последующую сцену и невольно дёрнувшись ладонью к губам, застыла я. Если парень сейчас полезет в малиновые заросли, Кину несдобровать. И мне вместе с ним. Все здравые мысли как ветром сдуло. Но ведь надо что-то придумать, что-то сказать!.. Быстро, быстро, думай, травница!

— Спасибо. — Неосознанно вырвалось у меня сначала, и только секундой позже я поняла, что мне пожелали быть здоровой. — Большое спасибо!

— Нешто простудилась, госпожа ведьма? — обеспокоенно пробасил Густя. — Вона как колотит всю!

— Да нет, нет, что ты! — от облегчения я почувствовала не только тот самый колотун, но и возрождающуюся способность мыслить и излагать. — Это просто солнце такое яркое. Если долго на него смотреть, обязательно чихнёшь.

— А на кой на него смотреть-то? Оно ж слепится!

— Это хорошая свадебная примета! — Я постаралась сказать это как можно убедительнее, потом спохватилась и добавила. — Только не больше одного раза! Иначе спугнёшь удачу, вместо неё накличешь несчастье. Ну, и глаза испортишь, чего уж там…

Густя зажмурился, громогласно чихнул и опустил голову.

— Ух ты, и правда работает! Благодарствуй, госпожа ведьма, пойду барину с мужиками скажу. — Щурясь и часто моргая, сторож подхватил свою лавку и быстро скрылся за углом дома.

— По одному разу, слышишь?! — крикнула я вдогонку, перевешиваясь через подоконник. Донёсшееся в ответ «Ага!» обнадёживало. Вероятность того, что предостережение госпожи ведьмы возымеет некоторое действие на особо рьяных суеверных, существовала.

— Я тебе уши надеру, — осипшим голосом пообещала я Кину, щербато улыбавшемуся поперёк себя шире из малинового куста. Из-за дома один за другим начали доноситься громогласные мужские чихи и одобрительный гомон.

— Сестрёнка, ты умница! Наплела, так наплела! — к моему лицу, полным «ковшичком» спелой малины, поднялась худая ладошка с грязными ногтями. — Я сам перетрухнул так, что чуть дёру не дал! Мошка, тварь такая, в ноздрю влетела, вот я от неожиданности и того. — Воришка сердито насупился и яростно поскрёб согнутым указательным пальцем переносицу.

— Вот-вот, в следующий раз так и делай, — сказала я, выбрала самую большую ягоду и закинула её в рот. Малина оказалась так себе. Хоть и крупная, спелая, но ни в какое сравнение с лесной не идёт. — Только двумя пальцами вдоль переносицы три. Самое верное средство, когда хочется чихнуть, а надо сдержаться.

Как и Густя, на слово мне мальчишка не поверил. Ссыпал ягоды на подоконник, вытер заляпанную соком ладонь о штаны и воззрился на слепящий солнечный диск. Спустя несколько секунд скорчил гримасу, предшествующую чиху, и остервенело затёр переносицу. Чиха не последовало, а на детской физиономии отразилось изумление пополам с чрезвычайным удовлетворением.

— Ух ты, работает… — пробормотал Кин, зачем-то скашивая глаза на кончик носа.

— Угу. Пойди ещё барину с мужиками расскажи. — Отозвалась я, ногтем мизинца украдкой выковыривая застрявшую между зубами крохотную ягодную косточку. Что садовая, что дикая — одна малина.

— Не, им без надобности, а мне пригодится! — Снова заулыбался воришка, и я не стала спрашивать, в какие моменты ему мой совет будет полезен. И так всё понятно.

— Чего пришёл-то? Под сестринским окном почихать? — Беззлобно поддела я, наконец, успокоившись и поборов желание исполнить угрозу относительно ушей. Малина на подоконнике закончилась, липкие руки надо было где-то ополоснуть. Взгляд наткнулся на злосчастную бадью, и я, разумеется, обошлась без омовения, по-простому слизнув с пальцев сладкие капельки.

— Не, я тебе подарок принёс! — Кин мигом нырнул под окно и тут же показался обратно с объёмным матерчатым свёртком в руках. Свёрток был неаккуратно крест-накрест перевязан размахрившейся видавшей виды верёвкой и первым делом напомнил мне петуха в мешке, которого односельчане единодушно опознали вертлявой нечистью. Но этот хотя бы не шевелился, не покрывался «кровавыми» пятнами, и вообще выглядел неживым.

— Что там? — Я аккуратно взялась за свёрток обеими руками и покрутила, не поднимая с подоконника. На ощупь подарок оказался плотным, но мягким.

— А ты погляди. — Кин даже приосанился, делая высокомерный жест рукой в сторону двери. — Если кому охота, пускай всякие уродливые тряпки носят. А моя сестра не будет выглядеть на празднике, как какое-то пугало в ленточках. — И тут же нетерпеливо вцепился в подоконник. — Ну, давай, разворачивай!

— Откуда? Откуда ты узнал, что мне нечего надеть? — Я рывками пыталась развязать тугой узел верёвки, но он не поддавался даже на поддевание ногтем. — Я же вот только что получила этот жуткий наряд, который ни один нормальный человек не наденет!

Кин прекратил мои мучения, вытащив из какого-то внутреннего кармана своей драной курточки маленький складной нож, и одним взмахом перерезав верёвку.

— Я же видел тебя вчера, Гордана. У твоей рубашки нет воротника! А юбка — ты только не обижайся — как кусок дерюги. Разве можно так на свадьбу богатых шишек ходить? Тебя местные засмеют! Не посмотрят, что сельская травница. Знаешь, как тут модники пыжатся? Ого-го! А ещё вы утром с этой квашнёй-невестой попёрлись за каким-то хреном к этому придурку Вургоку. Кто вас надоумил, он же больной на всю голову! Его шмотьё не то, что на себя надеть, на него смотреть без слёзного гогота нельзя! В этом году распорядитель Праздника Коронации у Вургока наряд заказал. Это же позорище! Штаны на всех местах натягиваются, и весь в каких-то перьях, бусах, кружавчиках! Не мужик, а баба с кадыком и членом!

— Ну, Турасья у Вургока свадебное платье заказывала. — Тихо призналась я, стыдясь за свою наивную односельчанку. Надо её уговорить хотя бы эти палки с «эльфами и дриадами» в подол не втыкать, а то как из дома в этом выйдет, так потом вовек и не отмоется от того, что злые языки наговорят. — Ты только не смейся над ней, она просто в вашей городской моде не понимает. Как и я. Она мне подарок захотела сделать — платье на торжество, а дарёному коню, сам понимаешь, в зубы не смотрят…

— Правильно. Ему, как и любому другому, смотрят на бока — не надули ли через соломинку. — Всё-таки ухмыльнулся Кин, за что получил от меня сердитый взгляд и красноречивый замах. — Не кипятись, сестра. Турасья твоя — та ещё девка. Может, и простая, как лапоть, зато уже с барским гонором.

— Ты-то откуда знаешь?

— Доводилось на улице разминуться. — Последовал туманный ответ и требовательное «разворачивай уже, ну!»

Я не стала больше тянуть, тем более, что самой было страсть как интересно, и размотала холстину. Конечно, это оказался не алашанский шёлк, за покупку которого Кину пришлось бы самому продаться в пожизненное рабство. Но платье, которое я достала и отвела перед собой на вытянутых руках, чтобы как следует рассмотреть, было прекрасно. Непривычно короткое — до середины икры — из лёгкой и мягкой на ощупь светло-красной материи, вышитое по подолу кремовой цветочной лозой. Такая же лоза вилась по краям рукавов, узких до локтя и расширяющихся к запястьям, и обрамляла скромный квадратный вырез, ассиметрично разрастаясь на левое плечо.

— Дорогое? — выдохнула я, разрываясь между «какая красота, огромное спасибо!» и «забери сейчас же, я не могу его взять!»

— Ерунда. — Отмахнулся Кин. — Главное, иметь нужные связи.

— Ты его украл?!

— Сестра! — убедительно оскорбился воришка. — Я честно купил его на базаре за кровно заработанные монетки! И вообще, кто там говорил про дарёного коня? Или тебе не нравится?

— Что ты! Нравится, очень, нравится! — Я прижала к себе платье и истово замотала головой. «Кровно заработанные» деньги наверняка были крадеными, но с этим я ничего не могла сделать. — Я никогда в жизни не носила ничего подобного! Боюсь, как бы Турасья меня в этом платье со двора не выгнала!

— Почему?

— Потому что ей красивого свадебного наряда никто не дарил, зато мастер Вургок расстарался.

Кин хохотнул и тут же, наученный горьким опытом, зажал рот ладонью. Я шутливо погрозила ему кулаком, но и сама не сумела удержаться. В коридоре за дверью послышались шаги и голоса.

— Это Турасью уже одели! — засуетилась я, бросая взгляды на полотенце, прикрывающее замочную скважину. — Сейчас за мной придут, а я ещё не готова!

— Тогда я побёг. — Кин быстро скомкал пустую холстину, сунул её под мышку и смахнул себе под ноги обрезки верёвки. — Я за тобой ближе к полуночи зайду. Тут как раз все перепьются, никому до меня дела не будет. Пойдём на праздник смотреть. Я по площади проходил — ух чего там наворочено! Козырное должно быть зрелище! Ну, всё, сестричка, повеселись, как следует, только не пей много, а то по темноте на кружную голову ходить плохо.

Я хотела спросить, куда это мы собрались идти по темноте — неужели в праздник гасится магическое освещение улиц? — но воришка уже испарился, потрещав напоследок кустом. А ведь как подкрался — не услышала…

* * *

Я только-только успела одёрнуть на бёдрах платье, как в комнату, по-хозяйски без стука, ввалилась одетая и причёсанная невеста. Немая сцена взаимного рассматривания, когда Турасья оглядывала мой «подозрительно традиционный» наряд, а я мысленно определялась, как относиться к тому, кто старательно навтыкал в её подол «эльфов с дриадами», но, судя по всему, утихарил-таки шляпу с «птицами и стрекозами», прервалась донёсшимся из коридора громким алишкиным:

— Ну, где вы там, а?! Турашка, шевелись давай! Уже повозку запрягли, пора в храм ехать! — Хлопнула входная дверь, отрезав разноголосый женский гомон, и мы остались вдвоём.

— Это что? — вопрос был задан таким тоном, будто я плюнула ей в свадебную чарку, смачно облобызала жениха и станцевала в грязных лаптях на праздничном столе.

— Платье. — Осторожно ответила я, готовясь, сама не зная к чему. Если девице взбредёт в голову снова устраивать погоню с истошными воплями, мне одна дорога — в куст под окном, а оттуда напролом через полный двор гостей. Вот позору-то будет.

— Это не от Вургока! — Уверенно топнула ногой вспыльчивая невеста.

— От него, от кого же ещё?! — Шумно возмутилась я, моментально входя в привычную роль резковатой в общении сельской травницы, упёрла руки в бока и сделала шаг навстречу недовольной. С Турасьей, как с рычащей собакой — если покажешь страх, тут же набросится. Проходили, знаем. — Прислал он мешок с теми лентами — и что? Я в них за здорово живёшь позориться, по-твоему, должна?! Он их, между прочим, для украшения лошадиной упряжи нашил. Попробуй теперь разбери, как это правильно одевается! Пусть уж лучше Алишка позабавится, как-нибудь к своему сарафану прицепит. Или тебе для любимой сестры жалко?!

— Для сестры не жалко, а токмо ты вот всё равно в каком-то левом платье, госпожа ведьма! — заголосила в ответ Турасья, тоже подбочениваясь и наступая на меня.

— Хорошее платье, чем не нравится?!

— Тем и не нравится, что больно хорошее! Тьфу ты, леший, больно обычное! Это не мастер Вургок кроил, он такого не делает!

— А я тебе говорю, что он!

— А чем докажешь, а? А?!

— Стоп! — Рявкнула я уже в самое Турасьино лицо, потому что мы едва ли не упирались друг в дружку лбами, для чего ей пришлось ссутулиться, а мне наоборот встать на цыпочки. — Доказательство тебе подавай? На! — И сунула ей под нос смятую записку.

Турасья пару раз яростно раздула ноздри, потом отступила и недовольно буркнула:

— Читай, чего написано, я ж не разумею.

Я кашлянула и зачитала с выражением.

— Подруга нашей очаровательной милочки!

Посылаю тебе это омерзительно простое платье с тем, чтобы ты ни на секунду не могла затмить собой гениальное творение моих рук, делающее из девицы на выданье прекраснейшую невесту! И хотя моей тонкой творческой натуре претит такая грубая скука, я принял твёрдое решение пожертвовать своим душевным покоем ради того, чтобы эта грубая красная рубаха вместе с лентами для лошадок в свадебной телеге оттеняла настоящее искусство!

Тысяча поздравлений и пожеланий нашей стройной красавице!

P.S. Никому не говори, что платье моё — разрушишь репутацию!

Закончив и подняв решительный взгляд на Турасью, я почувствовала облегчение и даже некоторую гордость. «Читать» пришлось медленно, на ходу придумывая текст, какой мог бы написать сам Вургок, если бы действительно сшил платье, от которого избавлялся с величайшим стыдом. И, кажется, мне удалось соответствовать. Поначалу хмурившаяся, к середине Турасья заулыбалась, а к концу и вовсе хихикнула и зарделась.

— Ты чего это? — намеренно небрежно спросила я, сминая и пряча в кулаке от греха подальше записку с настоящим текстом.

— Вишь ты, чудак, а внимательный какой. И поздравил, и слов хороших не пожалел. Смотри уж там, госпожа ведьма, не рушь, чего просил. А платьице-то не плохое даже, хотя мастеру оно, конечно, видней. Но тут всё честь по чести — негоже, чтобы гости будущую супружницу в её праздник за её же счёт перещеголять пытались!

Успокоившаяся Турасья расползлась в счастливой улыбке от уха до уха, а я почувствовала стыдливую злость. Стыд от того, что к концу праздника все приглашённые наверняка будут знать, на какие деньги одета травница из невестиного села, а злость — потому что это бессовестная ложь, в которой нельзя признаться, иначе хай поднимется такой, что в столице услышат. И так плохо, и этак нехорошо, и никуда не деться. Я сделала глубокий вдох и твёрдо решила стойко переносить всё, что готовит мне предстоящий вечер.

— Душа человек! — Заявила Турасья, размазав по щекам выступившие слёзы умиления вместе с румянами. — Надо будет как-нибудь потом зайти, поблагодарить его за эту мыслишку с платьем.

— Не надо. Он же попросил никому не говорить, что платье от него. Я уже и так тебе проболталась, а если ещё и ты не удержишься и кому-нибудь расскажешь, слух тут же по всему городу разлетится. Представляешь, что будет? Нет уж, послушай доброго совета: никому не говори, и ему не напоминай. Человек пытается забыть, не надо ему мешать.

Я дождалась нерешительного кивка, подхватила невесту под руку и повела к выходу. Во дворе уже вовсю раздавались нетерпеливые крики. Традиция не позволяла повторно переступать порог дома, из которого ещё не вышла невеста, а оттягивание момента венчания грозило запаздыванием торжественной попойки, ради которой, в общем-то, все и собрались.

Спохватившись у самой двери, я принялась выдёргивать из подола торчащие во все стороны палки. Турасья, резко занервничавшая перед встречей с женихом, вяло попыталась воспротивиться, но я резко шикнула на неё и закончила благое дело, объяснив, что в противном случае новоиспечённой барыне придётся долго извиняться, а то и покупать новые наряды всем тем гостям, которые по пьяни напорются на это торчащее безобразие. В конце концов, она согласилась и даже спокойно стояла, пока я пыталась оторвать нашитую по краю подола козлиную бороду. Борода сидела крепко, и все мои усилия пропали впустую. Пришлось просто одёрнуть пышную юбку, расправить покосившуюся фату и кое-как пригладить собственную стоящую дыбом шевелюру. И ведь причёсывала же, а поди кому докажи…

— Ну, вперёд, стройняшка! — ободряюще хлопнула я позеленевшую невесту по плечу.

— Ой чегой-то дурно мне, ком в груди сделался, — просипела Турасья, судорожно хватая себя за бока, перетянутые корсетом.

— Это не дурно, это свадебное счастье изнутри поднимается и последние девичьи страхи собой выталкивает. — Веско заявила я и, не дав страдалице возможности мандражировать дальше, распахнула входную дверь навстречу счастливому жениху, пёстро разряженной толпе гостей и лошадиной упряжке, празднично украшенной разноцветным безобразием от мастера Вургока.

Глава 7

Врут ли зеркала

В моём воображении храм был величественным сооружением, внутри которого в свете свечей таинственно поблёскивали золотом рукописные божественные лики, один другого суровее. Дабы пришедшие каяться делали это вдвое усерднее, а просто завернувшие с дороги не забывали, что каждому в конечном итоге воздастся. Однако открывшееся с поворота зрелище заставило меня всерьёз задуматься о том, что, наверное, не надо верить всему услышанному от престарелого сельского баюна-домоседа. Рассказывает красиво, но врёт при этом бессовестно.

— Всё в порядке? — тронул меня за локоть Гудор, по какой-то очередной традиции стоявший у входа и сопровождавший проход каждого гостя улыбчивым «да войдёт вместе с тобой счастье!»

— Да, я просто представляла всё немножко по-другому. — Озадаченно призналась я, чувствуя вежливый тычок в спину от следующего в очереди. — Ой, я тут задерживаю…

— Это из-за Праздника Коронации. Если напомнишь, я потом объясню. Да войдёт вместе с тобой счастье!

— Войдёт и останется с теми, кому предназначено. — Ответила я предусмотренной ритуалом фразой и торопливо перешагнула каменный приступочек, долженствующий означать порог.

«Храм» представлял собой условный круг массивных каменных плит, будто бы вырастающих прямо из вершины холма. Сам холм имел пологий земляной подъём от города и круто обрывался с другой стороны. По центру утоптанной площадки между плитами уходила вниз прямоугольная яма длиной в семь моих шагов и шириной в два с половиной. Прямоугольник был неровный, по его сторонам доживала последние дни чахлая пожелтевшая трава. Крыши не было вовсе. Заходящее солнце лило ослепительно-золотой свет в зазор между двумя плитами, и тот послушно стекал в тёмный земляной провал. Интересно, для чего он? Может, внутри что-то есть? Я вытянула шею, силясь рассмотреть со своего места, но меня одёрнули. Многочисленные гости, наконец, разместились в отведённом пространстве, и церемония началась.

Донельзя гордый отец невесты кузнец Ерухей Антипыч, уже где-то успевший пригубить праздничную чарочку, подвёл ставшую непривычно тихой Турасью к яме и издал значительное «гхм!». «Только бы вниз не спихнул» — мелькнула у меня шальная мысль, и я тут же выругала себя за такие глупости. Тем временем Гудор занял место напротив своей суженой на другой стороне ямы. «Боже мой, да что там в этой яме?! Надеюсь, в неё никто не свалится!» Но, похоже, из всех присутствующих волновалась я одна. Гости плотным кольцом окружили брачующихся, кто-то тактично подпихнул меня в спину, потом подпёр сбоку, так что в итоге я оказалась на более короткой стороне и получила возможность лицезреть профили молодых. Заходящее солнце как раз повисло сзади на верхушке плиты, и освещало мне только самую макушку, зато жениха с невестой по пояс, а всю противоположную наблюдающую сторону целиком.

— Да придёт власть Всемогущего Света! — с надрывом проблеяла подмышка будущего тестя. Из толпы гостей к яме выкрутился сутулый мужичок с вытянутым обвисшим лицом, заплетенной в косичку бородкой и в дерюжной рясе до земли.

— Храмовник, храмовник! — зашептались и зацыкали друг на друга приглашённые.

— Мы собрались здесь, — надрывно заголосило духовное лицо, согнув руки в локтях, подняв их параллельно земле и сделав пару поворотов торсом сначала влево-вправо. Глядя на эту зарядку, я сперва подумала, что к нам пожаловал ещё один Свадебный Благостник. Но гости потолкались и отступили на шаг, а храмовник довольно хмыкнул и принял торжественную позу. Стало ясно, что эти телодвижения были просто оригинальным способом освободить побольше места для своей значительной персоны. — Итак, мы собрались здесь, чтобы засвидетельствовать перед Светом, Пресветлым Богом и Потоком Всея Мира свадебный союз двух любящих сердец.

Гости отозвались одобрительным гомоном, храмовник вскинул руки (рукава рясы упали до самых плеч, явив жадным взорам закатанные до локтя рукава поддетой рубахи с богато сверкнувшей на солнце отделкой по плечу), снова наступила тишина, и венчальная речь продолжилась.

— А чёй-то он такую добрую рубаху под дерюгой носит? — тихонько пробасил позади справа от меня голос.

— Может, у вас в деревне и принято непонятно что, — надменно раздалось в ответ слева, — а у нас храмовник должен наружно выглядеть бедно.

— А на что оно ему? — не унимались справа.

— Традиция! — отрезали слева, и вопрос мгновенно отпал. Традиция — это святое, и пояснений к ней требовать стыдно, это каждый селянин знает. Раз чтится, значит, нужная и Светом одобренная.

Невольно прислушавшись к диалогу, я пропустила часть надрывной храмовнической речи, поэтому совершенно растерялась, когда толпа гостей заволновалась, раздалась, и появились ещё двое в рясах, каждый с длинной доской в руках. Настораживало то, что все, за исключением жениха с невестой, изумились не меньше моего.

— Да обретут брачующиеся благословение Света и Потока! — Храмовник махнул рукой, и помощники уронили доски поперёк ямы где-то на расстоянии вытянутой руки друг от друга. — Вступите на опору, чада, возьмитесь за руки и скрепите поцелуем союз, который я свидетельствую ныне в этом храме, и в котором нарекаю жениха мужем, а невесту женой!

Гудор ступил на доску первым. Дерево выглядело прочным и даже не прогнулось, но у меня ёкнуло сердце. Яма, судя по чернеющему прямоугольнику, была очень глубокой. Турасья на секунду замерла, но потом решительно подхватила подол и, вытянув шею, чтобы видеть поверх пышного кринолина, куда ступает, тоже оказалась на своей доске. Жених повернулся немного неловко, но равновесие удержал и широко расставил ноги. Невеста засеменила на месте и разок опасно покачнулась. С обеих сторон тут же протянулись руки, поддержали мелко трясущуюся то ли от волнения, то ли от страха девицу, и она, наконец, тоже заняла предписанное обрядом место.

Дальнейшего действия мне видно не было, поскольку широкая турасьина спина и пышное платье, сверкающее на солнце своей блестящей обсыпкой, полностью загородили от меня Гудора. Но, видимо, за руки молодые всё-таки взялись и (судя по тому, как наклонился невестин затылок) подарили друг другу объявленный поцелуй, ибо в тот же момент храмовник прочувствованно возвестил:

— Да исполнится пророчество о двух половинках целого, нашедших себя под этим благословенным солнцем! Хвала Свету! Хвала Пресветлому Богу! Хвала Потоку!

Гости закричали, захохотали, захлопали. Храмовник ещё немного потряс поднятыми к небу руками, потом быстренько закруглился и ввинтился в шумные ряды радующихся. Гудор сошёл с доски, помог сойти жене, и они рука об руку направились к выходу. Гости расступались, выкрикивали поздравления и напутствия, кто-то даже ввернул сальную шуточку. Молодожёны кивали и улыбались. Официальная часть праздника закончилась, и теперь предстояли части сытная и хмельная, и предвкушение этого заставляло звучать поздравления ещё веселее и искреннее.

Я осталась у загадочной ямы одна. Подошли помощники храмовника, молча подхватили свои доски и вышли через один из свободных проёмов между плитами. Я огляделась, чувствуя себя очень неловко, но любопытство было так сильно, а за мной, кажется, никто не наблюдал. Солнце уже почти съехало с верхушки камня, и толку от него было мало. Яма целиком оказалась в тени и мрачно чернела в полумраке. Я подошла к самому краю и опасливо заглянула вниз, вцепившись одной рукой в подол, а другой — в шишку, которую так и забыла снять в суматохе. Дна было не разглядеть. При таком скудном освещении оно могло находиться и в метре от поверхности, и в десяти. Если бы у меня был какой-нибудь камешек, я непременно попыталась бы узнать точно. Но вокруг, как назло, расстилалась только притоптанная земля, и изредка попадались чахлые пучки травы. Что же в этой яме особенного, если над ней таким странным образом совершаются свадебные обряды? Впрочем, Гудор обещал рассказать. Надо только улучить момент и напомнить ему об этом. Бросив последний взгляд на загадочный провал, я бегом догнала шумную толпу гостей.

* * *

— А т-теперь выпь... пьем за то, шшшшшобы жизнь у детиш-шек была ну просто по-о-олная ч-чаша! — провозгласил счастливый и уже совершенно пьяный тесть, чем заслужил бурное одобрение со всех столов.

Гостей собралось столько, что все лавки оказались заняты, а из дома пришлось доносить стулья. Тем не менее, как гласит пословица «в тесноте, да не в обиде», так что все были довольны и равно усердно налегали на выпивку и закуску. Последняя, кстати, оказалась весьма недурна, хоть и было её, на мой взгляд, маловато.

Шёл второй час праздника, и теперь его можно было смело назвать разудалым. Те из присутствующих, кому градус веселья уже не давал спокойно сидеть на месте, с криками вскакивали и пускались в пляс на отведённом в центре двора пятачке. Приглашённые баянист и дудочник радостно наяривали угодные гостям плясовые мотивы. Те, в свою очередь, щедро предлагали им откушать чарочку за здоровье молодых, а на смущённое «мне бы лучше деньгами», со смехом хлопали по плечам и тут же отскакивали подальше.

Помимо музыкантов по двору бродил щуплый юноша с охапкой нарезанного пергамента и коробкой угольков. Время от времени он останавливался и, вперив сосредоточенный взгляд и от усердия прикусив кончик высунутого языка, начинал водить углем по чистому листу. Несколько отрывистых движений, пара мазков пальцем или ребром ладони — и лист отправлялся в самый низ стопки, а юноша продолжал своё неспешное брожение по оживлённому двору.

— Какое интересное у Вас платье, милейшая! — томно обратилась ко мне барышня по соседству, затянутая в шелка. Это была Илия, одна из городских подружек Турасьи, жадная до безделья и безделушек, миловидная, но явно переборщившая с выпивкой и излишне пренебрегшая закуской, так что симпатичное разрумянившееся личико невыгодно соседствовало с заплетающимся языком. — Где такое брали?

— Это подарок. — Как можно вежливее ответила я и постаралась не кривить губы в улыбке, а улыбнуться по-настоящему. Напиваться я не умела, да и надобности в этом не видела. Поэтому потихоньку, по глоточку, цедила налитую в начале застолья чарку, исправно поддерживая каждый предложенный тост.

— В общем-то, недурно… как Вас, милейшая?..

— Гордана.

— В общем-то недурно, Гордана! Только фасон давно не в моде и вот эти, с позволения сказать, лапти… — Она выразительно указала глазами на стол, под которым я тут же зачем-то смущённо поджала пальцы на ногах. За лапти мне было стыдно с того самого момента, как Турасья вышла на крыльцо, а я наклонилась сзади, чтобы в последний раз оправить ей подол и упёрлась взглядом в собственный. Точнее в то, как глупо он выглядел над пыльными сбитыми лаптями. Так что мне только и оставалось пожать плечами в ответ на бестактный, но справедливый упрёк подвыпившей барышни, а про себя уныло подумать о том, что Кин меня предупреждал: будут смеяться. И раз уж даже такое платье, пусть и в комплекте с лаптями, откровенно высмеивается…

— Вот было бы стыда, появись я в том разноцветном ленточном кошмаре от Вургока… — тихо пробормотала я себе под нос и без всякого удовольствия прожевала кусочек тушёного перца, который почему-то горчил.

— Что Вы сказали, милейшая? — оживилась Илия, залпом употребив содержимое налитой до краёв чарки, и попытавшись изящным движением тонкой ручки отломить ножку у запечённой целиком курицы с блюда напротив. Курица так просто не поддалась и целиком съехала на скатерть. Барышня презрительно фыркнула, разжала пальцы, предоставив коварным окорочкам свободу лежания на белоснежном льне, и взяла с соседнего блюда кусок копчёной свинины, которым, уже больше для вида, и занюхала выпитое. — Я не ослышалась? Мастер Вургок? Вы шили у него это платье? Боже Милостивый, что же Вы сразу не сказали?!

— От этого оно вдруг стало ещё страшнее? — вяло полюбопытствовала я, желая только одного — быть избавленной от внимания изрядно захмелевшей модницы.

— Вы надо мной смеётесь! — вскричала Илия и от негодования даже подскочила на месте. — Мастер Вургок — это новая мода! То, что шьёт он, не сможет повторить никто другой! — Неожиданно она вцепилась мне в рукав и принялась ощупывать вышивку, бормоча «ах, я ошиблась, это такая прелесть!» и оставляя на ткани жирные отпечатки пальцев. Со сдавленный воплем возмущения и ужаса я перехватила её руки и сбросила с плеча. Но было уже поздно, жир сделал своё чёрное дело. Я скуксилась и издала жалкий стон. Рукав моего чудесного нового платья теперь являл собой воистину жалкое зрелище. Единственное, что я могла сделать для него сейчас — это присыпать пятна солью, чтобы оставалась возможность отстирать их потом. Придвинув поближе громоздкую солонку, я настолько увлеклась процессом втирания соли в рукав, что не заметила, как злопакостная Илия нацелилась на другой объект. С преувеличенным вниманием она уткнулась носом в кайму на моём подоле и попыталась подцепить пальцем вышитую лозу.

— Да Боже ж ты мой! — Не выдержала я, снова схватила девицу за руки и держала так, пока не перелезла задом через скамью. Потом наклонилась и произнесла, глядя в мутноватые голубые глаза. — Илия, Вы не так меня поняли. У мастера Вургока на сегодняшний праздник платье шила только невеста. Поэтому моё совершенно не достойно Вашего пристального внимания, а ощупывания — вдвойне! Вы меня понимаете?

Барышня с трудом сфокусировала взгляд на кончике моего носа и переспросила:

— То есть это не от Вургока?

— Нет же, честное слово!

— Пфе… Тогда это такая устаревшая безвкусица.

На этом я посчитала тему нашего разговора исчерпанной, прижала руки Илии к столу и отошла в сторону, чтобы без помех оценить нанесённый платью урон. Увиденное не обрадовало. Почти вся соль с рукава осыпалась, а пятна внизу подола хоть и были более блёклыми, но выглядели так, словно его не кончиками пальцев ощупывали, а просто вытирали руки. На секунду я даже пожалела, что не вырядилась в вургоковы ленточки — их хотя бы не жалко. Надо было Илии шишку свою показать и заверить, что вот оно, новое модное украшение. Причём, даже не от Вургока, о какого-нибудь Небьякулабра. Как это кто такой? Настолько новый и настолько модный изготовитель шишек на верёвочках, что ещё нигде не известен, работает штучно, только для избранных и исключительно по горячим рекомендациям. Эх, ладно, блажь это всё. Я нащупала неровный бугорок под материей и пожалела, что он до сих пор никуда не делся.

Несмотря на твёрдое решение избавиться от «оберега», просто взять и выкинуть его рука не поднималась. Так что я надумала схитрить и как бы случайно его «потерять». Завязала концы шерстяной нитки за самые края и на один раз. Ворот сзади на шее за несколько часов обязательно разотрёт эту пародию на узел, а я невзначай оттяну платье (жара-то какая, аж живот вспотел!), и шишка упадёт прямиком на землю под ноги. Вот и потеряла, ах, какая досада! Но пока досада была как раз по обратному поводу — смехотворный узел упорно держался, и мне пришлось запастись терпением. Уж по дороге домой за несколько часов я эту чёртову шишку точно где-нибудь уроню!

* * *

Думая, чем бы себя занять до появления Кина, раз уж спокойно посидеть не удастся, я оглядела двор. На моё место за столом уже лез кто-то из сельских, решивший под хмельком завести близкое знакомство с городской барышней. Не более трезвая барышня в ответ морщила носик, но хихикала и старательно жеманилась. Презрение к «неотёсанной деревенщине» имелось, но мужское внимание нравилось. Конечно, можно было сесть на любое место, пустовавшее, пока занимавший его отплясывал под баян или тихонько справлял нужду на малиновый кустик за углом (заветный деревянный домик с вырезанным на двери сердечком был занят). Но все празднующие, за исключением двоих, уже успели порядочно набраться, а у меня к общению на сакраментальную тему «ты меня уважаешь?!» душа не лежала.

Потревожить островок трезвости в лице новобрачных я тоже не решилась. Усталый, но счастливый Гудор покладисто открывал рот навстречу подносимым супругой лакомым кусочкам. Турасья утробно похохатывала и отчаянно краснела от полноты нахлынувших чувств, не забывая время от времени то пирожок прикусить, то мочёным яблочком похрустеть. Солёные грузди, на наличие коих я тайно надеялась, к столу так и не появились. Надо будет заскочить в гости через полгодика. Турасья к тому времени уже наверняка отяжелеет первенцем. Шутка ли — двадцать лет вот-вот стукнет, а до сих пор на коленях никого не качает. Зато теперь уже не отвертится. «Стала жёнкой — готовь распашонки». Сельские обычаи на этот счёт даже строже, чем применительно к традиционным дракам. Вот и славненько. Говорят, беременных на солёное тянет. Главное вовремя намекнуть, что грузди в таком виде куда вкуснее общепринятых огурцов.

Мой блуждающий взгляд наткнулся на Саёму, сидящую за специально отведённым столиком и что-то с лучезарной улыбкой растолковывающую одному из гостей над пучком квёлой мокрицы. Нет уж! Мало ли что ей там ещё вдруг примерещится. Люди кругом. Порядком нетрезвые и оттого ещё более впечатлительные. Не буду портить им праздник, а себе последние нервы. Я решительно отвернулась и тут же натолкнулась взглядом на художника, который как раз старательно малевал на мятом листке остатком уголька дремлющего в тарелке с холодцом деда невесты. На всех праздниках тот всегда убирался первым. Седой семидесятилетний старик утверждал, что в любую минуту может отправиться на тот свет, поэтому намерен жить одним днём и брать от него всё. День, кстати говоря, не очень обеднялся, потому что в понятие «всё» входили три кружки самогона и полная тарелка закуски, чтобы щеке было мягко. По моим прикидкам, с такой потрясающей самоотдачей обычный человек уже давно бы спился и тихонько отдал концы, а дед Аврахий каждое утречко бодренько похмелялся на крылечке. Бессмертный он, что ли? Видать, настропалился за столько лет безносую ядрёным перегаром отпугивать.

Художник между тем стёр остаток уголька, отодвинул своё творение на вытянутые руки, зачем-то покрутил, плюнул на большой палец и смачно мазнул пару раз. Потом удовлетворённо кивнул, сунул исчерканный лист вниз, вытащил новый уголёк, и тут его настигла я.

— Здравствуйте!

— Да чтоб тебя!.. — Паренёк дёрнулся так, что все листы разлетелись ворохом, и мы оба бросились их подбирать, пока кто-нибудь не наступил. — Кто ж так подкрадывается?!

— Извините, мне казалось, Вы меня заметили. — Я недоумённо подняла брови, подавая нервному собеседнику собранные листки. — Я Вас два раза окликнула, пока подходила.

— И как же Вы меня окликали? — тот выглядел явно недовольным, резким движением вырвал у меня из рук листы и стал их перебирать, выискивая и суя под мышку изрисованные.

— Вообще-то, «Эй, уважаемый» и «подождите, не уходите».

— И как я должен был понять, что это относится ко мне?

— Видимо, так, что я при этом шла прямо на Вас и недвусмысленно размахивала рукой. — Сухо ответила я. Недовольство худосочного юнца, который был явно младше меня, но разговаривал так, будто я перед ним по гроб жизни в неоплатном долгу, порядком раздражало. Неужели все творческие люди (и не люди, если считать Ковла) настолько несносны? Но раз уж я всё-таки дошла до него невредимой через полный бурно ликующих пьяных гостей двор, просто так ему от меня не отделаться.

— У меня имя есть, между прочим. — Продолжал стервозничать художник, сверля меня угрюмым взглядом.

— Нас, к сожалению, не успели друг другу представить, — мило улыбнулась я, решив, что пользы от препирательств не будет, — Давайте Вы мне его назовёте, я исправлю свою оплошность, и мы разыграем сцену сначала?

— Ещё чего! — Парень попытался меня обойти, но я, как будто невзначай, сделала маленький шажок, загородив ему дорогу. — Я сюда работать пришёл, а не знакомиться с кем попало! Некогда мне, ещё рисовать и рисовать. Пустите!

— Мне это от Вас и нужно. — Я поняла, что ещё чуть-чуть, и запас терпеливой вежливости бесповоротно закончится. — Хочу свой портрет. Вы же этим здесь занимаетесь — рисуете портреты гостей. Чем я хуже деда в холодце?

— Что ты пристала-то ко мне?! — взвился художник. — Ты меня не вдохновляешь, не буду я тебя рисовать! Мне за пятьдесят картинок уплачено, из них десять с новобрачными, а остальные — самые интересные моменты праздника. Не мешай работать!

— А что это Вы, любезный, тыкать мне вздумали? — вопросила я, твёрдо взяв наглеца за плечо.

— Руку пусти… те. — Попытался вырваться худосочный, но, видимо, кормили его дома из рук вон плохо, а мои пальцы держали крепко. — Работа стоит, время идёт! Мне ещё к Главе Гильдии бежать, сдавать выручку, а он сегодня рано контору закроет!

Вот ведь куда ни плюнь в этом городе — везде у них какая-нибудь Гильдия! Но, может, оно и неплохо… По крайней мере, стоит попробовать.

— Даю три медные монетки. — Сказала я наугад и разжала пальцы. Надеюсь, моё предложение не будет выглядеть, как чёрствая хлебная корочка рядом со свежим пирогом.

— Чего? — Художник перестал вырываться и недоверчиво переспросил.

— Даю три медяшки сверх того, что Вам уже заплатили. И Вы нарисуете мой портрет.

— А чего это вдруг такая щедрость?

Ой-ёй-ёй, кажется, я сама себя только что натурально обворовала…

— Что значит, «чего»? Я плачу Вам деньги, которые не входят в обязательную подотчётную сумму. За это Вы тратите на меня несколько минут своего драгоценного времени. Вдохновение, конечно, штука такая, но, надеюсь, оно всё-таки появится, раз уж не задаром? Или Гильдия претендует даже на любой случайный заработок?

Во взгляде горе-художника смешались страх и жадность. Наверное, законы Гильдии подразумевали отчисление со всех доходов своих членов, но когда заказчик сам предлагает пойти в обход системы на выгодных условиях… Я грустно подумала о том, что, похоже, только что предложила человеку украсть эти три монеты из общего дела, да ещё и потратить часть оплаченного хозяевами праздника времени. Может, это так пагубно влияет на меня общение с вороватым «братом»? Хотя, в конце концов, это же мои деньги, как хочу, так и распоряжаюсь. Буду считать, что подала на хлеб бедному талантливому мальчику. А уж как распорядиться с «подаянием» — дело совести самого одаренного.

— Ладно, по рукам! — художник облизнул губы и потащил меня туда, где праздно шатающихся гостей в данный момент было меньше всего.

— Я не буду позировать на таком фоне! — возмутилась я, увидев заветное строение с сердечком, и вырвала ладонь из потных, вымазанных углем, пальцев.

— Да какая Вам разница?! — искренне удивился парень. — Я же буду только лицо рисовать, а не окружающую обстановку. Зато тут меня не будут каждый раз пихать под руку.

— Ладно, давай, — в свою очередь буркнула я. — Только не халтурить! Нормально рисуй, чтобы похоже было. Если мне не понравится, ничего не получишь.

— Как это?! — аж взбеленился тощий скандалист. — Обмануть меня захотели? Получить портрет и оставить без денег? Дудки, так не пойдёт! И вообще, что это Вы мне тыкаете?

Я подняла руки в извиняющемся, применительно к последнему замечанию, жесте.

— Никто никого обманывать не собирается. Просто и Вы меня поймите, я ведь плачу из своего кармана, и деньги большие, чем обычно дают за такое. И хочу получить соответствующий результат.

— А если я не по Вашим вкусам рисую? — сердито насупился ушлый художник. — Всяких школ полно. Одни в такой манере рисуют, другие в этакой. А по вечерам собираются на пустыре и давай друг другу бока мять. Кто победил — у того и красивее оказывается.

— Традиция? — понимающе закусила губу я.

— Дурь в головах. — Неприязненно поморщился художник и зачем-то потёр шею. Не иначе, как доводилось страдать за правое дело до того, как снизошло озарение о первопричине.

— Понятно. Но Вы же считаете свою манеру рисования самой правильной?

— Не считаю, а так и есть!

— Я Вам верю. Но можно взглянуть на сегодняшние рисунки?

— Глядите. — Он пожал плечами и протянул мне изрисованную стопку. — Только побыстрее, время-то идёт.

— Не волнуйтесь, я на минутку.

Я пролистала изображения, наспех намалёванные углем на весу, и решила, что это вполне сносно. По крайней мере, кое-кого из односельчан в путанице чёрных росчерков я узнала. Большего и не надо. Главное, чтобы мой портрет получился похожим на правду. С этим у парня, кажется, всё в порядке.

— Мне нравится. Можете начинать. — Я вернула ему листки, отряхнули руки и замерла напротив. — Как встать? Так пойдёт? Света хватает?

— Нормально! — Художник махнул рукой. — Подбородок повыше, голову чуть-чуть влево. Вот так! А теперь замрите и не двигайтесь, пока не скажу. — Он вытащил поверх стопки чистый лист, почирикал бочком уголька по запястью, послюнил самый кончик и начал быстро наносить уверенные штрихи.

К чести художника надо сказать, что работал он быстро, сосредоточенно и ни разу не раскрыл рта. Я, в свою очередь, стояла, как было велено, и старалась не шевелиться, единожды только дёрнувшись, чтобы потереть одну ногу о другую, когда залётный слепень вознамерился поживиться неподвижной добычей. Небесный пожар заката догорал на горизонте, и я, отбросив все мысли, просто залюбовалась, отгородившись от звуков разудалой свадебной гульбы.

— Готово! — парень что-то подтёр на рисунке ребром ладони, последний раз критически оглядел своё творение и его исходник, старательно вывел в правом нижнем углу какую-то закорючку, встряхнул лист от угольной пыли и протянул мне. Я сама с облегчением встряхнулась и, благосклонно улыбаясь, взяла рисунок. С мятого пергамента на меня уставилось не лицо — жуткая рожа в обрамлении всклокоченных, не то вьющихся, не то сильно спутанных забившимся между прядями репьём, волос. Глаза разного размера выглядели так, что не сразу и поймёшь — один из них просто прищурен. Рот сжат в тонкую ниточку, придавая лицу бессмысленно-жестокое выражение. Но самым грандиозным получился нос: он не был длинным, он был просто бесконечным. Самый кончик совсем чуть-чуть не дотягивался до верхней губы, зато, видимо, в компенсацию, был украшен размазанным угольным пятном.

— Это… что? — Похоже, этот вопрос стал для меня главным атрибутом сегодняшнего дня. — Ты что мне тут намалевал?! — Я так разъярилась, что мигом отбросила вежливое обращение на Вы и доброжелательный тон. — Это, по-твоему, реалистичный портрет? Да у тебя племянник кузнеца со спины по пояс в кустах и то узнаваемее, чем это! По-твоему, это я? Да это ведьма-людоедка из детской страшилки!

— Начинается, да?! Не нравится, и денег платить не будете?! — дождавшись, пока я перевожу дыхание, заголосил горе-художник, очевидно, уверившись, что я с самого начала хотела получить портрет на халяву, а он-то, честный и потому бедный, поверил моим лживым посулам заплатить. — Так я и знал! Сейчас стражу позову, пускай Вас на суд тащат! А только нечего мне тут пенять. Какое лицо, такой и портрет! Давайте сейчас же обещанное, иначе мигом крик подниму!

— Ах ты нахал криворукий! — У меня руки зачесались схватить тощего поганца за шиворот и лично вышвырнуть его за ворота, но это желание было из невыполнимых. Во-первых, не я его нанимала, не мне и выгонять, во-вторых, другие рисунки у него действительно получились вполне приличные, а в-третьих, портить такой светлый праздник скандалом было категорически стыдно. Сама виновата, что так случилось. Он же сразу отпирался и вообще был настроен очень враждебно. И от денег бы, небось, отказался, если бы так много не предложила. Так что, что хотела, то и получила. — Чёрт с тобой, сейчас за кошелём схожу.

Я резко отвернулась и пошла в дом. Настроение испортилось окончательно, и я выместила свою злость на рисунке. Скомкала его и швырнула под ноги. Но бумага не камень, а трава — не деревянный пол, так что отрадного грохота, естественно, не получилось. Я подобрала листок, расправила, сложила вчетверо и сунула за вырез платья. А то, не приведи Господи, ещё найдёт кто-нибудь. Посмотрит, ужаснётся, и начнёт выяснять, откуда такое неизвестное страшилище на празднике. Дома в печке сожгу. Или лучше на окошко в комнате изнутри повешу — Марфина отпугивать. А то больно любопытный, постоянно чего-то подглядеть под занавеской пытается, и на моё «некрасиво за незамужними одинокими девицами подсматривать» ничуть не смущается, а наоборот — в обидки идёт. В последний раз вообще крик поднял, мол, чего это я подушкой просвет между занавеской и подоконником закладываю. Если я такая одинокая, так и стыдиться нечего. А так не иначе как сплошные непотребства по ночам с нечистой силой творю, а под утро всех чертей через дымоход выпускаю. Уличать правдоруба в том, что печной дымоход в четыре часа утра пришлось прочищать из-за упавшей туда его же стараниями дохлой вороны (предприимчивый скандалист решил собственноручно отрезать путь вылетающим чертям), было бесполезно. «Свидетелев нетуть, значится, всё енто поклёп!». Тяжёлый топот по крыше, громкое «уй, ё!», треск и звучный удар о землю, конечно, не в счёт. Хорошо хоть крышу не проломил — чудом выдержала. Иначе я бы ему таких чертей показала…

Частичной компенсацией за тихое падение ненавистной бумажки на землю мне стал грохот захлопнувшейся входной двери. На дворе его вряд ли услышали, зато в пустом доме он раскатился громовым ударом. И чуть было не увлёк за собой ту самую ритуальную вазу, которую и сейчас кто-то поставил на самый краешек столика-подставки. Своё дело она уже сделала — из неё молодожёны наугад вытаскивали записочки с пожеланиями от гостей. Городские писали, неграмотные сельские рисовали. Например, неунывающий дед Аврахий нарисовал кружку и рядом загогулину — малосольный огурчик, приговаривая, «чтоб и сладко, и солоно, но всё одно пользительно». А художественное пожелание выводка младенчиков от счастливой тёщи выглядело рядком криво слепленных пельменей. Я в общей забаве участвовать не хотела, признавшись, что рисовать не умею совсем, а чем писать, лучше на словах скажу. Но мне попеняли за пренебрежение традицией, поэтому пришлось рисовать бублик. Турасья увидела в нём сытную жизнь, Гудор — замкнутый любовный круг. Но вообще-то, это был просто бублик — очень есть хотелось.

Ритуальная урна, от греха подальше, отправилась на пол к стене, а я — в комнату за кошелём. Снова пришлось лезть под кровать. Деньги были надёжно спрятаны на самом дне сумки. Пока я вставала на карачки, шишка вывалилась из-за ворота и заскребла по полу. Я досадливо поморщилась, но уговор есть уговор. Особенно если это уговор с собой. Кого-то другого обмануть можно, а вот себя — не выйдет. Зато ушлый художник, похоже, и впрямь решил, что меня можно надуть. Отсчитав три медяшки позатёртее, я не стала убирать котомку на прежнее место, бросила её прямо на кровати и подошла к зеркалу. Оно отражало то же, что и утром, то же, что и все виденные мною зеркала. На меня смотрело обычное лицо, обрамлённое взлохмаченной гривой мелких кудряшек. Нос не нависал над верхней губой, а карие глаза, как ни сощурь, не выглядели такими жуткими. Рожу на рисунке можно было назвать разве что карикатурой. Причём, очень злой. Мы с отражением презрительно фыркнули друг другу, и я вернулась во двор.

Гулянье снаружи за дверью окатило меня оглушительной какофонией звуков и содержимым подноса с пирожками, который предприимчивая новоиспечённая тёща как раз тайком вознамерилась снести в дом, чтобы наутро было чем позавтракать.

— А, госпожа ведьма, — уныло констатировала тётка Харвата, проследив короткий полёт румяных пирогов, прервавшийся на моей груди и закончившийся на затоптанных крылечных досках.

— А, моё платье! — надрывно простонала я, заламывая руки над новыми пятнами на красной материи. Пироги за время лежания на свежем воздухе уже успели пообветриться снаружи, но от столкновения со мной из плохо слепленного на донышках теста хлынул начиночный сок. Судя по запаху, мясной.

Я не стала тратить времени на выслушивания оханий и не очень искренних (кто ж теперь пироги с песком есть будет?!) извинений, попросту обойдя тётку Харвату и размашистым шагом направившись к уборной, возле которой, нахохлившись и воинственно помахивая стопкой своих рисунков, околачивался подлец художник.

— Вот твоя плата. — Я разжала кулак, не дожидаясь, пока он подставит руки. Два медяка парень ухитрился поймать, выронив при этом коробочку с угольками, зато один всё-таки укатился в невысокую траву, где и затаился.

Художник зыркнул на меня исподлобья, процедил сквозь зубы что-то среднее между руганью и благодарностью, наклонился и начал шарить в траве. Я чуточку позлорадствовала про себя: беглая монетка как сквозь землю провалилась. Так ему и надо! Идёт на поводу у настроения, вместо того, чтобы добросовестно делать свою работу, вот пусть теперь покланяется мне за переплату. Наверное, выражение лица у меня в этот момент было соответствующее, потому как злой от потери трети обещанного заработка, юнец разогнулся и с неприязнью посоветовал мне пойти постирать платье. Я скрипнула зубами и от всей души пожелала ему побольше таких клиентов, как я. На том и разошлись.

* * *

— Гордана! — испуганный оклик застал меня живописно распластанной на кровати лицом кверху. Лиф, рукав и подол платья были щедро осыпаны солью. Правая рука безвольно свесилась почти до пола, на котором в соляной россыпи валялась перевёрнутая солонка. С подоконника послышалась короткая возня, потом стук, топот, и вот уже меня со всей дури трясёт за плечи белый, как молоко, Кин.

— Что, уже пора? — я разлепила тяжёлые веки и попыталась зевнуть, но клацнула зубами, едва не прикусив язык, когда мальчишка по инерции встряхнул меня ещё пару раз. — Да перестань ты!

— Это ты перестань! — огрызнулся Кин, с чувством наподдав резной деревянной солонке. Та отлетела к стене, треснулась об неё, упала на пол и укатилась в противоположный угол. Мальчишка с размаху плюхнулся на кровать и подогнул под себя одну ногу в расхлябанном матерчатом башмаке. — Во дворе тебя нет, лежишь тут вся в соли. Что я должен был подумать?!

— Ну, что-то же подумал, раз чуть душу из меня не вытряс. — Хмуро пробурчала я, стряхивая с себя соль и, приподняла голову, придирчиво изучая побледневшие жирные пятна на груди. Полностью они не сошли даже после тщательного втирания, но хотя бы в глаза издалека вроде не должны бросаться.

— Подумал, что ты соли наелась и отравилась. — Смущаясь, мрачно ответил воришка.

— Зачем?!

— Не знаю, — совсем стушевался Кин и завозил ладонью по кровати, смахивая белые крупинки на пол. — Ты так лежала, и ещё солонка эта…

Я не знала, сердиться мне или смеяться, поэтому в конце концов сжалилась над впечатлительным ребёнком, села и потянулась к вихрастой макушке.

— Успокойся, глупый, ничего не случилось. Просто мне испачкали платье. Стирать его сейчас негде, а соль помогает свести — ну, по крайней мере, сделать менее заметными — свежие жирные пятна. Так что я их засыпала и прилегла для удобства. Ну и вот задремала. А солонку пыталась аккуратно на пол поставить, но немного не донесла — соль с рукава осыпаться начала. Пришлось отпустить так. Ты извини, мне так стыдно за испачканное платье. Я должна была беречь его, а теперь… — Я обвела рукой белёсые следы.

— Да шиш с ним, сестра! — Кин порывисто обнял меня, соскочил с кровати и принялся энергично заметать подошвой соляную россыпь под кровать. — Главное, что с тобой всё нормально, а шмотки — это ерунда. Я тебе ещё лучше подарю!

Мне снова стало непередаваемо стыдно изображать ту, которая была так нужна осиротевшему ребёнку. Но сейчас это делает мальчика счастливым, да и я сама впервые за три года чувствую себя кому-то по-настоящему нужной. А что будет, если однажды колдовство Йена Кайла рассеется? Что чувствует человек, узнавший вдруг, что его сознательно обманывали те, кому он доверял, как самому себе? Пускай и из лучших побуждений. Ложь во спасение всё равно остаётся ложью. И, раскрываясь, оставляет послевкусием горечь предательства.

— Пора идти, представление скоро начнётся. — Кин вскочил на подоконник, свесил ноги и с треском, практически утонувшим в звуках гулянки на дворе, спрыгнул в многострадальный малиновый куст. — Выходи, я подожду у ворот. Надо торопиться, я занял нам места, а на улицах сейчас темень. Маги все фонари потушили, значит, будет фейерверк.

Я повела плечами, сбрасывая дремотный озноб. После неурочного сна я чувствовала себя разбитой и едва ли не больной. Встала, потянулась и ещё раз отряхнула платье. Судя по тому, как торопился Кин, времени переодеваться у меня не было. Да, по правде говоря, не только времени. Рубаха с оторванным воротником, подколотая булавками, и юбка-мешок выглядели куда как хуже платья, пусть и потерявшего подобающий вид из-за нескольких пятен. Которые всё-таки не очень бросались в глаза моими стараниями, а в темноте их и подавно вряд ли кто разглядит. Как и позорные лапти. Напоследок я попыталась более-менее придать форму художественному беспорядку на голове, снова потерпела поражение и, наконец, вышла из комнаты. В коридоре по дороге ко входной двери пришлось обогнуть чьё-то храпящее тело. Ага, вот и первый паданец. Значит, праздник уже перевалил за середину, скоро молодых отправят в спальню, а самые стойкие гости продолжат кутить, пока не сляжет последний.

Я выскользнула за дверь, в два прыжка преодолела крылечные ступеньки и перебежала ярко освещённый двор. Кто-то из танцующих попытался схватить меня за руку и вовлечь в весёлую пляску, но я увернулась, даже не обернувшись и глянула через плечо, только оказавшись возле решётки ограды. Новобрачные о чём-то переговаривались, склонив друг к дружке головы. Наверное, мне полагалось быть в числе тех, кто проводит молодых до дверей опочивальни, выкрикивая благопристойные и не очень напутствия, но… Я никогда не была на празднике, ради которого обставляют целую площадь и гасят магический свет по всему городу. Так что в конце свадебного торжества вполне обойдутся и без моего участия. А ухода никто даже не заметит.

— Я готова.

Кин поднялся с корточек из привратных теней мне на встречу и, ухватив за руку, уверенно повёл в темноту ближайшего переулка.

* * *

На город и вправду опустился полог ночной мглы. Она чуть рассеивалась на главных улицах, где дома стояли через широкую мощёную дорогу, и как будто становилась ещё плотнее в узких извилистых подворотнях, петляющих между глухих грязных стен.

— Это самая короткая дорога, быстро дойдём, главное, под ноги смотри, чтобы не поскользнуться. Тут постоянно какое-нибудь дерьмо прямо из окон выплёскивают. — Предупредил меня воришка, утягивая в самый тесный из проулков, больше походивший на широкую трещину в стене. По нему можно было протиснуться только боком, и то едва ли не вытирая платьем стены. Запах стоял соответствующий.

— Может, тогда лучше стоит смотреть наверх? — уточнила я, пытаясь разглядеть воображаемого злоумышленника с ночным горшком на фоне тёмных стен и чёрного неба. — Поскользнуться на чём-то — это ещё полбеды, а вот быть облитой этим с головы до ног… Гадость какая, даже представить тошно.

— Не, Праздник Коронации такое событие, на которое из дома не вылезают только самые дряхлые и немощные, которым легче концы отдать, чем лишний раз встать с кровати.

— А если у них кровати рядом с окнами? — не унималась я, явственно представляя какую-нибудь вредную бабку, вроде одной из своих односельчанок преклонного возраста, тяжко охающих напоказ, а на деле шустрых не по возрасту.

— Перестань, Гордана. Говорю же тебе — никто сейчас ничего сверху не выльет. Я всю жизнь здесь живу, знаю, что и как. Лучше вон обойди эту лужу. По-моему, кто-то проблевался.

Я брезгливо скривилась, перешагнула подозрительную лужу и некоторое время шла молча, тем не менее, время от времени бдительно поглядывая наверх. Мне почти хотелось, чтобы на дорогу спереди или позади (разумеется, становиться жертвой сама я категорически не желала!) что-нибудь всё ж таки выплеснулось. Просто затем, чтобы поддразнить Кина и доказать ему, что всё когда-то случается в первый раз. Но судьба рассудила по-другому: показательного происшествия так и не случилось. Зато я всё-таки наступила на что-то, с чавканьем выскользнувшее из-под лаптя, и едва не сосчитала боком все три замшелые ступеньки под запертой на большой ржавый замок дверью одного из домов.

— У ваших магов что, совсем мозгов нет — оставлять праздничный город без освещения?! — кое-как удержав равновесие, я издала натуральный злобный рык. — Так ведь и покалечиться недолго!

Кин ответил не сразу. Мне показалось, что я услышала приглушённый смешок.

— Сразу видно, что ты не городская, Гордана. Местные в тёмных переулках первым делом штаны от страха мочат, что их пристукнет кто.

Я только безнадёжно вздохнула. По селу можно было без опаски ходить хоть днём, хоть ночью. Своих душегубов не было, чужих не пускали. В том смысле, что пришлых незнакомцев на ночлег оставляли редко, а у дороги при входе в село стояла караульная будочка с дежурившим в ней дедом Луфенем. Дед был древнее самой будки лет на шестьдесят, но помнил служивую молодость и держал в уголке пыльную ржавую секиру, которую приволок с собой, возвратившись со службы полвека назад. И, сколько его помню, каждый вечер исправно заступал на дежурство, зорко охраняя подступы к селу от незваных гостей. Уж не знаю, то ли дед Луфень и впрямь был шибко бдительный и спал очень чутко (в ночь охоты на цветущий папоротник я слышала раскатистый храп с двадцати шагов), то ли грабители и убийцы не прельщались поживой в отдалённых сёлах, так или иначе, никого из наших ни разу разбойно не ограбили и на жизнь не покусились.

Я поделилась этими мыслями с Кином, но он только неопределённо мотнул головой, мол, всё правильно, кто к чему привык.

— Но почему они так делают? — продолжила я допытываться, имея в виду всё тех же безответственных магов.

— Кто их разберёт? Они ж маги. И градоправитель им не указ. Заикался как-то, было дело, когда самого в праздник за три шага от дома обчистили, а только магам до этого дела, как Правителю до блох на бродячей собаке.

— Но маги же подчиняются Правителю?

— Ну да.

— Так обратился бы он прямо к нему.

— К Правителю? Эгей, сестричка, Правитель — это тебе не сельский староста, или кто у вас там. Правитель далеко, к нему сначала в столицу три месяца добираться, а потом ещё полгода приёма ждать.

— А ты-то откуда знаешь? Сам ходил, что ли? — почему-то улыбнулась я.

— Не, мамка ходила.

— Зачем?

— Не знаю. Сказала: «Дела были». Вернулась с сотней золотых в кошеле. Наверное, лечила какую-нибудь богатую шишку. Слава-то о мамке далеко за городские стены пошла. Может и присоветовал кто страдающему толстосуму.

При слове «шишка» я вспомнила о наболевшем и удостоверилась — никуда эта пакость не делась. Болтается себе на верёвочке, теряться не собирается. Ничего! Ещё не вечер.

— Так на сто золотых можно было безбедно жить несколько лет. — Вид мальчика, ворующего на пропитание, никак не вязался у меня с образом его матери, обладательницы баснословной суммы.

— Мы и жили. Только год и в съёмной комнате над трактиром. Мамка на житьё десять золотых оставила, ещё на пяток купила всяких травок на снадобья, а остальные разменяла и раздала. Сиротам, калекам, слабоумным, всем понемногу. — Кин говорил всё тише, и мне пришлось напрягать слух, пока он продолжал вести меня за собой и говорил, не оборачиваясь. — А потом вот умерла, и я к нашим вернулся. Одна золотая монета из тех денег осталась, только я её не потратил и не буду. Просверлил дырочку, повесил на шнурок, пусть на память будет. А для общины я сколько угодно других наворую.

Вот значит как, малой. У каждого из нас своя шишка на верёвочке. Только моя уже перестала быть символом, а твоя останется им навсегда.

— А что с травами? — спросила я, чувствуя, что надо что-то сказать, лишь бы не позволять повиснуть тягостному молчанию.

— Готовые снадобья, какие я знал от чего, мы забрали. А с травами, кроме мамки, никто ничего делать не умел, пришлось оставить. Трактирщик потом выкинул, когда кому-то нашу комнату сдал. Я их на свалке видел. Жалко было, да только подбирать — куда потом денешь? Если б я знал, что тебя встречу, всяко бы сохранил! Мамка говорила, там какие-то очень редкие штуки попадались. Дорогущие и целебные до колик в заднице! — Он невольно хихикнул.

— Неужели прямо так и говорила? — весело поддержала я, притворно охнув, и радуясь, что память подсунула воришке хотя бы один светлый момент.

— Да! А однажды она…

— Таки где ви ходите, я хочу вас спросить?! — Щуп возник из ниоткуда и выглядел возмущённым, как мать семейства, чьи непутёвые великовозрастные дитятки мало того, что загулялись допоздна, так ещё и пришли кто в драной рубахе, кто в одном лапте, притом оба вдрызг пьяные. — Представление таки вот уже почти началось, и ми едва отбиваемся от главаря калек, которому тоже хочется удобно сидеть и хорошо смотреть с мест, на которых пусто, как в головах современной молодёжи! Если ви таки сейчас же не предъявите свои права, начнётся потасовка, а у этого некультурного бугая костыль, между прочим, неприлично железный!

Мы с Кином переглянулись и без лишних слов припустили бегом.

На последнем повороте, из-за которого уже многообещающе лился скупой свет с единственно освещённой во всём Бришене площади, я не сумела вовремя затормозить и с размаху влетела в чью-то широкую спину. Точнее, куда-то под правую лопатку. Величины спины, по моим впечатлениям, хватило бы на две таких, как я. Спина едва ощутимо вздрогнула, разразилась бранью, и быть бы мне битой, не раздайся сзади натужное пыхтение подоспевшего вовремя Щупа:

— Таки это, Хрык, сестра нашего мальчика! Культурно закрой говорильню и освободи дорогу, детишки торопятся!

Обладатель огромной спины уже навис надо мной, накрыв своей тенью и пристально разглядывая в пробившейся сбоку полоске света.

— Извиняй, лохматая, слышать про тебя уже слышал, а вижу первый раз. — Решив, что нагляделся, добродушно проревел гигант и тут же утратил ко мне всякий интерес, посторонившись, деловито харкнув себе под ноги и глядя поверх моей макушки на Щупа. — Цыпочка-то наша с камешками придёт?

— Придёт, придёт. Как раз таки в Приглядном косоулке её видел, с двумя лбами, каждый при дубинке. Да чтоб мне голой филейной частью по наждаку елозить, ежели наши Туц и Бэмец и на сей раз не сделают дельце так, будто обороняли богатенькую клиентку до последнего, но у воров дубинки были больше! — Щуп с довольным хихиканьем суетливо подтолкнул меня в спину, вслед за Кином. Тот уже нетерпеливо подпрыгивал и призывно махал рукой, стоя в нескольких шагах от группы зевак, плотно закупорившей выход с улицы на площадь. Он что, думает протиснуться между ними за здорово живёшь?

— Хороша пожива с богатой дуры, — довольно протянул Хрык, а я, наконец, оторвалась от разглядывания его могучей фигуры. Таких огромных людей мне ещё никогда не доводилось видеть. Разве что…

— Это Вы вчера на плече клетку с курицей через площадь несли! — вдруг вспомнила я, зачем-то при этом тыча пальцем гиганту в грудь.

— Ходил, было дело, — равнодушно кивнул тот.

— Гордана! Что ты тут языком треплешь, шевелись, пока наши места не уплыли, а то так и не увидишь ни черта! — Это подскочил Кин, нервничающий настолько, что намерение уличить великана в избиении меня птичьей клеткой (лучше поздно, чем никогда!) пришлось отложить на потом и снова бежать со всех ног.

Щуп отстал, а мы с воришкой на полном ходу врезались в толпу. За несколько шагов до этого я сжалась, приготовившись к ругани и разъярённым тычкам, но ничего не последовало. Напротив, толпа, в которую с громким кличем бросился Кин, мгновенно раздалась в стороны, образовав узкий проход, по которому мы буквально пролетели, чтобы с головой нырнуть в живое море человеческих тел на площади. Кин продолжал что-то вопить, петляя, подныривая и неумолимо волоча меня за собой. Нас награждали отнюдь не лестными замечаниями, но — невероятно! — давали дорогу. Я неуклюже лавировала, сперва пытаясь извиниться перед каждым, кого ненароком задела, но после того, как споткнулась о вывороченный булыжник, полностью сосредоточилась на том, чтобы удержаться на ногах. Гонка внезапно закончилась кривыми ступенями, по которым я сперва вскочила наверх и только потом поняла, что сделала.

— А вот и мы! — Кин вместо приветствия показал какому-то оборванному типу оттопыренный средний палец. — Чеши-ка ты, Ангат назад в свой переулок. Сегодня козырно сидят воры!

— Чтоб ты сдох, щенок, — не остался в долгу тот, закинул подмышку костыль, бросил на меня короткий взгляд, резко кивнул, и тяжело спрыгнул на землю под издевательский гогот со всех сторон.

— Это что, тот самый, у кого железный костыль? — я во все глаза смотрела вслед главе городских калек, уверенной походкой шедшему напролом через толпу. Поначалу перед ним никто не расступался, поэтому костыль пошёл в ход. После нескольких взмахов и отрывистых воплей попавших под удар, проблема толкучки быстро разрешилась. — Он не выглядит немощным. Скорее уж наоборот.

— Да он здоровее всех своих убогих вместе взятых! — хмыкнул Кин. — По-другому нельзя. Власть для сильных. Иначе свои же соберутся, башку оглоблей проломят и в водосток спустят.

— Ну да, я смотрю, тут у всех один и тот же печальный конец. Чуть что — сразу в водосток… Постой-ка. Он же хотел с этого места представление смотреть. — Я обвела рукой ту самую перевёрнутую телегу, с которой мой названый брат ещё вчера швырял в прохожих яблочные огрызки, и на которой мы оба теперь стояли, возвышаясь над гомонящей в нетерпении толпой.

— Пускай хочет, кто ему мешает. — Кин сел, свесил ноги и отклонился назад, оперевшись на вытянутые руки.

— Ты что, не понимаешь?! Он же мог прямо тут тебя своим костылём пришибить, дуралей малолетний! Ты же его так унизил перед всеми!

— Да прекрати ты уже орать. — Мальчишка запрокинул голову и раздражённо уставился на меня снизу вверх. — Я всю жизнь живу с такими ублюдками, как Ангат. Я сам один из них. Думаешь, мы бы друг друга до сих пор не перерезали, если бы не было правил, по которым мы живём? Не дури, сестра, ничего он мне не сделает.

Мне страстно захотелось отшлёпать маленького поганца, но на деле выходило, что Кин прав, и рукоприкладствовать не за что. Разве только за сквернословие, но в этом случае воспитательного эффекта точно не получится. Даже наоборот. Поэтому я с неприступным видом уселась рядом и несколько долгих секунд посвятила выдумыванию достойного ответа. Разумеется, ничего не придумала, поэтому недовольно пробормотала себе под нос «то есть ему за опрокинутую солонку паниковать можно, а мне за пожелание сдохнуть — нет».

— Ладно тебе, не дуйся, — вихрастая макушка ткнулась мне в плечо. Я им недовольно передёрнула. — И не бойся. Никто из наших тебя не обидит.

— Из ваших-то может, и нет, а вот недовольные из стана убогих, полагаю, найдутся. Уж один-то с костылём точно. — Ядовито отозвалась я. — Он мне, знаешь, так красноречиво кивнул.

— Не сравнивай жопу с пальцем, Гордана. — Наставительно произнёс Кин, а я чуть было нервно не прыснула со смеху — настолько абсурдно звучал этот совет, данный таким тоном. — Он тебя поприветствовал. Выразил уважение, как преемнице моей матери.

— О Господи… — я зарылась лицом в ладони и всё-таки издала напряжённый смешок. — Надеюсь, он не рассчитывает, что с моей помощью у всех его подопечных повырастают новые руки и ноги?!

— Вот уж нет! Ему такого и даром не надо! — Вся серьёзность Кина испарилась так же быстро, как и нахлынула. Я не видела его лица, продолжая дышать в собственные ладони, но по голосу поняла. — Всё, тссс! Представление начинается. Смотри и наслаждайся, сестра. В честь твоего появления у нас сегодня самые охрененные места из всей бедноты этого города!

Глава 8

Трюк с головой

Представление было ошеломительным. По крайней мере, для меня, которая за всю свою жизнь, помимо сельского деда баюна, видела одного-единственного странствующего сказителя. Вышеупомянутый выглядел скорее бродячим, был оборван и сильно заикался. Торжественная декламация перед всем селом чего-то эпического над красноречиво положенной под ноги пустой шапкой превратилась в игру «Угадай слово». Причём, угадывать пришлось каждое слово, включая некоторые предлоги. Некоторые парни (из тех, что позадиристей), собирались побить незадачливого бродягу сразу, но сердобольные матери и сёстры не дали вершить произвол над убогим. Денег горе-сказителю за сомнительное развлечение, конечно, никто не дал, но на ночлег разместили и накормили, как дорогого гостя. Правда, на следующее утро его всё-таки побили. Выходя за порог, глубоко признательный заика нечаянно выронил из-за пазухи медную хозяйскую солонку. Метелили его так же душевно, как до того привечали. Поэтому когда кто-то из соседских ребятишек догадался сбегать за травницей, для накладывания припарок было уже поздно. Выпущенный на свободу сказитель припустил из села так, что только задники сапог мелькали. Но я всё-таки отправила двух мальчишек за ним вслед — проверить, не окочурится ли прямо на дороге. Вроде обошлось. По крайней мере, мальчишки божились, что до самой соседской деревни труп им на дороге не попадался, в придорожных кустах никто дух не испускал, а в непроходимый лес побитый вряд ли бы сунулся, так что и им там делать нечего.

Поэтому сейчас я смотрела, как на ярко освещённом помосте пели, танцевали, кружились, прыгали и кувыркались люди в пёстрых развевающихся одеждах. Они вскакивали друг другу на плечи, взлетали в воздух, невообразимым образом изгибаясь, и приземлялись кто на ноги, а кто и вверх оными. Мужчины стояли и ходили на руках, худенькие миниатюрные девушки крутили колесо так быстро, что казались смазанными цветными кругами. Всё это сопровождалось боем барабанов, пронзительным завыванием всевозможных флейт, свирелей, дудок, бренчанием струнников разной величины и довольными криками толпы.

Не помню, наверное, я сидела с открытым ртом, из которого, когда крик сменился оглушительным восторженный рёвом, тоже вырывался вопль восхищения раскланивающимися актёрами.

— Нравится? — заорал мне в самое ухо Кин, пока одни выступающие покидали помост, а другие занимали их место.

— Это чудесно! Просто потрясающе! — завопила я в ответ, и сама не расслышала собственного крика в приветственном рёве тысяч глоток.

На помост поднялись шесть человек в чёрных облегающих костюмах, заняли определённые места и замерли, каждый в своей позе, держа в руках по несколько палок. Толпа выжидательно притихла. Тишину разбил резкий бой барабанов, на сей раз не разбавленный другими звуками. Люди на помосте начали подкидывать палки. Они с силой швыряли их вверх одну за другой, и ни одна палка не упала, подхватываемая и тут же подбрасываемая снова. Я смотрела во все глаза. Вдруг актёры сдвинулись, образовав круг, и принялись перебрасывать палки друг другу. Те так и мелькали в ярком свете, выписывая в воздухе неимоверные узоры.

— Это жонглёры. — Просветил меня Кин в ответ на безмолвный тычок локтем и кивок в сторону помоста. Я не смогла заставить себя даже на секунду оторвать взгляд от разворачивающегося действа.

Над площадью разнёсся пронзительный крик, и я дёрнулась, когда внезапно стало абсолютно темно. Толпа тоже заволновалась, и тут на помосте появился огонь. Когда они успели это сделать, думаю, не понял никто, однако жонглёры ухитрились мгновенно поджечь концы своих палок, и теперь те летали и вертелись в кромешном мраке, оставляя в глазах отпечатки огненных полос.

— Невероятно… — прошептала я, зачарованно глядя на это зрелище и внутренне боясь, что какая-нибудь палка упадёт и ударит или обожжёт кого-то из жонглёров. Но они были мастерами своего дела, и сорвали ещё больше аплодисментов и восторженных воплей, чем предыдущие танцоры.

Когда жонглёры выстроились по краю помоста на поклон, освещение на площади вновь вспыхнуло, а я, крича и хлопая вместе со всеми, завертела головой в поисках магов, которые за это отвечали. Увы, никого, в ком можно было бы с уверенностью опознать мага, я не увидела. Впрочем, как они выглядят, мне никто не объяснил, но уж вряд ли с табличкой «МАГ» на шее.

Ночь превратилась в череду ярких представлений, одни из которых были зрелищными, как жонглирование с огнями, другие смешными, как сценка, в которой неудачливый низкорослый охотник пытался поймать верёвочной петлёй зайца (в условном костюме зайца-беляка прятался верзила двухметрового роста). Третьи вызвали бурю оваций в толпе, а меня оставили в недоумении. Такой, например, была заключительная постановка, венчающая собой праздничную программу.

На помост внесли и установили по центру стул с высокой спинкой и подлокотниками. С двух сторон на него медленно и торжественно поднялись десять человек в полумасках и чёрно-белых костюмах. Сперва я вздрогнула, ясно вспомнив Циларин с её странным нарядом и всю сцену в переулке. Но одежды этих людей, хоть и были похожи на первый взгляд, при пристальном рассмотрении заметно отличались. Да и сами люди не спешили прыгать в толпу и почём зря грозиться отрубить руки всем присутствующим ворам. Вместо этого они выстроились по пять человек с каждой стороны от импровизированного трона, а на помост тем временем выплыло нечто, закутанное в метры чёрной струящейся материи, бесконечным шлейфом тянущейся позади, с огромным непонятным сооружением из ткани и бус на голове и тоже в маске, но уже скрывающей лицо полностью.

— Кто это? — обратилась я к Кину, и на меня обернулись сразу несколько десятков голов. По-моему, даже непонятная фигура в чёрном запнулась. Оказывается, на площади воцарилась буквально таки звенящая тишина, в которой мой голос прозвучал неприлично громко. Делать вид, что это кто-то другой нарушает торжественность момента, было уже поздно, я почувствовала, как лицу мгновенно сделалось очень жарко, и опустила голову, начав пристально разглядывать ногти на руках.

— Это Правитель. — Шепнул мне на ухо воришка, а когда я повернулась к нему с вытаращенными глазами, поправился, — Ну, не он сам, конечно. Актёр. Они все актёры. Изображают Правителя и его десять Дланей.

— Зачем ему так много рук? — нервно, и потому глупо, пошутила я также шёпотом, осмелившись поднять взгляд, и убедившись, что другие зрители подавили своё возмущение и потеряли ко мне интерес, а фигура в чёрном торжественно уселась на трон, разметав свой бесконечный шлейф по всему помосту.

— Это его личная охрана. Хреновое название, ага. Но, может, ему так нравится?

Я рассеянно пожала плечами, потому что вообще, похоже, была единственным человеком, кто до сих пор не понимал, что и с какой целью творится в полном безмолвии на возвышении в центре городской площади.

Действующие лица на помосте между тем застыли в неподвижных позах, не издавая ни звука, и не давая ни малейшего намёка на то, чего и как долго ждать всем собравшимся. Прошла минута. Другая. В толпе зашушукались и тут же зашикали. На сцене не происходило ровным счётом ничего. Может, что-то пошло не по плану? Кто-то из актёров опоздал? Или они просто ждут хоть какой-то реакции от зрителей?

Я наклонилась к Кину, чтобы поделиться с ним своими догадками, и тут же вместе с сотнями собравшихся подскочила от истошного вопля, донёсшегося откуда-то из-под помоста. Да что ж они орут-то так постоянно?! Ладно, хоть освещение на этот раз не погасло. Зато на сцену одним прыжком вскочило нечто — от макушки до пят в развевающихся серо-жёлтых лохмотьях (я очень кстати припомнила ленточный наряд от Вургока) и держащее над головой выдолбленную тыкву с вырезанной в ней страшной рожей. Внутри тыквы метался маленький огонёк, видимый через прорези, обозначающие глаза, нос и оскаленный рот. Новое действующее лицо орало, выло и причитало дурным голосом, носясь взад-вперёд по всему помосту и с видимым удовольствием оттаптывая голыми грязными ногами шлейф «Правителя».

— Это кто-то из нищих Ангата? — недоумённо пробормотала я, снова пихая Кина локтем. — Похоже, ему плохо. И он сейчас сорвёт даже то, чего не происходит.

— Гордана, прекрати сейчас же! Если я начну ржать, меня точно побьют! — придушенно пискнул воришка, сделал глубокий вдох и объяснил уже более спокойно. — Это тоже актёр. Он изображает безумного врага Правителя.

— Почему безумного?

— А кто в своём уме пойдёт против самого могущественного человека в государстве?

— Ну… много кто, я думаю. Неужели не бывает недовольных? Даже у нас на селе время от времени ходят к забору старосты — повозмущаться, оглоблей по стене дровяника постучать…

— Да леший! Ты ничего не понимаешь!

— Совершенно ничего. — Согласилась я.

— Я тебе потом объясню, смотри пока. Сейчас интересно будет.

Но интересно не было. Актёр, изображавший сумасшедшего врага, поторопился. Когда Правителю показалось, что мантия испачкана достаточно, а вопящий враг уже вот-вот начнёт хрипеть от усердия, он поднял руку, и вся охрана выдернула из-за поясов ножи. Ещё одно резкое движение, и чёрно-белые, как один, вскинули своё оружие над головами. Раздался барабанный бой, и ножи резко опустились, взрезая воздух, но за секунду до этого враг издал последний нечленораздельный крик и, отбросив тыкву, рухнул к ногам Правителя. Барабаны умолкли, актёры снова застыли, а толпа буквально взорвалась. Люди кричали, махали руками, хлопали, топали. Кто-то подбрасывал на вытянутых руках детей, и те от страха орали не хуже поверженного врага. В обстановке общей эйфории только я одна сидела, молча заломив левую бровь, и думая, что и авторы, и актёры в этой сценки просто неприкрыто над всеми поглумились.

* * *

— Куда мы уходим, сейчас же будет этот… как его! — я снова бежала сквозь толпу, настойчиво влекомая беспокойным воришкой. Едва исполнители последней сцены закончили кланяться восторженной публике и гуськом потянулись с помоста за «Правителем», унося с собой его бесконечный шлейф с грязными отпечатками босых ног «сумасшедшего врага» и отрубленную голову-тыкву, Кин подскочил, схватил меня за руку и дунул с площади. Я чуть было не рухнула с телеги на мостовую, не успев даже как следует выпрямиться. Но меня заботливо подхватили, поставили на ноги, и я даже мельком увидела сломанный нос Секача. Но тут Кин снова дёрнул, я поперхнулась словами благодарности и вынужденно побежала следом. Толпа нищих снова раздалась перед нами до самого выхода на примыкающую улицу, нестись по которой в густую темноту со всех ног не решился даже шустрый мальчишка.

— Оттуда плохо видно будет, — Кин чуть сбавил скорость и заложил крутой поворот, заставив меня повторить его манёвр и при этом опасно покачнуться. — Маги никогда не запускают фейерверки над городом. Говорят, что это опасно. Чаще всего, они это делают над холмом, где Храм Всеблагого Потока.

— Чего храм?

— Потока Храм! Тот, в котором твоя толстуха сегодня замуж выходила.

— Господи, эта земляная дыра, окружённая камнями, ещё и как-то называется?!

— Ага, но мы не туда, мы умнее, мы — на крышу!

— Не полезу я ни на какую крышу! — Я резко затормозила и дёрнула воришку назад.

— Почему?! Оттуда нам будет видно лучше, чем всем, кто на площади! Гордана, это же трёхэтажный дом!

— Кин, ты спятил! А если мы упадём?!

— Я же не маленький, умею держаться.

— А я — нет. Никаких крыш, ты меня понял? Я высоты боюсь!

— Сестра, ну перестань, — заныл этот любитель приключений, — никто оттуда не упадёт. Крыша плоская, главное к краю не подходить.

— Я сказала — нет. Возвращаемся на площадь. Для меня вида и с той телеги будет достаточно.

Теперь уже я крепко схватила упирающегося мальчишку за запястье и неумолимо двинулась обратно, ориентируясь во мраке на доносящиеся голоса и музыкальную какофонию. Далеко отбежать мы не успели, но я всё равно заплутала. Обиженный Кин надулся и отказался показывать направление, дескать, без разницы, всё равно отовсюду с земли будет ни бельмеса нормально не разглядеть. Однако, передвижение по тёмным улицам, где, по его словам, в любой момент могут ограбить и убить, вряд ли можно было назвать лёгкой увеселительной прогулкой. Даже если идти с одним из тех, кто якобы признал тебя неприкосновенной. Поэтому показавшийся на противоположной стороне улицы человек с фонарём в мгновение ока сделался мне глубоко симпатичен. Судя по всему, он шёл с площади, и делал это уверенно, явно зная, куда и каким путём направляется. За ним на некотором расстоянии следовали ещё двое. Судя по силуэтам копий в руках — стражники. Мгновение я боролась со смущением и нежеланием выставлять себя перед незнакомцами дурёхой, заблудившейся в трёх шагах от цели, но, в конце концов, решила, что даже если и так — не страшно. Я их не знаю, они меня — тоже, а завтра утром я вообще вернусь домой, и мы с ними больше никогда не увидимся.

— Простите, уважаемый! — окликнула я дородного господина с фонарём. Теперь уже Кин вынужденно тащился за мной следом, подстраиваясь под торопливые широкие шаги.

— Кто это? Подойдите ближе, чтобы я мог разглядеть, — без дружелюбия, но и не враждебно отозвался мужчина, поднимая фонарь повыше.

Я вступила в расширившуюся лужу света и только открыла рот, чтобы спросить кратчайшую дорогу к площади, как глаза толстяка округлились, и он просипел, глядя мне куда-то в живот:

— Моё платье!

— Что? Как это — Ваше? — Растерялась я, мгновенно представив дородного господина, затянутым в своё платье, трещащее по швам.

— Не строй мне тут дурочку! — взревел тот, не иначе как догадавшись о ходе моих мыслей. — Хватайте её, живо!

Невидимый в тени за спиной Кин дёрнул меня за руку, но я только пошатнулась и осталась стоять на месте, решительно не понимая, в чём дело, но твёрдо намереваясь разобраться. И так за прошедшие два дня уже набегалась столько, сколько по родному селу за последние три года. Тем временем из-за спины толстяка в круг света вынырнули двое стражников, в которых я с упавшим сердцем узнала Торка и Айеда — нахальных караульных у городских ворот. Судя по мрачным физиономиям, и они меня не забыли.

— Глянь-ка, кого нам судьба послала. — Толстый Айед (в сравнении с сопровождаемым господином казавшийся просто слегка упитанным) изумлённо покачал головой. — Это ж та юродивая, из-за которой нам плюх навешали все, кому не лень было.

— А я говорил, что не надо было с ней связываться. — Недовольно забубнил тощий Торк (рядом с обоими своими спутниками походивший фигурой на одетые грабли) и потёр растопыренной пятернёй затылок.

— Что стоите, олухи?! Хватайте, это воровка! — заорал на них мужчина и первым последовал собственному приказу, в тяжёлом прыжке попытавшись сбить меня с ног и придавить собственным телом. Каюсь, если б не Кин, затея бы, скорее всего удалась. А пока толстяк неуклюже растянулся на мостовой, ругая меня по батюшке, матушке и прочим родственникам до седьмого колена, стражники колебались, пытаясь предугадать, какими неприятностями может обернуться для них встреча со мной на этот раз, я попробовала снова воззвать к общему разуму.

— Вы ошибаетесь, я ничего не воровала! Это платье честно куп…

Договорить мне не дали. С воплем «горсть меди тому, кто поймает кудлатую дрянь!», толстяк вскочил и снова бросился на меня. Стражники, решившие, что деньги сильнее предрассудков, тоже сорвались с места. Я завопила не хуже толстяка… и всё вернулось на круги своя. Мы с Кином снова стремглав неслись по сумрачным улицам, влетая в тёмные подворотни, загребая ногами на крутых поворотах, ударяясь плечами о стены слишком узких проулков, поскальзываясь на чём-то, с чавканьем размазывающемся под ногами. Воришка уверенно тащил меня вперёд, а я едва ли не обгоняла его самого, подстёгиваемая криками и топотом стражников.

Мне начало казаться, что мы уже никогда не остановимся, в боку закололо, я сбила дыхание, закашлялась и в мгновение ока оказалась на коленях за грудой каких-то ящиков. Маленькая ладошка зажала рот так, будто мальчишка хотел вдавить мне зубы внутрь, а сзади послышался звук быстро приближающихся шагов. В щелях между ящиками мелькнул свет фонаря, шаги замедлились. Мы замерли и затаили дыхание, но моё сердце бухало так, что его должно было быть слышно в обоих концах улицы. Я думала о том, что сейчас стражник заглянет между ящиками и стеной, нас поймают, и никакие оправдания уже не помогут. Потому что не виновные почём зря не бегают ночью от городской стражи. Мне захотелось застонать, но приближать момент собственной поимки — глупость, достойная Марфина. Теперь ещё и хихикнуть захотелось. Да что ж такое-то!

Однако стражник почему-то не стал орать «попались!» и вообще не удосужился заглянуть в наше сомнительное убежище, вместо этого резво побежав обратно.

Когда во мраке улицы воцарилась тишина, и Кин отнял ладонь от моих губ, я с чувством сплюнула и свистящим шёпотом напустилась на названого брата.

— Ты же клялся, что купил его! Ах ты брехло малолетнее! Да меня из-за тебя теперь так ославят, хоть на воротах вешайся! — Ощупью нашарив ворот его рубашки, я схватилась обеими руками и хорошенько встряхнула. От одной мысли, что слух о краже платья достигнет ушей Турасьи с Гудором, мне захотелось удавиться прямо на месте, но инвентаря не нашлось. Я только представила, насколько мучительно стыдно и тяжело будет оправдываться, и как клевета вместе с толпой родственников новоиспечённой барыни отправится в родное село. А мне там ещё жить, между прочим! С грузом обвинения в воровстве, да ещё и на богоугодном празднике венчания, это ровным счётом невозможно. А если мне ещё и руки отрубать вздумают!.. Я почувствовала такую панику, что от следующего моего рывка маленький вор клацнул зубами.

— Не крал я его, сказано же! Купил у кривой Гитры на базаре. Кто ж знал, что эта паскуда будет воровать в городе, в котором живёт, и там же и продавать?! — оправдывался Кин, хватая меня за руки и пытаясь разжать пальцы.

Я с шипением втянула воздух сквозь оскаленные зубы, потому что приличные слова тут не годились, а запаса неприличных для выражения всей яркости эмоций мне явно не хватало.

— А если нас сейчас ещё и поймают, тогда точно хрена лысого нам чистыми из этого дерьма выбраться! — подытожил мой названый брат.

Я всё-таки разжала пальцы, чувствуя острую потребность проснуться в отведённой мне комнате с жуткой похмельной головной болью. Чтобы всё происходящее оказалось дурным сном тела, не привыкшего к обильным возлияниям. Я даже готова была умыться в проклятущей бадье, которую до утра наверняка никто так и не вынесет. Только бы не было того, что происходит сейчас.

— Вроде ушли меднолобые, — донёсся сверху громкий шёпот. Воришка на полусогнутых стоял на одном из ящиков и осторожно выглядывал поверх другого. — Сейчас выждем чутка, чтоб уж наверняка, и надо по-быстрому сваливать. — Он спрыгнул вниз легко, как кот, и шума приземлением наделал не больше. — Прошвырнёмся по задворкам, я тебя до дома твоей Турасьи доведу, заберу платье, и больше ни один хмырь его не найдёт.

— А толку-то?! Меня в нём столько народу видело! Да сама Турасья это проклятое платье до старости помнить будет! — запротестовала я, тем не менее, поднимаясь с затёкших колен.

— Скажи, что у тебя его украли! — уверенно предложил воришка.

— Как?!

— Да тихо ты!

— Как?! — я снова понизила голос с громкого яростного шёпота до тихого придушенного. — Сняли прямо на улице? Это просто бред!

— Ясен хрен, что бред! Ты дослушай сначала.

Я так сжала губы, что они заныли.

— Так вот. К дому подойдём так, что никто не заметит. На заднем дворе через забор перелезем.

— Там такой забор — мне даже на цыпочках не дотянуться! И если вдруг кто-то увидит?

— Ухаха. — Ровным саркастичным тоном отозвался воришка. — Видел я, как там праздновали — либо все уже бухие дрыхнут, где попало, либо ещё жрут в три горла и куролесят. До тебя что так, что этак дела никому не будет. Про забор не волнуйся. Какой-нибудь чурбачок всяко найдётся. Перелезем, ты в дом зайдёшь, снимешь платье и в куст под окном кинешь, я там сидеть буду. А утром скажешь, что, ну, я не знаю, перед сном пятна жирные на платье застирала и на подоконник положила сушиться. А кто-то одёжке ноги приделал. С тебя и взятки гладки, только злись убедительно, или хныкай, да что угодно!

— Кин, — я устало выдохнула его имя и склонила голову набок, лицезрея безнадёжность своего положения во всей красе, — это полная чушь. Ну, кто в такое поверит? Украсть какое-то платье с подоконника дома во дворе, полном гостей…

— Да все поверят! — Воришка убедительно вытаращил глаза и развёл руками. — Может, это у тебя в селе можно кошель посреди дороги обронить, и все обходить будут, а у нас что плохо лежит, считай, и не увидишь этого больше. Я недавно новенький лакированный хомут прямо из сеней спёр, а ты мне про платье с подоконника!

— Всё равно те двое стражников очень хорошо запомнили меня в лицо. А я завтра утром ухожу домой. Даже если на мне не будет платья, они всё равно схватят меня у ворот! Ну, или не они, кто-нибудь другой из стражи. Наверняка же на весь город не только два этих олуха копьями машут!

Ну вот, ещё немного, и меня разберёт натуральная истерика. Свет Всемогущий! Если я каким-то невероятным образом смогу выпутаться из этой позорной ситуации, ни ногой больше не ступлю из родного села! Ну, по крайней мере, дальше двух-трёх соседних деревень, в которые иногда хожу за надобностью, точно не двинусь.

— Спрячешь волосы под косынку, лицо сажей мазнёшь разок, оденешься во что-нибудь неприметное и пройдёшь тишком, опустив голову. Никто на тебя больше одного раза и не посмотрит.

— У меня только та одежда, в которой я пришла.

— Не боись, я тебе чего-нибудь… — бодро начала Кин.

— Вот этого не надо! — резко перебила я, сделав страшное лицо. — Один раз уже «чего-нибудь». Сидим теперь тут, как тараканы в пустой сахарнице. И вылезти страшно, и внутри делать нечего.

— Так хватит сидеть, сначала до хаты твоей добежим, а там уже будем думать нормально!

И мы, настороженно озираясь по сторонам, выбрались из укрытия. Признаться, на тот момент я была этому даже рада. Бегство от неминуемых проблем не многим лучше, чем их покорное ожидание, но хотя бы несколько отвлекает от мрачных мыслей, единственное предназначение которых — гонять вас по кругу с остановками для усердного самокопания и самобичевания.

Крадучись, мы завернули за угол и…

— Вот они! Хватай девку! — заорал Айед. Глупые стражники не ушли, глупые стражники оказались умными и просто дождались, когда гонимые сами выйдут из своего укрытия. Видимо, моё сердце тогда и вправду билось чересчур громко…

Мы шарахнулись, я споткнулась, мигом растеряв все мысленные глупости, развернулась и кинулась обратно в переулок. Меньшей частью страх, большей — жгучий стыд придали мне сил и погнали вперёд так, что даже Кин немного отстал. До перекрёстка с улочкой напротив оставалось каких-то десять шагов, когда из-за угла наперерез выскочили сразу две тёмные фигуры — тощий Торк и жирный купец. Последний сыпал проклятьями вперемежку со злорадными посулами того, что ждёт меня за воровство в день Праздника Коронации. Самым безобидным в списке было часовое избиение кнутом и прицельное закидывание камнями на центральной площади.

Затормозить и развернуться снова я не успевала, да и смысла в том не было. Сзади доносились голоса, бряцанье и топот. Наши тени вытянулись впереди и заметались — света сзади стало больше. Похоже, троица наших преследователей времени не теряла и созвала на поимку подлых воров всех стражников, какие только согласились оголтело носиться по тёмным подворотням, вместо того, чтобы отдыхать и восхищаться магическим фейерверком, который вот-вот должен был начаться. Интересно, много ли желающих набралось? Судя по грохоту — более чем достаточно.

Кин рыбкой нырнул вниз, сбив с ног неуклюжего купца, а я, совершенно не отдавая себе отчёта в том, что творю, оскалилась и завыла, выставив вперёд руки со скрюченными пальцами. Несчастный Торк, ещё в нашу вчерашнюю встречу боявшийся сглаза от сунутого под нос кукиша, оторопело замер всего на одно мгновение, а потом резко отпрыгнул в сторону, истово жестикулируя. Насколько я успела разобрать донёсшиеся вслед громкие заикания, парень отчаянно молился и пытался сотворить знак, защищающий от зла, но то ли забыл его со страху, то ли пальцы онемели и не гнулись на нужный манер.

Мы с Кином буквально вылетели на перекрёсток, и воришка снова стал моим провожатым, улепётывая со всех ног и увлекая меня за собой в переплетение тёмных, узких вонючих улочек. Топот и вопли сзади не смолкали. Похоже, для поднятых на ноги стражников догнать нас теперь уже стало делом принципа, и только удача (или то, что преследователям приходилось бежать в полном латном обмундировании по случаю торжества) пока ещё давала нам шанс затеряться в лабиринте трущоб. И мы бежали и бежали, и бежали, и…

Внезапно я поняла, что звуки стали тише, почувствовала, как дорога уклончиво поползла вверх и оторвала взгляд от тёмных булыжников под ногами, внезапно сменившихся утоптанной землёй.

— Зачем туда? Где там? — только и смогла выдохнуть я, чувствуя, что на большее красноречие меня не хватает.

— Больше некуда! — запыхтел в ответ Кин. — В кольцо… сволочи… взяли! В яму… спрыгнем… там не найдут… козлы меднолобые! Зассут лезть!

А мы не за…? — Подумала я, вспомнив жуткий земляной провал, который и при свете-то выглядел так, что в него только трупы бесследно прятать. А уж судя по тому, что искать в нём нас побоится даже городская стража!.. Я огромным усилием воли отогнала панику. Кин знает, что делает, с ним я не пропаду. Сказано в чёрную яму к трупам — да леший подери, какие трупы?! — спокойно, сказано в яму, прыгну в яму! Никаких проблем! Даже орать не буду! Тихо упаду на дно и буду лежать, сколько понадобится! Только бы всё это поскорее закончилось!

Последние метры до «входа» между двумя каменными плитами я преодолела из последних же сил в два длинных прыжка. Кин посторонился, пропуская меня внутрь «храма» первой и победоносно захрипел:

— Ну вот… успели… главное… до начала фейерверка…

Небо беззвучно расцвело огромной белой лилией, мгновенно осветив всё вокруг.

— … успеть.

— Вон они! — завопили снизу, и Кин выругался так грязно, что в любой другой момент я себе во вред не пожалела бы для него затрещины.

Но сейчас мой взгляд был прикован к человеку, у самого края ямы. Он сидел боком к входу, устало ссутулившись, скрестив ноги и подняв перед собой руки, будто грея их перед костром. На голос Кина он обернулся, и моё сердце, замерло на одно бесконечное мгновение ужаса, прежде чем начать ломиться прочь из грудной клетки. Вдобавок ко всем моим неприятностям прибавилась ещё одна, от которой захотелось с истеричными воплями унестись куда угодно, пусть даже навстречу агрессивно настроенной страже.

В меркнущем свете небесного цветка ко мне обратилось лицо с тёмными изломами нитей-вен под чёрными глазами без белков.

* * *

— Ну чего встала, давай в яму! — Кин позади с отчаянной злостью пихнул меня в спину, дабы иметь возможность и самому заскочить внутрь, не тратя времени на оббегание каменной плиты до следующего зазора.

Я вынужденно сделала шаг вперёд и снова застыла. Воришка с проклятием обогнул меня, наверняка намереваясь схватить и потащить дурноголовую сестру, непонятно с чего решившую остановиться в такой момент, к чернеющему в нескольких шагах провалу, и, наконец, тоже увидел Йена. Секундной немой сцены всем оказалось достаточно. Мне, например, для того, чтобы успеть мысленно захлебнуться в потоке вопросов без ответов.

Ну почему, почему именно сейчас?! На краткий миг отступил даже страх быть пойманной и обвинённой в воровстве со всеми вытекающими последствиями. Я почувствовала себя… обиженной. Правда, к обиде примешивалась изрядная доля злости. Откуда он тут вообще взялся? Неужели во всём городе не нашлось другого места, в котором этот бесноватый мог бы скоротать праздничную ночь? И вообще, они же оба собирались уйти из города ещё вчера, так какого ж лешего?! Теперь я чувствовала себя ещё и подло обманутой, от чего захотелось слёзно возрыдать, катаясь по притоптанной травке под ногами.

— Гордана, ты что?! — Меня потянуло вверх, но для того, чтобы поднять девицу, кулём свалившуюся на землю, сил у мальчишки явно не доставало. Зато рукав платья с треском поддался, и на влажное от пота плечо пахнуло ночным холодком. — Да твою мать!.. Прекрати ржать! Вставай!

— Я не ржу, я плачу! — выдавила я на вдохе между пальцами свободной руки, прижатой к лицу, стоя на коленях и отчаянно хохоча.

— Занятно. — Сухие горячие ладони в мгновение ока вздёрнули меня на ноги, и я, открыто встретив пристальный взгляд льдисто-серых глаз, зашлась в таком гоготе, что даже подоспевшие стражники неуверенно замялись на границе храма.

— Я же говорил, что она юродивая, — приглушённо, с дрожью, донеслось из задних рядов, — проклянёт, как нечего делать!

На говорившего зашикали, отвесили затрещину и велели не молоть ерунды. Зато мне рот никто не затыкал. Ловко (и откуда что берётся?) выскользнув из рук хмуро вскинувшего брови Йена, я начала конвульсивно дёргаться и завывать на одной ноте «прокляну-у-у, всех прокляну-у-у!». При этом не переставая хохотать и корчить рожи. Вкупе с незваными слезами это наверняка выглядело очень впечатляюще. Некоторые из стражей попятились, а сбоку тут же подскочил Кин, с вытаращенными глазами принявшийся нести какую-то галиматью. В его сестру, мол, вселился демон из чёрной ямы, так что все желающие жить должны сейчас же делать ноги, пока не поздно. Он сам и непонятный мужик с кривой лыбой останутся добровольными жертвами, ибо за пределы «храма» им всё равно не выйти — злобный демон де совершил сильно могучее колдунство.

Я между делом продолжала истерить, краешком сознания уже содрогаясь от того, что творю, но всё ещё не в силах остановиться. Поэтому когда в небе распустилась алая роза, накрывшая землю зловещим кровавым пологом цвета, из которого, откуда ни возьмись, шагнула Циларин, я начала хохотать так, что засаднило горло.

— Какие люди! — прогнувшись в пояснице, я широким жестом отмахнулась в сторону новоприбывшей. — Бегите, идиоты, а не то эта затейница быстро поотрезает вам руки! А может, и головы!

Толпа преследователей поначалу шарахнулась, даже не ощетинившись мечами и копьями, послышалось испуганное аханье, кое-кто из переднего ряда попытался бухнуться на колени, но его удержал звучный голос сзади.

— Прекратить панику! — Вперёд протолкался крайне недовольный пожилой мужчина. Он был безоружен, в запылённой простой, но добротной одежде. Дыхание из приоткрытого рта вырывалось толчками, с болезненным хрипом, видимо, ему пришлось бежать быстрее, чем позволяло одряхлевшее тело. Стражники с почтением расступились. — Что за балаган тут творится?

— Это воры, они обокрали купца Тамания! — подал голос кто-то. — Спёрли платье среди бела дня вчера прямо из лавки! Вон на девке надето! Пятнадцать золотых!

Пятнадцать золотых?! От такой новости я издала оглушительный клич и пошла в пляс. Да я же сегодня была одета дороже, чем все гости на свадьбе, вместе взятые! С чего я взяла, что это платье не из алашанского шёлка?! Да оно из самого алашанского из всех алашанских! А эта дура Илия его жирными руками захватала, и ещё эти проклятые тёщины пироги!.. Ненавижу! Обеим космы повыдираю, как только вернусь! Но я же ведь не вернусь?! Сейчас меня схватят за кражу, и Циларин, чтоб ей пусто было, первой же вызовется отрубить мне руки!

От такой несправедливости я снова зарыдала в голос, плюхнулась на землю и принялась утираться подолом. Внутренний голос бился в голове, требуя сейчас же прекратить всё это безобразие, я его слышала, но…

— Мы не знали, что оно краденое. — Сквозь собственные вопли услышала я голос Кина. Мальчишка не подскочил ко мне и не начал утешать — и за это я была ему безмерно благодарна. — Я купил его на базаре. Отдал семь серебрушек.

— Семь серебрушек?! — Теперь к нам протискивался ещё и запыхавшаяся жертва воровства, натужно-багровый в медленно угасающем свете небесного цветка. — Да ты в своём уме, сопляк? Ты ж со мной, скотина подлая, всю жизнь не расплатишься!

— А за каким хреном я с тобой расплачиваться буду, боров позорный? — рявкнул воришка. — Я, что ли, у тебя его украл? Так вот дулю тебе под рыло! Ищи виноватого, а нас с сестрой не трожь!

— Руки оторву, ублюдок! — взревел достойный мастер Таманий, но с места не сдвинулся. Кин с чувством продемонстрировал собеседнику оттопыренный средний палец. Потом подумал и добавил к нему второй с другой руки.

— Ну-ка замолчали все. — Старик не кричал, но голос имел сильный. Восстановилась тишина, в которой даже я не рискнула больше всхлипывать. Наконец-то, позорный приступ начал проходить, уступая место такому клубку противоречивых эмоций, что я горячо возжелала лишиться чувств, не сходя с этого места. Увы. Всё, что я могла на деле, это судорожно вцепиться обеими руками в шишку, которая, несмотря ни на что, продолжала висеть у меня на шее.

— Мы разберёмся с этим утром. — Старик сделал паузу и обвёл строгим взглядом всех присутствующих. — До утра вы вчетвером находитесь под арестом и будете сопровождены в темницу. Немедленно.

— Но мы не… — начала было я.

— Да что за… — это Кин.

— Я, пожалуй, откажусь. — И Йен, улыбающийся фальшивой улыбкой.

Циларин безмолвствовала. Поэтому именно к ней, выслушав наши реплики, ядовито обратился седой командир.

— А что же, госпожа актёрка высказаться не желает? У вашей-то братии, говорят, язык хорошо подвешен. Даром, что на сцене немыми истуканами стоите.

Вместо ответа Циларин вытащила из-за пояса свой тесак и замахнулась на каменную плиту. Послышался треск крошащегося камня, и огромный отколотый кусок с громким стуком рухнул под ноги женщине, только секунду спустя со свистом рубанувшей ножом по месту скола.

— Длань! Это Длань! Пресветлый Боже, спаси нас! Длань Правителя!

Кин стоял, разинув рот. Йен закатил глаза и беззвучно шевельнул губами, наверняка грязно выругавшись. Воинство за спиной властного старика, так и не посмевшее преодолеть незримую черту, вместе со склочным купцом, чистой совестью и суеверным ужасом на лицах, попадало на колени. Ближе всех ко мне оказался впечатлительный Торк, принявшийся усердно биться лбом о землю то в сторону Циларин, то в мою. Я ошарашено помотала головой. Неужели у меня настолько сильно и бесповоротно помутился рассудок? Я готова была съесть собственный дырявый лапоть, если камень действительно не раскололся прежде, чем она ударила по нему ножом. Прямо как с той тыквой во время представления… Но это же невозможно! Может быть, как раз сейчас самое время начать биться в истерике по потерянному рассудку?

— Госпожа Длань. — Старик отвесил Циларин сдержанный полный достоинства, поклон. Достаточно низкий, чтобы продемонстрировать уважение, но не подобострастный. — Прошу прощения, если оскорбил Вас. До сегодняшнего дня личные телохранители Правителя ни разу не появлялись в нашем городе. Зато актёрские труппы наезжают на Праздник Коронации каждый год в таком количестве, что и шагу нельзя ступить, не натолкнувшись на человека в чёрно-белом мундире. Тем не менее, народ и этих обходит стороной. На всякий случай.

Она на самом деле из личной охраны Правителя?! Свет Всемогущий, да что же творится под ликом твоим?! Эхом моим мыслям послышался выдох Кина: «Вот дерьмо собачье!». Но нет. Это было гораздо хуже.

— Я не госпожа и я принимаю Ваши извинения… — Циларин замолчала, вопросительно приподняв бровь.

— Капитан Римад… ммм… Длань. — Вытянулся старик.

— Я принимаю Ваши извинения, капитан Римад.

— Благодарю, Длань.

— Да, — влез в разговор Йен Кайл, — и пусть Ваше сопровождение перестанет, наконец, изображать всенародное покаяние.

Пожилой капитан с подозрением оглядел криво ухмыляющегося мужчину. В ответ тот широко раскрыл глаза, вскинул брови и балаганным жестом обеими руками бросил в сторону Циларин воображаемый шар.

— Она со мной, не переживайте.

— Длань? — Капитан Римад подчёркнуто официально склонил голову.

— Да. Он со мной. — Как будто через силу отозвалась чёрно-белая осквернительница храмовых стен.

— Кто с кем, кто с кем, — вполголоса пропел её неугомонный спутник.

— В таком случае, госпожа Длань, — снова вступил в разговор старик, беглым взглядом окинув поднимающихся с колен стражников. Особо усердного Торка поднимали за шиворот, — не будете ли Вы так добры сказать мне, что именно здесь произошло? Я отдаю себе отчёт в том, насколько дорого Ваше время и важны Ваши дела, — Йен Кайл шлёпнул себя ладонью по лицу и с силой провёл ею вниз, — однако я был бы Вам крайне признателен…

— Эти девушка и мальчик, — ничуть не заботясь о том, чтобы дослушать, перебила его Циларин, — уже были здесь, когда я пришла. Мне нечего сказать, кроме того, что мы уже однажды сталкивались в городе.

— Это неправда! — возмущённо вскинулся Кин, — Я тебя вообще первый раз в жизни вижу! У меня отродясь не было неприятностей с Дланями!

— Разве я что-то сказала о неприятностях? — Циларин одарила мальчика убийственным взглядом. — Или на воре и шапка горит, а, циххе?

Йен Кайл хмыкнул, иронично поджав губы и искоса глянув в мою сторону.

Кин, конечно, ничего не понял и продолжил с искренним возмущением доказывать нашу невиновность мрачному Римаду. А я, окончательно придя в себя, понуро ссутулилась, подтянула колени к груди и положила на них подбородок. В голове было совершенно пусто, не считая мысли о том, что надо притворяться, будто я тоже вижу эту парочку первый раз в жизни. По уму выходило, что теперь мне должно бы бояться вдвое больше, но я чувствовала только разбитую усталость, головную боль и потребность высморкаться.

Римад, с почтением отступившись от Циларин и велев Кину умолкнуть, попытался добиться объяснений от Йена Кайла и даже от меня. Йен с усмешкой развёл руками, заявив, что лично он ничего не знает, сидел себе, мирно принимал лунные ванны. Кто там что у кого украл, ему неизвестно и, кстати сказать, совершенно не волнует. Поэтому если уважаемые стражи порядка не возражают, то не пошли бы они вместе со своими подозреваемыми по их общим делам.

По лицу Римада перекатывались желваки, когда он, наконец, обернулся ко мне. Я его понимала. Чушь, которую так вдохновенно нёс Йен, напомнила мне то, что я сама плела там, в подворотне. Разница только в том, что я таким дурацким способом пыталась выторговать для себя и нагло обокравшего меня мальчишки возможность уйти живыми и невредимыми. А этот просто паясничал и сознательно выглядел полным идиотом. Но Длань признала его своим сопровождающим, так что получить древком копья по темечку нахалу не грозило.

— Мы не виноваты, честное слово. — Я устало подняла на старика взгляд и в порыве искренности и стыда добавила, — Простите за то, что здесь творилось. Мне очень стыдно.

— Пусть спасением своей души поклянётся! Чтоб не вышло, что мы к ней спиной, а она нам сглаз на всю жизнь, — подал срывающийся голос Торк, но мигом скукожился под моим тяжёлым (честное слово — от усталости!) взглядом.

— Не бойся, добрый человек. Обещаю, никакого сглаза не будет. — Оставалось только надеяться, что мои губы скривились должным образом — в улыбке.

— Поклянись! — не унимался суеверный невротик.

— Да ну уберите вы уже его от меня кто-нибудь! — простонала я, утыкаясь лбом в кулак с зажатым в ней нетеряемым оберегом.

— Ведьма! Хватайте её! Прямо сейчас порчу наводит! Это её шишка колдовская! Из-за неё нам с Айедом тогда бока у ворот намяли! — заверещал Торк, внезапно растеряв весь свой страх перед «полной света юродивой», в три прыжка очутился рядом и недвусмысленно замахнулся, наверняка ополоумев от страха и сознания собственного героизма одновременно. Если бы в тот момент всё сложилось иначе, моя жизнь наверняка вернулась бы в своё неспешное русло уже на следующий день. Или укатилась бы в тартарары вместе с отрубленной за воровство рукой.

Так или иначе, здесь и сейчас на мою защиту с рычанием бросился маленький вор. Он сбил Торка с ног, оба покатились по земле, хватая друг друга за руки и отчаянно пинаясь. Возле них тут же возник Таманий и со всей злостью отвесил Кину в бок пинок кованым носком сапога. Мальчишка всхлипнул, на мгновение ослабил хватку, и Торк, воспользовавшись моментом, припечатал его животом к земле, упёрся коленом в поясницу и оттянул голову назад за волосы. Опомнившийся капитан Римад приказал немедленно растащить драчунов. Двое дюжих стражников метнулись выполнять, но я их опередила. Склочный купец, судя по всему, даже не помышлял о том, что низкорослая щуплая девушка может броситься на него в принципе, а уж прямо на глазах у городской стражи — тем более. Я решила его удивить.

— Гордана, не надо! — во всё горло заорал Кин, дёргаясь между двумя стражниками. — Тебе нельзя..!

Звонкая пощёчина разнеслась в воздухе, синем от распустившихся в небе магических незабудок. Моя собственная щека запылала, но, пока оторопевший Таманий не пришёл в себя, я размахнулась ещё раз уже другой рукой — что-то коротко терануло по шее — и со всей силы ткнула сжатым кулаком в мясистый купеческий нос. Купец сложился пополам, одной рукой держась за щёку, другой зажимая сломанный нос, и истошно требуя моего немедленного усекновения. У меня самой всё поплыло перед глазами. Хотя нос, конечно, остался цел, трижды усиленная отдачей боль была кошмарной. Из глаз уже второй раз за эту бесконечную ночь праздничного веселья брызнули слёзы. Жалко вскрикнув и зажмурившись, я спрятала лицо в ладони, чувствуя, как в кожу впилась растреклятая шишка, которую я так и не выпустила из кулака. Развязавшийся при замахе шнурок щекотал предплечье. В висках гулко стучала кровь. Усилием воли, из какой-то глупой гордости, особенно неуместной после публичной истерики, я опустила руки и обвела взглядом всё вокруг.

В жёлтом свете небесной мимозы озабоченно переговаривались стражники. Двое из них крепко держали Кина. Лицо воришки казалось болезненно-жёлтым, с широко раскрытыми тёмными глазами. Он отбивался и одновременно смотрел на меня со страхом и жалостью. Впавшего в нездоровое оцепенение Торка безуспешно пытались вздёрнуть на ноги, но они каждый раз подгибались, и тощий истерик заваливался на бок. Йен Кайл, вскинув брови, со скучающим лицом стоял в стороне и явно пропускал мимо ушей то, что говорила ему Циларин. Пожилой капитан собственной персоной шёл ко мне, никак не реагируя на причитания «безвинно поколеченного чуть не до потери сознания!» купца.

— Тебя ведь Горданой зовут, девушка? — осторожно обратился ко мне Римад, остановившись в двух шагах напротив. Видимо, считал, что я в любой момент могу снова озвереть и броситься приводить его нос в такое же плачевное состояние, о котором, как заведённый, голосил Таманий. Я согласно опустила веки.

— Ты помнишь, что сейчас сделала? — Я вяло удивилась даже через пелену боли и снова моргнула, подтверждая.

— А понимаешь?

— Не мучай её ты, старый хрыч! Ей сейчас совсем худо, не видишь, что ли?! Моя сестра больная! У неё приступы бывают!

Сил паниковать уже не осталось. Я только бросила неосторожный взгляд на тех двоих, кому рассказывала очень похожую байку на безлюдной улице прошлым вечером. Циларин выглядела холодно-мрачной не больше, чем обычно, потому как больше было уже просто некуда. Йен Кайл, скрестив руки на груди, сверлил меня взглядом, сосредоточенно хмуря брови. Я не отвернулась, сделав вид, что смотрю сквозь них. Так иногда делают сумасшедшие, за одну из которых меня как раз пытался выдать Кин и, похоже, вполне соглашался принять капитан Римад. Я не была уверена, что так что-то изменится к лучшему, но моим мнением не интересовались.

— Да притворяется она! Там в подворотне нормальная была, с какого рожна так резко спятила? — никак не хотел униматься скандальный купец, по-прежнему зажимая сломанный нос.

— Голову запрокиньте, — посоветовала я, нехотя вспомнив о том, что моё дело лечить людей, а не увечить. — Чтобы кровь идти перестала.

— Да засунь себе свои советы, воровка… — зло сплюнул толстяк и тут же болезненно скривился.

— Она права, — встал на мою защиту капитан. — И холодное приложить надо, мастер Таманий.

— Где я тебе холодное возьму? Чай, льдом не гажу!

— Домой идите.

— Ещё чего! Пока самолично не увижу, как девку с пацаном плетьми отходят и руки за воровство отрежут, с места не сдвинусь. Госпожа Длань, сделайте милость, свершите честный суд на бесстыжими!

— Такие дела меня не касаются. — Отрезала Циларин, чем, кажется, крайне удивила большинство присутствующих.

— Это как же? А справедливость? А я каждый месяц налоги в казну Правителя отчисляю, и что же это мне теперь — шиш?

— Нет, любезный, как можно? — Йен картинным жестом обиженного до глубины души человека приложил ладонь к сердцу, — шиша тебе много, а вот того, что мальчишка показывал — в самый раз.

Кин хихикнул, купец затрясся, капитан Римад смерил усмехающегося нахала долгим выразительным взглядом, но сказать что-либо против нужным не счёл. Вместо этого аккуратно взял меня за локоть, не прикрытый рукавом, и начал увещевать, чтобы я не боялась, что он разберётся и не станет наказывать невиновных, что если я больна, он пошлёт за знахарем и так далее, и тому подобное. Боль в носу стала потихоньку стихать, сознание прояснялось, так что я уже слушала, кивала и снова начинала надеяться на лучшее.

Последний магический цветок истаял в небе, и на холм опустился полог темноты. Факелы в руках стражников больше чадили, чем горели, но все ещё худо-бедно давали свет. Сами стражники явно намеревались поскорее отправиться по домам.

Капитан Римад отпустил мою руку, но продолжал говорить, убеждать и успокаивать. Спокойный старческий речитатив прорезал дрожащий голос, требующий забрать у меня бесовскую шишку, связать руки за спиной и накинуть на голову мешок. Несчастный Торк, похоже, всерьёз боялся того, что обозлённая юродивая может мстительно наслать на него все возможные напасти всеми доступными способами. Кто знает, может быть, настоящие юродивые такое и умеют. Но у меня из подручных средств мести была только та самая шишка, которую с рычащим «Да подавись ты!» я и швырнула парню в прыщавую физиономию. Тот заголосил, отпрянул, врезался в толпу, протолкался сквозь неё и припустил без оглядки.

Миг общего ошарашенного молчания оборвал низкий вибрирующий звук, в котором я отчётливо услышала далёкий женский крик. Это был вопль отчаянного ужаса, раздающийся из ниоткуда и отовсюду одновременно. Порождённая им звуковая волна плеснула мне в уши, вызвав резкую боль, вгрызшуюся в затылок и основание черепа, заставила тело покачнуться, конвульсивно согнуться в тщетной попытке защититься от неведомой угрозы. Циларин? Неужели это она?..

Я почувствовала за спиной движение воздуха, шорох, и мои плечи сдавило как тисками. Я охнула, дёрнулась, вырвалась и крутанулась назад. Йен Кайл судорожно пытался стянуть массивный перстень с пальца правой руки. Отчётливо пахнуло горелой плотью. Обезображенное проступившими венами лицо поднялось мне навстречу, я поймала взгляд его чёрных глаз и…

— Шантал! — сколько ненависти и торжества была в этом слове, в этом чужом имени.

— Я не… — попятилась я, слыша за спиной растерянный гомон стражи и отчаянные крики Кина.

— Свет Всемогущий, мы нашли её. — Впервые с момента нашей встречи Циларин обнаружила свои эмоции. Длань застыла на месте, закрыв глаза и улыбаясь так, что её лицо моментально преобразилось. Нет. Кричала не она. — Правитель…

В то же мгновение Йен Кайл оказался рядом, схватил женщину за голову, и с резким хрустом свернул ей шею. Чёрно-белая фигура рухнула на землю. Купец заорал первым. Кто-то из стражи — и того раньше. Люди кинулись прочь, волоча за собой вопящего Кина. Йен одной рукой подхватил тело и швырнул его в зияющую дыру черноты. Мёртвая женщина ударилась ногами о край ямы и пропала из виду, сорвавшись вниз.

От ужаса я не могла кричать, зато могла бежать. Йену Кайлу не требовалось ни того, ни другого. Едва успев сделать несколько шагов к выходу, я натолкнулась на него, будто врезалась в каменную плиту.

— В интересные игры ты играешь. — Надо мной нависло усмехающееся лицо с глазами без белков. — Теперь моя очередь. И другие правила.

Крики разбегающейся стражи затихли у подножия, и я различила в воздухе отрывистый протяжный свист. В темноте вокруг замелькали серебристые полосы. Они расширялись в прямоугольные отверстия, за каждым из которых виднелась вовсе не вершина холма и плиты храма. Йен схватил меня за рукав, перехватил за руку и потащил следом, то и дело выбрасывая свободную руку в сторону серебристых полос. Те кривились, закручивались спиралями, пейзажи внутри шля рябью и исчезали.

Я звала на помощь и пыталась сопротивляться. Это было так же просто, как плыть вверх по водопаду. Постоянно вспыхивающие серебристые росчерки мешали глазам привыкнуть к темноте вокруг, поэтому я тащилась вслепую, не зная, куда наступлю с каждый следующим шагом. Сбоку мелькнула серая тень, я неловко покачнулась и больно ударилась плечом. Плита! Значит, мы всё-таки будем спускаться. Но тогда где же ощущение бега под уклон?..

— Скрыться негде, Йен, — раздался за нашими спинами сильный низкий голос.

— Так поймай меня, если сможешь. — Не оборачиваясь, крикнул тот.

Когда до меня дошло, что это значит, было уже слишком поздно.

Йен прыгнул с обрыва. Я камнем рухнула следом.

Глава 9

Наяву и во сне

Удар был такой силы, что из лёгких вышибло воздух. Я закашлялась, неуклюже перекатилась на живот и попыталась встать на четвереньки. Итогом моих стараний стали упирающиеся в холодный камень колени и локти, лбом я уткнулась в ладони. Не слишком-то приглядная поза, но мне было всё равно.

Жива. Жива, и это единственное, что сейчас важно. Действительно — единственное. Знать бы только, почему.

Я напряглась, прислушиваясь к ощущениям. Дыхание постепенно успокаивалось, кашель отступал, ничего не болело. И это было невероятно. От такого удара спиной о камень позвоночник должен был не просто треснуть, а сломаться к чёртовой матери и рассыпаться, задорно стуча позвонками по каменной тверди. Но раскалывалась только голова, хотя как раз именно ею одной я чудом и не приложилась.

О себе я ничего не помнила.

Эта мысль подбросила моё сердце к горлу, о откуда бешено стучащая мышца благополучно и рухнула вниз, в самые пятки, даже несмотря на то, что при такой позе пятки в данный момент торчали вверх. Я на его месте упала бы куда-нибудь в локти — и к груди возвращаться ближе, и в пол сейчас упираются именно они.

Господи, о чём это я?! Видимо, головой меня всё-таки приложило. Не зря же она так… ох…Я очень медленно и крайне осторожно приподнялась на руках и уселась на пятки. Не болит. Ничего не болит. Но ведь буквально только что хотелось собственноручно оторвать её, лишь бы избавиться от дикой боли! И откуда это странное ощущение, что короткий полёт и приземление на спину (от которого не осталось ровным счётом никаких последствий), произошли уже после того, как разболелась голова? Может, на меня напали и оглушили? Но кто? Где? Зачем? От отчаяния впору было начать биться лбом в камень под ногами. А что, хуже уже явно не будет.

Нет, так дело не пойдёт. Надо собраться. У меня же всё в порядке. Кхм. Да. Очень оптимистично. Насколько может быть в порядке человек, сидящий в кромешной тьме, и не имеющий никакого понятия о том, кто он и как оказался в таком плачевном положении?

Для верности я подняла голову и поморгала. Действительно, так и есть. Беспросветная темнота, слегка затхлый воздух. Значит, я в каком-то замкнутом пространстве. Под коленями шершавый бугристый камень — пол. Я встала на четвереньки, вытянула перед собой руку и поводила из стороны в сторону, пытаясь первоначально оценить размеры помещения. Клаустрофобии у меня нет, но оказаться в какой-нибудь коморке размером два на полтора было бы не слишком приятно. К изрядному моему облегчению, рука ни за что не задела, следовательно, пространства вокруг не было катастрофически мало. А пока я кашляла, скорчившись на полу после падения, эха слышно не было, значит, этого пространства и не слишком много, либо в нём хорошо продумана система звукоизоляции.

Я вновь осторожно вернулась в сидячее положение. Нужно было подумать…

* * *

В чувства меня привёл озноб. Он же развеял и странный сон.

Лёжа ничком с закрытыми глазами на чём-то мягком и сыром, трудно определить, что это такое. Но вот запах… Пахло лесом. Сырым лесом, в котором после грозового ливня водой, кажется, пропитались даже камни, не то, что мох под ногами. Вспомнив про ноги, я ими тут же подрыгала. Точнее, попыталась. За что и поплатилась резким колотьем от кончиков пальцев и до самых колен — так они затекли. С полустоном-полупроклятием я сделала попытку хотя бы перекатиться на бок, но и тут потерпела неудачу. Теперь заныло всё тело целиком. Зато под щекой что-то бодро завозилось, и я с огромным трудом открыла глаза, в которые, судя по ощущениям, щедро сыпанули песка. Моему взору открылось тесное переплетение мохнатых зелёных стебельков. Надо же, и правда мох…

Утро — такая роса в лесу бывает только ранним утром — было серым и пасмурным. Отсыревшее платье холодило спину и всё, что ниже. Животу было мокро, но вроде бы даже тепло. Щёку снова защекотало, я чудовищным усилием приподняла свинцовую голову и скосила глаза. Лесной клоп размером с ноготь указательного пальца шустро кинулся наутёк, неловко загребая лапами на поднимающемся из вмятины мхе. Я меланхолично проводила его взглядом и неуклюже потёрла щёку. Ладонь покалывало, между пальцев как будто запутался волос. Я кое-как приподнялась, оперлась на локти и уронила перед собой раскрытые ладони с налипшей до самых запястий паутиной.

Судя по тому, с каким гвалтом взлетели вороны с ближайшего дерева, такого крика тут не раздавалось испокон веков. Моментально забыв о своём плачевном состоянии, я подорвалась с места, тут уже шлёпнулась обратно, дёрнулась, выгнулась, завозилась и замерла с вытаращенными глазами, в панике озираясь по сторонам. Если автор моих импровизированный пут сейчас выползет пред мои не слишком ясные очи, я, пожалуй, смогу бойко ковылять, не разбирая дороги, даже на затёкших ногах. И до тех пор, пока не выковыляю на какую-нибудь дорогу, или не сломаю ногу в первом попавшемся буераке. Где паук-убийца, не торопясь, меня и доест.

— С добрым утром.

Я дёрнула головой так резко, что она закружилась, рот наполнился вязкой слюной, и мне пришлось сглотнуть несколько раз подряд, отгоняя тошноту. Человек, вальяжно усевшийся на какую-то мшистую корягу в двух шагах от меня, был хуже тошноты. Чем его отогнать — большой вопрос.

— Вот уж не думал, что ты повредишься рассудком до того, как я тебя найду. — Йен Кайл досадливо нахмурился и поджал губы. Я только мельком взглянула в чёрные глаза без белков и тут же вспомнила стражников, погоню, кричащего Кина и чёрно-белое тело, проглоченное прямоугольной пастью венчальной ямы. Неужели всё правда? В голове, мешая поверить в реальность происходящего, заметались обрывки воспоминаний о вчерашнем дне, почему-то перемежающиеся картинками из детства. Картинки были тусклые размытые, с белыми пятнами. На каждой чего-то не хватало. Чего-то очень важного, без которого и сама картинка вдруг растворялась, исчезала, стиралась из памяти… Я с силой зажмурилась и резко открыла глаза, стряхивая наваждение. Только не паника, только не сейчас…

— Не надо так таращиться. — С усмешкой одним уголком рта предупредил Йен. — Одно только движение, которое покажется мне подозрительным, и я, не задумываясь, убью тебя.

— Вот праздник-то, — пробормотала я, не узнав собственный голос, — за что?

— Не прикидывайся, Шантал. Тебе не идёт. Моему брату можешь дурить голову сколько вздумается. Но сначала верни мне доступ. Тогда я, возможно, просто верну тебя ему, и больше никто не умрёт.

— А Циларин? — выдохнула я. — Ты свернул ей шею!

Он развёл руками, досадливо прищёлкнув языком.

— Ну да. Жаль только, что слишком поздно. Не учёл близость скважины.

— Ты. Убил. Человека! — Я поймала себя на том, что кричу и пытаюсь сесть одновременно. Первое получилось сразу, второе только с третьей попытки.

— О, тебе действительно есть до этого какое-то дело? — искренне изумился Йен, наблюдая, как я резкими движениями соскабливаю и стряхиваю с ладоней налипшую паутину. — Последний раз предупреждаю — прекрати ломать комедию. Я слишком хорошо тебя знаю, чтобы верить этому человеколюбивому вранью.

— А я тебя не знаю! Кто ты вообще такой?! Я вас обоих, — едва успев прикусить язык, чтобы не ляпнуть про переулок, запнулась я, — на холме этом первый раз в жизни видела. Я сельская травница, которая первый раз пришла в город, а кто такая Шантал, леший её возьми, которой ты меня упорно называешь? И что за брат, леший возьми вас обоих, которому ты меня собрался возвращать? От кого мы вообще сиганули с этого обрыва, и почему кругом лес?! — Я со злостью и корнем выдрала горсть мха и швырнула её обратно.

Вот как он это делает, а? Перед моим лицом тут же оказалась жуткая оскаленная маска-лицо — только холодный ветерок пронёсся, — а плечо снова сдавили горячие пальцы. Ох… Если бы он схватил хотя бы чуть выше или ниже того места, за которое волок меня накануне, там же наверняка остались синяки… Увы и ах. Я заорала дурным голосом, схватила его за запястье свободной рукой, и теперь уже орали мы вместе. Мгновение спустя я съезжала спиной по какой-то не в меру большой кочке, а Йен Кайл с проклятиями прикладывал к запястью сырой мох, костеря его за то, что тот недостаточно холодный. На мой взгляд, мох был просто ледяным и вообще отвратительным на ощупь настолько, насколько это вообще возможно после ливня холодным туманным утром, когда в лесу не остаётся ни одной сухой иголочки. Озноб превратился в настоящий колотун, так что я теперь тряслась вместе с кочкой, обхватив себя руками и громко стуча зубами, когда они всё-таки друг на друга попадали.

— Зараза! — Йен отбросил бесполезный мох и подошёл ко мне, как нормальный человек, не привыкший бродить по глухому лесному бездорожью — немного неуклюже и не за долю секунды.

— Я не чувствую плетения, но скоро узнаю, что это такое, — он присел на корточки напротив, свесив ладони между колен. Глаза всё так же оставались непроницаемо чёрными, смотрели насмешливо и как-то хищно.

— Я травница. Я ещё и не такое умею. Нечего руки распускать. — Я постаралась сказать это угрожающе, но поскольку даже не поняла, о чём речь, и сама не верила в то, что говорю, вышло неубедительно.

— Прибереги свою лапшу для других ушей. — Он тоже не поверил. — Ты такая же травница, как твой так называемый брат — обычный честный мальчик.

Я смотрела исподлобья, угрюмо молчала и твердила себе, что ни единым словом не должна обмолвиться о том эпизоде со склянкой. Йен безразлично пожал плечами и продолжил, как ни в чём не бывало — с той же однобокой усмешкой.

— Как тебя вообще угораздило связаться с вороватым сопляком, который даже от стражи сбежать не может? — Не дождавшись ответа, он встал и начал задумчиво прохаживаться передо мной. — Хотя нет, не говори, я сам догадаюсь. Жертва для какого-нибудь очередного эксперимента с особо извращёнными требованиями к проведению? — От таких слов у меня глаза на лоб полезли, а зубы застучали едва ли не с хрустом. — Сколько лет прошло, а ты всё никак не успокоишься. Отлично, просто прекрасно. Но, знаешь, убийства детей всё-таки карме не на пользу, так что скажи спасибо, возможно, я выторговал у служителей ада пять минут из той вечности, которую тебя будут жарить на раскалённой сковороде за все твои предыдущие… хм… опыты. Кстати, я впечатлён тем, как ловко ты меня обвела вокруг пальца там, на улице. Я уж было и правда принял тебя за недалёкую девку, обделённую умом в той же степени, что и приличной внешностью. Признаюсь, на это и попался. Никто до тебя в жизни не нёс такой околесицы, глядя в глаза Длани. Привычка не бояться — хорошая привычка, но она-то тебя и подвела. Заигралась ты, Шантал. И похоже действительно тронулась головой. Где ты была всё это время? Он тебя обыскался.

— Так, стоп, подожди! — Я встряхнула руками, прикрыла глаза в тщетной попытке собраться с мыслями (те мгновенно кинулись врассыпную, оставив вместо себя пустоту и гулкое эхо) и заговорила как смогла, сбиваясь через каждое предложение. — Кто он? Какое всё время? Где мы вообще и как тут оказались? Я ничего не понимаю. Послушай. Я ещё раз тебе повторяю — я понятия не имею, кто такая Шантал. Я сельская травница и никого, кроме случайно придавленной кадкой с водой лягушки, на тот свет не отправила. Понимаешь, травница — это та, кто работает только с травами и делает это только во благо. Я всю свою жизнь прожила с бабкой, которая учила меня своему ремеслу. Я никогда нигде не была. Первый раз пришла в город…

— Чушь собачья.

— Чушь собачья — это то, что ты мне тут рассказываешь. Если я так похожа на эту твою Шантал, так чего ж ты меня тогда сразу в ту яму вместе с Циларин не скинул?!

Он смотрел на меня очень долго. Вены вокруг глаз вздулись сильнее и заметно удлинились. Я на это моргнула и отвернулась, снова взявшись за плечи и по-новому начав трястись. Сырое платье пропускало малейшее дуновение ветерка, от ледяных прикосновений которого я каждый раз покрывалась крупными мурашками и уже начала хлюпать носом.

Большой тяжёлый ком, ударил меня в грудь и сполз на колени. С силой втянув носом то, что намеревалось из него вытечь, я подняла взгляд.

— Одевайся. — Йен Кайл возвышался надо мной, как тогда на мостовой. Рука непроизвольно потянулась к горлу, но в последний момент изобразила почёсывание под подбородком.

— Зачем? — Мне очень хотелось закутаться в куртку, которая, в отличие от меня с головы до пят, даже не промокла и сейчас грела колени остатками хозяйского тепла. Но я уже начала привыкать к тому, что этот хозяин непредсказуем.

— Твоя случайная смерть мне не нужна. По крайней мере, до определённого момента. А нормально плести в жару, бреду и с воспалением лёгких, пожалуй, может всего один человек. Но его здесь, к счастью, нет. Вставай. Деревня недалеко. Кажется, там есть какая-то знахарка.

— Я сама травница, — с жаром в голосе и голове возмутилась я, негнущимися пальцами натягивая правый рукав куртки на голое плечо.

— Вот ей об этом и расскажешь. — Едко отозвался Йен Кайл, повернулся ко мне спиной и двинулся в чащу.

Я, наконец, справилась с курткой, поддёрнула воротник до самых ушей, чтобы ветер не задувал в шею, запахнулась поплотнее (застегнуть пуговицы сейчас было выше моих сил) и заковыляла вдогонку.

* * *

— А ты вообще нормальный? — тяжело выдохнула я, в четырнадцатый раз споткнувшись обо что-то на пути. Последний час или около того мне казалось особенно важным считать шаги, увиденные пни, муравейники, белок, птиц и собственные спотыкания. Правда, время от времени я сбивалась и путалась в том, что считаю, удивляясь, откуда под ногами столько муравейников, и почему белок в этом лесу больше, чем птиц и пней.

— Не меньше, чем обычно. — Отвечая, он даже не повернул головы, хотя теперь уже шёл не впереди, а сбоку, да ещё и придерживал за рукав каждый раз, когда по вине запнувшейся ноги я целиком опасно кренилась на бок. Я хотела ехидно поправить «не меньше» на «не больше», но поленилась и спросила о волнующем.

— Тогда где та деревня, которая недалеко?

— Уже близко.

— Близко она была часа три назад.

— Часа три назад она была недалеко. Теперь она уже близко.

Я только отрывисто вздохнула и споткнулась в шестой раз. Или он был двадцатым?..

Мы шли по глухому лесу, перелезая через поваленные деревья, перешагивая случайные ручьи, а то и внезапно проваливаясь в неразличимые на общем фоне выемки, полные воды и присыпанные палыми листьями. В одну такую я ухнулась по колено и едва не оставила там лапоть.

Даже в тёплой куртке меня знобило, не переставая. Во рту было сухо, в горле першило, щёки горели. Похоже, сельскую травницу, закалённую лазаньем по окрестным лесам в любое время года и суток, без труда победило недолгое лежание в росистом мхе.

— Надо найти мальтавник, он хорошо снимает жар. — Бормотала я больше себе, чем своему спутнику, который на все мои просьбы найти то одно, то другое, возводил чёрные очи горе и только подталкивал меня в спину. — Такой с полукруглыми зубчатыми листьями. Растёт под елями и… и ещё цветличку. Если настоять в кипятке с солью и прополоскать горло… А ещё от насморка тинник. Или можно раскрывку. Только лепестки не помять, иначе горчить будет.

В общем, ещё какое-то время я вслух перебирала все известные мне травы от простуды, отвлекаясь от плохого самочувствия и продолжая переставлять ноги. Йен Кайл безмолвствовал и уверенно шёл вперёд до тех пор, пока я не увидела еле заметную плохо протоптанную тропку, двоящуюся и круто расходящуюся в разные стороны.

— Эй, эй, ты куда? — окликнула я удаляющуюся в бурелом спину.

— Нам дальше.

— Ничего не дальше. — Упёрлась я, уперев руки в бока. Куртка тут же распахнулась, и мне пришлось спешно менять позу, снова кутаясь и подтягивая воротник. — Я не буду ползать в непроходимой чаще до потери сознания, если есть тропинка, по которой можно спокойно выйти к людям.

Йен всё-таки остановился и, вперив в меня жуткий чёрный взгляд (впрочем, я уже начала к нему привыкать, или это простудный жар притуплял эмоции), процедил сквозь зубы, что напрямик будет быстрее. Я демонстративно усомнилась. Взгляд стал тяжелее и пристальнее. Из чистого упрямства я немножко потаращилась в ответ и свернула на правую тропу. Тридцать семь шагов спустя (считать шаги по-прежнему казалось важным), я поняла, что не знаю, в ту ли сторону иду. Указателя с надписью «Дерёвня тудыть» в обозримом пространстве не водилось, так что «тудыть» или не «тудыть» — это как повезёт. Кстати о везении. Шагов за спиной слышно не было. Я оглянулась через плечо на пустую тропинку. Никого. Неужели так и ушёл своей доро…

— А! — повернувшись обратно, коротко и громко отреагировала я на внезапное возникновение Йена Кайла. Тот вопросительно выгнул бровь. Сделав два глубоких вдоха, я кисло поинтересовалась, как он это делает.

— Значит, балаган продолжается, — вместо ответа оскалился он, схватил меня за шиворот, круто повернул обратно к развилке и пихнул в спину. — Деревня там. Не та, до которой собирался дойти я, но, пожалуй, тоже сойдёт. Иди. Травница.

А вот так многозначительно фыркать было совершенно не обязательно.

* * *

— Я знаю, ты хотел, чтобы я загнулась прямо там в лесу.

Мне было очень худо, а идти по тропинке до наезженной дороги оказалось долго и муторно. Втайне я надеялась, что если вдруг упаду, Йен меня поднимет и донесёт до деревни на руках. Но он опять шёл впереди, иногда оборачиваясь на секунду, и снова выбрасывая меня из головы. Так что проверять надежду на жизнеспособность что-то не хотелось.

— Я хотел бы, чтобы ты загнулась где угодно. Но пока осуществление этой светлой мечты откладывается. Не волнуйся, как только наступит момент, я с удовольствием её реализую.

Я притихла. Этот человек уже без малейшего раскаяния убил на моих глазах женщину, с которой был давно и хорошо знаком. Прихлопнуть меня, да ещё в таком состоянии, проще, чем… Да чем что угодно. Впрочем, с моими способностями к физическому насилию, это всегда раз плюнуть.

Я пробуравила взглядом ненавистную спину, но рассудила, что не для того он меня выводит из глухой чащи, чтобы жестоко и кроваво умертвить на глазах ни в чём не повинных жителей деревни… деревни… Я внимательно осмотрела путевой столб, уже заметно подгнивший и тяготевший к земле под солидным углом. На уровне глаз ржавым гвоздём кто-то прибил табличку с криво намалёванной свежей надписью «Дохлище. Адна вирста». И снизу ещё досочка, совсем новая — «Нужин дохливед». Если это слово означает то, о чём я думаю, то есть у меня один. Уже веду.

Правду сказать, я даже радовалась простудному жару — в его компании было не так страшно. Перед глазами покачивалось и плыло, а страх произошедшего накануне и будущего казался пауком на оконном стекле. Он на улице, я в доме. Смотреть жутко, но можно же и не смотреть. Через стекло всяко не просочится, а рамы хорошо подогнаны — никаких щелей. Пускай себе сидит кошмарик, какое мне до него дело? Разве что в обход поползёт, через чердак, там как раз зазор под крышей от выклеванной птицами пеньки… Я зарычала и яростно потёрла горячий лоб сжатыми кулаками. Только начать бредить сейчас и не хватало. Истерику накануне я уже закатывала, достаточно с меня позора.

Надо просто продержаться до встречи с местной знахаркой, а там уж я ей сама скажу, каких травок смешать, и докажу этому ненормальноиу, что я травница, а никакая не Шантал! Вообще, кто такая Шантал? Откуда взялась эта непонятная девица, которая смогла насолить мужику с глазами и венами, и оказалась на меня похожей, но только после фейерверка? Ооо… Я же пропустила фейерверк! Нет, я же вроде видела пару цветов в небе… Цветы в небе — вот это да, такая бессмыслица. Путаная перезапутанная бессмысленная бессмыслица. Надо сказать Кину, чтобы больше не показывал мне всякие глупости. Кин, кстати, как он там? Надеюсь, ему под ноги всё-таки вылили горшок. А то ишь. А лучше этот горшок тому рожемазу с углями на макушку. Нарисовал леший знает что, харя какая-то стыдная…

Я распахнула куртку, которая всё равно не давала тепла, вылезла из рукавов, накинула на плечи, запустила трясущуюся руку за вырез платья и со злобным сипом вытащила оттуда мятый-перемятый, намокший в нескольких местах пергамент.

— Личина на память? Как мило. — Саркастически хмыкнул Йен, оглядев рисунок, и пихнул его обратно мне в руки. Момент, когда он успел его выхватить и развернуть остался где-то за пределами моей памяти. Как и все напрашивающиеся вопросы — на краю затуманенного сознания. Всё моё внимание сосредоточилось на мелькнувшей перед глазами правой руке с кольцом-печаткой на безымянном пальце. Кольцо было старым и позеленевшим, палец — красным, сильно отёкшим и с огромным пузырём ожога, передавленным посередине колечным ободком.

— Посмотрела бы я, как этот криворукий скандалист тебя намалюет. Хоть бы кольцо снял, чудовище… загноится же… — пробубнила я себе под нос и снова забормотала известные мне названия трав, теперь уже таких, из которых готовится мазь от ожогов. Получалось не очень — скверное самочувствие мешало сосредоточиться — поэтому я нашла путь проще и начала показательно убиваться по оставленной в доме Гудора сумке, а в ней — склянке с готовой настойкой от лихорадки.

Ещё какое-то время спустя, когда я уже готова была прилечь прямо на дороге, укрыться йеновой курткой и потерять сознание, на нашем пути замаячило Дохлище. Точнее, частокол из толстых брёвен, обтёсанных и заострённых сверху. Ворота были раскрыты и надсадно скрипели на ветру. Из них выбежала собака, глянула на нас, деловито задрала лапу на одну из створок и только потом зашлась заливистым лаем. Над частоколом высунулась мальчишечья голова с округлившимися глазами, нырнула обратно, и следом за этим раздались панические крики. Я явственно услышала призыв хватать камни — «из-под баньки не тащите, аспиды, на чём срубу-то держаться?!» — и брать вилы — «вона те, что ржавые, пущай наверняка!» А свою неспособность остановиться одновременно с желанием это сделать обнаружила, только врезавшись лбом в спину Йена. Спина была горячая, рубашка на ней — насквозь сырая. От толчка он вздрогнул всем телом, развернулся, едва не стукнув меня плечом по носу, и продемонстрировал жутко оскаленную венозную рожу. Я послушно вздрогнула, с недовольным ворчанием сдала на полшага назад и демонстративно вытерла лоб тыльной стороной выпростанной из-под куртки ладони. К сожалению, глаз на затылке снова отвернувшийся Йен не имел, поэтому мой брезгливый жест остался без должного внимания. Зато наше с ним появление вызвало настоящий ажиотаж среди тех, кто в процессе делёжки последних грабель воинственно орал за частоколом. Я выглянула из-за плеча Йена, но оно так ходило вверх и вниз, что меня тут же укачало и снова начало подташнивать.

— Ты так дышишь, как будто всю дорогу бежал с пудовым мешком краденой картошки. — Я зажмурилась, прижала руки к горящим щекам и попыталась отвлечься от накатывающей тошноты. Куртка, воспользовавшись тем, что её ничто не держит, подло соскользнула с плеч. Я смачно выругалась, кое-как её подхватила, снова натянула на плечи и начала сосредоточенно засовывать руки в рукава.

— Это из собственного опыта? — не оборачиваясь, как-то невнятно парировал Йен.

В процессе борьбы с курткой я уже забыла, о чём говорила, а когда вспомнила, возмущённого ответа не получилось — пришлось зажать рот рукой. Похоже, ещё чуть-чуть, и я оскандалюсь, не успев добежать даже до ближайших кустиков. Свет Всемогущий! За что мне всё это?! Я проглотила кислые стенания вместе с кислой слюной, твёрдо решив (в который раз?..), что за последние два дня уже и так превысила все допустимые границы жалоб на жизнь, нытья и просьб к мирозданию о возвращении из тягомотного ночного кошмара прямиком домой, в собственную постель.

За частоколом, наконец, прекратили орать, и из ворот высунулся коренастый мужичок средних лет, с окладистой бородой и кривой дубиной, щедро утыканной гвоздями по всей длине, кроме того места, за которое её держала подрагивающая волосатая рука. «Рукоять» была обмотана куском сырой грязной тряпки, концы свешивались почти до земли, и с них капало на утоптанную песчаную дорогу.

— А ну с-стойте, дохляки проклятые! — слегка заикаясь то ли от воинственного пыла, то ли от, страха гаркнул мужик. Того, что мы и так стояли, а я уже и вовсе начала медленно оседать, судя по всему, было не достаточно.

— Какого хрена моржовича ты с ними лясы точишь, Пыхай?! Подходи и бей по маковкам, покуда не случилось чего, — гневно донеслось из-за частокола, но помочь иначе, как морально, никто не вышел.

— А вдруг они живые? — Заорал через плечо Пыхай, продолжая коситься на нас. Я отвечала ему тем же, больше думая о том, как доковылять хотя бы до обочины прежде, чем бунтующий желудок всё-таки сделает своё чёрное дело. Йен всё так же стоял на месте, разве что дышать стал немного ровнее.

— Да откель они живые? Ты на парня глянь — дохляк дохляком! Рожа бледная, синюшная, глаз-то вообще нет — вон черно совсем!

— А рубаха-то на ём, почитай, новая, только что мокрая да пачканая, — раздался неуверенный женский голос.

— Так он того, накануне прикопанный, во! — Быстро нашёлся застенный спорщик. — Зато девка вся в лохмотьях, знамо, давно зарытая, а он её за компанию поднял и волочёт! Бей ты, Пыхай, хрена моржовича тебе в глотку по самые кишки! Точно дохляки, говорю тебе! По темечку их, по темечку! А тут уж мы всем миром подскочим, и колышками благое дело доделаем…

— А… — я настойчиво подёргала Йена за рукав, — ты тоже вот это всё сейчас видишь и слышишь? — Он молча бросил через плечо недовольный взгляд. — У меня такое ощущение, что я уже минут пять как брежу.

— Бредишь ты с момента нашей встречи. — Ядовито усмехнулся мужчина. — Но сейчас эти деревенские олухи тебя обставили.

— Разговаривают чегой-то! — Облегчённо завопил Пыхай, намереваясь опустить свою дубину. Мы оба снова невольно отвлеклись на происходящее.

— Морок это всё! Не умеют мертвяки говорить! У них там ужо окоченело да отгнило всё к хрену моржовичу!

— Слушай, Моржова, ты мне надоел хуже крошек под одеялом! Не веришь, подойди и послушай! Люди енто, обычные живые голодранцы! — И мужик со стуком брякнул конец дубины оземь.

— Да откель тут, пропащая твоя душа, людям быть? — Не унимался голос из-за частокола. Очевидно, его обладатель прямо-таки жаждал нашей крови, по на глаза потенциальным жертвам показаться стеснялся. — В такой глуши живём! Купеческий обоз раз в год на праздник заезжает, да князев гонец за податью, собака, по осени является! Сам же знаешь — одни дохляки кругом бродят!

— Это тебе, пустобрёх, одни дохляки вокруг мерещатся. Ничего! В следующий раз твоя очередь с дохлесеком выходить. Ужо кого-нибудь и завалишь. Токмо в сторону кладбища лучше топай, чтоб недалече тащить закапывать.

Грянули свист и гогот, общее напряжение спало, высунулись головы любопытных, а те, что посмелее — целиком скучковались в воротах. Йен, не обронив ни полслова, спокойно зашагал вперёд. Я поплелась следом, чувствуя, как шатаюсь из стороны в сторону. Теперь к жару прибавилось сильнейшее головокружение, и мои ноги в сбитых лаптях выписывали такие круголя, какие не снились и самым закоренелым пьянчугам из родных Камышинок.

— Здравствуй, мил человек. — Откашлялся Пыхай, поудобнее перехватил дубину, но от земли отрывать не стал. — Ты, перед тем, как за оградку зайдёшь, крикни громко, что человек, а не дохляк поганый. А то бабы у нас там, боятся сильно, за собственным оханьем слышат плохо…

Я как раз успела доковылять, чтобы увидеть взгляд, которым одарил Йен Кайл своего несостоявшегося убийцу. Сколько в нём было брезгливой жалости к умственно отсталому держателю оригинальной дубины! Тот смущённо переступил с ноги на ногу и приподнял «дохлесек» с самым решительным выражением лица.

— Мы люди, люди, клянусь вам чем угодно! — я бесцеремонно отпихнула Йена локтем и натужно пропыхтела охрипшим голосом, прекрасно представляя, как быстро и без лишних сожалений мой не обременённый осознанием ценности чужой жизни спутник способен отправить к праотцам неугодного бородача.

— Шантал, да ладно тебе… — лениво начал Йен.

— Достал ты меня уже своей Шантал! Меня зовут Гордана! — неожиданно громко (в ушах зазвенело и запульсировало) рявкнула я и уже более спокойно обратилась к застывшему в нерешительности Пыхаю. — В Вашей деревне есть знахарка?

— Гордана, ну надо же! — С сарказмом оповестил всех присутствующих Йен из-за моей спины.

— Есть у нас тут одна баба, только это… — неуверенно прогудел Пыхай, с явной опаской поглядывая на мою протянутую грязную ладонь. Я тоже на неё посмотрела, мстительно вытерла о полу куртки, и мы, наконец, обменялись лёгким рукопожатием. — Что ли отвести?

Я кивнула, кивок превратился в падение. Последнее, что мелькнуло перед глазами — окладистая борода и засаленное плечо полотняной рубахи. Потом наступила темнота, в которой крутились огненные колёса, а вместо спиц в них белела паутина.

* * *

Сначала на меня медленно ползла огромная тень, у которой было много глаз и ещё больше ног. Я беззвучно открывала рот и пыталась бежать, но ступни вязли в воздухе, так что я только выбилась из сил и закрылась руками, не желая видеть свою неминучую гибель. Руки оказались прозрачными, поэтому пришлось зажмуриться, но сквозь опущенные веки видно было не хуже.

Потом в тени что-то замелькало, тёмные обрывки полетели во все стороны, и прямо передо мной появился Марфин, размахивающий пресловутым дрыном. Тот со свистом резал воздух и не прекратил своего действа, даже когда парнище выпустил его из рук. Я обнаружила себя сидящей на каком-то бревне, а Марфин скакал передо мной вприсядку под строгим надзором Ковла, горланящего неприличные частушки о терпистах. В какой-то момент я поймала себя на том, что подпеваю во всё горло, но звука почему-то не слышно. Марфин начал выплясывать вокруг моего пенька, в который незаметно трансформировалось бревно, и уговаривал меня присоединиться. Я так этого хотела, но буквально приросла к проклятой деревяшке, и долго плакала от обиды, глядя, как неутомимый односельчанин бесконечно медленно удаляется в серый туман.

Потом пришёл Йен Кайл. Он долго шевелил бровями и кривил губы, а продемонстрировав весь свой богатый арсенал выражений и гримас, перерезал мне горло. Я смотрела на текущую по серебристому «паучьему» платью зелёную жидкость и допытывалась, почему настойка из корня бугорника такого странного цвета. Йен молчал — он был очень занят аккуратным откручиванием моей головы от шеи. При каждом повороте я смотрела на него укоризненно, он виновато пожимал плечами и поудобнее перехватывался за лоб и подбородок. Из ниоткуда вдруг возник козёл и начал меланхолично жевать туманную завесу.

— … вообще очнётся?

Услышав звук этого голоса, Йен занервничал и начал раскачивать мою голову из стороны в сторону.

— А кто её знает? От головного помрачения только магия, небось, помочь может. Ты маг? Нет? Тогда сиди и жди. Либо очухается, либо окочурится. Кладбище рядом, прикопаем. Что ж мы, нелюди какие?

Я протестующе засипела. Козёл зажевал быстрее. Снова появился Марфин, а Ковл завёл частушки по второму кругу — теперь уже для козла. Я снова попыталась подпевать, но подлое парнокопытное громко замемекало, поперхнулось и начало изрыгать туман обратно. Тот тяжело шлёпался на землю шевелящимися клоками и стремительно расползался в разные стороны, если успевал увернуться от лаптей Марфина.

— Она нужна мне живой. — Настаивал голос. — С умопомрачением я уж как-нибудь разберусь.

— Ты дурной, что ли? Я тебе человеческим языком сказала — выживет, если повезёт. Откуда я знаю, чем она у тебя хворая? На вид вон здоровая, только дюже бледная. Горячка почти прошла, пока Пыхай до скамьи допёр, дышать нормально начинает, не дёргается. Э, ну-ка, куда руки тянешь, а?

— Пора просыпаться.

Ковл сорвался на фальцеит. Козёл мемекнул, сплюнул последний туманный обрывок и заплясал на месте, дрыгая в воздухе двумя копытами попеременно. Марфин достал откуда-то полную корзину шишек и широкими движениями сеяльщика принялся разбрасывать их вокруг. Йен запаниковал, бросил раскачивать, упёрся мне в плечо коленом и потянул голову за уши. Что-то зашуршало, меня повело, голова поддалась…

* * *

С судорожным вздохом я пришла в себя и широко открытыми глазами уставилась в лицо человека, который был главным действующим лицом в моём бреду.

— Ты мне чуть голову не оторвал, — больше пожаловалась, чем возмутилась я, всё ещё не до конца придя в себя после вакханалии в тумане.

— Ты меня недооцениваешь, — криво ухмыльнулся Йен, прислонил меня спиной к стене и уселся на стул напротив. — Полумеры не в моём характере. Уж отрывать, так наверняка.

— Где мы? — я обвела взглядом комнату. Она была достаточно просторной, с двумя окнами, вмещала в себя большую облупившуюся печь, стол с единственным стулом и скамью, на которой, подметая пол сползшим одеялом, сидела я.

— В хате моей. — Недовольный женский голос раздался откуда-то из-за печки, и на свет, вытирая руки цветастым полотенцем, вынырнула невысокая худая женщина неопределённого возраста: то ли потрёпанная жизнью в тридцать, то ли отлично сохранившаяся в пятьдесят. Скрученные в узел на макушке чёрные волосы, тёмное платье, на котором ярким пятном белел круглый передник. — Я Сусанна. Знахарка здешняя, стало быть. Самогон ещё варю. — Она повесила полотенце на крючок в стене, подошла ко мне вплотную, потёрла друг о дружку ладони, одну положила мне на лоб, большим пальцем другой приподняла правое веко. — Смотри на окно.

Я послушно посмотрела, куда велели. Потом на потолок, потом на печку, потом на выставленный палец. Показала горло, издав гортанное «Ааааааааэээээээээыыыыыыы!», с пятой попытки сносно произнесла какую-то языколомную скороговорку, подняла поочерёдно и вместе обе руки, вытянули ноги, встала и, в конце концов, получила позволение снова сесть на лавку.

— Телом здоровая, — отчиталась Сусанна Йену, с задумчивым интересом разглядывавшему своё кольцо, успевшее перекочевать на левую руку. От обожженного до белёсого пузыря безымянного пальца на правой по тыльной стороне ладони вверх к запястью поднимались нехорошие красные полосы. Я же себя и впрямь чувствовала совершенно здоровой: мышцы ног, правда, немного побаливали, но голова была почти ясной.

— Что со мной было?

Сусанна недовольно передёрнула плечами, видимо, не желая признаваться в незнании.

— Какие снадобья Вы мне давали? — не отступалась я.

— Мокрую тряпку на лоб и грелку в ноги, — прищурилась знахарка. — Пару отварчиков влила, мазью растёрла.

— Из чего отвары, какая мазь?

— А тебе за какой надобностью? Я людей лечу, а не приблудных замарашек в ученицы набираю.

— Я травница! — Моя оскорблённая реплика была встречена снисходительной усмешкой Сусанны и полным равнодушием Йена. Подумать только — даже глаза не закатил. Вот уж странно.

— Травницы в своих сёлах сидят, а не по глухим лесам шляются. — Авторитетно заявила знахарка и угрожающе наставила на меня палец. — Если ты травница, ну-ка покажи-ка своё умение. Травы твои где? Ни одна из вас без мешка своей сушёной мокрицы даже носу из дому не покажет.

— У меня была сумка, — запальчиво начала я, но быстро сникла, — потерялась в дороге. За нами гнались. — В общем-то, это была чистая правда. По крайней мере, с определённой точки зрения.

— Гнались, говоришь? Так вы что, преступники какие? — мигом насторожилась тётка.

Я-то нет, а вот этот ночью убил женщину, — вертелось у меня на языке, но я его прикусила. Раз сама до сих пор жива и в курсе злодеяния, значит, одного поля ягода с убийцей. Рассказ в лицах о том, как меня насильно тащили к обрыву, а потом с него же и сбросили, вряд ли будет встречен пониманием и сочувствием. Я бы и сама не поверила. Но почему «бы»? Я и так не верю. Мне очень захотелось немедленно избавиться от дотошной знахарки и вызнать у источника всех своих злоключений, что произошло, происходит, а главное, когда всё это кончится. С обожжённым пальцем тоже надо было что-то сделать. Но не хотелось. Но ремесло обязывало.

— Нет, нам разбойники на дороге попались. Пришлось в лесу прятаться. Так и заплутали. — Нехотя «призналась» я. — Котомку бросить пришлось, а то бежать мешала. Уж лучше живая травница новых трав насобирает, чем на костях мёртвой какие-нибудь поганки прорастут, правда?

Йен брезгливо поморщился, не отрывая взгляда от кольца. Он по-прежнему был на удивление молчалив. Сусанна тоже приняла моё объяснение без энтузиазма, но решила больше не допытываться, вместо этого поставив ребром вопрос об оплате.

— За что? — искренне удивилась я, одновременно мысленно попрощавшись с кошелём, который остался там же на кровати в доме Гудора.

— За приют, за тепло, за заботу, за чистую рубаху, — бросилась перечислять женщина, загибая пальцы на руках. Я отвернула краешек одеяла, опустила взгляд и ощупала то, что якобы именовалось рубахой, а чистой называлось с большой натяжкой. Схожесть со старой, порванной везде, где только можно, наскоро постиранной и высушенной половой тряпкой было просто поразительным. Ладно хоть не пахла ничем. Значит, всё-таки побывала недавно в мыльной воде. — … отвары целебные, мазь целебная…

— От чего целебные-то? — мой вопрос остался без внимания, зато перечисление благих дел ускорилось.

— …тряпица на лоб, грелка под пятки…

— И где она? — я воинственно хлопнула ладонью по пустой скамье.

— Да вон же, к стене задвинулась, — женщина проворно наклонилась, выуживая из-под лавки горшок с широким горлышком. — Чего вылупилась? Грелке внизу стоять надо, чтобы налитый кипяток паром исходил и грел то, что сверху.

Я посмотрела на неё так же, как до этого Йен на Пыхая с дубиной. Не знаю, как у него, а у меня жалости было пополам с желанием этот горшок ей на голову надеть.

— Где моё платье? — я собрала всё своё самообладание и исхитрилась не цедить сквозь зубы.

Сусанна недовольно прервала оглашение списка товаров и услуг к оплате, повторно наклонилась и вытащила оттуда же теперь уже добротную половую тряпку — грязную, влажную и с узнаваемым цветочным узором. Сперва я схватилась за голову, потом за платье. То, что оно больше не ноское, было очевидно. Если пятна от грязи и травы ещё можно было отстирать, а многочисленные дырки заштопать, то оторванный рукав, оставшийся где-то там, на бришенском холме, заменить было нечем. Я горько вздохнула. Кин будет…

— Что с моим братом?

Йен Кайл поднял на меня взгляд и ответил прямо-таки с подкупающей честностью:

— Не знаю и знать не хочу.

— Где мы?

— Понятия не имею.

— Что?!

— Расплачиваться чем будете? — снова потребовала к себе внимания меркантильная знахарка.

— Вы же видите, нам платить нечем. — Попыталась я пристыдить корыстную тётку, тем более, что Йен, если у него и завалялась в кармане пара монет, не спешил выкладывать их за сомнительное лечение.

— А мне тоже жить на что-то надо. Огород нынче плохо разродился, всё из-за засухи проклятой. А за бесплатно чужакам напомогаешься, и сама через месяц с голоду околеешь.

— Так ваш Пыхай говорил, что тут чужаков почти не бывает. — Кстати ввернула я.

— Не бывает. — Буркнула Сусанна.

— Ну а своих-то лечите не за просто так?

— Своим только самогонку подавай. Свои у меня не лечатся. — Совсем поникла знахарка. — Боятся концы отдать.

Так высоко на лоб мои глаза ещё не вылезали никогда.

— Что значит «концы отдать», Вы меня чем напоили?! — я схватилась за горло, потом за грудь, за живот, лихорадочно гадая, переварились ли уже те «целебные отвары», или меня ещё можно спасти.

— Самые лучшие пробные настойки на воде, соли и картофельной кожуре! — в свою очередь ощетинилась «знахарка». — Меня учить некому, все рецепты своим умом дохожу! В прошлый раз пучок сушёной крапивы в кипячёном молоке растолкла и птичьего помёта добавила — знатное говногонное средство вышло, а эти чурки деревенские мне за него чуть шею не намылили! В животах у них, видите ли, бурчит и блевать тянет! Ну так и пусть — побурчит, потянет и перестанет! А тебя я, девка ты неблагодарная, сметаной пополам с тёртым хреном намазала. Между прочим, последнюю с донышка отскребла, даже в щи теперь положить нечего.

Я отвернулась к окну и посетовала ему на происходящее. Вода из-под варёной картошки и сметана с хреном… Уж лучше б облила первым и накормила вторым — толку бы и то больше вышло. Или нет? Ведь, получается, и так помогло? Да нет, что за глупость! Может, Йен?.. Тем более нет. Какой из него целитель. Наверное, просто реакция организма на небывалое потрясение. Всё-таки не каждый день на моих глазах убивают людей, а потом заставляют падать в пропасть. А Сусанна… Боже, храни дураков в сухом прохладном месте! Спасибо, хоть молока с помётом не предложила!

— И что, я теперь должна возместить Вашу потерю троекратно, ещё и хлебный каравай сверху положить? — устало поинтересовалась я.

— Не помешало бы. — Важно кивнула Сусанна. Жаль, что я так и не собралась опробовать способ угольной росписи лба. Сейчас идеально подошёл бы моменту «Сарказм».

— Это всё, конечно, очень забавно, — неожиданно прекратил изображать немого Йен, — но ты сейчас пойдёшь и принесёшь нам чего-нибудь поесть. Чего-нибудь свежего, вкусного и побольше. Бери. — Серебряный кругляшок движением большого пальца вспорхнул с согнутого указательного, приземлился в подставленную ладонь и переместился в протянутую женскую руку. — Ты не знаешь ничего, кроме того, что твои гости очень устали с дороги, и тревожить их нельзя. Иди. И иди быстро.

Входная дверь хлопнула за спиной моментально выскочившей за порог Сусанны. Я только покачала головой.

— Много я последствий от питья самогона видела, но чтоб такое…

Йен равнодушно дёрнул плечом, давая понять, что услышал, но поддерживать разговор не собирается.

— Ты маг. — Я не спрашивала, я просто произносила свою догадку вслух, чтобы лучше уложить в голове. — Нет, ты правда маг, или как вы там называетесь.

— Нет. А ты? — Он высоко вскинул брови и смерил меня неприятным взглядом.

— Я тебе уже всё рассказала, хватит видеть во мне кого-то другого. Я травница. Я даже не знаю, чем маги отличаются от обычных людей помимо того, что в один момент гасят уличное освещение.

— И? Был в этом замечен?

— Ты делаешь то, чего я не понимаю, этого достаточно.

— А я не понимаю, как кузнец лошадей подковывает. Выходит, он тоже маг, а мне никто не сказал? Это просто ужас какой-то, — проникновенно зашептал изворотливый болтун, постоянно косясь на дверь, словно оттуда вот-вот появится разоблачённый кузнец и страшно отомстит за раскрытие тайны путём загибания подковой самого болтуна.

— И глаза у того кузнеца такие же чёрные, и лицо всё венами вздувается, — сладким голосом подхватила я. Терпение стремительно начало заканчиваться. Это произошло слишком быстро, но у меня было так много вопросов, а он так легко уходил от прямого ответа. Пришлось мысленно признаться в собственном бессилии: можно хоть до вечера задавать Йену один и тот же вопрос в любой формулировке. Ничего не скажет.

Но он сказал. Причём, сделал это так, что мне остро захотелось забиться под лавку и тихонечко умереть там от ужаса.

— ДА, НЕКОТОРЫЕ ДОЛГИ ОТДАЮТСЯ НЕ СРАЗУ. — Со склонённой по-птичьи набок головой и венами, удлинившимися до самого подбородка, он внезапно заговорил, порождая звуком своего голоса металлическое эхо. — Я УМЕЮ ЖДАТЬ, НО ЛЮБОМУ ОЖИДАНИЮ ЕСТЬ КОНЕЦ. И ОН УЖЕ БЛИЗОК.

В комнате повисла тишина, в которой со звоном перекатилось эхо последнего слова, Йен коротко нахмурился, напряжённо сморгнул, и чёрные изломы резко укоротились вполовину.

— Э… Хорошо, а совсем эту жуть убрать никак нельзя? — я нарушила тяжёлое молчание, в котором почти ощутимо не хватало воздуха, и плавно повела рукой на уровне своих глаз. Не делать резких движений, и уж тем более не делать их возле лица Йена Кайла — на это у меня ума хватило. К сожалению, только на это.

— Можно. Но не нужно. — Он снова ухмылялся и говорил обычным человеческим голосом, но демоническая маска так и осталась на лице. Вены подрагивали, то набухая, то втягиваясь обратно. Похоже, ещё немного, и этому в такт задёргается веко уже у меня.

В этот момент я окончательно пришла в себя. «Почти» ясность превратилась в полную. Недостающим кусочком мозаики оказался тот самый ужас. И я даже не удивилась тому, что не поняла этого раньше. Его было слишком много для поражённого внезапной хворью тела. Теперь болезнь отступила, и изголодавшийся ужас с лязганьем, порождающим эхо, щёлкнул клыками перед моим внутренним взором.

Свет всемогущий, — внезапно подумала я, — чем бы ни был одержим этот человек, мне нужно как можно скорее сбежать от него. У меня есть фора — его внушение, которому так запросто подчиняются все вокруг, но которое, по какому-то невероятному везению, не действует на меня. Надо найти способ, улучить момент, заставить его внушить мне что-то такое, что даст ему уверенность — я никуда не денусь. И деться. Вот только куда? Где мы? Как сюда попали?

У меня по-прежнему имелся целый воз вопросов, облегчить который было некому.

Глава 10

Бояться при слове «лопата»

Побояться с должным размахом, то бишь с воплями, рыданием и попытками убежать через закрытое окно, мне не дали. Судя по звукам, за входной дверью намечалась потасовка.

— Пусти, кому говорят!

— Поди прочь, хамло оголтелое! Сказано тебе, отдыхают путники, нельзя их тревожить.

— Мне по делу!

— С колом подмышкой?!

— Это на всякий случай!

— Иди отсюда, пока я Пыхая с его дохлесеком не кликнула. Чай, дубиной с гвоздями схлопотать-то не хочешь?

— Чего вдруг? Я ж не дохляк какой, а вот енти твои путники подозрительные зело. Небось, мертвечиной так и смердят, а ты за самогонным духом и не чуешь.

— Ох, не гневи Игринию-матушку, Моржова, а не то вот те слово моё — получишь корзинкой по сусалам-то!

— Тьфу, баба настырная, да провались ты вместе со своими путниками!

Дверь открылась, явив моему взгляду недовольную Сусанну с крытой корзиной и удаляющуюся спину в тулупе.

— Что за шум? — вежливо ухмыльнулся Йен, как будто не разобрал ни слова из подслушанного.

— Да Моржова, мясник наш, всё никак не успокоится. — Женщина брякнула свою ношу на стол, и Йен тут же запустил руку внутрь. — У него дохляк на позатой неделе баранью тушу с заднего двора увёл, а до того ещё пару курей и связку свиных хвостов спёр. Хозяйство на краю деревни, туда частоколу не хватило… А тут вы — грязные, оборванные. Натуральные дохляки. Вот и бесится мужик.

— Дохляки? Кто такие? — Переспросила я, по примеру Йена подцепив из корзины хлебную краюху, и выбрав помидорку поспелее. Вдруг тут так по местной традиции обычных грабителей называют?

— Так неупокойники же. — Не подтвердила моих догадок самогонщица. — Мертвяки, которым в земле спокойно не лежится. Выходят и людям пакостят.

— И много у вас тут таких? — Подняв брови так высоко, что на лбу собрались глубокие морщины, осведомился Йен.

— Один. — Сусанна вздохнула и нервно вытерла руки передником.

— Не вижу проблемы. — Дёрнул верхней губой Йен.

— А причём тут мы? — Возмутилась я.

— Говорю же — похожи. Как из свежей могилы. Особенно ты, красавчик черноглазый. — Женщина кокетливо хлопнула ресницами. От неожиданности я даже перестала жевать и метнула крайне подозрительный взгляд на изуродованное синими изломами лицо своего спутника.

— Она всё видит и слышит, но её ничто не удивляет и не пугает. Не та ли, моя радость? — Он улыбнулся ей одними губами.

— Ты что творишь-то, чудище лесное? — ахнула я, видя остановившийся, счастливый до невозможности взгляд Сусанны, с готовностью кивавшей на каждое слово и жеманно хихикнувшей под конец.

— Ничего такого, о чём стоило бы так возмущаться. Всего лишь немного внушения, чтобы мы могли свободно разговаривать. Ты же понимаешь, что иначе у меня только один выход, — Йен протянул руку и ласковым движением поправил у женщины выбившуюся из причёски чёрную прядь, — убить её.

Я замерла, резко перестав ощущать вкус того, что ем. Неудачливая самогонщица всё так же с глуповатым обожанием улыбалась тому, кто только что, не таясь, сказал то, что сказал.

— Сусанна?

— Ась? — на меня обратился пустой, плохо сфокусированный взгляд.

— Вы точно всё расслышали?

— Конечно, я ж не глухая! — в пустоте явственно вспыхнуло раздражение.

— Иии?.. — проникновенно протянула я, в качестве намёка выразительно чиркнув ребром ладони поперёк горла.

— Он такой ми-и-илый, — сладко пропела женщина и смущённо захихикала, пряча лицо в ладони. Я удержала её руку и пощёлкала пальцами перед лицом.

— Этот милый обещал Вас убить!

— Да, и что?

Сказать по правде, этот вопрос поставил меня в тупик. А действительно — и что?

— И Вам даже не страшно? — с трудом нашлась я, в конце концов.

— Об этом я не думала, — нахмурилась зачарованная самогонщица, но секундой позже снова расплылась в счастливой улыбке, стоило только Йену её окликнуть и поманить пальцем.

— Прекрати сейчас же, — сквозь зубы велела я, неосознанно терзая в руках кусок сыра.

— А. То. Что? — Чётко разделяя паузами слова, глумливо ухмыльнулся Йен.

Ответить было нечего. Пришлось молча дожёвывать безвкусный хлебный мякиш.

Йен хмыкнул и, рисуясь, щёлкнул пальцами. Сусанна, только-только присевшая на краешек скамьи, подскочила, как шилом тыкнутая, всем своим видом показывая готовность исполнить любое желание сомнительного гостя. Гость же без лишнего изящества ухватил самогонщицу за подбородок и, встретившись с ней взглядом, велел забыть об увиденном и услышанном. Сусанна одеревенело кивнула, а я ядовито поинтересовалась, всю ли деревню он таким манером перехватал за подбородки, если нас из-за его жуткой рожи до сих пор не подожгли вместе с избой.

— Маленькая иллюзия, — любезно пояснили в ответ. — На неё моих скромных возможностей хватает. Надеюсь, ты понимаешь, о чём я.

В наступившем красноречивом молчании мне, по-видимому, полагалось хлопнуть себя ладонью по лбу со словами «Точно, а я-то и забыла!»

— Понятия не имею. — Вместо этого упрямо я упрямо сдвинула брови и вернулась к теме блуждающих неупокойников.

— Страшно на дохляка-то идти. — Сусанна понизила голос и боязливо стрельнула глазами в окно, — Он уже того, одного дохлеведа задрал. В прошлой седмице подкараулил да и уволок. Только следы кровавые на том месте, где наш заступник голову сложил.

— Так он его что, съел, что ли? — Спросила я, не веря, что задаю такой абсурдный вопрос.

— Вестимо и съел, — уверенно подтвердила самогонщица, как будто сама свечку держала, пока неприкаянный мертвец закусывал рёбрышком своей жертвы.

— Гм… Ладно. А этот дохляк — он кто-то из ваших? — осторожно уточнила я, сосредоточенно вспоминая всё, что говорила мне бабка о мертвецах, которым спокойно не лежалось в земле. Чтобы упокоившийся вдруг встал из могилы, он должен был быть либо насильственно убит, либо похоронен без гроба, либо поднят при помощи колдовства. Впрочем, рассказы эти больше напоминали страшилки на ночь, подтверждения на опыте личной встречи не имели, поэтому я им всерьёз не верила.

— Да беса тебе под левое ребро! — Сусанна заполошно сотворила знак, отвращающий зло, то есть показала моим рёбрам кукиш. — У нас все честь по чести своей смертью помирают и хоронятся, как должно. Кладбище у болота, правда, зато домовины добротные, а слова напутственные всей деревней хором говорим. Бабку Акунью прошлой осенью хоронили, так тут да — боялись чутка, что встанет. Ух и скандальная баба была! С весны на смертный одр слегла, а преставиться — ни в какую! Ждали, чего греха таить, когда уж, наконец. Но чтоб помочь в этом — ни-ни!

— Тогда откуда этот ваш дохляк? — не сдавалась я.

— Да бес его знает! — всплеснула руками Сусанна. — Видать, приблудился откуда-то.

Я поперхнулась на вдохе.

— Вашу деревню специально искать будешь — не найдёшь, откуда тут приблудные ходячие мертвецы? Скорее уж волк попадётся, для которого баранья туша без присмотра — это просто праздник жизни. А до тех же кур известные охотники лисы.

— Дохляк это! — Непреклонно заявила самогонщица и скрестила руки под грудью.

— Его хоть видел кто-нибудь?

— Да вся деревня видела! Шляется ночью, в окно скребётся, воет. Весь в пятнах, драным саваном прикрытый. Мы ему опосля дохлеведова исчезновения на порогах задобрение оставляем. То мяска, то яичек пяток, то яблочко. Червивое, чтоб не особо жалко. У кого на пороге похарчуется, к тому на вторую ночь не скребётся. А только на следующую уже. Зато и людишек больше не дерёт.

Я красноречиво закатила глаза.

— У вас тут просто какой-то жулик за бесплатно столовается.

— Не видела, молчи! Сказано тебе — дохляк! — упорно стояла на своём хозяйка избы.

— Притащился в такую глушь мясо с яйцами воровать? Да на кой они ему?!

— А примеривался супостат! Начал с того, чего нашёл, кончил человеком! Уши-то разуй, говорю тебе: дохлеведа задрал! Если не подкармливать, ещё кого угодно схарчить может.

— Может это волк тогда очередной кусок мяса стащил, вот и накапало?

— А где ж тогда дохлевед?

— Сбежал под шумок с прибранной платой? — пожала плечами я.

— Так мы ж ему и заплатить-то не успели ещё. Чтоб без обмана было, уговорились, что сперва он дохляка изловит, башку его принесёт, а потом уж и получит причитающееся.

Да, в этом месте моя теория коварного замысла с целью обворовать доверчивых жителей деревни на почве суеверных страхов дала широкую поперечную трещину. Зачем обманщику сбегать, не получив денег? Усовестился что ли внезапно? Вот уж вряд ли.

— Может, Вы его побить обещали в случае неудачи? — робко спросила я, всё ещё пытаясь нащупать точку опоры для своей теории. Верить в то, что человека задрал ходячий мертвец, как-то не хотелось. Впрочем, как и в то, что его схарчил тот же бешеный волк, предположительно приделавший ноги бараньей туше.

— Обещали, обещали, — подал голос Йен, со скучающим выражением лица откинулся на спинку стула, бросил в рот маленькую редисочку и громко ею захрустел, — наверняка ещё и пару затрещин в качестве предоплаты выдали.

— Да не, не было такого. — Сусанна качнула головой. — Наоборот, встретили, как родного, накормили, напоили, дохлесек сварганили, как попросил. Он над ним чего-то побубнил, руками помахал и в дозор пошёл. Три ночи по кустам вокруг деревни лазал, на четвёртую решил передохнуть. Ночевал у Моржовы. Утром у отхожего места только засохшую кровь на травке нашли. Видать, до ветру спросонья пошёл, дубину свою не взял, тут-то его дохляк и скрутил.

Мне совершенно некстати вспомнился ночной терпист, но хихикать в такой момент было стыдно, поэтому я по примеру Йена схватила редиску и поскорее затолкала в рот, маскируя подозрительные звуки под жевание. Разлившаяся на языке горечь как нельзя лучше поспособствовала изображению нужных эмоций, чуть было не вышибив у меня жалкую слезу.

Йен, зараза, без труда разгадал мои ухищрения и щедро плеснул масла в огонь, начав живописать то, как якобы обычно ведут себя дохляки: не ограничиваясь убийством возле нужника, а подкарауливая жертву внутри и хватая её за копчик, чтобы сначала напугать до смерти, а потом добить для верности. За это я его люто ненавидела, из последних сил сдерживаясь, чтобы не рассмеяться. Его же лицо за несколько кратких мгновений сменило столько выражений, что я уже собралась как-нибудь погримасничать в ответ, но тут в нашу безмолвную перепалку вклинился недовольный голос Сусанны:

— Так ты, красавчик, оказывается, в дохляках толк знаешь? Чего ж сразу-то не сказал?

Йен перевёл на самогонщицу взгляд, полный недоумения и снисходительного презрения, но шустрая тётка уже подскочила к двери, распахнула её настежь и заголосила так, что мне пришлось заткнуть пальцем ухо.

— Мужики, бабы! Все сюда! Несите дохлесек! Дохлевед нашёлся!

Теперь я с чистой совестью расхохоталась, стукнувшись лбом в столешницу.

* * *

Скрюченные в три погибели, мы засели в темноте за сараем наискосок от уборной, переругиваясь вполголоса и поочерёдно подпихивая тяжёлую деревянную конструкцию, то и дело норовящую съехать на бок и опуститься кому-нибудь на голову.

— Ты по-другому его не мог поставить?!

— По-другому его только положить.

— Ну, так положи, пока он сам на нас не положился!

— Тогда нам здесь тоже останется только лечь. Причём внутрь, потому что сверху места не хватит!

В этом Йен был прав: места и без того хватало еле-еле. В двух локтях от стены сарая тянулся хлипкий, но на редкость занозистый забор, между досок которого без труда пролезал палец, а если постараться, то и два. Но первая же заноза отбила желание продолжать эксперименты. На плечо, не переставая, капало с чудом уцелевшего фрагмента короткого козырька низкой крыши. Остальную часть козырька Йен, не колеблясь, просто отломал и швырнул за забор, дабы стоймя поместился и не мешал своим наличием обязательный атрибут нашей полуночной охоты на дохляка.

— Берите, берите! — взволнованно напутствовал нас местный плотник, водружая своё творение на подставленную йенову спину. — Извиняйте, что донести не поможем, да только ж темнеет ужо — того и гляди дохляк вылезет, а мы люди простые, на нечисть всякую не охотники. Ты с боков перехвати, парень, так-то оно сподручнее будет.

Йен изобразил на лице что-то непонятное, но совету последовал, завёл руки за спину и, натужно кряхтя, взялся за края увесистой ноши.

— А ты, девица, готова? — обратился ко мне Пыхай и, дождавшись ответного кивка, ещё раз попытался уговорить не лезть в дохляцкую пасть. Я только криво улыбнулась и поудобнее перехватила гвоздистую дубину. Сил её поднять у меня не хватало, так что я собиралась тащить волоком, уповая на то, что гвозди не будут вязнуть в грязи под ногами. — Ладно, тебе виднее. Коль с дохлеведом знаешься, значит, ведаешь, на что идёшь. Через четвертушку часа поднимется охальник неупокойный, так вы уж там постарайтесь. Чтоб оно ужо в последний раз. Ну, с Игринией!

Благословив на подвиг именем местечково почитаемой святой, мужики поспешили разойтись, оставив нас возле запертой на висячий замок плотницкой один на один с подступающей темнотой. К темноте, правда, прилагался моросящий дождь, и, будь у меня возможность, от такого приложения я бы без сожаления отказалась. Полагаю, не только я. Подождав, пока мужики рысцой свернут за угол и ещё несколько секунд после, Йен выпрямился, и без всяких усилий перебросил добротный дубовый гроб подмышку.

— Пошли, раз уж увязалась.

Я кашлянула, поддёрнула рукава одолженной кем-то из местных мальчишек рубахи (штаны тоже сыскались и в паре мест были схвачены на живую нитку для подгонки размера, а вот подходящей обуви не нашлось — пришлось идти в своих лаптях, грозившихся развалиться в любую минуту) и потянула дубину по грязному дорожному месиву. Как и следовало ожидать, проклятый дохлесек намертво застрял после первой же пары шагов. Попытки тянуть, выворачивать и выдёргивать рывком ничего не дали. Ушедший вперёд Йен остановился, обернулся и с недвусмысленным выражением наблюдал за моими трепыханиями. Когда представление затянулось и стало унылым, дохлевед-гробоносец соизволил придти мне на помощь, вырвав застрявшую дубину вместе с корягой, за которую она зацепилась самым непостижимым образом. Судя по тому, как разворотило при этом дорогу, коряга обреталась под слоем земли давно и была одним из корней срубленного в незапамятные времена дерева. Я представила, как несколько поколений местных жителей спотыкались о торчащую деревяшку, честили её вдоль и поперёк и шли своей дорогой, потому что времени заниматься корчеванием ни у кого не было, а желание ходить без спотыканий пересиливало исконное «а почему я?!»

Немного кренясь на бок со стороны гроба, Йен легко шагал в дождливом ночном сумраке к месту засады, небрежно помахивая дохлесеком в такт шагам. Я тащилась следом, всем своим видом желая показать неизвестно кому, что такая «прогулка» ничуть не обременительна. Сказать по правде, я бы с радостью осталась спать в избе Сусанны (у двери имелся вполне приличный засов, а на его уменьшенные копии при необходимости можно было запереть изнутри оконные ставни), но пришлось собираться и идти. Я всё ещё не верила в ходячих мертвецов, употребляющих баранину и закусывающих человечиной, но отпускать Йена Кайла в одиночку бродить по деревне казалось верхом глупости. Незваная мысль о том, что он может воспользоваться случаем и под прикрытием бесчинств дохляка отправить на тот свет кого-нибудь из жителей, не давала мне покоя. Я честно старалась убедить себя в том, что он не настолько уж и безумен, раз до сих пор никого тут не убил и даже не бравирует прилюдно своими необычными способностями, но разумные доводы, как известно, пасуют перед бессознательными страхами. Так что я тоже собралась на «охоту». Непонятно зачем, потому что в случае чего практического толка от меня не будет. Ладно, хоть не придётся мучиться неизвестностью…

Место для облавы долго выбирать не пришлось. По словам местных «оттудыть он завсегда и выходит, видать, нора там у него, аль гнездо, аль где он там ещё гниёт на свежем воздухе, тварь мерзопакостная!». Двор Моржовы встретил нас унылой тишиной. Хозяина дома не было. По случаю скорого избавления от дохляка бывший владелец уворованных свиных хвостов на радостях набрался с друзьями сусанниного первача и теперь наверняка дрых на чьих-то полатях.

Противная морось превратилась в мерзкий дождичек, и единственным сомнительным укрытием от него оказался тот самый огрызок козырька, из-под которого я на пробу выпростала руку и тут же дёрнула её обратно — дождичек уже сделался дождём и всё не переставал усиливаться. Вдалеке начало утробно погромыхивать. Хоть ветра нет — и на том спасибо.

— Скоро польёт, как из ведра, — тоскливо сообщила я своим рукам, вытирая одну рукавом другой.

— Я тебя с собой не звал. — Равнодушно напомнил Йен из темноты сбоку.

— Конечно, я же сама с обрыва сиганула, — съязвила я и мстительно пихнула разделяющий нас гроб. Домовина накренилась и с громким чавкающим стуком рухнула в грязь на то место, где должен был находиться мой похититель.

Его голос раздался над самым моим ухом с противоположной стороны, и я чуть не выбила макушкой скудные остатки ветхого козырька.

— Пока гуляющих покойников не видно, давай-ка потренируемся. Держи лопату.

— Какую лопату? — худо-бедно видеть в темноте я уже пообвыклась, поэтому совершенно точно могла сказать: неучтённых средств копки поблизости не наблюдалось. Вместо ответа мне в ладонь ткнулась палка, приглядевшись к которой, я смутно предположила черенок лопаты, а подняв и поднеся к глазам противоположный конец, убедилась, что это в самом деле она и есть. — Где ты её взял?

— Где взял, там уже нету. — Нетерпеливо отмахнулся тёмный силуэт. — Вставай за угол, поднимай лопату, по счёту три резко бей.

— Тебя я этой лопатой и без счёта стукнуть могу, — пробубнила я недовольно и, оказывается, достаточно внятно. За что тут же и поплатилась, врезавшись-таки головой в хлипкие остатки насквозь гнилого козырька, и задрыгав ногами в воздухе, в тщетной попытке дотянуться до земли. Ворот рубахи, за который меня одной рукой сгрёб и вздёрнул Йен Кайл, протестующее затрещал, но сразу рваться не надумал.

— Осмелела? Это поправимо, Шантал. — Угрожающе процедил сквозь зубы самозваный дохлевед, но, вопреки моим ожиданиям, просто разжал пальцы, позволив мне неуклюже приземлиться.

— Я не Шантал. — Упрямо, но уже без прежнего гонора ответила я, мысленно проклиная себя за то, что и вправду осмелела. Расслабилась. Приняла слова о том, что сейчас моя смерть ему не выгодна, за обещание жизни до гипотетического момента возвращения какого-то доступа. Но ведь нет никакого доступа. У меня так точно. Я по-прежнему не понимала большую часть того, что он говорил и того, в чём пытался меня уличить. А если ему надоест это бессмысленное занятие? Какими бы глубоко и надёжно скрытыми добродетелями (если они у него вообще есть, в чём я очень сильно сомневалась) ни обладал мой неуравновешенный, склонный к всплескам неоправданной смертельной жестокости спутник, терпение к их числу явно не относилось. Иными словами, вполне возможно, что я только что сделала большой шаг к заниманию места пресловутого дохляка во вполне конкретной домовине. Даже ходить далеко не надо… В качестве фона моим мрачным мыслям громыхнуло совсем рядом, в горизонт воткнулась первая молния.

— Не Шантал, значит. — В голосе Йена не было вопроса. Там была насмешка и что-то ещё. Может, сомнение? По крайней мере, эта мысль меня грела. Как и то, что мне до сих пор не свернули шею или просто не покалечили, исполняя пугающие обещания. — Делай, что говорят.

— Зачем это? — решительно, но без лишней напористости спросила я, чувствуя себя круглой дурой: с занесённой над головой обеими руками лопатой за сараем на пустом дворе, одной ногой стоя в раскисшей грязи, другой попирая драным лаптем новенький гроб.

— Затем, что я загоню сюда этого беглого неупокойника, а ты отправишь его на вечный покой метким отсечением головы. — Охотно пояснил Йен уже из-за угла.

— А почему это я?! Ты и сам прекрасно можешь! — Действительно, эта мысль привела меня в ужас по нескольким причинам. Во-первых, не веря в ходячих мертвецов, я вдруг обнаружила, что панически их боюсь. Пускай даже у меня в руках остро заточенная лопата. Кстати, так уж ли остро?.. Во-вторых, кто поручится за то, что я в темноте не промахнусь? И, в-третьих, я же травница и просто не могу нанести кому-то физический вред! Ощущение удара лопатой по шее — это совершенно не то, что я хочу испытать на собственной шкуре!

Первые две причины я озвучила тут же, не задумываясь, третью — чуть поколебавшись. Всё-таки, эта особенность травницкого ремесла не афишируется. Но в моём случае является убедительным доказательством того, что я не вру, и я не Шантал. Ту, судя по скупым упоминаниям Йена накануне, впору было за всё хорошее в преисподней на раскалённой сковороде без масла по частям жарить.

— Интересно, интересно… — задумчиво-издевательски протянул тот в ответ. — Значит, не можешь причинять боли?

— Могу. — Честно призналась я, опуская лопату, потому что руки уже начали затекать. — Но получаю отдачу втройне. Это закон равновесия. Поэтому никакого насилия. Я жить хочу. И людям помогать. Должна. И помогаю. В общем, вот так. — Под конец я совсем сбилась, уже жалея, что вообще затеяла этот разговор, вместо того, чтобы разок махнуть лопатой и сделать вид, что потянула руку.

— Что-то я не заметил выражения мученического страдания на твоём лице, когда ты меня обожгла.

— Когда?!

— Там на холме. И в лесу. — По щеке скользнул холодный ветерок, и её тут же обдало горячим дыханием вкрадчивого шёпота. — Ты снова пытаешься сделать из меня идиота, Шантал. Я ведь так и терпение потерять могу. Неожиданно. Соблазн убить тебя, не сходя с этого места, настолько велик…

— О чём ты? Это невозможно! — Сердце бухало в груди, видимо, вознамерившись расплющиться о рёбра. Я почувствовала, как начинает нервно дёргаться веко. — Я не знаю, что произошло. Ты ведь просто схватил меня, а я даже не… Я не знаю, правда. Ты ошибаешься, это не я!

Я презирала себя за этот лепет, но страх быть убитой в какой-то глухой деревеньке за сараем одержимым сумасшедшим оказался сильнее.

— Милая, не надо так лебезить, — с фальшивой заботливостью посоветовал Йен, и я чуть не устроила избиение вертлявого гада лопатой. Но, как всегда, сдержалась и даже не ткнула оголовьем черенка в челюсть. — Ты врёшь лучше, чем плетёшь, а уж о том, как ты плетёшь, достоверно свидетельствую я собственной персоной. А это, как ты знаешь, дорогого стоит. Но я помню, помню, что ты старательно прикидываешься невинной девицей, и пока ещё смиренно жду, что тебе надоест, и не придётся прибегать к крутым мерам.

Под крутыми мерами, очевидно, подразумевалось сворачивание шеи. Я не удержалась и с нежностью потрогала её кончиками пальцев — вдруг в последний раз? Плету?..

— Ладно, об этом позже, — вдруг пошёл на попятный Йен, — Нам ещё местным голову их дохляка нести.

— Я не могу!

— Ладно, сам понесу.

— Я не могу его убить!

— А зачем, он и так мёртвый. Больно ни ему, ни тебе не будет. Твоя легенда утверждает, что утраивается только боль, а не, скажем, продолжительность хруста ломающихся костей.

— А если он живой?

— Живой труп? Не скажу, что это поражает моё воображение, в принципе, но здесь ему взяться точно неоткуда.

Грохнуло. Молния сверкнула ближе. Дождь ещё больше усилился, постепенно превращая гроб в помывочную бадью нестандартных размеров и формы. Спорить дальше было бесполезно. Господи, ну за что мне всё это?! Я отвернулась и с рычанием вскинула над головой лопату, замерев за углом сарая. Прошли несколько томительных мгновений.

— Мы чего-то ждём? — донёсся откуда то спереди саркастический вопрос.

Я зарычала громче, но даже сама не услышала этого за новым раскатом грома, и с силой опустила лопату ребром на землю. Чавкнуло, хлюпнуло, в стороны полетели грязные брызги.

— Ещё. — В свете сверкнувшей молнии Йен выглядел ещё страшнее обычного, хотя просто стоял напротив, скрестив руки на груди. На бледном лице пульсировали чёрные вены.

Я послушно выдернула увязшую в грязи лопату, снова замахнулась и со злостью всадила её в прежнее место. Потом ещё раз. И ещё несколько.

— На шесть пальцев правее, — напряжённо скомандовал Йен таким голосом, будто его в этот момент сосредоточенно душили.

Я чуть повернулась, не понимая, что изменится от того, что я стукну по земле не здесь, а там. Он что, собирается этого дохляка положить в строго определённом месте?

— Я сказал, на шесть пальцев, а не на восемь!

— Ну так сядь и положи их в рядочек, чтобы я точно видела, куда именно бить! — заорала я в ответ, откидывая с лица мокрые волосы, и утирая мокрое лицо насквозь мокрым рукавом.

— Бей!

С воплем, полным ненависти, ярости и прочих сопутствующих чувств, я вскинула лопату уже ноющими и мелко дрожащими руками и, примерившись на глаз, обрушила её на ни в чём не повинную землю. Лезвие со звоном отскочило от скрытого грязью камня, по рукам отдало, и я выронила черенок, схватившись за плечи.

— Да зачем это всё, в конце концов?!

Йен, совершенно белый лицом в свете молнии, на мгновение вперил взгляд в невидимый камень, после чего, искренне проклятый мной, молча ощерился и мгновенно исчез из виду. Я протёрла глаза, осторожно высунулась из-за сарая и оглянулась по сторонам. Двор снова казался пустым и вымершим. Стена дождя в свете молний превращалась в сверкающий слепящий полог и облачками брызг клубилась над раскисшей землёй.

— Эй? — неуверенно позвала я в сырую мглу, пытаясь восстановить зрение после ослепительной вспышки. «Эй» не отозвался. Я присела и нашарила выроненную лопату. Скользкую от грязи ручку, ничтоже сумняшеся, вытерла о штанину, и, перехватив обеими руками наискось перед грудью, вышла из-за сарая.

Красться в одиночку по пустому подворью в разгар грозы с мыслями о том, что где-то здесь бродит неупокоившийся мертвец, и носится живой бесноватый колдун, было не просто страшно, а до одури жутко. Я вертела головой и напрягала слух до предела, силясь, если не увидеть, так хотя бы услышать приближение опасности, но бушевавшая гроза слепила и оглушала. Я прокралась мимо двери сарая, исключительно для успокоения совести подёргала пудовый замок. Тот, как и прежде, был заперт, так что вариант спрятаться в сухости внутри пришлось отбросить с огромным сожалением.

Может, он просто сбежал, оставив меня на растерзание кровожадной нежити? От такой мысли меня потрясло, но не долго. Это было лишено всякого смысла даже для Йена Кайла, чьё поведение уже окончательно убедило меня в том, что я имею дело с одержимым. Вряд ли он, одержимый необъяснимым желанием рано или поздно собственноручно убить меня (ну, положим, не меня, а какую-то загадочную Шантал с лицом, похожим на моё), вот так запросто откажется от этой мысли. Наверняка пошёл выискивать дохляка. Усилием воли взяв себя в руки, я крепче сжала лопату, направив её острием вперёд, глубоко вздохнула и при следующем ударе молнии перебежала от сарая к стене дома. Рядом с жилым, хоть и временно пустующим домом, было необъяснимо спокойнее, чем за скрипучим сараем впритирку к стене в компании неподъёмной дубины и укоризненно пустующего гроба. Да и сидеть лучше на крытом крылечке. Высохнуть не высохну, зато хоть ещё больше не промокну. Я с мрачной иронией оглядела себя и затопала на крыльцо, оставляя на сухих ступенях мокрые следы и потёки. Если после этого я не подхвачу лихорадку по-настоящему, впору прилюдно бить челом в благодарность местной святой, как бишь её?.. Я зябко поёжилась, ещё раз подозрительно оглядев пустой двор, и с кряхтением уселась на верхнюю ступеньку, положив лопату поперёк колен.

* * *

С моего места открывался шикарный вид на дощатый домик уборной. Видимо, хозяин специально так его поставил, чтобы ночью спросонья не заплутать. А так — вижу цель, не вижу преград, верю в себя… Я хмыкнула и замерла, подозрительно прислушиваясь к внутренним ощущениям. Тело, улицезревшее стратегически важный объект, тут же напомнило о том, что неплохо бы его посетить. Перед выходом от Сусанны я неосмотрительно выпила большую кружку горячего сбитня с творожным калачиком, и первое время разлившееся внутри приятное тепло действительно грело. Но потом я вымокла до нитки и не замёрзла только благодаря тому, что сначала постоянно подпихивала гроб, потом махала лопатой, а дальше просто отчаянно боялась, а от этого, как известно, бросает в жар не хуже. Теперь сырой холод набросился на меня с удвоенной силой, а сбитень переварился и всё настойчивее требовал выхода наружу. Я закинула ногу на ногу, обхватила себя за плечи и нахохлилась. Справлять нужду возле крылечка было стыдно, а в уборную, по дороге к которой уже один раз кого-то укокошили, меня сейчас не загнало бы даже внушение Йена.

Тем более, что какое-то время спустя из-за этой самой уборной один за другим донеслись два душераздирающих вопля. Я подскочила, чуть не издав третий. Балансировавшая на одном колене лопата взлетела и со звоном шлёпнулась на нижнюю ступеньку. Я стояла, широко расставив ноги, растопырив руки, вытаращив глаза, и понятия не имея, что делать. Бежать? Звать на помощь? Сесть и ждать, кто выйдет из-за уборной, и, в зависимости от этого, прицельно размахивать лопатой либо вприпрыжку нестись до безопасного строения с естественной целью?

— Гордана! — Это имя ошеломило меня. Сказанное… нет, выкрикнутое его голосом. — Гордана, сюда! Быстрее! — Йен кричал с такой яростью и отчаянием, что я, мигом позабыв все страхи и подстёгиваемая ужасом мелькающих в воображении картин, скатилась с лестницы, подхватила лопату и понеслась к домику, из-за которого то и дело мелькали руки и ноги борющихся человека и мертвеца.

— Руби!!! — заорал Йен, когда мне оставалась буквально пара шагов до угла. Я преодолела их одним прыжком и, зажмурившись, с мученическим стоном рубанула занесённой лопатой. Раздался чавкающий хруст, лезвие воткнулось во что-то твёрдое снаружи и мягкое внутри, вокруг растёкся тошнотворно сладкий запах. Не открывая глаз, я со всхлипом выпустила лопату, и отвернулась, закрыв лицо руками.

— Да вы оба долбанутые! — раздался в наступившей тишине потрясённый незнакомый голос.

— Будешь так ругаться при приличной девушке, я тебе башку оторву, — спокойно пообещал Йен, судя по слегка приглушённому голосу, обращавшийся к кому-то за спиной.

Приличная девушка, вовсю представлявшая себе живописно раскроённый лопатой череп с лезвием, застрявшим в его содержимом, рывком отняла руки от лица и медленно повернулась. Фонарь со слабо светящимся сгустком внутри, криво подвешенный поверх мотка верёвки на гвоздь в стене, давал скудный дрожащий свет. Йен Кайл, скрестив руки на груди, как ни в чём не бывало, опирался плечом на угол уборной. Под ногами у него валялась лопата, вместо лезвия заканчивавшаяся… разбитой тыквой.

Я долго тупо смотрела на то, что должно было быть заказанной к отсечению головой дохляка, потом перевела дикий взгляд на лицо Йена и с размаху закатила ему пощёчину. Он легко перехватил мою руку поверх рукава за запястье у самой щеки, демонстративно подержал несколько секунд обжигающе горячей ладонью и, насмешливо дёрнув уголком рта, отбросил. Я не сдалась и молча прописала с другой руки, а когда он, угрожающе прищурившись, поймал и её, от всей души пнула в пах.

Невидимый мне обладатель незнакомого голоса издал полусочувственное-полуиздевательское «ооо!», а я, не достав до цели, получила ребром ладони по коленке и, скрючившись со сдавленным ругательством, вынужденно отступила.

— Она у меня немного не в себе, — со вздохом притворного сожаления пояснил Йен свидетелю нашей скромной потасовки. — Зато смотри, какой удар! Почти располовинила эту проклятую тыкву.

Я, наконец, собралась с мыслями, чтобы успокоиться.

— Ненавижу тебя! Будь ты проклят вместе со своей тыквой, своим дохляком и своей Шантал!

Йен только морщился, а, дождавшись, пока я замолчу, с очень натурально разыгранной досадой поинтересовался, какая муха меня укусила. Он, дескать, просто проверял скорость моей реакции. Не удостоив его даже взглядом, я грубо отпихнула объект своей лютой ненависти с дороги (тот, правда, с готовностью посторонился, ловко избежав толчка) и приблизилась к сидящему на границе освещённого круга сквернословцу.

Изрядно помятый молодой мужчина сначала скорчил презрительную гримасу, но потом подёргал связанными за спиной руками, подрыгал опутанными ногами и, передумав изображать оскорблённого, нервно заёрзал, попеременно косясь то на меня, то на моё плечо. Полагаю, за ним выразительно нависал Йен Кайл. Вокруг как-то неожиданно воцарилась мёртвая тишина — это в прохудившемся небесном ведре закончилась вода, а погодным духам надоело лупить по нему палками.

— Это он? — обернулась я к Йену. Тот кивнул и развёл руками, мол, извини, искал, как мог, но других не было.

— Не я это! — с ходу брякнул парень, явно вознамерившийся отрицать всё до последнего.

— Маг. — Небрежно обронил Йен, растопырив ладонь, и в свете фонаря разглядывая обожженный палец. Тот и почему-то два соседних выглядели совсем уж худо. — Слабенький, но на простенькую иллюзию силёнок хватило. Трупные пятна, по крайней мере, выглядели вполне натурально. Зато остальное за него успешно доделывали темнота и вот эта рванина в роли истлевшего савана.

— А не докажете! — Решил поменять тактику и перейти в наступление уличённый маг.

— Сам всё расскажешь, — недобро пообещала я. — Йен?

— Да-да? — светски раскланялся передо мной черноглазый паяц.

— Внуши ему, чтобы всё рассказал. — В этот момент я почувствовала себя на месте Циларин, велящей сделать то же самое относительно меня самой.

— Хмм… Нет. Не буду. — Раздался озадачивающий своей небрежностью ответ.

Я опешила.

— Как это? Почему?

— Я же жестокое чудовище, над беззащитными женщинами издеваюсь. Кое-кто велел мне это дело прекратить, и я решил, что этот кто-то был прав. — Йен равнодушно пожал плечами. — Так что разбирайся сама.

Я отвернулась, от возмущения и замешательства не зная, что делать, и наткнулась взглядом на лицо пленного мага. Тот смотрел на нас обоих с опасливой жалостью. Правда, при взгляде на Йена была, в основном, опаска, зато мне щедро досталось жалости. Я выдавила из себя нерешительную улыбку. Маг презрительно фыркнул и попытался украдкой отереть потный лоб плечом.

— Ладно, что-нибудь сообразим… Эй, любезный, может, всё-таки сам во всём по-хорошему признаешься?

— Нет, я ни в чём не виноват! — торжественно изрёк пленник, — а на нет и суда нет, — и снова ультимативно потребовал свободы.

Я бросила на Йена самый красноречивый взгляд, который только смогла изобразить. Тот показательно вздохнул и жестом велел отойти. Я качнулась назад, но с места не сдвинулась.

— Суда нет, дохляка нет, денег, получается, тоже нет… — с нехорошей задумчивостью протянул Йен, подбирая лопату и стряхивая с неё сладко благоухающие гнильцой тыквенные внутренности.

— Что? Что такое? Ты зачем лопату взял? Ну-ка не подходи! — Забеспокоился разом растерявший всю решимость маг и попытался на заднице отползти к ветхому плетню.

— Извини, парниша. — Сосредоточенно нахмурился Йен, делая пару пробных взмахов лопатой. Лезвие со свистом взрезало воздух, во все стороны полетели не отлипшие раньше ошмётки. — Ничего личного, но нам за голову дохляка денег заплатить обещали. Ну, а раз вместо бродячего неупокойника у нас ты, с тебя и голова. До утра как раз окоченеет. А вместо трупных пятен и синяки сгодятся. Прямо сейчас парочку и нарисую.

— Ты что? Не смей! — Вытаращилась я и кинулась на защиту обомлевшего от такой простоты решения мага.

— Гордана, милая, иди сюда, — Йен с ласковой улыбкой совсем неласково схватил меня за плечо — рубаха под горячей рукой из ледяной мокрой стала похожа на только что вытащенную из кипятка — и отволок на пару шагов в сторону.

— Так я уже всё-таки Гордана? — не удержалась я от шпильки.

— Имя — условность. — Отмахнулся Йен. — По крайней мере, ты перестанешь ныть по этому поводу. А пока подыграй мне, не порти удовольствие, будь добра.

— Какое удовольствие?! Ты его лопатой за деньги зарубить собрался! Вообще, какие деньги, мы на лошадь договорились! То есть… тьфу! Какая разница, не смей его убивать! Он тебе ничего не сделал!

— А как же жители деревни, каждый день засыпающие в страхе за закрытыми окнами и дверьми, заложенными на засов? — Жутко вытаращив чёрные глазищи и вздёрнув верхнюю губу до самых дёсен (очевидно, изображая нематериальный ужас селян), прошепелявил Йен.

— Вот им его и отдадим. Живого. — Скорчив точно такую же рожу, ответила я. Напряжённо наблюдавший за нами в дёргающемся свете фонаря маг, издал какой-то неопределённый звук и попытался спиной вскарабкаться по хлипкой оградке. Оградка на такое рассчитана явно не была, поэтому сперва накренилась, а потом с хрустом и магом сверху осыпалась грудой трухлявых щепок. Парень изогнулся, перекатился на живот и продолжил побег уже гусеничкой — то выгибаясь горбом, то распластываясь в грязи.

— А если они его тут же на кол посадят? — сходу предложил Йен, наблюдая, как беглец старательно вспахивает подбородком сырую землю.

— А это уже их дело. — Отрезала я, понимая, что разговор явно сворачивает куда-то не туда, и пора его прекращать, пока шустро уползающего объекта нашей охоты кондратий не обнял.

— То есть чужими руками не жалко? — ехидно осклабился лжедохлевед.

— Просто не убивай его. — Твёрдо сказала я.

— И не собирался. — Скривил он губы в улыбке, не затронувшей глаза.

— Обещаешь? — прозвучало глупо, но если уж собственное слово его не остановит, то ни что другое — подавно.

— Ты просишь обещания у меня? — Йен удивлённо вскинул брови.

— А что, твоё слово мне может дать кто-то другой? Например, этот придурок? — Я обличающее ткнула пальцем в беглеца.

Йен помолчал, словно спорил сам с собой, потом цыкнул зубом и изобразил натянутую однобокую ухмылку.

— В этом нет необходимости. Считай, что у меня сегодня хорошее настроение.

Я кисло поблагодарила: возразить было нечего, а требовать большего — бесполезно. В конце концов, всегда есть вариант кинуться под лопату самой. Убивать он меня вроде как пока всё-таки не собирается, значит, на крайний случай такой план спасения жизни идиота, запугивающего местных жителей личиной ходячего мертвеца, сгодится. Думать о том, с какой скоростью способен перемещаться Йен, не хотелось. Как и о том, что ему в голову может взбрести всё что угодно. Вплоть до разрубания тыквы. На этот раз, увы, в переносном смысле.

* * *

Я была готова зуб дать за то, что мелкий хулиган (оказавшийся магом-недоучкой, вышвырнутым из гильдии за пристрастие к использованию казенных средств на личное благо) желал нам, как минимум, провалиться сквозь землю. После того, как Йен без лишних церемоний вздёрнул его за шиворот (лохмотья оказались добротными, в том смысле, что легко разделились на то, что осталось в руке, и то, в чём повторно взрыл носом мать сыру землю шлёпнувшийся обратно на оную же маг), настигнутый беглец понял, что дело плохо, и решил продать свою жизнь подороже. Начал с отчаянного барахтанья в попытках перевернуться на спину и словесного недержания. Я сперва даже испугалась громких скороговорных воплей, по-видимому, долженствующих означать заклинания или же сразу проклятия до пятого колена. Но Йен, нахмурившись и страдальчески сморщившись одновременно, сгрёб нарушителя тишины за грудки, приподнял и с силой припечатал обратно. Маг подавился, закашлялся и решил больше не искушать судьбу, у которой на такой случай имелся черноглазый джокер.

Йен небрежно стряхнул парня возле уборной. Развязывать он его почему-то не стал, предпочтя доволочь за подмышки. В процессе маг снова ругался, брыкался, вырывался, но в итоге по-простому получил коленом в спину и затих, прожигая попавшую в поле зрения меня ненавидящим взглядом.

Я поймала взгляд Йена и выразительный кивок, мол, иди, твоя очередь.

— Ну, рассказывай, — нетерпеливо махнула я пленнику, переминаясь с ноги на ногу, и уже открыто поглядывая ему за спину на стену нужника. Но отбегать по нужде, оставив связанную жертву в одиночестве против Йена с лопатой, было опасно. Маг такой заботы не оценил. Только буравил меня напряжённым взглядом и угрюмо молчал, то ли в любой момент ожидая обещанного усекновения, то ли замышляя ответную подлость.

— Послушай… — принялась увещевать я, уже пританцовывая на месте.

— Тебе плохо? — полюбопытствовал Йен.

Мне плохо с тех пор, как я тебя встретила! Но вслух я только коротко рыкнула и снова отвернулась к магу. Тот ушёл в глухую оборону и на обещание оставить в живых и заступиться перед старостой, чтобы хоть по голове не пинали, демонстративно не купился. Демонстративность заключалась в презрительном «ха!» и символическом плевке мне под ноги, за которым последовал до крайности испуганный взгляд. Видимо, парень разрывался между знакомой мне иллюзией того, что раз не убили сразу, не убьют и сейчас, и наблюдением за тем, как небрежно и недвусмысленно Йен постукивает лопатой по земле. Мы помолчали.

— Неси гроб, — устало вздохнула я.

— Ты же мне обещала! — вытянулся лицом маг, — божилась, что убивать не будете! Обманула, ведьма?!

— Откуда ты такой нервный взялся-то на мою голову? — Йен скривился, как от зубной боли. — Сказано — не убьём, значит, не убьём. В гроб положим, крышкой накроем — сам мирно отойдёшь. — И с перекошенной ухмылкой, не спеша, отбыл за сарайчик.

— Он у меня не в себе, — горько развела руками я в ответ на затравленный взгляд лжедохляка. — Причём, совершенно. Так что вариантов у тебя немного.

— А если расскажу, отпустите? — буркнул маг.

— Нет, отдадим местным. Они тебя сами побьют. Зато жив останешься.

— А этот меня там потом втихую не грохнет?

Я пожала плечами.

— Говорит, что сегодня у него настроение хорошее.

— Какое, к едрёной матери, настроение?! Он мне угрожал!

— Настроение хорошее, шутки плохие. От меня-то ты чего хочешь? — начала злиться я. Мне было холодно, сыро, и даже приплясывание уже не помогало. — Надоело изображать покойника, захотелось им стать?

В освещённый круг вернулся Йен с гробом на закорках, и пленнику резко захотелось жить. А мы, наконец-то, услышали историю о том, как можно хорошо устроиться смекалистому городскому человеку в деревенской глуши.

* * *

Около получаса спустя, мы втроём месили грязь обратно к дому Сусанны. Связанный по рукам обрывком собственного «савана» маг ковылял впереди, следом устало, с блуждающей улыбкой (в конце концов, мне всё-таки удалось посетить вожделенное дощатое строение), плелась я, Йен тяжело шагал позади. Гроб, дохлесек и лопату бросили во дворе, решив, что никому они среди ночи не понадобятся, так зачем лишний раз напрягаться. Я, не переставая, задавалась вопросом, как с такой одышкой и таким жаром Йен Кайл вообще на ногах держится. Ещё и рука обожжена. Точнее — припоминая утренний эпизод со взаимными хватаниями — обе. Должен лежать пластом и время от времени шевелить бровью, чтобы сиделка водички поднесла. А вместо этого таскает гробы в добрых три пуда весом, носится по темноте под дождём, ловит всяких мелких хулиганов от магии, ещё и позубоскалить в своё удовольствие успевает. Невероятный, удивительный человек… поскорее бы от него избавиться!

Глава 11

Гастрономическая ценность

Собственноручно запирая мага в дровянике, я в который раз пообещала ему: самое плохое, что с ним может случиться — это несколько синяков и невозможность вернуться в эту деревню. Разумеется, если он должным образом покается и надавит на жалость местных жителей. Простой люд хоть и горазд кулаками махать, но при этом очень добросердечен. Особенно женщины, которых молодому щуплому пареньку в обносках разжалобить проще простого.

— А кол? — маг прильнул глазом к щели между досками.

— Какой кол?

— Тот, на который меня могут посадить. Я всё слышал!

Йена рядом не было, но я всё равно воровато огляделась и только потом шумно выдохнула.

— Да не верь ты ему. Он, по-моему, и сам не всегда знает, что несёт. Просто не слушай его, и всё. Спокойной ночи.

— Но он…

— Спокойной ночи! — Отрезала я и поспешила к дому, заткнув большой ржавый ключ от замка за пояс штанов под выпростанной рубахой.

Из дверей спиной навстречу мне тяжело вывалился некто большой и распространяющий вокруг самогонный дух. Приглядевшись, я опознала тулуп, а следом и его хозяина. Мужик бубнил что-то нечленораздельное заплетающимся языком, через каждое слово громко срыгивая и поминая «хрена моржовича». Видимо, с удовольствием и вредом для здоровья провёл время у Сусанны, пока мы ловили «дохляка». Заговаривать я с ним не стала, тем паче, что это было бессмысленно. Просто терпеливо дождалась, пока он нетвёрдой походкой осилит низкие ступеньки крыльца, и, даже не обратив на меня внимания, утащится в темноту, чавкая разбитыми сапогами по грязи.

В избе, по сравнению с промозглой сыростью улицы, было тепло, сухо и очень уютно. Пламя толстой свечи в плошке на столе дёрнулось, когда вместе со мной в двери проскользнуло мокрое щупальце ветерка, и снова выровнялось, освещая собой картину маслом. Йен в одних штанах сидел за столом спиной к выходу. Сусанна в благоговейном молчании выглядывала со своей печи. На полу в уголке, похрюкивая, мирно дрых молочный поросёнок. Я посмотрела на него с вялым интересом (бурно удивляться не было ни сил, ни желания), но от комментариев воздержалась.

— Закончила? — не оборачиваясь, спросил Йен.

— Да. Закрыла в сарае. До утра не сбежит, если только не выбьет дверь вместе с замком.

— Не выбьет.

— Ладно, раз уж ты уверен…

— Иди сюда, травница.

— Зачем? — насторожилась я, предвидя какой-то подвох.

Он всё-таки соизволил бросить взгляд через плечо. Даже на не освещённом с такого ракурса лице глаза явственно чернели, а изломы вен казались угольными мазками.

— Будешь заниматься тем, о чём я уже устал от тебя слышать.

Йен сделал приглашающий жест одной рукой, другую вытянув передо мной. Я опасливо приблизилась.

Я совершенно точно помнила, что ещё прошлым утром у него был обожжён только палец, хотя теперь складывалось такое впечатление, что кисть целиком окунули в кипяток. Вдобавок к этому, вверх по предплечью протянулись широкие красные полосы, набухшие и выглядевшие очень удручающе. Я машинально потянулась потрогать то, что следовало исцелить, но Йен дёрнулся, с кривой ухмылкой попросив не усугублять.

— Покажи вторую, — велела я, спрятав руки за спину. Ожог от прикосновения — что за вздор! Если бы это было правдой, все, к кому я так или иначе притрагивалась, как-нибудь бы да отреагировали. Пять минут назад собственноручно отмывала узнику дровяника лицо от грязи. И ничего, только морщился.

Другая рука выглядела не намного лучше. Четыре тонких распухших полоски на внешней стороне запястья, одна — на внутренней. Точный отпечаток моих сжатых пальцев. И широкие продольные полосы, уходящие вверх к плечу.

— Что скажешь?

Я глянула на него исподлобья.

— Скажу, что это какая-то чертовщина. С виду ожоги, но ожоги сами по телу не расползаются. Значит, это что-то другое.

— Что?

— Откуда я знаю? На моей памяти такое впервые. Но выглядит жутко. — Честно признала я, резко расхотев притрагиваться к подозрительной красноте.

— Напомнить, чья это заслуга? — любезно спросил Йен.

— Не надо. У нас с тобой всё равно разные мнения на этот счёт.

— Так я в итоге дождусь какой-нибудь помощи?

— Какой-нибудь дождёшься. — Рассеянно кивнула я, мысленно прикидывая, чем тут можно помочь. По уму выходило, что ничем, потому как для исцеления необходимо хотя бы примерно представлять, чем болен страждущий. Иначе получатся тычки пальцем в небо: «попробуй вот это, это и это, вдруг что-то поможет». Метод, достойный только шарлатанов, выдающих подкрашенную воду за любое из снадобий по требованию.

— Ты же вроде как травница.

— Не вроде, а она самая и есть. — Ответила я, чувствуя, что снова начинаю раздражаться. — Как можно вылечить что-то, не зная, что это такое? Но если тебе от этого полегчает, могу пока на лист подорожника плюнуть и приложить.

— Хм? — Он наклонил голову, удостоив меня непроницаемо-чёрным взглядом. Я сочла это вопросом.

— Чтобы ты не чувствовал себя брошенным в трудную минуту и дал мне спокойно подумать, как тебе помочь.

— Ты меня вылечишь, чего бы это тебе не стоило, — тихо, но отчётливо произнёс Йен и замолчал, выжидательно глядя мне в глаза.

Он же мне внушает! Внезапно дошло до меня. Вот леший, надо как-то изобразить… Усилием воли не дав внутренней панике отразиться на лице, я широко раскрыла глаза и бессмысленно уставилась куда-то сквозь проклятого колдуна. Вот же и правда, чудище лесное! Как делу помочь, так он весь из себя такой благородный, свои умения использовать не желает. Тьфу, гадость…

— Ничего не хочешь мне сказать?

Глядя на то, как на этом, в общем-то, красивом лице пульсируют и вытягиваются чёрные вены, кроме воплей о помощи, на ум ничего не приходило.

— Сделаю всё, что в моих силах, чтобы тебя вылечить, — наконец, выдавила я, и Йен откинулся назад, задумчиво поглаживая подбородок большим и указательным пальцем левой руки.

— Возьми со стола нож, Гордана.

От этого спокойного, слегка насмешливого приказа я похолодела, но послушно протянула руку, и дрожащими пальцами стиснула рукоятку, держа лезвием от себя на вытянутой руке и вообще, как можно дальше.

— А теперь бей в сердце.

Наступила тишина. Йен продолжал смотреть. Поросёнок громко всхрюкнул. Меня обуял настоящий ужас. Сусанна на своей печке, судя по звукам, щёлкала семечки, ничуть не смущаясь тем, что у неё в доме вот-вот образуется свежий труп.

— В чьё? — как можно более ровным голосом уточнила я, непонятно зачем оттягивая неизбежное. Надеяться на внезапную помощь было глупо. Раскрывать себя и пытаться сбежать — ещё того хуже. По всему выходило, что хоть так, хоть этак, но на болотистом кладбище сегодня станет одним постоянным «жителем» больше.

— В своё, конечно. — Он пожал плечами, взял со стола колотую с одного краешка глиняную кружку, не глядя, выплеснул в сторону её содержимое и с поклоном протянул мне. — Когда достанешь до сердца, не выдёргивай нож сразу. Расшевели немного рану и нацеди мне примерно на три четверти. Для поправки здоровья. — И зубасто улыбнулся.

Что?! Что сделать?! Может, у меня заложило ухо, и я ослышалась? Пошевелить ножом в сердце?! Он серьёзно? Пресветлый Боже и все его Хранители, пусть у сусанниной свинки вырастут крылья, и я улечу на ней домой!

— Нацедить к… — я подавилась этим словом, — крови? Ты что, вампир?!

— А ты что-то слишком уж разговорчивая, — выгнул бровь Йен. Под его взглядом я медленно занесла трясущуюся руку с ножом, вспоминая все известные мне молитвы Пресветлому.

— Не заставляй меня ждать, — вежливо попросил мой убийца. Я глубоко вздохнула…

— Чегой-то я тут, кажись, своё порося оставил. — В скрипнувшую дверь неуклюже, еле сгибая ноги, ввалился Моржова, на ходу одной рукой подтягивая портки с обвисшими, вымазанными в грязи коленками. Желание расцеловать спасителя значительно остыло, стоило только разглядеть при свете его одутловатое, заросшее жиденькой бородёнкой лицо, но на сиплый шёпот «Храни тебя Свет!» меня хватило.

— Пошёл вон! — прошипел Йен, пригнувшись, вытянув шею и по-звериному оскалившись.

— А порося?..

— Я сказал, вон!

— Эхм… Тогда я того… пойду, пойду… Порося ж до завтрева никуда не денется, чего ему деваться… — Мужик пятился к двери до тех пор, пока не упёрся в неё спиной, не сразу нашарил ручку, но в конце концов благополучно вывалился наружу. И тут же заглянул обратно сквозь небольшую щель между створкой и косяком.

— Я ж чего ещё приходил-то. Там наши собираются, прослышали, что дохляк, как есть, пойманный, сволота гниющая! Так что колышки с рогатинами несут, чтоб справедливость наладить.

Йен начал подниматься, и Моржова, охнув, попытался захлопнуть дверь, но с невероятно быстрым вампиром такой трюк не прошёл. Тот просто мгновенно возник рядом и сунул носок сапога в зазор, после чего без труда отжал дверную створку одной рукой.

— Пойдёшь и отправишь всех по домам. Делай и говори, что хочешь, но чтобы ни одного человека до утра тут не было. Кого увижу — того в этой деревне больше уже никто не увидит. Всё понятно?

Я под шумок опустила нож. Обе руки уже начали характерно поднывать после упражнений с лопатой, а у меня в голове метались панические мысли о том, как бы исхитриться остаться в живых, в прямую не ослушавшись приказа. Ударить немного ниже и распороть себе живот? Боже, ужас, даже думать о таком не хочется! Бить так, чтобы попасть в ребро, и лезвие соскользнуло? Так не попаду ведь. Может, просто сделать красивый такой широкий замах и зажать нож подмышкой? О да. В таком случае я действительно смогу «пошевелить в ране». Правда, трудновато будет объяснить озверевшему упырю, почему в предоставленную кружку не течёт долгожданная кровушка, а я стою к нему боком, согнувшись в три погибели, и не желаю менять позу.

Додуматься (если это суматошное мысленное метание можно так назвать) хоть до чего-то мне помешало возвращение Йена.

— Не дом, а проходной двор какой-то, — сквозь зубы процедил он, тем не менее, достаточно внятно, чтобы я услышала. — Весь ритуал мне испортил, пьянь босяцкая.

Дверь за Моржовой, наконец, закрылась, по ступенькам пробухали тяжёлые шаги, и всё стихло. Поросёнок в углу всхрюкнул и дёрнул копытом. Сусанна протяжно зевнула, ссыпала шелуху от семечек прямо на пол и скрылась из виду, втянувшись поглубже на печку, судя по всему, чтобы забыться зачарованным безучастным сном. Йен с размаха уселся на стул. Я вспомнила, что изображаю, и резво вскинула руку, как было. Нож при этом, правда, оказался повёрнут лезвием в противоположную сторону, так что под непроницаемым взглядом чёрных глаз я помялась и как бы между прочим развернула его обратно. Взгляд стал ну очень выразительным, правая бровь изогнулась под прямо-таки невероятным углом. Происходящее всё больше напоминало дешёвый фарс. Только вот что дешевле — сам фарс или моя жизнь в нём? Я страдальчески вздохнула.

— Положи нож и забудь всё, что произошло после того, как ты переступила порог. Ложись спать. Сейчас же.

От неожиданности я моргнула, напрочь забыв о рассеянном взгляде в никуда, но дважды себя просить не заставила. Нож вернулся на своё место на столе, а я деревянным шагом дошла до широкой лавки и улеглась на неё лицом к стене. Сна, конечно, не было ни в одном глазу, но изобразить его видимость, спрятав лицо от пытливого взгляда моего мучителя, не составило большого труда. В голове творилось что-то невообразимое. Меня попеременно бросало то в жар, то в холод, а мысли, яростно наскакивая друг на друга, складывались только в одно — бежать. Сегодня же, прямо сейчас, сию же секунду… Я лежала с закрытыми глазами, стараясь дышать ровно и глубоко, как это делают спящие. Через раз приходилось делать над собой усилие и задерживаться на вдохе, растягивая следующий за ним выдох. Бешено колотящееся сердце требовало совсем другого ритма, но я мысленно прикрикнула на него, напомнив, что, сложись всё иначе, оно бы уже остановилось навсегда. От таких перспектив вредная мышца начала сокращаться ещё быстрее, и я против воли беспокойно заворочалась.

Что-то звякнуло, неторопливые шаги тихо прошуршали от стола. Тишину резанул короткий поросячий взвизг, Сусанна всхрапнула на печи, хлопнула входная дверь, и я слепо уставилась широко раскрытыми глазами в стену перед собой. Свеча на столе потухла, резко пахнуло топлёным салом. Я выждала несколько бесконечных секунд, осторожно перевернулась на другой бок и приподнялась на локте. Йена не было. Вместе с ним исчезли поросёнок и нож.

Не получилось с человеческой кровью, сойдёт и свиная, — мрачно подумала я, искренне пожалев несчастную животинку, которая наверняка уже стала жертвой безумного кровопийцы.

Незапертая дверь поскрипывала, пропуская внутрь холодную сырость. Только сейчас я осознала, что на мне до сих пор насквозь мокрые штаны и рубашка, которые отнюдь не дают тепла. Прислушиваясь к каждому шороху с улицы, я быстро скинула одежду, по ходу дела уронив на ногу позабытый ключ от дровяника с пленным магом. Смачно выругалась шёпотом и натянула сухую рваную рубаху, в которой впервые проснулась на этой самой лавке. Мокрые тряпки затолкала под лавку, ключ впопыхах сунула под тощую подушку, и только-только успела скрючиться в прежней позе под изрядно намокшим одеялом, как дверь скрипнула протяжнее, и звуки улицы смолкли. Всё те же тихие шаги прошелестели по полу и замерли за моей спиной. Я внутренне напряглась, готовясь получить подлый удар ножом под рёбра и издать по этому поводу жуткий предсмертный вопль, но подозрительно долго ничего не происходило, так что, в конце концов, совершенно отлежав себе бок, я перевернулась и бросила взгляд из-под ресниц. Йен вытянулся прямо на полу, сунув под голову собственную скомканную куртку. Я вся обратилась в слух. Он дышал глубоко и ровно, хоть и с заметной хрипотцой, как обычный спящий человек во время болезни. Лунный свет, пробившийся из-за туч между неплотно прикрытыми ставнями, прочертил поперёк его груди бледную полосу. Под закрытыми глазами даже в темноте были смутно различимы изломы вен. В нашу первую встречу они походили на тонкие нити, теперь стали заметно толще и длиннее. Чем же на самом деле болен этот человек?..

Я с величайшей осторожностью спустила ноги со скамьи и встала. Йен во сне дёрнул головой. Я вздрогнула. Взгляд упал на стол. Там, на линялой льняной скатерти в тёмном пятне лежал нож. Достаточно ли оно тёмное, чтобы быть кровавым? Нет, скорее, это вода. Сделав своё чёрное дело, вампир наверняка вымыл его, чтобы не оставлять лишних следов. Ведь утром я должна проснуться и не помнить ничего, кроме того, что вернулась из дровяника и легла спать. А нож, заляпанный кровью, непременно вызвал бы вопросы, отвечать на которые пустивший его в ход явно не собирался.

На секунду мне в голову пришла шальная мысль схватить нож и всадить его по самую рукоятку в грудь, перечёркнутую лунным светом. Это ведь выход: я спасусь сама и спасу других от чудовища. Но тут же окрысилась на себя за такое. Как можно было даже подумать об этом? Неужели, побыв с ним рядом, я превращаюсь в такую же как он? Нет, нет, это всё чушь и бред сознания, измученного мыслями о побеге. Я затаила дыхание. Побег! Может быть, это моя единственная возможность. Сейчас, когда он спит, надо бежать. Я сумею скрыться в темноте. Затеряться в лесу не трудно, как-нибудь уж потом выберусь, и он уже не сможет меня найти.

Я сделала к двери несколько неслышных шагов босиком и замерла, не донеся ладонь до ручки. Он даже не заложил засов. Никого не боится? Или кому-то доверяет? Может быть, не счёл нужным, уверенный в том, что я никуда не денусь после его внушения? Такая самонадеянность мне на руку. Я в последний раз обернулась на неподвижную фигуру на полу, стиснула ручку, решительно вздёрнула подбородок… и никуда не пошла.

Моё бегство, особенно если оно увенчается успехом, наверняка приведёт его в ярость. Для человека, одинаково оценивающего поросячью и человечью жизнь, то есть ни во что, это станет желанным поводом отыграться на тех, кто попадётся под руку. Кто тогда отправится в Пресветлое царство? Горе-знахарка Сусанна? Похмельный мясник Моржова? Маг-неудачник, коротающий ночь в дровянике? А может, все сразу? Вся деревня целиком?

— Будь ты проклят, Йен Кайл, — одними губами беззвучно произнесла я, снова скрючиваясь на своей скамейке. — Будь ты проклят.

Он что-то пробормотал во сне и повернулся ко мне спиной.

* * *

…Снова набросился кашель. Я съёжилась, обхватив себя руками и прислушиваясь к сухим звукам, исторгаемым моим пересохшим горлом. Невыносимо хотелось пить. Я дождалась, пока приступ закончится, и вновь попыталась думать. Получалось плохо. У меня не было даже крохотной точки отсчёта, с которой можно было бы начать. Все ощущения и воспоминания о свершившемся в моей жизни в данный момент ограничивались тёмной душной пустотой вокруг и внутри. От этого мне безумно захотелось удариться в панику, но неизвестно откуда взявшаяся привычка брать себя в руки в тяжёлых ситуациях сделала своё дело.

Я слепо повозила ладонью по полу вокруг себя. Ничего. Пыльный шершавый камень. Снова встав на четвереньки, я осторожно поползла вперёд, тут же ощутив какое-то сопротивление в коленях. Что это? На мне платье? Платье?! Пришлось сесть на пятки и тщательно ощупать подол, начинающийся там, где ему и положено, а заканчивающийся… Ох, и откуда я такая взялась в платье, подолом которого только и делать, что при ходьбе пол подметать? Может, я невеста? Но тогда где все остальные свадебные атрибуты, включая жениха и гостей, и почему я прихожу в себя в темноте, на полу и даже не помню собственного имени?

Рука продолжала блуждать по низу подола, в поисках его края, но почему-то упорно не находила. Я поменяла положение, подтянула колени к груди и взялась за это дело уже обеими руками. Безрезультатно. Чертовщина какая-то! Я снова и снова ощупывала себя от шеи, где «платье» плотно прилегало к телу, до самого низа, где в плену большого количества материи скрывались мои ноги. Больше всего моё одеяние напоминало… мешок с дырами для рук. Словно какой-то одиозный портной взялся воплощать в жизнь девичью мечту «чтобы супруг меня на руках носил», просто обездвижив заказчицу отсутствием в наряде прорезей для ног.

Попытавшись ощупью найти шов и разорвать лёгкую материю по нему, я потерпела воистину унизительное поражение, не найдя ни одного шва. Яростно отбросив все беспочвенные догадки о причинах и следствиях, я опять встала на карачки и кое-как, постоянно выдёргивая из-под коленей «подол», осторожно поползла вперёд, выставив перед собой свободную руку.

Впрочем, понятие «вперёд» в состоянии полной потери ориентации было более, чем условным. Так что, какое-то время спустя, я передумала и двинулась вправо. Не всё ли равно, куда ползти? По-прежнему ничего не видно, под коленями всё тот же каменный пол, а рука так и не натолкнулась ни на какое препятствие.

Поплутав ещё какое-то время, и окончательно запутавшись в собственных ощущениях направления, я демонстративно уселась на пол. Демонстративно для себя, поскольку считала, что человек, оказавшийся в одиночестве и крайней растерянности, в первую очередь обращается именно к себе. Больше всё равно не к кому.

— Так, дорогая моя, — сказала я вслух и не сразу узнала собственный охрипший голос. При прочих равных чудом было хотя бы то, что он вообще оказался мне знаком. Я утробно порычала, пытаясь прочистить и без того саднящее от жажды и пыли горло, кашлянула пару раз и возобновила свой монолог. — Ты попала неизвестно куда. Здесь темно, душно, и пол без ковра. Судя по всему, у тебя неприятности, потому что место больно уж напоминает какой-то каменный мешок. И сама ты в мешке. Два мешка на одну тебя, пожалуй, многовато, но что есть, то есть. Что будем делать? Ползать — уже наползалась, вся в пыли. Думать? С этим у тебя сейчас очень большие проблемы. Что же остаётся?

Я досадливо взъерошила волосы и с сильным нажимом помассировала затылок подушечками пальцев. Может, придёт внезапное озарение?..

* * *

— Я знаю, где мы. Вставай, пошли.

— Господи, как же я тебя ненавижу!.. — неоригинально застонала я, вырванная из беспокойного, тут же провалившегося из памяти сна, с трудом разгибая затёкшее тело. Спать на узкой скамье оказалось ещё неудобнее, чем я ожидала. К тому же, после рьяных маханий лопатой мышцы рук по ощущениям напоминали жёсткие канаты, болели и плохо слушались.

— Проблески сознания? — Йен, поболтал что-то в кружке и сделал большой глоток.

— Нет, обычная ненависть. — Я села, свесив ноги на пол, и с хрустом потянулась. — Там вода? Молоко? Мне всё равно, просто налей тоже.

— Кровь нашей гостеприимной хозяйки. — Он задумчиво покрутил кружку в солнечной полосе из окна. — Хочешь?

— Что?!

— Шучу, шучу, не надо так нервничать. Я примерный гость. — Мне была миролюбиво предъявлена кружка, на дне которой плескалось что-то густое и красное. — Всего лишь привет от нашего приятеля-мага.

— О Боже, что ты с ним сделал? — Севшим голосом потребовала ответа я.

— Ну, догадайся. Это не так уж трудно.

У меня перехватило горло, я бросилась к подушке, откинула её в сторону — пусто!

— Не хотел тебя будить, — Йен с ухмылкой отсалютовал мне кружкой.

— Ты его убил?! Нет!

— Да. Убил и съел. Осталась только голова. Одевайся, нам пора. — Рядом со мной на скамейку что-то с шорохом упало, но я даже не повернулась, во все глаза уставившись на возмутительно спокойный профиль. Йен как раз стоял ко мне боком, просовывая руки в рукава мятой куртки. Кровавая кружка буднично стояла на краю стола.

— Как ты мог?! Мы же ему обещали!

— Лично я ему ничего не обещал.

— Лично ты обещал мне!

— Неужели? — Он повернулся ко мне и нарочито нахмурился. — Напомни-ка.

— Ты сказал, что нет необходимости давать слово, потому что…

— Потому что у меня хорошее настроение? — с искренним изумлением закончил за меня Йен, и я почувствовала, как кровь отхлынула от лица. — На твоём месте, Гордана, я бы не принимал желаемое за действительное. Повторяю последний раз, одевайся. Или пойдёшь прямо так.

— Это я во всём виновата… — ошеломлённо прошептала я, сжимая в кулаках подол драной рубахи. На глаза навернулись слёзы.

Заскрипела дверь, в проём плеснуло солнечным светом, и на пороге, тяжело дыша, остановилась Сусанна.

— Всё готово, красавчик, можете ехать. А ты, девица, чего рассиживаешься?

Я молча поднялась, повернулась к Йену спиной и, не говоря ни слова, начала одеваться в то, что грудой лежало на скамье.

— Она ещё просто не проснулась, — пояснил за меня Сусанне трижды проклятый душегуб.

— Ты поторопи её, красавчик. Лошадка уже застоялась, а у вас дорога дальняя. Почитай, только к завтрашнему полдню и доберётесь.

— Угу. Как праздник? Набирает обороты?

— Вовсю! — Сусанна радостно хохотнула и стукнула себя ладонью по колену. — Голову дохляка у ворот на самом видном месте повесили. Приспособили под это дело вилы — пущай глаз радует.

Ничего себе радости у местных, с неприязнью подумала я, затягивая на поясе завязки штанов.

— Только кое-кто бубнит, дескать, сильно дохляк ентот на бабку Акунью похож. — Продолжала Сусанна, прикрывая за собой дверь, от чего в доме снова стало сумрачно. — Хотя чего там теперь разберёшь — землица со своими обитателями на славу потрудились — пол-лица объедено.

Я неожиданно запуталась в натягиваемой рубахе, а найдя-таки воротник, высунула голову и вперила испытующий взгляд в Йена.

— Ну, уж простите, — саркастически развёл руками тот, — я в темноте особо не приглядывался. Кто первый попался, того и откопал. Главное, что есть голова. А чья она — дело десятое. В конце концов, даже если бабкина, её посмертных брожений все как раз и боялись. К тому же, она у них тут последняя концы отдала, так что легенда сходится.

— Что людям-то сказать? — нахмурилась Сусанна, пока я с открытым ртом переваривала услышанное.

— Да мне без разницы, — пожал плечами Йен. — Говори, что хочешь, но, разумеется, не выдавая моего скромного обмана. — Он подмигнул ей, потом смерил задумчивым взглядом и добавил, — Хотя, пожалуй, на всякий случай избавлю тебя от возможности случайно проболтаться о чём бы то ни было.

Он поймал её взгляд и велел забыть всё, кроме того, что в её доме на два дня останавливались случайные путники, один из которых оказался дохлеведом (на этом слове он сделал кислую мину) и помог справиться с местным ходячим неупокойником. Сусанна молча кивала в такт словам, после чего повторила данные инструкции слово в слово и была выпровожена за дверь.

— Вижу, ты, наконец, одета. — Повернулся ко мне Йен и сделал приглашающий жест. — Можем идти?

— Зачем ты меня обманул?

— А ты уверена, что обманул?

— Это ведь не голова мага там, на вилах у ворот?

— Увы.

— Где он?

Йен возвёл очи горе и молитвенно сложил ладони перед грудью. Наверное, я очень эффектно изменилась в лице, потому что он тут же неискренне прыснул со смеху.

— Ладно, перестань представлять всякие ужасы. На счастье твоего мага, он оказался мне полезен, мы договорились полюбовно, и я отпустил его с миром.

— Отпустил с миром или дал с ним отойти? — резко уточнила я.

— Я же сказал, отпустил. Не надо искать проблему там, где её нет.

— Тогда зачем было?.. — Не отступалась я, почувствовав огромное облегчение, а вместе с ним чёрную злость, и не находя приличных слов, чтобы закончить фразу.

— Надо же как-то поднимать себе настроение. Выражение твоего лица, когда я сказал про кровь, было просто великолепным. И, предваряя возможный вопрос, — томатный сок. Редкостная гадость, скажу я тебе. Но если хочешь — допей. Я, как ни старался быть убедительным до конца, так и не смог это проглотить, не передёрнувшись.

— Как же я тебя ненавижу! — в очередной раз с жаром призналась я.

— Поверь мне, это нормально, — мотнул головой Йен, подхватил с пола какой-то мешок и распахнул входную дверь. — Будешь ненавидеть меня в своё удовольствие по дороге.

— А если я откажусь с тобой ехать?

— Тогда поводов для ненависти станет ещё больше.

Мы в упор посмотрели друг на друга, и я неожиданно поняла, что вижу перед собой обычное лицо, лишённое жуткой черноты глаз без белков и пульсирующей паутины вен.

— Ты всё-таки решил выглядеть по-человечески?

— Скажем так, этому кое-что поспособствовало. Но особых иллюзий питать не советую. Равновесие о-о-очень шатко. — Его лицо снова перекосило однобокой ухмылкой, но сейчас это выглядело почти привлекательно по сравнению с тем, что было раньше.

Какие уж тут иллюзии, грустно подумала я. Все мои иллюзии походили на приснопамятного поросёнка: появлялись внезапно, исчезали с жалобным писком мгновенно и навсегда. Кстати о поросёнке…

— Ты в самом деле вампир?

Йен посмотрел на меня с поистине королевской жалостью.

— Вампиров не бывает, Гордана. Как и живых мертвецов в глухих деревнях. Свыкнись с тем, что половина твоих мыслей — дай бог, если только половина — суть, полная чушь. И вообще, думай поменьше. Тебе вредно.

— Ах, как мило, — едко отозвалась я. — Какая же девушка устоит перед таким комплиментом.

— Любая, кроме той, которой он предназначен, — не остался в долгу Йен.

Я оскалилась в улыбке.

— Может, уже пойдём, наконец? — Напомнил он. — Пока им не пришло в голову всей деревней по очереди выпить с нами здешней бормотухи в благодарность за счастливое избавление. Напоминаю, их много, а нас всего двое, и употребление твоей доли я на себя подло не возьму.

Я представила эту сцену и поморщилась. Широта души простого работящего человека была известна мне не понаслышке. Если на селе тебя угощают, то делают это со всей щедростью. Если бьют — то тоже от души. Поэтому если нет желания сполна огрести увесистых тумаков от нетрезвых благодарствующих, не стоит рисковать, отказываясь от угощения в свою честь даже по причине невероятной спешки. Поймут превратно, истолкуют неправильно, оскорбятся до глубины щедрой души, и спасаться тогда от народного гнева только бегством.

Поэтому я не стала препираться дальше, ограничившись злобным зырканьем, демонстративно заглянула и понюхала содержимое кружки (там и впрямь оказался упомянутый томатный сок), и, вздёрнув подбородок, неторопливо прошествовала к двери. Освещённое ярким утренним солнцем пространство начиналось вровень с порогом. И, только занеся ногу, чтобы сделать шаг из сумрачной избы, я внезапно, дёрнувшись как от удара, вспомнила о самом главном.

— Что опять не так? — раздражённо вздохнул Йен.

— Я не могу выйти на солнце, — ровным голосом ответила я.

— Это ещё почему?

— Потому что тогда твоя светлая мечта о моей смерти в муках сбудется прямо сегодня.

Глава 12

Дорожные байки

В повисшей паузе было нечто неуловимо зловещее. Но когда Йен Кайл её оборвал, стало ещё хуже.

— Гордана, милая моя, с каждым разом твои байки становятся всё менее правдоподобными. Но сегодня ты просто превзошла себя. В чём дело? Путаешь то, что я не убил тебя во сне, с наивностью и слабоумием или, хуже того, доверием? Не надо. — Йен взирал на меня так, что в пору было упасть на пол, закрыть голову руками и судорожно думать о душе, которая вот-вот отлетит к Пресветлому.

— Это правда, — я стойко выдержала игру в агрессивные гляделки, — я и нескольких шагов не пройду, как получу страшные ожоги в тех местах, где тело не скрыто одеждой.

— Но оно как раз таки скрыто полностью, — смерив меня взглядом с головы до ног, вкрадчиво произнёс Йен.

— Нет, — я мазнула кончиками пальцев по щекам, — лицо открыто. Шея. Кисти рук. Этого достаточно, чтобы потерять сознание, а потом навсегда остаться уродом. Или тихонько отдать концы, не приходя в себя. Со мной это уже было, больше такого я испытывать не хочу.

— Да что ты говоришь? Надо же. Тогда почему я вижу перед собой симпатичное гладкое личико, а не бугристый кусок плоти, покрытый шрамами?

— В первый и последний раз, когда это случилось, меня выходила бабка. — Тихо призналась я, как в тумане вспомнив разыгравшуюся сцену. — Она была в панике и ярости. Хлестала меня по щекам, что-то кричала. Я не помню, что. Было ужасно больно. Так больно мне не было никогда. Жгло, как огнём. Потом были красные круги в темноте, я бредила, билась в какую-то стену из пожелтевшего мутного зеркала, в общем, чуть не распрощалась с жизнью. Но всё-таки выжила. Чудом и мастерством моей бабки.

Йен слушал, не перебивая, но при этом со всей известной выразительностью изображал сосуд мирового презрения.

— Оригинально. Но вообще я разочарован. До этого момента всё было более-менее складно. Могла бы придумать что-нибудь менее давящее на жалость, зато более правдоподобное.

— Я ничего не придумываю! Это ты врёшь, как дышишь, и считаешь, что все вокруг делают то же самое! — Вспыхнула я, борясь с абсурдным желанием тут же высунуть руку на солнце, чтобы этот хам и злыдень увидел всё собственными глазами и перестал унижать меня каждый раз, когда я что-то говорю или делаю. То есть действительно каждый раз.

Быстрый топот по лестнице и прерывистое оханье возвестили о возвращении Сусанны.

— Нешто не собраться было пораньше?! — набросилась на нас обоих запыхавшаяся самогонщица. — Там ужо полдеревни в провожатые собралось. Пыхай на телегу влез, дохлесеком машет, вопит, как дурной, что не отпустит дорогих гостей-избавителей одних в дороге скучать. Ну, а мужики под хмельком давай вторить, мол, раз такое дело, так и мы в стороне не останемся. Все проводим, чтоб никакие супостаты по пути не прицепились. Дорога у нас через лес, мало ли какой тать за кочкой схоронился.

Мы переглянулись.

— Пошли, живо. — Йен перекинул мешок за спину.

— Я не выйду на солнце!

— Я тебя не спрашиваю. — Он внезапно швырнул мне мешок, который я, не задумываясь, поймала на лету, подскочил к столу и одним движением сорвал с него скатерть. Кружка и плошка с холодной оплывшей свечой с грохотом полетели на пол. Я даже не успела пискнуть, как оказалась с головой накрыта пахнущей разлитыми щами холстиной. В следующее мгновение пол ушёл из-под ног, а телу (особенно с правого бока) стало горячо.

— Будешь дёргаться, скатерть долой, и да здравствуют солнечные ванны, — предупредил меня раздражённый голос над самым ухом, и нас с мешком на руках вынесли из дома.

Горячий солнечный свет ударил в скатерть, и я непроизвольно съёжилась под ней, вжавшись в грудь Йена. Грудь отозвалась тяжёлым сердцебиением и неестественным жаром.

— Прекрати ёрзать, а то уроню, — пообещал Йен, по-своему истолковав мои безуспешные попытки устроиться так, чтобы не чувствовать себя чугунком с кашей, поставленным в хорошо протопленную печь.

Приближающийся гомон голосов с выкриками и хохотом как-то внезапно пошёл на убыль, перейдя в бубнёж и шёпот. Из-под скатерти мне было видно только саму скатерть, но выглянуть под жгучие солнечные лучи я не решилась. Йен замедлил шаг, судя по всему, пробираясь сквозь неохотно расступающуюся толпу.

— Ты глянь-кось, лапти драные! Я такие на вчерашней оборванке видала! Той, которая с дохлеведом приплелась и сразу Пыхаю на грудь кинулась!

— Ой, бабоньки, чего творится-то? Чего это он её несёт, как в саван завёрнутую?!

— Знамо задрал дохляк проклятущий молодуху-то… Может, случайно, а может, спутник ейный нечисть поганую на живца ловил. За то, что поймал, спасибо и поклон ему, а только девку жалко. Симпатичная была. Я б её на сеновале…

Я возмущённо завозилась, но Йен встряхнул меня и, молча продолжал идти.

— Ну-ка закрой хлебало-то! Ишь, размечтался! Девку ему на сеновал! Ты мне когда ухват починить обещался и горшок новый справить?! Дети голодные по лавкам сидят, каши сварить не в чем!

— Да ладно тебе браниться, это ж я так… Больно жалко девку.

— Так её ж Сусанна-то вроде как живой с утра видела? Дрыхла, говорит.

— То не дрыхла, то последние минутки на этом свете доживала. А тут и преставилась. Небось, на родину её теперича повезёт, хоронить по каким-нибудь своим обычаям.

— Пущай, пущай увозит! А то вдруг мы её тут по доброте душевной прикопаем, а она возьми да и встань! Снова дохлеведа искать придётся, чтоб избавил.

Я заскрежетала зубами, но клеймить кого-то позором, при этом сидя с головой под грязной скатертью (чёрт бы побрал эти гадостные щи!), было как-то глупо.

— Нешто и впрямь померла девка? — наконец, сдавленным от волнения голосом озвучил кто-то волнующий всех вопрос и для верности зачем-то подёргал меня за щиколотку. Я, пребывая в самом гнусном расположении духа, такого не стерпела и наугад лягнула любопытного. Лапоть обо что-то стукнулся, раздался сдавленный «ох!» (к которому прилагалось несколько крепких словечек), и толпа облегчённо выдохнула.

— Жива!

— Поди, не выспалась просто, вот он её к телеге на руках и несёт. А скатёркой накрыл, чтоб солнышко не разбудило. Нежность-то какая, аж зависть берёт!

— Чего тебе завидовать? Твой-то вон хоть мужик мужиком, а мой, окаянный, пьёт и пьёт, пьёт и пьёт, никак не напьётся, скотинушка! Я его сама каждый вечер почитай на руках до дома волоку-у-у!

— Слушайте, люди! — Вклинился знакомый сиплый с похмелья голос, — А может, она всё-таки мёртвая? Я вот слыхивал, что мертвяки иногда сами по себе дёргаются. Лежит себе лежит, потом р-р-раз, и ну руками-ногами сучить. Давайте ей для верности колышек в грудь вставим, а? Неглубоко, только шоб проверить.

— Поди ты на свой хрен, Моржова, пока тебе этот колышек в другое место не вставили да поглубже!

— А мне-то зачем? — обиделся бывший владелец усопшего порося.

— А шоб проверить! — грянул со всех сторон хохот, Йен фыркнул, а я недоумённо закусила губу. Вся соль шутки просыпалась мимо.

Обстановка заметно разрядилась, все снова начали гомонить и гоготать, а меня, в конце концов, сгрузили на подозрительно скрипнувшую телегу. Правда, сперва произошла заминка на тему того, что в уговоре, оказывается, была не лошадь, как таковая, а телега с упряжью и возницей. Сидящий на козлах (судя по направлению доносящегося голоса) дед безмятежно прошамкал, что лошади нынче дороги, и отдавать их первому встречному неумно. Потому как первый встречный наобещает с три короба, а лошадка-то тю-тю.

— Я избавил вас от вашего настырного неупокойника в обмен на лошадь. — Ледяным тоном огласил Йен условия сделки. — Которую мы заберём насовсем. Телегу и этого старого хрыча оставьте себе, мне они без надобности.

— Чегось сказал? — В этот момент дед просто обязан был недобро прищуриться. Так делали все виденные мною ушлые стариканы в моменты недовольства. Некоторые при этом воинственно потряхивали клюкой. Но так ли это на сей раз, и есть ли у этого деда клюка, мне под скатертью пришлось исключительно догадываться.

— Лошадь, сказал, распрягай. — Процедил Йен, и я испугалась, что теперь уже сама обожгусь об него — горячая грудь, к которой я вынужденно прижималась, стала буквально раскалённой.

— А и распрягу, чего ж… — засуетился дед, кряхтя и похрустывая негнущимися суставами… но всё только начиналось.

— Почто дедушку Пахомыча обижаешь, дохлевед? — попенял кто-то со стороны. — Он ж тебе от души помощь предлагает. Сами в телеге соснёте, а он довезёт, докуда скажешь.

— Мне нужна только лошадь. — Ровно ответил Йен, а я сдавленно пискнула «руки!», когда он при этом сильно сжал пальцы.

— Тогда пущай с тобой Паська едет, — не уступал невидимый мне защитник обиженного деда. Тот, кстати, судя по звукам, пытался распрячь лошадь, но сил поднять тяжёлый хомут уже не хватало. Лет этак двадцать как.

— Не пущу Паську! — заголосила какая-то баба. — Он мой младшенький, любимый, не пущу с каким-то дохлеведом!

— Не ори, дура! — одёрнул её кто-то ещё.

— Не пущу-у-у-у, ой, не пущу-у-у-у!..

А, всё ясно. Это та, у которой ежедневный перенос мужа из разных мест в родные пенаты. Действительно, не её день сегодня…

— Ладно, сам поеду! — решился дедов заступник. — Пахомыч, ты чего там кряхтишь? А ну-ка брось! Ты что, сдурел, что ли, ворью всякому угождать?

— Мы вчера договаривались на лошадь. — По тону Йена я с содроганием догадалась, что ещё немного, и в деревне кое-кого не досчитаются. — Я вам приношу голову дохляка, вы нам за это отдаёте лошадь.

— Ну так «отдаём», а не «дарим», — вклинился ещё чей-то елейный голосок, — то бишь даём на время, с возвратом. На том по рукам и ударили, вона свидетели имеются.

«Свидетели» вразнобой заявили о своём наличии с разных сторон.

— Ерошка у нас учёный. Прошлой осенью две недели возле городских академиев репой торговал, много умных вещей наслушался. Его не проведёшь! Признавайся, дохлевед, обмануть хотел? Да токмо не выйдет у тебя ничего, и мы не лыком шиты!

Теперь уже скрежетал зубами Йен.

— Да плюнь ты, поехали. — Я хлопнула его ладонью в сырую от горячего пота на груди рубашку. — Соглашайся ты на эту телегу, пока нас всё-таки не побили на дорогу и не отправили вообще пешком!

— А я думал, ты хотела остаться, — поддел меня Йен.

— А я думала, что ты в состоянии нормально договориться о чём-то с кучкой деревенских алкоголиков, — с ходу огрызнулась я в ответ.

— Надо же, какая заносчивость — и от кого? От просто сельской травницы! — Он саркастически поцокал языком, а я с шипением втянула воздух сквозь стиснутые зубы.

* * *

В палящем зное солнечного летнего дня даже под скатертью было жарко. Громогласный обладатель баса по имени Саврий (как выяснилось позже, снабжённый для острастки пятнистым от ржавчины коротким мечом, и подвергнувшийся соответствующему внушению за первым же поворотом) пустил лошадь резвой рысью, так что я, сидя в углу и держась за невысокий тележный бортик, считала пятой точкой дорожные колдобины.

— Куда мы едем? — наконец, спросила я куда-то в пространство перед собой, не зная, где в данный момент изволит сидеть моя олицетворённая головная боль.

— К ближайшей скважине. — Не вдаваясь в желанные подробности, отозвался Йен откуда-то из противоположного угла и проклял очередной ухаб, на котором я сама чуть не откусила себе язык.

— Псессагаю сседку, — едва шевеля саднящим от укуса языком, вдруг решилась я сделать ход конём.

— Ух ты, какое изысканное ругательство из произвольного набора букв… К такому просто талант надо иметь — чтобы так вот сразу ёмко и выразительно!

— Предлагаю сделку, — с нажимом, чётко по слогам повторила я.

— Ты не в том положении, чтобы это делать.

— А в каком я положении? — Моя интонация получилась далеко не такой беззаботной, как у него. Это вообще трудно — вести с кем-то серьёзный разговор, сидя под скатертью в подпрыгивающей и надсадно скрипящей телеге.

— В очень интересном.

— Здравствуйте, приехали! Я на лавке одна спала. — Не успев подумать, какую глупость собираюсь сказать, ляпнула я.

— А судя по уровню умственных способностей, — протянул Йен, — просто в плачевном.

Терпеть такое и дальше было уже выше моих сил.

— Да сколько можно-то? Почему ты меня постоянно оскорбляешь?!

— Потому что ты мне постоянно врёшь.

— Что?!

— Хватит прикидываться! — Его тон мгновенно утратил всякую окраску, кроме чёрной от плохо сдерживаемой злобы. — Ты с нашей первой встречи держишь меня за дурака. Да-да, с самой первой, той, что была там, в переулке Бришена, когда Циларин чуть не отрезала руку маленькому голодранцу.

— Я тебя не понимаю, — с запинкой на свой страх и риск соврала я. Пресветлый Боже, как он узнал? Я ведь ни словом, ни намёком не обмолвилась о том, что помню ту сцену! Может, он телепат, всё это время спокойно читал мои мысли и продолжает делать это прямо сейчас?! Ох нет, глупости! Если бы это было так, он бы наверняка всё это время вёл себя и поступал по-другому. Или нет?.. В какую игру ты заставляешь меня играть, Йен Кайл? Я даже правил не знаю!

— Ладно, — Йен выплюнул это слово, как будто оно обожгло ему язык, — дам тебе подсказку: утро после Бришена, в лесу.

Я тупо смотрела на изнанку скатерти перед глазами, действительно не понимая, к чему он клонит. Причём тут утро?

— Да… Тяжело. — Как будто себе под нос, с глубоким вздохом подытожил Йен моё молчание. — Ну, раз так, подсказка вторая и последняя. И лучше бы тебе перестать испытывать моё терпение. Ты возмущалась тем, что я свернул Циларин шею.

— А что, это не достойный повод для возмущения? — деревянным голосом буркнула я, больше для того, чтобы выиграть ещё хотя бы пару секунд на раздумье. В этот миг в моей голове творилось нечто такое, что лучше всего описывалось словосочетанием «панический хаос».

— Разговор сейчас совсем не об этом, — ласково пропел Йен, и меня от такой резкой смены интонации ощутимо передёрнуло. — А дело-то всего лишь в том, что тогда на холме я ни разу не назвал её по имени.

Эти слова подействовали на меня так, что на несколько секунд я по-настоящему задохнулась. Гортань сдавило, лёгкие отозвались болью, и вот я уже кашляю, с судорожным хрипом втягивая в себя воздух, тонкой струйкой сочащийся через конвульсивно сжатое горло. Дура! Какая же я дура! Так глупо выдать себя в самом начале, и после этого старательно изображать неведение. О Боже, Боже, Боже!..

Униженная и раздавленная, я мелко дрожала, всей душой ненавидя собственную глупость и длинный язык, который постоянно облекал её в слова.

— С этим всё? Прекрасно. Теперь мы, наконец, можем без увёрток и жалких попыток солгать поговорить о сброшенной тобой личине?

Я готова была поклясться ему, что ничего об этом не знаю, что никакой личины у меня нет и никогда было, и мне не о чем говорить, пусть хоть на месте убивает. Но, чувствуя, что не могу выдавить ни слова, только немо помотала головой, шурша макушкой по скатерти. Со стороны такое, должно быть, выглядело довольно странно. И Йен истолковал это по-своему.

— Ты несколько лет скрывалась под чужим лицом, живя чужой жизнью, — спокойно сказал он, медленно сжимая в кулак скатерть у моего виска, — ты нашла способ противостоять внушению, и ты набралась наглости отрицать всё это снова и снова, глядя мне в глаза. Наверное, небольшой урок тебе не помешает. Говорят, солнечный свет полезен для здоровья.

Телега покачнулась, и я почувствовала жар его тела, так близко он оказался рядом со мной. Напротив, лицом к лицу. Точнее, лицом к скатерти. Я вскрикнула и попыталась ухватиться за то, что отделяло меня от грозящей невыносимой боли.

А потом меня захлестнул солнечный свет.

И долгие несколько секунд, пока я, скрючившись, и выставив перед собой руки, ждала собственных феерических корчей, ничего не происходило.

— Ну, давай, гори, — нехорошим голосом потребовал Йен.

Я выждала ещё пару секунд и очень осторожно приоткрыла один глаз. Йен возвышался надо мной с зажатой в кулаке скатертью. Из-за его плеча, прямо мне в лицо било ослепительное солнце. Я зажмурилась, прогоняя зелёные круги с внутренней стороны века, и чуть сместилась влево, чтобы оказаться в тени.

— В чём дело? — Как-то прямо разочарованно спросил он. — Даже не изобразишь судороги? А где исступленные крики, хватания себя за лицо, нечеловеческий вой? Раз уж ты не позаботилась о каком-нибудь фокусе на этот случай, ожоги можно было представить невидимыми обычному зрению. Ну, или придумать что-нибудь ещё. В конце концов, почему я должен измышлять за тебя всю эту чушь?

— Это не чушь, — прошептала я, ощупывая лицо и осторожно вытягивая руку под солнечный свет. Ничего. Как будто я всю жизнь была нормальным человеком, не прячущимся от солнечного света под тонкой плёнкой мази, пахнущей еловой горечью. — И этого не может быть…

— Стоп. На землю. Железку в руки.

Солнце ударило в глаза, телега резко остановилась, меня бросило вперёд.

Приставив ладонь козырьком ко лбу, я увидела, как Саврий, не торопясь, спускается с козел, вынимая из-за пояса свой ржавый меч.

— Значит, так. — Йен, как заправская хозяйка, встряхнул и начал складывать на весу скатерть. — Либо ты сейчас же начинаешь говорить и не замолкаешь, пока я не получу ответы на все свои вопросы, либо кое-кем, — он кивнул на спешившегося возницу, — в этой телеге станет меньше.

— Ты убьёшь его? — задала я самый глупый вопрос, какой только можно было задать в таких обстоятельствах.

— Я? Нет. — Йен сложил скатерть последний раз и небрежно кинул себе под ноги. — Он сам прекрасно справится. Не веришь?

— Верю, не надо! — горячо откликнулась я, памятуя о ночной сцене с ножом.

— А мне всё-таки кажется, что ты не до конца понимаешь всю серьёзность моих намерений. Небольшой наглядный пример будет очень кстати. Раз уж с солнечными ожогами такая неувязочка вышла.

— Пожалуйста, нет!

Он устало вздохнул и возвёл очи горе.

— Давай без истерик.

— Давай без бессмысленных убийств!

— Тогда я весь внимание. — Легко согласился он, отвесив шутовской поклон, сел напротив, крикнул Саврия, и телега снова затряслась по ухабам.

* * *

Что он хотел услышать от меня? Наверняка не то, что я могла рассказать. Но я говорила правду, всю, без утайки. Потому что врать уже не было смысла. Мне очень хотелось, чтобы несчастный Саврий вернулся домой к своей горластой жене и выводку ребятишек.

Я рассказывала о том, как была маленькой, хотя очень плохо помнила большую часть своей жизни. Виной тому было то падение с лестницы, ведущей в подпол, три года назад. С тех пор память часто играла со мной злые шутки, превратив воспоминания в лоскутное одеяло. Бабка говорила, что со временем это, возможно, пройдёт. Но лучше так и не стало. А после невероятного прыжка с обрыва, когда у меня перед глазами пронеслось то немногое, что я могла назвать обрывками картины своей жизни, всё стало только хуже. Говорят, клин клином вышибает. В моём случае количество клиньев, напротив, увеличилось. То, что было забыто частично, и вовсе стало напоминать сон, в котором за пеленой тумана мелькали отдалённо знакомые образы. Теперь моя память была как решето, вдобавок ещё и чужое. Но я отчаянно цеплялась даже за это. Из страха или из чистого упрямства. Пожалуй, и того и другого поровну.

Я рассказала о том, как бабка спасла меня от жгучих прикосновений солнечного света. Как бранилась за то, что я вышла на улицу, не намазавшись специально приготовленной ею для этого мазью. Меня можно было простить — это случилось как раз на следующий день после короткого полёта в подвал — но старуха была неумолима. С тех пор каждое утро, видя, что на улице светит солнце, я совершала необходимое. Потом это вошло в привычку, и, не зависимо от погоды и времени года, я стала натираться прозрачной горькой мазью каждый день. Это превратилось в часть ежеутренний ритуал наряду с умыванием, одеванием и причёсыванием. Бабка раскрыла для меня рецепт приготовления, и раз в сезон я самостоятельно пополняла запасы спасительной мази.

Я рассказала о дурацкой шишке, которую носила из глупых предрассудков, и о том, как пыталась быть, но не была хорошей травницей для своих односельчан. Как впервые пришла в Бришен по настоятельной просьбе собравшейся замуж девицы, нуждающейся в исцелении. Да-да, я вылечила её аллергию, не надо так недоверчиво кривиться. Ведь у меня с собой была целая сумка трав. А ещё в городе я встретила Кина, мальчишку, обокравшего меня на площади, а потом вдруг узнавшего во мне никогда не виденную прежде родную сестру.

— Это было настолько дико, что я приняла всё за розыгрыш, — я сглотнула пересохшим горлом, и Йен молча указал подбородком на мешок. Внутри, помимо хлебных краюх и завёрнутого в тряпицу сыра, оказались четыре маленьких жёстких яблока. Я надкусила одно и сморщилась от брызнувшей кислятины. — Но он говорил с такой убеждённостью, что я поняла, ты и правда колдун. И, сам того не желая, оказал нам обоим добрую услугу, сделав совершенно чужих друг другу людей почти семьёй. Это трудно объяснить, но ему нужна была забота, а мне — почувствовать себя нужной. Быть сиротой плохо. Мать бросила меня сразу после рождения, я никогда её не видела, поэтому в какой-то момент даже подумала…

— Душещипательную историю мы пропустим, — без лишней тактичности объявил Йен, и я, отказавшись от желания запустить в него огрызком яблока, перешла к рассказу о свадьбе, где проклятущий художник вместо портрета намалевал жуткую рожу, на которую не взглянешь, не шарахнувшись. А потом на большое представление, за которым последовало обвинение в воровстве и бегство от стражи.

Я рассказывала, а он слушал очень внимательно, не прерывая, не задавая ни единого вопроса. Наверное, я снова могла бы начать изворачиваться, но так устала врать, прикусывать язык в неподходящий момент, обдумывать каждое слово, которое можно произнести в его присутствии, не выдав тайны. Потому что тайны уже не было. Вернее, её не было никогда. Он с самого начала знал, что его внушение на меня не подействовало. И с осознанием этой истины большинство его поступков теперь виделись мне вообще лишёнными всякого смысла.

— Вот и всё. — Я развела руками, не имея больше ровным счётом ничего, что можно было бы рассказать.

Солнце стояло высоко в небе, выливая на землю расплавленное марево. Какая-то заблудшая соломинка кололась сквозь штаны. Если закрыть глаза, можно представить, что я снова еду в телеге деда Шульмыша. Только на этот раз телега пустая, а в упряжи другая лошадь, которая не норовит остановиться через каждый шаг.

— Ты хотела предложить мне какую-то сделку. — Вторгся в мои незатейливые фантазии задумчивый голос Йена.

— Правда за правду, — быстро ответила я.

— То есть? — он вопросительно поднял брови.

— Я рассказала тебе свою историю, теперь расскажи мне свою.

— Гордана…

— Да, я Гордана! Гордана, а не Шантал, с которой ты всё это время пытался общаться. Ты хотел чего-то добиться от неё, угрожал, запугивал её. Её, а не меня. Потому что я ничего о тебе не знаю.

— Прошлой ночью я, как ты говоришь, запугивал именно тебя, — он улыбнулся плотно сжатыми губами. — Мне хотелось понять, как далеко ты зайдёшь в попытках казаться подвластной моей воле. Неужели ты правда намеревалась всадить себе нож в сердце?

— Нет, конечно, нет, — безнадёжно махнула рукой я, — если бы в тот момент не вошёл Моржова… Убить себя выше моих сил. Я стояла с ножом в руке и молилась о чуде. И впервые в жизни оно случилось.

— Чудеса нуждаются в тщательной подготовке. — Йен дёрнул уголком рта. — Он караулил нас у дома. Сидел за углом и думал, что хорошо спрятался. Два свежеоструганных колышка из-за пазухи, кстати, пришлось изъять. Для человека, идущего с двумя деревяшками на трёх ходячих мертвецов, он был недостаточно пьян. Пришлось настоятельно пригласить в дом, а пока ты возилась с нашим никчёмным пленником, угостить парой кружек из запасов Сусанны. И отправить долой.

— Тем не менее, он вернулся. Пьяный, ничего не соображающий, Моржова вернулся именно в тот момент!

— Разумеется. Кроме тебя моё внушение никто не игнорирует.

Меня как холодной водой окатило.

— Ты что, сам приказал ему вернуться?! — Я не верила собственным словам.

— Да, — просто ответил Йен и с гримасой прихлопнул жирного чёрного слепня, позарившегося на его распухшую кисть. — Это я велел ему вернуться, чтобы в нужный момент «случайно» предотвратить твоё самоубийство. И никакой толпы с дрекольем тоже, разумеется, не было. Просто благовидный предлог для появления.

— Но зачем?! — я не могла оторвать взгляда от вздувшейся плоти, торчащей из рукава рубахи.

— Затем, — Йен поймал мой взгляд и неловко спрятал руку за спину, — что мне было необходимо убедиться в том, что я всю жизнь считал невозможным. Моему внушению можно противостоять. До тебя это никому не удавалось.

Я сидела поражённая, растерянная, сбитая с толку, не знающая как реагировать на это конкретное заявление и происходящее в целом.

— А если бы всё сработало, и я упала к твоим ногам с ножом в груди?

— Значит, либо у меня просто разыгралась паранойя, и потом пришлось бы избавляться от трупа, либо…

— Либо?! Ничего себе «либо»! Хорошенькое такое «либо»! И что же там ещё за второе «либо»?

— Либо тебе настолько недорога жизнь, что ты готова собственноручно заколоться от страха при первой же возможности. Что ж, я тебе её дал. Но от трупа всё равно пришлось бы избавляться.

— Ты чудовище, — неприязненно процедила я.

— Ещё какое, — серьёзно согласился он.

— Зачем тогда вся эта неразбериха с Моржовой?

— Любопытство. Позавчера я был уверен, что передо мной женщина, которую я искал четыре года. Несколькими словами Шантал круто изменила мою жизнь, сделала беглецом, который ходит по осыпающемуся краю пропасти и не может сделать ни шагу на твёрдую землю.

— Почему только позавчера? Почему не тогда в подворотне? Ты спокойно отпустил и меня, и Кина, не дав Циларин его покалечить.

— Потому что тогда, — он неловко подобрал обожжённой рукой валяющуюся рядом куртку, неожиданно извлёк из кармана тот самый листок пергамента с моей карикатурой и развернул рисунком ко мне, — я видел и слышал вот это.

— В смысле? — Я уставилась на страшную рожу так, будто сама видела её впервые.

— В смысле, что обруганный тобой художник на самом деле действительно хорошо делает свою работу.

Секунду я непонимающе смотрела в прищуренные от солнца глаза Йена, а потом память сыграла со мной в занятную игру — веером раскрыла затёртые карты-подсказки, которые прежде судьба незаметно вытаскивала по одной.

— …Старики всегда сказывают, что добрый молодец после подвига обязательно целует красную девицу. Ты не подумай чего, не осерчай, я сам не хочу, да и ты не красная девица, но обычай народный…

— …Девушка с мочалкой на голове просто шутит…

— …И откуда это у тебя такая взрослая вида на любителя сестра, которую мы раньше ни разу не видели?..

— …Длинный нос. Страшненькая ты, травница…

— …Только не халтурить! Нормально рисуй, чтобы похоже было… Это… что? Да у тебя племянник кузнеца со спины по пояс в кустах и то узнаваемее, чем это! По-твоему, это я? Да это ведьма-людоедка из детской страшилки!

— Начинается, да?! Не нравится, и денег платить не будете?!..

— Это нелепо. — Вспомнив всё то, из чего можно было сделать простой и логичный вывод о своей непривлекательности для отдельно взятых людей, решила я. В конце концов, не золотая монета, чтобы всем нравиться! — Если бы я была такой, как тут нарисовано, — я брезгливо ткнула пальцем в уже изрядно потрёпанный рисунок, — то уж наверняка знала бы об этом. Приятно, конечно, польстить себе в мелочах, но когда на лице ТАКОЕ, тут уж только смириться и постараться не пугать людей внезапным появлением за спиной.

— Хочешь сказать, что не знала, как выглядишь на самом деле? — с огромным скептицизмом в голосе поджал губы Йен.

— Так я точно не выглядела! — Упёрлась я, поскольку прекрасно помнила, какое лицо каждый день смотрело на меня из зеркала.

— Предлагаешь мне не верить собственным глазам?

— Предлагаю не придумывать всякую чушь и выкинуть уже, наконец, эту жуть! — Я резко цапнула рисунок, но Йен, разумеется, оказался быстрее. Моментально отдёрнул руку, и мои пальцы поймали только горстку угольной пыли. Я выругалась, но скакать по телеге с криками «Отдай сейчас же!» посчитала ниже своего достоинства.

— Какая-то мышиная возня, — поморщился Йен, сложил рисунок и сунул обратно в карман куртки. — То ли ты продолжаешь пытаться меня обманывать даже сейчас, то ли всё гораздо интереснее. Ладно, будем последовательны. Начнём с того, что…

— Несётся кто-то, ишь, пыль столбом, — недовольно пробасил Саврий. Телега вильнула и покатилась впритирку к обочине.

Йен обернулся, вытянул шею, вгляделся в пыльное облако далеко впереди, застыв на пару мгновений, а потом снова повернулся ко мне. Чёрные изломы-вены под серыми глазами стремительно укоротились и исчезли.

— Это за нами.

— Кто? — я так удивилась, что не сразу сообразила, откуда о нас вообще может быть известно кому бы то ни было, кроме обитателей Светом забытой деревни, в которой даже случайных путников готовы сперва огреть по голове дубиной с гвоздями, а уж потом разбираться, что к чему.

— Судя по гербу на мундире, посланец князя Деверелла.

— Да ладно? — не поверила я, упрямо решив не спрашивать, кто такой Деверелл. — Хочешь сказать, ты разглядел его с такого расстояния? Этого не может быть.

— Всё-то у тебя «нелепо» да «не может быть». — Передразнил меня Йен. — Как странно слышать это от человека, который взмахом руки меняет себе внешность.

— Кто про что, а вшивый всё про баню? — я сощурилась, сморщилась и оттянула пальцем уголок глаза, чтобы навести резкость, но кроме приближающегося размытого силуэта с широким пыльным шлейфом, так ничего и не разглядела. — Это какое-то магическое зрение? Что с твоими глазами? Эти вены… Они у тебя, знаешь ли, как живые, только что по всему лицу произвольно не ползают. Как вспомню, так вздрогну.

Он поднял на меня пристальный взгляд, и от нижних век вниз медленно поползли чёрные чёрточки. Они удлинялись, изгибались, ломались, становились шире и болезненно пульсировали. Чёрный зрачок, суженный от яркого солнечного света, вдруг резко увеличился, поглотив собой серо-стальную радужку, а следом и белок.

— Нет, ну не надо! — чуть кривляясь, заныла я, при этом вжимаясь спиной в бортик от греха подальше.

Йен самодовольно усмехнулся. Гримаса скользнула по лицу так быстро, что я даже не смогла точно сказать, не почудилась ли она мне вовсе. А жуткая маска смерти исчезла, как будто её стёрли одним движением.

— Об этом мы тоже обязательно поговорим. А сейчас посиди и помолчи. Если получится, сделай умное лицо.

— Прекрати!

— Хорошо, как скажешь. — Он примирительно поднял руки. — Но если всё-таки не получится, и станет за это стыдно, можешь снова накрыться скатертью.

— Пошёл ты… к своему посланцу. — Пробубнила я, отворачиваясь и принимая самую отчуждённо-презрительную позу.

* * *

Телега, последний раз надсадно скрипнув, встала, и домчавшийся всадник спрыгнул со взмыленного коня навстречу Йену, который легко перемахнул через тележную боковину, и уже стоял, нетерпеливо постукивая по земле носком сапога.

— Господин Йенрел?

Посланец был очень молод и, судя по поведению, отчаянно горд возложенной на него миссией, в чём бы она ни заключалась. Поэтому когда Йен пожал плечами и ответил «нет», паренёк буквально остолбенел, подавившись заготовленной заранее речью. А я узнала, что у моего спутника, оказывается, есть полное имя. Интересно, много ли пользы от этого знания?

— А, я понял, Вы шутите, — быстро оправился от замешательства посланец, — мой гоподин говорил, что Вы большой шутник. Перед отъездом он показал мне Ваш поточный портрет, так что я Вас сразу узнал, просто по этикету требуется сперва…

— По этикету? — Йен стоял ко мне спиной, но судя по саркастическим ноткам в голосе, выражение лица у него было соответствующее.

Посланец, чьё лицо мне как раз было хорошо видно, почему-то сильно смутился, залился краской и забормотал что-то невнятное. Его бегающий от волнения взгляд скользнул по мне пару раз прежде, чем остановиться и на секунду стать очень внимательным.

— О, с Вами леди Шантал! — изумлённо и обрадовано воскликнул княжеский гонец.

— Я не Шантал, — сперва привычно огрызнулась я, и только потом подумала, а уместно ли было это делать. Но парень со словами «я буду звать Вас, как пожелаете» уже согнулся и застыл в таком низком и нелепом поклоне, что я даже позавидовала его гибкости. Стоя в позе «прямые ноги вместе, носки врозь», практически доставать макушкой до самых колен — такое сходу и не повторишь. И разгибаться он, похоже, не собирался.

— Что с ним? — придушенно шепнула я йеновой спине. — Что мне сказать?

Тот даже ухом не повёл, хотя, без сомнения, услышал.

— Э… Зовите меня просто леди. — Не получив никакой поддержки, вымученно выдавила я, — и можете разогнуться. В смысле, выпрямиться.

— Благодарю, леди, — чопорно отозвался посланец, вытягиваясь в струнку. — Позвольте представиться. Моё имя Валлад Триях. Пятый гонец князя Деверелла. Послан сопровождать Вас, господин Йенрел, в замок моего повелителя. — На этой фразе Саврий, любопытно таращившийся со своего места, издал сдавленное аханье. — Князь выражает Вам свою признательность за визит и приглашает воспользоваться его гостеприимством, как в старые добрые времени.

Тут уже настал мой черёд изумлённо ахать. Так, значит, мой неуравновешенный колдун знается с сильными мира сего? Вот так новость! Хотя, если вспомнить, что говорили те стражники на холме о личной охране Правителя, и то, как уничижительно сама Циларин отзывалась о своём спутнике… Кто он? Кто-то из знати, переживавший опалу под надзором Длани? Или государственный преступник под конвоем? Но тогда маловат конвой-то… Был. Охо-хо, что-то я окончательно запуталась.

— Ты знаком с леди Шантал? — спокойно спросил Йен, но я увидела, как мгновенно напряглись его плечи.

— Что Вы, господин! — почему-то резко всполошился Валлад. Спасибо, что не начал судорожно креститься и показывать в мою сторону неприличных знаков, якобы отвращающих зло. — Лично, разумеется, нет! Я сам служу у князя только первый год, а бывалые говорят, что Правитель, да прославится он многажды, уже давно прислал князю её поточный портрет с приказом немедленно доставить леди к нему в случае появления леди во владениях князя.

Меня?! К Правителю?! За что?!

— Зачем? — подала я голос, перефразируя свой панический словесный порыв в более-менее нейтральную форму. Вроде как просто недопонимаю, а не хочу тут же спрыгнуть с телеги и убежать в лес. Леший бы побрал эту Шантал! Если уже второй человек утверждает, что я на неё настолько похожа, что зовёт меня её именем, видимо, так оно и есть. Дьявол! Если эта фурия успела испортить жизнь Йену Кайлу, кем бы он там ни был, то, чтобы она ни сделала Правителю, мне по этому поводу, похоже, устроят, как минимум, допрос с пристрастием. По результатам которого возможно… что угодно. Но уж что-то хорошее вряд ли.

Посланец князя странно посмотрел на моё кривящееся от страха и жалости к себе лицо и с поклоном ответил:

— Не могу знать, леди. Это личное дело Правителя. Если Правитель и дал какие-то разъяснения князю, то передать их мне последний не счёл нужным. В любом случае, Ваше появление — большая удача для нас. Я буду счастлив проводить вас обоих до замка, где вам, без сомнения, окажут должный приём и почёт.

— Так, суду всё ясно, — вздохнул Йен и с короткого замаха врезал склонившемуся стражнику кулаком под дых. Тот скрючился ещё сильнее, мы с Саврием хором ахнули, а я от себя добавила «да что ж такое-то!» Йен Кайл, не обращая на нас ровным счётом никакого внимания, схватил жертву за волосы и рывком откинул голову назад, оказавшись с шокированным таким поворотом событий Валладом лицом к лицу.

— Ты забудешь, что видел со мной леди Шантал. Это просто неизвестная женщина под покрывалом. Она путешествует со мной и никогда не открывает лица и не говорит с незнакомцами. — Потом резкий поворот ко мне «Скатерть на голову, быстро!», и снова к гонцу. — Ты будешь помнить только то, что в точности передал приказ князя.

Йен разжал пальцы и отступил на шаг. Мы с Саврием, замерев статуями, немо взирали. Гонец неуклюже покачнулся, растерянно моргнул земле под ногами и пружинисто выпрямился, недоверчиво потирая место, куда пришёлся неожиданный подлый удар. Интересно, огребёт ли за это мой самоуверенный спутник прямо сейчас от самого гонца, или чуть позже от его господина? Однако, гонец, как оказалось, претензий к обидчику не имел. Даже напротив.

— Ооо… Господин Йенрел? И… эээ… Леди Шантал? Это Вы, какая удача! Приветствую Вас! Прошу меня простить Не знаю, что со мной произошло, должно быть, желудочная колика. — Он нервно поклонился нам обоим по очереди, и на втором поклоне снова получил в солнечное сплетение.

— Да какого ж лешего ты творишь, упырь проклятущий?! — не выдержала я, не в силах больше смотреть на это избиение младенцев. — Ты ему так отобьёшь что-нибудь!

— Я твою жизнь спасаю, идиотка! — мгновенно повернувшись ко мне вместе со скрючившейся жертвой, сквозь зубы прорычал Йен. Глаза снова чернели, под ними разбегались жгуты-вены. — Личная охрана князя просто так внушению не поддаётся. Если он доложит Девереллу о том, что со мной «леди Шантал», ты и пикнуть не успеешь, как окажешься перед Правителем, который с тебя, в лучшем случае, кожу на ритуальный барабан сдерёт.

— А в худшем? — зачем-то спросила я, сглатывая несуществующую слюну мгновенно пересохшим горлом.

— В худшем он это сделает живьём.

Я задохнулась от перспективы, представшей перед внутренним взором, и приступа острой любви к собственной коже на её законном месте.

— Что мне делать? — в панике просипела я.

— Что Вы делаете? — сдавленно возмутился оправившийся от шока гонец и попытался выпрямиться.

— Скатерть на голову, быстро! — рявкнул Йен, в третий раз смачно въезжая кулаком в живот несчастному Валладу.

Саврий неопределённо крякнул. Я вскочила, трясущимися руками схватилась за скатерть, встряхнула (резко и мерзко пахнуло щами) и накинула на голову на манер платка, но при этом скрыв лицо так, чтобы на виду остались одни только глаза. Зажимая края холстины у носа, я наблюдала за тем, как Йен, повторяет слова внушения, а вены под его глазами пульсируют, стараясь дотянуться до самых щёк.

Наконец, Валлад рухнул на колени перед своим мучителем, а тот, зажмурился, содрогаясь, тяжёло дыша и скалясь, словно борясь с чем-то. Я с колотящимся сердцем наблюдала за тем, как вены внезапно вытянулись на пол-лица, а потом резко исчезли, отчего сам Йен широко качнулся назад и чудом устоял на ногах, переступив, расставив их и уперевшись ладонями в колени. Саврий звучно высморкался в рукав.

— Что со мной произошло? — растерянно забормотал посланник князя, вставая и отряхивая колени. — Ох! Пресвятая Игриния! — Он обеими руками схватился за живот. — Такое ощущение, что меня били!

— А я… тебя предупреждал… любезный, — делая якобы небрежные паузы между словами, а на самом деле для глубоких вдохов между ними, «объяснил» уже принявший вертикальное положение Йен. — Не надо было… так близко подходить к нашей лошади. Она чужаков не любит… и убедительно аргументирует это метким ударом копыта. Скажи спасибо, если бы не я, мог бы и не один раз получить.

— Спасибо, господин Йенрел, — автоматически поблагодарил Валлад и со здоровым недоверием воззрился на упряжную лошадь, похоже, дремлющую, и делающую это уже достаточно давно. В общем-то, кобыла действительно клевала носом, не проявляя ни малейшего интереса ни к устроенной потасовке, ни к жеребцу гонца, призывно пофыркивающему в сторонке.

— Что-то я ничего не помню, — смущённо и озадаченно признался гонец, очевидно, так и не сведя мысленно концы с концами.

— А голова не болит? — почти правдоподобно сыграл вежливое беспокойство Йен.

— Нет, а должна? — Гонец потрогал макушку и потёр затылок.

— Вообще, да. Ты ею хорошо приложился. Ну, не переживай. Пройдёт шок, прочувствуешь всё сполна. — «Успокоил» сероглазый садист, обогнул свою жертву и, коротко выдохнув, одним прыжком вскочил на телегу. — А пока проводи меня и мою спутницу к князю Девереллу. Ты ведь за этим здесь, не так ли?

— А… д-да. Одну секунду. — С недоверием и страхом косясь на только что не похрапывающую лошадь, Валлад обошёл её как можно дальше, поймал за узду своего коня и, морщась от боли, неизящно влез в седло. — Прошу вас следовать за мной.

— Так трогаемся, что ли? — неуверенно спросил Саврий, перебирая поводья.

— Поехали. — Коротко кивнул Йен, устраиваясь на дне телеги.

Щёлкнули вожжи, лошадь недоумённо фыркнула, мотнула головой и пошла бодрым шагом.

— А вот теперь ты расскажешь мне всё! — Потребовала я, неуклюже опустившись напротив Йена.

В ответ он только скривил губы в усмешке и демонстративно закрыл глаза.

Глава 13

Не всё тайное становится явным

Телега теперь скрипела, не переставая. Палящее небесное светило только-только покинуло зенит и медленно сползало по безоблачной синеве к горизонту. Ничто не напоминало о ливне накануне. Хотя, может быть, сюда гроза просто не дошла. Стояла страшная удушливая жара. Я ждала, что вот-вот совершу непроизвольный акт самовозгорания, а едущий впереди Валлад заживо сварится в своём наглухо застёгнутом мундире. Йен сидел, обхватив колени руками, и сжимая пальцами одной распухшее запястье другой. Выглядел он при этом уставшим, даже больным, но бодрился сам и бодрил меня посредством ядовитых замечаний. За что я, говоря начистоту, была даже в каком-то смысле благодарна.

— Так, давай ещё раз сначала и по порядку, чтобы я, наконец, поняла, в чём суть. — Я закончила завязывать скатерть на затылке и перекинула длинные концы вперёд. По крайней мере, голову теперь точно не напечёт. И от распущенных волос не будет так жарко. А если наш сопровождающий надумает обернуться, он дал слово предупредить об этом, чтобы «скромная попутчица господина Йенрела» успела прикрыть лицо. — Зачем я продолжаю ехать с тобой туда, где меня могут схватить и передать в руки человеку, который имеет обыкновение заживо сдирать кожу с неугодных?

Я старалась говорить иронично, но на самом деле, мне было страшно до заикания.

— Потому что мне нужна скважина. — Йен задумчиво сдвинул брови так, что между ними пролегла вертикальная складка.

— Это я уже слышала. — Терпеливо напомнила я. — И не спрашиваю, зачем что-то тебе. Мне это зачем?

— Какая разница? Я всё устрою, успокойся. У тебя всё равно нет выбора. — Лениво ухмыльнулся он и перевёл взгляд куда-то вбок. Я проследила направление, но ничего интересного не увидела. Древесный частокол свесил основательно подвявшие на жаре листья, трава на обочине выгорела до бледно-жёлтого цвета. Оглушительно стрекотали кузнечики, изредка им подчирикивали птицы. Ветра на этой бесконечной раскалённой дороге, похоже, не существовало вовсе. Мы ехали в тяжёлом знойном мареве, и загустевший воздух как будто налипал тонкой плёнкой поверх потного тела.

— Выбор есть всегда. Просто сейчас он не очень богатый. — Недовольно проворчала я, выпятила нижнюю губу и с силой дунула вверх на лоб.

— Оптимистично. Видно, ты раньше никогда не оказывалась в безвыходных положениях.

— Я всегда старалась до этого не доводить. А ты, стало быть, можешь поделиться со мной мудростью и опытом?

— Делиться не стану, но и скрывать, что я большой специалист по тупикам, тоже не буду. — Оскалился в напряжённой улыбке Йен и на вопрос «что это значит?» бессовестно промолчал.

Я запрокинула голову и беззвучно воззвала к небу о терпении. Небо тоже не ответило, и мне стало совсем тоскливо.

В телеге снова повисло тягостное для меня одной молчание. Саврий, сидя на своём месте в одних портах (рубаха и сапоги со смотанными портянками внутри кучей лежали в углу телеги, придавленные сверху ржавым мечом), деловито понукал разморенную на жаре лошадь. Та никуда не торопилась, пыхтела и ступала тяжело, чем стала очень похожа на конягу деда Шульмыша. Для полноты картины в телегу теперь надо было только навалить сена, воткнуть вилы и выкинуть Йена. Тот как раз полусидел с закрытыми глазами и притворялся спящим. Валлад нас не подгонял, не оборачивался, и вообще не проявлял никакого интереса к происходящему за спиной. Но при этом чётко выдерживая дистанцию. Как ему это удавалось, одному Свету известно.

— Как руки? — так и не определившись с интонацией, спросила я. С одной стороны мне было совестно, что я, как травница, не могу помочь нуждающемуся в исцелении. С другой мстительно хотелось не дать ни минуты покоя тому, кто несколько дней назад начисто лишил покоя меня.

— Сносно, — не открывая глаз, сонно ответил Йен и шевельнул распухшей кистью. Последовавшая за этим мимолётная неконтролируемая гримаса яснее ясного дала понять, что в реальности дела обстоят гораздо хуже.

— Может, всё-таки хотя бы подорожник? — почти жалобно спросила я, краешком сознания изумляясь, что по-прежнему рвусь выполнять неписаные законы своего ремесла в отношении этого человека. Призвание сильнее личной неприязни? Ну да, конечно, где то призвание. Просто после охоты за пресловутым мифическим покойником, мне не хотелось остаться на руках с настоящим.

— Ещё раз услышу про этот проклятый подорожник, заставлю нарвать и съесть. — Невнятно пригрозил Йен. — Просто растолкай меня, когда приедем. Скважина решит все мои проблемы, — он сполз по бортику вниз, перевернулся на бок и накрыл голову курткой. Из-под которой ясно и значимо добавил, — и твои тоже.

Я просверлила взглядом грязную куртку и отвернулась. Положив руки на бортик и уперев в них подбородок, я смотрела, как медленно уходит назад дорога. Телега скрипела ещё надрывнее, чем раньше, грузно переваливалась на ухабах, и очень скоро меня укачало. Закрыв глаза, часто дыша и сглатывая в попытках успокоить взбунтовавшийся желудок, я снова подумала о бегстве.

Может, сейчас? Неплохая возможность. Телега и так постоянно скрипит, причём очень громко, так что о внезапном шуме можно не волноваться. Аккуратно перелезть через бортик, спрыгнуть и быстренько отбежать в ближайшие кусты. Если всё провернуть быстро и осторожно, есть шанс. Но ведь законы подлости никто не отменял. А если Валладу именно в этот момент приспичит обернуться? Или Саврий решит, что без сапог ему холодно? Или, не приведи Свет, проснётся сам Йен?

Но даже если всё пройдёт гладко, и мне удастся скрыться в лесу, что дальше? Куда идти? Последний раз, когда я спрашивала, где мы, мой спутник коротко обронил «до Бришена далеко» и больше на подобные вопросы не реагировал вообще. Надеяться на то, что «далеко» — это день-два пути вряд ли стоило. Даже для жары, которой нынешнее лето душило всё живое, здесь было слишком жарко. А среди деревьев по бокам от дороги изредка мелькали какие-то незнакомые мне на вид образчики. Как такое возможно? В ответ — каменное молчание.

В конце концов, я недовольно поджала губы, вынужденно признавшись себе в том, что опять никуда не убегу. Потому что делать это в неизвестность — поступок, достойный всех оскорбительных колкостей Йена. Потому что Саврия по-прежнему жалко. А ещё потому, что я, оказывается, трусиха, каких поискать и предпочитаю знакомое зло, которое вроде как спасает мою жизнь от зла неизвестного. Странным образом, надо сказать, но всё же. Если, конечно, не врёт.

Эхе-хе, во что же ты ввязалась, травница?.. Дался тебе тогда этот пузырёк с настойкой. Кстати, сейчас бы его содержимое пришлось весьма кстати… Тьфу, не раскисать!

Может, после посещения этой неведомой скважины Йен меня всё-таки отпустит? Мы же вроде как уже договорились, что я не Шантал. Хотя, не похоже, что это его успокаивает…

Я почувствовала, как начинает гореть и щипать лицо и в панике прижала к нему ладони. Стало легче и даже немного прохладнее. Значит, всё-таки без корчей. Зато с обгоревшей физиономией, какие я не единожды видела у односельчан: красные щёки, шелушащийся нос… Всё когда-то бывает в первый раз! Но, леший побери эту жару, как же тяжко!

Я украдкой бросила быстрый взгляд на Йена и, убедившись, что он действительно спит (или очень убедительно притворяется), тоже улеглась, укрыв пострадавшее лицо от губительных солнечных лучей полой скатерти, и дав себе зарок спать. Просто так легче переносить жару, вот и всё. К тому же, отвратительный скрип просто не даст мне уснуть, а тряска на колдобинах совсем не похожа на убаюкивание…

* * *

…Озарение так и не пришло. Зато я ещё немного покашляла, надышавшись пылью, которую взметнули к лицу мои же собственные руки.

Если думать логически, за то время, что я тут ползала и болтала сама с собой, глаза уже давно должны были привыкнуть к темноте, и начать предоставлять мне хоть какие-то смутные очертания окружающей действительности. Как же, как же… Я не видела даже собственные руки, поднесённые к лицу.

Может, я ослепла?!

Эта внезапная мысль выбросила в кровь такую порцию адреналина, что сердце снова постыдно ретировалось в пятки, в ушах зашумело, а перед мысленным взором предстала страшная картина: я падаю спиной на голый камень, от удара теряю зрение, а ничего не болит просто из-за сильнейшего шока. Зато как только он пройдёт…

— Нет! Чушь! Бред! Идиотизм! — Заорала я на себя, хватаясь за голову в попытке отогнать подозрительно похожее на зарождающуюся истерику ощущение. Мне стало безумно страшно. У этого страха была какая-то причина… Но я её не помнила. Что-то связанное с… нет, не помню. Проклятие, проклятие!

Лёжа на ледяном пыльном полу, и тяжело дыша, я пыталась отрешиться от паники и заставить себя думать. Поначалу ничего не получалось, но постепенно, шаг за шагом, я принялась отходить от всепоглощающего ужаса неизвестности.

Наконец, мало-мальски убедив себя успокоиться, я принялась заново мысленно раскладывать по полочкам имеющиеся факты. Полочек было сколько угодно, фактов — чуть больше, чем ничего. Итак. Я жива, могу свободно двигаться и думать. Это хорошо. Я неизвестно где, в полной темноте, вокруг только камень, пыль и ватная затхлая тишина. Это плохо, но не смертельно. Пока не смертельно. Если найду способ выбраться. Я решительно придушила встрепенувшийся было стенающий внутренний голосок. Слепота — это всё бред сивой кобылы. Быть этого не может. Нельзя упасть с такими последствиями и чувствовать себя, как после хорошего здорового сна. Всему есть свои пределы. Даже шоковое состояние не всесильно.

У меня зачесался нос. Я на ощупь поскребла его пыльным пальцем и чихнула.

— Точно! — чересчур бурно обрадовалась я, вспомнив всем известную на этот счёт примету. — Всё со мной нормально. А то, что я так хорошо чувствую себя физически, конечно, странно, но лучше уж так, чем наоборот. Эх, живём!

У меня неожиданно поднялось настроение. Так иногда, думается мне, бывает у каждого человека, когда всё больше и больше нагружают размышления о проблемах и неприятностях, и вдруг, ни с того ни с сего, на несколько секунд ощущаешь себя невообразимо свободным, лёгким, почти счастливым. Понимаешь, что плевать тебе на все те неприятности с самой высокой из колоколен, что всё у тебя будет хорошо, как бы кто или что ни старалось добиться обратного.

К сожалению, подобные моменты беспричинно-идиотского счастья слишком быстро заканчиваются, оставляя неприятное послевкусие самообмана и ещё больше усугубляя депрессивный настрой.

Поэтому когда моё настроение стремительно взмыло вверх, я, ловя сладостный краткий миг, подорвалась вслед за ним, намереваясь хоть бегать в темноте, но стены помещения найти. Ведь если есть стены, значит, в них просто обязаны быть двери! Хотя бы одна. Через которую я отсюда и выйду.

Я вскочила на ноги, практически окрылённая ощущением полуистерического счастья… И так хряснулась макушкой, что перед глазами замелькали первые за всё это время зрительные образы — бешено вертящиеся серебристые круги и спирали. Я зашипела и села на пол, обхватив несчастную голову руками. Приступ счастья как ветром сдуло. Зато передо мной в полный рост встала очередная проблема.

Я осторожно начала подниматься на ноги, вытянув вверх руку и зачем-то задрав голову. Почти сразу мои пальцы упёрлись в точно такой же камень, по которому я давеча долго ползала во всевозможных направлениях. Ощупывая ладонью твердь над головой, я просеменила немного туда и обратно на полусогнутых, постоянно выдёргивая платье-мешок из-под ступней, и, наконец, остановившись, громко и очень грязно выругалась. Похоже, это и в самом деле был потолок…

* * *

— По-моему, это я просил меня разбудить, а не наоборот.

Недовольный голос Йена вырвал меня из странного сна. Несколько секунд я ещё цеплялась за него, зачем-то стараясь запомнить, но тут почувствовала руки на своём затылке, голова приподнялась, а потом стукнулась о шершавые доски.

— Ай!

— Не ай, а почти приехали. Пора начинать маскарад. — Раздался треск вспарываемой материи, и на меня упала куча полотна, до отвращения знакомо пахнущая щами. — Я тебе там щель для глаз прорезал. Кривовато вышло, но тем тупым ножичком, который мне одолжил наш приятель сопровождающий, и это почти что шедевр кройки.

— А обязательно было выдёргивать прямо из-под головы? — недовольно спросила я, кое-как садясь, потирая ушибленный висок и путаясь в скатерти в поисках обещанной прорези.

Телега стремительно и тряско катилась вперёд, хотя ухабов стало меньше, а по сторонам дороги вместо леса потянулись колосящиеся поля. Валлад по-прежнему ехал впереди, стойко не обернувшись даже на мой возмущённый вскрик. Может, пока я спала, Йен его снова приложил и внушил не прислушиваться?

— Я пытался разбудить тебя вежливо. — Вздёрнул брови темноволосый истязатель.

— Ну, если это вежливо…

— Поначалу это действительно было вежливо. Но ты упорно не желала просыпаться. Тогда дай, думаю, сделаю пока доброе дело — превращу грязную скатерть, раз уж она у нас тут так удачно оказалась, в парадно выходное покрывало риянок.

— Кого?

— Риянок. Пока мы не уйдём от Деверелла, ты — риянка. Запомни это слово.

— И кто это? — найдя-таки прорезь, я с демонстративным сомнением просунула в неё три пальца и пошевелила, показывая то, что они входят только на одну фалангу.

— Риянки — это девушки народа рияни, чего уж проще… Я же сказал, старался как мог. — Он развёл руками. — Значит, будешь в дырку каждым глазом по очереди смотреть.

— А может, мне просто выкинуть это позорище к чёртовой матери? — От злости, а не от большого ума предложила я.

— Кожа, содранная заживо. — Многозначительно понизив голос, напомнил Йен.

— Убитая тобой Длань. — Я решила в кои-то веки не оставаться в долгу.

Секунду он смотрел на меня расширившимися глазами. Что это? Страх? Прозрение? А потом вдруг расхохотался. Не притворно, а по-настоящему. Веселясь от всей души. Пожалуй, это было первое искреннее проявление чувств с момента нашей встречи… Надо же, какое, леший его раздери, счастье!

В какой-то момент, словно задули свечку, смех оборвался, а лицо Йена мгновенно приняло уже привычное и успевшее опостылеть насмешливое выражение. И на мой мрачный взгляд исподлобья последовало не менее надоевшее упражнение в сарказме.

— Прелесть какая. От такой наивности просто скулы сводит. Я тебя уже предупреждал: не надо путать то, что тебе непонятно, с моим слабоумием.

А, так слабоумие всё-таки есть, — с издёвкой подумала я, но от произнесения вслух благоразумно воздержалась, вместо этого вернувшись к насущному — риянкам.

— Рияни — довольно обширное северное государство. — Сдался Йен. — Климат там аховый, снег сходит только летом, поэтому местные жители постоянно носят многослойные одежды. То ли это фасон такой, то ли на самом деле надевают одно поверх другого, я так и не разобрался. Слишком вычурно на вид. Ещё и украшениями обвешиваются с головы до ног.

— Что-то не сходится, ты не считаешь? — я выразительно потрясла грязной скатертью.

— Это нам как раз очень даже на руку, — отмахнулся Йен, — видишь ли, риянские женщины всегда закрыты покрывалами. Длинными и широкими. Из всего возможного видны одни глаза, и то в лучшем случае. Чаще сверху накинута непроницаемая вуаль. Чем больше покрывал на женщине, тем выше её статус. И чтобы их можно было сосчитать, цвета выбираются, мягко говоря, контрастные. Поэтому самые знатные риянки обычно выглядят так, что хоть сейчас в бродячий цирк. И, кстати, у их покрывал прорезей для глаз нет вообще. Считается, что никто, кроме равных и высших по положению не достоин смотреть в зеркала души знатнейших из знатных.

— А как они ходят? — изумилась я, представив по-петушиному разодетую тётку, слепо шарящую перед собой вытянутыми руками и натыкающуюся на все углы.

— Очень просто. — Пожал плечами Йен. — Либо их водят под руки специально приставленные для этого слуги, либо другие специально приставленные носят на руках.

— Бред какой-то, — резюмировала я все свои соображения по этому поводу. — Скажи честно, ты опять надо мной издеваешься?

— И рад бы, да некогда. — С искренним сожалением покачал головой Йен, — до замка совсем недалеко. Можно я договорю? Спасибо. Так вот. Знатность риянки определяется количеством покрывал. Всех покрывал риянская женщина не может лишиться никогда. За своевольную демонстрацию хотя бы кисти руки или ступни её жестоко наказывают, а за открытое лицо или произнесённое в присутствии посторонних слово, казнят. При этом даже на казнь женщина является в покрывале — разумеется, грубом и грязном, как символе униженности и отверженности — и тут уже всё зависит от виртуозности палача. Тяжело рубить голову, когда непонятно толком, где шея. Притрагиваться к женщине рияни запрещено. Это навлекает несмываемый позор на того, кто совершает подобную неосмотрительность. В зависимости от «тяжести преступления» выбирается и наказание. Просто случайно задел плечом в толпе — получишь плетью, нечаянно толкнул — палками по пяткам, а уж если схватил или хотя бы попытался — верный способ попрощаться с рукой. Считается, что, хватая, злоумышленник крадёт честь женщины. Как видишь, воров везде наказывают одинаково.

Я сделала нетерпеливый жест рукой, отметая последнее замечание.

— Возвращаясь к покрывалам. Для женщины рияни, опозорившей себя недостаточно для казни…

— Это как?

— Это, например, если она изменила мужу. Или что-то украла. Или кого-то убила.

— Что?! — от недоверия и негодования я даже подалась вперёд, — то есть убийство ей прощается, а за произнесённое слово без разбирательств отрубят голову?! Ну нет, в такое я точно не поверю! Это какая-то чушь на постном масле!

— Если ты не принимаешь чужих законов, это не значит, что они не работают. — Укоризненно выгнул бровь Йен, и я почему-то смутилась, — На чём я остановился? А, да. Для женщин, чьего позора маловато для публичной казни, существует другой вариант — пожизненное изгнание. Презренной оставляют одно только покрывало, штаны и обувь и с завязанными глазами вывозят за городские ворота на каком-нибудь больном осле, козле, или кто там под руку попадётся. С этого момента изгнанная не имеет права на хлеб и кров, её никто не пустит ни в один город или село, зато побить камнями могут запросто, с удовольствием и с полного одобрения закона. Животину, на которой она выезжает за ворота, кстати, не откладывая, пристреливают прямо с городской стены.

Я подобрала отпавшую челюсть. Такого даже дед-баюн под хмельком не рассказывал!

— И что дальше?

— Как правило, отверженные кончают жизнь самоубийством при первом удобном случае. Кто-то вешается на дереве на собственных штанах, потому что даже в посмертии считает верхом стыда показать кому-то лицо, сняв покрывало. Кто-то топится или прыгает с обрыва. Особо предприимчивые нарочно пытаются вернуться в город, и страже ничего не остаётся, как с той же стены отправить неугомонных особ к праотцам вслед за убитым животным. Кстати, то ещё развлечение. Толпа зевак собирается просто грандиозная.

— И что, неужели никому их не жалко?

— Вряд ли. — Йен задумчиво поджал губы. — Когда всю жизнь живёшь под влиянием каких-то обычаев, они становятся естественными и нормальными. И скорее те, кто противится своей судьбе, вызывают порицание. Как я уже говорил, абсолютное большинство изгнанниц предпочитают как можно скорее умереть, чем жить в таком позоре. Тем не менее, находятся единицы, которые решаются попытать счастья и остаться в живых. Обычно это отверженные из приграничных городов. Их заведомо презирают гораздо сильнее. Они переходят границу, ища лучшей жизни в соседних странах. Если, конечно, не замерзают по дороге. Собственно, что так, что этак судьба у них обычно плачевная. Не в сугроб, так в бордель. Соседи, наученные многолетним опытом, прекрасно знают, что это за женщины в покрывалах, и обращаются с ними соответственно. А те терпят, потому что не представляют иного отношения и просто радуются тому, что до сих пор живы.

— Погоди-ка… — Я прищурилась и медленно подалась вперёд, когда меня озарило, в какую сторону он клонит. — Ты что, хочешь сказать, что всё это время будешь выдавать меня за шлюху?!

— Не надо так кричать, — дёрнул щекой Йен. — Мальчик-одуванчик впереди может услышать, сделать интересные выводы, и мне снова придётся его бить, чтобы внушение удалось.

— Зачем вообще было это делать? — сбавив тон, накинулась я на него, до глубины души возмущённая этим непоколебимым равнодушием.

— А зачем меня вообще было слушать? — с преувеличенным негодованием, передразнивая меня, всплеснул руками он, — Правильно, я же тут просто так языком чешу. Повторяю ещё раз, последний. Просто так княжеской охране ничего не внушить. Об этом кое-кто лично позаботился.

— Кто? — ввернула я.

— Охрана, в которую, если ты этого ещё не поняла, входит и наш гонец, — полностью проигнорировал мой вопрос Йен, — всегда должна оставаться в здравом уме. Случись что, князь не останется без боевой поддержки. Для этого существует специально созданная завеса…

— Магическая? — снова вставила я.

— Нет. — Соизволил отреагировать он. — Не совсем. Магия вообще вторична по отношению к Потоку.

— К Потоку? Что это за Поток? Я столько раз слышала про него в Бришене, но как-то не сложилось узнать ничего конкретного. Нет, подожди! Давай по порядку! Сначала про охрану, потом про Поток. А то ты каждый раз ухитряешься заговорить мне зубы, и не даёшь ответов на половину моих вопросов!

— Кто сказал, что я, в принципе, собираюсь рассказывать тебе про Поток?

— А почему нет? — Я устало моргнула. — Мы уже третий день вместе, а всё, что я о тебе знаю — это имя. У меня в голове каша. Там столько вопросов и домыслов, но ни одного ответа. Ты заставил меня прыгнуть с обрыва, но мы не разбились, вместо этого оказавшись там, где даже природа мне кажется малознакомой. А ведь я травница, я знаю всё, что растёт в местности, где я живу. Ты умеешь заставлять людей делать то, что нужно тебе, и чувствовать себя при этом абсолютно счастливыми. У тебя серые глаза, но они то и дело чернеют, а на лице расползаются вены, которые, кажется, вот-вот вырвутся из-под кожи. Ты можешь без колебаний убить человека или раскопать полусгнивший труп на кладбище. Ты совершаешь поступки, которые мне непонятны. Ты говоришь голосом, порождающим эхо, легко манипулируешь мной угрозами убийств, утверждаешь, что обжигаешься моими прикосновениями и врёшь, что ты вампир. Ты с лёгкостью вытянул из меня историю моей жизни, но ни слова не рассказал о се…

— В качестве ненавязчивого напоминания, — перебил меня на полуслове Йен, — я ничего не могу тебе внушить. Так что рассказанная тобой история — чистой воды акт доброй воли.

— О, ну конечно! А угроза убийства не считается провокацией к изъявлению… доброй воли? — Я изобразила пальцами кавычки.

— Я не угрожал тебя убить. — Он невозмутимо включил дурачка.

— Не надо казаться глупее, чем ты есть на самом деле, — мстительно попросила я, — ты угрожал убить Саврия.

— Если тебя волнует его жизнь, это твоя проблема, не моя. — Всё так же спокойно ответил Йен, заставив меня подавиться собственным возмущением, и продемонстрировал мне страшно опухшую кисть. — Кстати об историях. В твоей тоже не сказано о самом интересном.

— Это какое-то умопомрачение, — застонала я, пряча лицо в ладони, и с силой его ими растирая.

— Не унывай, дорогая, Поток всё расставит по своим местам. — Йен ободряюще похлопал меня другой рукой по плечу, скрытому рубашкой. — Как только мы доберёмся до скважины, все мои вопросы разрешатся.

— А мои? — Я подняла голову, ловя его взгляд, но он смотрел куда-то в сторону и сосредоточенно хмурился. Ещё один вопрос занял своё место в череде ожидающих ответа. Ну что ж, может, эта скважина и впрямь что-то определит в моём теперешнем положении. А пока вернёмся к насущному. — Так что там с завесой на охране князя?

— Что ты говорила про голос и эхо? — Вопросом на вопрос «ответил» он.

— Ну… — Я даже растерялась, толком не зная, что ещё добавить к сказанному. — А у тебя что, провалы в памяти?

Его взгляд и каменное молчание вышли очень тяжёлыми.

— Ладно, — я попыталась собраться с мыслями. — Один раз ты говорил таким голосом. И это, надо отдать тебе должное, произвело на меня сильное впечатление. Потому что металлическое лязганье из человеческого рта слышать несколько непривычно. Ты меня тогда действительно напугал. Молодец! — Под конец от растерянности я перешла к неприкрытому ядовитому ехидству. Потому как этим вопросом мой таинственный до тошноты спутник, похоже, вознамерился напустить ещё больше тумана вокруг своей персоны.

— И что я сказал? — Йен хмуро потребовал ответа, напрягшись всем телом и буквально прожигая меня взглядом. Пришлось вспоминать.

— Точно не помню. Что-то про долги и ожидание, которому скоро наступит конец.

— Наступит конец… — эхом отозвался он, глядя уже куда-то сквозь меня.

А я смотрела на него и понимала, что с этого момента треклятой каши, распирающей мою голову изнутри, снова стало ещё больше. Хотя до этого мне казалось, что больше уже просто некуда.

— Так вот о завесе, — резко, словно по щелчку, переключился Йен.

— Ну, хвала Свету, наконец-то, — вяло согласилась я, борясь с желанием нервно почесаться.

— Завеса держится на человеческом самоконтроле и делает невозможным любое проникновение в сознание, — как будто и не было предыдущей напряжённой сцены, продолжил он, — Поэтому, когда не можешь проломить защиту, найди в ней лазейку. Людей, которые подсознательно всегда готовы защищать и защищаться, нужно заставить хотя бы на мгновение потерять контроль над ситуацией. И никто ещё не придумал ничего лучшего, чем внезапная боль.

— Но ведь ты же сам сказал: на то они и охрана, чтобы быть готовыми к нападению в любой момент. — Я слушала достаточно внимательно, чтобы не пропустить это явное противоречие.

— Не надо путать, Гордана. — Йен поднял палец и медленно повёл им в сторону Валлада. Тот по-прежнему ехал к нам спиной, ни разу не испросив позволения обернуться. Почему-то это меня беспокоило. — Готовность к боли и момент её испытания, две разные вещи. Есть всего доля секунды, на которую даже опытный воин полностью погружается в это ощущение. Разумеется, он оправится очень быстро, восстановит самоконтроль, и момент будет упущен. Поэтому единственное преимущество — во внезапности.

— Ты его три раза бил, — проникновенно напомнила я, отчаянно желая отделить правду от лжи и не допустить того, что моя голова попросту взорвётся.

— На твоё счастье, парень оказался зелёным новичком, и просто не ожидал, ничего подобного. С бывалым воякой у меня мог быть только один шанс, и тот более, чем сомнительный. Слабоват я сейчас для виртуозного подчинения защищённого сознания. А с этим можно было попробовать внушить ещё тогда, когда он краснел при упоминании этикета. Но я не решился. О провальной попытке внушения кому-то из своей охраны князь мгновенно узнаёт по поточному маяку. Это значительно осложнило бы дело. Пришлось действовать наверняка.

— А почему это, собственно, на моё счастье? — я снова разозлилась, на сей раз от того, что опять получаюсь крайней.

— Потому что это ты у нас ратуешь за то, чтобы было как можно меньше бессмысленных жертв, — он с усмешкой «вернул» мне мои кавычки.

— Ты что, и его собирался убить?! Ну, знаешь ли, тебя к людям подпускать нельзя! И, можно подумать, этот твой князь принял бы тебя после такого с распростёртыми объятиями! — Я недоверчиво вздёрнула верхнюю губу.

— Да. — Беззаботно хмыкнул Йен. — Он мне должен. В своё время я сделал ему очень большое одолжение. И во имя старой дружбы и сохранности собственной жизни ему лучше бы об этом не забывать.

— Даже ценой жизни своих людей?

— И ею в том числе.

— Да кто ты, в конце концов, такой, леший тебя побери?

— Это неправильный вопрос, Гордана. — Холодно улыбнулся Йен Кайл, и его глаза стремительно начали чернеть. — Но леший по мою душу точно не придёт, а конец ожидания уже и правда близок. Я чувствую первую рябь от скважины Потока, мы скоро будем на месте.

— Так ты, значит, как-то пользуешься этим Потоком? — мало представляя, что это значит, но подспудно чувствуя, что ещё огребу с этим неприятностей, с замиранием спросила я.

— Есть такое дело. — Резко ухмыльнулся Йен. — Надевай своё покрывало, безмолвная женщина из Рияни. Будешь изображать барышню лёгкого поведения, которую я таскаю с собой не то, чтобы из жалости, а скорее в надежде продать задорого в какой-нибудь крупный бордель.

— Ничего себе легенда, — нахмурилась я. — Может, всё-таки что-нибудь поприличнее придумаем? Вдруг ко мне кто-то начнёт приставать? Предупреждаю, изнасиловать себя я не позволю даже твоему князю!

— Поприличнее будет неправдоподобно. Но от истерики меня, пожалуйста, избавь. Я уже насмотрелся в Бришене, больше не хочу. Никто не смеет посягать на собственность личного гостя князя. Закрой рот, я знаю, что ты хочешь сказать, не стоит. Если найдутся самоубийцы, желающие посягнуть на честь пугливой молчаливой риянки, не переживай. Я лично отправлю их из этой жизни на поиски следующей. — Он секунду помолчал, и, раздвинув губы в издевательской улыбке, добавил, — Хотя ты же не любишь, когда я грожусь кого-то убить. Наверное, правильнее будет разок одарить своими ласками каждого желающего?

— Чтоб ты сдох, — с чувством пожелала я, сжимая кулаки и впиваясь ногтями в зудящие ладони.

— То есть меня тебе не жалко? — продолжал с видимым удовольствием зубоскалить Йен, — Моё убийство ты воспримешь с радостью, ещё и спляшешь на могиле? А вообще, хочу тебе сказать, для простой деревенской девушки ты что-то больно нервная. Я слышал, у вас там уже лет с тринадцати вовсю по сеновалам возня идёт.

Такого желания броситься на кого-то с кулаками я в жизни не испытывала. Тем не менее, было очевидно, что он делает это специально. Поэтому вместо того, чтобы кинуться и вцепиться подлецу ногтями в лицо, я глубоко вздохнула собрала остатки самообладания и, осклабившись в ответ, пояснила, что не знаю, как в других местах, а у нас на селе с таким, как он, даже выжившие из ума старухи, даже за деньги и даже на простынях из алашанского шёлка не стали бы «возиться».

Он удивлённо дёрнул бровью, после чего сменил оскал на очень кривую улыбку и медленно кивнул. На том и заключили временное перемирие.

— Одевайся. Уже пора.

— Зачем это всё? — Я кивнула на заляпанную скатерть, — Неужели твой князь не догадается? Меня, то есть Шантал, наверняка ищут вместе с тобой.

— Наверняка. Только он об этом вряд ли знает.

— То есть?

— Что-то мне подсказывает, что день назад поточная связь через скважины серьёзно исказилась. Настолько серьёзно, что полностью утратила способность к переносу информации. На некоторое время. Но оно у нас пока ещё есть.

— И откуда же ты об этом осведомлён? — съёрничала я.

— Ну как же. Я сам для этого сделал всё, что смог. — Скромно опустил очи долу Йен. — Небезызвестное тебе тело, брошенное в скважину, как нельзя лучше исполнило своё назначение.

Мгновение я соображала, а потом с сипом втянула воздух открытым ртом.

— Циларин?

Йен кивнул с таким видом, словно собирался похвалить меня за догадливость.

— Ты что, убил её только ради этого? Можно было кинуть камень, кусок земли, куртку, да что угодно, а ты… Ах ты!..

— Не мели ерунду, — рыкнул он, резко приблизив к моему лицу свою живую маску смерти. — Никакой мусор не сможет парализовать течение Потока. Только мёртвое человеческое тело. Мне нужна была отсрочка, я её получил.

— Какой цинизм, — с отвращением скривилась я, и только чувство самосохранения помешало мне плюнуть в лицо этому отвратительному человеку.

— Цинизм — воскрешать людей из мёртвых и заставлять служить себе, полностью подчинив своей воле. — Ничуть не смутившись моим выражением лица, как бы между прочим заметил Йен.

— О чём это ты? Опять пытаешься заговорить мне зубы? — я насторожилась, готовясь к тому, что сейчас меня в который раз примутся ловко обводить вокруг пальца.

Вместо этого мой спутник издал стон вселенского долготерпения и задал обескураживающий вопрос:

— Помнишь, я говорил тебе, что в глухих деревнях ходячим мертвецам взяться неоткуда?

— Помню. И ещё ты сказал, что их существование, как таковых, тебя не удивляет.

— Правильно. Открою тебе большой секрет. Только тссс, никому не говори!

— Ты можешь хоть сейчас не паясничать?! — Взвилась я, одновременно сгорая от желания получить ключ к разгадке, и содрогаясь при мысли о том, что, скорее всего, мне сейчас снова наврут с три короба, и я окончательно потеряюсь во всём том, что случилось со мной с тех пор, как я встретила Йена Кайла.

— Длани Правителя — это мертвецы, поднятые им со смертного одра в тот момент, когда сердце замирает на последнем ударе. Тело ещё живо, но души уже нет. Это очень сильное и опасное плетение. Никто, кроме Правителя, этого не может. Слишком много нитей Потока задействовано, слишком сложен их узор и слишком велик риск для жизни плетущего. Ну, и вообще, надо сказать, это достаточно аморально. В обществе такое не приветствуется, но Правитель есть Правитель, ему можно. Дураков возмущаться нет. Тем более, что ожившие мертвецы составляют его личную охрану, именуются Дланями и носят на поясах очень занятные острые игрушки.

— Сперва удар, потом замах… — Ошарашено пробормотала я, когда изменница-память услужливо подсунула мне сцену, в которой Циларин расколола одну из «стен» Храма Потока, а потом и глупую кульминацию представления на помосте в Бришене, когда актёр сбросил тыкву с головы раньше, чем по ней символически чиркнули ножи актёров в чёрно-белом. Глупым тогда было не представление. Глупой была я.

— Именно. Этим оружием владеет только сам Правитель и его Длани, которые целиком и полностью подчинены его воле. Их собственное сознание остаточно и может быть вытеснено. Они кажутся обычными людьми, только очень отстранёнными, равнодушными, буквальными в понимании и исполнении. Но это видимость. В любой момент на любом расстоянии Правитель может с ними общаться, обмениваться информацией напрямую через Поток, а в случае крайней необходимости перенести собственное сознание в тело любого из своих… воскрешённых. Длани — идеальные телохранители. Сильные, исключительно преданные, не знающие пустых человеческих сомнений, не поддающиеся никакому воздействию, кроме того, которое осуществляет сам Правитель, и безнадёжно мёртвые душевно. Так что этим, так называемым, убийством, за которое ты меня пилишь вторые сутки подряд, я опять же спас твою жизнь. Ну, и заодно не дал подпалить себе пятки.

— Но ты же свернул ей шею!

— Наша суровая покойница как раз связывалась со своим хозяином. Я не мог ей этого позволить. Тут как с болью для внушения — главное, поймать момент. К сожалению, я его упустил. В непосредственной близи от скважины связь устанавливается быстрее, почти мгновенно. А Циларин очень хотела донести до Правителя хорошую новость. И она это сделала. Так что мне пришлось одновременно волочить за собой истерящую сопротивляющуюся девицу и схлопывать порталы, которые остервенело открывали на этот Светом проклятый холм Правитель и оставшиеся в его распоряжении Длани. А потом открывать свой собственный портал. Помнится, ты хотела узнать, как мы очутились в том лесу. Пожалуйста.

— Мёртвая… — прошептала я, гораздо больше потрясённая новостью о Циларин, чем тем, что, оказывается, пролетела через перемещающий портал.

— Внезапно я не так уж и плох? — с придыханием прошептал мне на ухо Йен.

Я молчала, смятенно переваривая, переосмысливая, стараясь уложить в голове услышанное, и бессознательно перебирая пальцами грубую материю по контуру прорези. Пресветлый Боже! Если это и очередная ложь, то гладкая настолько, что комар носа не подточит! Всё действительно выглядело именно так, как представлял мне Йен.

Я остервенело помотала головой, но это, естественно, не помогло.

— Почему вы были вместе тогда в переулке?

— А это уже совсем другая история. — Нарочито зевнул мой спутник. — Хватит болтовни, я уже вижу вдалеке городские стены. Пора из склочной деревенской девицы становиться скромной молчаливой изгнанницей.

— После всего, что ты мне рассказал, я тем более не вижу в этом смысла. Если князь готов простить тебе убийство своего человека, то и меня наверняка не выдаст, если ты попросишь.

— Спешу тебя разочаровать, наивная душа. Никому нельзя доверять полностью. Потому что есть искушения, которым невозможно противостоять. И ты сейчас — одно из них.

— Я тебя снова не понимаю, — я безнадёжно покачала головой, просительно глядя ему в глаза, от которых толстой паутиной расползались пульсирующие вены.

— Это не смертельно, пока ты слушаешь и делаешь то, что я говорю.

— Я хочу знать, почему я это делаю. — Отозвалась я, тем не менее, накидывая на голову скатерть, и стараясь приноровиться смотреть сквозь кривую прорезь обоими глазами сразу.

— Потому что ты мне нужна. Но, сложись что-то не так, Правитель тебя не получит, обещаю…

Я чуть-чуть расслабилась.

— Если понадобится, я сам вырву тебе сердце у него глазах.

В этот момент я начисто забыла о досадной мелочи в виде недостаточно большой дырки в полотне.

— Свет Всемогущий, за что?! Я же не Шантал!

— В нашем с тобой случае это совершенно не имеет значения, — с неподражаемой жестокой иронией отозвался Йен.

Я было подумала, что под тележными колёсами неожиданно началась мощёная дорога. Но это просто бешено загрохотала кровь у меня в ушах. И едва ощутимо, противно зачесалось плечо. Я поскребла его отросшими ногтями, но лёгкий зуд тут же перепорхнул вниз и вверх по руке, а оттуда на спину и грудь, пока моментально не разбежался по всему телу. Я гортанно застонала, откинув голову назад. Просто блеск! Теперь, плюс ко всему, я ещё и чесаться на нервной почве начну!

* * *

Распахнутые во всю ширь городские ворота гостеприимно всасывали всех желающих. Желающих, кстати, оказалось не просто много, а целая толпа. Она явилась моему взору, только когда наша узкая ухабистая дорога сделала крутой поворот и внезапно влилась в широкий утоптанный тракт. Пешие, конные, на телегах — желающие попасть в город теснились в длинной очереди, которая, к чести пропускавших её стражников, двигалась хоть и медленно, зато равномерно.

Мне сразу вспомнился Бришен. А за этим цепочкой потянулись и все остальные воспоминания, так что какое-то время спустя я уже не знала, что делать: бояться обещанной внеплановой смерти или печально рыдать о том, что из-за неё я не узнаю, что стало с Кином, и больше никогда не увижу кота Виктиария. Как-то он там без меня, мой усатый — полосатый? Одним словом, когда наша телега во главе с Валладом вне очереди была пропущена к посту стражи под недобрыми взглядами и комментариями вынужденно потеснённых впередистоящих, я пребывала в глубоком унынии. И всерьёз подумывала о том, чтобы, пока никто не видит, всплакнуть под прикрытием скатерти. К сожалению, уже который день подряд всё шло не так, как я хотела.

— Как себя чувствует моя молчаливая изгнанница? — тихо спросил Йен, стараясь не наклоняться слишком близко. Очевидно, ему тоже не нравился запах щей.

— Отвратительно. — Мрачно отозвалась оная. — Из-за тебя я уже чешусь. Мои нервы скоро начнут биться в агонии, я спячу и стану такой же сумасшедшей, как ты.

— Достаточно было простого кивка, — полностью пропустив мимо ушей мою краткую обвинительную речь, пожурил Йен. — Я же сказал — молчаливая изгнанница. А ты снова открываешь рот. Встряхни головой, Гордана. Если внутри есть что-то, кроме пресловутой ниточки, на которой держатся уши, может, это поможет ему как-то активизироваться.

Я до боли стиснула зубы, молча приподняла скатерть за край и с силой встряхнула перед самым йеновым носом. Однако ж какие ядрёные это были щи!.. Йен отшатнулся с гримасой, доставившей мне злорадное удовольствие, и я решила для себя, что в этом раунде счёт один-один. Ну, или хотя бы один-половинка.

Возле поста стражи Саврий по сигналу Валлада придержал лошадь, телега встала, и очередь снова сомкнулась за нашими спинами. И всё то время, пока мы ждали разрешения двинуться дальше, я стойко не оборачивалась, чтобы посмотреть на говорящих. Хоть и очень хотелось. А ещё я старалась не чесаться. Но это у меня получалось плохо, если не сказать — совсем не получалось.

— Балаган какой-то к князю приехал, что ли? Вон под тряпкой небось, какой-нибудь уродец сидит. Карла там или баба с бородой. А при ней дрессировщик.

— За каким лядом бабе с бородой дрессировщик?

— Ну, так кто знает, что там за баба, раз уж с бородой. Может, дикая какая. Речи не понимает, ходит на четвереньках. Вот он её по макушке лупит, а она за это через свою бороду прыгает.

Я, не удержавшись, хрюкнула от смеха. Йен сидел с таким видом, который красноречиво говорил: «Мне всё равно, что вы там несёте, все вы чернь косолапая, снисходить до вас ниже моего достоинства».

— Глядите, люди! А ручища-то красная, распухшая! Неужто его баба укусила?

— Да кто их баб знает? Может, и укусила. Борода-то на бабах за просто так не растёт.

— Может, нечисть пойманная? Вон как хрюкает и трясётся (на этом месте я прыснула, и ещё сильнее затряслась от немого хохота), чует людей, в Свет верящих, боится! И под тряпкой, потому что от дневного света чахнет и дохнет!

— Да ну, не. Какая там нечисть, враки! Точно вам говорю — баба с бородой!

— Да что ты заладил-то, «баба с бородой, баба с бородой»?! Может, там какая-нибудь девственница, которая выглядит на семнадцать, а якобы спит последние триста лет в ожидании, пока её жених поцелуем разбудит. В Алашане такую видел. Стояла истуканом у стены. Ладная девка, только что извёсткой припахивала. А товарки её всем показывали, расхваливали и зельем каким-то приторговывали. Мол, выпьешь, и тоже навечно молодым останешься. Серебряную монету пузырёк стоит!

— Купил?!

— Дурной я, что ли? Целую серебруху за какую-то мутную бурду отдавать. Отравят ещё. Зато за медяк девственницу за ушком чмокнуть было можно. Вроде как счастья попытать — вдруг проснётся?

— Чмокнул?!

— Чмокнул, а то как же… Дурной что ли отказываться?

— Ну?!

— Что — ну?! Пока чмокал, у меня кошель спёрли! Оглянулся — товарок уже и след простыл.

— А девственница что?!

— А девственница — это всё обман. Не зря извёсткой пахла. Истукан неживой, замагиченный только, чтоб издалека на живую похожа была. Тьфу, пропасть! Все деньги, которые жена на сапоги дала, хапнули. А как ей объяснишь? Вернулся домой, а там скалка всегда наготове. Отходила знатно. Пока охаживала, вопила, что всё пропил. Так что бабы, хоть какие — это зло. Вот бы каждой склочной бабе по бороде. Чтоб этой же бородой их по нужде и удавить можно было…

— Проезжай! — зычно раздалось от привратницкой, и мы, оставив позади вошедших во вкус спорщиков, и следуя по пятам за княжеским гонцом, въехали-таки в город со звучным названием Тарвендер.

Глава 14

Из грязи к князю

В общем-то, единственным, что производило впечатление в этом городе, было как раз его название. Вопреки моим ожиданиям (а высота городской стены располагала к предвкушению грандиозного), Тарвендер оказался намного меньше Бришена. На каждые десять деревянных домов в нём приходился один каменный, а княжеский замок указующим в небо перстом нелепо чернел условно по центру.

Наша телега встала намертво буквально через несколько метров от ворот. Причиной тому явилась вереница других подвод, забивших узкую улочку на подъезде к замковой стене, вокруг которой, по словам Валлада, завтра раскинется большое ежемесячное торжище.

— Горячее времечко, — виновато обратился к Йену гонец, чей конь предсказуемо оказался зажат между нашей телегой и впереди стоящей. — Ещё вчера было тихо, спокойно, а сегодня уже столько народу, что многих даже в ворота не пустят. Придётся ночевать в поле. А завтра ещё хуже будет. Такая давка с самого утра начнётся — упаси Свет в ней оказаться.

— Завтра меня мало интересует, — Йен встал на телеге во весь рост и огляделся по сторонам. — Я вижу сломанную поперёк улицы подводу и не питаю иллюзий о том, что её починят в ближайшие несколько минут. Надеюсь, это сборище не помешает нам добраться до замка раньше, чем закончится торжище?

— Конечно, нет! — С жаром пообещал Валлад, но тут же, заметно стушевавшись, добавил, — Только, боюсь, идти придётся пешком и в обход. Телегу не развернуть, сами видите, сзади уже нет места. Хотя, там уже и пешком не пробраться… — Он окончательно скис.

Я повернулась посмотреть и вынужденно согласилась — да, места нет. То есть, совсем нет. И если мы хотим спуститься на землю и пойти пешком, то для этого сперва нужно перебраться прямо по стоящим впритык телегам, а их набралось уже без малого шесть штук. И ни одной пустой. Вряд ли нам позволят так запросто пройтись вон по тем помидорам. Или пустят лезть через скатки белоснежного, хоть и слегка запылённого, полотна. А ведь у нас ещё Валлад с конём.

Йен проследил направление моего взгляда и, видимо, пришёл к тем же неутешительным выводам. Я поманила его пальцем и тихо осведомилась, не будет ли он так любезен найти для нас всех выход из этого тупика, раз уж назвался специалистом.

— Желание леди для меня закон, — с усмешкой отозвался он и повернулся к Валладу. — Мы торопимся, поэтому воспользуемся твоим советом и пойдём пешком. А тебе ответственное задание: проводить до замка нашего старину Саврия. — Он панибратски хлопнул возницу по плечу, на что тот отреагировал стеклянным взглядом и приклеенной улыбкой.

— Господин Йенрел, я не вправе отпускать вас одних, но и бросить здесь коня — тоже. К тому же, при всём моём уважении… как вы собираетесь идти?! — Гонец тоже был в состоянии делать выводы из того, что видит, и теперь искренне недоумевал. Я, в общем-то, делала то же самое, но зная Йена, с меньшей самоотдачей.

— Ногами, мой недогадливый друг, ногами. А все убытки, если таковые появятся, князь наверняка с удовольствием возместит из своей казны. — С этими словами он стремительно наклонился, подхватил меня на руки и под удивлённые окрики гонца, ошеломлённую ругань хозяев подвод и истеричное кудахтанье кур в клетках на одной из них, в несколько длинных прыжков перемахнул все препятствия, разделявшие нашу телегу и свободную дорогу. Это случилось настолько быстро, что я пришла в себя, только когда мои ступни с размаху ударились о землю, а исполненный сарказма голос попросил меня либо отцепиться от рубахи, либо уже порвать её, и дело с концом. Я с некоторым трудом разжала одеревеневшие пальцы и машинально пригладила ладонью смятый воротник.

— Какая трогательная забота. Может, будешь мне по утрам рубашки гладить?

— А у тебя их что, больше одной? — я отдёрнула руку и демонстративно вытерла её о «подол» своей «накидки». После чего украдкой почесала зудящие ладони.

Йен фыркнул и, крепко взяв меня за плечо прямо поверх скатерти, повёл сквозь текущую толпу в ближайший переулок.

— Хотя бы ещё одна такая точно найдётся. А если ты в ближайшие полчаса не научишься держать язык за зубами, проще сразу бросить всю эту затею, придти на порог к Девереллу и попроситься к Правителю.

— Ну, так оставь меня на каком-нибудь постоялом дворе и иди к своему Девереллу. Вот это, — я резко обвела рукой свой наряд, — настолько глупо, что дальше просто некуда! Я в жизни не слышала об этих риянках. Что, если там окажется человек, лично знакомый с их обычаями? Тогда получится гораздо хуже, чем, если бы я просто пришла на порог.

— Нет.

— Откуда ты знаешь?

— Жителям Рияни здесь делать нечего. Просто ни с кем не говори, не снимай скатерть — кстати, я найду тебе что-нибудь поприличнее, когда доберёмся, а то ж позорище, идти рядом стыдно — и изображай испуг при любом резком звуке. Всё. Больше от тебя ничего не требуется. Как только я сольюсь с Потоком, изменить тебе внешность будет проще, чем щёлкнуть пальцами. И тогда не случится ничего непоправимого, даже если с тебя сорвут покрывало. Могу, кстати, сделать, как было. — Он легонько похлопал себя по карману куртки, где до сих пор лежал мой «портрет». Я ничего не ответила, полностью сосредоточившись на дороге.

Йен определённо хорошо знал, куда идти. За первым поворотом мы сворачивали ещё трижды, после чего оказались под каким-то мостом через узкую, наполовину высохшую речушку, откуда вскарабкались по осыпающемуся земляному склону, нырнули между домов и снова вышли на запруженную народом улицу. Всё это время я глазела по сторонам, насколько позволяла прорезь в скатерти, старательно отвлекаясь от ощущения усиливающегося зуда. Он уже начинал всерьёз меня беспокоить. Может, это какая-то аллергия? Или подхваченная где-то неизвестная зараза? От таких мыслей захотелось удариться в горькие рыдания, но я строго велела себе не валять дурака. Скоро мы будем в замке, а там наверняка найдётся лекарь, к которому я смогу безбоязненно наведаться после того, как Йен наколдует мне новое лицо.

— А если там будет маг? Он разве не распознает колдовство? — Допытывалась я.

— Силёнок не хватит. Я тебе уже говорил — магия вторична по отношению к Потоку. А я им пользуюсь напрямую.

Мы снова повернули, и перед моими глазами внезапно возникла красочная вывеска, гласившая «Постоялый двор „В гостях у князя“». Под названием был старательно намалёван таращащийся коронованный бородатый мужик с длинными руками, обнимающими разом целую группу таких же пучеглазых бородачей. Очевидно, это были путники, коих здесь принимали с радушием, от которого буквально глаза на лоб лезли.

— Ты проигнорировал моё предложение относительно постоялого двора. — Напомнила я, выворачивая шею, чтобы проводить взглядом как раз выходящего из дверей заведения того самого бородатого мужика в короне, с которого, по всем признакам, и была так реалистично писана вывеска.

— Разумеется. Как и большинство тех глупостей, которые ты зачем-то произносишь вслух.

— Да почему глупостей-то? — я попыталась в негодовании вырвать руку, но Йен не отпустил. — Ты сам создаёшь нам проблемы. Оставь меня на постоялом дворе, сходи к этой скважине, потом вернись и забери меня, раз уж я тебе так необходима. Между прочим, я до сих пор не понимаю, за каким лешим ты меня всё это время таскаешь с собой.

— Скоро сама всё узнаешь. Мы уже в двух шагах от цели. Так что сделай милость, потерпи и не изводи меня больше своим нытьём. А что касается постоялого двора… Слишком много ненужной суеты. Не хочу потом тратить время на то, чтобы разыскивать тебя по всему Тарвендеру, а то и за его пределами.

Я вопросительно нахмурилась. Йен, не поворачивая головы, закатил глаза.

— Только не ври, что не собиралась сбежать. Ты одержима этой мыслью едва ли не с нашей первой встречи. Признаюсь, я был удивлён и почти разочарован тем, что в ночь твоего неудавшегося самоубийства ты даже не попыталась.

— Ты же спал! — возмутилась я, с опозданием уже прекрасно понимая, что меня снова обманули. Но пусть сам признается, подлое создание!

— Спал, — бесстыже кивнуло подлое создание. — Ты меня так успокаивающе прокляла на ночь, что грех было после такого не уснуть глубоким здоровым сном.

— Где поросёнок?

— Что? — Йен даже сбился с шага. Похоже, я всё-таки смогла заставить его растеряться. Впрочем, надо отдать должное его самообладанию, восстановившемуся практически мгновенно. Но момент был упущен, и я мысленно себя с этим поздравила.

— Я спрашиваю, куда ты дел поросёнка Моржовы?

— Вынес на дорогу, — он вскинул брови, — повернул пятачком в нужном направлении и дал пинка для ускорения.

— А нож?!

— Для драматизма. — Оскалился в улыбке Йен, неожиданно схватил меня обеими руками за плечи и резко крутанул вправо. — Пришли, изгнанница из Рияни. Веди себя хорошо.

* * *

Я кое-как выглянула в оставленную мне для обзора дырку на скатерти и даже присвистнула от увиденного. Прямо перед нами в нескольких шагах возвышалась, уходя в небо, каменная стена княжеского замка. Вблизи твердыня совсем не выглядела нелепой. Наоборот, огромный массив тёмно-серого, почти чёрного, холодного камня выглядел зловеще среди разномастных невысоких домиков. Положение дел не спасал даже яркий солнечный свет, льющийся с безоблачного неба, и гомон толпы, спокойно текущей в стороне мимо забранных кованой решёткой ворот с суровым неподвижным караулом в латах на подступах. Я поёжилась, почему-то подумав о том, что было бы совсем неплохо убраться подальше от этого места. Оно было для меня слишком огромным, давящим, даже подавляющим.

— Мне здесь не нравится, — без обиняков сообщила я Йену, наклонилась и начала ожесточённо скрести ноги прямо поверх штанов.

— Неужели блохи? — рассеянно обронил он в ответ, по уже набившей оскомину привычке никак не отреагировав на мои слова.

Я тоже промолчала, не став впустую сотрясать воздух повторением истинной причины, и не сумев придумать достойного ответа, который бы поставил нахала на место.

— Ладно, хватит. Скоро нас перестанут обходить, а продираться сквозь толпу я не люблю. В конце концов, с нами нет Длани, от которой все шарахаются, как от прокажённой.

— Тогда почему нас до сих пор не затоптали? — запоздало удивилась я, влекомая Йеном куда-то вбок. Толпа действительно обтекала и расступалась, оставляя по бокам буквально полшага свободного пространства. Учитывая общую давку, царящую вокруг, это было очень много и очень странно.

— Предположу очевидное. Скорее всего, вид какой-то непонятной фигуры в грязной скатерти на голове заставляет их благоразумно держать дистанцию. Вдруг ты буйная юродивая? Или заразная? Второе вероятнее, учитывая то, с каким остервенением ты всё это время чешешься.

Я недоверчиво выпятила нижнюю губу и для проверки махнула свободной рукой в сторону. Толпа качнулась. Ближайшей девице, тащившей перед грудью корзину со свежими цветами, повезло меньше всех — её мазнуло краешком скатерти по оголённому плечу. Поднялся испуганный визг, быстро сменившийся жалобным хныканьем, а толпа потеснилась ещё больше, образовав свободное пространство вокруг «заражённой». Йен, едва бросив короткий взгляд на источник шума, только поджал губы и без комментариев поволок меня дальше. За спиной уже вовсю доносились неистовые рыдания: «Я не больная, люди добрые! Только кромочкой попало!». Глупую девицу было жалко. Так что я, во избежание повторений такого рода сцен, благоразумно больше не размахивала руками и даже зажала в ладони колышущийся при ходьбе край скатерти.

До ворот дошли быстро. Караульные, очевидно, приняв нас за зевак, решивших вблизи поглазеть на кованую решётку, высокомерно игнорировали обоих. Йен, убедившись, что от одного его приближения проход сам собой не откроется, негромко окрикнул каждого из караульных по очереди. Никакой реакции. Ни-ка-кой. Нас могло вообще здесь не быть. Комару, севшему на высовывающийся из-под шлема нос, и то уделили больше внимания, смахнув латной рукавицей. Понаблюдав какое-то время за тем, как ничего не происходит, Йен подошёл к одному из стражников и просто постучал ему по шлему. Немая сцена длилась несколько секунд, по истечении которых в спину наглецу упёрлось острие копья второго стражника, а у меня перед глазами замаячило лезвие меча оскорблённого первого.

— Нам бы к князю, — ничуть не смущаясь своего положения, любезно оповестил обоих Йен.

— Конечно, князь спит и видит, чтобы к нему водили всяких голодранцев, — продемонстрировал в оскале чёрные от табака зубы караульный с мечом. — Иди отсюда, парень. И пугало своё забери.

— Сам ты пугало! — прикрикнула я, сгорая от стыда за свой вид, но не собираясь в этом признаваться.

— Заткнись, риянка, — холодно приказал Йен, сделав ударение на втором слове, даже не глянув в мою сторону, но больно стиснув при этом плечо. Я зашипела. Он ослабил хватку.

— Девка у тебя там, что ли? — не поверил стражник, убирая меч от моего лица и опуская куда-то вниз. Я глянула себе под ноги и увидела, как острый кончик лезвия поддел край скатерти.

— Не советую, — с опасной мягкостью в голосе предупредил Йен. — Предлагаю, пока не поздно, всё-таки доложить князю, что его ищет старый друг.

— Что-то он больно разговорчивый, — напряжённо подал голос стражник с копьём.

— Все они разговорчивые, пока их плетьми не отходят хорошенько. Посмотрим-ка лучше, кто там так храбро тявкает из-под тряпки.

Я вскрикнула, когда рука караульного в латной перчатке сгребла скатерть на моей голове вместе с волосами. Тут же последовал глухой удар, сдавленное проклятье, и меня отпустили. Я судорожно одёрнула скатерть, чтобы увидеть, как излишне любопытный караульный с рычанием зажимает неестественно вывернутую в локте руку. В тот же миг меня бросило на землю, а за спиной раздался крик «Стража! К оружию!», звон железа и громкий хруст ломающегося дерева. Проклятая скатерть снова сбилась, и я забарахталась под ней, тщетно ища лазейку, через которую могла бы видеть происходящее. Вдруг со стороны послышались многоголосые изумлённые ахи, вскрики и гомон, а от ворот разнёсся громкий скрип и нарастающий топот.

— К князю, бегом! — на выдохе стальным голосом велел Йен кому-то над моей головой.

— Взять выродка! — яростно рявкнул стражник с покалеченной рукой, и тут же, судя по звуку, получил ещё один удар от вышеозначенного. А я, испугавшись, что меня, не успей я отползти в сторонку, под шумок просто затопчут, схватила край скатерти и в панике выглянула из-под него, наплевав на конспирацию.

— Закрой лицо, дура! — прохрипел Йен, мгновенно оказываясь рядом и загораживая мне обзор, точнее, меня от взглядов стражников. Насквозь пропахшая щами холстина снова упала на лицо.

Человек десять охраны с нашитыми, как у Валлада, гербами, в считанные секунды взяли нас в кольцо, ощетинившись мечами, копьями и алебардами к центру. Я, чудом, наконец, найдя дыру для подглядывания, и туго завернувшись в спасительную скатерть, молча смотрела за тем, как медленно, в упор глядя на меня, выпрямляется Йен. Как стремительно исчезает под кожей лица паутина толстых нитей-вен, а глаза из чёрных снова становятся льдисто-серыми. Толпа сдержанно гомонила, я рассеянно скребла запястье.

— В подземелье. Обоих. — Пропыхтел главный пострадавший, баюкая сломанную руку, и я с некоторым удивлением отметила, что не рвусь тут же подскакивать к нему с дельными советами и предложением помощи. Да, я травница, и мой долг заботиться о здоровье тех, кому нужно исцеление. Но сейчас я, вместе с тем, ещё и беглянка, поневоле и необходимости прячущая лицо. И второе обстоятельство, увы, сильнее первого, хотя всё должно быть наоборот. Я понуро опустила голову, мысленно прося прощения у покойной бабки. Прости, родная, из меня вышла плохая преемница. Лучше бы у тебя была другая внучка.

Тем временем Йена, утратившего всякий интерес к сопротивлению, и стоявшего с выражением зубодробительной скуки на лице, двое стражей по команде уверенно взяли под руки. Держа наизготовку поблёкшие от времени и кое-где подёрнутые ржавчиной, железные кандалы, приблизился третий — тот самый из пары караульных, что был с копьём. Но ведь Йен послал его за князем! Наверняка для этого он использовал внушение, потому что просто так караульный ни за что не побежал бы выполнять поручение какого-то драчливого оборванца. Я остолбенела. Княжеская охрана просто так не поддаётся внушению. О Свет Всемогущий! Неужели этот кошмарный человек, у которого на всё есть ответ и способ действия, просто забыл о самом главном?! В такое поверить я была определённо не в состоянии. Впрочем, как показало дальнейшее развитие событий, Йен, как раз таки прекрасно всё просчитал, а я в который раз напрасно потратила драгоценные нервы (уже становящиеся у меня на вес золота) и начала чесаться ещё сильнее, до крови разодрав зудящее место под лопаткой.

— Стойте, стойте! — эхом разнёсся из-под арки ворот чей-то одышечный голос. Толпа всколыхнулась, гомон стал громче. Из донёсшихся обрывков разговора, я несколько раз расслышала «церемониймейстер» и поняла, что кто-то кому-то проиграл горсть медяков, потому что «прям щас бошки этим двоим не поотрубают».

В центр круга протолкался благообразный мужчина преклонных лет. Короткие седые волосы выбились из-под узорчатой шапочки, а на правом бедре узких расшитых золотой нитью штанов явственно отпечатался пыльный след. Неужели дядька так торопился, что успел упасть по дороге? Я изумлённо поскребла щёку и тут же, коротко зашипев, отдёрнула руку от отозвавшейся болью расчёсанной кожи. Надо скорее что-то сделать. Надо будет выпросить у замковых лекарей какую-нибудь успокаивающую настойку. Дозу, которой хватило бы на целую лошадь, чтобы уж наверняка. И лечебную мазь. Обязательно. А если такой не найдётся, то сделать. Должен же быть у княжеских лекарей приличный запас целебных трав! И хотя бы часть из них должна быть теми, которые мне известны! Только скорее, отведите нас уже куда-нибудь, пока я не спятила от этого непрекращающегося зуда!

— Мужчину сопроводить к Его Светлости, немедленно! — непререкаемым тоном скомандовал новоприбывший, и стражники, державшие Йена с двух сторон, ретиво повернулись к воротам вместе со своим пленником. — Да отпустите вы его, дурьи ваши головы! Этот господин — почётный гость князя Деверелла!

Толпа издала поражённый слаженный вздох. Стражник с кандалами, стараясь не привлекать внимания, спрятал за спину свою оскорбительную для княжеского гостя ношу и попятился. По его лицу без труда читалось, что мужик готов к любым неприятностям за то, что чуть было не пленил такую важную персону.

— Прошу прощения, господин Йенрел! — между тем рассыпался в извинениях старик в узорчатой одёже, отвешивая один почтительный поклон за другим. — Простите этих недоумков. Превратный караул, что с них взять. Умоляю, не гневайтесь. Ручаюсь, что лично разберусь с каждым из тех, кто участвовал в этом позорном эпизоде. Прошу Вас, пройдёмте со мной, князь ждёт. Вы наверняка устали с дороги, необходимо отдохнуть и подкрепить силы хорошей пищей.

— Не суетись, Товиз. — Йен со снисходительной улыбкой потрепал церемониймейстера по плечу. — Я уверен, что для меня уже готова огромная ванна и целый застольный пир. Князь никогда не скупился на дружеский приём.

— Истинно так, господин Йенрел! — Обрадовано закивал Товиз, несколькими деловитыми жестами велев страже выстроиться в почётный эскорт.

— А девку куда? — подал голос тип со сломанной рукой, и все как будто только сейчас вспомнили о том, что среди них сидит некто непонятный в грязной скатерти.

— Про девку Его Светлость ничего не говорил. — На секунду растерялся угодливый Товиз. — Но сумасшедшей нищенке в княжеских покоях точно не место. — Он полез в расшитый поясной кошель, выловил оттуда горсть монет и швырнул их на мостовую передо мной. — Бери, убогая. И славь нашего князя за доброту и щедрость. Пойдёмте, господин Йенрел.

— Товиз, Товиз, куда девалось твоё чутьё? — Сокрушённо вздохнул Йен, приблизившись и рывком поставив меня на ноги. — Эта леди со мной.

— О… — чопорный церемониймейстер с каменный лицом повернулся ко мне и поклонился так напряжённо, что я даже испугалась, а не переломится ли у него хребет. — Леди, моя ошибка просто непростительна. Нижайше прошу о снисхождении, ибо оскорбил Вас не умышленно. Виной всему лишь то чудовищное недоразумение, что до сегодняшнего дня ни одна благородная леди не появлялась у стен замка в столь экстравагантном виде. Я стар и с трудом воспринимаю многие жизненные перемены. Однако это ни в коей мере меня не оправдывает. Позволено ли мне будет узнать имя той, кто вправе требовать суровейшего взыскания за мою непочтительность?

Я как раз скрутила кукиш, чтобы сунуть его под нос изворотливому деду. Ишь ты какой! Вроде и кается, но тут же напоминает о своём почтенном преклонном возрасте и добавляет, что я сама виновата, явившись в таком виде. Да, я виновата! Точнее, Йен виноват! Но приятнее от этого произошедшее всё равно не становится! Мой, явно не присущий благородным леди, жест опередил Йен, твёрдо сообщив церемониймейстеру, что сопровождающая его девушка скрывает лицо и не разговаривает с незнакомцами. Но она, разумеется, простит эту досадную оплошность человеку, без малого тридцать лет идеально прослужившему на своём посту. Товиз от таких заверений заметно расслабился, а я перевела свой кукиш под скатертью в сторону Йена.

После этого наша процессия, наконец, двинулась под арку. Брошенные монеты остались лежать там, куда упали, и бережливая сельская травница в моей душе пожалела о том, что не подобрала их. Но возмущённая гордость быстро задушила этот порыв. Тем более, что за меня уже постарались те, кто ближе всех в толпе стоял к месту событий. Куча — мала вышла человек на тридцать. Может, княжеский распорядитель щедро отрядил убогой мне золота?..

* * *

Почётный караул, в который быстро преобразилось вооружённое сопровождение для заключённых под стражу, оставил нас ещё во дворе.

— Как тебе это удалось? — тихонько спросила я, имея в виду наше чудесное избавление от попадания в темницу и прочих неприятных моментов вроде назидательного избиения со стороны обиженной стражи.

— Товиз неплохой камердинер. Церемониймейстер, правда, так себе, и тут он, по большому счёту, в таком качестве вообще никому не нужен. Но старые привычки плохо искореняются. В общем, мужик неплохой, к делу подходит с завидным рвением. Только есть у него один ма-а-аленький недостаток, — Йен на волосок развёл большой и указательный пальцы и попытался посмотреть через получившийся зазор, — очень любит быть везде, всегда и для всех. К своей выгоде, разумеется. В связи с чем готов лизать любую задницу, если перед именем её обладателя имеется приставка «господин» или «леди» на случай непредвиденных жизненных поворотов. Так что если для Деверелла вдруг запахнет жареным, старый хрыч быстро найдёт себе новую кормушку.

— Я не о том, — слегка растерялась я от услышанного, — но спасибо, ты только что убил остатки моей веры в человеческую искренность. А вообще не похоже, чтобы он так уж стремился лизать мне… хм… ладно. Мне как раз показалось, что извиняться ему было всё равно что дышать с пережатым горлом.

— Хорошо жить в деревне, — мечтательно вздохнул Йен, — сажай себе репу, стриги овец…

— Это вот сейчас к чему было? — Насторожилась я.

— К тому, что наивная ты простота, Гордана. Дальше репы и овец не видишь. Тебя обмануть легче, чем пальцами щёлкнуть.

— Угу, — я поджала губы, — я ценю это предостережение от человека, который только и делает, что щёлкает пальцами в моём присутствии.

— Да ладно, я ведь желаю тебе добра. — Улыбка, которой он меня при этом наградил, больше наводила на мысль об очередном щелчке.

— Я простая сельская травница, какого лешего тебе от меня надо? Я вижу и слушаю то, что говорят и делают люди, а не то, что они себе там якобы подразумевают. — Отбранилась я, хотя это больше походило на неуклюжее оправдание. — И вообще, добра от тебя, как с овцы — репы.

— Смешно, — холодно кивнул Йен.

— Ага, обхохочешься… Ты мне скажи лучше, этот церемийне… цереймоне… тьфу! Короче, откуда этот обладатель расписной шапки вообще взялся у ворот?

— Его прислал Деверелл.

— Князь? Его так быстро предупредили?

— Предупредил. Я. Прямым внушением стражнику. Оно, конечно, не сработало, зато сработал потоковый маячок. Что ещё нужно для счастья, когда всё идёт по плану?

Вопрос не подразумевал ответа, и беседа заглохла.

Ничего не подозревающий церемониймейстер вышагивал в нескольких шагах впереди по ярко освещённым коридорам замка с неторопливой торжественностью, являвшей собой полную противоположность недавней суетливости. Едва мы ступили на порог, к Товизу подскочил мальчишка в заломленном на ухо берете с пером, и протянул старику громоздкий жезл. Тот был длиной в человеческий рост и целиком украшен кованым серебром в виде побега хмеля. Который, к слову сказать, так плотно увивал собой жезл и так топорщился искусно выкованными листочками, что нести такой образчик кузнечно-ювелирного ремесла наверняка было очень тяжело и крайне неудобно. Плюс ко всему, всю эту варварскую роскошь венчал золотой набалдашник, выполненный в виде стоящего на дыбах вепря. Во рту вепрь держал конец хмельной лозы. С каждый шагом церемониймейстер с грохотом впечатывал неотъемлемый атрибут своей должности в каменный пол, и я болезненно морщилась от того, что звон, усиленный коридорным эхом, каждый раз неприятно отдавался у меня в висках.

Навстречу нам то и дело попадались какие-то люди. Судя по тому, как они приседали, кланялись и спешили дальше, это были сплошь замковые слуги. К моменту, когда мы, наконец, остановились у огромных двустворчатых дверей с медными кольцами и такими же вепрями на каждой створке, я уже насчитала без малого пятьдесят человек. Ого. Если у князя в какой-то глуши столько народу на подхвате, сколько же прислуги у того же Правителя? В слышанных мною сказках количество варьировалось от «десяти раз по сто» до «сколько муравьёв в муравейнике» в зависимости от степени вдохновения, с которым дед-баюн приступал к сказительству.

Сделав нам знак остановиться, Товиз встал в двух шагах от двери и трижды грохнул жезлом об пол. Я, сосредоточенно расчёсывая на сей раз нежную кожу за ухом, мысленно пожелала ему провалиться прямо на этом месте, но тут, откуда ни возьмись, выскочили ещё двое шустрых мальчишек и одновременно растащили в стороны массивные створки.

— Господин Йенрел Кайл и сопровождающая его леди к князю Девереллу! — Хорошо поставленным голосом возвестил Товиз в открывшийся нашему взору зал и снова с размаху опустил конец жезла на каменный пол.

— Мой старый друг! — навстречу нам, буквально сияя широкой белозубой улыбкой, с тронного возвышения поднялся князь собственной персоной и без лишних церемоний распахнул объятия навстречу Йену.

— Шотта, — сдержанно кивнул в ответ Йен, приближаясь, и мужчины крепко пожали руки. Правда, после краткой заминки, потому что князь протянул правую, а Йен — левую, наименее пострадавшую от неизвестного недуга.

Вообще, сравнение с холёным князем мой спутник проигрывал вчистую, выглядя настоящим разбойником с большой дороги. Грязные сапоги и штаны, рубашка, которую язык не поворачивался назвать даже серой, растрёпанные волосы, лицо, заросшее щетиной. Да ещё и распухшие руки. Князь же выглядел богато, мужественно и вообще являл собой практически воплощённую мечту многих моих молодых односельчанок, наслушавшихся дедовских сказок о прекрасных принцах. Невысокий ростом — где-то на ладонь ниже Йена — коренастый и крепкий, Шотта Деверелл имел красивое загорелое лицо, голубые глаза и золотистые волосы. Тонкие усики и клиновидная бородка придавали ему щёгольский вид, хотя для полноты впечатления, пожалуй, не хватало хитрецы во взгляде. Либо князь был очень прямым, бесхитростным человеком, либо искусно скрывал свою натуру. Размышлять об этом или о чём-либо другом я сейчас была не в настроении: желание чесаться мешало сосредоточиться. Да что же это такое?!

— Сколько воды утекло, а ты всё такой же. — Между тем продолжал князь, похоже, искренне радуясь встрече. — Признаться, когда у меня на пороге появился косящий от страха маг и взмолился выслать к деревне Дохлище встречающего для человека по имени Йен, я сначала не поверил. Чтобы ты, в каком-то Дохлище, да ещё и сам дорогу не нашёл. Вот уж не думал, что представитель славного рода Кашт может заблудиться! — Он несколько натянуто рассмеялся. — Как ты вообще туда забрёл?

А? Что ещё, к чёрту, за Кашт?..

— Долгая история. — Коротко ответил Йен, как-то судорожно сжав правую руку повыше локтя. — Дай хоть отдохнуть с дороги. Косящий от страха маг передал тебе мою просьбу относительно скважины?

— Конечно, — Шотта Деверелл недоверчиво склонил голову набок. — Знаешь, до сегодняшнего дня я думал, что внушать с тех пор ты тоже больше не можешь.

Я навострила уши. С каких таких «тех» пор? Что значит «тоже»? И чего, в таком случае, ещё не может мой скрытный спутник?

— Не всё так плохо, Шотта, — со снисходительной усмешкой ответил Йен. — Не забывай, я гораздо дольше имел дело с Потоком.

В воздухе повис недосказанный конец фразы, но князь издал понимающее «ммм», а я в растерянности почесала затылок. И, спустя какое-то время, поймала себя на том, что остервенело его скребу, в то время, как хозяин замка смотрит на меня с холодным недоумением, стараясь взглядом проникнуть под «покрывало». Я тут же стыдливо отняла руку от головы и опустила её, впрочем, тишком успев почесать под рёбрами. Разок губы Деверелла дёрнулись, по моим догадкам, складываясь в брезгливую гримасу, но этим дело и ограничилось. Наверное, его, как и до того церемониймейстера, от выражения столь низменных эмоций останавливало именование «леди».

Я, чувствуя себя крайне неловко, упёрлась взглядом в нагрудный медальон князя. Опять вепрь и серебряный хмель. На те несколько секунд, которые длилась неловкая пауза, разглядывание филигранной работы стало для меня самым важным делом из возможных. Поднять глаза на князя я не решалась, но буквально физически чувствовала, как он смотрит на меня. Это начало нервировать, и меня посетило нехорошее предчувствие того, что ещё немного, и я оскандалюсь, усевшись на пол, и принявшись скрести правую пятку, которая именно сейчас, ни раньше, ни позже, начала неистово зудеть. Да так сильно, что я перенесла вес тела на левую ногу, а правую поставила на пятку и начала крутить ею из стороны в сторону, пытаясь единственным доступным способом хоть как-то почесаться, не снимая лаптя. А ещё я бросила умоляющий взгляд на Йена, и он, как будто придя в себя, соизволил, наконец, спасти положение.

— В общем так, дружище. Сначала скважина, потом поболтаем. Мне есть, о чём спросить, тебе есть, о чём рассказать, и наоборот. А пока побудь гостеприимным хозяином и размести мою спутницу. Она из Рияни, я тебе потом расскажу подробнее. Бывшая знатная леди, теперь, скажем так, моя собственность на некоторое время. Так что ничему не удивляйся. Будет молчать, шарахаться и держаться за свою тряпку — это нормально. И ещё лучше её не трогать. — Он выразительно почесал воздух над своей рукой.

— Даже и не думал, — искренне заверил князь. — Надеюсь, это не заразно? Я хотел попросить Архави проследить за тем, как устроят твою… хм… леди.

— По крайней мере, по воздуху и через простые прикосновения это не передаётся. — И он мельком, незаметно для собеседника, одарил меня глумливой усмешкой.

Какого… Какого лешего?! От такого недвусмысленного намёка я скрипнула зубами и яростно впилась ногтями в предплечье, которое собиралась просто легонько погладить подушечками пальцев, дабы не расцарапывать до крови. А князь так поспешно сделал полшага назад, что, не сохрани он на лице маску спокойствия, я сказала бы, что его Светлейшество от меня попросту шарахнулись. Ах ты упырь! Так ославить приличную девушку! Ну, подожди, я тебе ещё припомню!

— Ладно, — решился князь, беря с низенького столика маленький колокольчик, — если будет нужно, Архави пришлёт к ней лекаря.

На звон появился ливрейный слуга и низко поклонился своему господину.

— Скажи княгине, что я прошу её позаботиться вот об этой леди. Предупреди Пирикта, возможно, потребуется его помощь. Это всё.

Слуга снова поклонился, не вымолвив ни слова.

— О Вас позаботятся, леди. — Вежливо обратился ко мне Деверелл. — Следуйте за Осимом, он отведёт Вас в покои моей жены. Отдыхайте.

— Шотта, одну минуту, — Йен показал князю вытянутый указательный палец, отвёл меня на несколько шагов в сторону и тихо предупредил, — Будь очень осторожна. Главное, молчи и ни под каким предлогом не открывай лицо. Архави, эта очаровательная стерва, будь её воля, собственноручно перерезала бы мне горло, а раз ты со мной, значит, либо ты, в её понимании, такое же чудовище, и тебя тоже не жалко, либо принуждённая жертва, которую надо спасать. Сделай так, чтобы я нашёл тебя живой по возвращении.

— Куда ты?! — в панике шепнула я, вцепляясь в его рукав. Он резко выдохнул, когда и без того туго натянутая материя ещё больше сдавила распухшее запястье.

— Под скатертью вдруг стало плохо слышно? — ядовито спросил он, с силой отбрасывая в сторону мою уже и без того разжатую ладонь. — Шотта отведёт меня к скважине. Все вопросы потом.

— Даже тот, зачем ты меня так опозорил своими намёками?!

— Включи голову, — процедил Йен, в свою очередь больно хватая меня за плечо и сдавливая ключицу. — Ты сама устроила мне сцену по поводу того, что кто-то может захотеть тебя изнасиловать. Так вот после этого ни один здравомыслящий человек к тебе точно не притронется.

— Какая трогательная забота, премного благодарна! Неужто князь выйдет и сам всем об этом объявит? — едко прошипела я.

— Не выйдет. Но слуге своему скажет. Точнее, уже сказал, пока мы тут с тобой шушукаемся. И вот уже этот малый, будь уверена, разнесёт новость по всему замку.

— У тебя есть хоть какое-нибудь понятие о чести? — спросила я после выразительной паузы.

— Понятие есть. А вот с честью беда. Всё, иди. — И, круто развернувшись, отошёл обратно к князю.

Мужчины прошли к дальней стене, и оба скрылись в боковой двери за одной из портьер, но я успела услышать озабоченный голос Шотты Деверелла: «Видишь ли, со скважиной творится что-то неладное…». Закрывшаяся дверь отрезала весь остальной разговор.

— Леди? — ко мне тут же, правда, на почтительное расстояние, подкатился расторопный Осим. Я хмуро посмотрела на него одним глазом через прорезь. — Следуйте за мной, я провожу Вас к княгине. Добрейшей души женщина, она сделает всё, чтобы Вам было удобно.

Не имея возможности ответить, я просто кивнула и направилась прочь из пышно убранного зала за своим проводником, думая о том, что так и не успела спросить, за что добрейшей души женщина, не задумываясь, отправила бы на тот свет вроде как даже и не убийцу Йена…

* * *

— Соблаговолите обождать здесь, — удостоив меня почти небрежным поклоном, слуга нырнул в приоткрывшуюся дверь и тут же притворил её за собой, оставив меня переминаться с ноги на ногу в коридоре. Мимо то и дело неслись, ходили и шныряли какие-то люди. Единицы бросали взгляды украдкой, все прочие откровенно таращились. Один мальчуган с деревянным ведром, полным воды, так и вовсе остановился в нескольких шагах, с раскрытым ртом взирая на такую невидаль в княжеском замке. Я же неожиданно поймала себя на мысли, что начинаю привыкать к своему «покрывалу». Хоть оно и привлекает всеобщее внимание, вместе с тем ещё никто, кроме караульного (которому по должности положено), не попытался откинуть скатерть, чтобы увидеть моё лицо. Люди с опаской относятся к больным и юродивым. Укрытая под холстиной с пятнами пролитых щей, я идеально подходила под любую из этих категорий, а то и под обе сразу.

Из-за угла вывернула дородная тётка, кою иначе как бабой назвать не получалось, с кипой чистого отглаженного белья. Мальчишка тут же схватился за ведро. Мотаясь от одной стены к другой, как былинка на сквозняке, он быстро заковылял в противоположную сторону.

— Ах ты негодник! — закудахтала баба ему вслед, и погрозила подбородком, поскольку обе руки были заняты. Судя по огромной связке ключей, позвякивающих на обширном бедре при каждом движении, это наверняка была главная экономка, ключница, начальница над слугами, или как там называется должность той, кто заведует хозяйством у знати. Дед-баюн в сказках всегда называл таких женщин по-разному, наверняка и сам толком не знал. — Пошевеливайся, лентяй! Пол в покоях Его Светлости уже должен быть вымыт. Если через пять минут я приду и увижу, что дело до сих пор не сделано, за ухо оттащу к Жигеру на конюшню. Ох уж он тебя вожжами отходит!

Я снова перевела взгляд на удаляющуюся спину, но служка уже скрылся за поворотом. Зато баба поравнялась со мной и окинула неодобрительным взглядом.

— Эт-то ещё что такое? — Она грозно сдвинула косматые брови.

Я открыла рот, но, так и не издав ни звука, закрыла снова. Во-первых, вразумительных объяснений у меня всё равно не было, а во-вторых, роль пугливой беженки требовала молчания. Поэтому, подстёгиваемая тяжёлым взглядом женщины с бельём, я не придумала ничего лучше, чем объясниться жестами: выпростала руку из-под скатерти и указала сперва на себя, потом на запертую дверь и, наконец, дважды ткнула в пол.

— Я вижу, что ты стоишь возле покоев Её Светлости. — Не совсем верно истолковала мою пантомиму ключница, и мне пришлось походить туда-сюда мимо двери, держась рукой за лоб, и изображая томительное ожидание. Чувствовала я себя при этом глупее некуда, да и взгляд экономки, наблюдавшей это всё, не сулил ничего хорошего. Если она сейчас позовёт стражу… О Свет Всемогущий! Куда запропастился этот Осим?! От растерянности и подступающего страха я начала нервно похлопывать себя по бедру одной рукой, другой принявшись почёсывать макушку прямо поверх скатерти.

— Опять балаганные кривляки! Да когда ж вы уже им надоедите-то! — С отвращением скривила толстые губы ключница, и я застыла от неожиданности. — Каждый раз как с городской свалки! Грязные, оборванные, рожи мукой обсыпаны, губы свёклой намазаны. А теперь ещё тряпку какую-то цеплять надумали! Тьфу, срамота! Моя бы воля, я бы вас, оборванцев, даже к воротам не подпустила! Только княгиня, добрая душа, жалеет вас и на кривлянья смотрит. Провалились бы вы все, попрошайки! — И с этим напутствием она удалилась, гневно стуча каблуками по каменному полу.

От облегчения я врезалась спиной в стену и так по ней и сползла. После череды неудач, преследовавших меня последние несколько дней, поверить в то, что счастливые случайности существуют, было очень трудно. И тем не менее, меня даже не попытались выкинуть из замка. Я тихонько рассмеялась. Это уже нервное.

Спустя ещё несколько минут, показавшихся мне бесконечными, дверь, наконец-то, открылась вновь. Осим безупречно вежливо предложил мне следовать за ним и посторонился, давая пройти первой. Я сначала нерешительно заглянула внутрь и, по правде сказать, изрядно опешила от вида бесконечной анфилады раскрытых дверей впереди.

— Княгиня ждёт, леди. Прошу Вас.

Я сделала несколько неуверенных шагов вперёд, и дверь почти бесшумно закрылась за моей спиной. Слуга снова взялся играть роль проводника, и мы в молчании двинулись вперёд.

Княгиня ожидала нас через двенадцать комнат от входа. Больших, богато отделанных комнат, каждая из которых, казалось, была величиной с мой дом. И в каждой стены были увешаны гобеленами, картинами в золочёных рамах и настенными подсвечниками, а на полу лежали мягкие разноцветные ковры. Среди всего этого великолепия я чувствовала себя неуютно и нелепо и кусала губы, пытаясь справиться с отнюдь нерадостными мыслями о том, как жалко буду выглядеть под взглядом высокородной дамы, владеющей всем этим богатством на правах хозяйки. Деревенщина в рваных лаптях, выряженная в грязную скатерть. Такого унижения я не испытывала ещё ни разу в жизни. И всё (это и многое другое) из-за Йена Кайла, будь он неладен!

Княгиню, с одной стороны охарактеризованную, как «очаровательная стерва», а с другой, как «добрейшей души женщина», я почему-то представляла молодой стройной женщиной с надменным лицом и длинными локонами, убранными в замысловатую причёску. На деле же ею оказалась молодая улыбчивая пышечка с гладкими чёрными волосами, остриженными так коротко, что едва прикрывали уши. Она поднялась нам навстречу, откладывая раскрытую книгу на обтянутый бархатом табурет.

Осим низко поклонился и, повинуясь изящному движению запястья княгини, удалился, закрыв за собой двери. Мы остались вдвоём. Справа в узкие стрельчатые окна лился золотой солнечный свет. Он ложился длинными полосами на цветастый ковёр, и я видела множество мельчайших пылинок, танцующих в светящемся воздухе. Княгиня стояла прямо возле окна, и мне было хорошо видно её открытое лицо с ямочкой на подбородке. На голове поблёскивала драгоценными камнями диадема. Туго затянутый корсет роскошного фиолетового платья, треугольным мысом спускающийся к подолу, украшала затейливая вышивка золотой нитью. В разрезе пышной юбки виднелась ещё одна, нижняя, на которую были нашиты матерчатые цветы и россыпь крохотных драгоценных камешков. Длинные широкие рукава, нижним краем спускающиеся почти до пола, также были вышиты и слепили глаза вспыхивающими на свету искорками. Княгиня стояла неподвижно, сложив руки, и смотрела на меня с доброжелательным любопытством. Неожиданно для себя я даже почувствовала к ней за это симпатию.

— Добро пожаловать в замок Девереллов, — приятным низким голосом с не менее приятной улыбкой сказала она, и я, спохватившись, сделала неуклюжий реверанс, судорожно цепляясь за штанины под скатертью. — Меня зовут Архави, и, как Вы уже поняли, я супруга князя. Мой муж попросил меня позаботиться о Вас, пока он решает некоторые важные вопросы с… — на мгновение выражение её лица сделалось жёстким, — с Вашим спутником.

Я только кивнула, поразившись такой перемене, но княгиня уже снова улыбалась. Она прошествовала вглубь комнаты, где у стены стояли два удобных на вид кресла, обтянутые бордовым шёлком и разделённые круглым стеклянным столиком.

— Прошу, присаживайтесь и будьте моей гостьей, пока для Вас готовят покои. — Расправив юбки своего потрясающего платья, она грациозно опустилась в одно из кресел и указала мне на второе. Я замялась, чувствуя себя не в праве пачкать такую обивку своей грязной одёжей, но отказать княгине посчитала невозможным, поэтому в качестве компромисса примостилась на самый краешек, предварительно подняв сзади скатерть и украдкой отряхнув штаны.

— Итак, вижу, Вы проделали долгий путь, леди… Могу я узнать Ваше имя? — Архави чуть приоткрыла рот, с полуулыбкой глядя мне в прорезь на скатерти. А я, укрытая спасительной холстиной, скривилась, подозревая, что на этом наш разговор зайдёт в тупик прямо сейчас. Отказаться называть своё имя хозяйке замка — вряд ли хорошая идея. Но и назвать его нет никакой возможности — я же не разговариваю ни с кем, кроме Йена. Ах, чтоб его…

— О, я вспомнила. — Мило смутилась моим замешательством княгиня, на миг опустив глаза. — Мне говорили, что Вы молчите в присутствии посторонних. Вижу, это действительно так.

Я с облегчением кивнула.

— Вы знатная леди из Ри… Рия… Совсем вылетело из головы название.

Я снова кивнула.

— Хм. Мне сказали, что Вы больны? — сочувствие в её голосе казалось неподдельным, тем не менее, я яростно замотала головой. — Но как же так? — Теперь женщина выглядела по-настоящему растерянной. — Шотта передал мне, что Вам нужен лекарь из-за болезни… ммм… деликатного свойства.

Я снова помотала головой, а в челюсти что-то хрустнуло, когда при этом с силой сжала зубы.

— Ничего не понимаю! — В отчаянии всплеснула руками Архави.

Видя такое искреннее расстройство, я воспользовалась случаем встать с кресла, наверняка стоившего дороже, чем вся мебель в моём доме вместе взятая, и подошла к окну так, чтобы оказаться в полосе света. Дальше снова была пантомима, которой я пыталась показать, что просто сгорела на солнце, а Йен — подлец и бессовестный лжец, без всякого стыда меня оклеветавший. Со второй частью получилось хуже, потому что согнутые в колечки указательные и большие пальцы обеих рук, поднесённые к дыре в скатерти, вряд ли были опознаны, как жуткие Йеновы глаза, коими я и пыталась его обозначить. Да и «подлец» с «бессовестным лжецом» просто так изображению не поддавались. Однако суть моих кривляний княгиня ухватила верно.

— Солнечный ожог? Свет Всемогущий, это же очень серьёзно! Он что, заставлял Вас ехать под палящим солнцем без… — не подобрав тактичного названия, она обвела рукой мою скатерть в пятнах щей и вдруг подалась вперёд, с силой вцепившись в подлокотники кресла, — Он сделал Вам больно?! О, это ужасный человек, которому я желаю всех мук преисподней! Мерзавец, подлая тварь! Он издевался над Вами?! Только кивните, мне будет достаточно!

Обескураженная таким напором, я далеко не сразу смогла взять себя в руки и медленно покачать головой. Похоже, первое впечатление было ошибочным. Милая улыбчивая спокойная княгиня оказалась склонной к перепадам настроения, которое в данный момент, на мой взгляд, граничило с истерической одержимостью.

— Не лгите мне из боязни, дорогая! Я позабочусь о Вас! Это чудовище больше не сможет протянуть к Вам свои запятнанные кровью руки! Моя магесса очень сильна. Она вернётся сегодня на закате. Её сил хватит! Говорите, говорите, и я спасу Вас от него! — Она лихорадочно раскраснелась и тяжело дышала, а я стояла столбом, не зная, что делать, если Её Светлость вдруг хватит припадок. На селе мне пару раз приходилось сталкиваться с проявлениями чего-то подобного, когда один из лесорубов допился до горячки, конвульсий и пены изо рта. Поэтому я знала про необходимость разжать припадочному зубы и сунуть между ними что-нибудь твёрдое. Я поискала глазами это самое «что-нибудь», подходящее на такой случай, но не обнаружила ничего приемлемого. Массивный подсвечник с камина вряд ли подойдёт — слишком толстый. Вот свечи по размеру в самый раз, но их перекусить — как нечего делать.

— Извините меня, — сдавленным голосом пробормотала княгиня, вымученно улыбаясь и обмахивая себя пухлой ладошкой. — Такие переживания в такой духоте и таком корсете…

Я понимающе кивнула, подошла к обессиленной женщине, приподняла краешек скатерти и начала обмахивать.

— Готова спорить, что Ваша одежда с чужого плеча, — проницательно заметила Архави, глядя на мои истрёпанные штаны. Я не стала отрицать очевидное, только поспешно опустила «подол» своего «покрывала». Подумать только, какая внимательная. Впредь надо быть осторожнее и тщательно следить за каждым своим жестом.

— Вы от чего-то бежите? — княгиня выпрямилась, задышала спокойнее и вообще выглядела так, будто и не было только что сцены с истерическими криками и угрозами. Я не стала долго выбирать из вариантов кивка, покачивания головой и пожатия плечами. Первый неизменно повлёк бы за собой вопросы, ответить на которые я всё равно была бы не в состоянии. Второй выглядел подозрительно неправдоподобным, учитывая то, в каком виде и при каких обстоятельствах мы явились в замок. Зато третий вполне вписывался в мою легенду: безвольная беженка просто следует за своим «хозяином», как на привязи, не зная, куда он направляется, но не имея возможности пойти куда-то ещё. Я по-прежнему очень смутно представляла себе общество, частью которого якобы некогда являлась, но слова Йена о том, что здесь о нём знают и того меньше, обнадёживали. Поэтому, взвесив все за и против, я ссутулилась и пожала плечами, демонстрируя единственно доступным в таком виде образом смирение и покорность судьбе.

— Пресветлый Боже, но это же не разговор! — расстроено воскликнула княгиня, хлопнув ударив обеими ладошками по стеклянному столику. — Дорогая, умоляю Вас, не молчите! Вы появились в компании человека, которого я проклинаю с того дня, когда мой муж из-за него лишился всего, что имел! — Я обалдело уставилась на стенающую Архави, в своём наряде и в окружении сказочного богатства вовсе не выглядевшую обездоленной. — Но Вы не виноваты в его грехах! Вы такая же жертва обстоятельств и подлости Йенрела Кайла, как и мы все!

Меня так и подмывало спросить, кто это — все, но пришлось терпеливо молчать и выслушивать надрывную речь, сопровождаемую заламыванием рук. Как он там сказал? Очаровательная стерва? Скорее уж миловидная истеричка. Симпатия, испытанная мною к улыбчивой толстушке Архави поначалу быстро пошла на убыль по мере того, как я продолжала находиться в её беспокойном обществе. Княгиня явно была психически неуравновешенной. И в таком состоянии вполне могла броситься на объект своей ненависти с тем, что попадётся под руку. Знать бы ещё, что сделал Йен, дабы заслужить лютую ненависть привлекательной богатой женщины. Судя по тому, что сам князь, вроде как лишившийся всего по его вине, был настроен дружелюбно и с готовностью оказывал необходимую помощь, лично он себя жертвой не считал. Возможно, эта ненависть надуманна, а княгиня гораздо ближе к помешательству, чем хотят видеть окружающие? Я нервно сглотнула, проникнувшись мыслью о том, что, возможно, нахожусь один на один с сумасшедшей, и в случае чего мои крики о помощи донесутся не дальше двух-трёх комнат из двенадцати, предшествующих выходу в коридор. Возможно, судьба превратилась в злой рок, посчитав, что одного ненормального в моей жизни мало. О Свет, спаси и помилуй…

— Не бойтесь меня, милая девушка! Я не вижу Вашего лица и не слышу голоса, но Ваши руки молоды!

И это заметила, подумать только!

Женщина неожиданно вскочила с кресла, метнулась ко мне и заключила в крепкие дрожащие объятия. — Вместе мы избавимся от этого чудовища с ангельским лицом!

Она отпрянула так же внезапно, цепко держа меня за плечи поверх скатерти вытянутыми руками.

— Вы ведь не влюблены в него, бедное дитя? Умоляю Вас, скажите, что нет! Потому что если Ваше сердце поёт при звуке его голоса, значит, он уже околдовал Вас! И это худшее из зол, потому что нет на свете человека злее и порочнее!

Я шокировано покрутила головой и успокаивающим жестом положила ладони на руки княгини, как тисками сжимавшие мои плечи.

— Хвала небесам, значит, ещё не всё потеряно! Верьте мне, и я помогу Вам, бедняжка! Вы мне верите, верите? — Она придвинулась к моему лицу так близко, что мы едва не стукнулись лбами, а я смогла разглядеть белесовато-карий цвет её вытаращенных глаз. Выбор ответов у меня снова был небогатым, поэтому я с жаром закивала, надеясь, что после этого она поуспокоится, и я смогу вывернуться из её рук.

— Благодарю, благодарю Вас! Вместе мы избавимся от того, кого незаслуженно носит земля! Откройте мне своё лицо, станьте моим другом! — И с этими словами она сгребла в кулаки скатерть на моих плечах с намерением сдёрнуть её одним резким движением, но не тут-то было. Я тоже моментально стиснула её запястья, твёрдо решив сопротивляться до последнего.

— Не бойтесь, прошу Вас, — неожиданно спокойно, с явной обидой и мольбой в голосе попросила княгиня, заглядывая в чуть сбившуюся на бок дыру на скатерти. Я мотнула головой в тщетной попытке её поправить, но Архави истолковала мой жест по-своему. — Я поняла, это моя вина. Вы так устали с дороги, а я мучаю Вас. Прошу простить и понять моё волнение. Наверняка Ваши комнаты уже готовы, и Осим вот-вот вернётся об этом доложить.

В дверь трижды негромко постучали, и я мгновенно исполнилась подозрений, что упомянутый, важно шагнувший в комнату, всё это время просто стоял и подслушивал снаружи.

— Вот и он! — как будто удивлённо ахнула княгиня, демонстративно разжимая пальцы и вежливо пытаясь высвободиться теперь уже из моего захвата. Я, в свою очередь, предвидя любую неожиданность, резко отбросила её руки и отскочила на два шага назад.

— Покои леди готовы, — глядя куда-то в пространство, но при этом явственно подкашивая глазом в мою сторону, объявил Осим.

Княгиня кивнула ему с благосклонной улыбкой и вновь обернулась ко мне, показательным движением убирая пухлые ручки за спину.

— Примите ванну, дорогая, вздремните, а я распоряжусь принести Вам достойное платье вместо этих лохмотьев и чуть позже навещу Вас снова. Надеюсь, мы всё-таки станем подругами, ведь я горю желанием помочь и себе, и Вам. Ступайте, и если что-то будет нужно, непременно дайте знать.

Я снова вспомнила о реверансе и по широкой дуге обошла Архави, которая снова превратилась в образчик спокойной доброжелательной дамы, радушно принимающей в своём доме гостей мужа. Она даже помахала мне рукой, когда я нервно обернулась от самых дверей, чем вызвала недовольный вздох Осима, который едва не налетел на меня, шествуя позади. Я же спокойно вздохнула, только когда между мной и чрезмерно эмоциональной княгиней пролегли двенадцать богато отделанных комнат.

* * *

Слуга так долго водил меня по коридорам, что я начала нехорошо подумывать о том, что мы зачем-то ходим кругами, а на пугало в грязной дырявой скатерти успели наглядеться все обитатели замка. В основном, это были малолетние служки, то и дело пробегавшие мимо якобы по делу. Якобы, потому что, например, таскание без конца туда-сюда одного и того же пустого ведра с грязной тряпкой на дне вряд ли было той работой, для которой нанимали вон того конопатого паренька. В общем, когда я уже была готова похлопать своего провожатого по плечу и на пальцах поинтересоваться, какого хрена моржовича я до сих пор не вкушаю обещанный мне княгиней отдых, Осим остановился у массивной резной двери и повернул торчащий в замочной скважине ключ.

— Прошу входить, леди. — Меня с поклоном пропустили внутрь, и я восхищённо затаила дыхание, осматривая место, в котором мне предстояло провести, по крайней мере, ближайшие часов пять. Именно столько я мысленно отвела на то, чтобы вымыться в огромной лохани, исходящей ароматным паром посреди комнаты, и вздремнуть на поистине необъятных размеров кровати под тяжёлым балдахином.

— Вас всё устраивает? — чопорно вопросил Осим, стоя навытяжку в шаге от порога, и я чуть было не брякнула восторженное «Да!», вовремя спохватившись и ограничившись отрывистым кивком. — Тогда желаю Вам приятного отдыха, леди. Ваше платье прибудет с минуты на минуту.

Он снова отвесил мне лёгкий поклон и повернулся к выходу. Меня же очень вовремя посетила дельная мысль, я в три больших прыжка оказалась прямо за его спиной и всё-таки похлопала по плечу, привлекая внимание. Осим вздрогнул от неожиданности, непонимающе обернулся, а я, не дожидаясь вопроса, ткнула пальцем в ключ в его руке и протянула раскрытую ладонь.

— Леди нужен ключ? — уточнил слуга, глядя на мою ладонь так, будто вместо всех пяти растопыренных пальцев я показываю ему один. Причём, средний и оттопыренный. — Но зачем?

Я только молча закатила глаза, чего он, естественно, не увидел, и требовательно тряхнула протянутой рукой. Медленно и недоверчиво, Осим вложил в мою ладонь тяжёлый бронзовый ключ и поинтересовался, не желает ли леди чего-нибудь ещё. Леди не желала. Осим, как заведённый, поклонился ещё раз, и я милостиво кивнула на дверь, отпуская ошарашенного слугу с миром. Теперь оставалось только дождаться, пока принесут обещанное платье, и можно будет закрыться изнутри, спокойно раздеться и нырнуть в лохань, пока в ней не остыла вода. Несмотря на невероятную жару снаружи, в каменном замке было прохладно, а в коридорах, где вместе со слугами ходили непрошенные сквозняки, даже зябко. К тому же, я не мылась два дня (чему как-то не придавала особенного значения в свете происходивших событий) и теперь вид бадьи, полной чистой, приятно пахнущей цветами воды заставил меня об этом вспомнить и ощутить себя грязной с головы до ног.

Несколько минут я, скинув лапти у двери, босиком бродила по невероятно мягкому ковру, разглядывала комнату, ни к чему не прикасаясь и только нетерпеливо шлёпая ключом по раскрытой ладони. Никто не стучал в дверь, чтобы вручить мне обещанное платье, и я успела три раза обойти лохань, чувствуя лёгкое дежа-вю. Хотя тиной от неё не несло, и бренных паучьих останков на виднеющемся сквозь толщу воды дне, естественно, не было. Тихонько посмеявшись над своим страхом и на всякий случай полушутливо оглянувшись вокруг в поисках затаившихся пауков, я решила, что могу так прождать прибытия платья очень долго. Ну к лешему. В конце концов, как придут, постучат.

Я закрыла дверь на полные четыре оборота ключа и, оставив его в замочной скважине, для верности подёргала за массивную ручку. Потом прошлась по комнате, заглянула за гобелены и даже за спинку кровати, ощупав стены на предмет наличия потайных дверей, как в том зале, где мы разошлись с Йеном, чтобы кто-нибудь не вошёл в самый неподходящий момент. Ни одной навскидку не обнаружила и, понадеявшись на лучшее, двинулась к высокому витражному окну. Выглянув наружу, я какое-то время не могла оторвать зачарованного взгляда от расстелившейся далеко внизу панорамы Тарвендера, но, наконец, тряхнула головой, бросила последний внимательный взгляд на комнату целиком, вознесла короткую молитву Свету и стащила с головы проклятую скатерть, до сих пор смердевшую пролитыми щами.

Глава 15

Лицо, как повод

Возносясь к поверхности, крохотные пузырьки глянцевито посверкивали. Волосы причудливыми водорослями медленно извивались в неподвижной воде. Я лежала, вытянувшись в полный рост и сознательно удерживала такое положение, но вода неумолимо подталкивала тело вверх. И я сдалась. Как будто что-то невесомо подхватило меня под колени, а руки и голова медленно воспарили, оторвавшись от твёрдого дна. Я ощутила себя лёгкой, безвольной и, запрокинув голову и сложив губы трубочкой, выдохнула навстречу колеблющимся бликам света стайку пузырьков. Они взмыли вверх и тотчас же пропали, лопнув на всколыхнувшейся водной глади. Я улыбнулась, медленно закрыла глаза и с глухим шелестом выдохнула всё, что ещё оставалось в лёгких. Спустя секунду или две, меня перестало подталкивать. Ноги мягко стукнулись пятками о деревянное дно, руки опустились по бокам, а затылок ощутил прочное гладкое дерево. Вода больше не отталкивала меня, а напротив, обволакивала, ласково надавливая на грудь. Всё сильнее и сильнее…

Я позволила себе вынырнуть и вдохнуть широко раскрытым ртом, только почувствовав, что ещё немного, и утону в лохани, где сидя запросто могло поместиться человек пять. В лицо ударил холодный воздух, в ушах зашумело и застучало, мокрые волосы облепили голову, шею и плечи. Я подскочила, подняв тучу брызг, и шлёпнулась обратно, чудом не выплеснув волну воды на пушистый ковёр под ногами. Возможность нормально помыться (душ из дохлищенского проливного дождя, разумеется, не в счёт), вызвала у меня неописуемый восторг и желание делать всякие глупости.

Первые несколько минут я просто сидела с закрытыми глазами на специальной скамеечке на дне лохани, по грудь погрузившись в горячую воду. Концы распущенных волос намокли, распрямились и покачивались на поверхности в такт дыханию. Напряжённые мышцы расслабились, и даже зуд, столько времени не дававший мне покоя, вдруг резко сошёл на нет. Окончательно разомлев, и пребывая в состоянии, близком к эйфории, я сделала глубокий вдох и съехала с низенькой скамеечки, погрузившись под воду целиком. По затылку пробежали мурашки. Я медленно открыла глаза, и увидела, как с разглаживающихся завитков волос срываются вверх крохотные запутавшиеся в них воздушные пузырьки. Сказочное ощущение тепла, покоя, лёгкости и отчуждённости от всего, оставшегося там, за преградой из воды, было невероятно прекрасным. И закончилось быстрее, чем я успела мысленно досчитать до ста.

Отдышавшись и отфыркавшись попавшей в нос водой, я приступила к ритуалу мытья. На маленькой наружной полочке, прибитой к бортику лохани железной скобкой, дожидались своей очереди кусок благоухающего чем-то цветочным мыла, двуручная мочалка из каких-то жёстких волокон, пемза и плотно закрытый крохотный кувшинчик из обожженной глины, величиной с два моих пальца. Я осторожно взяла его мокрыми руками, покрутила перед глазами, разглядывая замысловатую роспись, и легонько встряхнула, попытавшись определить, что внутри. Внутри глухо булькнуло. Сгорая от любопытства, я не без труда вытащила ногтями крошечную пробку. В нос ударил запах луга, свежескошенной травы и цветущего клевера. По сравнению с насыщенностью этого аромата, мыло не пахло вообще. Я с детства любила эти запахи, поэтому сидела и вдыхала снова и снова, стараясь надышаться впрок. Когда от частых вдохов закружилась голова, мне пришла дельная мысль на тот счёт, что благоухающая жидкость поставлена здесь не просто так. Подставив ладонь, я наклонила кувшинчик и уронила из него тягучую белёсую каплю. Капля матово блеснула перламутром в свете зажженных свечей. Я осторожно растёрла её между пальцами, и она слегка вспенилась. Может, это мыло, только жидкое? Вообще-то, похоже. Но зачем для мытья нужно два разных мыла? Тут и одного достаточно с лихвой.

Может, это так называемые духи? От Турасьи я узнала, что очень богатые и очень знатные женщины пользуются какой-то жидкостью с таким названием и в итоге могут пахнуть, чем угодно.

— Как это? — спросила я, как раз заканчивая осмотр результатов действия своего снадобья от аллергии.

— Не разумею, госпожа ведьма, — нетерпеливо отозвалась счастливая невеста, силясь заглянуть через моё плечо в зеркало на стене напротив. — Может, настой какой хитрый делают. А может, и магичат чего. Тем, у кого денег куры не клюют, не зазорно и мага для всяких глупостев нанять.

Судя по её тону, от таких «глупостев» будущая купеческая жена и сама бы не отказалась, но супруг попался недостаточно богатый.

Жидкость жидкостью, но вряд ли какая-то женщина будет мазаться чем-то, что через некоторое время станет походить на засохшую мыльную пену. Ещё раз так и этак повертев загадочный сосудик, впустую вылив на сухой бортик лохани несколько капель и зачем-то пристально рассмотрев каждую, я поняла, что даже если это и те самые таинственные духи, как ими правильно пользоваться я не знаю. Но просто отставить в сторону то, что источало такой дивный аромат, рука не поднималась.

— Ладно. — Наконец, решительно пробормотала я себе под нос. — Раз оно мылится, значит, им можно мыться. А раз его так мало, значит, рассчитано на один раз. Ну, со Светом!

И, на всякий случай осенив кувшинчик соответствующим знамением, я опрокинула его над раскрытой ладонью. Густая жидкость вылилась в ладонь, заполнив её едва ли на четверть. Я разочарованно потрясла пустую «мыльницу», вытряхнула последнюю пару капель и заподозрила, что гостеприимная хозяйка решила на мне сэкономить. Либо же я делаю что-то неправильно. Но на что ещё может хватить такого количества мылящейся жидкости? И тут перед моими глазами встало лицо княгини, обрамлённое коротко стрижеными волосами. Ну конечно! Это наверняка специальное жидкое мыло для волос. Я даже покачала головой. Вот это да. У знати, конечно, как я уже успела заметить, свои причуды, но использовать для мытья несколько разных мыл — это уж слишком. Тем не менее, выливать содержимое ладони обратно в кувшинчик было неудобно. Да и аромат стоял такой, что я была не против поблагоухать им хотя бы до завтрашнего утра, поэтому, не теряя больше времени попусту, перебросила волосы вперёд. Ладонь мазнула белёсым по всей их длине, и я приступила к тщательному мытью головы.

Когда я, спустя полчаса или даже больше, с закрученными на макушке волосами, наконец, отложила мочалку, кое-как отогнала огромную пенную шапку к другому краю бадьи и окунулась по шейку, последний раз ополаскиваясь в остывшей воде, из-за двери донёсся короткий деликатный стук. Взволнованный, но очень тихий, голос княгини позвал:

— Дорогая, у Вас всё в порядке?

Я еле смогла разобрать слова и в молчаливой растерянности вытаращилась на дверь, пытаясь сообразить, как дать утвердительный ответ, ничего не говоря вслух. Стук возобновился, с той стороны послышалась какая-то возня. Я схватила кусок мыла, не придумав ничего лучше, чем швырнуть его в резную дверь, тем самым дав понять, что слышу и подтверждаю. Но он, гадость такая, скользкий после недавнего использования, тут же выскочил у меня из рук, плюхнулся в воду и затаился где-то на дне купальни. Я с рычанием полезла из воды и сначала даже не поняла, что происходит. Застыв с одной ногой, занесённой через бортик, я услышала тихий скрежет и успела разглядеть только то, как оставленный мной в замочной скважине ключ зашевелился, а потом со стуком упал на ковёр. В следующую секунду я уже снова сидела по горло в воде, спиной ко входу, быстро разматывая кичку на голове. Мои грязные лохмотья грудой лежали на ковре под окном, а большое полотенце для вытирания белело на пурпурном покрывале кровати в пяти шагах от лохани. Схватить ни то, ни другое я попросту не успевала. Поэтому единственное, что мне оставалось делать, когда незваные гости вломятся в мою комнату, это прятаться за распущенными волосами. Я снова перекинула непослушную сырую гриву на лоб, сделала резкий вдох, окунулась с головой и тут же вынырнула обратно. Мокрые пряди, щекоча, прилипли к лицу, и я поборола инстинктивное желание отбросить их, чтобы почесать нос, вместо этого прикрыв его и подбородок сложенными лодочкой ладонями.

В двери защёлкал, поворачиваясь, ключ, и я обернулась навстречу княгине, быстро шагнувшей в услужливо распахнутую Осимом дверь.

Архави, похоже, не ожидала улицезреть меня в таком виде, поэтому не сразу нашлась, что сказать. Я, в свою очередь, хранила полагающееся мне молчание, буравя её пристальным взглядом показательно испуганно распахнутых глаз, и уйдя под воду по самые ноздри. Из-за спины хозяйки замка неуверенно выглядывала та самая баба с бельём, с которой я уже успела «пообщаться» на пороге княжеских покоев. Осим невозмутимо подобрал упавший ключ и водворил его на прежнее место.

Пауза затягивалась, и княгиня сочла нужным объяснить случившееся.

— Моя, милая, хвала Свету, с Вами всё в порядке! — заворковала она, внимательно обшаривая взглядом мою торчащую из воды голову. — Если бы Вы только знали, как я за Вас испугалась! Осим сказал, что Вы пожелали оставить себе ключ от покоев, и в этом нет ничего предосудительного! Но Гесика немного припозднилась с чистой одеждой и оказалась перед запертой дверью.

Архави приподняла руку и шевельнула пальцами. Баба, со стремительностью, которую невозможно было угадать в таком грузном теле, тут же выскочила из-за её спины и разложила на кровати рядом с полотенцем маленькую стопочку чего-то белого, в чём я интуитивно опознала нижнее бельё, и тяжёлое переливающееся на свету зелёное платье с корсетом и пышной юбкой. Богато отделанные туфли на тонких каблуках примостились у изножья. Подобрав с пола мою одежду, дородная Гесика вышла из комнаты, унося кучу грязного тряпья на брезгливо вытянутых руках.

Свисающие волосы мешали смотреть, тем не менее, я не сделала ни одной попытки убрать их, дабы ни в коем случае не открыть лица перед жадным взглядом княгини. Этот взгляд и её последующие слова навёл меня на очень нехорошую мысль. Все, как пить дать, было подстроено специально, дабы застать стеснительную гостью врасплох.

— Гесика сказала, что долго стучалась к Вам, но ответа не последовало. Тогда она побежала за Осимом, и оба уже поспешили ко мне. Неужели Вы не слышали, как я Вам кричала?

Я покачала головой, недовольно придя к выводу, что меня тут, похоже, держат за дуру. Никто ко мне не стучался, это совершенно точно. Да и сама княгиня явно не очень напрягала голосовые связки, якобы крича через дверь. А уж о том, как быстро и бесшумно они открыли оную даже с оставленным в ней ключом, и говорить не стоило. Похоже, меня рассчитывали если не застать за купанием, то найти спящей, как и советовала заботливая Архави. Я наградила женщину хмурым взглядом, впрочем, вряд ли увиденным из-за волос. Которые, к слову сказать, очень некстати вот-вот должны были начать подсыхать и узнаваемо виться. Я снова окунулась.

— Хм, — неопределённо отреагировала на это княгиня, — Правильно ли я поняла, что Вы ещё не закончили купание, моя милая?

Я кивнула, гадая, зачем задавать вопрос об очевидном, если я до сих пор сижу в лохани, и оставят ли меня после этого в покое. Или, чего доброго, предложат потереть спинку в знак дружеского расположения.

— Понимаю Вас, дорогая, одну минутку, — Архави засуетилась, жестом подозвала к себе стоящего без дела Осима и отдала короткое распоряжение. Слуга склонил голову и исчез за дверью. В гробовом молчании я наблюдала за тем, как княгиня неторопливо поворачивает ключ в замочной скважине.

Теперь в запертой комнате мы остались один на один с тепло улыбающейся Архави, и мне такое положение дел очень не понравилось. Тем не менее, я не двинулась с места, не отняла от лица рук и ни единым звуком не выразила своего отношения к происходящему.

— Можете заканчивать, милая. Не спешите. Никто к нам не войдёт, Осим за этим проследит. Единственный запасной ключ есть только у него, но он им не воспользуется, будьте спокойны. — Она направилась к лохани, плавно ступая по ковру. — Хочу ещё раз принести свои искренние извинения за столь бесцеремонное вторжение. Но Вы никак не отозвались на крики и стук, а учитывая, кто Ваш спутник, я не была бы удивлена, найдя Вас мёртвой, Вы меня понимаете? — Она вплотную приблизилась к бортику и со значением заглянула мне в глаза.

В самом деле, как всё удачно сложилось! — едко подумала я. — Бессловесная девушка не отвечает на зов. Невероятное совпадение — а главное, такое неожиданное, — сразу же наводит на мысли о жестоком убийстве.

Не сводя с Архави настороженного взгляда, я медленно отдрейфовала к противоположному бортику. Чем дольше длилось наше вынужденное знакомство с этой женщиной, тем явственнее я ощущала, что меня как будто опутывают липкой словесной паутиной. Княгиня мягко, но настойчиво теснила меня в воображаемый угол, оказавшись в котором я должна буду заговорить, показать лицо и признаться, что Йен Кайл — чудовище, перевернувшее всю мою жизнь, и за это достойное вечных посмертных мук после всевозможных прижизненных. Не сказать, чтобы я была так уж не согласна с последним пунктом. За всё время с момента нашей первой встречи, я не прониклась к своему спутнику ничем, кроме недоверия и плохо контролируемого страха. Его полнейшая непредсказуемость, непонятная одержимость, способность контролировать чужие умы и, играючи, распоряжаться чужими жизнями, раз за разом вызывала у меня приступы сдержанной паники. Но при том, всё вышеперечисленное — парадоксально! — как раз и не давало мне сбежать, очертя голову. Я оказалась в ловушке, единственным выходом из которой было то, что я и делала последние несколько дней — плыть по течению.

Эти мысли промелькнули у меня в голове буквально за пару секунд, тем не менее, я поймала себя на том, что Архави что-то воркует, обходя бадью по кругу, а я её не слушаю.

— … правда? Всего одна капля в ванну, а какой насыщенный аромат и густая пена! Ради такой знатной гостьи я велела подать ещё не вскрытую колбу. Из того немногого, что мне удалось узнать о Вашем народе, я поняла, что чистоте и изысканности в её достижении у Вас отводится не последнее место. Надеюсь, Вы оценили чудесный травяной букет, моя дорогая. Этот эликсир один из лучших, я как раз берегла его для особого случая. Теперь Вас какое-то время будет сопровождать лёгкий травяной аромат. Разве это не прекрасно? — Княгиня рассмеялась красивым низким смехом и протянула руку к полочке, на самом краешке которой сиротливо приютился пустой кувшинчик.

До меня дошло не сразу. Зато когда дошло… О Свет, спаси и сохрани! Я намыла голову эликсиром, который разводится в пропорции одна капля на пять бочек воды?! Мне стало дурно. Успокаивало только то, что это, похоже, в самом деле, была какая-то разновидность мыла, значит, за здоровье можно не опасаться. Что же касается лёгкости травяного аромата после использования целой колбы… Я икнула, сдерживая нервический смешок.

Княгиня недоумённо обернулась, отвлекшись от вдыхания остатков аромата из вероломно опустошённой колбы, а я одновременно вознесла хвалу Пресветлому Богу за то, что оная непрозрачна, и молитву о том, чтобы женщине не пришло в голову проверить наличие драгоценного содержимого. То ли небо вняло моей мольбе, то ли княгиня посчитала изданный мной звук знаком поддержания беседы, но пухлые пальчики ловко протолкнули в узкое горлышко пробку, и колба вернулась на своё место на полке.

— Хотите, я подам Вам полотенце? — внезапно предложила Архави и, не дожидаясь моего согласия, принесла с кровати большой прямоугольный отрез плотной материи. — Выходите, не стесняйтесь, я подержу. — Она расправила полотенце перед собой на вытянутых руках и призывно кивнула мне.

Я категорично помотала головой в ответ. Во-первых, чтобы вылезти из лохани, мне требовалось опереться руками о её бортик и, соответственно, убрать их от лица. А во-вторых, выскакивание из воды голышом перед кем бы то ни было в мои планы не входило.

— Вы всё ещё меня боитесь, дорогая? — с досадой в голосе мягко укорила меня угодливая княгиня, — Хотите, я закрою глаза?

Я ещё раз выразила безмолвное несогласие и, прикрывая лицо растопыренной ладонью, протянула другую руку за полотенцем, перед этим сделав круговое движение указательным пальцем. На секунду губы княгини сжались, демонстрируя недовольство своей обладательницы, но в следующее мгновение она с разочарованным вздохом вложила мне в руки тяжёлую махровую ткань и повернулась спиной. Я же, усомнившись в том, что она так и будет терпеливо ждать, пока я вылезу, вытрусь и прикроюсь, снова отошла к противоположному бортику. Быстро намотав полотенце на голову, я вслепую неуклюже перевалилась через край бадьи, шлёпнулась на пол, мгновенно замочив пушистый ковёр, и присела так, чтобы меня не было видно.

Если тогда в коридоре, разыгрывая бездарную пантомиму для Гесики, я чувствовала себя круглой дурой, то теперешнее самоощущение не шло с тем ни в какое сравнение. Так смешно, что плакать хочется. Дрожащими от волнения руками я размотала полотенце, осторожно выглянула убедиться, что любопытная княгиня не высовывается из-за купальни для подглядывания, и кое-как наскоро вытерлась, закончив тем, что водрузила полотенце на макушку так, как до этого делала с приснопамятной скатертью. Оно не уступая по длине, в ширину было значительно уже, и с боков закрывало меня только по плечи. Посему оставалось уповать на то, что портрет Шантал, посланный Правителем для опознавания, не был писан с обнажённой натуры. Повернув голову к плечу и глядя в зазор между рукой и полотенцем, прижимая оное к телу спереди и сзади, я кое-как доковыляла до кровати под осуждающе-участливое кудахтанье Архави. Оставалось самое сложное — одеться. Одного быстрого вороватого взгляда из-под полотенца на разложенное по кровати платье с лихвой хватило, чтобы отчаяться. Хитрая княгиня не иначе как подбирала его специально, чтобы я не смогла одеться без посторонней помощи. Один только бесконечный ряд крючочков на спинке платья вызвал у меня тяжелейший вздох жалости к себе.

Княгиня деликатно кашлянула со своего места. Выбора у меня не было.

* * *

— Боже мой, дорогая, да снимите Вы это проклятое полотенце, пока не задохнулись! — Снова принялась охать Архави, закончив, наконец, подозрительно долгую возню с крючками. Я непреклонно помотала головой, обёрнутой от макушки до шеи, и сделала осторожный вдох. Носить корсеты мне раньше никогда не доводилось, и я истово понадеялась, что больше не доведётся. Княгиня постаралась на совесть, затянув лиф так, что какие-то там «косточки», врезались мне везде, где только можно, а о дыхании полной грудью и возможности сытно поужинать, теперь лучше было и не мечтать. В эту минуту я по-настоящему оценила, каково было Турасье в её подвенечном платье, с той лишь разницей, что она страдала исключительно по собственной воле.

— Ну вот, милая моя, теперь Вы выглядите, как и подобает знатной леди, — умильным тоном произнесла княгиня и выпустила меня из своих цепких ручек. Я на это сделала реверанс, и едва не завалилась носом вперёд. Корсет сковывал движения ещё больше, чем я ожидала.

В дверь деликатно постучали. Княгиня пошла открывать. Я же быстренько отвернулась, подцепила край полотенца у подбородка и задрала его до самой переносицы, натужно вдохнув свежий воздух. Плотная влажная материя, в несколько раз обёрнутая вокруг головы последние несколько минут, этому никак не способствовала.

— Осим говорит, стол уже накрыли, — весело прощебетала княгиня, а я напоследок второпях сделала вдох поглубже, тут же им поперхнулась, скорчилась, зашлась было в кашле, но корсет-убийца впился в рёбра ещё сильнее, так что я пружиной разогнулась обратно и докашливала уже, стоя почти навытяжку, и боясь лишний раз шевельнуться.

— Вам верно не хватает воздуха! Снимайте эту удавку сейчас же! — Непререкаемым тоном велела Архави, и я в последний момент уцепилась за свой «кокон», не дав заботливой даме облегчить мне жизнь. Напряжение возрастало с каждой минутой. Её стремление во что бы то ни стало увидеть моё лицо уже давно нельзя было списать на простое любопытство или что-либо другое, вызванное якобы дружескими чувствами к обездоленной гостье.

— Вы что же, так и собираетесь идти на княжеский ужин вот в этом на голове? — в её голосе, наконец-то, прорезалось давно ожидаемое раздражение. Я только пожала плечами, понадеявшись, что дело не дойдёт до драки за полотенце. Любому терпению рано или поздно приходит конец, и Архави уже вот-вот перешагнёт воображаемую черту.

— Такое упрямство не свойственно женщинам Рияни, — внезапно огорошила меня княгиня. — В моей библиотеке есть книга о народах мира. Сведения в ней скупы до крайности, тем не менее, покладистый нрав риянок особо подчёркнут в тех нескольких строчках, что написаны об этом государстве.

Я стояла, не шевелясь, и активно предавалась мысленной панике. А если она врёт и знает гораздо больше? Если лично встречалась с кем-то из этого народа? Нет, не может быть. Тогда бы меня сразу раскусили, не устраивая весь этот балаган. Значит, всё-таки книга. Наверное, та, которую она отложила, когда я вошла. Дьявол, что там в этой проклятой книге?!

— Откуда в Вас это упорство, дорогая? Что Вы скрываете? — с холодной леностью в голосе продолжила княгиня. — Может быть, Вы задумали что-то скверное и оттого стремитесь остаться неузнанной? Если Вы заодно с этим ублюдком Йенрелом, я прикажу Вас пытать. Калёное железо к нагому телу, конечно, варварский метод, но Вы не оставляете мне выбора.

Я только на секунду представила то, что мне было обещано, и подумала, что лучше всего выглядеть очень честной. Поэтому в страхе замахала руками, пытаясь жестами изобразить «я — с ним — никогда!» и, то и дело, складывая дрожащие ладони в просительном жесте. После чего решила усугубить и рухнула на колени, жалко всхлипывая и схватившись за голову, при этом обеими руками надёжно удерживая полотенце.

Княгиня молчала так долго, что я начала нервничать. Потом её руки легли на мои плечи.

— Простите, дорогая. Я не хотела Вас напугать, но, похоже, снова это сделала. Вам принесут вуаль, а Осим сопроводит Вас. — С этими словами она отступила, прошуршала подолом платья по ковру и вышла из комнаты.

Сказать, что всё произошедшее меня обескуражило, значит, ничего не сказать. Йен был непредсказуем. Архави оказалась ничем не лучше. Она как будто играла со мной. В одной руке у неё был пряник — уговоры, а в другой кнут — угрозы. И она попеременно пускала в ход, то одно, то другое. Помешанная или расчётливая? Так или иначе, мне следовало быть постоянно начеку.

Я в изнеможении села на кровать и просидела так до прихода кого-то из слуг, кто безмолвно положил мне что-то на колени и исчез. Выждав с минуту, я осторожно выглянула из-под своего полотенца, убедилась, что кроме меня в комнате никого нет, дверь плотно закрыта, а в замочной скважине торчит ключ (значит, подглядеть с той стороны невозможно), и с облегчением стащила полотенце с головы.

Мокрые волосы, уже заметно вьющиеся, в беспорядке упали на лицо и плечи. Я с силой потёрла глаза и провела обеими пятернями ото лба до затылка. Делай, что нужно, и будь, что будет. Ужин так ужин. При свидетелях княгиня наверняка поостережётся повторять свои манёвры, значит, худшее позади. Надеюсь, Йен успел уладить свои дела.

Я расправила на коленях сложенный в несколько раз отрез непрозрачной переливающейся материи, подняла на вытянутых руках и ядовито поздравила себя с тем, что получила возможность почувствовать себя настоящей знатной риянкой самого высокого ранга: сделать в ткани прорезь для глаз никто не удосужился. Ну что ж, значит, Осим поведёт меня за ручку.

Лёгок на помине, Осим громко поинтересовался из-за двери, готова ли леди спуститься к ужину. В силу отсутствия расчёски, я пару раз провела пальцами по волосам, силясь распутать сырые лохмы, но быстро примирилась с мыслью, что под накидкой их всё равно не будет видно. «Вуаль» укрыла меня почти до пояса. Только примерив принесённые туфли, я поняла, что не пройду в них дальше порога своих покоев, и решительно сунула ноги в свои многострадальные разбитые лапти, которые ещё при раздевании без задней мысли пинком загнала под кровать. Край подола с шорохом опустился на пол, заломившись при этом широкой складкой. Ничего, авось, не споткнусь.

Встав у двери и расправив плечи, я решительно выдохнула и взялась за ручку.

— Позвольте, я Вас провожу.

Я царственно кивнула, Осим учтиво взял меня под локоток, и мы медленно и торжественно двинулись по коридору.

Время всё обдумать у меня было. Мешала только звенящая пустота в голове. Чувство бесконечной усталости от всего происходящего навалилось с новой силой, и вместо того, чтобы соображать, пока есть возможность, я тупо плелась, ведомая Осимом, толком даже не соображая, куда ступаю. Так что первая же нежданная ступенька чуть было не отправила меня в полёт кувырком. Слуга, посокрушавшись, что я его не слушаю, удвоил бдительность и, помимо деликатного «осторожно, леди», каждый последующий раз ощутимо сжимал мне руку. Так я без потерь преодолела два небольших лестничных пролёта, обошла стоящее посреди коридора ведро поломойки и, высоко поднимая колени, перешагнула через порог столовой.

— Почётная гостья князя и княгини Деверелл, высокородная спутница господина Йенрела! — торжественно возвестил Товиз откуда-то сбоку, и Осим тут же выпустил мою руку. Я вздрогнула, вынырнув из своей апатии. В столовой определённо кто-то был, я слышала какие-то смутные шорохи. Но все присутствующие, сколько бы их не было, выжидательно молчали. Я занервничала. Очевидно, мне полагалось сесть за стол, да вот беда, в своём нынешнем положении я была всё равно, что слепа, и не знала даже, в какую сторону шагнуть. Идею ковылять наугад, шаря перед собой вытянутыми руками, я сходу отвергла, как недостойную. Оставалось стоять, ждать и изображать скромницу, не смеющую без приглашения двинуться с места.

Секунды в напряжённой тишине тянулись одна за другой. Потом издалека донеслись неторопливые шаги. Натёртый до блеска каменный пол, кусочек которого я видела у себя под ногами, порождал звонкий стук при соприкосновении с обувью идущего. Тот же, не спеша, направлялся в мою сторону, и я вся подобралась, на всякий случай зажав в кулаке свою накидку. От напряжения у меня даже немного закружилась голова, повело в сторону, и я вынужденно переступила ногами, наступив изнутри грязным лаптем на слишком длинный край подола своего роскошного платья.

Моё плечо сжали горячие пальцы, а над ухом раздался голос, который невозможно было спутать ни с одним другим.

— Это я. Идём. — Не дожидаясь моего согласия, Йен потащил меня за собой. Поддерживая свободной рукой платье, я неуверенно ступала по оказавшемуся довольно скользким полу.

— Как ты? — очень тихо спросил мой спутник, когда мы на несколько шагов удалились от порога и бдительного Товиза возле оного.

— Нормально, а ты? — Быстро шепнула я в ответ, впервые за время нашего знакомства, по-настоящему радуясь тому, что этот кошмарный человек рядом, а не наоборот.

— Хуже, чем хотелось бы, но лучше, чем ничего. Хорошо держишься. Продолжай в том же духе, новое лицо тебе в помощь. — И тут же без всякого перехода воскликнул, — Леди Архави, тебе воистину нет равных в гостеприимстве! — При этом он остановился так внезапно, что я по инерции сделала ещё шаг вперёд, а потом неуклюже дёрнулась назад по короткому рывку за руку. — Моя спутница выражает тебе искреннюю благодарность, и я полностью её разделяю.

— Не стоит, — сухо ответила княгиня. — Благодарностью мне будет твоя отрубленная голова на шесте посреди центральной площади Алашана.

— Архави! — сурово подал голос князя.

— Алашан далеко. Пока доберёшься, смотреть будет уже не на что, — снисходительно парировал Йен.

— Йен, прошу тебя. — С укоризной снова вставил князь.

— Извини, Шотта. — Ледяным тоном произнесла Архави. Шумно отодвинулся стул, зашуршала ткань. — Что-то я себя неважно чувствую. Запах предательства перебил аппетит, меня подташнивает. Я поужинаю в своих покоях.

И, более не удостоив никого вниманием, княгиня вышла из столовой. Громкий цокот её каблучков по полу ещё какое-то время отдавался у меня в ушах. Вновь воцарившуюся неудобную тишину нарушил князь, рявкнув Товизу пойти прочь. Церемониймейстер бормотнул что-то согласное от двери, и покинул обеденный зал следом за своей госпожой. Я стояла столбом, потому что ничего другого в разыгравшейся драматической сцене мне не оставалось.

— Ну что ты за человек, Йен! — не выдержал князь, стукнув по чему-то кулаком. — Ты же прекрасно знаешь, как она относится к своему теперешнему положению. Зачем на это давить? Тебе мало того, что моя жена и так ненавидит даже звук твоего имени?

— Ненависть твоей драгоценной супруги, Шотта, трогает меня не больше, чем её притворное дружелюбие к моей риянке.

— Она ждёт подвоха от всего, что так или иначе имеет отношение к тебе, — с неохотой в голосе заметил князь. — И, тем не менее, ты сам видишь: девушка в порядке. Архави дала ей возможность вымыться и чистую одежду. А по благоуханию, источаемому твоей спутницей, я делаю заключение, что в ход пошёл бальзам, один только флакон которого обошёлся мне в такую сумму золотом, что я по сей день считаю: в тот момент меня предательски околдовали. В здравом уме отдать столько денег за крошечную колбу я просто-напросто не способен! — Он натянуто рассмеялся.

— По сравнению со своей жёнушкой ты много на что не способен, дружище, — примирительно сказал Йен, — женское коварство непредсказуемо. — Его тон вдруг стал жёстким. — Оно может так стремительно превратиться в подлость, что ты даже не заметишь, как это вышло. И всё равно останешься единственно виноватым.

Князь тяжело вздохнул.

— Прошу тебя, друг, имей снисхождение к моей жене. Ей тяжело.

— Снисхождение и милосердие — не мой конёк, Шотта. — Как будто даже с сожалением хмыкнул Йен. — И к тому же я знаю, что будь у неё возможность, Архави, не задумываясь, натравила бы на меня свору правительских Дланей с ним самим во главе.

— Она. Этого. Не сделает, — уверенно отчеканил князь.

— Конечно. Потому что такой возможности нет. А когда она появится, я уже буду очень далеко отсюда.

— Так надежда на восстановление поточного сообщения всё-таки есть? — Князь явно был рад перемене темы, а я навострила уши, наконец-то услышав о том, о чём имела хоть какое-то представление. Похоже, речь зашла о проблемах со скважиной. В предыдущем же диалоге о ненависти и снисхождении мне была понятна только конкретная обсуждаемая ситуация, а не вскользь упомянутые предпосылки.

— Со временем, думаю, да. — Задумчиво произнёс Йен и, как будто вспомнив о моём существовании, подвёл и усадил на мягкий стул с высокой спинкой. Я положила руки перед собой и пошарила ими, тут же наткнувшись на широкую тарелку, опрокинув что-то, жалобно звякнувшее от соприкосновения с твёрдой столешницей, и перебрав пальцами без малого восемь разных столовых приборов по обеим сторонам тарелки. Да они издеваются!

— В самом деле, пора отдать должное еде. — Воспользовавшись ситуацией, Йен моментально свернул нежелательный разговор, князь издал согласное «да, продолжим позже» и позвонил в колокольчик.

* * *

Всю трапезу я молча ненавидела княгиню, затянувшую меня в это убийственное платье.

К столу подали несчётное количество яств. Тут была рыба, запечённая целиком, и выложенная на листьях свежего салата, огромный свиной окорок, зажаренный с крупной солью и травами, ломтики розовой ветчины вперемежку с кусками варёного говяжьего языка на большом блюде, полкруга острого козьего сыра, гора нарезанных овощей в необъятных размеров тарелке, хлеб, только что вытащенный из печи, и свежевзбитое масло. Мужчины потягивали из высоких пузатых бокалов красное вино, я ограничилась родниковой водой. Стоящий за спиной лакей исправно подливал её каждый раз, когда я отпивала глоток и ставила бокал на место. Неосторожно опрокинутый до того и, похоже, давший трещину, сосуд по велению князя тотчас заменили новым. Всего несколько дней назад я не могла даже вообразить, что буду сидеть за столом, где изысканные кушанья подают на золочёном фарфоре, а воду наливают в хрупкие хрустальные бокалы. Сейчас же я просто ела, пользуясь одной только вилкой из всего предложенного ассортимента, да изредка ловя на себе заинтересованные взгляды Шотты Деверелла. Эти взгляды меня стесняли, заставляли чувствовать себя неотёсанной деревенщиной, которой я, по большому счёту, и была. В такие моменты мне даже не приходилось играть роль смущённой скромницы — я всецело ощущала себя ею.

— У Вас чудесные волосы, леди. — Комплимент князя пришёлся так некстати, что я выплюнула обратно в бокал только что набранную в рот воду и метнула испуганный взгляд на Йена. Тот только кивнул «всё нормально» и спокойно отправил в рот кусок ветчины. Я скромно потупилась, склонила голову и поблагодарила совершенно чужим низким голосом, принимая комплимент. По бокам от лица качнулись прямые пряди. Я нервным движением заправила одну за ухо, невероятным образом ощутив под пальцами родные кудряшки. Когда и как Йен успел изменить мне внешность, оставалось только ломать голову. Я вообще очень плохо представляла сам процесс, но почему-то ждала замысловатых пассов руками, зловещей тарабарщины заклинаний и, может, даже приплясываний вокруг меня, как объекта преображения. Ничего подобного не случилось. «Новое лицо тебе в помощь» — и всё. Я так до конца и не могла в это поверить, но так или иначе, за роскошным столом князя Деверелла смущённо пощипывала еду, то и дело ёрзая на своём месте в неудобном платье, девушка с экзотическим именем Итронилади, с длинными прямыми волосами, чуть раскосыми карими глазами, острохарактерным носом с горбинкой и пухлыми губами. Нос у девушки покраснел и шелушился, являя собой доказательство того, что его обладательница и впрямь обгорела на солнце в тяжёлых походных условиях. Одним словом, то, что я узрела в огромном зеркале на стене напротив, когда Йен собственноручно откинул с моего лица покрывало, было совершенно не похоже на виденное до сих пор.

Князь вежливо выразил сочувствие по поводу того, что «нежная кожа леди пострадала от злого южного солнца» и пожурил друга за то, что тот поначалу «ввёл его в заблуждение, сказав, что леди больна». Йен на это равнодушно пожал плечами и неожиданно предложил Шотте меня купить. На этот раз воды у меня во рту не оказалось, зато хлебушек с маслицем с готовностью пошёл не в то горло. Я надсадно кашлянула, стукнула себя ладонью в грудь и кое-как проглотила ставший вдруг безвкусным мякиш. Какую бы хитроумную игру нам во благо не вёл мой спутник, у меня только с каждым разом всё больше разыгрывалась паранойя. Мужчины, наблюдая за мной, дружно расхохотались, а я, незаметно для князя, наградила Йена взглядом, полным жгучей ненависти. Он усмехнулся без тени раскаяния. И от такой усмешки некоторые особенно восторженные девушки, пожалуй, быстро потеряли бы голову.

Последние два дня Йен Кайл выглядел не лучшим образом. Грязный, лохматый, заросший щетиной, с перекошенным лицом и паутиной вен на нём, со вздувшимися от неизвестного недуга руками, он, тем не менее, был мне привычнее того, каким я встретила его впервые, и уже успела подзабыть. Умытый, причёсанный, чисто выбритый, загорелый — он на самом деле был красив и выглядел даже выигрышнее Деверелла. А главное, его руки под закатными до локтей рукавами кипенно-белой рубашки снова стали обычными руками здорового человека. Массивное кольцо тускло поблёскивало на безымянном пальце левой руки. Хвала свету, в замке, похоже, нашёлся хороший лекарь! Надо будет разыскать его и выспросить, от какой хвори он избавил моего спутника. Йен снова стал небрежным в общении, самоуверенным мужчиной из переулка в Бришене. Спокойный сарказм пришёл на смену болезненно-злому. Я почувствовала необычайную лёгкость в голове. Если бы всё сложилось иначе…

Льдисто-серые глаза насмешливо прищурились, я вдруг поняла, что краснею, и разозлилась на себя за это. Лёгкость исчезла, по голове будто ударили подушкой. Я встряхнулась и обратила всё своё внимание на еду, на чём свет стоит ругая себя за непрошеные мысли. Можно подумать, красивое лицо — это главное мужское достоинство. Особенно для такого морального урода, как этот. И я не какая-нибудь наивная дурочка, чтобы так считать. Да чтоб его!..

Временное умопомрачение прошло, и я вздохнула с облегчением. Если бы не знать наверняка, что внушение на меня не действует, я точно приняла бы этот эпизод за попытку покопаться в моей голове. Но Йен, в конце концов, всего лишь посмотрел и ничего не сказал. Или он всё-таки может внушать одним взглядом?.. Хватит, Гордана, угомонись сейчас же! Тут и думать не о чем. Просто подлец действительно красив, и глупо отрицать очевидное. На этом всё, внимание десерту!

Под одобрительный возглас хозяина в столовую вплыл слуга с подносом, уставленным дымящимися чашечками и глубокой хрустальной розеткой с чем-то белым внутри. Я вытянула шею, не сразу сообразив, что подобное поведение вряд ли приличествуют высокородным риянкам, даже если они в позорном изгнании.

— А это сюрприз для леди Итронилади, — Деверелл старательно выговорил предложенный в качестве имени набор букв, изысканно улыбнулся и потянулся было взять меня за руку, очевидно, для поцелуя, но Йен выразительно протянул «Шотта», и мужчина тут же плавно повёл ладонью в сторону подноса. — Моя супруга очень чуткая женщина и подсказала мне, что нет ничего лучше, чем порадовать печальную гостью национальным блюдом её родины.

Передо мной с тихим звяканьем опустилась на стол полная чего-то белого розетка, а к ней серебряная ложечка. Я в недоумении уставилась на подношение, потом перевела взгляд на Йена, который лишь удивлённо поднял бровь и, наконец, упёрлась взглядом в подбородок Деверелла. Смотреть ему в глаза я не решалась, продолжая как можно достовернее играть роль пугливой иностранки.

— Что это, господин? — Ей Богу, таким голосом только песни о несчастной любви исполнять!

— Это лакомство «Перширати», прекраснейшая. Архави нашла сведения о нём и приблизительный рецепт в той единственной книге из нашей скромной библиотеки, в которой есть сведения о Вашем народе. Мои повара постарались в точности следовать написанному в той мере, в какой это было возможно. Теперь вся надежда на Вас. Снимите пробу и скажите, наградить мне своих поваров или высечь на конюшне! — Он рассмеялся совершенно искренне, а я почувствовала себя неуютно при мысли о том, что одно моё слово может поставить под угрозу совершенно незнакомых мне людей.

Под подбадривающим взглядом князя и внимательным Йена, я неуверенно ковырнула ложечкой белую массу. Та оказалась густой и тягучей, по консистенции напомнив мне мёд.

— Смелее, леди, я уверен, Вам понравится. У меня прекрасные повара. — Поторопил меня Деверелл.

— Надеюсь, Архави не принимала личного участия в приготовлении? — Как бы между прочим поинтересовался мой спутник — Не хотелось бы к концу ужина получить свежий труп на руки.

Ложечка звякнула о край розетки, а я судорожным движением прижала руки к груди. Князь сердито нахмурился.

— Йен, твои шутки о моей жене уже перестали быть смешными. Если ещё хотя бы раз услышу что-то подобное, и посчитаю твои слова оскорблением.

— И что же ты сделаешь? — Он спокойно отхлебнул из своей чашечки, поморщился и бросил в коричневую жидкость кусочек сахара из пузатой фарфоровой сахарницы. — Сдашь меня Сэту-Арэну?

Долгую минуту князь сверлил взглядом йеново ухо, пока тот неторопливо потягивал содержимое чашечки, потом выдохнул сквозь стиснутые зубы:

— Нет. Я этого не сделаю. Я помню свою клятву.

— А твоя жена?

— Архави во всём меня слушается.

— Отлично. — Йен оскалился в улыбке для меня. — Ешь, дорогуша, порукой твоему благополучию нерушимое слово князя Деверелла, управителя Тарвендера и прилегающих территорий.

— Ничего не бойтесь, леди. Это действительно просто десерт.

При таком повороте событий мне не оставалось ничего другого, кроме как храбро отправить в рот полную ложку белой массы со странным сладковатым запахом.

— Как Вам? Это действительно тот самый загадочный «Перширати»? — князь жадно уставился на моё лицо, а я сидела, поджав язык к нёбу, опустив челюсть как можно ниже и отчаянно соображая, как бы и куда бы поделикатнее сплюнуть ту гадость, которая в данный момент находилась у меня во рту. Вкус странно пахнущего десерта оказался не просто противным. Это, абсолютно точно, было самое мерзкое из того, что мне довелось попробовать в своей жизни. Даже репчатый лук, который бабка Миринея имела обыкновение варить в супе целиком, а потом пыталась скармливать мне со словами: «Полезное не всегда вкусно, ешь и без разговоров!», по сравнению с этим «лакомством» был вполне съедобен. Хотя в обычных условиях вызывал у меня мгновенную тошноту.

— На, не мучайся. — Йен протянул мне матерчатую салфетку, и я с благодарностью во взгляде сплюнула в неё приторную дрянь. Ещё и язык втихомолку краешком вытерла.

— Свет Всемогущий, неужели это настолько отвратительно? — брови князя сошлись на переносице, он, похоже, уже кипел от негодования. — Я всыплю плетей лентяям. Будут знать, как присылать к столу то, что невозможно есть!

— Подождите! — Я оторвалась от залпом осушенного до дна бокала с водой и деликатно промокнула губы второй протянутой салфеткой. — Из чего сделан этот десерт? В смысле, я имею в виду, точно ли взяты все ингредиенты?

— Сейчас мы это узнаем, — пышущий гневом князь яростно потряс колокольчиком, и через несколько минут пред наши очи предстал добродушный мужчина средних лет с брюшком, обтянутым белоснежным фартуком. Колпак на голове ясно свидетельствовал о должностной принадлежности вошедшего.

— Филгет, расскажи леди, из чего ты состряпал эту гадость? — Судя по тону Деверелла, из чего бы несчастный повар её ни состряпал, плетей ему дадут в любом случае.

— Всё, как в рецепте было, — дрогнувшим голосом, неуверенно пробасил Филгет, комкая в руках колпак, при снятии которого обнаружилась солидных размеров лысина, окружённая венчиком седеющих волос. — Молоко тёплое, сахар, с яйцом взбитый, да сало топлёное свиное. Леди не пришлось по вкусу, что ли что? — Совсем расстроено закончил он, в то время как леди ещё при словах о взбитом сыром яйце стало не по себе, а после упоминания топлёного сала и вовсе поплохело настолько, что в ход пошла уже третья салфетка.

Йен только скорчил брезгливо-терпеливую гримасу, зато у князя с поваром глаза буквально полезли на лоб. У первого ещё наверняка ни разу дважды за вечер за ужином не тошнило благородную леди, а второй представил, что с ним могут сделать за то, что своим кулинарными изысками довёл эту самую леди до такого плачевного и позорящего её состояния.

— Но ведь это ж, говорят, ваше национальное блюдо, милостивая госпожа, — неловко оправдываясь, забормотал Филгет, — я ж в точности, как написано было, сделал. Сам ещё удивился, что такие ингредиенты чудные. Вы уж не серчайте, госпожа, я ж первый раз этакое чудо готовил!

Мне стало очень жаль благообразного повара, тем более, что его вины в том, что я не переношу топлёного сала с яйцом и сахаром, не было абсолютно. Поэтому я выдавила из себя мученическую улыбку и произнесла как можно доброжелательнее:

— Я не сержусь. Просто у нас в Рияни для приготовления этого лакомства используется сало специально выведенной породы свиней. Оно имеет совершенно особенный вкус, не идущий ни в какое сравнение с привычным для Вас. Поэтому я благодарю Вас за старания, но съесть Ваше творение — увы! — не могу. Не сердитесь и Вы.

— Я? Сердиться? Добрая госпожа, да я не позволил бы себе этого, даже если бы Вы швырнули мне этой розеткой в лицо! — Расчувствовался повар, сообразив, что угроза миновала. — Любой Ваш кулинарный каприз я готов выполнить, если это будет в моих силах!

— Пирог с яблоками, — наугад велела я, понимая, что признательный повар просто так от меня не отстанет, а какой-либо ещё экзотики мой желудок сейчас просто не примет.

— Обычный пирог с я…? — растерянно замолчал на полуслове Филгет.

— Именно. И никакого свиного сала. — Я подтвердила сказанное решительным кивком.

— Как пожелает леди, — повар распростёрся в неуклюжем поклоне и, дождавшись нетерпеливой отмашки Деверелла, усеменил исполнять неоригинальный каприз чужеземной гостьи.

— Вы гораздо великодушнее, чем Ваш спутник, — медленно произнёс князь и я, забывшись, посмотрела ему в глаза.

— Ваш повар просто не виноват в том, чего не мог знать. Плетьми надо сечь того, кто писал ту злополучную книгу. Наверняка там ещё много неубедительного вранья о моём народе.

Князь неопределённо хмыкнул, а я обернулась к Йену. Тот открыто смотрел на меня, кривя губы в усмешке, и единственным услышанным мною комментарием было:

— Пей крафен, пока не остыл. Холодный он не вкуснее топлёного сала.

* * *

Неосторожное движение взметнуло облачко пыли, я чихнула, и чуть не сверзилась с подозрительно качнувшейся шестиступенчатой деревянной лестницы. Похоже, книгу, которую я наугад со всей осторожностью вытащила из общего ряда за ветхий корешок, не доставали с этой полки годами.

Время уже было позднее, за окном стемнело, и тесное помещение княжеской библиотеки освещали всего три толстые оплывшие свечи на высоком канделябре посреди стола в центре. Свободного места на нём как раз осталось разве что для основания канделябра, всё остальное пространство было завалено книгами, исписанными свитками и испорченными кляксами рукописями. Чернила выдыхались в открытой чернильнице, ни одного пера поблизости не наблюдалось, зато имелась целая россыпь цветных карандашей и покосившаяся горка кусочков белого мела. Зачем в библиотеке мел, и кто такой умный догадался оставить открытый огонь в насквозь пропылённой комнате, под завязку набитой сухой бумагой, было для меня неразрешимой головоломкой.

Неловко зажав подмышкой вытащенную книгу, я со всей осторожностью спустилась задом по лестнице. Одна из ступенек подозрительно хрустнула под ногой, но — хвала Свету! — не сломалась. Обложка у книги оказалась очень старой и истёртой настолько, что в скудном освещении было не разобрать изрядно облупившуюся надпись золотом. Я повертела фолиант в руках, поднесла его поближе к свету и раскрыла наугад. Строки и строки непонятных символов, испещрявших страницы доставляли эстетическое удовольствие своей витиеватостью, но для меня лично были полной бессмыслицей. С вялым любопытством я пролистнула несколько страниц, нашла какую-то картинку, изображающую то ли плуг, то ли бог знает что, закрыла книгу и поискала глазами место, куда бы её можно было пристроить в общем беспорядке. Снова карабкаться по лестнице, которая во второй раз вряд ли ограничится предупредительным хрустом, я не собиралась. Надо будет, кстати, предупредить князя, а то ещё упадёт кто-нибудь, покалечится ненароком.

Я широко зевнула, по привычке прикрыв рот ладонью. Пыль с пальцев противно защекотала нос, но до повторного чиха дело не дошло. Как было бы хорошо сейчас нежиться в той огромной кровати, один вид которой вызывал непреодолимое желание бросить всё и блаженно растянуться поперёк спального места невиданных размеров. Но Йен, куда-то уходя после ужина, небрежно бросил мне «не ложись спать» (и, хотя перед этим стояло слово «пожалуйста», уж я-то на его счёт не обманулась), поэтому, от греха подальше, не пошла в свои апартаменты — прямиком в объятия искушения. Вместо этого странная гостья из далёкой северной страны, более не утруждающая себя ношением покрывала, битый час бесцельно слонялась по коридорам замка без чьего-либо пригляда, пока, в конце концов, не набрела на душную комнатку без окон и с неплотно прикрытой дверью. Сначала я нерешительно замерла на пороге, постеснявшись войти, ведь внутри горел свет, значит, там кто-то должен был быть. Но из-за двери не доносилось никаких звуков присутствия, и печально известный всем чёрт принялся настойчиво меня дёргать. Так что в итоге я робко заглянула в приоткрытую пошире дверь, а потом и вовсе тихонечко нырнула внутрь.

Я умела читать. Хотя в доме у бабки не помнила ни одной книги, кроме обветшавших со временем, скреплённых между собой честным словом мятых пергаментных листков с криво намалёванными рисунками и какими-то непонятными каракулями.

— Пожар был, погорело всё. — Неохотно буркнула как-то старая травница на мой соответствующий вопрос. — Много добра сгинуло. Ты смотри настой не передержи. Тут не книжная наука надобна, а единственно чутьё травницкое.

Настой я тогда, разумеется, передержала, тщетно пытаясь вспомнить означенный пожар, за что и была в сердцах названа безмозглой девкой, у которой призвания к богоугодному целительскому ремеслу меньше, чем у коровы к вышивке. От такого сравнении было обидно, но не больше чем от мысли, что никакого пожара я не помню (впрочем, как и вообще много чего другого), а из всех возможных следов пепелища — земляной круг в шаг диаметром, на котором почему-то не растёт трава. Но не в бочке же за околицей бабка хранила это «много добра»!

Признаться, до недавнего времени, я даже не задумывалась о том, что в моей жизни как-то уж больно много несовпадений. У меня были воспоминания о детстве, хоть и смутные, местами странноватые, но, они крепко удерживали мою уверенность в том, что я — это я, а все провалы в памяти, суть, плачевное последствие низвержения в погреб. Потом мне было просто не до самокопания со всеми этими побегами, прыжками с обрыва, необъяснимыми быстротечными хворями, охотой на липовых ходячих неупокойников и всего того, в итоге чего я оказалась здесь и сейчас, в сумрачной княжеской библиотеке с книгой на непонятном языке в руках. Кое-как примостив пыльный фолиант на самый уголок захламлённого стола, я заглянула в один из раскрытых томов, венчавший собой целую гору ему подобных.

«… смотреть на знаки мироздания. Возьмите свечу, пучок волос и в день, когда старое себя исчерпает, а новое перестанет нарождаться, солнце вспыхнет последний раз и погаснет навеки, оставив после себя ночь, хлад и мерзкий душок тлена…»

Я недоумённо сморщилась и двумя пальцами приподняла переплётную крышку за уголок. На старой то ли от времени, то волею изготовителя коже тиснением было нанесено громоздкое «КАК СТАТЬ ПИФИЕЙ ПО СОБСТВЕННОМУ ПОЧИНУ». Вот тебе и раз. А вроде же благородное семейство, образованные люди…

Оставив сомнительного качества руководство по самообразованию в области предсказаний, я ещё немного покружила по библиотеке, выискивая что-нибудь о травах или лекарском ремесле. Не нашла и просто заскользила взглядом по содержимому книжных полок. Без труда читала названия на родном языке, и с какой-то обречённостью думала о том, что дома была единственной грамотной на всё село. Внучка старой травницы, которая на моей памяти ни разу ничего не прочла, из письма освоила только какие-то фантасмагорические каракули, которые так запросто сходу и не повторишь, а считала исключительно на пальцах, десяток обозначая стуком кулака по столу. Почему я, отлично зная всё это, никогда не задавалась вопросами? Кто мог научить чтению, письму и счёту девочку из глухого села? Неужто приходящий храмовник, столовавшийся у всех селян по очереди и при каждом удобном случае набиравшийся так, что уходил только под утро, посылая страшные проклятия демонам самогонного зелья?

Моё сердце отчаянно заколотилось где-то в горле, и я, покачнувшись, оперлась о стол. Мысли проносились в голове беспорядочными яркими вспышками. Но одна из них сияла ярче всех — Йен узнал во мне кого-то, кем я никак не могла быть. Вот только кто я сама? История моей жизни в мгновение ока расползлась, как плохо сшитая рубаха не по размеру. Я думала о том, что на свете существуют люди, похожие друг на друга без связи по родству. И о том, что не могла быть никем, кроме простой сельской травницы, которая в детстве расшибла коленку на дороге и взахлёб ревела на коленях у бабки. И о том, что строгая старуха никогда не отвечала прямо на мои вопросы. И о том, что падение с лестницы могло многое вымарать из моей памяти. Но больше всего о том, почему на меня не действует колдовство Йена? Единственное, что, возможно, могло его сдерживать (хотя на этот счёт я очень сомневалась), бабкин оберег из шишки, который я собственноручно запустила в рожу ретивому стражнику ещё перед невероятным побегом из Бришена. Так почему же? Моё сознание лихорадочно металось, и только тихий вкрадчивый голосок, который я наотрез отказывалась слушать, повторял одно и то же слово: «Шантал». Я зажала уши и сползла на пол, но голосок продолжал безучастно нашёптывать невозможное.

Как я могла ни разу не задуматься обо всём этом раньше? Почему не замечала очевидного?

Почему я, столько времени не без оснований боявшаяся сгореть на солнце насмерть, отделалась всего-то обыкновенно облезающим носом? Почему на руках Йена остались следы моих прикосновений, но сегодня он выглядел здоровым? Откуда на самом деле взялся тот сводящий с ума зуд, заставивший меня в кровь разодрать плечо, и внезапно сгинувший, будто его и не было?

Слыша только своё тяжёлое дыхание, я не сразу отреагировала на какой-то невнятный шум, а подняв голову, даже ахнула от неожиданности.

— Леди, Вам плохо? — С вежливым беспокойством осведомился князь, протягивая мне руку. — Я почувствовал аромат Вашего эликсира ещё в коридоре. Как будто цветущий луг в каменном коробе…

— Должно быть, духота, — сдавленно пробормотала я, не поднимая взгляда, но протянула руку и позволила поставить себя на ноги.

— Не угодно ли прогуляться? — Тут же выдвинул предложение Деверелл.

— Н-нет, извините. — Я нервно высвободила ладонь и повела ею по сторонам. — У Вас много книг.

— Вы умеете читать? — Брови князя в непритворном изумлении поползли вверх. Его Светлость был так шокирован собственным внезапным предположением, что даже не спохватился относительно бестактности такого жеста.

— Нет, — нервно соврала я и добавила для пущей достоверности сказанного, — просто в некоторых есть красивые картинки.

— Ох, Свет и все его Хранители! — мягко рассмеялся князь. — А я-то уж было подумал, что повстречал единственную грамотную женщину Рияни! В той книге, о которой я Вам говорил, делался особенный упор на то, что женщины Вашего народа не получают образования, независимо от социального статуса.

Что же это за книга такая, в которой на тему якобы три строчки аршинными буквами, а в них и про обычаи, и про образование, и про десерты из топлёного сала, — кисло подумала я.

Истолковав моё молчание по-своему, Деверелл продолжил заливаться соловьём, небрежным движением смахнув со стола всё, что на нём лежало, прямиком на пол. Ладно, хоть канделябр предварительно поднять догадался. В комнате повисло облако пыли, и я сморщилась, едва снова не расчихавшись. Под завалами книг и рукописей обнаружилась карта величиной во весь стол, придавленная сверху тонкой плоскостью прозрачного стекла.

— Тогда позвольте, я Вас удивлю. Моя карта владений Правителя. — Гордо выпятил подбородок князь, а я прищурилась в попытке разглядеть изображённое в дёргающемся свете свечей. Уж не знаю, что такого особенного было в этом экземпляре, и зачем вообще было показывать его безграмотной барышне, но ни одной карты «живьём» я до сих пор действительно не видела, так что взглянуть было любопытно. Тем более, что это давало возможность узнать, как далеко от дома занесла меня нелёгкая.

— Что с ней не так, господин? — задала я в меру дурацкий вопрос, одновременно с этим внимательно шаря глазами по разрисованной не слишком аккуратными чёрточками и надписями бумаге.

— Всё так, прекраснейшая, всё так. — Покровительственно улыбнулся Деверелл, похоже, чрезвычайно довольный собой. — Просто эта карта выполнена подробнейшим образом. Страны, их столицы, области и даже все мелкие поселения. Видите, она буквально пестрит названиями и обозначениями.

— Правитель владеет сразу несколькими странами?

— Скажем так, он им покровительствует. Как ваш Хан держит под крылом страны севера.

— О, ясно… — На самом деле, мне было ни черта не ясно, но положение обязывало сделать умное лицо. — А Вам он покровительствует?

— Разумеется. Моё маленькое княжество ограничивается городом и несколькими километрами леса и пахотной земли и находится почти на самом юге его владений. Вот здесь. — Княжеский палец обвёл на стекле область, над которой значилось тщательно выписанное чернилами «Тарвендер». — А вот здесь, — палец переместился в центр карты и очертил солидное пространство, — личное государство Правителя — Алашан.

— В каком смысле — личное?

— Это значит, что он для страны одновременно и правитель, и Правитель с большой буквы. То есть, скажем, Тарвендером с полным правом управляю я, но при этом я подчиняюсь Правителю. Правитель не подчиняется никому, и Алашан, можно сказать, одна большая резиденция для него.

— А почему страна и столица называются одинаково?

— Но ведь это логично, — Деверелл непонимающе выгнул бровь. — Разве у вас не так?

— Я просто не знала, как это в других странах, — уклонилась я от прямого ответа на скользкий вопрос. Логики в том, чтобы называть страну и город одним словом, и потом постоянно уточнять, что имеешь в виду, я не видела, но благоразумно прикусила язык, дабы он не стал мне врагом. — Какие ещё страны и города есть на Вашей карте?

Князь охотно начал перечислять и показывать и в какой-то момент добрался до Бришена. Я внимательно посмотрела на указанную область, сравнила расстояния и убедилась, что нелёгкая занесла меня ну очень далеко. Деверелл увлёкся и попутно объяснил мне в чём разница между странами и областями, если и те, и другие, являются, по сути, отдельными государствами и каждая имеет своего наместника. Оказалось, дело всего лишь в размере территории. Кто-то из предыдущих Правителей с великим удовольствием занимался подобным крючкотворством, и кое-где это разделение прижилось, но официально было отменено нынешним Правителем, как излишнее и бесполезное. Я слушала вполуха, пожирая взглядом крохотную точку недалеко от Бришена со смазанной припиской «Камышинки». Как я устала, хочу домой.

— Вы грустите, леди? — князь снова завладел моей рукой, поднёс её к губам и коснулся легчайшим поцелуем, от которого у меня по спине пробежал холодок. — Умоляю Вас, скажите мне хоть слово о себе. Прекрасная, таинственная, путешествующая в такой компании…

— Чем плоха моя компания? — трюк с высвобождением, на ура прошедший в прошлый раз, сейчас не сработал. Князь со сдержанной улыбкой непреклонно сжал мою ладонь, чётко дав понять, что сопротивление бесполезно.

— Это же Йен. — И как будто этим всё сказано, он повернул мою руку запястьем вверх и запечатлел на оном пылкий недвусмысленный поцелуй.

У меня попросту отвалилась челюсть. Секунду я разрывалась между гневной отповедью с использованием ненормативной лексики и житейской душевной затрещиной, но быстро сообразила, что это не какой-нибудь недалёкий деревенский увалень, а высокородный князь, чьим гостеприимством мы пользуемся на пару с «моей компанией». В этом случае единственным неоспоримым аргументом был «Господин, Вы женаты!». И его следовало пустить в ход первым, дабы потом, если не подействует, с чистой совестью можно было пускать в ход затрещину или подлый удар коленом в пах.

— А Вы, моя дорогая, не должны показывать никому своё лицо. Видите, мы оба нарушаем правила… — и он потянулся к моей щеке.

— А я-то, дурак, в библиотеке всегда книжки читал. — Холодно-едкий голос Йена в жаркой душной тишине комнатки раздался так неожиданно, что коварный обольститель Деверелл на секунду стал похож на воришку в моём огороде. Паренёк так старательно лез на яблоню за пресловутыми молодильными яблоками, что мне даже пришлось выразительно кашлянуть, обращая на себя внимание. Иначе так бы и не заметил за трудами неправедными хмурую госпожу ведьму с орудием возмездия — длинной крапивиной — в руках.

Воспользовавшись моментом, я выдернула руку, метнулась к Йену и спряталась у него за спиной, боязливо выглянув из-за широкого плеча. Сердце скакало, как бешеное, и приятного в этом не было ровным счётом ничего, зато рядом с Йеном я почему-то чувствовала себя в безопасности.

— Больно уж она у тебя благочестива для шлюхи, — лениво произнёс князь с неприятной улыбкой-гримасой.

— С каких это пор ты заришься на чужих шлюх, Шотта? Своих мало? — В тон ему отозвался Йен.

Непривычное чувство безопасности лопнуло, как мыльный пузырь, сменившись привычной раскалённой ненавистью. Будь она вещественной, я бы обоим тавро на лбу поставила за такие слова!

Я медленно выпрямилась, развернулась и вышла вон. Гобелены коридорных стен медленно проплывали мимо, пока я неторопливо шествовала с гордо поднятой головой и до боли сжатыми кулаками. И только зайдя за поворот, подхватила юбку и припустила бегом. Даже не смотря на то, что он обещал представить меня именно так, я до последнего момента надеялась на его благородство. Но оно, ровно как и понятие о чести, совести и человеколюбии у Йена Кайла отсутствовало.

Меня никто не пытался догнать или остановить. От этого сделалось ещё горше. Вбежав в свои покои, я срывающимся голосом выгнала прочь стелившую постель служанку, ничком рухнула на кровать и крепко зажмурилась, дав себе зарок убиваться из-за чьей-то врождённой и неизлечимой жестокости.

* * *

— Поздравляю, сыграть оскорблённую гордость тебе удалось, как никому. — Вежливый стук в дверь чужой комнаты Йен явно считал возмутительной блажью. — На секунду я действительно почувствовал себя последним чудовищем. Если бы ты ещё показательно обозвала меня мерзавцем и умчалась с оглушительными рыданиями, клянусь, я бы с удовольствием подыграл, ринувшись следом и умоляя о прощении.

— Уйди, мерзавец, ты мне противен, — неприязненно пробубнила я в подушку, ничуть не заботясь о том, что он не разберёт ни слова.

— Да брось, я же спасаю нас обоих, — кровать подо мной резко прогнулась, надсадно скрипнули пружины. Мерзавец, не утруждая себя испрашиванием разрешения (которого я бы ему, естественно, не дала) просто рухнул рядом и теперь потягивался с удовольствием и громким хрустом. Я угрюмо промолчала и повернулась к нему спиной.

— Ладно, смени гнев на милость. Я принёс орехи. — Это прозвучало так, будто он из чистого великодушия исполнил мою самую заветную мечту.

— Орехи? — Я рывком оторвала голову от подушки и уничтожающе глянула через плечо. — Какие, к чёрту лысому, орехи?! — Подушка, за неимением ничего потяжелее, полетела в криво усмехающуюся физиономию и… упала на пустое место. Кровать запоздало спружинила, а в следующее мгновение мне в висок врезалось что-то мягкое и увесистое. Я хлопнулась обратно, забарахталась, отшвырнула подло атаковавшую меня подушку и со второй попытки снова приняла сидячее положение. Крутить головой в поисках человека, с лёгкостью превращающего что угодно в фарс, долго не пришлось. Он со скучающим видом восседал на одном из двух резных стульев, перекинув ногу через подлокотник, и перекатывал между пальцами большой грецкий орех. Широкая деревянная плошка, полная с горкой, возвышалась на столике сбоку.

— Кстати, у тебя тут коврижка стынет, — Йен небрежно поднял с чего-то блестящую полукруглую крышку, и я чуть не захлебнулась слюной — такой дивный аромат свежей выпечки поплыл по комнате. Даже по запаху я могла сказать — это лучший яблочный пирог в моей жизни.

Одарив Йена ещё одним испепеляющим взглядом, я сползла с кровати и подобралась к «коврижке». Открывшееся зрелище вырвало у меня стон безграничного отчаяния — такой огромный каравай я не смогла бы в себя затолкать, даже если бы до этого старательно голодала несколько дней кряду. Тем не менее, делиться им я тоже не собиралась. С самым непроницаемо-высокомерным видом я подхватила блюдо обеими руками и, не сказав ни слова, удалилась обратно на кровать — поедать кулинарный шедевр в презрительном молчании.

— Тик-так, тик-так, — донеслось мне в спину, когда я только-только отломила кусок побольше, сквозь зубы ругнувшись на обжигающую начинку под остывшей корочкой, и примерилась откусить с поджаристой кромочки. — Напоминаю, времени в обрез. Если не хочешь попасть на кровавое свидание к Правителю, заканчивай.

Я клацнула зубами мимо пирога. Так это, оказывается, я во всём виновата?! Ну уж дудки!

— Пошли.

— Куда? — Йен удивлённо заломил бровь, когда я, на ходу откусывая вожделенную корочку, направилась к двери.

— Фто фнафит — куда? Тебе фиднее, ты ве у наф тут затейник! — Прожевала я в ответ. На вкус пирог оказался ещё лучше, чем на запах, поэтому откладывать употребление божественного лакомства на неопределённый срок было бы натуральным кощунством. Тем более, что я считала: дважды просить Йена осуществить его собственный замысел, мне не придётся.

— Нет, прямо сейчас мы никуда не пойдём.

Гм. В общем-то, мне уже пора бы и привыкнуть к тому, что на его счёт я угадываю где-то один раз из десяти. Он заботливо ухмыльнулся мне и подтолкнул плошку с орехами.

— Не зря же я их сюда волок. Между прочим, это вещественная часть моих извинений за сцену в библиотеке. Надеюсь, ты понимаешь, мне было необходимо уверить Шотту в том, что ты для меня значишь столько же, сколько прохудившийся кошель с единственным потёртым медяком внутри — в лавку зайти стыдно, а выкинуть жалко.

— Спасибо. Очень приятно, — желчно отозвалась я, сама толком не понимая, на что была похожа та сцена в библиотеке, и принялась ожесточённо терзать надкушенный пирог.

— Не волнуйся, когда ты ушла, я представил всё, как надо. — Йен добродушно хмыкнул и развёл руками. — Съешь орешек. Просто чтобы ты знала, здесь они считаются шикарным деликатесом.

— Да, и что в них не так? — Насторожилась я. — Отравлены? Заколдованы? Снабжены медленно действующей порчей?

— Не говори глупости, Гордана. И не надо так таращиться, я обнёс комнату потоковым контуром, нас никто не подслушает. Тем более, что я уже всё равно забыл то страшное слово, которым мы тебя обозвали после преображения.

— Мне нравится это «мы», — фыркнула я с набитым ртом и не эстетично выплюнула при этом пару крошек. Йен сделал вид, что не заметил. Я сделала вид, что ничего и не было.

— В общем, я прошу у тебя прощения за этот эпизод.

— Я не буду есть твои подозрительные орехи.

— Да чем они подозрительные? — Он изобразил на лице искреннее недоумение. — Орехи как орехи.

Я подошла к столу, склонилась над плошкой и перебрала пальцами твёрдые неровные скорлупки. Они не бросились мне в лицо, не цапнули за руку, и вообще просто лежали, где их насыпали, как и положено обычным орехам. Придраться было не к чему. Хотя ощущение того, что меня снова пытаются обвести вокруг пальца, не проходило.

— А колоть их чем? — Я подозрительно прищурилась на плошку. Ничего, подходящего для этого процесса, поблизости не имелось. Йен задумчиво поскрёб за ухом, объявив, что щипцов на кухне не обнаружил, но при желании за ними можно послать какого-нибудь пацана из тех, что шляются тут с нахлобученными набекрень беретами. Те для высокого гостя определённо расстараются.

— Или мы поступим проще, — он сжал орех в кулаке. Сухо хрустнуло, между пальцев просочилась струйка пыли. Я вопросительно заломила бровь. Йен непроизвольно сделал то же самое и медленно разжал ладонь. Вниз посыпалась коричневая пыль.

— Что это было?

— Неудачное использование Потока в низменных бытовых целях. Хм. Вообще-то, это не так должно было работать. Видно, подрастерял сноровку.

— И что теперь? Предлагаешь развести щепотку на стакан кипятка и выпить пред сном вместо молока? — с гаденькой, хоть и немного натянутой, улыбочкой уточнила я, почему-то думая о том, что «случайно» стёртый в пыль орех оказался стёрт не так уж и случайно. Эх, а ведь паранойя ещё никого не доводила до добра…

— Не мельтеши, Гордана, сейчас всё будет.

Он сосредоточенно нахмурился, простёр руку над ореховой горкой и упёрся в неё немигающим взглядом. От глаз в разные стороны медленно поползли тонкие чёрные нити. Я украдкой зевнула в кулак. Время было уже позднее, хотелось спать, и мягкая кровать прямо-таки притягивала меня, как магнит железную стружку. Тихий шорох и перестук заставили меня разлепить слипающиеся глаза, а затем и вовсе раскрыть их так широко, как только было возможно. Пустая плошка осталась неподвижно стоять на прежнем месте. Орехи, перекатываясь в воздухе, взмыли вверх, как рой пузырьков из водяной глубины на поверхность. Йен напряжённо водил вокруг них руками и был чрезвычайно похож на балаганного фокусника, якобы заставляющего предметы двигаться силой внушения. Вообще, в его способностях внушать я уже неоднократно убеждалась, но внушать орехам!.. Господи помилуй, о чём я думаю?!..

Я смотрела, беззвучно шевеля губами и затаив дыхание, полностью зачарованная этой сценой. Скорлупки треснули и разделились на две половинки, медленно отплывшие в стороны от сморщенных ядер. Такой фокус, будь он доступен человеку без магического дара, трюкачи с руками оторвали бы у его придумщика, не пожалев монет за покупку секрета исполнения.

Одну руку Йен продолжал удерживать напротив левитирующего орехового строя, а другую вдруг резко сжал в кулак. Скорлупки утратили невесомость и дробно застучали по поверхности стола. Йен сделал обеими руками плавное движение, как будто скользил ладонями по гладкой поверхности невидимого шара, и очищенные ядра собрались в центре воображаемой сферы. Движение — мягкий толчок вниз — и парящая конструкция плавно опустилась в плошку. Щелчок пальцами — и ореховый шарик развалился, снова став просто насыпанными в посудину орехами. Только очищенными.

— Без твоего участия праздник Коронации в Бришене определённо много потерял, — хрипловато выдохнула я, вспомнив-таки, как это делается.

Он усмехнулся. В такт этой усмешке вены вокруг чёрных глаз чуть вытянулись и снова укоротились, так и не уйдя под кожу полностью.

— Убери эту пакость с лица, — буркнула я, — на меня всё равно не действует.

— Не действует что? — Как будто даже не интересуясь ответом, Йен захрустел следующих орехом. Я ему любезно напомнила о бесполезности внушения. — Да? И что же я, по-твоему, тебе внушаю?

Я подумала, что лучше не позориться пришедшим на ум ответом. Уж что-что, а летающие орехи я разглядывала всяко по собственной воле. Поэтому, не придумав достойного ответа, недовольно попросила:

— Не таращись на меня, это нервирует.

— Я просто пытаюсь быть вежливым, — Йен дёрнул плечом, — Мы же разговариваем. Хотя мне было бы куда удобнее смотреть на дверь. Ты меня отвлекаешь, но я, заметь, на тебя за это не огрызаюсь.

— И от чего же это я тебя отвлекаю, позволь спросить? Хочешь посмотреть на дверь, так она из коридора лучше выглядит.

— Это точно, — хищно ухмыльнулся Йен. — И там, судя по всему, как раз кто-то наслаждается созерцанием золочёной резьбы. А заодно делает вид, что не пытается подслушать, что происходит по эту сторону.

— А?.. — Я непроизвольно оглянулась на дверь, подспудно ожидая увидеть на её месте кусок прозрачного стекла или что-то в этом роде, через который можно было бы улицезреть коварного шпиона с приложенным к уху стаканом. Но тяжёлая дубовая дверь оставалась непроницаемой. — Откуда ты знаешь?

— И вот всё-то тебе расскажи, — саркастически протянул Йен, — Поток. Всё дело в нём. Объяснять доступнее не умею и даже не хочу пытаться.

За дверью раздался стук, как будто кого-то с размаху приложили лбом в оную, достаточно громкое проклятье (очевидно, от неожиданности подслушивавший забыл о том, что совершает своё деяние втайне от тех, на кого оно направлено) и воцарилась тишина.

— Готов карасик. — Удовлетворённо хмыкнул Йен, развалившись на стуле и лениво похрустывая поворачиваемой из стороны в сторону шеей и очередным орехом.

— Он там хоть жив? — Забеспокоилась я, рывком открывая дверь. Высунулась по пояс и растерянно оглядела абсолютно пустой в обе стороны коридор.

— Что с лицом? — Участливо спросил Йен, когда я втянулась обратно.

— Пытаюсь осознать, насколько сильно надо испугаться, чтобы за три секунды пробежать добрых двести локтей до поворота…

— Или насколько убедительными могу быть иллюзии…

— Иллю… Погоди-ка!

— Вот именно. Забудь слово «нет». Я могу всё.

Он спокойно взглянул мне в лицо, откинул голову на спинку стула и закрыл глаза. Так скучно и буднично, будто собравшись вздремнуть.

— Так уж и всё? — Уточнила я тоном той степени снисходительности, коим имела обыкновение разговаривать с Марфином, повадившимся таскать с моего огорода морковку. Помнится, детинушка очень старался убедить меня в том, что пучок морковной ботвы, обличительно выглядывающий из-за пазухи, не имеет никакого отношения к уже изъятой полной корзине уворованного овоща. На кой ляд ему нужна была именно моя морковка, когда у собственной мамки ею три грядки в рядочек засажены? Единственно верный ответ на этот и многие другие вопросы был раздражающе незамысловат — «Это же Марфин». — Может, это просто запущенный случай мании величия? Что значит — могу всё?

— Какое из этих двух слов тебе непонятно? Слияние с Потоком открывает огромные возможности… К сожалению, в разумных пределах, — определённо сделав над собой усилие, оговорился Йен под конец.

— Мне нравится это «к сожалению» рядом с «разумными пределами»…

— Ммм, сарказм? Я это люблю.

— Что ты, какой сарказм… Летающие орехи впечатлили меня на всю оставшуюся жизнь.

Знай я заранее, чем обернётся этот неосторожный выпад, то и язык бы прикусила, и рот бы обеими ладонями сразу для надёжности зажала. Но из меня и травница-то не ахти какая получилась, какие уж тут способности к прорицанию…

Йен только бросил короткий взгляд на горящие свечи, и фитили белёсо задымили, разом погаснув. В комнате с плотно закрытыми окнами вдруг поднялся ветер. Он сквозняком закружился по комнате, всё быстрее набирая силу, сорвал с карниза тяжёлые шторы, захлопал настенными коврами, раздул надкроватный балдахин и расшвырял многочисленные подушки. Моё собственное платье неожиданно распласталось по ветру корабельным парусом и поволокло меня вдоль стены. С воплем изумления и негодования я рванулась к столбику кровати, обхватила его обеими руками и прижалась всем телом. Будь на мне штаны, я бы ещё и ноги подключила к этому делу, но с платьем такой трюк не прошёл.

Ветер всё нарастал. Тяжёлый литой подсвечник с грохотом упал на стол, покатился и сорвался вниз. Свободный стул вздрогнул, зашатался, завалился на бок и, подхваченный беснующимся воздушным потоком, врезался в дверь. Над головой заскрежетало — это вырывало вместе с подвесными крючьями балдахин.

— Перестань! — Я не услышала собственного крика, потому что поднятый неведомой силой подсвечник пролетел у самой щеки колдуна, вильнул в сторону и с оглушительным звоном влетел в высокое напольное зеркало.

Йен даже не шевельнулся. Казалось, он вообще не замечает происходящего, от которого его укрывает невидимый кокон. Он так и сидел в той же позе, с рукой, застывшей в плошке с орехами. Его тело мелко подрагивало, от широко раскрытых чёрных глаз до самого подбородка толстыми червями извивались и пульсировали вены. И хотя в комнате было темно, я отчётливо видела каждую деталь.

Балдахин с треском оборвался, но вместо того, чтобы рухнуть на пол или волей разбушевавшейся на маленьком пятачке комнаты магической бури понестись по комнате в дикой пляске, тяжёлая ткань взмыла к потолку, распласталась по нему, и пошла мелкой рябью. Толстые шнуры с кистями и позолоченными набалдашниками неистово бились о стены, оставляя на них царапины и сбивая лепнину с карнизов.

— Йен, хватит! — Снова завопила я, давясь собственными волосами. Они корчились как живые, пытались затянуться вокруг моей шеи, лезли в глаза и рот.

Он пребывал в каком-то трансе. Неподвижный, напряжённый, как струна, колдун выглядел так, будто его одновременно тянули вверх за голову и давили на плечи. Мышцы на шее вздулись, по ней как чиркнули углем — проявилась тонкая чёрная ниточка. Потом друга, третья. Они изламывались, ныряя за расшнурованный ворот рубахи. Загорелое лицо стало землистым, осунулось, под глазами выступили круги.

Пол завибрировал. Гобелены разорвало в клочья прямо на стенах. Разноцветные лоскуты мгновенно разлетелись по всей комнате, закружились, распадаясь на отдельные волокна. Ковёр под ногами просел и обратился в пыль. Стул, чудом не развалившийся после удара об дверь, снова взвился в воздух, свистнул рядом со столбиком, который пока ещё позволял мне удерживаться на месте, хотя тяжёлая кровать уже начала подозрительно поскрипывать и качаться. Грохот разлетевшегося в щепки дерева утонул в общей какофонии звуков. Я почувствовала, как мои ноги медленно поехали по гладкому каменному полу — многопудовая кровать тронулась с места.

— ААААА! — Я сдалась на милость панике.

— Довольно! — Голос ударом грома раскатился по комнате. Отразившись от голых стен и пола, звук плеснул в потолок и заглох, оставив меня скорчившейся в обнимку с кроватным столбиком. Оглушённая мгновенно упавшей ватной тишиной, я смотрела, как Йен, тяжело опираясь обеими руками на подлокотники стула, пытается встать. Его движения были неестественно медленными, взгляд — застывшим.

А потом брызнули стёклами мозаичные витражи окон.

* * *

— Надеюсь, после такого летающие орехи в твоём воображении померкнут, — небрежно произнёс Йен, и я решилась приоткрыть до боли зажмуренные глаза.

Комната выглядела так, будто по ней прошёлся ураган. Хотя, о чём это я. Именно он по ней и прошёлся. Страшный разгром освещали четыре колеблющихся световых сгустка по углам. На всём вокруг лежал толстый слой жирной пыли. Пол с широкими царапинами от кроватных ножек был усыпан щепками, нитками и распотрошенными подушками. Содержимое последних до сих пор медленно кружилось в воздухе. Покрывало, одеяло и простынь каким-то чудом остались на кровати, но оказались завязаны узлом. Балдахин намертво прилип к потолку, безжизненно свесив змей-шнуры. Приглядевшись, я различила проблеск — ткань оказалась буквально вбита в камень разогнутыми крючьями. Погнутый подсвечник валялся у двери под несколькими вмятинами солидной глубины. А на полпути от разбитых окон висел неподвижный разноцветно посверкивающий туман.

— Что это было? — я медленно поднялась с колен, на которые когда-то успела упасть. Пальцы никак не желали разгибаться, и мне пришлось повозиться, чтобы освободить резной столбик от своих притязаний. Хорошо, что он был неживой и не жаловался. Впрочем, сейчас я бы не удивилась даже этому!

— Бойся своих желаний, они могут исполниться. — Йен, снова приобретший почти нормальный вид, если не считать глаз без белков и совсем немного проступивших вен, напряжённо оглядел учинённый бедлам.

— Ты совсем рехнулся?! Решил разнести замок по камешку и нас в развалинах похоронить?! — Напустилась я на него с мыслью, что терять мне уже всё равно нечего. Откуда в моей непутёвой голове взялась эта абсурдная мысль, знает один Свет. Ну, может быть, ещё его Хранители. Наверное, всё дело в том, что каждая новая выходка Йена неизменно воспринималась мной как повод попрощаться с нервами, здоровьем, а то и сразу жизнью.

— Что за дурная привычка голосить по любому поводу? — зло ощерился он в ответ. — Защитный контур всё отлично держал. Дальше этой комнаты разрушения бы не разошлись в любом случае.

— А, ну так это же в корне меняет дело, — безнадёжно простонала я, ожесточённо втирая подушечки пальцев в виски.

— Уже поздно. Ложись спать.

Я оторопело вскинула голову, дабы собственными глазами убедиться — этот подлец снова надо мной смеётся. Но вместо кривой ухмылки натолкнулась на застывшее, помертвевшее лицо. Обычно такие подвижные, эти черты как будто окаменели. Йен медленно, как мне показалось, с величайшим трудом поднялся со стула, выпрямился и деревянной походкой направился к двери.

— Эй, а с этим что? — я махнула рукой на застывшие в воздухе осколки витражей.

— Ничего. Просто не трогай.

— Почему они не падают?

— Я их держу.

— Зачем? Или верни на место, или дай упасть.

— Нет.

— Почему? Да что с тобой? Стой, не смей просто так у…!

Но он уже «у». И не просто «у», а хлопнув за собой дверью. Я подскочила к ней, схватилась за ручку и дёрнула на себя. Тяжёлая дверь не двинулась с места ни на волос. Не поверив такому, я начала крутить ключом в замочной скважине, но результат остался прежним. Обозлившись, я замолотила в неподатливую дверь кулаками, зовя на помощь, требуя свободы, а через несколько минут тщетных попыток — просто грязно и заковыристо ругаясь. Меня заперли при помощи магии за звуконепроницаемым контуром.

Излив на непоколебимую дверь весь свой запас сквернословия и уже начав повторяться, я подняла подол и от души пнула резное препятствие, как-то забыв, что чудом ещё не развалившиеся лапти не предназначены для таких радикальных излияний чувств. Следующие несколько секунд были вынужденно посвящены прыжкам на одной ноге с оханьем и дрыганьем второй. Я допрыгала до кровати и с размаху уселась на неё, подняв тучу пыли, рывком скинула лапоть и осмотрела ушибленный палец. Тот слегка покраснел, укоризненно ныл, но сломанным не выглядел. На осторожное ощупывание отозвался тупой болью и был оставлен в покое.

Я с тоской огляделась вокруг. Из чернильной темноты за разбитыми окнами доносилось возбуждённое стрекотание ночных сверчков. Не иначе как тварюшки жарко обсуждали давешнее происшествие. Балдахин на потолке провис посередине и серел пылью в бледном свете магических светильников. Мигнуло. Один из сгустков света померк, потускнел и угас совсем, сыпанув щепоткой блёклых искр напоследок.

Стеклянный туман всё так же неподвижно висел, наполовину заполнив собой покои. Я встала и прохромала мимо его границы, пристально всматриваясь в разноцветные осколки, застывшие в воздухе, как экзотические мушки в бракованном изделии стеклодува. Они не дрожали, готовые вдруг сорваться с места, они просто намертво увязли в воздухе, как будто всегда там и находились.

Подстёгиваемая Любопытством с большой буквы, которое, как и паранойя, вряд ли доводило кого-нибудь до чего-то хорошего в сложных ситуациях, я выбрала осколочек побольше ярко-синего цвета и осторожно подула на него сбоку. Стекляшка даже не покачнулась, продолжая неподвижно отражать ровный свет светильников. Я сделала задумчивый круг по свободной половине комнаты и снова вернулась на исходную позицию. Уперев руки в бока, я долго сверлила взглядом свою «жертву». Осколок равнодушно висел на прежнем месте. Сглотнув для храбрости, я подняла руку и медленно поднесла к нему вытянутый указательный палец.

Просто не трогай. Может, и правда не стоит? Йен, конечно, тот ещё лжец, но в данных обстоятельствах такое предостережение кажется вполне разумным. Я их держу. Вдруг прикосновение разрушит невидимый барьер, и осколки полетят вперёд? В конце концов, их остановило именно в этот момент. От перспективы быть нашпигованной стеклом, как перепёлка — горошком, меня передёрнуло. Да, пожалуй, не надо.

От резкого громкого звука в тишине я вздрогнула. Застывший в воздухе палец дёрнулся вместе со мной и ткнулся в самый краешек синему осколку. В тот же момент стеклянная завеса, утратив прочность, со звенящим шелестом хлынула вниз и осыпалась на пол, а я коротко возопила — синяя стекляшка глубоко полоснула меня по пальцу и только после этого тихонько звякнула, упав следом за остальными, и мгновенно затерявшись в общей свалке.

Ранка быстро налилась кровью, большая карминная капля сорвалась вниз. Вытереть было нечем, поэтому, с душевной мукой презрев то, что с ног до головы вымазана в жирной пыли, я быстро сунула палец в рот. Защипало, на языке стало солоно.

Я опасливо подобралась к месту, породившему тот злополучный звук. Как раз в этом углу издох светящийся сгусток, но света трёх оставшихся с лихвой хватило, чтобы разглядеть утопленный в пыль крюк от висящего под потолком балдахина. Как же ты не вовремя упала, дурацкая железячка…

Спать, значит? Я булькнула, поскольку полноценно фыркнуть мешал палец во рту. Уснёшь тут после такого, как же. Мерзавец (эта характеристика действительно подходила ему лучше всего), между прочим, мог бы и сказать, что будет, если всё-таки притронуться к стеклу. Но нет же, напустил таинственности, напугал и сбежал. Ну… в его случае уковылял. Интересно, куда? Вернулся б только, пропащая душа. А то кто знает, можно ли снаружи открыть замагиченную дверь…

Мой рассеянно блуждающий взгляд остановился на маленьком островке, не затронутом разыгравшейся бурей. На столе стояла плошка с орехами…

Глава 16

Побег с препятствиями

Спала я плохо. Орехи действительно оказались вкусными, и я в задумчивости ни о чём объелась ими, сгрызя все, что были. Расшалившиеся нервы мешали даже просто найти удобную позу, гоняя сердце туда-сюда по грудной клетке и заставляя ворочаться с боку на бок. Магические или поточные — хотя для меня, честное слово, никакой разницы не было — светильники заливали комнату мертвенно-бледным светом, от которого становилось ещё жутче, чем в полной темноте. Я попыталась сбить один, прицельно метнув в него лапоть, но сгусток только ярко вспыхнул, пропуская снаряд через себя, и лапоть, стукнувшись о стену, бесславно шлёпнулся вниз, вздыбив с пола волну жирной пыли ковровых останков. После нескольких минут старательных манипуляций мне удалось развязать узел из простыни, одеяла и покрывала. Там же оказалась длиннополая ночная рубашка с лентами-завязками и кружевной чепчик. Видимо, служанка положила и то и другое под одеяло как раз перед моим появлением. Я мысленно поблагодарила её за то, что мне не придётся спать в платье, от которого на рёбрах уже наверняка остались синяки и вмятины. Покрывало я бросила на кровать, свёрнутое одеяло приспособила под голову, простынь встряхнула и расправила сверху, чтобы потом ею укрыться. За окном стояла душная ночь, но меня слегка познабливало.

Возня вслепую со шнуровкой по ощущениям заняла добрых полчаса. Не то, чтобы я так уж хотела спать, по правде говоря, я сомневалась, что после случившегося вообще усну в ближайшие сутки, но свободная ночная рубашка так и манила поскорее сменить на неё платье-убийцу. Поэтому когда корсет вдруг разошёлся, дав мне впервые за вечер сделать полноценный вдох, я раз и навсегда решила для себя, что никогда в жизни не надену ничего подобного. Хвала Свету, в сельской глубинке такое извращение никто не носит. А я была твёрдо намерена туда вернуться.

Без труда, но с огромным удовольствием влезши в просторную сорочку, я расчесала волосы пальцами, заплела их в коротенькую косицу с «петухами» и, проигнорировав чепчик, блаженно растянулась на предварительно отряхнутой кровати, принявшись сжимать и разжимать пальцы на ногах.

Потом я долго лежала с открытыми глазами, прислушиваясь ко всяким подозрительным шорохам, постукиваниям, поскрипываниям, позвякиваниям и даже попискиваниям с пошипываниями и подвываниями. Окончательно убедившись в том, что ночной замок просто кишит крысами, змеями и привидениями, я натянула простыню на голову и провалилась в беспокойный сон.

* * *

Я уселась на пятки. Разноцветные круги потускнели, поредели и, в конце концов, исчезли. Боль в голове тоже подозрительно быстро утихла, и теперь уже не казалось, что кто-то пытается распилить мне череп раскалённым тупым ножом. Какое-то время бессмысленно потаращившись в темноту перед собой, я нерешительно тряхнула головой, почти надеясь на то, что она отзовётся болью. Ничего подобного. Я недоверчиво ощупала макушку. Ни шишки, ни болевых ощущений. Мрак.

— Вот теперь я точно сошла с ума, — не сказать, чтобы такое умозаключение меня радовало. — Удариться спиной и чувствовать при этом головную боль, а треснувшись макушкой отделаться только кратковременным болевым всплеском и коротким сеансом зрительных галлюцинаций… Высший Разум, что я курила?! — Последний вопрос оказался риторическим и удивил меня саму, я же не курю… Или курю? И если курю, то что? Может, у меня так каждый раз?..

Я в очередной раз запуталась в каких-то непонятных абсурдных домыслах и, чтобы как-то отвлечься, принялась с чрезмерным старанием отряхивать своё изначально белое, а теперь изрядно побуревшее… одеяние. Облачка пыли пугливо взвивались в воздух и опасливо оседали по сторонам.

Я заморгала и уставилась на свои руки. Потом подняла глаза и с бешено бьющимся сердцем жадно огляделась. Без всяких намёков на источники света медленно начали светиться стены, потолок, пол… Создавалось впечатление, что зловещий призрачный свет идёт отовсюду и ниоткуда одновременно. Густой, тёмно-бордовый поначалу, он медленно разгорался, переходя ко всё более светлым оттенкам красного.

Я завертелась по сторонам, разглядывая пространство, которое столько времени тщетно исследовала на ощупь и — пальцы отбили дробь по совершенно не болевшей макушке — так внезапно и точно измерила в высоту. Впрочем, смотреть было не на что. Каменный мешок тянулся примерно на двадцать метров в каждую сторону и возвышался метра на полтора. Ни окон, ни дверей, ни люков в полу или потолке не было. Абсолютно пустой каменный мешок. Если, конечно, не считать какого-то щедро рассыпанного по полу порошка, в котором я уделалась как чушка, с ног до головы, и который, судя по всему, приняла в темноте за пыль.

Я брезгливо отряхнула ладони, инстинктивно затаив дыхание, чтобы не надышаться непонятной «пылью», но быстро вспомнила, что если она и опасна, то уже всё равно давно осела в моих лёгких и, вдохом больше, вдохом меньше, но своё чёрное дело уже в любом случае сделает.

Свет продолжал разгораться, из бордового сделавшись малиновым. Вставать не имело смысла, широты обзора это бы не прибавило. Хотя, всё и так было отлично видно. Порошок не покрывал весь пол, а был насыпан каким-то узором, состоящим из кругов, прерывистых линий и завитков. Увидеть первоначальные очертания было уже практически невозможно, поскольку большая часть узора оказалась смазана отпечатками ладоней и широкой полосой, вытертой… кстати, что это на мне?

Я вытянула перед собой ноги и после внимательного разглядывания и беглого ощупывания убедилась, что это действительно очень лёгкий, очень мягкий и очень прочный мешок с дырками для рук.

Я улеглась на спину и закрыла глаза, даже сквозь опущенные веки видя красное свечение. Следовало думать логически. Кто я? Нет ответа. Как я сюда попала? Нет ответа. Где это «сюда»? Нет ответа. Каменный саркофаг со светящимися каменными стенами мог находиться где угодно, но до той поры, пока я из него не выберусь, на этот вопрос тоже не будет ответа. Что за рисунок высыпан порошком на камне и почему, судя по следам, я оказалась точно в его центре? Нет ответа. В памяти всплыло что-то смутное о вспышке, наложении и перекрёстках, но за какую-то долю секунды смутные воспоминания превратились в полную абракадабру и рассыпались, оставив после себя один бездонный чёрный провал. Что-то вокруг изменилось. Я приоткрыла глаза и тут же снова их зажмурила. Свечение усилилось, стало ярче и приобрело цвет свежей крови. Я со стоном накрыла глаза согнутой рукой.

Разлёживаться дальше было некогда. Если я не найду выхода, а свет продолжит разгораться, то в какой-то момент я действительно ослепну. Усилием воли заставив себя подняться на ноги, я, согнувшись в три погибели, начала неуклюже стягивать свой «мешок». Мне требовалась вся возможная свобода действий, и передвижение крохотными шажочками с постоянным выдёргиванием ткани из-под ног в это понятие не входило. Оказалось, что лёгкое и тонкое с виду платье на самом деле отлично сдерживало леденящий холод, идущий от камней вокруг. Едва только скинув странный наряд и переступив голыми ногами по полу, я моментально покрылась гусиной кожей и торопливо обмотала сброшенное платье вокруг тела. Хватило всего-то от подмышек до середины бедра, но лучше так, чем совсем ничего.

Под постепенно переходящим из алого в оранжевый освещением я, сощурившись, обходила помещение, простукивая стены и потолок в поисках пустоты. Над узором из порошка, вопреки моим ожиданиям, не обнаружилось ни люка, ни даже намёка на то, что потолочная плита сдвигается. Хуже всего было то, что как раз в этом месте проходил стык двух плит и, поковыряв пальцем скрепляющий его раствор, я пришла к однозначному выводу — здесь ловить нечего. Это снова поставило меня в давешний тупик: не с потолка же я упала. Кто-то меня принёс, бросил в темноте и удалился? К чему такая оригинальность? Если меня хотели оставить здесь навсегда, предварительно чем-то накачали и принесли сюда, то могли бы просто положить, а не швырять на каменный пол. Или это какой-то изощрённый садизм? И что это за фигурная порошковая россыпь? Может, какой-то галлюциноген, от которого я вижу светящийся камень и не испытываю боли от ударов? Может, на самом деле, я по-прежнему лежу на том месте, куда меня швырнули, и всё это — плод моего воображения? Я больно ущипнула себя за плечо. Действительно больно. Пожалуй, я даже перестаралась, вон какое красное пятно осталось. Какая я, оказывается, нежная. И как только не сломалась от двух-то ударов…

Не знаю, сколько я бродила по своему светящемуся узилищу. В какой-то момент свет стал настолько невыносимо ярким, что я закрыла и сильно зажмурила глаза, но он слепил даже через плотно сомкнутые веки. Я брела ощупью, буквально отбивая кулаки, которыми с каждым разом всё слабее удавалось стукнуть по неприступной холодной тверди. В какой-то момент правая нога сама собой подвернулась, я полетела на пол, и, не успев сгруппироваться, смачно проехала голым плечом по шершавому камню. Изо рта вырвался сдавленный крик, а из глаз брызнули злые слёзы боли. Я перекатилась на другой бок, зажав ладонью горячее липкое плечо. Пол подо мной низко загудел, я неуклюже завозилась, намереваясь подняться хотя бы на колени, и инстинктивно открыла глаза, чтобы видеть, что происходит, но в них ударило ослепительно-белое свечение. Камень под ногами вздрогнул, затрясся и я, не удержав равновесие, упала снова. Тело покатилось по наклонному полу. Я тщетно пыталась сопротивляться, обдирая в кровь руки и ноги, и каждую секунду ожидая, что вот-вот неминуемо врежусь в стену, и на этом мои злоключения закончатся навсегда.

Внезапно меня развернуло на полном ходу, щедро протерев кажущуюся крупным наждаком поверхность, подняло в воздух и швырнуло в сторону. Я ударилась спиной во что-то мягкое. Оно легко спружинило, откинув меня назад, но до пола я так и не долетела. Меня начало швырять во все стороны, выгибая и ломая в воздухе. «Мешок», намотанный вокруг тела, слетел, оставив меня голой и полностью беззащитной от ударов. Я смогла только обхватить себя руками и сжаться. Тело превратилось в один сплошной комок боли. Не выходило даже закричать — с каждым новым рывком и ударом у меня из лёгких вышибало весь воздух, и набрать нового не всегда удавалось с первого раза.

Это длилось бесконечно, пока слепящая белизна не заползла под веки, руки разжались, онемевшее тело конвульсивно дёрнулось, голова запрокинулась, и я тряпичной куклой рухнула на пол.

В закрытых глазах разлилась темнота. Ледяной пол блаженно холодил затылок. Весь мой мир сузился до этого ощущения. Я не чувствовала своего тела. Даже стук сердца, громом отдающийся в ушах, казался чем-то незнакомым, посторонним.

— Какой нелепый конец… — с досадой прошептала я треснувшими от движения губами.

* * *

Меня выдернуло из сна, как рыбу, попавшую на крючок к начинающему рыбаку, тянущему после первой же поклёвки. Картина сна моментально свернулась, будто пергаментный рулончик и исчезла, оставив после себя ощущение смутного беспокойства. Под простыней оказалось душно, я обливалась потом и надсадно дышала ртом. Так восхищавшая меня поначалу широкая ночная рубашка завернулась винтом вокруг тела и липким коконом пленила ноги. Я заворочалась, освобождаясь из матерчатого плена, перевернулась на спину и откинула простыню с лица. Свежий ночной воздух чудесной прохладой окатил кожу и устремился в лёгкие.

Заснуть снова не получилось. Зато в голову опять набились непрошеные мысли. Удручающие, выводящие из себя, постоянно множащиеся вопросы без ответов стали моими постоянными спутниками в обществе человека, перевернувшего с ног на голову мою спокойную размеренную жизнь, в которой единственным непредсказуемым фактором был Марфин со своим изобретательным дуракавалянием. Кажется с тех пор и наяву, и во сне, я только и делала, что металась в неистовом поиске себя, ответа на вопрос «почему?!», который можно было размашисто поставить на истории моей жизни.

Я грустно усмехнулась. Память в который раз глумливо подсунула мне все сомнения и домыслы, о которых я уже успела подумать и передумать добрую сотню раз. Зачем я тебя встретила, Йен Кайл? Во что ты веришь сам и заставляешь верить меня? За каким призраком гонишься? Лучше бы я тогда согласилась влезть на эту проклятую крышу… И фейерверк бы посмотрела, и давно бы дома спокойно спала.

Я широко зевнула, решив дождаться утра и возвращения источника всех своих бед. В общем-то, волевым решением это назвать было трудно, так как ничего другого мне всё равно не оставалось. Больше по успевшей сложиться традиции, чем из желания осуществить, я подумала о возможности побега. Но устраивать его ночью методом прыжка из разбитого окна с высоты локтей эдак в семьдесят мне представлялось, мягко говоря, не разумным. Разве что дальше места приземления я уходить (уползать?) не собиралась. А я собиралась, и ещё как! Меня всё сильнее тянуло домой, подальше от безумных колдунов, похотливых князей и их неуравновешенных жён с садистскими наклонностями. Хватит с меня. Я не знала как, но была уверена, что заставлю Йена отправить меня домой. И пока эта оптимистичная мысль не стала казаться мне абсурдной, я открыла глаза и сосредоточилась на рассматривании комнаты.

В ней что-то изменилось, это я заметила с первого же взгляда. Три светящихся сгустка всё так же висели по своим углам, но как будто их накрыли чайной марлей — свет был, но не расходился дальше пары метров вокруг и имел желтоватый оттенок. И стены. Просто крашеные по штукатурке под сорванными коврами, они явно были светлыми, когда я ложилась спать. Сейчас они потемнели, в полумраке став почти чёрными, выглядели бугристыми и как будто сдвинулись внутрь, сделав комнату меньше.

— Что за леший?.. — Я протёрла глаза, поскребла зачесавшийся лоб, медленно приподнялась на локтях и села. Желтоватый свет, который я принимала за луч от сгустка в углу за спиной, качнулся вместе со мной, как будто я сама держала в руке свечу. Но у меня не было никакой свечи! В ладонях зародился знакомый зуд, я поднесла их к глазам и ахнула. Кисти рук светились изнутри, и чем ярче становилось свечение, тем больше усиливался зуд. Какое-то мгновение он словно балансировал, не выходя за пределы запястий, а потом вдруг выстрелил в предплечья, изломился в локтях, вонзился в плечи и шею и рассыпался по груди. Я вскрикнула, встряхнула ладонями и захлопала ими по рукам и телу, как будто так можно было стряхнуть с себя идущее из-под кожи свечение. Зуд стремительно растёкся по животу, огнём пробежал по позвоночнику, нырнул в ноги, подломив мне колени, и иголками вонзился в ступни. Я закричала и заметалась, а вместе со мной по комнате заскакало золотистое сияние. Оно бликовало на осколках витражей и выхватывало из тени перекатывающиеся по чёрным стенам бугры.

Я замерла, открыв рот на вдохе, и тут мне на ноги упал чёрный шевелящийся комок. Непропорциональное тело с раздутым щетинистым брюхом распрямилось, выбросив в стороны восемь суставчатых лап. У меня в горле встал ком, я почувствовала, что задыхаюсь. Глянцевые глазки-бусинки блеснули, отразив исходящий от меня свет.

И тут я сломалась. Моим визгом можно было бы бить стёкла, если бы хоть одно из них осталось целым после учинённого Йеном погрома. Сдёрнув простыню, я вместе с ней отшвырнула в сторону многоглазое чудовище. Чёрные стены дрогнули и потекли вниз, обнажая светлую краску. Шевелящаяся с шорохом, стуком и шипением масса сотен, тысяч — в тот момент я готова была насчитать и сотни тысяч — пауков хлынула на пол. Заскрипело битое стекло, взметнулось пыльное облако. Я вскочила с кровати, путаясь в длинном подоле ночной рубашки. Мохнатые твари градом посыпались с потолка, резво расползаясь в разные стороны Одна угодила прямо мне на макушку, съехала назад и вцепилась в растрёпанные волосы. Шершавые лапы заскребли по шее и затылку, сбивая пряди в колтун. Ужас сдавил мне горло, трансформировав истошный визг в придушенный писк. Уже плохо понимая, что творю, я мотнула головой, врезавшись затылком в кроватный столбик. Копошение почти прекратилось, а голову за волосы потянуло вниз. Видимо, оглушённый, но не раздавленный ударом паук всё ещё пытался держаться за подходящие для этого дела кудряшки. Я перехватила волосы у самой головы, резко повернулась и с размаху шлёпнула висящей тварью всё по тому же столбику. На резном дереве осталось тёмное скользкое пятно, а паук шлёпнулся на пол, где я тут же по неосторожности на него и наступила босой пяткой.

Всё моё самообладание бесповоротно закончилось ещё в тот момент, когда первый ужастик упал на кровать. Но шок придал сил для сопротивления, и только теперь, пятясь задом от угрожающе надвигающейся со всех сторон шевелящейся членистоногой массы, я почувствовала, что моё сердце сейчас либо попросту выломает мешающие бегству рёбра, либо замрёт и разорвётся. Кричать я уже не могла. От голоса остался один только клокочущий сип. Я из последних сил держалась, чтобы не расплакаться, потому что хотела отчётливо видеть угрозу. Отвлечёшься на секундочку, сморгнёшь слёзы — а на тебя уже набросились. Я сглотнула и огляделась.

Что-то было не так. Почему они не нападают? Пауки шипели и дёргали жвалами, медленно зажимая меня в кольцо, тесня, но оставляя зазор пустого пространства в полшага. Несколько штук повисли с потолка на паутине, раскорячившись в воздухе, как на невидимой стене. Тёмно-рыжий монстр с чёрным пятном на брюхе упал и закачался в полуметре от моего носа, заставив меня отскочить и врезаться спиной в дверь. Дверь! Я в отчаянии навалилась на ручку и рванула тяжёлую створку на себя, и только когда она не шелохнулась, вспомнила — меня заперли. Проклятый Йен Кайл запер меня здесь, лишив даже возможности позвать на помощь! Нога наткнулась на что-то твёрдое и холодное. Я опустила взгляд, молниеносно подхватила с пола бронзовый подсвечник и махнула с левой руки, целясь в угрожающе поджимавшего лапы рыжего монстра. Тот метнулся вверх, моментально вскарабкавшись по своей паутине, и сомнительное орудие защиты свистнуло впустую, по инерции врезавшись в стену справа. Меня мотнуло следом, я сделала шажок в сторону, остановившись в каком-то миллиметре от членистоногих зрителей из первого ряда. Те воспользовались моментом, дружно клацнули жвалами, и вся паучья толпа, как по команде, хлынула мне на ноги.

Я забилась в запертую дверь, мешая бесполезные вопли о помощи с хриплыми пожеланиями смерти тому, из-за кого меня сейчас сожрут живьём. Самый страшный кошмар моей жизни стал реальностью. Зуд начал перерастать в боль. Я, сжавшись, ничего не видя из-за слёз, с бессловесным воем отбивалась от жутких тварей, сыплющихся на меня со всех сторон. Они карабкались по ногам, падали сверху, переползали со стен. Что-то липкое натянулось между пальцами рук, приклеилось к лицу, уцепилось за ногу. Паутина! Всемилостивый Боже, они что, плетут кокон?! Сознавая всю бесполезность своих усилий, но не желая умирать раньше собственной надежды на чудо, я сделала рывок и с предсмертным воплем врезалась плечом в дверь, которая всегда открывалась вовнутрь. Моё тело вдруг утратило точку опоры, тяжёлая дубовая створка распахнулась, и мы вместе с пауками высыпались в тёмный коридор. Коридор мгновенно осветился дёргающимся золотистым светом, а я всем своим весом припечатала к полу что-то мягкое. Что-то грязно ругалось и барахталось подо мной. Открыв глаза, я увидела заспанного Осима с вытаращенными глазами.

— Свет Всемогущий…

— Беги! — На выдохе прошептала я и, не давая сделать этого немедленно, упёрлась ошарашенному слуге коленом в живот, используя его, как опору для того, чтобы подняться на ноги. Слегка помятые пауки уже тоже оклемались и решили не откладывать больше плетение кокона. Со всех сторон начали выстреливать тонкие серебристые нити, приклеиваясь к моей сорочке. Я рванулась по коридору, надеясь резким движением оборвать их все, но не тут-то было. Нет на свете сетей, крепче паучьих. Где я это слышала? О Свет, откуда это?!

Сзади заскребло, зашуршало, зашипело. Мне резко стало труднее бежать, словно зимой по накатанной лыжне пришлось волочить санки со сломанными полозьями. Я оглянулась, вынужденно замедлившись, и теряя драгоценные мгновения. Осим, прихрамывая, улепётывал в противоположную сторону, а за мной, на натянутых «поводках» тянулась целая паучья гроздь. Твари сбились в огромную кучу малу и грозно шипели, очевидно, выражая своё недовольство таким экстравагантным способом перемещения. Я попыталась оторвать паутину от рубашки. Она легко поддалась, но тут же прилипла к рукам. Истеричное хныканье и тряска ладонями ничего не дали, поэтому я, не сбавляя скорости, вильнула поближе к стене и на полном ходу пробороздила ладонью по подвернувшемуся гобелену. Ещё одно такое же движение другой рукой по противоположной стороне, на этот раз по шершавому голому камню, и вот уже я бегу по пустым коридорам замка, не разбирая дороги, гулко шлёпая босыми ступнями по холодному полу и со стороны наверняка походя на не в меру живучую и прыткую жертву с горящего инквизиторского костра. Чувствовала я себя соответственно. Всё тело горело огнём. Такое я испытывала лишь однажды — в первый и последний раз едва не насмерть обжёгшись на солнце.

Преодолев ещё несколько поворотов и отбив себе правую пятку размашистым прыжком через последние три ступеньки лестницы, я вынужденно остановилась на развилке. Звуков погони за спиной не доносилось. Яркий свет метался по окружающим предметам в такт моим движениям. Сияние исходило от всего тела, пробиваясь даже сквозь ткань сорочки. Я перевела дух, покрутила перед собой светящиеся ладони и, не сдержавшись, хихикнула, закусив кулак. С трудом балансируя на одной ноге, кое-как размяла дрожащими пальцами отбитую пятку.

По коридору с подвывающим свистом пронёсся неизвестно откуда взявшийся сквозняк, и пауки хлынули по трём из четырёх проходов. Воплощённые кошмары всех цветов от чёрного до бурого, и размеров от фаланги пальца до ладони, целеустремлённо переставляли лапы, зловеще стуча по ярко освещённым стенам и потолку. Выбор у меня был небогатый: хлопнуться в обморок прямо сейчас или сначала добежать до безопасного места и с чистой совестью сделать это уже там. Всего одно пришедшее мне в голову место, претендовавшее на звание безопасного, не существовало где-то конкретно. Это было любое место, где в данный момент находился Йен Кайл.

Я ринулась в единственно свободный коридор, далеко не сразу сообразив, почему бегу именно в этом направлении. То есть, понятно, что в трёх других меня ожидают полчища плотоядных (кто оспорит?!) чудовищ, но как найти Йена, если я и понятия не имею, какие ему отведены покои? А если его вообще нет в замке? Или он у этой своей скважины? Где эта чёртова скважина?!

Думать с каждым шагом становилось всё труднее. Мне хотелось упасть и начать методично сдирать с себя кожу. За очередным поворот я внезапно наткнулась на кого-то, уронив его, но сама чудом устояла на ногах. Отлетевшая на пол княгиня, бледная, с расширившимися глазами, только и успела, что гневно выкрикнуть «Вы!», а я уже неслась сломя голову дальше. В лицо всё сильнее тянуло сквозняком, ощутимо припахивающим навозом, значит, где-то близко выход на улицу, наверняка к конюшням.

Зачем мне туда, мне ведь нужен Йен?..

Мысль мелькнула и осталась где-то в тёмном коридоре, тогда как я нырнула в распахнутую дверцу, ведущую прямиком на ту самую конюшню, и с грохотом захлопнула занозистую створку, набросив в петлю болтающийся ржавый крюк.

— Это чего ещё за хреновина? — Недовольно поднялся из закутка напротив у открытых на улицу ворот здоровенный детина, чей язык явственно заплетался, а его хозяин то и дело кренился на бок и хватался за край деревянного стойла, дабы не упасть. — Сказано же было, не волочь на конюшню открытого огня. Всё сухое, полыхнуть могёт за здорово живёшь! Чего себе удумали? Али разве простой конюх, так и слушать не надо? Ну, погодите, погорят ваши лошадки. Я уж и пальцем не шевельну!

Лошади в стойлах и впрямь начали нервно всхрапывать, бить копытами и шарахаться, как будто я на самом деле несла горящий факел и каждой тыкала оным в морду. На первом же шаге я больно уколола ногу валяющимся без присмотра гвоздём и теперь медленно ковыляла по длинному проходу между стойлами. В голове билась единственная мысль, для других просто не осталось места — их вытеснили страх и боль. Йен мне поможет.

— Охолонись, Жигер! — нетрезво раздалось в ответ. Обладатель голоса явно не собирался тратить силы на вставание, выглядывание и разбирательства на правых и виноватых. — Давай вон лучше за здоровье глоточек. Краюха закончилась, да и шиш с ней. Девок всё равно нету, так что лучком закусим!

Согласный пьяный хохот дал мне понять, что в закутке коротают ночку ещё трое. Опилки пополам с сеном нестерпимо кололи ступни, но я шла вперёд, потому что во что бы то ни стало нужно было выйти на улицу. Йен мне поможет.

— Так есть девка-то, — разглядел, наконец, приблизившуюся меня Жигер, громко срыгнул и растерянно прищурился, видимо, пытаясь понять, что не так в девушке, пришедшей ночью на конюшню босиком, в ночнушке и ореоле собственного свечения.

— Где?! — над верхней перекладиной тут же высунулись три заинтересованные одутловатые рожи, в одной из которых я неожиданно узнала знакомую.

— Саврий, — просипела я вслух больше для себя, но наш сопровождающий из Дохлища, которого мы оставили этим днём посреди забитой улицы, и о котором я ни разу не вспомнила за прошедшие часы, вытянулся лицом, явственно побледнел, юркнул обратно за стойло, а через секунду выпрыгнул в проход передо мной и рухнул на колени, трагически заламывая одолженный у кого-то треух.

— Святая Игриния!

Я в недоумении остановилась бы, если бы смогла. Но у ног как будто имелось собственное мнение, и они продолжали нести меня прямиком на вдохновенно стучащегося лбом в землю Саврия.

— Прости грешного, не узнал! Учили меня мамка и бабка, что святая завсегда неузнанной является, шоб проверить, сколь чёрствости в сердцах людских, да токмо не углядели мы, приняли за побродяжку… Не гневись, матушка, благослови, век твоё имя славить буду и детишкам накажу! Образок выпилю и позолотой покрою, кажный день благодарственную молитву возносить стану!

Я подошла уже так близко, чтобы увидеть, как оставшиеся трое сотоварищей Саврия высадились в рядочек, вытаращившись на увлекательный процесс битья челом. Все взгляды разом переметнулись на меня.

— Ой ребятыыыы… — грустно втянул носом висячую соплю самый замызганный, — Кажись, самогон был палёный… — и шумно отхлебнул из мятой жестяной кружки.

— А ну-кось и впрямь святая? — привстал на карачки другой.

— Святая в моей конюшне? — выразительно хрюкнул Жигер, поджимая под себя ноги, — Откуда ей тута взяться?

— Истинно вам говорю, святотатцы паршивые! — подал голос Саврий, — Игриния енто. Мы её в деревне неподобающе приветили, так вот она таперича недовольство и выражает. Прости, матушка!

— Чегой-то я не вижу недовольства. — Не сдавался въедливый Жигер, — какая-то она зашуганная. Вона волосья дыбом, глаза дикие, а уж нормальные святые всяко не хромают. — В сторону моей поджатой ноги укоризненно ткнулся толстый палец со слоем грязи под криво обкорнанным ногтем.

— С дороги, — с трудом сглотнула-велела я, не имея возможности обойти распластавшегося поперёк прохода Саврия, и потому остановившись усилием воли. Стопы тут же зажгло так, будто под них сунули раскалённую сковороду.

— Да, матушка, да, родненькая, — закряхтел мужик, неловко поднимаясь на ноги. — Благослови токмо, Светом прошу. Дозволь хоть краешек рубахи поцеловать…

— Да что за люди-то, даже святым дороги не уступят! — Рявкнула я, выйдя из себя от вынужденного терпения невыносимого зуда-боли, схватила Саврия обеими руками за плечо и буквально отшвырнула с дороги. Тот, как палка при игре в банки-склянки, ласточкой взлетел в воздух и шмякнулся аккурат поперёк шеренги спорящих собутыльников. В воздухе только мелькнули три пары грязных пяток, а я уже бегом покидала конюшню, оставив за спиной растроганное саврийское «благодарствую за благословение», и всё прочее нецензурное от остальных.

На улице оказалось неожиданно прохладно. Прямо от ворот я резко свернула влево на узкую мощёную тропинку. Сделав несколько изгибов, тропинка упёрлась в небольшую калиточку. Я поспешно толкнула её. С той стороны что-то щёлкнуло и упало, издав сочное звяканье, слишком громкое для ночной тишины. Я вошла, почему-то крадучись, хотя в тёмном саду, куда привела меня тропинка, не заметить сияющую фигуру мог разве что слепой. Возле калитки валялся открытый замок.

Интересно. Кто навешивает замки на двери и не удосуживается их защёлкнуть? Я было хотела остановиться, но меня что-то словно подталкивало в спину. Бежать с пораненной ногой было трудно, но я почему-то очень старалась. Теперь я стремилась на встречу с Йеном ещё больше, правда, думая о происходящем уже несколько в ином ключе: «Ты мне за всё ответишь». Как именно должен был ответить перед бесталанной травницей колдун, у которого одинаково хорошо самовольно прибивались к потолку кроватные балдахины, и рассыпались в прах ковры, я почему-то не задумывалась. Главное, найти его, а дальше всё будет правильно. Не зная даже, куда именно направляюсь, я стремилась вперёд, уверенная, что иду именно туда, куда нужно.

Ожесточённо стрекочущие по кустам цикады при моём приближении недоумённо замолкали насовсем, поэтому очень скоро вокруг воцарилась какая-то неестественная зловещая тишина. Отсветы, пляшущие на кустах и деревьях, мимо которых я проскакивала, больше всего напоминали свет костра в ночной темноте. Яркий и хорошо освещает вблизи, а уйдёшь чуть подальше, снова темень. Что-то зашуршало сзади, и я тут же крутанулась на горящих пальцах, с ужасом представив, как меня догоняет паучье полчище, в пять секунд заматывает в кокон и подвешивает на яблоневой ветке — мариноваться в собственном соку до ближайшего обеда. Теперь проколотая ступня волновала меня не так уж и сильно. Я быстро хромала вперёд, каким-то шестым чувством остро ощущая присутствие Йена совсем рядом. Три шага, два, один…

Дорожка почему-то кончилась за полшага до порога небольшого строения с купольной сводчатой крышей, но я даже не подумала остановиться, с разбегу перемахнув темнеющую полоску земли и толкнувшись обеими руками в запертую дверь. Как и две предыдущие, та, будучи на ощупь каменной, а на вид — толщиной в ладонь, легко распахнулась, пропуская меня внутрь, и тут же, как на пружине, рванулась обратно, с грохотом захлопнувшись за спиной.

Круглое каменное помещение без окон было абсолютно пустым. Ни Йена, ни кого другого здесь не было и в помине. Я моргнула, когда моё тело из комка боли вдруг снова стало обычной здоровой плотью, а открыв глаза, увидела только слепящую черноту.

— Эй, что за шутки?! — Обращаясь неизвестно к кому, я нашарила в темноте дверь и завозила по ней ладонями в поисках ручки. Мне пришлось ощупать резные края с обеих сторон, прежде чем вынужденно признаться себе в том, что, судя по всему, самостоятельно выходить отсюда не принято. Я, конечно, покричала и постучала, но толку из этого вышло не больше, чем от того же в моей комнате. Даже если это место не было защищено колдовством, толщина стен с лихвой компенсировала его отсутствие. Вокруг было темно и тихо до неприятного звона в ушах.

Я ощупала себя с ног до головы, пытаясь найти хотя бы намёк на терзавшую меня последние несколько сумасшедших минут зудящую боль. Как будто на моём месте был другой человек. Что за чертовщина со мной творится? Что это за место, в котором нет окон, а дверь открывается только снаружи? Почему я так торопилась сюда попасть? И где эта скользкая тварь Йен Кайл, которого я непонятно почему искала именно здесь, и который наверняка единственный виноват во всём случившемся?! Я запустила пальцы в волосы и с силой их подёргала, думая о том, что сейчас самое время упасть в отложенный накануне обморок. Ведь скоро меня кто-нибудь найдёт. Осим, пьянчуги на конюшне, даже княгиня, которой почему-то вздумалось побродить по коридору среди ночи — все видели ополоумевшую риянку в одной ночной рубашке, полыхающую на бегу не хуже огромного факела, да ещё и с целым паучьим эскортом позади. Вряд ли все дружно сделают вид, что ничего не заметили.

Горячо преданное сознание категорически отказалось меня покидать. Зато пораненная нога, напротив, в полной мере дала о себе знать. Наверняка песок забился в ранку, и теперь она пульсировала, посылая короткие иголочки боли внутрь. Я сползла на пол, поджав под себя здоровую ногу, а больную развернув ступнёй вверх. За неимением даже листа подорожника, просто отряхнула и сдула налипший песок, послюнила большой палец и ощупью аккуратно провела им по ранке. Перевязать было нечем — подол сорочки не рвался, а место было самое неудобное — подушечка под большим пальцем. Не наступать на него можно было только в том случае, если при каждом шаге упираться в пол внешним ребром стопы.

Я обессилено откинула голову назад и пару раз несильно стукнулась затылком о каменную стену. В моём прискорбном положении от этого, естественно, ничего не поменялось, разве что затылок отозвался тупой болью, ещё больше ухудшив моё настроение.

Время, в течение которого меня предположительно должны были разыскать, тянулось бесконечно. Я развлекалась тем, что считала прошедшие секунды, но, дойдя до шестисот с чем-то, сбилась и бросила это занятие. Ситуация выходила патовая. Либо меня и впрямь не могли найти, либо просто плохо искали. Во второе верилось с трудом, особенно если вспомнить реплику и выражение лица Архави, на которую я вылетела из-за поворота. Так в чём же дело?

Вспыхнувший свет заставил меня зажмуриться и заслонить глаза согнутой рукой.

— Схаэссс-ссах? — прошипел кто-то у самого лица. Я охотно ответила перепуганным воплем.

Надо мной склонилась женщина. Лицо, лишённое возраста, не давало понять, двадцать ей лет или сорок. Ярко-голубые глаза холодно смотрели куда-то сквозь меня, словно она пыталась разглядеть стену за моим затылком. Тело, облачённое в короткую серебристую тунику, мягкую даже на вид, под грудью было сдавлено непонятными заострёнными на концах скобками, по четыре с каждой стороны. Поднятая над головой рука светилась сама по себе, вытеснив окружающий чернильный мрак без остатка.

— Сасашхэ аххе? — Она склонила коротко стриженую голову с широкой седой прядью на виске к плечу, словно обращаясь к кому-то за спиной, но не желая при этом упускать меня из виду.

— Вы кто? — Я подозрительно уставилась на странную незнакомку, (судя по всему, обещанную княгиней накануне магессу), не вполне веря собственным глазам, но в глубине души радуясь, что меня всё-таки не оставят коротать ближайшие сутки в этом каменном мешке. — Здесь есть потайной ход? Тогда выведите меня, пожалуйста!

— Хаш сшеше? Схисэ! — Женщина по-прежнему продолжала вести беседу с плечом и ей, похоже, было глубоко наплевать, что я к ней обращаюсь.

— Может, всё-таки поможете мне выйти? — я помахала ладонью у неё перед лицом.

— Шшшесс. Схасс. Шаэх.

— Хотя бы покажите выход, я выберусь сама…

— Хсах. Хесхашши аххе. Ссаа! — Женщина, наконец-то, удостоила меня вниманием и требовательно протянула руку.

— Спасибо, я сама, — я вежливо кивнула и поднялась на затёкшие ноги, перебрав руками по стене за спиной.

— Хсах, — снова повторила женщина уже слышанную мною комбинацию звуков и кривовато улыбнулась.

— Куда идти? — Я чувствовала себя очень скованно в обществе этой странной незнакомки, шипящей, вместо того, чтобы говорить нормально, и разглядывающей меня, как начинающий мясник целую коровью тушу: и выпотрошить надо, и с чего начать — непонятно. Надеюсь, Архави не поручила ей принести меня по частям…

Я замешкалась через два шага, потому что не знала, где находится спасительная дверь (люк? подкоп?), а магесса не торопилась выходить вперёд и показывать.

— Всё в порядке? Может, всё-таки пойдём? — заискивающе улыбнулась я.

— Аххе! — выкрикнула женщина, резко выбрасывая руки в стороны. Скобы на её талии разжались, под ноги упало что-то большое и шевелящееся. Мне уже даже не нужно было приглядываться, чтобы понять, что сейчас явится мне на обозрение. Из-за спины женщины, с цокотом перебирая когтистыми лапами, выскочил огромный чёрный паук, и я, заорав, метнулась к противоположной стене, даже предприняв идиотскую попытку вскарабкаться по ней, цепляясь за крохотные выдолбленные в камне уступчики на уровне груди. В скалолазании они мне не помогли, зато сложились в читаемую надпись «Здесь похоронен князь Балив Деверелл, достойнейший из достойных». С новым воплем отшатнувшись от стены фамильного склепа, в которую сколько-то лет назад замуровали венценосного покойника, я дико огляделась по сторонам. Новые каменные надписи бросились в глаза. «Здесь похоронен…», «Погребён с почестями», «В сём месте обрела последний приют…»

Магесса что-то шипела широкой трещине под ногами, которую я перескочила и забыла, пребывая не в том душевном состоянии, чтобы беспокоится о такой мелочи, как неровно состыкованные плиты пола. Женщина между тем, не поднимая головы, и не переставая шипеть, обвела светящимся пальцем какую-то фигуру в воздухе над головой. Паук развалился возле её босых ног и сверлил меня глазами-бусинками. От него к её светящейся кисти тянулась толстая нитка паутины. Внезапно пол вздрогнул, трещина раздалась, в тёмный провал посыпалась каменная крошка.

Свет и все его Хранители! Под этим склепом что — пустота?! Да кто ж так строит?!

Магесса повела рукой, и вниз посыпались уже крупные обломки камня. Их будто отрезали невидимым ножом — чётко, ровно, придавая яме форму восьмиугольника. Ни один камень не упал с грохотом или хотя бы стуком. Под склепом действительно был огромный земляной провал.

Как только фигура оказалась закончена, женщина одним щелчком стряхнула с ладони паутину и протянула руку к щёлкающим паучьим жвалам. Я отвернулась, чтобы не видеть, и зажала уши, чтобы не слышать крика ненормальной, которой с полного её согласия заживо отгрызает палец гигантское членистоногое чудовище. Крика не последовало, и я рискнула бросить взгляд сквозь пальцы. Женщина, сосредоточенно бормоча что-то нараспев, держала светящуюся красным ладонь над восьмигранным провалом. Паук сидел неподвижно. Я молчала, как заколдованная, не в силах исторгнуть ни звука, сделать ни шага.

Каменная дверь содрогнулась от удара снаружи. Магесса метнула через плечо яростный взгляд и заговорила быстрее.

— Йен! Я здесь, Йен! Помоги мне! — что было сил, завопила я, хотя снаружи мог оказаться кто угодно другой, да и тот наверняка ничего не услышит, пока не пробьётся внутрь, а к тому моменту уже может быть поздно. Но я почему-то звала именно его, виновника всех моих злоключений. В дверь снова ударили. С потолка посыпался песок.

Женщина и меня одарила убийственным взглядом. Взмах рукой, «Аххе!», и чёрный паук стремительно пополз в мою сторону, загребая острыми когтями на повороте. Я на это отреагировала предсказуемо: подавилась собственным визгом и кинулась в противоположную сторону. Магесса, когда я пробегала мимо, покосилась с нескрываемой злостью, но останавливать не стала, по-прежнему держа одну руку над пропастью, другую над головой, и бормоча шипящую абракадабру. Пауку моё нежелание составить ему компанию тоже не понравилось. От быстрого ползка он перешёл на быстрый бег, а с пола заскочил на стену. Дверь сильно завибрировала, получив очередной мощнейший удар. С потолка упало высохшее осиное гнездо. Из него тут же с недовольным жужжанием вылетел небольшой осиный рой. Действующих лиц прибавилось.

Магесса вскрикнула и прихлопнула ладонью насекомое, облюбовавшее выглядывающее из-под туники мускулистое бедро. Мгновением позже несколько дёргающихся точек вспыхнули огнём, и попадали на пол. Новый удар обрушился на дверь, и в образовавшуюся тонкую щель ворвался по-настоящему звериный рык. Женщина издала рык не хуже (хотя я уже начала сомневаться в том, что она вообще умеет что-нибудь, кроме как шипеть) и прыгнула прямиком в свою яму, оставив меня не только без своего общества, но и без света. Лёгкая светящаяся дымка повисела ещё несколько секунд и начала стремительно таять. Я, увидев такое, споткнулась и едва успела увернуться, когда паук воспользовался моментом и прыгнул. Когти проскребли по стене, но я уже заложила новый круг, рыдая от страха и призывая на помощь всех, начиная со Света и заканчивая кем угодно, кто, в конце концов, откроет эту чёртову дверь!

Дверь не открыли. Её просто внесло внутрь и впечатало в стену напротив, где покоился тот самый князь Балив Деверелл. На пороге возник Йен с пылающей сферой в руке. Таким страшным его лицо не было ещё никогда. И дело было даже не в пульсирующих венах и не в мертвенно-бледном сгустке света над его плечом. Просто в тот момент я поняла, как сильно он меня ненавидит.

— Лгунья. — Рыкнул колдун, не разжимая оскаленных зубов, и поднял руку. — К чёрту доступ, гори в аду. — И метнул свой огненный шар.

Я не успела даже вскрикнуть, хотя время растянулось, как золотистый мёд. Перед моим лицом мелькнули когтистые паучьи лапы, а потом огромное щетинистое тело навалилось мне на грудь, спину сдавило, жвала обхватили шею, и я вместе со страшной ношей полетела в восьмиугольный провал спиной вперёд.

* * *

— …Какой нелепый конец… — с досадой прошептала я треснувшими от движения губами.

— До конца ещё далеко, — неприязненно проскрежетал старческий голос у меня над ухом. — Я оказалась не такой уж дряхлой безумной каргой, а?

— Что? Кто Вы? Проклятье… — Я открыла слезящиеся глаза и приподняла голову.

— Я не могу поступить с тобой так же, как ты поступила с моей внучкой. — Нога, обутая во что-то из жёстких переплетенных полос, упёрлась мне в горло и резким движением без труда прижала обратно к полу. — Хотя, видит Свет, я готова отдать за это остаток своей жизни. Но я поступлю по совести. Ты займёшь её место. Запомни, девка, ты в моей власти. Всё твоё колдовство для меня теперь только повод посмеяться и отхлестать тебя розгой по глазам. Твоя кровь повсюду в этом погребе, и, если понадобится, я по капельке выжму из тебя всю оставшуюся…

… Я стремительно летела в черноту, с воем ужаса пытаясь отцепить от себя сжимающее моё тело в своих кошмарных объятиях чудовище. Паук шипел и сильнее сжимал жвала на горле. Я билась и кричала, кричала, кричала…

— …Стойте, подождите… — Я тяжело дышала, схватившись руками за сдавливающую горло ступню и пытаясь оттолкнуть её. — Я не знаю… кто Вы… о чём Вы… пожалуйста…

Нажим ослаб, а потом исчез совсем. Морщинистое старушечье лицо в обрамлении растрёпанных седых волос приблизилось ко мне вплотную.

— Второй раз не выйдет, дрянь. — Прошипела старуха и отвесила мне звонкую пощёчину. Голова мотнулась так, что хрустнула шея. — Но у меня есть для тебя подарок. — Она грубо схватила меня за плечи, вздёрнула, сажая, и напялила что-то на шею…

…По моим рукам что-то потекло. Я извивалась, как полоумная, полностью утратив рассудок, забыв всё, кроме ужаса, раздирающего меня изнутри… и душащего снаружи…

…На пыльной исцарапанной кровоточащей груди, подвешенная за грубую шерстяную нитку, болталась еловая шишка.

— Это ещё… что такое? — прохрипела я пересохшим горлом, чувствуя, как снова с резкой стреляющей болью трескаются губы.

— Сила крови велика, власть над кровью безмерна, — речитативом забормотала старуха, в упор глядя мне в глаза, — силой крови подчиняю тебя. Нет твоей памяти, нет лица, нет тебя, нет ничего, что напомнит и вернёт. Та, что была одной, станет другой. Властью над кровью твоей забираю силу твою, могуществом отнятым заклинаю…

У меня перед глазами поплыло. Затылок ударился о каменный пол. Старушечье лицо шевелило губами, но я слышала только шум прибоя. Он был повсюду, я сама стала прибоем, накатываясь и отступая, шумно дыша раскрытым ртом. Сухие руки метались надо мной, вырисовывая в воздухе замысловатые знаки. Потом между губ полилось что-то холодное. Я захлебнулась, начала кашлять, хотела отвернуть голову, но неведомая сила держала меня, не давая пошевелиться. Жидкость попала в горло, обожгла его солёной горечью, и я обмякла, не в силах больше сопротивляться…

…Паучья хватка ослабла, мои пальцы, тщетно раздиравшие ногтями щетинистую спину, провалились внутрь, в липкое месиво, в мгновение ока превратившееся в что-то рыхлое и сухое. Темнота прорезалась сверкающими нитями. Они были повсюду. Пересекались и переплетались, светясь изнутри. В их неверном свете распадающийся заживо монстр на моей груди выглядел во сто крат хуже. Но при этом продолжал конвульсивно сжимать моё тело. Я чувствовала, как когти впиваются в спину. Потускневшие глаза смотрели на меня, не отрываясь, жвала сдавливали гортань.

А потом опять пришла боль…

…Тело изогнулось, перекрутилось, ладони проскребли по полу.

— Всё равно тянешься? — Рявкнула старуха, схватив меня за волосы, — не выйдет, девка!

Её руки снова замелькали. Напевный речитатив призывал мучения нестерпимой боли, и мои собственные страдания многократно усилились. Я завыла, впившись ногтями в лицо. Ноги бились об пол босыми пятками. Тело содрогалось в конвульсиях, за моим плечом уже, похоже, дышала холодом смерть.

Так прошли часы. А может, годы. Или столетия. Но внезапно нестерпимый зуд ушёл. А потом исчезла боль.

— Нет больше твоего соблазна. — Резко бросила старуха и, небрежно толкнув меня ногой в плечо, задумчиво добавила, — гляди-ка, а ты и вправду живучая… Решение моё верное.

Снова потекла горечь, снова зачитал нараспев дребезжащий старческий голос…

…Я очнулась от того, что телу было непривычно мягко лежать, а кто-то резкими сердитыми движениями втирал мне в плечо прохладную мазь. С трудом разлепив опухшие от слёз веки, я сквозь размытую пелену увидела строгое старушечье лицо.

— Что со мной?..

— Терпи и не вздумай ныть. Будешь знать, без мази целебной на солнцепёк лезть, глупая ты девчонка. Говорила же я тебе, да вам молодёжи всё в одно ухо влетело, через другое вылетело! А ты ж ещё башку свою непутёвую стукнула, остатки умишка скудного вытряхнула.

— Прости, бабушка, я больше не буду…

…Бабушка?..

…Из моего тела как будто что-то вытягивали. Я корчилась на весу, и хрипела, а равнодушный наблюдатель внутри сухо отмечал, что ощущение падения исчезло, и гигантский паук больше не превращается в тлен на моей груди…

… Нет твоей памяти, нет лица, нет тебя, нет ничего, что напомнит и вернёт. Та, что была одной, станет другой… Что она со мной сделала?!.. Властью над кровью твоей забираю силу твою… Мою силу? Мою?.. Я?.. Кто я?..

…Эти сны никогда не были обычными кошмарами. Теперь я знала это. Обрывки сновидений вдруг стали лоскутками воспоминаний и внезапно сложились вместе, открыв мне… что? Кто я?.. Меня крутило и переворачивало, сгибало и заставляло вытянуться в струнку. Вокруг на необозримые расстояния тянулись висящие в черноте серебристые нити…

… Кто я?!..

…Уже не в силах сопротивляться измождённым телом, я рвалась, металась, кричала мысленно, не желая умирать именно сейчас, когда завеса фальшивой памяти была сорвана.

— ТЫ И ТАК ЗАДЕРЖАЛАСЬ. ПОРА ВОЗВРАЩАТЬСЯ. НЕ СОПРОТИВЛЯЙСЯ.

Твёрдый женский голос, порождающий эхо, раскатился в пустоте и отозвался в каждой клеточке моего тела. Я хотела заорать, что не сопротивляюсь, что сама хочу вернуться, но собственный голос уже не повиновался мне.

В лицо ударил порыв ледяного ветра. Меня обездвижило, подхватило, резко дёрнуло и вдруг стремительно потащило вверх.

— ВСЁ, ЧТО В ЭТОМ ТЕЛЕ — МОЁ.

У меня ёкнуло сердце. Этот стальной голос тоже отдавался эхом, но он был мне знаком. Йен…

— ЗДЕСЬ НЕТ ТВОЕЙ ВЛАСТИ! — Женский голос сорвался на резонирующий грохот.

Вместо ответа, появившись из ниоткуда, в мою грудь вонзилось зазубренное ледяное копьё.

— ТЫ НЕ МОЖЕШЬ! НЕ СМЕЙ! — Женский голос превратился в звон осыпающегося стекла. С треньканьем порвались ближайшие ко мне серебристые нити.

Я почувствовала, как на коже стремительно намерзает ледяная корка.

— ВРЕМЯ ПРИШЛО. ПОРА ОТДАВАТЬ ДОЛГИ. КОНЕЦ УЖЕ БЛИЗОК.

Губы свело судорогой.

— Йен…

Тело снова обрело вес. Меня подхватили горячие руки.

— …ты же меня уже…

В лёгкие с болью ворвался воздух. Перед глазами возникло лицо с чёрными глазами и вздувшимися жгутами венами.

— …убил.

Мир полыхнул, и снова накатилась темнота.

* * *

Вокруг меня что-то происходило. Горячие руки исчезли, сменившись холодным полом. Чувствуя, что совершаю невозможное, я открыла глаза, перед которыми тотчас же зарябило чёрно-белое. Всё вокруг расплывалось. Приподнять голову от пола было так же просто, как голыми руками вывернуть камень из стены склепа.

Кстати о склепе. В нём явно было слишком много живых. И свежего воздуха. Я скосила глаза. От места фамильного захоронения и впрямь осталось немного. Крыши у него больше не было совсем, а через обломки, оставшиеся от стен, можно было без труда перелезть, закинув ногу, а кое-где и просто перешагнуть.

Всё ещё была ночь, но столб золотого света, бьющий из восьмиугольной дыры в каменном полу, освещал всё вокруг не хуже солнечного.

Так вот она какая — скважина Потока… — подумала я, равнодушно удивляясь тому, откуда знаю, что именно вижу. Тем не менее, уверенность эта была непоколебимой. Я действительно знала.

По обе стороны скважины стояли люди, ни один из которых не обращал на меня ровным счётом никакого внимания, словно меня тут и не было вовсе. Большинство из них были в странных, уже знакомых мне чёрно-белых одеждах. Длани Правителя. Я прерывисто вздохнула. Они всё-таки нашли нас. Тут же были и князь с княгиней. И Йен, весь окутанный прозрачной светящейся дымкой. Я кое-как повернула голову, вглядываясь в его лицо. Оно выглядело напряжённым, серым от усталости. Потускневшие глаза неотрывно смотрели на высокого мужчину напротив. Он стоял ко мне боком, так что я видела только чёрную половину его одежды. Над высоким воротником-стойкой лицо казалось болезненно-бледным, и таким же измождённым, как у Йена. Кожа влажно поблёскивала, коротко стриженные волосы слиплись от пота.

— Не молчи, Сэт. Тебе же есть, что сказать, я знаю, — вымученно усмехнулся мой убийца.

— Мне жаль, Йен. — Медленно произнёс тот, кого назвали Сэтом. — Взять его.

Двое других мужчин в чёрно-белом вышли вперёд и одновременно защёлкнули на запястьях Йена широкие золотые браслеты с замысловатой чеканной гравировкой. Он даже не шелохнулся, не сделал ни единой попытки к сопротивлению. Светящаяся дымка распалась на полосы и исчезла, растворившись в воздухе. Йен оскалился, покачнулся, но устоял.

— Умно, — Он поднял руки и встряхнул ими, словно проверяя, не сваливаются ли «украшения». — Думаешь, этого надолго хватит?

— Этого — нет. Но я позабочусь о своевременной замене. — Сухо отозвался Длань по имени Сэт и перевёл взгляд светло-карих глаз на застывшую в сторонке княжескую чету.

— Господин Сэт-Арэн, — Шотта Деверелл нервно сглотнул, явно нервничая. Сейчас он больше походил на жуликоватого торговца, пойманного с поличным, чем на уверенного в себе, слегка заносчивого аристократа, каким я видела его до сих пор. Его супруга же наоборот стояла с гордо поднятой головой, то и дело кидая недвусмысленные взгляды на Йена. С её лица не сходила жестокая усмешка.

— Я благодарен тебе, Шотта. — Просто кивнул Сэт-Арэн.

— Господин, — подала голос Архави, и Сэт-Арэн вопросительно склонил голову, — мы можем рассчитывать на то, что отныне этот человек больше никогда не переступит нашего порога?

Йен расхохотался. И без того чувствующий себя не в своей тарелке князь резко побледнел и зашикал на жену. Длань спокойно кивнул, совершенно не изменившись в лице.

— Я приложу к этому все силы, даю слово, леди. Достаточно ли Вам этого?

— О, конечно, — торопливо отозвалась Архави, приседая в глубоком реверансе. Глядя на неё, я чувствовала только ненависть и презрение. С самого начала эта женщина вела грязную игру.

— Благодарим Вас, господин, — поклонился Деверелл. — Дозволено ли нам идти?

— Идите, — шевельнул рукой Сэт-Арэн.

— Шотта, — окликнул Йен со своего места. Он улыбался и вообще казался довольным жизнью.

Князь остановился и обернулся, хотя жена тянула его за рукав и что-то яростно втолковывала вполголоса.

— Скажи мне, Шотта, каково это — нарушать клятвы? — Йен заговорщически подмигнул бывшему другу, как будто подговаривал пойти украсть пару яблок в соседнем саду, а не спрашивал о предательстве, которое, скорее всего будет стоить ему жизни.

— Оставь моего мужа в покое, чудовище! — окрысилась Архави, бросаясь вперёд и закрывая собой понурившегося князя.

— Спокойно, ехидна. Я могу вырвать твоё жало даже сейчас. Не вводи меня в искушение. — Ласково посоветовал Йен.

Архави не стала больше размениваться на слова, подошла вплотную к ненавистному врагу и плюнула ему в лицо. Её тут же схватил за локти муж, бесцеремонно отпихнул в сторону к одной из молчаливых женщин-Дланей, и собственноручно обтёр белоснежным платком неблаговидный потёк с кривящегося от отвращения лица.

— Ну, так как? — на платок Йен взирал едва ли не с большим отвращением, чем на исходящую злобой княгиню.

— Мне жаль, — вздохнул Деверелл, но особой искренности в голосе я не услышала. Не услышал её и оплёванный колдун.

— Да неужели? И всего-то?

— Замолчи! — взвизгнула Архави, вырываясь из рук Длани, но Сэт-Арэн качнул головой, и женщина так и не обрела вожделенной свободы действий.

— Я поклялся в верности Правителю, — князь, раздражённо отбросил скомканный платок, — а ты теперь беглец, преступник, убийца. Я просто выполнил свой долг.

— Знаешь, это ведь по моей вине ты лишился фамильного склепа, — Йен задумчиво обвёл взглядом развалины. — Мёртвые предки наверняка вопиют о справедливости.

— Им уже всё равно, — устало махнул рукой Деверелл, — если тебя это беспокоит, скажу, что давно хотел перенести их кости в другое место. Идея иметь действующую скважину в склепе никогда меня не привлекала.

— Нет, это неправильно. — Решительно тряхнул головой Йен и серьёзно посмотрел собеседнику в глаза. — Они заслуживают извинений. Иди, передай им мои.

Движение было неразличимым глазу. Только что они стояли друг напротив друга. И вот уже тело князя, как тряпичная марионетка, рухнуло на пол с огромной раной в груди. В руке Йена ещё продолжало бессмысленно биться вырванное…

— Прекрасная моя, давай забудем все наши разногласия? Предлагаю тебе руку и сердце! — Он с шутовским поклоном протянул свой кровавый трофей княгине. Архави страшно закричала и лишилась чувств. Йен с наигранным сожалением поджал губы и бросил бесполезное теперь сердце на тело его бывшего обладателя.

Я почувствовала привкус крови во рту — оказывается, я прокусила губу, но даже не поняла этого! Убийца! Грохотало у меня в голове. Он действительно убийца, настоящее чудовище!

До этого момента я не верила в полной мере тем обвинениям, которые возводила на Йена склочная княгиня. И даже покушение на собственное убийство не казалось мне таким уж страшным, тем более, что вот она я, живая, он сам вытащил меня из пропасти, в которую я полетела, между прочим, скорее из-за набросившегося паука.

— Ну как, Сэт, помогли побрякушки? — Йен с озорной ухмылкой помахал окровавленной рукой командиру Дланей. Тонкие желобки гравировки наполнились алым, и я смогла разглядеть чеканный узор — несколько паутин, накладывающихся одна на другую.

— Как так получилось, что в тебе не осталось ничего человеческого, Йен? — в голосе Сэта-Арэна проскользнула горечь. Подозрительно живое чувство для ходячего мертвеца, управляемого чужим сознанием.

— Наверное, всё дело в воспитании, — хищно усмехнулся в ответ Йен, — ты же помнишь, меня учили не сомневаться в правильности принятого решения и всегда доводить начатое до конца.

— Ты болен, Йен.

— Возможно. Верни мне то, что украл. Иначе моя болезнь может внезапно рецидивировать в самый неподходящий момент.

— Ты себя не контролируешь. Я могу это исправить. Просто позволь тебе помочь.

— Мы уже об этом говорили, Сэт. Твои методы меня не устраивают. И когда-нибудь, братец, я тебя всё-таки убью за ту попытку.

Я потеряла дар речи.

Йен, вокруг которого, разросшаяся из широких золотистых полос, снова заклубилась светящаяся дымка, на сей раз плотная и прозрачная только на половину, удалился под конвоем из четырёх Дланей, ни разу даже не взглянув в мою сторону. Бесчувственную Архави тоже вынесли прочь. Кто-то из оставшихся Дланей по приказу Сэта-Арэна оттащил тело князя к стене и накрыл его собственным плащом.

Мертвецы среди мертвецов, отрешённо подумала я, скользя расфокусированным взглядом по чёрно-белым фигурам. На самом деле, всё было правильно. Живых в склепе оказалось не так уж много.

* * *

Склеп как-то незаметно опустел, и я неожиданно обнаружила, что осталась один на один с Сэтом-Арэном. Мужчина не торопясь прошёлся вдоль устоявших остатков стены, отстранённо ощупывая выщербленный камень. Я напряжённо следила за ним из-под опущенных ресниц, при каждом вдохе почему-то пытаясь уловить запах тлена. Всё-таки покойник, хоть и с живым телом. Циларин была такой же.

Поднялся ветер и невидимой метлой погнал песок по полу. Я зажмурилась слишком поздно, и крохотная песчинка забилась под веко, заставив меня шевельнуться в попытке дотянуться и потереть заслезившийся глаз. Безуспешной попытке, потому что рука только слабо дрогнула и осталась лежать на прежнем месте ладонью вверх.

Длань обернулся, и под его горящим взглядом я почувствовала себя хромой мышью, загнанной в угол матёрым дворовым котом. Этот не станет церемониться, поиграв и выпустив. Для мыши всё закончится печально. Обогнув бьющий из пола столб света, Сэт-Арэн широким шагом преодолел разделяющее нас расстояние. Предчувствуя худшее, я внутренне сжалась, потому что парализованное тело отказалось подчиняться, всё так же неподвижно лёжа в одной позе.

Мужчина опустился на корточки, коротко повёл рукой, и картинка перед глазами вдруг обострилась, словно он одним мановением излечил мне несуществующую близорукость. Тело тоже вдруг обрело подвижность, и я остервенело начала тереть атакованный песком глаз. Сэт-Арэн молча дожидался, пока я закончу. Но не заговорил даже, когда я опустила руку и испуганно уставилась на его напряжённое лицо. Он вглядывался в меня так же, как это делала давешняя магесса — будто силясь увидеть что-то сквозь. Пауза затянулась, и я уже открыла рот, вдохнув через него для храбрости, чтобы…

— Шантал? — Низкий голос, звучавший уверенно и равнодушно, даже после того, как Йен при свидетелях спокойно отправил на тот свет князя Деверелла, сейчас дрогнул и сорвался на хрип. На застывшем лице лихорадочно двигались только глаза. Мои руки резко дёрнулись к лицу.

— Иллюзия давно распалась, — понимающе качнул головой командир Дланей, не сводя с меня напряжённого взгляда.

— Я не Шантал. — Я почувствовала, как сжалось горло, но мой голос не дрогнул. — Меня зовут Гордана. — Эти сны никогда не были снами. Все мои воспоминания, вся жизнь оказались только ширмой, за которой скрывалась чужая жестокость и моя собственная пустота. Но что, если за этой пустотой и правда…

— Что ж, пустые надежды и не должны сбываться.

Его реакция оказалась настолько неожиданной, что я на секунду совершенно растерялась, не представляя, что думать и как вести себя дальше.

— Пустые надежды?

— Пустые, глупые надежды, — Сэт-Арэн отклонился назад (я тайком перевела дух), провёл рукой по усыпанному песком и каменным крошевом полу и свесил ладони между колен. — У Вас её тело, её голос. Я должен был попробовать. Я смотрю на Вас и вижу Шантал. Но Вы не она.

— Вы первый, кто мне верит, — шокированно призналась я, не зная, как распорядиться такой щедрой удачей. — Йен говорил, что я лгу.

— Я знал Шантал гораздо ближе, чем Йен. — Помолчав, сказал Сэт-Арэн. — Но хотя я с закрытыми глазами могу указать, в каком именно месте на правом плече Вашего тела есть три крохотные родинки в ряд, Вас я не знаю.

Я судорожно обхватила себя руками, стараясь не думать о том, откуда командиру Дланей известно, где и как на моём теле расположены родимые пятна. Может, просто за ворот сорочки заглянул? Но краска стыда всё равно залила мне лицо и заставила вспыхнуть щёки.

— Что же до моего брата, — заметив, но, никак не прокомментировав мою реакцию, продолжил Сэт-Арэн, — то очень в его духе считать всё это ловким обманом. Шантал была сильной магессой. Возможно, он был уверен, что она сумела найти способ спрятать собственную личность за чужой.

— Как это? Зачем?

— Как — не знаю, зачем — чтобы скрыться от него.

— Простите, я ничего не понимаю. Причём, вот уже несколько дней. Йен не считал нужным что-то объяснять. — Я села, приподнявшись на затёкших руках.

— Это долгая история. Вряд ли сейчас самое время её рассказывать.

— А это время вообще хоть когда-нибудь наступит? — неожиданно даже для самой себя вспылила я, по горло сытая недомолвками и тайнами.

— Вы действительно на неё похожи. — Спокойно произнёс он, словно это что-то объясняло, и встал, зачем-то отряхнув колени. — Мы ещё поговорим. А сейчас мне пора навестить княгиню. У неё выдалась трудная ночь.

— Да уж, труднее не придумаешь. А мне что делать? Я не останусь здесь с… ним, — я мотнула головой в сторону накрытого плащом тела и неуклюже поднялась на гудящие ноги.

— Я бы этого и не допустил. — Серьёзно заверил меня Сэт-Арэн. — Пойдёмте, я провожу. До утра ещё далеко, Вы успеете поспать.

— Поспать? — Я не верила своим ушам, но чувство дежа вю оказалось очень убедительным. — Неужели Вы думаете, что я засну после такого?!

— Я в этом уверен, — он поймал мой взгляд и вскинул брови совсем как Йен, когда изображал удивление, — Вы пережили шок, но стоит только опустить голову на подушку, и сон тут же придёт. Вы ведь наверняка чувствуете себя усталой?

— Д-да, Вы правы, — вынужденно призналась я, чувствуя, что и правда не хватает только горизонтальной поверхности и чего-нибудь под голову. — Только я не вернусь обратно. Там везде битое стекло… и пауки…

— Пауки? — Удивление в его голосе быстро сменилось понимаем, какое обычно проявляют к маленькому ребёнку, боящемуся того, что у него под кроватью живёт чудовище. — Никаких пауков не будет, обещаю. И завтра всё уже не будет казаться таким страшным. — Он взял меня под руку, помог перешагнуть через громоздящиеся под ногами камни, и я, спотыкаясь и прихрамывая, поплелась за ним обратно в замок.

Навстречу нам уже спешил бледный Осим, дрожащим голосом доложивший, что княгиня пришла в себя и бьётся в истерике, крича что-то о вырванном сердце. Сэт-Арэн, не останавливаясь, кивнул ему, велев никому не рассказывать об услышанном, и мы вошли в конюшню. Лошади в стойлах дремали, одна равнодушно хрупала овсом. Давешние мои знакомцы во главе с Саврием вповалку храпели в закутке. Остатки масла тускло догорали в подвесной лампе. Пустая трёхлитровая бутыль, заткнутая надкушенным огурцом, валялась в проходе. Командир Дланей брезгливо отпихнул её ногой.

На этот раз обошлось. Я пошла чуть увереннее, ощутив под ногами каменный пол замкового коридора вместо присыпанной опилками земли, на которой, как выяснилось, запросто можно было напороться на бесхозный гвоздь. Перепуганная служанка, выскочившая откуда-то прямо перед нами, тут же получила приказ сопроводить обоих до любой комнаты, где есть кровать, кушетка, или, на худой конец, толстый ковёр, на котором можно поспать без лишних неудобств. Девица как-то застывше кивнула, и через пару минут уже открывала перед нами дверь покоев, в которых оказалась кровать-близнец той, на которой совсем недавно я мучилась кошмарами во сне и наяву.

Сэт-Арэн велел девице подождать за дверью, довёл меня до кровати, собственноручно усадил, а потом и уложил, закинув грязные ноги прямо на белоснежную простынь. Я благодарно бормотнула что-то неразборчивое, сама не зная зачем, из последних сил сопротивляясь накатывающемся сну. В голову словно набили овечьей шерсти, и всю дорогу от склепа я тщетно пыталась оформить в слова одну единственную мысль.

— Что с нами будет? — Я имела в виду себя и Йена, но на произнесение уточнения меня уже не хватило.

Моя реплика остановила Сэта-Арэна в дверях. Правильно он истолковал услышанное или подумал о чём-то другом, но прозвучавший ответ оказался под стать.

— Это трудный вопрос. Задайте мне его завтра.

Он вышел.

Но я уже спала.

* * *

Мой беспокойный сон, наполненный многоголосыми шепотками, потревожили всего один раз. Высокий, худой, как щепка, старик с клочковатой бородой, склонившись надо мной, невесомо ощупал лоб, просчитал пульс на запястье и, деловито позвенев какими-то склянками, влил мне в рот что-то безвкусное «для успокоения нервов». Я попыталась уточнить, входит ли в настойку свирь-трава, в строго отмеренном количестве лишающая любое снадобье вкуса, а чуть возьмёшь больше или меньше — усиливающая оный до того, что получившуюся бурду только вылить — пить невозможно. У меня прежде всегда получалась бурда. Но замковый лекарь, которого я, наконец-то, увидела воочию и хотела спросить о загадочном недуге Йена, попросту не обратил на меня внимания, небрежно мазнул чем-то пораненную ступню, составил свои склянки в маленький ящичек и ушёл, не проронив ни слова. Как только за ним закрылась дверь, сонная темнота снова бросилась мне в лицо. На этот раз шепотки стихли, сменившись умиротворяющим шелестом прибоя.

Глава 17

Разбитое мутное стекло

Широкий солнечный луч, распластался по лицу и подло проскользнул под опущенные ресницы. Я недовольно заворочалась и спрятала голову под подушку, с комфортом умастившись на левом боку. Но подушка категорически отказалась пропускать воздух, и мне пришлось высунуть наружу кончик носа. Теперь положение получилось по-настоящему удобным, и я снова провалилась в лёгкую приятную дремоту раннего утра…

— С добрым утром, леди! — бодро провозгласил надо мной резкий, чуть визгливый, девичий голосок, и я резко распахнула глаза, отпихнув подушку.

— Ваш утренний крафен, леди! — Крепкая розовощёкая девица брякнула широкий поднос с крохотной дымящейся чашечкой по середине на столик у стены и подскочила к кровати. — Не соблаговолит ли леди сесть?

«Леди», ещё не успев до конца проснуться и понять, откуда что взялось, послушно подгребла ногами и села, запустив растопыренные пальцы в стоящую дыбом шевелюру. Было такое ощущение, что меня окунули головой в бочку с пивом, после чего и уложили спать. Бойкая служанка тут же протянула руки мне за спину, в три хлопка взбив подушку.

— Готово, леди.

Я только-только успела откинуться, как мне на колени тут же плюхнулся давешний поднос, и тёмная жидкость, налитая практически под самую кромочку, опасно всколыхнулась, но всё-таки не выплеснулась. Я выпрямилась, подхватила хрупкую фарфоровую скорлупку от греха подальше, а служанка, как ни в чём не бывало, продолжила тараторить, не умолкая ни на секунду и даже не делая пауз между фразами. Плюс к тому, зачем-то начав ретиво драть мои волосы жёсткой щёткой.

— Завтрак подадут через полчаса в малой столовой, тот господин в чёрно-белом такая милашка, уже ждёт, хотя выглядит усталым, но всё равно душка… — При упоминании Сэта-Арэна (вряд ли это мог быть кто-то другой) я на минутку отвлеклась, с замиранием припомнив всё произошедшее накануне. Поискала внутри следы паники при вставших перед глазами ужасных картинках и… не нашла. Это было до того странно, что даже немного жутковато. Будто всё произошло с кем-то другим, кто рассказал кому-то третьему, а уже тот передал мне, вскользь помянув самое страшное. Лекарское снадобье действовало безотказно. Ступня, кстати, тоже не болела. Я задрала её вверх и с удовлетворением полюбовалась на затянувшийся новой кожицей порез. — …Княгиня навестит Вас через несколько минут, я как раз успею сделать причёску, кстати, платье на стуле, простенькое, но ах, как Вам подойдёт этот цвет, а какие чудесные кудри, как жаль, что уже поседевшие, но Света ради, не волнуйтесь, я знаю одну настоечку, красит так, что…

— Что?! — Я обожгла губы о горькую жидкость вовсе не из-за того, что какая-то девица предложила мне — травнице — какую-то настоечку. Пихнув всё ещё практически полную чашечку служанке в руки (поднос я в спешке уронила, а ставить чашку на перину было более, чем неосмотрительно), я соскочила с кровати и буквально лбом врезалась в висящее на стене зеркало, услужливо отразившее роскошный тканый ковёр за моей спиной и меня саму по пояс в белоснежной ночной рубашке. — Где?! — Я схватилась за волосы, так и этак вертя русые кудряшки на свету и старательно кося на них обоими глазами.

— Так вон же, на затылке, — охотно «помогла» девица, ткнув пальцем в свой.

Я тут же цапнула прядь, как будто на ощупь могла определить, какого она цвета. По указательному пальцу что-то щекотнуло, и я поднесла ладонь к лицу. Длинный белый волос засеребрился в солнечном свете. Я с досады помянула лешего и тряхнула рукой, избавляясь от этого невесомого позора для девушки моих лет. Волос как-то лениво трепыхнулся и, плавно покачиваясь, завис в воздухе.

— Это же… — я взвизгнула, не договорив, но успев красочно додумать. Служанка, разинув рот, наблюдала, как вверенная её заботам леди волчком вертится напротив зеркала, мотая головой и завязнув пальцами в не поддающихся расчёсыванию лохмах.

Когда постыдный приступ неконтролируемой паники прошёл, и я не обнаружила на своей голове ни одного затаившегося паука, втихомолку плетущего мне оригинальную белую шапочку, девица всё-таки решилась проблеять напоминание о том, что время идёт, а леди до сих пор выглядит так, что в приличном обществе показаться стыдно.

Я бросила на неё возмущённый взгляд, намереваясь парой резких фраз поставить на место глупую нахалку, не отличающую нить паутины от волоса, но в этот момент дверь бесшумно отворилась, и в покои шагнула княгиня собственной персоной. Служанка тут же распласталась в подобострастном реверансе и затараторила многосложные оправдания, в итоге сводящиеся к одному — леди, похоже, сумасшедшая, не нужно ли сбегать за лекарем и, на всякий случай, кем-нибудь из стражи? Я даже невольно позавидовала тому, как один только раздражённый взмах рукой заставил девицу умолкнуть и стрелой вылететь из комнаты. Сомневаюсь, правда, что первое надолго. Стоит ей только встретить кого угодно, у кого есть уши — и пошло-поехало, полилась сплетня.

— Доброе утро, дорогая, — похоронным голосом пожелала мне княгиня.

— Ну, если уж даже для Вас оно доброе… — неопределённо отозвалась я. С одной стороны, мне чисто по-человечески было жалко женщину, на глазах у которой жестоко умертвили мужа. С другой — личная неприязнь всё равно никуда не исчезла.

— Как Вам спалось? — женщина рассеянно провела рукой по волосам.

— Неплохо, а Вам? — Я насторожилась, внезапно заподозрив неладное. Для безутешной вдовы Архави выглядела что-то уж слишком спокойной. Припухшие от пролитых слёз веки не добавляли очарования округлому личику, да и общий вид — простое чёрно-серое платье с глухим воротом, отсутствие украшений — наводили на мысль о глубоком трауре. Но даже при всём этом она не выглядела так, как должна выглядеть терзаемая жаждой мести фурия, какой я увидела её в склепе за несколько минут до того, как Йен отправил к праотцам её супруга. О Свет, Йен!

Живописно представив себе осклабившийся в предсмертной усмешке труп, наскоро прикопанный в саду под яблоней парой серьёзных Дланей под руководством мрачно улыбающейся Архави, я вцепилась княгине в плечи и встряхнула, что было сил.

— Где он?!

— Кто? — Её голова как-то безвольно мотнулась, а голос исполнился безразличного непонимания.

— Йен!

— Ах, этот… — Архави сморщила опухший носик. — Длань Сэт-Арэн испросил у меня разрешения поместить его в темницу.

Мне не очень-то верилось в то, что Сэт-Арэн вообще способен у кого-нибудь что-нибудь испрашивать. Человек привык командовать, это было видно. Он явно ставил себя на ступень выше прочих, хоть и делал это не так демонстративно, как его брат.

Тем не менее, у меня отлегло от сердца. Даже при такой дозе неизвестного успокоительного братоубийства оказалось бы слишком. Во всей этой чудовищной неразберихе Йен Кайл — непредсказуемый сторонник жестоких крайностей, один за другим совершавший совершенно непонятные мне поступки — внезапно оказался единственной ниточкой, связывающей меня с прошлым, в котором я ещё была просто наивной деревенской сиротой-травницей, первый раз так далеко ушедшей от родного села. И даже несмотря на то, что я прекрасно отдавала себе отчёт — он прямо на моих глазах зверски убил человека — это, как и всё прочее, сейчас казалось таким… неволнительным, даже несущественным. Проклятый лекарь действительно подсунул мне что-то убойное! Нет, конечно, я была ему благодарна за спокойно проведённую ночь и отсутствие истерик, но такое равнодушие как-то уж чересчур!

Наверное, лекаря прислал Сэт-Арэн. Я почему-то была уверена, что всё, происходящее в этом замке с прошлой ночи, делалось и делается в ведении и под контролем командира Дланей. Но достаточно тонко, дабы хозяйка дома продолжала чувствовать себя таковой.

Княгиня, безучастно стоявшая на прежнем месте, даже не попыталась стряхнуть мои стиснутые руки. И даже когда я всё-таки опомнилась и разжала пальцы, просто повела плечами и снова устремила взгляд куда-то сквозь меня. Если мне досталось всего три глотка чудодейственной настойки, то для госпожи Деверелл лекарь, по-видимому, не пожалел флакон целиком.

— Зачем Вы пришли? — нарушила я неловкое для себя молчание. Архави, кажется, вообще забыла о том, где находится, что рядом кто-то есть, и могла простоять так ещё сколько угодно.

— Меня прислал за Вами Длань Сэт-Арэн, — вяло шевельнулись пухлые губы.

— Прислал? Вас? — Да он определённо распоряжается в замке, как хочет, раз уж сама графиня, пусть и накачанная успокоительным под завязку, служит у него на побегушках! — Как он мог Вас прислать? Вы же здесь хозяйка!

— Давайте я помогу Вам одеться, он уже ждёт, — вместо ответа Архави аккуратно взяла со стула простое коричневое платье. Оно оказалось сшито из тонкой шерсти, имело неглубокий круглый вырез, прямой подол, заканчивающийся на уровне середины икры, но — о горе! — не было лишено успевших стать мне глубоко ненавистными крючков-застёжек на спине. Всё ещё переваривая мысль о том, что княгиню прислали ко мне в качестве служанки, я через голову стянула белоснежную ночную рубашку (кто-то ещё и переодел меня, пока я спала, надеюсь, это была не Архави) и позволила себя одеть и затянуть. Чувство дежа-вю накатило с новой силой. Но вопреки моим отнюдь не радужным ожиданиям, продиктованным горьким опытом, платье оказалось очень удобным, нигде не жало, а шнуровка служила просто фиксирующей опорой и не заставляла меня чувствовать себя удавленницей. Либо же княгиня просто сжалилась надо мной, и на сей раз не стала выдавливать дополнительный сантиметр талии там, где его нет. Даже из обуви вместо туфель на каблуках, толщиной с иглу для штопки, в которых с каждым шагом гарантированно сломаешь ногу, то есть больше двух вообще не сделаешь, мне достались добротные кожаные башмаки на низком широком каблуке. Явно новые, не разношенные, они слегка жали во всех местах сразу, но были однозначно лучше, чем предыдущие ходули. Мои многострадальные лапти так и остались в разгромленной комнате и вряд ли пережили уборку, об окончании которой по дороге в столовую нас чопорно известил Осим. Переспросить я не рискнула, представив, с каким видом мне могут передать грязную рванину, одним своим видом порочащую уважаемое ремесло плетельщиков лаптей.

Архави сама не начинала разговора, но на вопросы отвечать не отказывалась. Я осторожно поинтересовалась её самочувствием, услышала в ответ печальное «благодарю, дорогая, хочу умереть», и на этом с вопросами закончила, предпочтя молчание беседе на заупокойные темы.

На пороге столовой княгиня приостановилась — очевидно, до сего момента ей всегда открывали двери услужливые лакеи. Но сейчас все вокруг буквально носились по каким-то срочным делам, и даже ключница торопливо переваливалась, прижав тремя подбородками несомую стопку белья. Когда дверь поддалась движению пухлой княгининой ручки, я вдруг выпалила:

— Мне очень жаль, леди. Ваш муж был хорошим человеком. Держитесь. — Не знаю уж, что меня заставило высказать женщине, которая была мне крайне неприятна, сожаление, которое было искренним едва ли наполовину. Наверное, вид того, как по камешку рушится её привычный мир. В этом мы были с ней похожи. Правда, мой рухнул практически мгновенно. Как бы то ни было, но брать свои слова назад было поздно и странно. В конце концов, она наверняка десятками слышит такие безликие соболезнования с того момента, как пришла в себя после обморока, и уже свыклась с тем, чтобы принимать их подобающим образом. Вот только рано или поздно сдерживающая сила снадобья иссякнет, и тогда грянет буря.

— Спасибо, дорогая. Увы, Шотта сам во всём виноват. Я столько раз просила его вызвать из столицы кого-нибудь из доверенных магов Правителя, чтобы они запечатали эту проклятую скважину! Нелепая смерть недальновидного мужчины!

Мой вопросительный возглас раскатился по обеденной зале. Сэт-Арэн поднял взгляд от зажатой в руке хлебной краюхи, и я в упор посмотрела в немигающие светло-карие глаза. Успокоительная настойка тут была явно ни при чём.

— Как Вам удалось заставить его это сделать?! — я впечатала ладони в столешницу и перегнулась через неё, оказавшись практически нос к носу с командиром Дланей.

— О чём Вы? — Сэт-Арэн снова оторвался от вялого пережёвывания лежалого на вид хлебушка, и я невольно отметила, как он изменился за те несколько часов, что мы не виделись. Лицо осунулось, под глазами залегли отчётливые чёрные круги. Весь его вид говорил о запредельной усталости, хотя взгляд по-прежнему оставался всё таким же внимательным, острым, цепким.

— О внушении. Это ведь его работа? Вы заставили Йена внушить Архави забыть о том, что случилось на самом деле?

И где это он, интересно, так умаяться успел? Неужели так тяжко отдавать приказы и смотреть, как другие работают?

— Нет. Йена я бы к ней ни за что не подпустил. Это могло бы очень плохо кончиться для княгини.

— Тогда как?

Сэт-Арэн, смирившись с тем, что спокойно поесть уже не получится, отложил погрызенную краюху, одним большим глотком допил что-то из кружки, со стуком опустил её на стол и задал мне вопрос с подвохом:

— А Вы так уверены, что только Йен владеет этим умением?

Нет, пожалуй, с подвохом я поторопилась. Это был не подвох, а натуральная колкая ирония, хоть и вежливо притупленная интонационно.

— Спасибо, уже нет. — Я сердито поджала губы, хотя мысленно была готова сгореть со стыда за свою несообразительность. Идиотка, они же братья! Дар наверняка есть у обоих! — Вы ведь в самом деле братья?

— К несчастью, да. И на мне лежит ответственность за все его поступки. Ничтожную часть из них я способен исправить.

— Зачем Вы сделали это с княгиней?

— Затем, чтобы она оправилась и продолжила жить дальше, вместо того, чтобы повредиться рассудком от горя, совершить какую-нибудь непростительную ошибку, а за ней — самоубийство. Вместо этого она думает, что её муж погиб случайно, став жертвой силового взрыва Потока. Никто не виноват, ничто не отравляет душу и разум. Согласитесь, это лучше, чем сцена, в которой объект её давней ненависти голыми руками убивает любимого супруга. Со случайной смертью легче смириться. Садитесь, у нас есть немного времени на разговор.

— А как же тело? — Я примостилась на самый краешек стула. — Его ведь надо обмыть, одеть, похоронить… Вряд ли кто-то поверит, что князь умер от того, что сам себе вырвал сердце!

— Похорон не будет, — Сэт-Арэн устало потёр лицо кончиками пальцев, оставляя на коже красные полосы, — Взрыв был силён настолько, что разрушил фамильный склеп, стоящий прямо на скважине. Князь погиб мгновенно, тело сгорело.

— А на самом деле? — Я подняла брови.

— Я на самом деле его сжёг.

— О… — Только и смогла выдавить я.

— Иногда необходимость влечёт за собой поступки не по совести.

— А если кто-то видел, как всё было на самом деле? Любому слуху достаточно просто возникнуть, дальше он разлетается, как по волшебству. — Я очень сомневалась, что после моего падения на Осима (наверняка следил и подслушивал под дверью, старый хрыч), светоносного бега по коридору, валяния по полу княгини и столкновения с четырьмя забулдыгами в конюшне, шило в мешке можно было утаить. Тем более, что склеп на самом деле превратился в руины, и вряд ли сделал это беззвучно. Да ползамка челяди, как минимум, должно было сбежаться посмотреть, что за шум!

— Слухи о том, что случилось на самом деле, не выйдут за пределы этих стен. Если они и успели возникнуть, более их не существует. Триста двадцать восемь внушений одновременно решили проблему, хоть и вывели временно из строя двух моих Дланей.

— Ничего себе… — Искренне поразилась я, начав понимать, почему мой собеседник выглядит так, словно за пару часов собственноручно разобрал злосчастную фамильную усыпальницу Девереллов.

— Вблизи такой большой скважины возможно очень многое. Надо просто знать, как это осуществить.

— А что на самом деле произошло со склепом? Когда я падала в ту яму… то есть, скважину, он был целым. Двери только не хватало, но её вышиб Йен, так что с этим всё ясно, но руины… — Я вопросительно вздёрнула брови.

— К сожалению, я сам могу только догадываться об этом. Когда мы переместились, всё находилось уже в том плачевном состоянии. Может быть, Вы прольёте немного света на то, что случилось?

— Он пытался меня убить, — медленно произнесла я, разглядывая свои руки.

Сэт-Арэн со вздохом откинулся на спинку стула.

— Не знаю, обрадует ли Вас это, но Йен не пытается, он делает. И раз мы с Вами сейчас разговариваем, значит, на самом деле, он не хотел Вашей смерти, либо же ему что-то помешало. Что-то такое, с чем он не смог совладать.

— Но он сбросил меня в скважину! — Настаивала я, мгновенно заведясь из-за такого неприкрытого недоверия. — Он швырнул в меня огненный шар и напоследок пожелал гореть в аду!

— И, тем не менее, Вы здесь, — терпеливо возразил Сэт-Арэн.

— Да, потому что он сам же меня вытащил, когда я уже была скорее мёртвой, чем живой, от страха. Пауки, голоса, чернота вокруг, бесконечное падение. Что это было?! — Я сорвалась на крик. — В конце концов, мне в грудь воткнули кусок льда!

— И где же рана? — спокойно спросил Длань, заставив меня зарычать. — То, что происходило с Вами, пока Вы находились рядом со скважиной — всего лишь видения. Текущие Потоком силы слишком мощны для разума обычного человека. Поверьте мне, Вы никак не могли угодить внутрь скважины и падать бесконечно. Поток выходит на поверхность независимо от того, есть в ней отверстие или нет. В склепе Девереллов были выворочены только плиты пола, и то, скорее всего уже самим Йеном.

— Там была женщина с седой прядью на виске и огромным пауком за спиной! Она открыла этот провал и сама прыгнула туда, когда появился Йен!

— Если бы в склепе присутствовал хоть кто-то, кроме Вас двоих, я бы знал об этом. Поток бурлил и продолжает бурлить до сих пор, но только лишь по вине моего брата. У меня создалось впечатление, что он атаковал скважину вытянутой из неё же силой. В другое время я высмеял бы любого, заявившего, что такое возможно.

— Но женщина там действительно была! И паук тоже! Они разговаривали друг с другом! — Понимая, какой чушью это наверняка кажется со стороны, но твёрдо зная, что говорю правду, давила я. — Эта тварь гонялась за мной по всему склепу и ещё по коридору! У меня была целая комната пауков! А ещё…

— Скажите, Гордана, Вы боитесь пауков? — Прервал меня Сэт-Арэн.

— Безумно! — воскликнула я и развела руками, показывая, насколько велики размеры этого страха.

— Тогда нет ничего особенного в том, что близость открытой скважины повлияла на Вас таким образом. Она усилила Ваши страхи, доведя их до абсурда.

— Пауки были настоящие, — я угрожающе понизила голос. — Они падали на меня и гнались по коридорам. У меня в волосах осталась паутина!

— Вы ведь столкнулись в коридоре с княгиней?

— Да!

— Так вот она не видела ни одного паука. Их не видел и тот слуга, на которого Вы выскочили из дверей отведённой Вам комнаты. Что же до паутины, то в закрытых помещениях её всегда больше, чем хотелось бы. Склеп на ежедневное проветривание и чистку никто не открывает.

— А что они скажут о том, что я вся светилась? — Выложила я на стол единственный оставшийся козырь, потому что все остальные карты Сэт-Арэн отбил, даже не поведя бровью.

— То, что Вы несли с собой зажжённую свечу.

— Я не несла с собой никакой свечи! — Я готова была разрыдаться от его непробиваемости. — Это был настоящий свет! Меня даже Саврий на конюшне из-за этого принял за местную Святую!

— Видел я тот аргумент святости — валялся заткнутый огурцом. — Холодно улыбнулся Длань. — Поймите, Гордана, это просто игра воображения. Вы наверняка многого натерпелись с Йеном за эти дни. Его появление у скважины всколыхнуло Поток, и это доставило много неприятных минут не только Вам. Половина слуг жаловалась на головные боли этой ночью, ещё часть — на боли в суставах, а один вообще пришёл с сильнейшим недержанием. Поток стараниями Йена сейчас крайне нестабилен и потому влияет на физическое и душевное здоровье людей, которые при обычных обстоятельствах его просто не замечают. Даже в эту секунду мы все находимся на тоненькой дощечке, положенной поперёк жерла вулкана, который вот-вот начнёт извергаться. Медлить нельзя. Уходя, мы закроем скважину. Это на какое-то время лишит нас связи с городом, но нельзя полагаться на случайность и верить в то, что всё само собой успокоится. Если последует вспышка, погибнут очень многие. Я не могу этого допустить.

— А как Вы вообще здесь оказались? Вас же никто не мог предупредить, — с огромным опозданием озвучила я вопрос, который полагалось задать ещё несколько часов назад.

— Передача информации, которую мы всеми силами тщетно пытались восстановить все прошедшие дни, восстановилась сама. Внезапно и необъяснимо. И сразу же пришла целая вереница сигналов от тарвендерского маяка. Очевидно, нас хотели предупредить раньше, но Поток не пропускал.

— Кто посылал эти сигналы? — Я должна была удостовериться, хотя и так была практически уверена в имени той, чья пухленькая ручка указала правительским Дланям на двух скрывающихся беглецов.

— Шотта Деверелл. — Ответил Сэт-Арэн и, догадавшись по выражению лица, о чём я думаю, пояснил. — Его подтолкнула Архави. Но все сигналы он посылал сам.

— Что теперь будет с Йеном? — тихо спросила я, ведь обещанное «завтра» уже давно наступило.

— Им займётся Правитель.

— В каком смысле — займётся? — Мне совершенно не понравилась такая формулировка. Звучало… угрожающе.

— Это решать Правителю. Но, боюсь, свободы передвижения мой брат больше не получит. Он слишком опасен для всех, в том числе, для себя. Там у скважины мы попытались его остановить, но он раскидал моих Дланей, как кукол.

— Но Вы всё равно его схватили.

— Да. На моей стороне преимущество. — Он прикоснулся указательным пальцем к виску. — Разум.

— Простите?

— Мой брат болен, — Сэт-Арэн вздохнул и продолжил, тщательно подбирая слова. — Чрезмерное использование Силы повредило его рассудок. Способность черпать из Потока накладывает на человека огромную ответственность. Поток — это дикая, всесокрушающая сила, которую необходимо удерживать так же твёрдо, как и знать о последствиях ослабления контроля. Йен никогда не умел обуздывать свои страсти. Это сослужило ему плохую службу. Не он начал управлять силой, а сила — им. Именно поэтому мы вынуждены были поставить щит, полностью отсекающий моего брата от возможности черпать из Потока. Но он всё-таки сумел пробить в нём отверстие, тем самым оставив себе способность вытягивать тончайшие силовые нити. К несчастью, с его опытом это не менее опасно.

— Он один из Дланей? — Спросила я, не сразу осознав, что перестала дышать. О Свет, но он ведь живой!

— Нет.

В наступившей тишине стало ясно, что ничего больше Сэт-Арэн к сказанному не добавит и дальше развивать эту тему не намерен. Я тяжело выдохнула.

— А как же Правитель?

— Правитель? — Он одарил меня странным взглядом. — Что вы имеет в виду?

— Почему он не помог Вам с этим щитом? Говорят, он сам — могущественнейший из людей. Если Вы способны колдовать так, что внушению разом поддаются триста с лишним человек, то он бы наверняка легко справился и с Йеном, и ещё с дюжиной ему подобных!

Сэт-Арэн задумчиво взглянул вниз, как будто мог видеть сквозь пол до самой темницы.

— Если бы не возможности Правителя, этот щит вообще не был бы воплощён. Но если бы не Шантал — он не был бы создан для воплощения.

— Она придумала щит, отсекающий Йена от Потока?! — От волнения я вскочила и заметалась по комнате. Пять торопливых шагов — поворот, пять торопливых шагов — поворот. — Так вот за что он так её ненавидит! Он требовал у меня вернуть ему доступ, а я даже не могла представить, о чём речь!

Сэт-Арэн кивнул, провожая взглядом мои метания. Я перестала изображать маятник и села на место.

— Шантал была очень сильной магессой. Она не могла черпать из Потока, как я или Йен, но на прикосновения к нему её возможностей хватало. Это делало её на порядок сильнее обычных магов, которые вынуждены довольствоваться рассеянной Поточной силой, но несравнимо слабее черпающих.

— А много существует таких, черпающих? — с замиранием сердца спросила я, представив себе когорту черноглазых Йенов с кривыми усмешками на венозных лицах.

— Очень мало, — Командир Дланей словно прочитал мои мысли. — И хвала Свету. Один безумец способен перевернуть мир с ног на голову. Страшно даже представить, что могут сотни таких, как он.

— Значит, она помогла Правителю? Почему тогда он хочет её убить? — Вырвался давно мучивший меня вопрос. Нарисованная Йеном картина сдирания кожи заживо не давала покоя воображению.

— Убить? За что? — Сэт-Арэн изумился так искренне, что я сделала это вместе с ним.

— Откуда мне знать? Он сказал, что для этого меня, то есть её, и ищут. И вся эта история с иллюзией была придумана только для того, чтобы князь с княгиней не доложили об увиденном Правителю!

— Йен! — Сэт-Арэн невесело хмыкнул. — Никогда не верьте Йену. Он скажет и сделает что угодно, для того, чтобы добиться своей цели. Если он считал, что Шантал на самом деле скрыла своё сознание за чужим, встреча с Правителем не пошла бы на пользу планам моего брата. Наверняка он надеялся самостоятельно разрушить фальшивую личность, а потом принудить Шантал дать ему способ снятия щита.

— Разве это возможно? — спросила я, ощущая, как голова начинает идти кругом от потрясений и полученных сведений. И с каждой минутой кружение набирало обороты.

— Необратима только смерть. — Пожал плечами мой собеседник. — Щит — детище Шантал, если кто и знал, как его снять, то в первую очередь она сама.

— А Правитель?

— Не думаю, что Йен обратился бы за этим к нему. — Оскалился Сэт-Арэн.

— Вы обещали рассказать мне про Шантал, — напомнила я, усилием воли выбросив из головы усмехающееся лицо Йена. На этой картинке не было уродливых жгутов-вен, а в льдисто-серых глазах плясали черти.

— Мой рассказ будет неполным без Вашего, — Он подобрался и пристально заглянул мне в лицо.

— Моего? Да что я могу о ней знать? Я и о себе-то толком ничего сказать не в состоянии, — перед глазами снова встала картина подвальных стен, залитых кровью, и старуха, нараспев бормочущая страшное заклинание. Стоило ли знать об этом человеку, который, без сомнения, всё до последнего слова передаст своему господину? И что тогда сделает этот господин? Если Правитель не желал смерти Шантал, что ожидает меня, которую все принимают за неё? Сэт-Арэн не уходил от ответов. Он смотрел в глаза и говорил то, о чём я спрашивала. Йен бессовестно врал, скрывал, недоговаривал, творил страшные вещи, постоянно заставлял меня чувствовать себя кроликом под взглядом удава или собакой, загнанной к отвесной стене бешеным волком. Он был таким — заносчивым, расчётливым, жестоким — и никогда не пытался казаться лучше. Достойно ли это уважения? Едва ли. Вот только…

— Сколько себя помню, я всегда жила в Камишинках…

Я рассказывала ему историю внучки старой травницы. Мать, бросившая её в колыбели, строгая бабка, взявшаяся воспитывать, пьянчужка-храмовник, подрабатывавший по окрестным сёлам обучением азам грамоты босоногой ребятни, дед-баюн со своими волшебными сказками, которые с каждой кружкой первача становились всё волшебнее. Бришен с его толпой, собравшейся на Праздник Коронации, Йен с Циларин и бездомный мальчишка со странным для простолюдина именем Кинроу, который по велению Йена вдруг стал братом для безымянной сироты…

Длань слушал меня очень внимательно. Я чувствовала себя сделанной из прозрачного стекла, в глубине которого клубился чернильный туман нерассказанной тайны. Взгляд светло-карих глаз буравил меня, как будто пронизывая насквозь и заставляя каждую секунду ожидать требовательного окрика вроде «Не пытайтесь ничего скрыть, я вижу, что Вы лжёте». Но Сэт-Арэн молчал, а я не лгала. Всего лишь недоговаривала. Трижды проклятый Йен Кайл мог бы мной гордиться.

— Йен сказал, что сбросил Циларин в скважину, чтобы выиграть время. Сказал, что Поток не любит мёртвых, особенно женщин. А она и так была мертва, поэтому…

Я замолчала, чтобы перевести дух и прочистить пересохшее горло. Сэт-Арэн придвинул ко мне полупустой кувшин (свою кружку предлагать не стал, да я бы всё равно побрезговала пить после покойника), выждал, пока я на глаз и запах определю, что внутри темнеет остывший крафен, скривившись, глотну омерзительно-горькую жидкость пару раз, и только потом жёстко произнёс:

— Циларин не была мертвой. Хотя после того, как ей свернули шею и сбросили в Поток, несомненно, таковой стала.

Кувшин выпал из рук, и был подхвачен молниеносным движением Сэта-Арэна. Я чувствовала себя не просто обманутой, меня как будто предали. Он же никогда не пытался казаться лучше! А если Циларин действительно была живым человеком… Выпитый крафен подпёр горло.

— Он сказал, что все Длани — живые мертвецы, подчиняющиеся только Правителю. — Мой запинающийся голос как нельзя лучше соответствовал тому, что творилось внутри.

— Мой брат так мастерски умеет выворачивать правду наизнанку, что я даже не удивляюсь тому, почему люди так легко ему верят. — Сэт-Арэн завладел кувшином и тоже сделал большой глоток, пренебрёгши кружкой и согласившись, что холодной крафен — дрянь, какую поискать.

— Так Вы?.. О Свет… — от облегчения, что не нахожусь в одной комнате с живым мертвецом, я протяжно выдохнула и на несколько мгновений спрятала лицо в ладони.

— И я, и все остальные Длани, — подтвердил Сэт-Арэн, — Это правда, что Правитель поднял их со смертного одра. Но желание служить — только их собственное и полностью добровольное. Никто не умер, чтобы быть вытащенным из могилы. Некромантия — скользкая дорога. Особенно для человека с такими возможностями. Он исцелил смертельные раны, исцелённые дали согласие быть связанными с ним.

— Связанными как?

— Длани могут передавать Правителю информацию на любом расстоянии. Они его глаза и уши. И личная охрана, когда в том возникает необходимость. Даже одному из самых могущественных людей этого мира порой необходимо, чтобы кто-то прикрывал ему спину.

— А он действительно может… ну… вселяться в них? — Мне было стыдно задавать этот нелепый вопрос, но следовало раз и навсегда расставить все точки над «i». В конце концов, лучше один раз почувствовать себя дурой, чем быть ею постоянно.

— Может, — неохотно признался Сэт-Арэн после краткого молчания, — но для этого нужна очень веская причина. Замещение чужого сознания губительно для того, с кем это проделывают и может привести к смерти.

— То есть попытки всё-таки были? — Моё пошатнувшееся было намерение утаить часть своих воспоминаний, снова упрочилось.

— Были, — с ещё большей неохотой не стал отпираться живой Длань, — Шантал не сразу согласилась с тем, что даже воры, убийцы и другие отбросы общества — не расходный материал для таких экспериментов.

— Свет Всемогущий, опять эта Шантал! — Я в сердцах саданула обеими руками по столешнице, представив, как какая-то сумасшедшая ставит свои чудовищные магические опыты на Кине.

— Да, она была неоднозначным человеком и всегда стремилась к большему, чем то, что имела и умела. А и того, и другого было несравнимо много.

— О да. — Ядовито отозвалась я. — После того, как я пришла в себя посреди глухого леса в компании Йена, который первым делом сообщил мне, что убийство детей не идёт на пользу душе, я сразу поняла, что та, за кого он меня принял, была воистину неоднозначной особой!

Лицо Сэта-Арэна потемнело. Похоже, я всё-таки задела его за живое. Хоть и не стремилась к этому специально.

— Шантал бесследно исчезла пять лет назад. Даже могущество Правителя оказалось бессильно в поиске.

— И что? Это её как-то оправдывает, делает лучше?

На мгновение мне показалось, что Длань сейчас сбросит маску бесстрастной вежливости и ударит меня за то, что я посмела так высказаться о той, кого он, без сомнения, уважал. Но Сэт-Арэн только стиснул и разжал кулаки, снова замкнувшись в раковине своего спокойствия.

— Она такая, какая есть… Была… А Вы…

— Что? Что такое? — Я нервно вжалась в спинку стула.

— Через полчаса мы отправляемся в Алашан. — Сэт-Арэн пружинно выпрямился и встал, хлопнув ладонями по столу.

— Скатертью дорога, — ошарашено пожелала я, одновременно понадеявшись, что Саврий тоже ещё не отправился в обратный путь, и я смогу уговорить его подбросить меня до ближайшего крупного города, как бишь он там назывался на карте… А, ладно, какая разница, вспомню по дороге. У меня, конечно, не было даже медяка, чтобы расплатиться за ночлег или перехватить миску похлёбки в придорожной корчме. Как травница, несущая ответственность за своих односельчан, я должна была вернуться домой. Но кого я обманываю: возвращаться не хотелось совсем. От одной только этой мысли бросало в дрожь. Уютный домик, в котором я всегда чувствовала себя на своём месте, вдруг стал совершенно чужим, страшным местом. Всё ложь и морок. У меня нет дома. У меня нет памяти. Есть только имя, данное маленьким заколдованным воришкой. Вряд ли можно считать это равноценной заменой. А ведь он теперь даже не узнает меня, если встретит… Плевать! Я заработаю на дорогу своим ремеслом, вернусь в Бришен, я что-нибудь придумаю, но он поверит мне. Я буду заботиться о нём. Потому что ему это необходимо, а мне нужна цель в жизни. Может быть, позже я найду в себе силы вернуться в Камышинки, но до той поры кота Виктиария придётся приютить кому-то другому. Я с силой мотнула головой. Ничто не заставит меня туда вернуться. Не сейчас. Мне надо осознать, свыкнуться. Столько лет прошло, ещё за год-два ничего не изменится. А Ковл… Нет, это теперь не мои проблемы.

— Надеюсь, так и будет. У Вас двадцать минут на сборы. — Сэт-Арэн отошёл к окну и, отведя тяжёлую бархатную штору, вгляделся куда-то вдаль сквозь витражное стекло.

Высказанное в обтекаемой форме пожелание убираться немедленно я с готовностью выполнила, удивляясь и радуясь тому, что меня после всего случившегося просто отпускают. Это было странно, но ждать, пока командир Дланей передумает, я не собиралась ни в коем случае. Вскочив, и чуть не опрокинув при этом стул, я ринулась к двери, на ходу уверяя, что собирать мне нечего, могу идти прямо сейчас, интересуясь, не знает ли он, в замке ли до сих пор один из тех пьяниц, что дрыхли в стойле, и выпустит ли меня беспрепятственно стража у ворот.

— Вы, кажется, не так меня поняли. — Рассеянно отозвался мужчина, не отрывая взгляда от окна, а я вдруг упёрлась в запертую дверь. — Вы едете с нами.

— Спасибо, но нам не по пути, — Почувствовав неладное, но старательно сохраняя стремительно исчезающие остатки хладнокровия, изобразила я кривоватую улыбку и остервенело задёргала ручку. Ручка послушно дёргалась, но дверь как будто прибили к полу. Леший, кругом одни растреклятые колдуны!

— Вы едете с нами, Гордана, — он всё-таки обернулся, и теперь не спеша приближался ко мне.

— Что?! Зачем?!

— Сейчас нет времени объяснять.

— Я никуда с Вами не поеду!

— Это не обсуждается.

— Нет! Кто Вы такой, чтобы меня заставлять? Выпустите меня отсюда, иначе я закричу!

— Можете кричать сколько угодно. Можете делать это хоть всю дорогу до Алашана, мне всё равно. Я не спрашиваю, хотите Вы или нет. Я просто даю Вам время собраться. Если попытаетесь сбежать, я найду Вас прежде, чем Вы успеете сделать дюжину шагов за ворота. — Он щёлкнул пальцами, над которыми тут же возник плотный сгусток призрачно-золотого света. Я инстинктивно подняла руку, чтобы заслониться, но посланный коротким взмахом сгусток просто растёкся на подставленной ладони и медленно угас. Сэт-Арэн выгнул бровь. — И если понадобится, свяжу и повезу, перекинув через седло. Решайте, что разумнее, Гордана.

— Вы не имеете права… — снова начала я.

— У Вас нет выбора.

— Вы говорите так же, как он. — Уточнять, о ком речь, не требовалось.

— Будьте готовы через двадцать минут. — Спокойно повторил Сэт-Арэн.

— Вы такой же, как он! — Я буквально выплюнула эти слова — они горчили на языке.

— Я его брат. — Ледяным тоном отрезал Длань, — Ваше время уже идёт.

Дверь внезапно поддалась, выпуская меня на свободу… Если это можно было назвать свободой.

Я выскочила в коридор так, будто за мной по пятам снова гналось паучье полчище. Вслед раздавались испуганные, недоумённые, недовольные и откровенно нецензурные выкрики успевших отскочить с дороги слуг, но в голове, не прекращая, звучало только одно: «никогда не верьте Йену». Я и не верила. Он, в свою очередь, тоже считал меня сначала лгуньей, потом глупой лгуньей, но никогда сумасшедшей.

Пойманный за руку мальчишка в берете набекрень бегом проводил меня туда, куда я должна была успеть за отведённые мне минуты.

* * *

Испуганно косящий правым глазом и нервно подёргивающий левым, измождённый длительным злоупотреблением крепкими спиртными напитками тщедушный сторож при спуске в подземелье смущённо перебрал связку ключей на поясе и вежливо проикал, что к пленнику никого пускать не велено. Я, отдышавшись за ближайшим поворотом, и пригладив встрёпанные от быстрого бега волосы, спокойно пообещала передать это командиру Дланей и развернулась в обратную сторону.

— Т-та-ак эт-то о-о-он т-тебя п-п-а-а-рислал, д-д-девушка? — тут же испуганно донеслось мне в спину, — П-пра-ахади, т-тогда, ч-чего уж т-та-ам. Н-на к-кой он им-м-м т-только са-са-са-сдался? — и тише, — Ох уж м-мне эти с-с-слуги. В-вечно ш-шаст-ают. Н-не об-б-бь-ижайся. — Заискивающе улыбнувшись, он пошурудил безошибочно выуженным из связки ключом в замочной скважине и с пыхтением распахнул передо мной обитую металлическими полосами дверь. Надсадный скрип, изданный при этом ржавыми петлями, наглядно свидетельствовал о том, что Йен, похоже, оказался первым гостем этого негостеприимного места за очень долгий срок.

Пропустив мимо ушей все дальнейшие заикания бдительного сторожа, я сняла со стены горящий факел и сошла вниз по лестнице. Пятнадцать непривычно узких и высоких ступенек, спускаться по которым пришлось боком, привели меня на площадку, начинавшую длинный сырой коридор. Здесь было ощутимо холоднее. Пара почти прогоревших, но продолжающих чадить в полумраке факелов давала больше теней, чем света, и я порадовалась тому, что мне не придётся возвращаться наверх, потратив на карабканье по жуткой лестнице вдвое больше времени, чем на спуск с неё же.

Водя ярко пылающим факелом из стороны в сторону, я медленно двинулась по коридору, заглядывая в запертые двери через решетчатые окошки. В первой камере, напротив которого доживал свои последние минуты один из двух местных факелов, мне ещё кое-как удалось разглядеть толстый комковатый тюфяк возле противоположной стены. Когда я поднесла свой факел вплотную к решётке, тюфяк вдруг ожил и разбежался во все стороны попискивающими длиннохвостыми тенями. Передёрнувшись от отвращения, я поскорее переместилась к следующей двери. За ней оказалось ещё темнее, и света одного моего факела (настенный, наверное, посчитав свой долг выполненным, шикнул и погас) было недостаточно. В коридоре, как будто, сделалось ещё холоднее, а в отдалённом углу заскребло и зашуршало. Тыкаться дальше наугад в потёмках было долго да и, чего уж греха таить, страшно. Поэтому, во избежание неожиданных сюрпризов, повыше подняв горящую палку над головой, я негромко позвала.

— Йен.

Тишину вокруг нарушало только назойливое шебуршание. Я съёжилась, представив, что такой звук могут издавать не только крысы, которых здесь, как выяснилось, полным полно, но и кто-нибудь пострашнее. Например, мохнатый, с восемью суставчатыми лапами, россыпью глаз и…

— Йен, ты здесь?

Я начала паниковать. Почему здесь нет охраны? Заика с ключами наверху не в счёт. Если Йен так опасен, как говорит Сэт-Арэн, Длани должны стоять тут в три ряда!

— Йен! — Я повысила голос. Подгнившие двери с островками плесени и проржавевшими прутьями решёток медленно тянулись мимо. Ни из-за одной не доносилось ни звука. А что если его здесь просто нет? Эта мысль заставила моё сердце ухнуться куда-то в живот и бешено там забиться. Да нет, не может быть, сторож наверху сказал, что к пленнику нельзя. А раз к пленнику нельзя, значит, он, как минимум, есть. Другое дело — жив ли…

Следующая дверь была приоткрыта где-то на ладонь, и я опасливо выставила горящий факел перед собой, прежде, чем подтолкнуть и заглянуть внутрь. Колеблющийся свет высветил грязную безлюдную коморку, а мне в ноги, откуда ни возьмись, бросилась здоровенная крыса. Я взвизгнула, отскочила, оступилась, взмахнула обеими руками, удерживая равновесие, и выронила факел, только и успев заметить, как крыса, не иначе расплющившись, юркнула в зазор между полом и дверью камеры напротив. Держась за сердце (хотя, по ощущениям оно ещё не успело подняться выше пупка), я подобрала факел и оглянулась. Окриков или торопливых шагов с лестницы не доносилось. То ли сторож помимо трудностей с речью имел серьёзные проблемы со слухом, то ли решил, что присланная Дланью к пленному кровожадному колдуну служанка вполне может и не вернуться.

— Ну-ка, ну-ка, кто тут у нас? — Сиплым басом поинтересовались из тёмного окошка возле моего виска, и я, от неожиданности издав полноценный вопль, шарахнулась к противоположной стене.

— Вы кто?! — выдохнула я срывающимся голосом.

— Ладак Большой Топор, — охотно представилась жуткая опухшая рожа, показавшаяся между прутьев решётки. Рожу обрамляли длинные сальные патлы, короткая борода висела сосульками, а во рту, скалящемся похабной улыбочкой, чернели гнилые пеньки зубов. Запах стоял соответствующий. Я сморщила нос и с омерзением потёрла висок, в который дохнул этот… Большой Топор. — А ты хорошо пахнешь, девочка. Как заливной лужок.

— Где Йен? — Я на всякий случай выставила перед собой факел. Горящий конец чётко высветил грязное, синее от побоев лицо, на котором из-под косматых бровей мутно поблёскивали хитрые глаза.

— Какой такой Йен? — Мужик прищурился, с цоканьем вытащил языком что-то, застрявшее между зубов и сплюнул себе под ноги.

— Высокий темноволосый мужчина с серыми глазами.

— Ах этот… Видал такого.

— Где он?! — Я окончательно потеряла терпение.

— Давай так — ты мне поцелуйчик, а я тебе про хахаля твоего расскажу, а? — Он задвигал бровями и вытянул трубочкой слюнявые губы.

Я с яростным рыком устремилась обратно к лестнице. Вдогонку, подстёгивая, нёсся смачный гогот и предложения такого характера, что у меня моментально запылало лицо, а и без того скверно соблюдаемый принцип «не примени силу — получишь с того втройне», сменился горячим желанием запустить в гогочущего тем, что оказалось под рукой. Но времени на промедление не было, да и факел в темноте оказался отнюдь не лишним, так что я ограничилась тем, что не пошла на поводу у скучающего заключённого и продолжила убегать в гордом молчании.

Запрыгнув с наскока на первую высокую ступеньку и по инерции проскочив ещё две, в четвёртую я уже упёрлась коленом, а за пятую уцепилась свободной рукой. Воткнуть факел в один из веера настенных держателей внизу я как-то не сообразила, а просто швырнуть за спину вниз не решилась и героически вскарабкалась до обитой железом входной двери, суетливо распахнутую передо мной со второго окрика сутулым сторожем.

— Где Йен?! — с одышкой и болезненном стуком крови в висках потребовала я ответа, грозно нависнув над щуплым мужичком и для острастки встряхнув пару раз факелом, который в освещённом коридоре производил не такое сильное впечатление, но при должном воображении вполне сходил за орудие устрашения в виде обычной горящей дубины.

— К-к-ка-а-а-акой Й-й-й-эн? — Видимо, воображение у сторожа было развито хорошо, потому как он начал заикаться ещё сильнее, при этом не сводя глаз с подёргивающегося в моей дрожащей руке факела.

— Колдун, которого привели сюда Длани!

— Ах, э-э-э-т-тот, — озарило сторожа, и я чуть не треснула его по лысеющей макушке — так мне опостылела эта фраза за последний час. Они что, сговорились все, что ли?! — У-увели ей-его к-к-как р-раз п-пь-перед т-т-твоим па-па-париходом!

— Куда?!

— От-т-тк-куда я з-за-знаю?! — В свою очередь возмутился мужик, которому тоже наверняка хотелось поскорее избавиться от истеричной девицы с дубиной, то есть, с факелом, но это был тот случай, когда желание не совпадало с возможностями. — Н-на ул-лицу, н-н-наверное. Ва-ва-ва двор!

— Как туда выйти?! — заорала я, понимая, что сама ни за что не найду дорогу по лабиринтам замковых коридоров.

— Са-са-сначала впе-пь-перёд, па-па-патом д-до…

— Не надо! Просто покажи!!!

Сторож издал шумный вздох неподдельного облегчения и затыкал пальцами — «прямо», «налево», «перекрёсток» (руки, скрещённые на груди, как у главного действующего лица похорон), «налево», «прямо». Не дожидаясь больше никаких комментариев, я сунула ему факел и опрометью кинулась в указанном направлении.

После недавней всеобщей суеты в коридорах было подозрительно пустынно и тихо. Время от времени мне на встречу попадался кто-то из слуг, но ни один из них уже не спешил. Все угрюмо плелись мимо, никто даже не обернулся. Причин такой резкой перемены я не понимала, но, к сожалению, полностью разделяла общее мрачное настроение. С той лишь разницей, что не могла себе позволить плестись нога за ногу, глядя в пол, а неслась, как ошпаренная. После резкого подъёма до сих пор остро пульсировало в висках, а дыхание так и не восстановилось. Как будто я ни разу не гоняла через всё село соседских мальчишек, повадившихся таскать клубнику из «ведьминского огорода». Что за леший?! Я засипела и, как могла, прибавила ходу, что вдруг резко не понравилось моей свежезажившей ноге. Если с натиранием новыми туфлями можно было до поры до времени как-то мириться усилием воли, то когда при каждом шаге в подошву как будто заново втыкался приснопамятный гвоздь, дело обстояло гораздо менее оптимистично. Поэтому к надрывному сипу прибавилась ещё и душераздирающая хромота.

Здравая мысль о том, а что я вообще намерена делать, догнав Йена, которого наверняка конвоируют бдительные Длани, пришла мне только в тот момент, когда я кое-как вписалась во второе «налево» после «перекрёстка» и чуть ли не нос к носу столкнулась с суровой женщиной в чёрно-белом. Женщина оказалась выше меня на добрую пядь, имела бритую на лысо голову и татуировку в пол-лица.

Она просто тут стоит, она не за мной, — мысленно твердила я себе, опустив голову и на ходу поворачиваясь, дабы без столкновений обойти жуткое препятствие.

— Следуй за мной, Шантал. — Женщина по-простому шагнула мне наперерез, и я с полувскриком-полустоном затормозила в самый последний момент, дабы не влететь в обширную грудь, буквально распирающую наглухо застёгнутую куртку изнутри.

— Я не Шантал! — Получилось надрывно и довольно жалко, потому как в этом момент пораненная нога при попытке отступить назад снова заработала шип боли и подвернулась так неожиданно, что я чуть не растянулась на полу.

— Мне всё равно. Он ждёт только тебя. — С этими словами она сделала широкий шаг, который плавно перенёс её с виду грузное тело прямо ко мне за спину, и без лишних церемоний хлопнула меня ладонью между лопаток.

— Он? — Я клюнула носом и вынужденно сделала пару семенящих шажков вперёд, — Сэт-Арэн, что ли? Он дал мне двадцать минут, и они ещё не истекли!

— Считай, что время пошло быстрее. Идём.

Её тон мне совершенно не понравился. Похоже, эту Шантал, не будь она помянута к ночи, одни страстно уважали, другие ненавидели, третьи ни в грош не ставили. Осталось только найти того, кто любил бы её до беспамятства и боялся до него же, и наберётся полный комплект. О свет, о чём я думаю?! Это всё проклятая головная боль… К пульсации в висках добавился тихий звон в левом ухе. Длань нетерпеливо подталкивала меня в спину, а я послушно хромала вперёд. В конце концов, мне всё равно надо было в эту сторону… Хотя, сейчас я бы предпочла стремглав убегать в противоположную.

Мы вышли из широких двустворчатых дверей, распахнутых настежь, и я с изумлением узнала руины фамильного склепа Девереллов. Правда, сейчас они выглядели совсем иначе, чем накануне ночью, и дело было отнюдь не в свете дня. Из дыры в каменном полу бил высокий извивающийся, полыхающий столб ослепительного света. Он словно состоял из отдельных нитей, которые постоянно свивались в толстые кручёные верёвки, а те, в свою очередь расщеплялись обратно на тончайшие ниточки. Свет хлестал вверх, как огромный гейзер, часть нитей отклонялась в стороны, от них отрывались светящиеся фрагменты и уносились рвущим листья с деревьев ветром. Зачарованная невероятной картиной, я только сейчас обратила внимание на то, что ветер буквально беснуется, закручивая в высокие воронки засыпавшую всё вокруг каменную пыль. Восемь Дланей рассредоточились вокруг развалин, трое из них — я обнаружила, что затаила дыхание — скучились вокруг Йена. Если бы не происходящее вокруг, я бы расхохоталась. Йен Кайл, гордец, колдун и убийца, походил на куклу в человеческий рост в лавке золотых дел мастера, на которую — куклу — хозяин зачем-то нацепил сразу все имеющиеся в наличии украшения. Кольца, браслеты, бусы, даже диадема (так вот, куда подевались все драгоценности княгини!) — всем этим был обвешан мой бывший спутник. Одна из Дланей — миниатюрная жилистая женщина с короткими кудряшками — крутила в руках что-то ещё, блестящее жёлтым в сиянии изливающегося Потока.

— Наконец-то! — Ко мне торопливо приблизился Сэт-Арэн. Ветер ерошил его короткие волосы и рвал расстёгнутый у горла воротник-стойку. Сопровождавшая меня Длань незаметно скользнула в бок и замерла в нескольких шагах от нас. — Мы уходим немедленно, иначе через четверть часа от Тарвендера не то, что камня на камне, пепла не останется.

— Как? — Я с трудом перекричала взвывший ветер и получила за это горсть песка в лицо.

— Я вычерпаю силу и направлю её на открытие портала. — Ему даже не требовалось повышать голоса. Каким-то образом я прекрасно слышала его и так. — Когда она после этого замкнётся в кольцо, скважина схлопнется.

— Спасибо, ничего не ясно, — нашла я в себе силы съязвить, когда в висок вонзилась раскалённая игла боли, а звон в ушах — теперь уже обоих — усилился.

— По местам! — Зычно скомандовал Сэт-Арэн, оставив без внимания мою реплику и метнувшись вперёд.

Длани никуда не двинулись, просто встали неподвижно, напрягшись так, что это стало заметно даже на расстоянии. Последней вытянулась в струнку жилистая женщина с кудряшками. Йен изрыгал проклятия, держась за ухо. Над моими же ушами кто-то воображаемый словно бы тряс связку пронзительно звенящих колокольчиков. Голова раскалывалась, ступня болела так, как будто проклятый гвоздь застрял в ней намертво, но невидимый садист упорно пытался его вытащить, расшатывая из стороны в сторону.

Столб света содрогался, извивался, распадался на толстые щупальца, которые жадно сжимали воздух вокруг, но пока не дотягивались до людей. Сэт-Арэн взмахивал руками, чертя напряжённо вытянутыми ладонями запутанное кружево непонятных символов. Я смотрела на это и не верила собственным глазам. Я их видела. Каждую сияющую линию, тянущуюся за рукой и обрывающуюся по её мановению. Как будто кончики пальцев, выпачканные блестящей краской, водят по холсту. Он чертил и чертил ими в воздухе, то переходя от угловатых фигур к плавным изгибам и закруглениям, то резким взмахом как будто отбрасывая в сторону готовую светящуюся вязь. Отброшенные, узоры не исчезали, они зависали в воздухе над головами Дланей, вспыхивали и наливались нестерпимо ярким светом. Он словно свивал какое-то дикое, невообразимое магическое кружево. Он… плёл. Это было так невероятно, так пугающе, но вместе с тем, завораживало.

Бьющий из недр земли столб вдруг завибрировал, издавая низкий, не слышимый ухом, но ощутимый телом, гул и резко раздался вширь, поглотив собой половину каменной площадки, бывшей некогда полом склепа. Руки Сэта-Арэна буквально замелькали, практически превратившись в смазанные полосы. Раз, два, три… Я пересчитывала количество сияющих узоров. Семь. Сэт-Арэн отправил седьмой на место и взялся за предпоследний.

Гул усилился, изменил тональность и вдруг выплеснулся оглушительным рёвом. Толстые световые жгуты хлестали воздух и землю, оставляя на последней почерневшие дымящиеся следы. Командир Дланей взмахнул рукой последний раз. Восьмое плетение застыло над головой одного из конвоиров Йена, и все трое сдвинулись вокруг него так, что три кружева образовали одно.

Меня схватили за руку, и голос Сэта-Арэна велел не отходить ни на шаг. Широкий взмах рукой — и хлещущие жгуты Силы натянулись, обмякли и внезапно выстрелили по семи сияющим узорам, заключив их обладателей в полыхающие вихри.

Поток содрогнулся, закрутился винтом и вдруг понёсся прямо на нас. Я закричала, удерживаемая от бессмысленного бегства твёрдой, как камень, рукой Сэта-Арэна. Сияющий винт врезался в его выставленную ладонь, растёкся как будто по невидимой стене, заставив Длань содрогнуться всем телом. А в следующее мгновение земля ушла у меня из-под ног.

* * *

История повторялась. Я снова лежала ничком в мокрой траве, чувствуя, как ледяной ветер обдумывает неприкрытые подолом ноги. Тонкое платье тоже продувалось, но всё-таки оставляло иллюзию защиты от по-осеннему холодного воздуха. Ступни, сдавленные кожаными башмаками, окоченели и покрылись холодной испариной — не то обувка вообще не пропускала внутрь воздух, не то наоборот — протекала везде, где только можно, исключительно с виду создавая впечатление хорошо скроенной.

— Вы в порядке? — Меня осторожно потянули за плечо, и я, помянув чёрта, позволила перевернуть себя на спину. — Мы уже недалеко, потерпите. — Тяжёлое свинцовое небо нависло над не знавшим косы и пахоты полем и, похоже, вот-вот собиралось протечь дождём, как прохудившееся ведро. Преклонив передо мной колено, Сэт-Арэн быстро провёл вдоль тела светящимися ладонями, кивнул каким-то своим размышлениям и перешёл к слабо шевелящейся на земле неподалёку фигуре в чёрно-белом.

Остальные Длани поднимались самостоятельно, пошатываясь и упираясь руками в колени. Снова окружённый полупрозрачной золотистой дымкой Йен, которого вместе со всем его сопровождением выбросило шагах в пяти от меня, мгновенно отвернулся, стоило мне только взглянуть в его сторону, и с проклятием вырвал что-то из уха.

— За это я убью тебя ещё раз, Ильдех! — рявкнул он кудрявой женщине.

— Руки коротки, — с холодным равнодушием парировала та и чуть-чуть наклонила голову, завидев, что я целеустремлённо ползу к их тёплой компании. Отрывистый жест, и две другие Длани — оба мужчины с суровыми обветренными лицами — беспрекословно отошли вслед за ней. Троица обступила Сэта-Арэна, и мы с Йеном остались наедине.

— А, Шантал, — как будто только что увидев меня, криво улыбнулся колдун, и снова вернулся к рассматриванию на свету тяжёлой золотой серёжки. Толстая квадратная пластина была богато усыпана драгоценными камнями и имела несколько подвесок такой же формы, но меньшего размера, на золотых проволочках.

— Я не Шантал! — Я потянулась, и что было сил, ткнула кулаком ему в грудь. Как обычно, цели кулак не достиг, пойманный в захват подставленной ладонью.

— Надо же. И впрямь, всё, как я думал.

Что-то явно было не так.

— Почему ты не обжёгся? — вдруг сообразила я, попытавшись вырваться.

— Вот, наконец-то, правильный вопрос. — Йен дёрнул уголком рта, так и не превратив короткую гримасу в полноценную усмешку, бросил быстрый взгляд на сгрудившихся поодаль Дланей, перехватил мою руку за запястье, заставив разжать кулак, и сунул в неё серьгу. — На. За моральный и материальный ущерб. И кстати, я знаю, что ты не Шантал, просто хотел полюбоваться твоей реакцией.

Я оторопело взирала на серьгу с металлической дужкой, выпачканной кровью, но думала совсем не об этом.

— Что значит «знаю»? Ты меня чуть не убил, принимая за неё!

— «Чуть» не считается. — Йен с непередаваемой брезгливостью вытащил из волос диадему, покрутил её перед глазами и, не глядя, отшвырнул в сторону. — Дьявол! На мне, похоже, все побрякушки этой мегеры. Вот она — идеальная кража. Одним махом половину княжеского состояния под благовидным предлогом! — На землю полетели бусы, браслеты и кольца, исключая две широкие золотые полосы с гравировкой паутины. Их Йен как будто даже и не заметил, оставив защёлкнутыми на запястьях.

— Что значит «знаю»? — настойчиво повторила я, в отчаянии пообещав себе, что, если он снова попытается уйти от ответа, я воткну ему эту серьгу обратно в ухо и проверну пару раз для остроты ощущений.

— Как ты вышла из комнаты?

— Это ведь ты всё подстроил, с тебя и спрос. — Я набычилась, никак не решаясь исполнить данное в запале обещание, и решив считать этот диалог обходным путём к интересующему меня ответу.

— С чего бы? Я запирал тебя не для того, чтобы выпустить посреди ночи.

— А пауки, значит, сами собой сползлись по мою душу? — ядовито осведомилась я.

— Пауки? — Он нахмурился и ответил мне вполне искренним недоумённым взглядом.

— Не пытайся выдать меня за умалишённую, — предупредила я, стискивая в кулаке золотое орудие мести. — Твой брат уже просветил меня на счёт того, что всё это, включая произошедшее в склепе — одна сплошная галлюцинация. Но. Это. Не так.

— Так вот в чём дело, — прищурился Йен, но ничего не добавил, принявшись крутить головой, как ни в чём не бывало, разминая шею.

— Я сейчас его убью, — безнадёжно простонала я, задрав голову к свинцовому небу.

— Я так понял, что наша миролюбивая травница на самом деле беспрепятственно может поднимать на кого-то руку? За то время, что мы знакомы ты уже дважды кидалась на меня с кулаками, в Дохлище пнула какого-то идиота прямо в челюсть, а на конюшне просто запустила бедолагой Саврием в его же собутыльников. Как самочувствие, милая? — С фальшивой лаской в голосе закончил он перечисление, а я просто застыла с открытым ртом.

Самое странное и страшное оказалось в том, что он был полностью прав! Я поискала этому хоть какое-то удобоваримое объяснение, но не нашла. О Свет, да я этого даже не заметила! Как я могла?!

— Предлагаю эксперимент. — Пришёл мне на помощь «добросердечный» Йен. Лицо его было серьёзным, но глаза смеялись. — Ты же хотела меня ударить? Давай. Одно резкое движение, и все сомнения прочь.

Не причини боли, иначе вернётся она к тебе утроенной… Как так вышло? Всё это время я исправно получала то самое «втройне» за каждую попытку, почему же теперь это изменилось? И дело было вовсе не в том, что произошло прошлой ночью. Да, ко мне вернулись отобранные воспоминания, но ведь испытывать боль я перестала намного раньше! Разве что…

…Нет твоей памяти, нет лица, нет тебя, нет ничего, что напомнит и вернёт. Та, что была одной, станет другой…

…На пыльной исцарапанной кровоточащей груди, подвешенная за грубую шерстяную нитку…

— Шишка! — выдохнула-выкрикнула я, схватившись за грудь в том месте, которое долгие пять лет денно и нощно натирал «защитный оберег», насильно надетый на шею «заботливой бабкой»…

— В яблочко! — Хищно улыбаясь, Йен щёлкнул пальцами и наставил на меня указательный. — Вся твоя личина держалась на этой убогой с виду шишке — мощнейшем маскирующем амулете. Создать плетение «зеркала за стеклом» и скрыть его так, что не будет даже Силового эха способны единицы. Вот почему я не узнал тебя при первой встрече — проклятая шишка очень хорошо делала своё дело. Зря ты её тогда вышвырнула — всего этого, — он обвёл руками пространство вокруг и одарил меня издевательской усмешкой, — могло бы и не быть.

— Если бы я только знала… — Прошептала я, внутренним взором мучительно наблюдая, как встают на место кусочки мозаики. Поэтому Йен не узнал меня тогда. Поэтому свадебный рожемаз нарисовал ту жуткую пародию на то, что я сама видела в зеркале. «Зеркало за стеклом»? Моё собственное отражение, видимое другими, будто бы сквозь грязное, помутневшее стекло, за которым любые черты искажаются до неузнаваемости. Так вот почему Саёма впала в истерику, увидев меня, когда я единственный раз за всё время решилась снять свой «оберег». Она узнала во мне «проклятую колдунью, за которой уже идут». За колдуньей действительно пришли… Но откуда городская сумасшедшая могла знать Шантал? В голове всё перепуталось, мне захотелось схватиться за неё и издать полный яростного отчаяния вопль. Но нужно было думать, думать, думать!

— Как ты узнал?!

Вместо ответа Йен бросил быстрый взгляд мне через плечо и, наклонившись поближе, отчётливо прошептал:

— Советую не смотреть моему брату в глаза. Твоего уникального умения игнорировать внушение больше не существует, и он об этом прекрасно осведомлён.

— Что? Почему?

— А ещё в твоей памяти огромная дыра, и я знаю, как её заполнить. — Он приблизился настолько, что почти коснулся губами моих губ. — Я знаю, кто ты.

На мгновение меня сковала немота, но в следующее…

— Откуда ты?.. Кто? Кто?! Леший тебя разбери, Йен Кайл, отвечай, будь ты проклят!

Но он уже отодвинулся и изобразил полнейшее равнодушие ко мне и вообще всему вокруг. Я подавила рвущийся наружу вопль, размахнулась, и закатила по ненавистному лицу звонкую пощёчину. На этот раз он не стал уворачиваться. Просто медленно повернул голову ко мне и показал зубы в хищной улыбке. Ладонь слегка саднило, как будто… как будто я действительно просто ударила человека. Непреложный закон, действующий для любой травницы, больше не действовал для меня.

Мутное стекло треснуло ещё тогда, в доме купца Гудора, разбилось на Бришенском холме, но осколки осыпались мне под ноги только сейчас.

— Ну как, Йен, сладкие речи больше не действуют? — сухо осведомился неслышно подошедший сзади Сэт-Арэн и положил руку мне на плечо. — Прошу Вас, Гордана, успокойтесь. Не сомневаюсь, что он это заслужил, но больше не нужно. На какие вопросы Вы хотите знать ответы? Возможно, я смогу ответить за него?

— Я… — Я знаю, как её заполнить. — Я просто… — Понурившись и издав уместный жалкий хнык перенервничавшей до тихой истерики женщины, я уставилась в землю.

Ты должен мне Йен. И я заберу у тебя этот долг.

Слёзы потекли как-то сами собой.

Способность недоговаривать при желании быстро превращается в умение, а оттуда — в привычку. Храни меня Свет от такого преображения…

* * *

Поле тянулось во все стороны разом. Вороньё громким карканьем переругивалось в сером небе. Небо же, по-видимому, решило, что дало нам непутёвым достаточно времени, чтобы где-нибудь укрыться, и если мы этого не сделали, то сами и виноваты. На голову посыпалась противная мелкая морось, моментально утопив всё вокруг в тумане и пропитав то, что не успело отсыреть раньше, хотя я здорово сомневалась, что в округе до этого имелась хотя бы одна сухая травинка.

Мы тащились куда-то, в направлении, известном одному только Сэту-Арэну. Командир Дланей самолично указывал дорогу, шагая впереди, непостижимым образом ориентируясь в месте, напрочь лишённом явных и не очень ориентиров. Восемь Дланей утомлённо, но, не сбивая строя, шли следом. Я время от времени оборачивалась на Йена в надежде поймать ответный взгляд, и через раз из-за этого оступаясь на подворачивающихся кочках. Сначала я спотыкалась молча, но с каждой новой провалившейся попыткой получить хоть какой-то намёк взглядом или жестом и очередной кочкой (которые, как будто становились всё шире, выше и таили в себе всё больше неизвестно откуда взявшихся лягушек), недовольное бормотание сквозь зубы перешло в громкие отрывистые ругательства. Пару раз кто-то из Дланей на меня обернулся, разок покосился, а потом уже никто не обращал внимания.

Для Йена же я, похоже, просто перестала существовать. Всё так же окутанный магической дымкой, он, как и я, время от времени спотыкался, но делал это с каменным лицом и не удостаивал проявлением досады. Странно было видеть его таким — равнодушным, отстранённым, погружённым в себя. Ручеек крови на мочке высох и побурел, являя собой единственное наглядное свидетельство того, что все эти нелепо напяленные драгоценности действительно были. Я перебрала пальцами по кромке выреза платья. За ним кололась острыми гранями спрятанная серёжка. Я не решилась с гордым видом выкинуть то, что стоит целое состояние, хотя остальные брошенные драгоценности никто и не подумал поднимать. Всё золотое богатство овдовевшей княгини Деверелл осталось валяться в высокой траве посреди заросшего поля. Знатная будет пожива остроглазым сорокам в солнечный денёк.

Неожиданно, вынырнув поперёк нашего пути, появилась утоптанная земляная тропинка, на которую я свернула, притормозив и с облегчением стащив с ног ставшие похожими на тиски тарвендерские башмаки. Соблазн сделать это и раньше был велик, но опыт и здравый смысл подсказывали, что помимо травы и кочек в полях время от времени попадаются змеи, так что лучше выбрать меньшее из зол.

Мимо потянулось обширное пустое пастбище. Небольшая деревенька, выросшая из полевого горизонта, при нашем появлении огласилась вскриками изумления взрослых и любопытным галдежом ребятни, которая гурьбой высыпала на улицу после истеричного бабьего ора: «Длани! Цельных девять штук! Ох, грехи наши тяжкие-е-е!» За какую-то минуту из дворов, где надрывались лаем цепные собаки, выловили местного старосту и предъявили Сэту-Арэну, как впереди идущему, а значит, главному. Тот бросил активно корячащемуся в подобострастном поклоне мужику несколько слов, и ещё минут десять спустя, нам подвели десять крепких взнузданных лошадей. Все мои сомнения по поводу умения старосты считать дальше пальцев одной руки отпали сами собой после того, как восемь Дланей и Йен легко вскочили на подведённых лошадей, а Сэт-Арэн устроился сам и подал мне руку, помогая влезть ему за спину.

Провожали нас, как и встречали, всей деревней. Мужики замахали шапками и загикали, ребятня с хохотом дунула следом, норовя догнать посланных в галоп лошадей, а бабы с воплями кинулись ловить непутёвых детищ.

В пелене дождя, выбивая зубами крупную дробь от холода, и вынужденно вцепившись обеими руками в куртку на спине командира Дланей, я неслась туда, откуда хотела бы оказаться как можно быстрее как можно дальше. Очень скоро из промозглого тумана проступили исполинские белокаменные стены, поглотившие нас щерящейся поднятой зубчатой решёткой-пастью. Толпа стольного града Алашана с охами, ахами и неуверенными криками приветствия мгновенно раздалась в стороны, пропуская даже не думавшую осаживать коней чёрно-белую кавалькаду. Впереди выросли возносящиеся к небу шпили огромного замка. Пугающая неизвестность гостеприимно распахнула мне свои широкие объятия.

Лошадь Йена внезапно скакнула сбоку, почти поравнявшись с гнедой Сэта-Арэна, и на меня упал горящий взгляд льдисто-серых глаз, который не смогла пригасить даже полупрозрачная золотистая дымка. Я ответила таким же взглядом сквозь налипшие на лицо мокрые волосы.

Йен взмахнул рукой у самой щеки, мимолётно усмехнулся и, саданув лошадь пятками, вырвался вперёд, как будто не был конвоируемым пленником, а торопился домой после долгих странствий. За ним устремился кто-то из Дланей.

Я же, окончательно перестав что-либо понимать, крепче ухватилась за куртку Сэта-Арэна и, подхваченная вихрем этого безумия и бешеной скачки, ударила ногами по лошадиным бокам.

Мутное стекло разлетелось вдребезги. Пришло время бить зеркала.

Content

Юлия Кайто
Зеркало за стеклом
(Зеркала-1)

Глава 1 Грузди и всё, что с ними связано

Глава 2 Ночь бегущих вампиров

Глава 3 Куда несёт толпа

Глава 4 Цвет воровства

Глава 5 Предсвадебный переполох

Глава 6 Смех и страхи

Глава 7 Врут ли зеркала

Глава 8 Трюк с головой

Глава 9 Наяву и во сне

Глава 10 Бояться при слове «лопата»

Глава 11 Гастрономическая ценность

Глава 12 Дорожные байки

Глава 13 Не всё тайное становится явным

Глава 14 Из грязи к князю

Глава 15 Лицо, как повод

Глава 16 Побег с препятствиями

Глава 17 Разбитое мутное стекло