Наталья Осис

Начальник Нового года

© Осис Н., 2014

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2014

* * *

Кате Благовидовой и всем, кто умеет видеть солнечную сторону жизни

Катя

Катя стояла одной ногой по щиколотку в ледяной луже и чувствовала, как вся ступня стремительно намокает. Другую ногу Катя держала на весу, примериваясь к контурам ледяных берегов и все еще надеясь как-нибудь из этой лужи выпрыгнуть. Мешали сумки, которыми была обвешана Катя, – очень хотелось раскрутить их, кинуть за пределы лужи, а потом перепрыгнуть самой. Но вокруг громоздились грязно-серые кучки ледяной каши, и кидать в эту кашу сумки было никак нельзя. Катя еще постояла, балансируя, наконец, решилась и все-таки прыгнула – раз и два. Ай! Босой ступней на льдинку! Нет, почему босой? Катя подняла ногу, чтобы разглядеть подметку, и не увидела никакой подметки. Крепко зашнурованная верхняя часть ботинка надежно держалась на щиколотке, а нижней части не было вообще. Вместо подошвы был мокрый носок в веселенькую полоску.

– Добрый Боженька, скажи, что это мне померещилось, – произнесла вслух Катя. Посмотрела на грязную воду. Потом на свою ногу. Подошва, конечно, осталась где-то там – в недрах этой ужасной лужи. А Катя осталась наполовину босой. Мокрый носок в веселенькую полосочку не в счет. Ботинок этот давно просил каши, надо было раньше починить его. «О господи, а как же я теперь? – с ужасом подумала Катя, – босиком до конца зимы?» Зима еще только начиналась. А ботинки уже закончились и новые могли образоваться только чудом. Жалко только, что чудес такого рода Катя пока в своей жизни не видела.

«А сейчас-то я как пойду к заказчику? – испугалась еще больше она. – В одном ботинке?» На секунду ей показалось, что наступил конец света, потому что первого в своей жизни заказчика она боялась уже месяц и к сегодняшней встрече готовилась столько же. Отменить сейчас эту встречу и назначить другую она была бы уже не в силах. Да и кто бы стал с ней, с Катей, назначать вторую встречу, если она не явилась на первую?

Из-под края тяжелой, как ватное одеяло, тучи выбралось как-то боком бледное зимнее солнце и бросило вниз пригоршню лучей. Лучики были слабенькие, самые завалящие, которых на такой промозглый декабрьский день солнцу было не жалко. Но этого слабого проблеска Кате хватило, чтобы начать мыслить позитивно. Разве кто-нибудь видит, что у нее ботинок без подошвы? Никто. И заказчик не увидит! Главное, туда как-нибудь докандылять. От слова «кандылять» сразу запахло теплом и бабушкой. Катя улыбнулась и покандыляла.

Заказчик, к счастью, жил совсем близко – то есть не от Катиного дома близко, а от лужи, в которой Катя оставила свою подметку. Прошлепав босой ногой всего сотню метров (хотя для босой ноги сотня метров по ледяной крошке – это, конечно, немало), Катя уже звонила в домофон. В подъезде ей было уже хорошо, а дома у заказчика – просто прекрасно! «Теплые полы – это гениальное изобретение человечества», – решила Катя, хотя раньше думала по-другому.

Заказчик был, как и ожидала Катя, барственно красив и – совершенно против ее ожиданий – безукоризненно вежлив. А еще высок и темноволос. И глаза у него были голубые. Ужас какой-то. Катя сразу же забыла о мокрой ноге и вспомнила, как она его боялась – просто до обморока.

– Пойдемте сразу в библиотеку, – предложил он.

– Да, да, конечно, – быстро согласилась Катя.

Заказчик повернулся и пошел куда-то. «По анфиладам», – вспомнила Катя еще одно слово и поплелась следом. Ни пальто, ни ботинки никто не предложил ей снять в прихожей, и вообще было как-то непохоже, чтобы кто-нибудь возле входных дверей раздевался или разувался. Ну и ничего, решила Катя, главное – чтобы не было слышно, как один мой ботинок поскрипывает, а другой – похлюпывает. Один ее ботинок – условно целый – оставлял рифленый отпечаток, а другой – нет. Вместо него просто, как след Пятницы, увиденный Робинзоном Крузо, красовался отчетливый рисунок стопы.

На светлом паркете был особенно четко виден отпечаток ноги и всех пяти пальцев.

«Пришел ко мне человек в одном ботинке, оставил здесь, как Пятница, следы и ушел», – так будет про нее рассказывать этот барственный заказчик своим друзьям. А до того еще придется пройти унизительную процедуру выдворения из этого дома, где у порога не дают пушистых тапочек вместо мокрых ботинок. Нет, надо было срочно спасать положение. «Он ведь ни за что не оглянется на меня, а поэтому мой след от мокрой босой ноги (в веселом полосатом носочке, но ведь его будет не видно!) заказчик сможет заметить только тогда, когда пойдет обратно, значит, все еще можно исправить».

– Гм, – громко сказала осмелевшая Катя, – я бы хотела… то есть мне надо помыть руки. Перед тем как работать с книгами, – под конец своей реплики ей удалось даже изобразить легкую укоризну в голосе: дескать, как же это вы не знаете, что со старинными книгами можно работать только чистыми руками?

– Да-да, конечно, – спохватился заказчик, – ванная рядом с прихожей. Вам придется немного вернуться.

Катя решительно отправилась обратно, пытаясь затереть следы. Идти для этого надо было задом наперед и рифленую подошву припечатывать к каждому мокрому следу, но при этом ногу в ботинке без подошвы периодически все-таки приходилось куда-то ставить. А потом снова припечатывать рифленой подметкой. Постепенно Катя наладилась и начала делать это довольно ловко. Просто балет какой-то у нее стал получаться, правда, лучше бы все-таки никто этот балет не видел.

Добравшись таким образом до ванной, Катя, быстро оглядевшись, сообразила, что тряпки здесь даже и не жили никогда. И тогда она решилась на кражу. Выбрав полотенчико поменьше, она обмотала им мокрую ногу как портянкой. Ну вот и все. Теперь оставалось на самом деле помыть руки и приступить к работе.

Уже через полчаса Катя стояла на улице, совершенно забыв о портянке из полотенца вместо подметки, и, счастливо улыбаясь, разглядывала низкое декабрьское небо. Из этого неба медленно посыпался мелкий сухой снег, и Катя просто расхохоталась от счастья: аванс! Слышали вы когда-нибудь это сладкое слово? Аванс! Аванс – это когда тебе дают деньги просто так, не за работу, а только за обещание поработать. То есть это она, Катя, высокомерно кивнув (портянка из украденного полотенца обязывала ее вести себя как девушке из хорошего общества, а не как голодранке без подметок), согласилась реставрировать старинную книгу, а ей за это сразу же дали денег! И это еще не все! Сейчас она на эти деньги себе купит ботинки, а это уже точно чудо.

Покупка ботинок была ежегодной жертвой, упитанным тельцом, которого приходилось приносить в дань ненасытным зимним дорогам, с утра до ночи покрытым кашей из мокрого пересоленного снега. Куртки выдерживали по два и по три сезона. Старому пальто вообще сносу не было, а вот ботинок хватало только на одну зиму. И на новые ботинки Катя начинала откладывать с середины лета, и все равно, купив их, ей еще приходилось пару недель голодать. «А вот теперь, – говорила себе Катя, – я не просто куплю себе ботинки, но и наемся сегодня, как удав».

Катя была сиротой, выросла с бабушкой, и бабушка ее очень жалела. А Кате с бабушкой жилось хорошо, сиротой она себя совсем не чувствовала, маму не помнила и поэтому по ней не скучала. Но помнила, что ее бабушка потеряла единственную дочку, и поэтому относилась к бабушке бережно и с любовью.

Когда бабушка десять лет назад заболела, Катя бросила свои международные курсы и стажировки, устроилась в музей и стала ухаживать за бабушкой. Она умерла совсем недавно, и теперь Катя осталась одна – с долгами за лечение и счетами за квартиру.

Но Катя не унывала. С бабушкой она была до последнего и свою специальность сохранила. Катя была специалистом по реставрации старинных книг. Она умела реставрировать даже папирусы и пергаменты, но это никак не отражалось на ее зарплате.

В музее, где Катя работала, сотрудников держали в черном теле, а чтобы те не умерли с голода, им периодически подбрасывали частные заказы – «халтурки», как их называли сами реставраторы по традиции, оставшейся с советских времен. Деньги за «халтурки» им отдавал начальник, картинно оглядываясь, хотя частные заказы музей принимал вполне официально. Сегодня, когда Кате выдали аванс, равный десяти «халтуркам», она наконец-то стала понимать, почему начальник просто рвал и метал, отправляя Катю в первый раз одну к заказчику: от него уплыли денежки, и главное – теперь Катя могла догадаться и рассказать остальным, сколько на самом деле стоят те реставрации, которыми они занимаются.

«А он просто не знает, – весело думала Катя про начальника, – какое это счастье – делать то, что мы делаем. И уметь то, что мы умеем».

Они действительно умели делать удивительные вещи и жили совсем не так, как обыкновенные люди. Они раз за разом погружались в далекую историю, ориентировались в ней, как в своем квартале, мало интересовались днем сегодняшним и путали НТП с НЛО. Человеку постороннему могло показаться, что они жили скорее во времена первого книгопечатания, чем в современной Москве.

Теперь в современной Москве Кате предстояло найти обувной магазин, а по магазинам Катя была совсем не специалист. В витринах уже везде стояли зеленые, белые и красные елки – скоро, скоро Новый год.

Заглядевшись на празднично украшенные витрины, Катя сама не заметила, как пришла обратно к той гигантской луже, в которой она оставила подметку. Из лужи по частям выбирался велосипедист (велосипедист? в декабре? – чего только не увидишь в этом городе!). До падения в лужу он был, наверное, по-своему хорош, но теперь длинные и густые волосы висели сосульками, с легкой куртки стекала вода (брр! Катя поежилась), лицо было перепачкано грязью, но он даже не пытался отряхнуться или почиститься, потому что занимался не собой, а своим велосипедом, в котором явно чего-то не хватало. Пока Катя напрягалась, пытаясь понять, чего именно, экзотический молодой человек уже зашел по щиколотку в лужу, сосредоточенно нахмурился и, запустив руку в воду, принялся там шарить. Через секунду лицо его просветлело, он выпрямился, зажав что-то в руке, и сразу же его брови страдальчески поползли вверх. «О боже, он выловил мою подметку!» – поняла Катя. Она уже развернулась, чтобы как можно быстрее и незаметнее исчезнуть, но тут услышала всплеск и поняла, что у незадачливого велосипедиста свалилось в воду что-то еще. А он стоял посреди этой ужасной лужи с ее подметкой в руке и страдальчески морщился.

Катя подумала-подумала и сказала:

– Эй! – а потом еще разочек, погромче: – Эй, это моя! Моя подошва. Ну, или подметка.

Велосипедист посмотрел на нее недоуменно.

– Вот! – веселилась Катя, издали показывая ему свою бесподошвенную ногу. – Я здесь тоже завязла час примерно назад. Чуть не утонула, честное слово!

Сказала и пожалела, потому что велосипедист смотрел на нее все так же недоуменно.

– Я говорю, что просто лужа такая – коварная, – сказала Катя уже скороговоркой, чтобы как-нибудь выйти из неловкой ситуации. Хотя разве из столь неловкой ситуации можно выйти? Теперь уже можно только прожить ее до конца и молиться, чтобы никто, кроме безвестного велосипедиста, не узнал, в какую глупую, дурацкую, идиотскую историю вляпалась Катя и как глупо, по-дурацки, по-идиотски она себя повела.

Катя отвернулась, уткнулась взглядом в рыже-серый снег на асфальте и пошла прочь от лужи настолько быстро, насколько позволял ей ботинок без подметки.

– А я к новому заказчику ехал, – донеслось ей вслед.

Катя остановилась. Но оборачиваться все-таки было неловко. Ведь кто-то же должен пожать плечами и уйти. Так всегда бывает. Может, хоть раз в жизни это сделает она, Катя? Тем более что сегодня такой день, когда у нее все получается не как всегда.

Катя еще немножко подумала, но все-таки повернулась. На ее счастье, бедный велосипедист снова шарил в луже, согнувшись в три погибели. Выражение «три погибели» тоже досталось ей в наследство от бабушки, а когда Катя вспоминала про бабушку, она сразу старалась быть как бабушка. Надо все-таки утешить этого бедолагу, подумала Катя.

– Я тоже к заказчику шла. Думала – всё. А получилось даже лучше. Мне аванс дали! – крикнула Катя ему в спину. Спина велосипедиста выпрямилась, а Катина рука с зажатыми в ней купюрами взлетела вверх. Так Катя и стояла некоторое время – прямо как Данко со своим сердцем. Велосипедист тоже, наверное, кого-то вспомнил – и его рука взлетела вверх с зажатым в ней айфоном, с которого что-то капало и попадало прямо на грязную голову велосипедиста. Зато там, где голова не была грязной, волосы отливали золотом, и в глазах сверкали веселые золотистые искры. А потом он запрокинул голову и засмеялся.

Вот, оказывается, как можно достойно выходить из неловкой ситуации – не поставив в нее другого, не пожимая плечами, а смеясь. Как же это просто, думала Катя и сразу же удивлялась тому, что никогда раньше ей это не приходило в голову. Почему-то так всегда получалось, что она пыталась проскользнуть серой мышкой, не наследив, не испортив, не нарушив, а выходило, что она перебила, помешала, расстроила или – вот еще, самое страшное: «Вы обратили на себя внимание!» – гремел начальник в те редкие разы, когда обращался лично к Кате. В остальное время он ее не замечал, чему она была, конечно, очень рада.

А оказывается, можно вот так: человек – хлоп! – разбил твою любимую чашку, а ты смеешься, потому как а что же еще делать, если чашка уже разбилась, правда?

Катя помахала рукой велосипедисту и отправилась на поиски подходящих ботинок, слегка приволакивая ногу. А нога, ее замечательная, бесподошвенная нога была обмотана первой в ее жизни портянкой, сделанной из первой в ее жизни украденной вещи.

«Ну и денек сегодня, – думала Катя, – я его еще долго буду вспоминать». И она оказалась права. Только пока Катя даже отдаленно не представляла, насколько права и как именно она будет вспоминать этот день.

Валентина

Валентина терпеть не могла свое имя, но, слава богу, родители вовремя догадались послать ее учиться куда надо – в международный колледж, английский «фул имершн», то есть «полное погружение». Там Валентину стали звать Тиной, и жизнь наладилась, хоть и не сразу. Сначала в колледже было тяжело – язык потенциального противника, которому учили в советской школе, не годился для мирной коммуникации. Обещанное «полное языковое погружение» оказалось процедурой неприятной: никто тебя не понимает, ты никого не понимаешь, поговорить не с кем, те несчастные две книжки на русском, которые глупая Валечка привезла с собой, кончились за месяц, а дальше что делать – неясно. Но Валентина все-таки выплыла, всплыла на поверхность – может быть, и не очень элегантно, но как-то научилась барахтаться в море иностранных слов. А вокруг барахтались такие же, как она (насколько ей было бы легче, если бы она знала, что не она одна камнем пошла на дно при первом «полном погружении»), и первое, что они делали, – сокращали длинные имена, чтобы хотя бы с ними не мучиться. Из Валентины получилась Тина. Как Тина Тернер, например. А что? Прекрасное имя!

С тех пор Тина научилась многим разным полезным вещам. Лучше всего у нее теперь получалось выплывать в любой ситуации, только теперь она делала все возможное, чтобы выплывать элегантно – ибо практика показала, что выплывать умеют, как ни странно, многие, а тех, кто умеет это делать элегантно, – единицы. Тина решила, что она ничего не пожалеет, чтобы оказаться такой вот единицей.

Сейчас Тина решала новую задачу: как завести себе поклонника. Было бы, конечно, правильнее, если бы поклонник завелся сам, но сам он что-то не заводился, поэтому Тина решила, что его надо организовать. Работу и квартиру она себе уже организовала – и работа, и квартира были самые правильные. Но и другие без дела не сидели, и примерно то же самое было почти у всех ее ровесниц (кроме самой лучшей и самой непутевой подруги Кати), а Тине хотелось чего-нибудь совершенно особенного – не чихуа-хуа в сумочке, а поклонника, чтобы сам за ней ходил и сумочку носил, – вот до такого еще никто не додумался. Теоретически можно было бы озаботиться и новым мужем (предыдущий кончился, как только были удачно организованы квартира и работа), но муж – это уже не просто задача. Муж – это большой проект. А большой проект – это большая работа. Гигантская, если честно, титаническая. А зачем? Тина считала, что нужно уметь ограничивать аппетиты. И вообще, жизнь одна. Тина намеревалась наконец-то пожить в свое удовольствие. Поэтому она купила красивейшее нижнее белье (для уверенности) и начала пристально смотреть по сторонам, готовясь раздавать авансы.

Самым верным путем казался спортивный клуб – уже целую неделю Тина вставала ни свет ни заря, чтобы оказаться на беговой дорожке рядом с самым перспективным кандидатом. Кандидатов было несколько – Тина отбирала их методично: устраивалась на велотренажере в конце зала и внимательно наблюдала за приходящими почти весь день. К рассмотрению принимались мужчины в районе сорока, подтянутые, свежие, хорошо организованные – если человек хорошо организован даже в мелочах, то значит, он знает, что ему надо, а с таким всегда проще договориться. Поэтому Тина взяла себе на заметку тех, у кого была правильная экипировка, кто занимался по программе, не думал мучительно, что делать дальше, и, конечно, кто не загонял себя до полусмерти с утра пораньше – на что он годен будет после спортзала? (И что он вообще делает кроме этого? Страшно даже подумать!) Дальше Тина сделала себе маленький подарок: исключила мужчин с лысинкой. Полностью бритый череп Тину почему-то не раздражал, а вот маленькая лысинка производила исключительно неприятное впечатление. Еще некоторое время Тина размышляла о бритых мужских ногах – правильно это или нет, но в конце концов решила, что не стоит об этом думать – не такой уж и урожай мужиков был в спортклубе, чтобы вводить дополнительные критерии.

Итак, несколько перспективных кадров Тина взяла на заметку, а Самого Перспективного стала обрабатывать. К сегодняшнему дню уже имелись неплохие результаты: с Самым Перспективным Тина несколько раз бегала рядом, и теперь они дружески кивали друг другу. Пора было переходить к действиям.

Сегодня Тина взяла с собой не обычное спортивное полотенце, а тонкую полотняную салфетку с вышитым на ней именем. Теперь надо было эту чудесную салфеточку уронить прямо ему под ноги, дождаться, чтобы он ее поднял, – и дальше станет все понятно.

Самый Перспективный между тем сдержанно потел на соседней дорожке. «Ничего-то он еще не знает, бедненький», – улыбнулась про себя Тина. Она аккуратненько выключила тренажер, медленно промокнула лоб салфеткой и… оставила ее прямо на дисплее тренажера – это было, пожалуй, даже лучше. Перешла на велотренажер – так, чтобы оставаться в поле зрения Самого Перспективного, повернулась левым профилем, самым выгодным. Ну!

Тренажер Самого Перспективного остановился, он вытер своим полотенцем пот, заметил ее салфеточку, взял в руки, прочитал, поднес к лицу – ура! Все идет как надо! Тина быстро отвела взгляд и сосредоточенно закрутила педали, но боковым зрением она видела, как все девяносто килограммов добычи идут прямо на нее. Там еще посмотрим, с такой осанкой, с такими повадками – может, и не в поклонники, может, его сразу рангом выше надо будет зачислять. Сейчас только главное – не спугнуть. А для этого надо совсем отвернуться и полностью его игнорировать некоторое время.

– Это не ваше… гм… полотенце?

От такого голоса просто мурашки по спине – какой голос! А как же близко он подошел! Поди, разглядывает позвонки на тонкой спине, завитки на шее – придвинулся, вон как дышит – прямо в затылок! Тина блаженно улыбалась и не спешила поворачиваться. «Так, зачисляем в кандидаты в мужья», – решила она, приготовила самую нежную свою улыбку и повернулась. В паре миллиметров от ее носа оказался кулак с зажатой в нем салфеточкой, а обладатель кулака, развернувшись всем корпусом, пожирал глазами смазливенькую девицу лет семнадцати. Именно что «пожирал» – застыл в самой неудобной позе и жадно ел глазами нагло выставленное напоказ крепкое и холеное тело. Чтобы покупателю было удобнее разглядывать товар, девица делала вид, что растягивалась – и пополам складывалась, и приседала, и ножку тянула.

Тина просто задохнулась от возмущения. Выдернула из сжатой руки свою хорошенькую салфеточку, толкнула плечом девяносто килограммов несостоявшегося кандидата (тот даже не сморгнул) и направилась вон. На пороге на всякий случай оглянулась – вдруг он одумается? Но ничего подобного. Он по-прежнему разглядывал девицу, а та продолжала свои упражнения, больше похожие на комплекс разогрева для лэп-дэнс! Таких надо держать в изоляции от приличной публики! Или сразу карать по всей строгости закона!

Тина сходила на йогу, выпила успокаивающего травяного сбора и решила разобраться в ситуации. Для этого она снова вернулась в тренажерный зал, только на этот раз не выискивала кандидатов, сосредоточившись только на мужчинах, а внимательно наблюдала за всеми. Оказалось, то, что ты видишь, полностью зависит от того, как ты смотришь. Оказалось, красивых – то есть очень красивых, очень гладких, очень упругих девиц – здесь был перебор – ну, с точки зрения Тины, перебор. А вот с точки зрения тех мужчин, которых она взяла на заметку, концентрация мускулистых ног и крутых поп тут была совершенно правильной. Тине если кто и улыбался, то только из вежливости, а на девиц пялились, как будто смотрели фэшн-ТВ, которое засасывает взгляд даже тогда, когда ты стараешься отвести глаза. Ну и главная подлость, конечно, заключалась в том, что прелести Тины были значительно старше.

Другими словами, если исключительно телом торговать, то Тине конкуренцию было выдержать почти нереально: гадкие наглые девицы брали числом и явной доступностью. Или они только казались такими доступными? Ну, а если действительно только казались, то тогда Тине оставалось только снять шляпу – это был уже высший пилотаж охоты на мужчин.

Тина собрала свои принадлежности для фитнеса и направилась к выходу, поглаживая непригодившуюся салфеточку, будто кошку. Подняв глаза, она увидела, что для нее придерживает дверь бодрый, подтянутый старичок. И взгляд у него был заинтересованным. Наконец-то! Есть справедливость на свете! Тина чуть замедлила шаг, чтобы продлить адресованную старичку улыбку, и тут же в плечо ей уперлась упругая грудь.

– Ах, простите, – прошелестело у нее над ухом.

Потом Тину обдало легким ароматом морского бриза, и, еще раз задев ее чем-то волнующим и мягким, мимо прошла рыжая девица умопомрачительной красоты, обернулась, поправила прядь волос, спадавшую на глаза, и призывно улыбнулась Тине. Просто Джессика Рэббит какая-то! «И главное – улыбалась-то она мне, – не могла не догадаться Тина. – То есть здесь не только на мужчин охотятся, но и на женщин».

Рыжая красотка, спустившись по лестнице, оглянулась еще раз и помахала Тине рукой.

– Вам, мадам, сегодня везет больше, чем мне, – подтвердил ее худшие опасения старичок.

«Нет, – решила Тина, – травяной чай мне больше не поможет. Сегодня вечером напьюсь».

Максим

Волшебное видение – Золушка без одного ботинка – исчезло. Макс был уверен, что настоящая Золушка была именно такой – веселой, подвижной, похожей на мальчишку, с короткими волосами и глазами цвета… как же лучше назвать этот цвет? Цвета меда? Цвета шоколада? Нет, цвета корицы.

В тот момент, когда чудесная девушка с глазами цвета корицы повернулась и пошла прочь, Макс почувствовал, что остался один на свете. Даже о своем старом боевом товарище – велосипеде – забыл.

О старом боевом товарище, конечно, раньше надо было думать. Просто поменять резину на шипованную, и дело с концом. Ну или просто поставить его на зимнюю стоянку. Но погода была не зимняя, почему не поездить, пока можно? До вчерашнего дня он и ездил нормально. Все, как идиоты, по пробкам на машинах, а он – с ветерком на велосипеде. А вот вчера, конечно, надо было домой, а не в гости. Потому что небо вечером сделалось сиреневое и в воздухе запахло зимой – Макс на самом деле зиму любил, хоть и не говорил этого вслух.

Но так уж сошлось все вчера – и по делам надо было переговорить, и Сашок приехал из Дублина, и собраться решили у Сергеича, который у себя дома держит целую коллекцию вискаря. Ну и какое уж там! Где сидели, там и упали. То есть заночевали.

А утром по снегу, по льду, по лужам – на работу на велосипеде. Получилось как в старом анекдоте:

– А ситец у вас есть? Веселенький?

– Приходите, оборжетесь!

Только пришел на работу – так все сразу и набросились:

– Видел ты себя на Ю-Тубе? Хорош!

– Что, закрыл сезон спектаклем?

– Макс, а знаешь, сколько у тебя просмотров?

Короче, понятно, кто-то успел заснять на телефон его падение и выложить в Интернет. И теперь все кому не лень крутят ролик с Максом и ржут. Прекрасно!

Через несколько минут Макс уже смотрел видео на своем рабочем компьютере. Развернутый во всю ширину немаленького (29 дюймов по диагонали) монитора, велосипедист, в котором – увы! – нельзя было не узнать Макса, с размаху въезжал в лужу. Колесо проскальзывало на льду, велосипедист падал. Весь народ из IT-отдела, собравшийся за спиной Макса, складывался пополам от хохота. И ведь не первый раз смотрят, сволочи!

– Хорош ржать! – сказал им Макс.

Но видео на этом не закончилось. Грязный велосипедист на экране запускал руку в лужу (Макс перед экраном болезненно поморщился) и… вытаскивал чью-то подметку. Камера, качнувшись, стала уходить влево, и Макс сразу забыл про придурков-подчиненных. Неужели сейчас появится его Золушка?

А вот и она, волшебное виденье! Целая гроздь сумок через плечо, смешное пальтишко до колен, длинный шарф, и все разноцветное – зеленое, фиолетовое, сиреневое, оранжевое. А главное, видно было, как она за велосипедиста переживает – ойкнула, вздохнула, испугалась, теперь машет рукой, кричит что-то (черт, взвыл и проехал автобус: ничего не слышно), теперь задирает ногу, высоко, из ботинка торчит обмотанная чем-то цветным ступня, а удивительная девушка хохочет.

Вот этот момент Макс отлично помнил. До того он думал только о себе, о работе, о велосипеде, а с этого момента начиная, стал думать только о ней – какие белые у нее зубы, какие теплые глаза цвета корицы. Он еще стоял как громом пораженный, а она уже засмущалась. И в глазах улыбка погасла, и губу себе прикусила. Но не стала долго расстраиваться – скорчила смешную рожицу и пошла.

И это Макс тоже хорошо помнил, он себе скомандовал: отомри! И что-то тоже ей крикнул. Господи, что же он сказал? Наверняка глупость какую-нибудь, как жаль, что не слышно опять ни черта! Куда они только все едут на этих своих машинах с утра?

И Золушка вдруг снова преобразилась. Перестала сутулиться, развернула плечи, повернула хорошенькую головку на точеной шее и посмотрела на него, как бы решая, стоит он ее улыбки или нет. Тряхнула головой – не буду думать! – и снова просияла улыбкой.

И ничего красивее Макс не видел в своей жизни.

Она еще махала рукой на экране, а он уже решил, что обязательно ее найдет.

А пока видео надо себе сохранить и попытаться хоть чуть-чуть подправить – вырезать лишнее, насколько можно тряску убрать… потому что ведь урод какой-то снимал. Инвалид. Придурок.

Кстати, о придурках. Они здесь еще?

– Эй, работнички, вы здесь еще?

Макс развернулся на своем вращающемся кресле. Работнички застыли полукругом вокруг Максова компьютера и тихо стояли, сжимая в руках кружки и карандаши.

– Всё! – весело объявил Макс. – Брекфаст-шоу закончилось. Не пропустите наш следующий выпуск: самые эффектные падения со сноуборда! Работать, кстати, никому сегодня случайно не надо?

– Поняли уже, поняли, – сказали сразу из разных углов.

– Да, вот еще что, – неожиданно добавил Макс, – ребята, вы все равно уже каждый по разу просмотрели этот ролик, поставьте там, что ли, лайки, ладно?

– А?

– М-м-м? – теперь сотрудники IT-отдела могли вести диалог только при помощи междометий.

– Я не поняла, Макс, тебе, значит, все-таки понравилось видео? Мы думали, ты ругаться будешь, – это Таня вербализовала смысл междометий. Она дольше всех работала с Максом и поэтому завела вредную привычку говорить то, что думала.

Макс повертелся чуть-чуть в кресле, покачал ногой в мокрой и грязной кроссовке (надо переобуться), посмотрел на сотрудников. Работничков. «До чего же я вас сегодня люблю, ребята!» – подумал он, но вслух ничего не сказал. Он все-таки точно знал: нужно думать, что говоришь, когда говоришь то, что думаешь. Или не надо?

– Мне девушка понравилась, – сказал Макс.

– О-о-о! Эге-ге-ге! Ага-га-га! – завопил компьютерный народ. – Прекрасная девушка, отличная девушка, супер-мега-турбо-девушка!

– А если этот ролик все станут смотреть, то и она себя увидит, и Макса тоже!

– И тогда все будет ого-го и еге-гей!

– Макс, ты только комментарий какой-нибудь не забудь оставить, чтобы тебя все-таки можно было идентифицировать.

– А мы начнем продвигать твой ролик. Да-да! Ого-го-го!

Они еще вопили свои «ого-го» и «эге-гей», а он уже выставил их за дверь. К сожалению, сегодня предстояло много работать. Но сначала он сделает себе подарок: скачает ролик и поправит его. Не каждый день встречаются такие удивительные девушки. Максу, например, вообще не встречались. Ему все больше попадались цацы и фифы. Они гордо носили себя по фешенебельным местам и иногда столь же гордо себя дарили (не так чтобы очень редко). На вопрос «Что вы любите?» они отвечали: «Музыку». А на вопрос «Какую?» отвечали: «Любую». Макс совершенно точно знал, что нельзя любить любую. Сам он любил тяжелый рок, ненавидел «энц, энц» и засыпал под джаз. Но при этом очень уважал тех, кто любит джаз и засыпает под тяжелый рок. Ведь главное, чтобы человеку было что любить изо всех сил.

А Золушка с глазами цвета корицы явно что-то любила, что-то берегла и что-то терпеть не могла. Она жила какой-то своей жизнью, и Максу теперь до смерти хотелось узнать, что это за жизнь такая у Золушки? Что она любит? А что терпеть не может? Почему не боится быть смешной?

Макс улыбнулся и потер руки, устраиваясь поудобнее перед компьютером, – он обязательно это все узнает, а пока еще раз посмотрит видео с волшебной девушкой в ботинке без подметки, с глазами цвета корицы.

Катя

Катя прошла по гулким, пустым музейным залам и нырнула в дверцу, почти сливавшуюся со стеной. Музей, в котором работала Катя, располагался в одном из знаменитейших когда-то московских дворцов, поэтому и дальше, за дверцей, тоже находились залы, но они уже не были ни пустыми, ни гулкими – здесь работали реставраторы. Стояли шеренги длинных и широких столов, варился в гигантских кастрюлях клейстер, в специальных ваннах промывались картонные плакаты. Здесь был самый лучший запах на свете. Здесь пахло старыми книгами, книжной пылью, книжными полками, а сейчас еще и плюшками с корицей и чаем….

Катя приостановилась на секунду, втянув чуткими ноздрями воздух.

– Чай, – она заложила руки за спину и еще разочек понюхала, покачиваясь с пятки на носок, – а чай сегодня «японская липа» из «Колониальных товаров» в Камергерском. Ох, сейчас чаю напьюсь, похвастаюсь новыми ботинками и расскажу про свои приключения! – проговорила Катя и, не глядя, поставила сумки на стул у входа.

– Вот спасибо! – донеслось со стула.

Катя вздрогнула, оглянулась и обнаружила своего начальника, сидящего в десяти сантиметрах от нее. С ее сумками на коленях. В руке он держал мобильный телефон, а сумки держались как-то сами.

Катя ринулась за своими проклятыми торбами, они, конечно же, стали падать, начальник (видимо, не сумев преодолеть природные рефлексы) стал сумки ловить, и Катя с начальником стукнулись лбами. Бом! Катя упала на пол, начальник упал обратно на стул. Ну и сумки заодно упали уже окончательно.

Лоб у Кати гудел, как вечевой колокол.

Интересно, у начальника тоже гудит лоб? Наверное, да, и сильно, иначе почему бы он молчал?

Катя осторожно посмотрела на начальника и увидела, как тот сатанеет прямо на глазах: лицо у него медленно наливалось пурпурным цветом, а в обычно ничего не выражающих выпуклых глазах уже плескалось явное безумие.

«Ну, сейчас начнется», – подумала Катя.

И началось.

– Как? Как вам это удается? Как у вас это получается? Скажите мне, КАК?

– Что «как»? – тихо спросила Катя, уже зная, что лучше было промолчать.

– Как. Вам. Удается. Быть. Такой. ИДИОТКОЙ?!

– Это, видимо, риторический вопрос, – под нос себе пробормотала Катя, но начальник, к счастью, ее не слышал, потому что уже несся на всех парах дальше.

– Кто бы мне объяснил, почему, собственно, вы в рабочее время занимаетесь работой, не имеющей отношения к музею?

– Потому что вы мне поручили? – попробовала угадать Катя, но натренированный баритон начальника легко перекрыл ее негромкий голос.

– Мало того что в течение месяца наш программист готовил для вас материалы, потому что вы не изволите работать на компьютере! Вы что – совсем?

Катя не работала на компьютере, потому что у нее давно уже его не было. Тот, что служил ей в юности – с зеленоватым выпуклым экраном и системным блоком, похожим на тумбочку, – этот компьютер умер своей смертью много лет назад и не подлежал реанимации. А в музее у реставраторов не имелось компьютеров.

Поэтому Катя сказала так:

– У нас во всем музее два компьютера – один ваш, Андрей Николаевич, а другой у программиста. Нам на них даже посмотреть не дают.

– А вам кажется, что вы недостаточно смотрели на компьютер, стоя за плечом у программиста две недели подряд? Манкируя при этом своими прямыми обязанностями! Вы хотя бы понимаете, что…

Катя решила дальше не слушать. Интересно, а если бы она сказала, что с их музейными зарплатами в нерабочее время компьютер можно только разглядывать на полке в магазине. Выключенный. Что бы он тогда ответил? Уж придумал бы что-нибудь. Тина говорит, что нельзя бросать попыток. Главное – наладить диалог. Когда он состоится, должна произойти… коммуникация. То есть они с Андреем Николаевичем должны начать друг друга понимать. Ха! Но Тина говорит, что нельзя отчаиваться, надо пробовать.

– Андрей Николаевич, с нашими зарплатами…

– А ваши дополнительные заработки? Сколько я для вас всех стараюсь, сколько работ вы получили через меня! Как тяжело мне далось решение позволить вам работать с объектами, не принадлежащими музею, прямо здесь. Но, как видите, я вошел в ваше положение. И вот, пожалуйста, результат! Вы прыгаете через мою голову, напрашиваетесь в гости к уважаемому человеку, ходите там у него по дому.

Катя в ужасе замерла, боясь услышать «оставляете следы босых ног», но реальность была хуже ее опасений.

– А если у Сергея Сергеевича что-нибудь пропадет? В квартире? Проблемы будут у музея, а не у вас!

Тут Катя на самом деле испугалась.

– Андрей Николаевич, но ведь вы сами – как и всегда! – вели переговоры с заказчиком. И вы сами знаете, что он ни за что не хотел расставаться с книгой. Я сегодня посмотрела на книгу – ваш заказчик все правильно понимает: чем меньше ее таскать туда-сюда, тем лучше. И библиотека у Сергея Сергеевича отлично оборудована, я действительно все могу сделать там. Он посмотрел сегодня на фотографии моих работ и даже аванс уже дал!

– Вот именно! – вскричал страшным голосом начальник.

– Именно что? – осмелела Катя.

– Вы вступили в переговоры без меня. И вообще, почему вы его зовете Сергеем Сергеичем? Что это еще за фамильярность?

– А как мне его звать? – удивилась Катя.

– Все! С меня хватит! – пуще прежнего закричал начальник, запустил холеные пальцы себе в волосы, тут же отдернул (чтобы не испортить прическу). – Уйдите с глаз моих.

Катя только вздохнула и пожала плечами, проглотив фразу «Мне в ваш кабинет уйти?» – стояли-то они в ее лаборатории. Поэтому Катя только отступила на шаг назад, давая ему дорогу к двери.

– О боже! – возопил начальник. Дернул ручку в одну сторону, в другую, наконец вышел вон и ахнул дверью.

– Да, да, – задумчиво сказала Катя, почесывая подбородок. – «И вышед вон плакался горько» – это не про него, этот не плачет.

Катя подобрала свои сумки, аккуратно сложила их на стуле. И опять замерла, покачиваясь с пятки на носок.

– Коммуникация! – передразнила она серьезную Тину. – Коммуникация – это наше все! Тина, тебя обманули твои американцы. Это, может, у них бывает диалог, который заканчивается коммуникацией. А у нас тут пьеса «Чайка». Один произносит монолог со сцены про львов, орлов и куропаток, а другие сидят в своем болоте и не квакают.

Катя пожала плечами – какой смысл об этом думать? – и пошла на запах чая «японская липа». Но, уже уходя, все-таки сказала воображаемой подруге:

– Зато, Тиночка, у меня новые ботинки, и я буду сейчас пить чай. А компьютер – ну что ж! Куплю я его себе рано или поздно. Когда-нибудь. Когда денег на него соберу. Ква!

Валентина

Хорошенькая машинка Тины прилежно месила колесами грязную снежную массу, и ей оставалось совсем немного. Вереница машин привычно медленно ползла по Малой Бронной, и Тина продвигала свою машинку вперед по нескольку сантиметров в минуту. Странное дело, пробка сегодня не раздражала Тину. Ей было о чем подумать, но по дороге она не успела ничего решить. А в магазине, куда она ехала, предстояло налаживать коммуникацию. Тина, свято верившая в коммуникацию, подозревала, что лучше бы ей сегодня ни с кем не общаться, потому что велик риск случайно сказать что-нибудь совсем не то.

«У меня же могут быть очень важные и серьезные проблемы. Я ведь владелец», – впервые за сегодняшнее утро подумала нечто внятное Тина, вдвинула свою машинку на узкое и неудобное, зато персональное, зарезервированное лично за ней место парковки. Машинка моргнула фарами и тихо квакнула. Хорошая машинка.

– Здравствуйте! – громко сказала Тина от порога, ни на кого не глядя. – Сделайте мне, пожалуйста, чашку чая. Вкусного. «Японскую липу», например.

– Здравствуйте, Валентина Викторовна! – сказало от вешалки прекрасное создание, глядя Тине в ноги. – А такого чаю у нас, наверное, больше нету.

Тина поморщилась: в магазине невозможно избежать имени-отчества, но лишний раз слышать «Валентину» ей было неприятно.

– Гм, – сказала она, обращаясь к потолку, – давайте решим вопрос. Пошлем кого-нибудь за чаем. А где, кстати… Саша, да?

В это время в магазин вбежала совсем молоденькая и тоненькая Саша, разогнавшаяся так, что не смогла вовремя затормозить, схватилась за вешалку, чуть не упала и только чудом не уронила ее. Вслед за Сашей в магазинное тепло влетело небольшое морозное облачко, отчетливо пахнущее сигаретным дымом. Тина ме-е-едленно повернула голову и сказала с материнской укоризной:

– Сашенька, вы так и не бросили курить?

Сашенька только собиралась что-то ответить, как из недр магазина величественно выплыла похожая на корабль Роза Самуиловна, у которой были усы и огромные, как две дыни, груди. Роза Самуиловна зимой ходила в мохнатых кофтах, а летом – в «хламидо-монадах», как она сама говорила. Роза Самуиловна маршировала, как гренадер, и говорила, как протодьякон. Она нарушала все эстетические представления Тины. И социальные тоже. И вообще все представления, которые у нее были. Но сделать с этим Тина ничего не могла. Роза Самуиловна досталась ей вместе с магазином: уже подписав все документы, бывший муж Тины между делом обронил, что попросит Тину посадить у себя «очень полезную тетку-бухгалтершу, наследие советских времен, зверя в своем деле». «Ты ни о чем не беспокойся, – добавил он, – я ей сам буду платить, а она заодно и за вашими финансами на первых порах присмотрит». «Зверь-бухгалтерша» присматривала не только за финансами, но и вообще за магазином. Тина делала вид, что не очень этим довольна, но следила лишь за тем, чтобы внешне ее статус владельца соблюдался. А до тех пор, пока никто не отвлекал ее во время долгих поездок по центрам мировой моды, где она закупала одежду, – до тех пор Тину вполне устраивало такое положение вещей.

Когда-то, раньше, когда Тине нужен был гид по Италии, она брала с собой Катю. То есть сначала Тина и Катя не очень-то дружили, но когда Тине понадобился переводчик для поездок в Италию, кто-то из одноклассников сообщил, что Катя Дашкова, оказывается, работала в Италии, но вернулась недавно из-за бабушки. Катя легко согласилась ездить (если ненадолго, сразу уточнила она), отказалась от гонорара, сказав, что оплаты дороги и гостиницы ей вполне достаточно.

– Я скучаю по Италии, – простодушно призналась она. – Понимаю, что это очень странно, но все равно скучаю.

Тина тоже скучала по своему международному колледжу. Товарищей по учебе давно разнесло ветром по всему миру, увидеть их было невозможно, поэтому Тина еще больше скучала.

А Катю она так полюбила, что уже не могла понять, как это в классе никто ее не замечал. Или она, Тина, не замечала?

– Ну и что, зато теперь заметила, – говорила себе Тина. Она всегда старалась мыслить позитивно.

Скоро Катя уже не смогла никуда ездить (бабушке становилось все хуже), Тина научилась управляться сама, но за Катей она приглядывала.

Тина обвела взглядом магазин и уставилась на потолок. И зачем она сюда приехала? Ах да, посмотреть, не нарушают ли подчиненные рекомендованное расположение платьев и сумочек.

– Да, Саша, и правда, сходи за чайком, – густым басом сказала Роза Самуиловна. – Заодно и булочек разных купи, зефира, пирожных. Денежку только возьми.

– У меня есть, – пискнула Саша и мгновенно исчезла.

– А вас, Валентина Викторовна, тут дожидаются.

Тина сразу же перестала разглядывать потолок и подобралась.

– Кто? Финансовая проверка? ДЭЗ? Пожарные? – очень тихо и напряженно стала спрашивать Тина.

– Лучше! – провозгласила Роза Самуиловна и широко повела рукой. – Братец ваш, Валентина Викторовна!

И вот оттуда, из святая святых, из очень советского кабинета Розы Самуиловны, в который она никого не пускала, вдруг появился Митя. Брат был, как всегда, в своем репертуаре: в пестрых штанах, похожих на юбку (шальвары, шаровары – как же они называются?), в расшитой бисером рубахе, меховом жилете. Полголовы у Мити оказалось выбрито, а уцелевшие волосы были изрядно длинны и заплетены в косу. В остальном братец выглядел прежним: загорелый, глаза блестят, крылья породистого носа раздуваются – манят его запахи и дальние ветры, жить ему интересно. Если бы он хотя бы иногда одевался во что-то приличное, Тина, пожалуй, хвасталась бы им напропалую. Братец был хорош. Но он не только не одевался как следует, но и в Москве почти не бывал.

– Сестренка! – завопил одичавший в своих экспедициях братец. – Я тебе что привез с Алтая!

– Мы, собственно, поэтому и без чая, – с плохо скрытой гордостью добавила Роза Самуиловна. Митю она почему-то любила как родного, ревниво следила за его успехами и опекала как могла. В скобках надо заметить, что к Тине «тетка-бухгалтерша» относилась прохладно.

– Да, сейчас выпьем по паре стаканчиков, и я пойду корректуру вычитывать. Остальные материалы я уже сдал. А завтра я снова уезжаю. В тундру! Скажи, да?

– Столько работает Митенька, а вот нашел время сестру проведать, – пробасила Роза Самуиловна, и в ее голосе Тине послышалось неодобрение. Тина не знала, есть ли у бухгалтерши женатые сыновья, но если они были, то их женам приходилось несладко.

– Митя, ну скажи ты мне, пожалуйста, что можно делать в тундре? – иногда Тина делала попытки поговорить с братом серьезно. Публика в партере сегодня очень мешала, но что же делать.

– Валя! (Тина поморщилась.) В тундре сейчас как раз все самое интересное. Туда едет этнографическая экспедиция, и я вместе с ней со съемочной группой.

– Его будущий фильм уже заказал канал «Дискавери», – старательно произнесла сложное название Роза Самуиловна.

– Да, книжку уже ждут переводчики, – продолжал Митя.

– И следующая книга выйдет сначала на финском – как это увлекательно! – мечтательно закатила глаза Роза Самуиловна.

– И главное: столько работы еще впереди! – Митя радовался работе, как ребенок новой игрушке. – Ну ты знаешь, как это бывает у нас, географов!

– Ты единственный профессиональный географ, которого я знаю, – сухо заметила Тина.

– Тебе повезло! Ну иди сюда, я тебя обниму наконец! – радостно заключил брат и полез обниматься. Митин энтузиазм пер впереди него, как хороший локомотив.

– Это тебе повезло, Митя. Ты пошел на географический, потому что все ломились на юридический и экономический, а на географическом брали кого попало, – решила не поддаваться обаянию брата Тина.

– Я пошел на географический, потому что мне там было интересно. А вам объяснил так, чтобы поняли, – неожиданно серьезно ответил Митя. И сразу же снова просиял улыбкой. – Наконец-то Сашенька вернулась! Ну что, барышни, по чуть-чуть?

За спиной у Тины послышался грохот. Тина стояла не двигаясь, пока там что-то долго рушилось, и когда оно дорушилось, она твердо решила, что с нее хватит. Они все сговорились, что ли?

– Делайте что хотите, выпивайте хоть целый день и магазин закрывайте – чего уж там! А я ухожу.

– Идите себе спокойно, – невозмутимо пробасила Роза Самуиловна, – мы здесь отлично справимся. У нас все под контролем.

– Сестра! – уже вслед ей прокричал Митя. – Хватит дурочку валять! Наконец-то вокруг тебя приятная компания, а не толпа поклонников. Дай и мне жизни порадоваться!

– Ты и так все время радуешься жизни, – обернувшись уже от Патриарших прудов, крикнула Тина, – иди, порадуйся без меня! – Но все-таки улыбнулась и помахала рукой.

Брат кивнул и большими скачками вернулся в магазин.

«А все-таки холодно ему в этой дурацкой рубахе, – с удовлетворением подумала Тина. – Зато я теперь знаю, что делать. Не нужны мне новые поклонники. У меня полно старых. Вот среди них и найдем подходящего».

Тина расправила плечи и зашагала по дорожке Патриарших. По не замерзшему еще пруду плавал одинокий лебедь. Но ведь где-то же есть ему пара? Обязательно должна быть.

Максим

– Макс, можно к тебе?

Макс качал ногой и грыз карандаш. «Работничкам» он сегодня с утра не отвечал. Макс еще раз оттолкнулся ногой, крутанулся в кресле и снова кликнул мышкой «обновить» на своей странице в Ю-Тубе. За те десять секунд, что прошли между одним обновлением и другим, у видео с Максом и волшебной Золушкой прибавилось просмотров и лайков, но Золушки среди комментаторов не появилось.

Макс снова запустил видео. Вот он опять падает, вот запускает руку в лужу, вот отъезжает камера и появляется она.

За последние три дня Макс прошел уже все стадии – от лихорадочной активности до пассивного отчаяния.

Сначала он сделал все, чтобы Золушка смогла найти его и идентифицировать: сфотографировался в той же одежде, в которой она его видела, конечно же, рядом с велосипедом, и поставил эту фотографию в свой профиль.

Его «работнички» не за страх, а за совесть продвигали видео. За каких-нибудь три дня падение Макса в грязную лужу набрало в Интернете несколько тысяч просмотров.

– Если бы вы так еще работу работали, – не удержался Макс на последней летучке, целиком посвященной личной жизни начальника.

– Так мы же от души, шеф! – чуть не обиделись подчиненные.

Видео гуляло по Интернету. Весь мир любовался на грязного Макса с выловленной подметкой в руке, а Золушки как не было, так и нету. Спору нет, у Макса оставалась ее подметка, но она мало чем могла помочь. Разве что выставить ее на продажу на eВay?

Макс сфотографировал подметку в фас и профиль, и через несколько секунд в интерент-аукционе прибавился новый лот: подметка Золушки.

Ну и что?

Ничего.

– Макс, а по договору с «Омегой» когда мы должны?..

Он, не глядя, запулил ручкой в сторону двери. Та закрылась.

«Будем рассуждать логически, – сказал себе Макс, – не видеть видео она не могла. Все его видели. Не заметить, кто ролик разместил, она тоже не могла. Мое мнение о ней, волшебной Золушке, должна была прочитать. Нормальной девушке стало бы приятно. Но она не написала никакого комментария. Даже пресловутое «мне нравится» не поставила». Макс проверил и перепроверил всех, кто кликнул по значку «лайк». Или он плохо проверил? Тогда надо сейчас снова перепроверять.

Дверь снова открылась.

– Макс?

Он снова запустил в сторону двери первым попавшимся предметом. Но звука падения не услышал. Значит, это зашла Таня и поймала на лету брошенный в нее карандаш.

– Макс, не кидайся, надо поговорить.

Макс вздохнул и повернулся. Про Таню было заранее известно, что она не отстанет.

– Макс, мы не умеем без тебя работать. То есть умеем, но не очень. Ты нас разбаловал, ты прав, ну уж как есть. А тут накопилось…

Макс молча отобрал у Тани карандаш и снова отправил его себе в рот, прикусив ровными белыми зубами. Ну нравилось ему грызть карандаши!

– Макс, пока мы твою волшебницу не найдем, все равно от тебя толку не будет, поэтому послушай…

Он посмотрел на Таню с интересом.

– Макс, я тут долго думала и поняла. Мы ничего не пропустили. Это волшебница пропустила. Ты бровями не двигай, ты послушай. А что, если у нее нет Фейсбука? И Твиттера тоже? Может же быть такое, что все ее общение с компьютером сводится к просматриванию почты раз в… ну, скажем, неделю! (Большего срока не смогла вообразить себе даже Таня.)

– А так бывает? – поинтересовался Макс, подтянул к себе клочок бумаги и начал рисовать буквочки и чертиков.

– Ну, наверное! То есть теоретически должно быть. Если посчитать народонаселение Земли и сравнить с числом пользователей соцсетей, то получится, что не у каждого есть аккаунт. Догоняешь?

– Допустим, – согласился Макс. – И что тогда?

– Тогда тебе надо искать другие пути! – воскликнула Таня. – Где была эта лужа? Что она сказала? Не лужа, конечно, а эта твоя волшебница… Куда она шла? Во сколько это было? Собери данные, просчитай алгоритм и начинай пескарить твою кудесницу офлайн, то есть в реальной жизни… ну, ты меня понимаешь.

Макс задумчиво почесал карандашом подбородок.

– То есть ты хочешь сказать, что я раньше не влюблялся, потому что мне была судьба найти девушку, не общающуюся с компьютером?

– Этого я тебе не говорила, – неожиданно сухо ответила Таня и повернулась, чтобы уходить.

Макс поймал ее за рукав. Точнее, он хотел поймать ее за рукав, а вместо рукава ему попалась такая длинная и тонкая штука, которую язык не поворачивался назвать кофтой. Поймал и немножко придержал.

– Тань, если все получится, то на мальчишник я позову только тебя. Ты, Танька, настоящий друг.

Макс немножко помолчал.

И Таня тоже.

– Ну друг так друг, – сказала Таня без всякого выражения.

– Ничего себе «друг так друг», – передразнил Макс. – Друг – это круто! Друг – это, кроме шуток, Тань, на всю жизнь. Девушку можно разлюбить, с женой можно развестись, а друг будет всегда. Вот я, – Макс встал и повел плечами, – буду у тебя всегда.

Таня оценивающе на него смотрела, как будто решала, достоин он в друзья или нет. Или, может быть, размышляла, сказать ему что-то или нет?

Таня слегка ткнула его кулаком в живот.

– Воздух выпусти!

Он послушно выпустил воздух.

– Макс, тут такая тема есть… Да ты садись!

– А ты?

– Я постою, сил уже нет сидеть.

– Тогда я не могу, буду теперь воспитанным.

– У тебя все равно не получится.

Таня посмотрела на Макса.

Макс посмотрел на Таню. И сел.

– Никто меня не слушается, даже в собственной конторе, – пробурчал он себе под нос.

– Итак, тема: мы хотим, чтобы ты поучаствовал в конкурсе «Начальник года».

Старательно приготовленное Максом серьезное выражение с него немедленно съехало. А холодный кофе, который он не вовремя хлебнул из своей кружки, попал в нос.

– Нечего тут хмыкать, – велела Таня.

– Господи, что ж я так распустил вас? – страдальчески закатил глаза кандидат в «начальники года».

– Мы сами распустились. Не отвлекайся. Короче, это такая мулька правительства Москвы, кажется. Вообще-то конкурс придумали для чиновников – наверное, чтобы они хоть как-то начали общаться с подчиненными. Но объявили его для всех. Начальник должен написать маленькую презентацию. А его «команда» должна дополнить это все своими комментариями и пожеланиями. Народ будет голосовать за лучшую команду. Потом состоится еще какая-то «командная встреча», но тут уж мы точно окажемся круче всех.

– А нам зачем это надо? – с искренним интересом спросил Макс.

Таня снова немножко помолчала. «Как-то непонятно она сегодня молчит», – мельком отметил для себя Макс.

– Раз у нас сегодня день риторики… – начала она.

– День чего? – совсем уж удивился Макс.

– Риторики. Ты же сегодня про дружбу речь произносил? Очень торжественную. Ну вот, поэтому я тоже… у тебя, Макс, конечно, есть недостатки. У тебя чувствительность, как у африканского слона. Или индийского. И вообще. Но начальник ты и вправду хороший. Вот ребята и говорят: а покажем этим уродам, какие бывают начальники и как весело может быть работать вместе. Они это от души. Так что ты начинай писать презентацию, – тут Таня наконец-то улыбнулась. – Тем более там еще и премию дают. И команде, и начальнику. Так что ты соберись и пиши, – припечатала Таня и ушла.

Макс оттолкнулся ногой от пола. Покрутился в кресле.

– Работнички! – хмыкнул он. Закрыл видео с Золушкой и пошел искать на просторах Интернета информацию о конкурсе «Начальник года». – Ох уж мне эти работнички! Лишь бы работу не работать.

Катя

– До свидания!

– Всего хорошего!

– До новых встреч!

– Всего вам доброго!

Катя прощалась с домработницей своего нового заказчика. Она была чрезвычайно рада тому, что ей не пришлось увидеться с барственным Сергеем Сергеевичем. С книгой она была готова работать сутками (и работала), но Сергей Сергеевич ее все-таки очень нервировал. Домработница – достойная женщина средних лет, явно новая в этом доме, – не могла скрыть облегчения, оттого что первый визит в отсутствие хозяина закончился успешно, и, главное, оттого что Катя оказалась приличной девушкой. «По-моему, она думала, что я обязательно должна быть профурсеткой», – предположила Катя, раскланиваясь.

– Хорошего вам дня!

– Ничего не забывайте! А впрочем, даже если и забудете – приходите!

– Конечно, спасибо!

– Будьте внимательны, сегодня в подъезде работают электрики – они предупреждали, что на короткое время могут выключить свет.

– Спасибо, что сказали!

Постиранное полотенчико было успешно подкинуто в ванную. Намеченный на сегодня объем работы – выполнен. И даже Сергея Сергеевича можно было не бояться… потому что его не оказалось дома!

Катя повернулась к двери. Та, как по волшебству, открылась, чем, надо заметить, совершенно не удивила Катю, которая шагнула в темноту лестничной клетки и там, в полумраке, оказалась в чьих-то объятиях. То есть на самом деле, конечно, она просто с кем-то столкнулась в полумраке, и этот кто-то сейчас крепко ее держал. Например, чтобы она не упала. Катя подняла глаза, готовясь извиняться, и потеряла дар речи: перед ней был Сергей Сергеевич. Он внимательно смотрел на нее и не отпускал. И вся эта немая сцена неприлично затягивалась. «Наверное, ему так же неловко, как и мне», – подумала Катя. Теперь Кате были ясно видны его ярко-синие глаза, и их выражения она не понимала. «Взгляд, как у василиска», – решила она.

– Погода сегодня прекрасная, не правда ли? – неожиданно для себя громко и непринужденно сказала Катя.

На звук ее голоса немедленно появилась домработница. Открыла пошире дверь, впустила больше света на лестничную площадку и увидела Сергея Сергеевича.

– Здравствуйте, Сергей Сергеевич! А Катерина Александровна уже уходит. Ей пора в музей.

Катя сделала шаг в сторону и наклонила голову. Если бы она была гусаром, она бы еще и каблуками щелкнула. И шпорами… Интересно, что делают шпорами? Кажется, бряцают. Но, судя по взгляду домработницы, она все-таки была профурсеткой, и ей было пора в музей. Катя неожиданно развеселилась:

– Хорошо, что я вовремя догадалась, что это не воры, и не стала бить… по голове.

Катя, конечно, хотела сказать: «хорошо, что вы не вор и я не стала бить вас по голове», но пока у нее оставались шансы успешно закончить работу и получить деньги, которые были очень нужны. Поэтому она обошлась… без личных местоимений.

Немую сцену Катя оставила за плечами и ушла, насвистывая. Настроение у нее было отличное.

Из бледного неба тихо сыпался снег, и это было замечательно! Снег был тонкий и медленный, он едва-едва прикрывал жесть крыш и таял на тротуарах. Но он шел и шел, а к перекрестку шел убеленный пешеход, и это было прекрасно, невыразимо прекрасно! Катя думала, что правда, все правда, не оглянешься – и Святки, смотришь, там и Новый год.

Катя смотрела вперед и увидела лужу, в которой она оставила подметку. Подметку было уже не жалко. А вот бедного велосипедиста – ужасно жаль. Не заболел ли он, бедный? А что его новый заказчик? Дал ему работу?

Катя стояла на берегу лужи, как романтическая героиня, и ей уже казалось, что это зимнее Балтийское море плещется рядом и покрывается рябью.

– Апчхи!

– Будьте здоровы! – автоматически сказала Катя тому, кто чихнул у нее за плечом.

– Опять у той же лужи? – спросил совершенно незнакомый дядька.

– Да, мы с этой лужей знакомы, – осторожно сказала Катя.

– Все уже с этой лужей знакомы, – развеселился неизвестно чему дядька, – вот уж не ожидал вас здесь увидеть.

Катя не представляла себе, что на это можно ответить. Хоть и демонстрировала сегодня чудеса коммуникации.

– А можно я вас сфоткаю, вот тут, у лужи, левее чуть-чуть встаньте. И еще ногу поднимите немножко, – развел бурную деятельность сумасшедший.

– А вы, извините, давно сумасшедший или прямо вот сейчас спятили? – спросила Катя.

– Девушка, ну что вам стоит, ножку, ножку, только вот так. – Сумасшедший одновременно целился в нее телефоном и задирал ногу, как собака на забор.

– Удивительный город Москва, – сказала Катя. – Прекрасный и удивительный.

Катино хорошее настроение было так велико, что даже начальник, встречающий ее в лаборатории, не мог его испортить.

– Здравствуйте, Андрей Николаевич! – вежливо поздоровалась она.

Около длинных рабочих столов сидели все Катины коллеги.

– Мы вас ждали! – с упреком сказал начальник.

– Я пришла, – кротко ответила Катя. Не объяснять же было, что она ходила по его же заданию. Начальник терпеть не мог, когда ему напоминали, что и кому поручил. А Кате совсем не хотелось, чтобы в такой прекрасный день на нее орали.

– Я пригласил вас, господа, чтобы объявить вам… – Тут начальник сделал паузу, и в этой паузе отчетливо стал слышен шепот: «пренеприятнейшее известие». Шептал Андрюша – огромный, толстый, смирный художник-график. Он вообще всегда что-то приговаривал, когда рисовал, а рисовал он всегда. Поэтому начальник только посмотрел на него строго – чего Андрюша, конечно, не заметил. Он вообще мало чего замечал. Начальник еще раз обвел твердым взглядом собравшихся. Те сидели тихо, готовые внимать.

– Итак, я пригласил вас, чтобы объявить, что наш музей будет участвовать в правительственном конкурсе «Начальник года». Он приурочен к Новому году, времени мало, сейчас я вам объясню задание. В конкурсе участвуют не только руководители, но и их команды. Так что успех в некотором роде зависит и от вас.

Начальник еще раз обвел всех взглядом.

– В некотором роде, – повторил Андрюша, как ученик, пишущий в школе диктант. Впрочем, не исключено, что он действительно записывал между рисунками отдельные слова, буквы и цифры.

Кате стоило больших усилий сдержать улыбку. И не ей одной.

– Первый этап конкурса будет проходить виртуально, – последнее слово начальник произнес с явным удовольствием. – Что это значит? Это значит, что на специальном портале, разработанном одним из департаментов правительства Москвы, мы должны будем разместить страницу, посвященную нашему музею, но не музею как организации, а, так сказать персоналиям. Я напишу небольшую презентацию, а вы добавите комментарии. Комментарии попрошу принести не позже чем в конце недели мне на согласование.

– А что мы должны комментировать? – подала голос набравшаяся за сегодняшний день смелости Катя.

– Гм, да, действительно, что комментировать… – Андрей Николаевич поправил очки. – Поскольку конкурс называется «Начальник года», то и задание… первого тура… состоит в том, чтобы некоторым образом… для эвентуального улучшения рабочего процесса… оценить работу начальника.

В первый раз Катя видела, чтобы Андрей Николаевич смущался и говорил запинаясь и не мог выбраться из болота собственных пауз. Да еще и потел носом. Может, он человек, а не робот, если умеет потеть, да еще носом?

– Странное только название, – вдруг с досадой сказал Андрей Николаевич. – Почему, собственно, начальник, а не руководитель? Звучало бы гораздо лучше: «Руководитель года»!

– Может быть, это игра слов такая? – подала голос неузнаваемая сегодня Катя. – На итальянском? Они так называют Новый год – Capodanno – глава года, ну или начальник года, если интерпретировать.

– А вы итальянский знаете? – совершенно поразился Андрей Николаевич.

– Немножко. Я работала в реставрационных мастерских в Тоскане, – объяснила Катя. – Это было очень интересно.

– Гм… ну да… собственно, давайте поступим так. Сева (это был музейный программист) распечатает условия конкурса, вы ознакомитесь, ну и… обратитесь, если возникнут вопросы.

Андрей Николаевич одним махом вернул очки на место. Кивнул и удалился.

– Воз-ник-нут во-про-сы, – по слогам повторил, рисуя, Андрюша.

И теперь наконец-то можно было засмеяться.

Валентина

«Один поцелуй или много секса?» Дурацкий вопрос. Подразумевается, наверное, один необыкновенный поцелуй с предметом твоей мечты или много секса непонятно с кем.

Тина уже знала, что, если она пройдет по рекламной ссылке, ее вынесет сначала к одной кошмарной странице с ужасными толстухами, потом – к другой, с мнимыми знаменитостями. И даже если Тине не надоест прыгать с одной неопрятной страницы на другую и она дойдет до статьи с заявленным названием, то статья окажется совсем не статьей, а двумя корявыми строчками: «ученые установили», «названо» или «доказано». Какие «ученые» и кем было «названо»? Подруга Катя убеждала всех, что имеются в виду ученые коты. Одни смеялись, а другие принимали это за чистую монету.

Тина кликнула «обновить». Ничего нового на ее странице не появилось, даже рекламы.

Тина подозвала официанта и попросила принести свежий чай.

Один поцелуй.

Или, может, кофе?

Конечно же, один поцелуй. Жаль, что в этом нельзя признаваться. Мужики выбирают много секса. Всегда выбирают секс.

Вызов скайпа грянул в тишине кафе так, что Тина вздрогнула. Она быстро вставила в ухо наушник и ответила на вызов.

– Морозова! Валька! Эх, Морозова!

На экране появился здоровый лысеющий мужик, в котором Тина ни за что не узнала бы Кольку Смирдина, если бы не подпись. От его крика заломило ухо. Но все равно – приятно.

– Друг мой Колька! – улыбнулась в камеру Тина.

– Валька, привет, ты где? О, вижу! В Москве, на Патриках, молодец! Что, не работаешь?

– У меня подчиненные сегодня… – Тина махнула рукой, – не будем об этом.

– Да, бывает, – Колька обрадовался, что она не стала рассказывать о подчиненных. – Ты молодец, Морозова! Я смотрю, ты всех нашла. Почти.

– М-м-м, меня братец спросил про кого-то из наших, – небрежно сказала Тина, – и я решила посмотреть, кто где… Что не сделаешь ради маленького братца.

На мысль разыскивать поклонников среди бывших ухажеров и воздыхателей навел Тину именно брат Митя. В школе в нее были влюблены все поголовно. Так чего же еще надо? Тина отнеслась к идее серьезно: зарегистрировалась сразу во всех соцсетях, аккуратненько оформила свои странички, чтобы не только фотографии в купальнике, но путешествия, курьезы, веточка барбариса под снегом. Так ведь немного надо, чтобы не выглядеть содержанкой, ищущей себе нового покровителя. Тину очень возмущали девушки, не делавшие этого маленького усилия.

Официант принес чай и, почтительно наклонившись, наливал его в чашку. Тина мельком проверила, попадает ли он в кадр. Попадает. Это самое то, что надо.

– А ты, Морозова, такая же! – Колька хоть и полысел, но взглядом по-прежнему ощупывал методично. Когда-то это Тину, точнее Валю, очень раздражало, а теперь было приятно. Кому не приятно продемонстрировать ценителям результат долгой работы? Тина над своим телом работала все эти годы методично и кропотливо, не давая себе ни малейшей поблажки. Спортивный уголок, который она оборудовала в доме, ее бывший муж называл фашистским застенком. Совершенно не смешно!

– Морозова! Валька! Там что-то со связью, наверное! – надсаживался Колька в скайпе. – Ты, Морозова, реально молодец. И выглядишь прекрасно, и вообще! Надо как-нибудь встретиться! Ага? Ладушки?

Тина поулыбалась и покивала.

Чем меньше говоришь мужикам, тем лучше. Они все визуалы. Им надо показывать, а не рассказывать. А то, что ты им рассказываешь, они все равно не слушают.

Тина подняла тонкий пальчик – это должно было означать «одну секунду» – и быстро написала: «Обязательно встретимся».

Пусть думает, что и правда «что-то со связью».

– Тогда отлично! Пока! Увидимся! Теперь уже скоро! – кричал в наушнике Колька.

Тина улыбнулась, помахала рукой и нажала отбой.

Посмотрела по сторонам – никого в кафе в этот час не было. Ну, тогда можно!

– Ура, заработало! – воскликнула она. Но негромко.

Действительно, заработало. И это хорошо. Плохо, что Колька полысел. Хорошо, что одноклассников много. Впереди Тину ждало еще много, очень много интересного.

На мягком диване было удобно, за окном шел медленный снег. Катька сейчас там носится где-нибудь, как щенок, и ловит на язык снежинки. Тине не нравилось носиться под падающим снегом. Тине вообще не нравилось носиться. Она любила смотреть из окна на то, как падает снег. Лучше всего было бы стоять в собственном доме перед большим французским окном и смотреть, как снег медленно падает в сад. И заносит снежной пылью еще зеленые кусты, и клумбы, и дорожки. И полыхает багрянцем остролист….

Тине нравилось мечтать. Когда она была совсем маленькая, была такая песенка:

Алиса не любит гостей.

Алиса одна вечерами.

Алиса сидит на тахте

С коробкой конфет и с мечтами.

И Тине, то есть тогда еще Вале, казалось, что это песенка прямо про нее. Только как же там было с самого начала? Тина никак не могла припомнить и пошла на Ю-Туб, чтобы найти видеоклип песни.

И первое, что она увидела, открыв новую страницу, была ее подруга Катя. Катя выделывала что-то очень странное, но, впрочем, вполне в ее духе, рядом с большой грязной лужей. Где-то вдалеке маячил грязный велосипедист. «Самые популярные видео», – гласила реклама. Количество просмотров просто завораживало.

Совершенно очевидно, что Кате кто-то должен об этом сообщить.

Тут Тина увидела сразу несколько вызовов и сообщений. Вот они, бывшие поклонники и будущие любовники! Наконец-то! И будет из чего выбрать!

«Йес!» – процитировала Тина еще один любимый фильм своего детства. И оглянулась по сторонам. Никто не видел? Никто вроде бы не видел, но Тина все-таки приняла достойную позу и начала отвечать на разнообразные (а на самом деле однообразные: «Привет, как дела?») сообщения.

Видео с Катей может и подождать. В конце концов, Катя живет, как в прошлом веке, и даже не подозревает, что большую половину жизни человечество проводит в Интернете.

Теперь Тина это точно знала.

Максим

«…надеемся на расширение, углубление и прочую разную хрень, о которой нам страшно даже подумать, вот те, слава богу, и все. Мы», – диктовал Макс.

«Надеемся на укрепление нашего с Вами сотрудничества. С наилучшими пожеланиями. Генеральный директор Максим Головин», – записала Таня.

– Ну что? Все теперь? – Макс, отталкиваясь ногой от пола, крутился в кресле. Вправо – влево. Вправо – влево. Сегодня он капризничал.

– Почти.

– И что еще?

– Последний вопрос: много секса или один поцелуй?

– Конечно же, один поцелуй.

– И зачем я спрашивала, у тебя же все решения атипичные. И сам ты нестандартный.

– Я нестандартный? Я как раз очень стандартный. Я люблю футбол, большие машины и выпить в пятницу с мужиками. Тебе по какому еще критерию? Но я очень стандартный, точно говорю.

Макс вдруг остановил свое кресло и выпрямился.

– Стоп, это что, вопрос для конкурса начальников? Страна, в которой я живу, изменилась так быстро и так кардинально? Дай, я посмотрю! – Макс потянулся к Таниному планшету.

Она спрятала его за спину.

– Это реклама такая в Сети, – засмеялась Таня. – Я просто хотела проверить, слушаешь ты вообще или нет. А то может, ты в коме? Или в спячке?

– Тань, если у тебя всё, то всё, – сказал Макс так, что сразу стало понятно, как ему удается руководить большой и довольно успешной компанией. Была у него способность мгновенно дать понять, что шутки кончились. Правда, он ею не злоупотреблял.

Макс прихватил куртку и, оставив Таню в своем кабинете, побежал вон из конторы. На велосипеде было уже нельзя. На машине – противно: опять стоять, плестись черепашьим шагом. А Максу, просчитавшему наконец свой алгоритм, хотелось движения и активности. И Макс широким шагом, почти переходящим в бег, направился к метро.

Алгоритм был такой: встать у лужи, где он встретился с Золушкой, и стоять там, пока она не появится. Так себе, конечно, алгоритм. Даже совсем никакой, но другого не было. Сложно было надеяться, что Золушка пойдет по той же дороге в то же время, но… Но Макс решил не критиковать свой план, а надеяться, поэтому приехал в то же время, вышел из метро, дошагал до лужи и встал.

Через полчаса стояния около лужи он понял, что курточка у него дохленькая. Вшивая курточка. Несерьезная.

Через час ему захотелось чего-нибудь попить.

Через полтора часа – выпить.

Максу всегда нравились литературные герои, которые подзывали, свистнув, мальчишку и говорили: эй, мальчик, хочешь заработать? И посылали этого мальчишку за огнивом, газетой, пистолетом или королевской печатью.

Золушка не появлялась, и Макс решил попробовать.

Скоро выяснилось, что мальчики в это время нечасто появляются на улице. «Они, наверное, в школе», – догадался Максим.

Вдалеке показался мальчуган с большущим рюкзаком. Мальчуган, видимо, изучал свойства льда на дорогах. Он, прицеливаясь, пинал каждую льдину и каждый ком грязного обледенелого снега. Поэтому продвигался он медленно, и Макс ждал его довольно долго.

– Эй, мальчик, – крикнул Макс, когда мальчуган подошел поближе, – хочешь заработать?

Мальчик замер и уставился на Макса.

«И что они все так на меня пялятся в последнее время?» – мимоходом подумал Макс.

– Эй, мальчик, – сказал он еще раз и махнул рукой (герои всегда машут рукой), – хочешь заработать?

Мальчик впрягся поудобнее в свой рюкзак и с места в карьер дунул от Макса прочь. Отбежав на приличное расстояние, крикнул:

– Я сейчас полицию позову!

– Чего это он? – удивился вслух Макс.

Время приближалось к обеду, публика на улице становилась все разнообразнее, изредка появлялись и дети – но, увы, только в окнах машин мелькали иногда их бледные зимние личики. Наконец Макс заприметил на улице серьезного мальчика лет десяти-одиннадцати, приосанился и спокойно сказал:

– Мальчик, ты не знаешь…

Тот остановился и вопросительно посмотрел на Макса. «Это хороший мальчик», – решил Макс.

– Мальчик, ты не знаешь, есть здесь какое-нибудь кафе поблизости? Можно даже палатку продуктовую, если в ней что-нибудь горячее продают.

– Конечно, есть, – обстоятельно разглядывая Макса, сказал мальчик, – вон там, за углом.

– Ты понимаешь, мне отсюда никак отходить нельзя, у меня здесь встреча назначена, – доверительно произнес Макс, – а ты не сходишь, не принесешь мне горячий чай, или кофе, или что там еще есть в этой палатке? Если у них коньяк есть, то можно и коньяк.

– А вы же можете позвонить или смс написать, что вы отошли на пять минут, и покупайте себе что хотите. Мне-то коньяк не продадут, – сказал мальчик.

– Смс никак не получится, некуда мне смс отправлять… – ответил Макс и быстро поправился, заметив недоверчивый взгляд мальчишки: – Телефон разрядился.

– А-а! – понимающе кивнул мальчик. – Я бы вам свой дал, но номер-то у вас в том мобильном, который разрядился.

Макс покивал головой.

– Ну что? Сгоняешь для меня за чаем? Бог с ним, с коньяком.

– «Сгоняешь» – это значит, сходишь? – насупив брови, уточнил мальчик.

– Э-м-м… Да! – Макс начинал терять терпение. – Вот тебе двести, нет, триста, смотри, еще десятка и еще что-то – в общем, на тебе денег и сходи, пожалуйста, принеси мне чего-нибудь горячего.

– А вы что имеете в виду: кофе, чай или хот-доги?

– Всё! – гаркнул Макс (он все-таки потерял терпение). – Я имею в виду всё горячее, что можно купить: кофе, чай, хот-доги. Я буду пить кофе и запивать его чаем. И хот-дог вприкуску. Ну!

– На все сразу здесь не хватит, – сказал мальчик спокойно и рассудительно. Ор Макса не произвел на него никакого впечатления.

– На, мальчик, на тебе денег. На тебе еще денег и иди уже! Пожалуйста! – последнее слово Макс добавил значительно тише.

– Так я пойду?

– М-м-м-м… – Макс не удержался от того, чтобы не закатить глаза, но зато удержался от того, чтобы не сказать лишнего. Он судорожным движением лицевых мышц обозначил улыбку и произнес только: – Да, мальчик.

Иди.

И мальчик пошел.

А Макс зашагал вдоль берега лужи, похлопывая сам себя по плечам, чтобы быстрее согреться, и предвкушая горячий кофе вперемешку с горячим чаем. Кругов через десять он с раздражением подумал, что этот мальчишка удивительно медленно ходит. Через двадцать кругов он выдумал дюжину объяснений тому, что мальчик задерживался. Через тридцать – ругательски ругал мальчишку, задавшего ему миллион вопросов и отправившегося прямиком домой (или куда он там шел) с его деньгами. Через сорок кругов Максу уже было все равно.

Крупные мохнатые снежинки ложились на плечи и не таяли. Пространство между домами уже заполнилось нежными сиреневыми сумерками, снег шел все гуще. Максу стало казаться, что он стоит в огромном лесу, сделанном не из деревьев, а из машин и людей. Машины тихо пробирались в этом лесу, ощупывая фарами снег перед собой. Люди продвигались осторожно и казались странниками, идущими издалека неведомо куда. И главное – кругом была немыслимая мягкая тишина. Макс даже и не знал, что в этом суматошном городе такая тишина в принципе возможна. И снег все падал и падал, и Макс стал думать, что вот движутся машины и пешеходы, но им только кажется, что они куда-то идут, а на самом деле прав поэт: идет снег, идет время… и сходит наземь небосвод.

«Только чудо, – продолжал рассуждать он, – может помочь встретиться двум людям, бредущим под снегопадом. Надо верить в чудо и твердо знать, чего ты хочешь».

Макс потопал совершенно бесчувственными ногами, в последний раз посмотрел вокруг и широкими шагами пошел к метро.

«Надо же, какая лужа. Вставляет, как медитация в индийском ашраме, – подумал он, входя в теплое, шумное, душное, яркое метро, – завтра опять пойду».

Странным образом, он совершенно не отчаялся, прождав свою Золушку целый день под снегопадом, а даже наоборот – твердо поверил, что он ее обязательно встретит. Терпение и труд… а точнее, кто хочет, тот добьется – Макс знал, чего он хотел. Он хотел девушку с глазами цвета корицы и нежной улыбкой.

Она ехала ему навстречу вверх по эскалатору. Макс сразу заметил ее. Она смотрела на проезжающие мимо шары ламп и шевелила губами – репетировала какую-то речь. Макс сам так делал. На ней опять были навешаны крест-накрест какие-то сумки и сумочки – маленькая кожаная и большая холщовая. И еще черный тубус. (Неужели она архитектор? – удивился Макс. Почему-то он был уверен, что у нее обязательно должна быть какая-нибудь очень особенная профессия.)

Макс весь подался вперед и вверх, чтобы попасть в поле ее зрения. И попал! Поравнявшись с ним, она мазнула по нему взглядом и вдруг перестала шевелить губами, тряхнув головой. Дальше Максу показалось, что из ее глаз брызнул ослепительный свет – это потому что она смотрела именно на него и ему улыбалась. Поняв, что она рада его видеть, Макс испытал нечто совершенно необъяснимое. Его распирало изнутри ликование, и это ликование было больше него самого.

– Эй! – сказала она ему, думая, что он ее не видит. – Эй, привет!

И махнула рукой.

А дальше эскалатор повез их в разные стороны: ее – наверх, а его – вниз.

Макс понял, что он снова стоял истуканом, пока она пыталась как-то с ним наладить контакт. А главное – понял, что его Золушка от него уезжает и что второй такой чудесной встречи может и не быть.

«Третьей! Что же я говорю, не второго, а третьего раза точно не будет!»

И Макс гигантскими скачками побежал вверх по эскалатору. Некоторое время ему даже удавалось бежать вверх быстрее, чем эскалатор ехал вниз, но уже у самого верха эскалатор оказался так плотно забит народом, что Максу пришлось остановиться. Ближайшие к нему люди и рады были бы подвинуться, но двигаться было решительно некуда. Они смотрели на него с сочувствием. Совершенно уничтоженный, Макс опустил голову и остался стоять, зажатый толпой, до тех пор, пока эскалатор не привез его вниз. Тут он обрел наконец свободу передвижения, но больше не знал, что с ней делать. Макс стоял под белой светящейся доской с перечислением станций, и толпа обтекала его, а он продолжал стоять без единой мысли в голове.

Вдруг кто-то аккуратно прикоснулся к его рукаву (до этого его только со вкусом толкали, но на это он не обращал внимания).

– Привет!

Перед ним стояла она, смотрела прямо ему в глаза и улыбалась.

И все-таки чудо!

Катя

– Привет! – сказала Катя.

Ее знакомый велосипедист был сегодня без велосипеда и был чист. Чистым он походил на кого-то из скандинавских богов. Или героев. Хорошо, что в первый раз она его видела грязным и очень смешным. Вокруг Кати и так было полно богов, полубогов и героев, и к нормальным людям они как-то… не относились.

В общем-то, он и сегодня был ужасно смешным, когда побежал вверх по эскалатору. Катя даже и не знала, что такие вот… скандинавские боги умеют совершать маленькие безумства. Что-то, наверное, важное он ее спросить хотел. «Или, может быть, подметку высушил и хочет ее теперь отдать», – посмеялась Катя, но пожалела его, когда он застрял в толпе на эскалаторе.

«Прекрасная метафора, – подумала Катя, переходя на эскалатор, едущий вниз, – ты можешь быть каким угодно богом или героем, можешь бороться с судьбой, обуздывать стихии и бегать вверх против движения эскалатора, но когда ты со всего разбегу уткнешься в народ (не желавший, между прочим, ничего плохого), то и придет конец всему твоему геройству». Катя посочувствовала непростой геройской судьбе.

Катин герой (или он был скандинавский бог?) стоял у всех на дороге, как большое дерево. Катя аккуратно обошла его и тронула за рукав.

Никогда еще Катя не видела, чтобы у человека так быстро менялось выражение лица. Только что он стоял с трагическим видом и не замечал, как его толкают, а теперь вдруг вздрогнул от прикосновения, удивился, обрадовался. И чем дольше смотрел на Катю, тем больше радовался. Катя неожиданно почувствовала себя кинодивой.

– Там никого нет за моей спиной? – на всякий случай спросила она. Оглядываться не стала, но пальцем за спину себе показала.

Его лицо на секунду застыло, а потом он расхохотался.

– Вы даже лучше, чем я думал, – сказал он, все еще смеясь.

– А вы обо мне думали? – удивилась она. – Впрочем, я тоже о вас думала – только что, пока ехала вниз на эскалаторе. Вы нашли мою подметку?

– Да! – Он обрадовался, как ребенок. – Вы видели, да?

– Эммм, – сказала Катя, – я, кажется, больше не понимаю, о чем мы говорим.

– Стоп, – решительно произнес вдруг он совсем другим голосом (кстати, вполне геройским). – Вам неудобно, вас толкают, и вообще здесь ничего не слышно. Вы поднимались, кажется, вверх, да? Пойдемте.

Он взял Катю под локоть и уверенно повел обратно к эскалатору, пропустил вперед и сам встал ступенькой ниже. Катя повернулась и увидела, что он стоит ужасно близко и опять пялится на нее так, как будто она телевизор, в котором показывают его любимый фильм. Потом он потряс головой и проговорил:

– Я не знаю, как вас зовут.

– Я тоже не знаю, как вас зовут, – ответила Катя. Все это было похоже на странный сон, и ей захотелось еще раз его потрогать.

– Вот так! – сказала она, пробежавшись пальцами по его плечу, как по клавиатуре. Он сглотнул и как-то странно повел шеей.

– Это было что? – спросил он совсем другим голосом – густым и тяжелым.

Катя отдернула руку.

– Гм… – прокашлялся он, – вы можете за меня держаться, если хотите.

– Нет, спасибо, я лучше за перила, – поспешно ответила Катя.

Катин герой наклонил голову и уставился себе под ноги.

– Жизнь меняется. Стремительно и неуловимо, – сказала Катя, обращаясь к золотистым кудрям, подрагивающим от движения эскалатора. – Я вот в последнее время вообще не понимаю, что вокруг меня происходит…

– Люди смотрят… странно, – оживился он.

– …Да, и говорят совершенно непонятные вещи, – закончила фразу Катя.

– Это колдовство. Магия. Злые чары. И их надо разрушить, – сказал он серьезно.

– Как?

– Есть способ, – без улыбки ответил он. – Подержитесь, пожалуйста, еще раз за меня. Вот так, как вы раньше сделали, только двумя руками. Мне придется взяться за вас – иначе нельзя, не получится. Теперь можно.

Он поцеловал ее прямо в середину рта, готового к улыбке. Перехватил ее покрепче и снова поцеловал. Поцелуй не кончился даже тогда, когда кончился эскалатор. Он просто приподнял ее вместе со всеми ее сумками и перенес куда-то в сторону. А когда он поставил ее и отпустил, то ей пришлось взяться рукой за колонну – чтобы не упасть.

Мир вокруг как будто бы дрогнул и качнулся.

«Как будто мир качнется вправо, качнувшись влево», – пронеслось в ее голове.

– Что это было? – удивилась вслух она, трогая кончиками пальцев свои губы.

– Чудо. Это было чудо.

Катя смотрела на своего героя и не знала, надо ли еще придерживать мир за колонну, чтобы он не качался, или уже можно отпустить.

– Макс. Меня зовут Макс, – сказал он, отступил на шаг и протянул руку для рукопожатия.

– Максим, очень приятно. Меня зовут Катя. – Она вложила в его огромную ладонь кончики пальцев. Только кончики. Больше не надо, хватит уже… качаться.

– Катя! Как же я не догадался! Конечно же, Катя. А день у меня как смешно начинался! С ответа на вопрос: один поцелуй или много секса? – Максим прислонился спиной к колонне и счастливо засмеялся.

– И вы сказали «много секса», а теперь вот подумали и решили, что один поцелуй – тоже ничего.

Катин мир быстро и непоправимо вернулся на место. Рядом с ней стоял светловолосый скандинавский бог и смеялся над чем-то своим, совершенно непонятным. А то, что было, наверное, называется – шутка богов. Они так шутят. Теперь совершенно понятно, что они так шутят. Им от этого смешно.

Целуются боги, конечно, здорово. Катя не помнила, чтобы раньше у нее от одного поцелуя начинал качаться весь мир вокруг. Но у них это шутки, а у нас тут жизнь, работа…

– Работа! – закричала Катя, хлопнула себя по лбу и быстро побежала: к страшноватому заказчику она опаздывала ровно на то время, которое длилась шутка. А сколько времени она длилась, Катя даже примерно сейчас не могла сообразить. Небольшой кусок вечности – это понятно. Но, переводя в привычные единицы, сколько же это будет? Хотя бы примерно?

– Работа была во сколько? Может, еще не так все страшно? А сумки не тяжелые? А то я могу их понести. Я тоже хорошо бегаю.

Макс мерно бежал рядом и не выглядел странно. Наверное, скандинавские боги все хорошо бегают и разговаривать привыкли на бегу. Катя на бегу разговаривать не умела.

– Это тот заказчик, к которому вы в прошлый раз шли? Да?

– Да! – Если вот так, по одному слогу, то и у Кати получалось быть как боги. А это значит, что у нее получалось божественно! Катя засмеялась, и у нее закололо в боку.

– Почему вы смеетесь?

Катя перестала профессионально дышать носом и начала дышать ртом.

– А мы так и будем с вами?

– Как?

– На «вы».

– Уф! Добежали!

Катя остановилась около подъезда. И согнулась пополам. Макс остановился рядом и тоже, кажется, переводил дыхание, хотя и не так явно, как Катя.

Входная дверь распахнулась, и из нее показался консьерж.

– Вечер добрый! – произнес он с интонацией то ли обвиняющей, то ли угрожающей.

Макс и Катерина как по команде подняли головы.

– Сергей Сергеич звонил, просил посмотреть, все ли в порядке. Вы тут, кажется, от кого-то убегали? Вон от него? – Консьерж ткнул толстым пальцем в Макса.

– Мы просто так бежали, – все еще задыхаясь, объяснила Катя. – Потому что я опаздывала.

– А он почему бежал? – Подозрения консьержа, кажется, усилились.

– Ему бегать нравится, – ответила Катя.

– Потому что я с ней, и мы вместе бежали, – одновременно с Катей сказал Макс.

– Вместе пускать не велено. Мне велено только реставратора… реставраторшу… вот ее, – отодвинул Катю от Макса консьерж.

Пришлось Максу подвинуться, хоть он и был молодым богом.

– Кать, а нельзя?.. – через плечо консьержа спросил Макс.

Она покачала головой.

– А на сколько это? Час, два?

Катя успела только пожать плечами, и дверь за ней захлопнулась.

Валентина

– А какое нижнее белье ты носишь? – перегнувшись через стол, спрашивал Тину не по сезону загоревший Славик Скворцов.

– Не поверишь, полюбила в последнее время Intimissimi, все-таки пришлось признать, что Диор лучше платья шьет, чем Линжери.

– А сейчас на тебе что надето? – каким-то ненатуральным, театральным басом спросил он.

Тина непонимающе посмотрела на Славика. Глаза у него были подернуты маслянистой пленкой, рот приоткрыт, взгляд совершенно бессмысленный.

Тина привстала с низкого диванчика и ловко влепила в лоб Славику сочный щелбан. А потому что нечего.

– Славка, ты опупел? Ты что это меня спрашиваешь?

– А-а? – тряхнул головой тот.

– Ты – Славка Скворцов. В четвертом классе я тебе рассекла щеку застежкой от портфеля. И у тебя кровь не останавливалась. Мы все думали, что у тебя несворачиваемость крови, как у царевича Алексея, – нам про него только что на истории рассказывали. А в пятом классе тебя покусала кошка. Не собака, а именно кошка. И все ржали, а ты говорил: что вы ржете, больно же. А когда мы были в колхозе, ты утопил весло. Ау! Я тебя знаю столько лет, сколько… уже некоторые не живут. Ну? Сообразил теперь, где ты и с кем разговариваешь?

– Да… – лицо Славика уже расплылось в непосредственной улыбке, за которую его все любили, – а тебя мы на шкаф сажали, помнишь?

– Еще бы, – буркнула Тина, плюхаясь обратно на диван, и скрестила на груди руки.

– Мы туда портфель твой закинем и смотрим, как ты сначала парту придвинешь к шкафу, на парту – стул, на стул – ты сама. Дальше тебе надо влезть на шкаф, потому что мы портфель специально поглубже засовывали, к стене. Как только ты влезешь на шкаф, мы – раз! – и отодвинем парту. А ты на шкафу сидишь. Ножками болтаешь! – Лицо у него теперь было похоже… на лицо Славика. Милого, доброго Славика, которого любили все без исключения.

– Гм-м… Вовсе это было и не так весело, – ворчливо сказала Тина. Она все еще сердилась. – Не отвлекайся, скажи, у тебя что? Кризис среднего возраста? Любовница бросила? Или не было никакой любовницы, а просто жена не дает?

– Валя! – скандализированный Славик всплеснул руками. – Ты что говоришь?

– Ага! Дошло! – Тина, сдвинув брови, уперла Славику в грудь указательный палец. – Ты! Это ты начал. ТЫ спросил МЕНЯ про нижнее белье! Брр-р-р-р! – Она поежилась и потрясла головой. – Мне теперь что, на свалку все школьные воспоминания выкидывать? В мусорку? Из-за одного твоего дурацкого вопроса? Я не хочу. У меня было счастливое детство.

– И у меня. У меня тоже было счастливое детство. А теперь все как-то по-другому. – Сейчас Славик был похож на сморщенный воздушный шарик, оставшийся со вчерашнего праздника.

– Как будем исправлять ситуацию? Есть идеи? – поинтересовалась Тина.

– Будьте любезны! – гаркнул вдруг Славик куда-то в пространство. – Водки принесите!

– Понятно, – сказала Тина себе под нос. – Красиво ухаживать за мной никто не будет. Либо про белье, либо жаловаться.

– Что, Валечка? – устало потер глаза Славик. – Хотя, действительно, что это я?

– Вот именно! – обрадовалась Тина.

– Как я мог предложить даме водки? – удивлялся сам себе Славик. – Спасибо, водку унесите, а принесите коньячку… какого у вас там есть… лучше бы «Мартеля».

– Слав, ты же за рулем! – напомнила Тина.

– Это «Мартель»? «Мартель» – это хорошо, – говорил между тем Славик официанту.

– А? – переспросил он уже в который раз у Тины.

Та только закатила глаза. Славик моргнул.

– Ну, хорошо, унесите!

– Шутку новую знаешь? – наконец-то обратился он к Тине.

Тина покачала головой.

– Слово, обозначающее крах всех надежд, из шести букв. Вторая «и».

– Фиаско, – устало сказала Тина. Шутка была старая. А фиаско новое. Но оттого не менее неприятное. И ведь ничто не предвещало. Тина специально начала со Славика, он был такой… солнечный. Такой веселый. «Машина по производству хорошего настроения» – звал его брат Митя.

– Да-с, фиаско. И в жизни у меня последнее время полное фиаско, – говорил между тем Славик. – Устал. Ничто не радует. Засады. Кругом одни засады. Бизнес мой лихорадит. Рассказать? Но тебе, наверное, неинтересно. А ты говорила – «жена». Как жена, не знаю, мы живем в одном доме, но почти не видимся. Встречаемся только в отпуске с детьми. Изображаем счастливую семейную пару. Пятизвездочные отели с системой «все включено», вместе с тайским массажем и аниматорами очень таким парам, как мы, помогают. Я их прямо вижу, таких же, как мы. Нас много. Иногда я ночью просыпаюсь и думаю: а если все? А если не просто много, а все такие?

«И мы с моим бывшим были такими», – пронеслось в голове у Тины.

– Будьте любезны, коньячку принесите! – перебил сам себя Славик. – У вас там, кажется, «Мартель» есть….

– Славик!!!

– А, да, унесите. Спасибо.

– Что еще говорила? – обратился он снова к Тине. – А! Спать с женой? Не знаю, не пробовал. Давно. А что, надо?

– Не знаю, – совсем уже растерялась Тина.

Но Славик ее не слушал.

– Поумирали у меня все, Валька. Вот в чем дело. Сначала мама. Рак. Врачи, больницы, морфий по рецептам с печатями. Жена помогала. Очень. Похоронили маму – все плакали. Потом – отец. Опять рак. В больницу как на работу. Прийти, принести. Ну, отец – быстро. Уже не плакали. Говорили: «к счастью» и «отмучился». Потом мой дядя. Жена уехала на полгода. Говорит: не могу. Дети сами по себе. И я только деньги из кармана достаю. Участки, гробы, оградки. Я теперь все знаю уже… как это, блин… бюро ритуальных услуг.

– Будьте любезны! – Славик снова поднял палец.

– Подожди, Слав, – перебила его Тина. – Да, принесите нам, наконец, этого «Мартеля»! – сказала она официанту и добавила, обращаясь к Славику: – Я тебя отвезу потом.

– А ты? – не понял Славик.

– Я с тобой выпью, но совсем чуть-чуть. И меня не останавливают никогда. Ты не думай об этом, Слав, ты говори!

За окнами любимого Тининого кафе на Патриарших медленно сгущались сумерки.

– Я же все понимаю, Валь. Ведь так жизнь и должна идти: дети растут, родители умирают. Верно?

Тина кивнула. Она уже час только кивала. Ей было ужасно жалко Славика.

– А мне все равно плохо. Я, Валька, осиротел теперь, понимаешь? Во всех смыслах. Потому что никто меня теперь не пожалеет. Я думал, оно мне не надо. А что ж получается? Получается, что надо? Вот ты меня сейчас жалеешь, и мне хорошо. А разве это правильно?

Из кафе Тина выносила его, как медсестра раненого с поля боя. Славка тяжело опирался на ее плечи, а на его седеющую голову падал медленный снег.

– Зима-то какая снежная! – выдохнул он с восхищением. И прижал Тину к своему боку. Совсем уже не как раненый.

– Эй! – возмутилась Тина.

– А вот я тебя в сугроб сейчас отправлю! – Славик трезвел на глазах.

Тина, не глядя, сделала подножку, и он быстро и точно приземлился в небольшую кучку снега на углу Патриарших. Единственную, между прочим. Тина гордо отряхнула руки.

– Слав, ты мне скажи, какого черта ты глупости спрашивал, а? Откуда у тебя это? Зачем?

– А, это? – лучезарно улыбнулся Славик, поднимаясь из снежной кучки. – Это-то всегда было. Зачем бы мы, по-твоему, тебя на шкаф загоняли? А сейчас парты не было, шкафа тоже, рассмотреть, что ты носишь, никак нельзя – пришлось спрашивать.

На этот раз Тина не рассердилась. На дураков ведь нельзя сердиться.

Максим

Бронированная дверь тяжело закрылась – как будто лязгнула решетка замковых ворот. И куда повели его принцессу?

Макс задрал голову, чтобы посмотреть, в каком окне зажжется свет. Дом был узкий, высокий, темный. Макс хмыкнул: башня! Это страшная черная башня, и в ней теперь заточили его принцессу. Как в компьютерной игре! И он был готов карабкаться вверх по отвесной стене к светящемуся окну, сражаться с драконом и победить.

Только вот для героя он как-то плохо экипирован.

Прав был мальчик: достаточно взять телефон и позвонить. Макс потопал ногами и вытащил из кармана мобильный – мерзнуть ему оставалось теперь совсем недолго.

Через полчаса он уже сидел в своем Буцефале (так Макс звал свой автомобиль) и пил горячий кофе, не забывая при этом поглядывать на окна. Окна в доме-башне загорались нечасто, и Макс давно уже выбрал одно – то, в котором появился свет через несколько минут после того, как за Катей закрылась железная дверь. И чем больше он смотрел на это окно, тем более наглым ему казался яркий свет. И штора кремовая. Просто отвратительно.

Теперь, когда Максу не надо было заниматься физкультурой на берегу лужи, перед глазами его стали разворачиваться картинки одна другой неприятнее.

Вот потеющий толстяк склоняется над работающей Катенькой, трясет усами и блеет козлиным тенором: «Не угодно ли чашку чая?» Катеньке, конечно, не угодно, но она соглашается из вежливости, робко улыбается. Идет на кухню, аккуратно ставит свои ножки в ярких полосатых носочках. Толстяк трясет усами и блестит лысиной, открывает перед ней двери, указывает, слащаво улыбаясь, на угловой диван. У толстяка готов уже коварный план. Он хочет сесть рядом с Катей! Она не садится, конечно, на диван. Умница Катенька выбирает отдельно стоящую табуретку, чтобы никто не мог к ней поближе подсесть. Толстяк трясет своими усами: рухнул его коварный план, но у него есть другой. И вот уже, заслонив от Кати чашку своей толстой спиной, он сыплет туда порошок из белой бумажки. Снотворное! Теперь Катя в его власти! Нужно ее спасать!

Макс резко открыл дверцу машины, выпрыгнул наружу и подышал. «Мы же так не договаривались, – скомандовал себе он, – это же была компьютерная игра, а не черно-белое кино! Это, наверное, от темноты и духоты. Лучше уж на улице мерзнуть!»

Макс принялся ходить вокруг Буцефала. Подмораживало, и под ногами вкусно хрустели льдинки. Здорово, наверное, возвращаться из дальней прогулки на лыжах домой совсем уже под вечер. Когда голова легкая, кровь кипит и дышится легко!

Макс живо представил себе кудрявого прожигателя жизни со сноубордом, как он входит, отряхивая снег, к себе домой, глядь – а вдалеке, в глубине его квартиры, в теплом свете лампы, работает Катенька. Ого! – говорит себе прожигатель жизни. Сноуборд его больше не интересует. Катенька! Вот теперь цель его жизни! Он медленно идет к освещенному кабинету. Подходит и останавливается у Катеньки за спиной. Дышит ей прямо в макушку, негодяй! Катенька, умница, отстраняется. А он хвалит ее работу, она улыбается – о, как она улыбается! Робко и весело. Но, черт возьми, она улыбается ему! Прожигатель предлагает ей чаю, коварный злодей! Но Катя все знает, она отказывается. Тогда коварный злодей, негодяй, прожигатель жизни достает из кармана маленький пузыречек и дает Кате понюхать. Катя падает в обморок. Она теперь в его руках! Ее нужно спасать!

Макс осознал, что он медленно, но неуклонно, как бандерлог в пасть удаву Каа, идет к тяжелой подъездной двери, скрывшей от него его Катеньку. Ног своих он при этом уже не чувствовал. Быстрее! Обратно в машину!

Макс полез на заднее сиденье. Включил печку. Укрылся пледом. Вытянул ноги. Пусть еще будет радио. Вот теперь хорошо.

Из радио лилось танго. Бередил душу, томился, звал куда-то маленький оркестр Астора Пьяццолы. «Разве в нашем климате могло бы родиться такое танго? – думал Макс. – Ночь южная, небо звездное, цикады поют – вот почему такие звуки».

И вот уже знойный красавец с гитарой поправляет, завидев Катю, набриолиненный кок. Катенька его не видит, она умничка, делом занята! Красавец медленно идет к ней, бряцая струною! Он хочет увлечь ее под сень струй! Ах, Катя на него посмотрела. Будь осторожна, Катенька! Они все обманщики! Они под этой сенью знаешь что норовят выкинуть? Страшно даже подумать! А красавец уже поет. Что-то он поет, кстати, странное? «On this night of a thousand stars». А, это «Эвита», – хотел было тряхнуть головой Макс, но красавец уже откупоривал бутылку, вращал глазами. Катя качает головой! Молодец, Катя! «Один глоток, – воздевает руки к небу темпераментный красавец, – неужели это так страшно? Ах, да вы на севере пьете чай. Тогда чашку чая?» Катя растерянно пожимает плечами. А коварный злодей под полой черного плаща уже сыплет сонный порошок.

– Катя, я спешу к тебе на помощь! – крикнул Макс, проснулся, выключил радио («…песня из мюзикла «Эвита» – последней совместной работы великих Тима Райса и Ллойда Вебера…» – успело сказать радио, прежде чем замолкло).

Снежную вечернюю тишину прорезал звук сирены. Озарив тревожным мерцающим светом подножие темной башни, подъехала и остановилась «Скорая помощь». Макс насторожился. Сердце тяжело бухало в груди. Вот из подъезда вышли санитары и понесли кого-то на носилках. Кого? Макс выскочил и побежал туда, пытаясь протиснуться через невесть откуда взявшуюся толпу. Кто-то маленький и хрупкий на носилках. Неужели Катя? Черт, лица не видно.

– Ох, повезли нашу Катю, – сказал где-то старческий голос.

– Что? Катю? – взвыл Макс и даже подпрыгнул, чтобы разглядеть того, кто сказал.

«Скорая» уже отъезжала. Макс сломя голову помчался к верному Буцефалу. Ну, верный друг, не подведи! Макс давил на газ, и Буцефал мчал вперед, не отставая от «Скорой». Дома, фонари, витрины, машины – все неслось, качаясь у Макса перед глазами. Иногда они останавливались на светофоре или в узком переулке, и тогда Максу становилось совсем худо. Что делать? Бежать разгонять машины перед «Скорой»? Откатить вставших во втором ряду? Но «Скорая» как-то справлялась с ситуацией, и Макс ехал за ней дальше.

Вот и приехали к приемному отделению. Макс выпрыгнул из Буцефала и побежал к «Скорой». Из нее выносили и укладывали на каталку миниатюрную старушку. На низкой подушке лежала изящная головка с короткой стрижкой. Сморщенная маленькая ручка на казенном одеяле была покрыта кольцами.

– Сказали же «Катю повезли», – крикнул Макс, задыхаясь.

– Молодой человек, вы кто? Родственник?

– Я? – спросил Макс. – Нет. Да. Не знаю. Где Катя?

– Тогда не мешайте, – сказали медики, поворачиваясь к нему спинами.

Сморщенная ручка в кольцах похлопала по плечу санитара, взявшегося за ручки каталки. Всё остановилось. Макс одним прыжком подскочил поближе.

– Я Катя, – сказала старушка, не открывая глаз. – Екатерина Семеновна.

Каталка снова двинулась. Старушка хлопнула по руке санитара. Махнула рукой: «одну секунду!» Открыла глаза и внимательно посмотрела на Макса. Максу показалось, что глаза у нее смеялись.

– А ты, значит, за своей Катей ехал, да? Думал – это я? – Старуха как-то хрипло каркнула. – Тха!

Ну, точно, старуха смеялась над ним! Одной ногой в могиле, а туда же!

– Все у тебя будет хорошо с твоей Катей. Я тебе предсказываю, – проговорила она и закрыла глаза.

– Ну, что же мы стоим? Поехали! – закончила она совершенно сварливо. Рука с кольцами снова поднялась и махнула. И весь старухин кортеж тронулся с места и скрылся из глаз Макса.

Макс стоял, не замечая, что Буцефал остался брошенным с заведенным мотором и открытой дверцей, не замечая снега, который падал ему на брови и ресницы.

– И что это было? – наконец сказал он вслух. – И как это называется?

– Это называется, довезли и успели, – ответили ему из темноты. – И значит, есть шанс. Вы, кажется, совсем о другом думаете и не поверите мне, конечно, но на самом деле все просто: пока мы живы, есть шанс.

– Почему не поверю? Поверю. Есть шанс. Есть шанс! – повторил Макс со вкусом.

– Есть! – Сигарета в темноте на миг осветила ухмылку старого врача.

Макс махнул на прощанье рукой и побежал к машине. «Есть шанс, – повторял он себе. – И даже если его нет, то он все равно должен быть».

Катя

Склонившись над инкунабулой форматом ин-фолио, Катя думала совсем не о работе. Обычно окружающий мир переставал для нее существовать, отрезанный светом настольной лампы. Старые книги были Катиной машиной времени, они переносили ее из одной эпохи в другую, а она была путешественником, внимательным и благодарным.

– Прости. – Катя погладила книгу.

Как только Катя увидела эту шикарную, поражающую воображение инкунабулу, она сразу же решила сделать закладку к ней. То есть сразу решила, но не стала сразу делать, конечно. Сначала надо было выполнить основное, а работа с книгой – это работа очень кропотливая и совсем небыстрая. Но сегодня она будет делать закладку, потому что с книгой работать в таком настроении нельзя. О книге нужно думать во время работы, а Катя думала совершенно о другом. Катя отложила книгу и взялась за карандаш – она всегда что-нибудь рисовала, когда думала.

Прав был ее начальник. Абсурдно, нереально, невозможно, но правда: начальник был прав. Потому что непонятно, как? КАК ей удавалось быть такой идиоткой?

Как можно было целоваться на эскалаторе с незнакомым человеком, похожим на скандинавского бога? Это же опасно, это очень опасно, боги шутят, а у нас, смертных, качается мир, и его надо придерживать за колонну.

– Да, – оправдывалась Катя, – но раньше я не была знакома с богами и героями. Поэтому я не знала, как надо с ними обращаться.

– Ты и с этим не знакома, – возражала она самой себе, – и это тебя никак не смутило. Неважно, что ты знаешь о богах и героях, но о том, как обращаться с незнакомыми людьми, ты же знала? Им надо вежливо говорить «спасибо» и «извините», а не целоваться с ними!

– Да, но дело не в этом, – возвращалась к самому-самому важному Катя, – уже тысячу лет никто не пытался меня поцеловать – ни боги, ни герои, ни голодранцы. А почему тогда он? Почему меня?

На это Кате ответить было нечего, и она только задумчиво трогала кончиками пальцев свои губы. Мягкие.

– Не хотите ли чашку чая?… гм… Екатерина Александровна? – раздалось за ее спиной.

Катя вздрогнула и уронила карандаш, которым рисовала. На узкой полоске картона (видимо, она первая попалась ей под руку) стремилось вверх, соединяя три мира, дерево ясень, и в его ветвях проступали лица богов и героев.

– Оригинально. – Сергей Сергеевич указал подбородком на рисунок на картонной полоске. – Очень интересно.

– Эммм, это только эскиз, – сказала Катя, отклоняясь и подтягивая к себе картонку.

– Я не знал, что вы и такое умеете. – Сергей Сергеевич пришпилил твердым пальцем рисунок.

– Да, – ответила на это Катя. – О да!

И отодвинулась вместе со стулом.

Сергей Сергеевич с напряженным вниманием изучал рисунок. Кате было немножко не по себе. Ее работа оплачивалась не по часам, а по результату, но все же…

– Я понимаю, что рано спрашивать, но не могли бы вы сказать мне, что это должно… – Заказчик не смог подобрать термина и покрутил пальцами.

– Закладка. – Катя встала и отступила на шаг от стола – так ей было чуть-чуть спокойнее. – Это эскиз закладки.

Сергей Сергеевич оторвался от созерцания рисунка и вперил свой взгляд василиска в нее. Бр-р-р!

Катя сделала серьезное лицо и принялась фантазировать:

– Закладки раньше изготавливались вместе с книгой и, конечно же, были выполнены в едином стиле. Повторяли узор виньетки или орнамент обложки. Это мог бы быть и сквозной персонаж, которого оформитель отправлял путешествовать со страницы на страницу. Я пыталась понять, какой орнамент подошел бы для этой книги.

Катя остановилась. Может, хватит? Но заказчик молчал, и Катя продолжила:

– Материал закладки, разумеется, не картон. Я думала сделать полоску кожи с тиснением. Тиснение я умею делать.

Заказчик продолжал смотреть на нее в упор ничего не выражающими прозрачно-голубыми глазами. Катя не знала уже, что добавить.

– Не здесь, конечно. Я хочу сказать: тиснение – не здесь, а в музее. У нас там есть… все необходимое.

Пауза затягивалась, но добавить Кате было решительно нечего.

– А когда же вы собирались мне сказать, что вам нужны будут… гм… средства… на новые материалы, дополнительную работу? – поинтересовался Сергей Сергеевич тусклым голосом.

– На что? – удивилась Катя. – За работу вы мне и так платите, то есть я надеюсь, что заплатите, – поправилась она, – а полоску кожи проще найти, чем купить…

Катя развела руками. Вся эта ситуация, весь разговор – все это вместе начинало ее раздражать.

– С вашего позволения, – она с грохотом подтянула к себе стул и уселась спиной к заказчику, очень непрофессионально растопырив локти на столе, – мне надо дальше работать.

– Я только хотел сказать, что мне очень нравится, мне показалось, что вот этот эскиз – больше чем закладка, значительнее… – неожиданно сказал ей в затылок Сергей Сергеевич. – Я понимаю, что в процессе работы не надо расспрашивать, но я, видите ли, впервые могу наблюдать… творческий процесс вблизи, и это… новое для меня переживание.

Катя, выпучив глаза (благо Сергей Сергеич был у нее за спиной), переваривала услышанное.

– Собственно, я не хотел вам мешать. Я пришел только спросить, не устали ли вы и не хотите ли чашку чаю.

С ее заказчиком произошли такие стремительные перемены, что они никак не хотели укладываться в бедной Катиной голове.

– А почему вы со мной разговариваете? – спросила Катя напрямую.

Вот это называется выйти из неловкого положения, махом поставив в него другого. Где-то у классиков об этом было.

Но Сергей Сергеевич почему-то не смутился.

– А с вами обычно не разговаривают ваши заказчики? – поинтересовался он.

– Вы у меня первый! – выпалила Катя и покраснела.

– Я польщен, – в голосе Сергея Сергеевича звучала усмешка. – Это честь. И ответственность.

Кате было очень досадно, что ее промах не прошел незамеченным.

– Ну хорошо! – сказала она, резко вставая. Сергей Сергеевич не отстранился, и снова она очутилась чрезвычайно близко от него.

– Я с удовольствием выпью чашку чаю, – отчеканила Катя, глядя ему прямо в глаза, – если ваше предложение еще в силе.

– Вот и славно… – ответил без всякого выражения Сергей Сергеевич и снова (в который раз за сегодня!) удивил Катю, прибавив, – трам – пам – пам.

– Но в чем-то вы правы, – говорил Сергей Сергеевич, удаляясь от Кати и совершенно не заботясь, идет она за ним или нет. – Так называемые деловые отношения – разве это разговор? Разве мы разговариваем?

Катя воровато схватила свой эскиз, сунула в сумку и, независимо посматривая по сторонам, отправилась вслед за заказчиком.

– В теории это называется «вступать в коммуникацию»… Что вы смеетесь?.. А впрочем, вы правы, это, конечно, смешно… но тем не менее назовем ее коммуникацией. И что это такое? Десяток или два десятка кодовых фраз, именно для того, чтобы не общаться и не разговаривать. Поэтому вы правы – можно было сказать, что я с вами не разговаривал.

– А с другой стороны, – перебил сам себя Сергей Сергеевич, – наша с вами ситуация (Катя споткнулась на совершенно гладком полу на словах «наша с вами») – молодая привлекательная девушка (Катя споткнулась еще раз) оказывается в ситуации, когда работать нужно в доме у… (Катя остановилась, чтобы уж совсем не упасть) – у меня, – не сразу, но нашелся Сергей Сергеевич. – Значит, это моя задача – задать тон деловых отношений, вы согласны?

Сергей Сергеевич внезапно остановился.

Катя с размаху уткнулась носом ему в спину.

– Да, – прогундосила она.

– Простите, – сказал, отступая, Сергей Сергеевич, пропуская Катю вперед. – Чай… это (он опять сделал неопределенный жест рукой) здесь.

– А что же вы теперь не задаете тон? – спросила Катя, потирая нос.

– Присаживайтесь, – махнул рукой Сергей Сергеевич и задумался. – Да, не по правилам. Может быть, потому что мне просто интересно с вами разговаривать?

За окном заголосила сирена «Скорой помощи». Катя обрадовалась, что можно не отвечать. Она встала и подошла к окну, чтобы можно было потом легче попрощаться и уйти. Все равно работа сегодня не задалась.

В толпе вокруг «Скорой» (почему в подобных случаях всегда так быстро собирается толпа?) потешно подпрыгивал и вытягивал шею ее герой. Катя улыбнулась. Рядом с ее призрачным отражением в зеркальной черноте окна возникло еще одно – Сергея Сергеевича.

– Ой, – сказала Катя, – мне нужно идти.

– Срочно! – пояснила она уже из коридора.

– Потому что очень поздно уже! – добавила Катя, надевая ботинки.

– Боюсь, что работа вечером совершенно непродуктивна, – закончила она, заслоняясь входной дверью, как щитом. – Я спрошу у своего начальника, когда он меня отпустит. Может быть, даже вы с ним напрямую договоритесь.

– До свидания! – вспомнила она уже в лифте.

Но даже когда створки лифта за ней закрылись, Кате казалось, что вслед ей продолжают смотреть голубые глаза василиска.

Валентина

Вадик Безрядин выполнял упражнения с гантелями. Гантели были больше похожи на гири, а сам Вадик в своем спортивном костюме, туго обтягивавшем его тренированное тело, напоминал циркового силача. Тина дула в воротник шубки и ждала, когда же он начнет перекидывать гантели, как силовой жонглер.

От незамерзшей воды на пруду шел пар. Бледное зимнее солнце только-только поднималось сквозь морозную дымку. Снег, выпавший вчера ночью, весело блестел прямо Тине в глаза, она щурилась и смотрела сквозь ресницы.

Как, оказывается, красиво утром! Вот и польза от встреч с бывшими одноклассниками. Когда бы еще Тина собралась встать и выйти поутру на прогулку? Когда она вообще выходила утром на прогулку? Пожалуй, что никогда. Нет, был один раз в ее жизни, когда муж, тогда еще не бывший, позвал ее на рыбалку (ее! на рыбалку!). Тина не стала отказываться – у них по умолчанию было принято не отказываться от предложений друг друга, – но приложила все силы, чтобы до внезапно спятившего супруга дошло, что такие предложения ни в какие ворота не лезут! А потом сидела на высоком крутом берегу и смотрела сквозь смеженные ресницы на золотой туман над рекой. Он был почти прозрачный и светился каждой своей микроскопической каплей. Получалось золотое сияние везде и отовсюду. В нем можно было ходить, и его можно было трогать. Оно продолжало светиться и наполняло душу ликованием. Вниз к реке Тина спустилась бегом, чтобы рассказать о чудесном тумане, но наткнулась, как на стену, на холодный взгляд супруга – результат ее стараний «донести» и «дать понять». Никогда потом они подобного опыта не повторяли. «А жаль», – внезапно поняла Тина.

– Ты очень плохо делаешь, что не тренируешься! – твердо сказал Вадик Безрядин над ухом у Тины.

– Я тренируюсь, – задумчиво ответила она, все еще глядя на морозную утреннюю дымку в небе, напоминавшую ей тот золотой туман.

– Фитнес какой-нибудь! Аэробика! – презрительно прокомментировал Вадик. От Вадика и его гантелей шел пар. – Ненавижу всю эту физкультуру в клубах! Бронхи расширяются, и ты дышишь не свежим воздухом, а испражнениями немытых тел.

Тина закрыла глаза, пережидая, пока прокатится волна тошноты (она и вправду была очень чувствительной, но уже давно не гордилась этим). Выдохнула, посмотрела на Вадика, решая, стоит ли спрашивать его, насколько чистым может быть воздух в пятидесяти метрах от Садового кольца. Решила, что не стоит.

– Ну что? Ты позанимался? И заслужил свой завтрак?

– Пожалуй, – расправил плечи Вадик. И сразу же чуть не споткнулся о маленькую собачку. – У-у, крыса!

Тина сделала вид, что ничего не слышала, и пошагала в сторону своего любимого кафе. Вадик шел рядом. Сейчас кофе, свежевыжатый сок и круассан. Банально, но так вкусно! И никогда не надоедает. Наверняка это неправильный завтрак. Интересно, а что едят по утрам правильные физкультурники?

– А что ты ешь на завтрак? – Она лукаво посмотрела на Вадика снизу вверх, пряча улыбку в воротнике шубки.

– Пророщенные зерна.

– М-м-м! Какое продвинутое кафе у нас на Патриарших, готовят пророщенные зерна для любимых клиентов! А я…

– Ненавижу это кафе! Вообще кафе ненавижу!

Тина не знала, что нужно отвечать в таких случаях. Спрашивать, почему? Или делать вид, что не слышала? Все-таки ненавидеть – это так… неправильно. Правильно – ко всему относиться легко, и все правильные люди делали неимоверные усилия, чтобы эту внешнюю легкость поддерживать.

– А куда же мы идем? – догадалась наконец, что можно спросить, Тина.

– Мне сначала надо в душ, поэтому домой. Мой дом – вон там, во дворе с аркой.

«Ого!» – подумала Тина.

– Я помню, Вадик, – взмахнула она ресницами, – но утренние визиты… это как-то неудобно… Мне не хотелось бы никого смущать.

Немножко посмущаться, чуть-чуть пококетничать – это очень полезно. Тина помнила, что Вадик не женат. С кем-нибудь он, конечно, встречается периодически, но если скажет сейчас, что до утра у него никто никогда не остается, то можно из пешек сразу пройти в дамки!

– Действительно, – подумав, ответил Вадик, – лучше не смущать. Но ты меня можешь подождать у подъезда и проводить меня потом на работу.

Тина потеряла дар речи.

– Я хожу на работу пешком. Это очень полезно, – все так же твердо заявил Вадик.

– Мне срочно нужен кофе! Да-да! Совершенно срочно! – Тина даже не пыталась представить свое паническое отступление как грамотную ретираду. Главное – ноги унести.

Она махнула, не глядя, рукой (как Лайза Миннелли в финале фильма «Кабаре») и упорхнула, скрылась из глаз.

Ну а что еще можно было сделать?

И только развернув на коленях крахмальную салфетку, она расхохоталась. Официант принес ее сок, а Тина вместо «спасибо» простонала сквозь смех:

– Гири! Гантели! Свежий воздух! Пророщенные зерна!

– Вы хотели пророщенные зерна? – вежливо осведомился официант. – Мы как раз вводим их в утреннее меню. Многие спрашивают.

– Я хочу свой круассан, – перестала смеяться Тина. – А вы что едите на завтрак? – спросила она у официанта.

– Я? – испугался тот.

– Да-да, вы! – покивала Тина и подбодрила его улыбкой.

– Мюсли, хлопья, – как-то неуверенно затянул он. – Но я не успеваю вообще-то. Бутерброд с колбасой! – вдруг выпалил он. И оглянулся по сторонам – никто не слышал? – Ну и здесь кофе, если успеваю пораньше прийти.

– И я кофе! – подмигнула Тина. И сама себе удивилась: что это за эгалите и фратерните?

Официант тоже смутился и быстро ушел, сутулясь и косолапя. Потом бегом вернулся:

– А зерна нести?

– Какие зерна? – удивилась Тина.

– Пророщенные! – с энтузиазмом воскликнул официант. – Вы же спрашивали? Или я не понял?

Мальчик фантастически быстро переходил от энтузиазма к смущению.

– Вы все правильно поняли. Только это не для меня. Мой одноклассник хотел зерна. Но потом решил, что в кафе их быть не может. И ушел.

– Зря! – доверчиво улыбаясь, воскликнул официант. – Вы скажите ему тогда, что у нас есть как раз. И зерна. А потом еще будет соя… разная. Это новое меню, я пока не очень хорошо выучил… – тут он опять засмущался и замолк на полуслове.

– А мне только кофе и круассан, – выручила его Тина.

– Да, точно! – выкрикнул он и убежал.

«Сказать, что ли действительно Вадику, что здесь есть зерна?» – размышляла между тем Тина, и тут же ей стало смешно от этой мысли. Легко было представить его реакцию: «Зерна? Разве это зерна? Они подают отвратительный ибсинг ибсонг, от которого желудок скукоживается, а нужно употреблять только ибсинг ибсунг, который желудок расширяет!» Ну, или наоборот.

«Жалко только, что я не поднялась к нему домой, – продолжала размышлять она. – Вот бы посмотреть на его подругу жизни. КАК? Как она все это переносит? Она тоже верит в ибсинг и ибсонг? И в гантели на свежем воздухе? Тогда почему он один делает свою гимнастику на морозе, а не с ней? Наверное, она говорит «Да, милый! «Конечно, милый!» и спокойно занимается своими делами».

– Это, конечно, вариант, – подытожила Тина, – только я ей не завидую.

А тут и кофе подоспел.

И Тина занялась своим любимым делом: стала пить кофе и смотреть в окно. А там полыхал бриллиантовыми огнями снег, и солнце весело забиралось все выше и выше по небу. «Жизнь прекрасна вне зависимости от нас, – решила Тина. – Прекрасна сама по себе. А мы иногда видим это, иногда – нет».

И отпила еще кофе. Неполезного. Но очень вкусного.

Максим

Всё надо было начинать с нуля.

Макс уже несколько дней заезжал на работу только по утрам, а все остальное время стоял со своим Буцефалом у подножия дома-башни. В дневном свете она была не настолько мрачной, как ему показалось в первый раз, но Макс все равно эту башню ненавидел. Как могла Катя исчезнуть на несколько дней, он не понимал и не мог отделаться от мысли, что страшная башня поглотила его принцессу.

На самом деле Макс догадывался, что офис, оборудованный им в Буцефале, никоим образом не помогает внимательному наблюдению. Он, разумеется, и хотел бы не сводить глаз с подъезда, но приходилось признаться, что компьютер неумолимо засасывал взгляд и внимание. У Макса никак не получалось поставить Буцефала поближе к входной двери, и он опасался, что Катя могла все-таки пройти мимо, пока он сидел, уткнувшись носом в документы. Макс старался почаще прогуливаться около двери, но каждый раз был отгоняем бдительным консьержем.

«А еще работа… нет, так говорить нельзя… и главное – работа. Работа ревнива, все время, украденное у нее, она заставляет возвращать вдвойне и втройне. Дела накапливаются и запутываются». Прежде чем делать эти дела (Макс любил говорить «работать работу»), их надо распутывать и приводить в порядок. А тут еще работнички вообще перестали работать, занятые конкурсом «Начальник года». Макс ужасно жалел, что он им это разрешил.

Самым логичным было поставить здесь кого-нибудь наблюдать вместо себя – Макс миллион раз об этом думал, – но кого? Никто, кроме Макса, не знал Катю в лицо. Было, конечно, видео с подметкой, но единственным крупным планом этого видео был полосатый носок. А лицо Катино было видно плохо. Макс сомневался, что вне контекста – то есть лужи, Макса и подметки – его работнички Катю опознают.

– Эх! – Макс стукнул кулаком по рулю, открыл дверцу, спрыгнул с подножки. Наступало время «обхода»: каждый час Макс обходил вокруг башни, и каждый раз, когда он проходил мимо двери, ему приходилось ругаться с консьержем. Точнее, консьерж ругал Макса, а Макс его посылал.

Вот и сейчас, как только Макс показался в поле зрения видеокамер, дверь открылась, и на него пошел мужик, растопырив руки и воинственно сверкая единственным зубом.

– Кому говорю, пшел, пшел отсюда! Кыш! Иди себе, гуляй! – сразу было видно, что мужик привык кур из своего огорода выгонять.

– Слышь, мужик, а как тебя зовут? – спросил Макс.

– Что, жаловаться будешь? А жалуйся. Дядя Коля меня зовут. Я жалоб не боюсь, я свою службу несу как надо. У меня нареканий нету. Мне еще спасибо скажут, что я тут… бомжей отгоняю.

– Это я бомж? – развеселился Макс.

Дядя Коля задумался, но ненадолго.

– А то! – сказал он. – Четвертый день уж почитай в машине живешь. Бомж и есть.

Макс расхохотался. Отсмеявшись, пошел в машину (дядя Коля не уходил к себе в привратницкую, стоял в дверях и внимательно наблюдал за Максом), достал из машины бутылку виски (как-то подарили, а она так и осталась валяться в багажнике), взял еще два стаканчика и вернулся к дяде Коле. Макс и сам толком не знал, что его побудило это сделать.

– Выпьешь со мной, дядь Коль? – спросил он, отвинчивая колпачок.

– За что? – деловито спросил тот.

– Да так просто. – Макс протянул дяде Коле стакан. – За то, что ты молодец.

– Ну, вздрогнули! – сказал дядя Коля. И немедленно выпил.

– Мои работнички так не работают, как ты. Они там балду без меня гоняют. Конкурс у них! – снова стал заводиться Макс.

– А че ж ты здесь торчишь, а не на работе? – внимательно посмотрел на Макса дядя Коля. – Налить еще?

Теперь оказалось, что бутылку держит дядя Коля. Макс не возражал. Дядя Коля налил, и они еще раз выпили.

– Да девушку одну мне надо найти, дядь Коль. Мы с ней познакомились, и очень она мне понравилась. Только вот номер телефона взять у нее не успел. А девушка знаешь какая? Эх, жаль, что ты ее не видел!

– Так я ж ее видел!

– Верно, дядь Коль, ты ж меня от нее отгонял!

Теперь Максу казалось, что не было у него в жизни лучше момента, чем тот, когда консьерж дядя Коля отгонял его от Кати.

– Ну, за любовь! – предложил дядя Коля.

– За любовь! – согласился Макс.

– Вот из всех людей, дядь Коль, только ты ее и видел, – мечтательно сказал Макс. – Ты меня понимаешь? Понимаешь, почему я тут… какой день?

– Четвертый, – подсказал дядя Коля.

– Да, четвертый день стою. Понимаешь ты меня, дядь Коль?

– За понимание!

– Да, за понимание!

– Нет, не понимаю.

– Это ты зря, дядь Коль! Я к тебе со всем уважением…

– Ты меня уважил, и я тебя уважу. Чего тебе здесь стоять, если я уже здесь стою?

– Не понял.

– Смотри, я и так здесь стою. Когда девушка твоя пройдет, я ее и замечу. А дальше ты сам мне скажи: куда тебе – в машину стучать или по телефону звонить?

– Держи бутылку, дядь Коль, – мгновенно протрезвел Макс. – Так, вот тебе номер телефона, звони мне сразу.

– Как только, так сразу!

– Дядь Коль, ты гений! – проорал Макс уже на ходу, крупной рысью убегая в сторону метро.

– А то! – сказал дядя Коля уже сам себе. – А машина? – вдруг вспомнил он. – Ах да, выпивши нельзя за руль. – Дядя Коля махнул рукой.

– А то! – сказал он, закрывая дверь. – Давно бы по-человечески поговорил и не торчал бы тут четыре дня, как бомж, не спал бы в машине. А то!

Катя

С тяжелым сердцем Катя ехала к заказчику. Если бы не работа, она бы еще долго избегала и эту станцию метро, и даже эту ветку. Опять проехать по тому же самому эскалатору! Опять пройти мимо той самой лужи! Как живут, интересно, люди, у которых случается один роман за другим? Избегают половины станций метро, потому что «Белорусская» навсегда связана с Геной, а «Краснопресненская» – с Жорой? Или станция у них остается станцией и ни с кем она не связана? «Фрунзенская» у Кати теперь была прочно связана со скандинавским богом Максом – что тоже странно, рассуждала Катя: с Максом они виделись здесь один раз, а реставрировать книгу, то есть к Сергею Сергеичу, она ездила каждый день. Сергей Сергеич, – б-р-р-р! Раньше она его просто боялась, но теперь, в своей любезной модификации, Сергей Сергеевич просто вгонял ее в панику.

После того как он угощал ее чаем и дышал в затылок, Катя несколько дней манкировала работой, но тут пришла страшная платежка за квартиру, и Кате пришлось взять себя в руки. Без денег за эту работу в этом месяце ей концы с концами не свести.

Катя подавила вздох и постаралась улыбнуться консьержу.

– О, здравствуйте, добро пожаловать! – засуетился он, показывая в приветливой улыбке свой единственный зуб.

– Приятно, когда тебя так тепло встречают, – не покривила душой Катя.

Она поднялась на лифте и дотащилась до входной двери, все более замедляя ход. Подняла руку к звонку, но позвонить не решилась.

– Пока еще на воле, – жалобно сказала она вслух, – хоть несколько секунд.

– Перед смертью не надышишься, – сурово ответила Катя самой себе.

– С кем это вы разговариваете? – строго спросила домработница, открывая дверь.

Катя чуть не бросилась ей на шею от радости.

– Вы просто волшебница! – объявила она, ликуя, но все-таки приостановилась, не зная, за что бы похвалить эту добрую женщину. Нельзя же было сказать: «Слава богу, что вы не Сергей Сергеевич». – Я еще не позвонила, а вы уже открыли дверь. Как вы догадались?

– Домофон звонил, – настороженно сказала домработница. Она не понимала причины Катиной эйфории.

Ну, не понимает, и слава богу!

– А я сразу за работу! – сообщила Катя, отдавая свое пальто.

– Сергей Сергеич велел подать вам чаю, когда захотите. И поесть, если проголодаетесь.

«Мне здесь кусок в горло не полезет», – подумала Катя. Но вслух сказала только:

– Нет-нет, спасибо, я сыта.

– Вмиг узнаешь воспитанного человека: он всегда сыт, – негромко проговорила домработница.

– Гоголь! – обрадовалась Катя неожиданной литературной встрече. – Это Плюшкин говорил. Любимая цитата моей бабушки. Была. Простите, а мне кажется, я не спросила еще, как вас зовут.

– Правильно кажется. Не спросили. Меня зовут Нина Семеновна.

– А меня Катя.

– Катерина Александровна. Не Катя, а Катерина Александровна, – многозначительно кивнула головой Нина Семеновна.

– Почему? – удивилась Катя.

– А то весь век пробегаете в катюшах да катях.

Потрясенная этой мудростью, Катя отправилась работать. Чтобы оправдаться перед книгой, Катя принесла ей уже готовую закладку. Закладка была – загляденье, даже с точки зрения очень придирчивой Кати. Широкая полоска кожи с золотым тиснением, позолота тусклая и в некоторых местах как бы стершаяся. Этого эффекта Катя добивалась особенно долго. Она открыла книгу, вложила в нее свою закладку и залюбовалась.

– Вот за что я люблю свою работу, – сказала Катя книге, – за то, что получается вот такое.

И за книгу ответила:

– Ты, Катя, молодец!

– Подтверждаю: вы, Катерина Александровна, умница и талант! – сказал за ее плечом Сергей Сергеевич.

Катя чуть не упала со стула.

– Всегда хотела узнать, как себя чувствуют люди, которых часто хвалят, – от неожиданности она выпалила то, что думала.

– И теперь, когда вас хвалят, вы обнаружили, что это совсем не так приятно, как кажется со стороны? – проницательно заметил Сергей Сергеевич.

И тут затрезвонил старенький Катин телефончик. Она даже вздрогнула. И Сергей Сергеевич, кажется, вздрогнул.

– Катюха, ты где? – громко кричал в телефоне музейный программист Сева. – Срочное дело! Есть чем записать?

– Да, – Катя привычным жестом вынула из-за уха карандаш.

– Пиши номер: 2-12-85-06.

– Записала, – сказала Катя Севе, а потом повернулась и сочла нужным пояснить Сергею Сергеевичу: – Это из музея. Что-то срочное. Извините.

– Короче, Катька, ты, оказывается, теперь звезда Ю-Туба, десятки тысяч просмотров!

– Что? – не поняла Катя, до сих пор общавшаяся с компьютером только через Севу.

– Неважно! Тебя ищет один крендель – грязный, с велосипедом, который руками в лужах любит копаться!

– Знаю такого, – обрадовалась Катя.

– А он полмира вверх дном перевернул, чтобы тебя найти. Вообще-то оно сработало бы обязательно, если бы… но он же не знал, что есть еще на свете девушки без компьютера.

Катя только молчала и блаженно улыбалась.

– Короче! Это его номер телефона. Напиши ему хоть смс, что ли, если ты не можешь прокомментировать видео.

– Я? Смс? Ему? – поразилась Катя.

– Если хочешь, приезжай сюда, я покажу видео, а потом напишу за тебя комментарий, но вообще это детский сад какой-то. Давай, пиши смс. Напиши: привет, я девушка в одном ботинке. Понятно? Все, давай, отбой! Мне еще начальника года, блин, работать.

Голова у Кати мгновенно опустела, а сердце забилось гулко и часто.

«То, что со мной было раньше, это не паника, – пронеслось как бы светящимися буквами в совершенно пустой голове, – паника – это сейчас».

Сергей Сергеевич стоял у нее за спиной и лишал ее свободы воли и свободы мысли. А тут он еще и заговорил:

– Катерина Александровна, а нельзя ли посмотреть на тот эскиз, что я видел в прошлый раз? Я, честно говоря, хотел сделать вам предложение: вы доведете до конца рисунок, который я видел на эскизе, а я его у вас куплю.

– Предложение? – услышала единственное слово Катя. – Извините меня, я на секундочку, я сейчас вернусь.

И она убежала из квартиры Сергея Сергеевича раньше, чем Нина Семеновна вынесла ей пальто.

– Мне надо на волю, – твердила она в лифте, – мне надо на волю, хоть ненадолго, мне надо написать сообщение скандинавскому богу.

– Как же я ему буду писать? – огорчалась она, выходя из лифта.

– Куда вы? – бросился ей наперерез консьерж, широко раскрыв руки.

– Что я вам, курица, что ли? – увернулась от него Катя и потянула на себя подъездную дверь.

– «Привет» я уже написала, а вот где здесь запятая? – выпалила она в лицо Максу. Лицо, кстати, у него было красное и распаренное, куртка расстегнута, волосы спутаны. Макс сгреб Катю в объятья и принялся кружить.

– Успел, слава те господи! – приговаривал он.

Ни он, ни она не заметили, как в дверях появились консьерж со своим зубом и Нина Семеновна с Катиным пальто. Макс поставил Катю на землю, но не выпустил из рук и теперь целовал ее в щеки, в уши и в волосы.

– Успел наконец-то! – улыбался у двери дядя Коля. – А она чуть опять не убежала! Прыткая такая!

– Они все бегают, – покачала головой Нина Семеновна.

– Макс! – позвала Катя.

– А? – с трудом оторвался от нее Макс.

– Ну а запятая-то где? – требовательно спросила Катя.

Валентина

Горьковской трассы Тина немного опасалась. Она ездила по ней много лет назад, в темноте, и дорога была такой, как будто ее бомбили. Впрочем, в те времена, когда Тина была в последний раз на Горьковской трассе, почти все дороги были такие.

«Все же что-то меняется в нашей жизни к лучшему», – подумала Тина, проскочив беспокоившую ее трассу на одном дыхании.

«Что-то, но не всё», – добавила она, выехав на деревенскую дорогу.

Эта дорога осталась такой же, как и в девяностые: с гигантскими ямами, ухабами, провалами и канавами. Все ямы и провалы были залиты водой, подернуты тонким ледком и присыпаны снежком. Хуже может и можно, но Тина это «хуже» не могла себе даже вообразить.

Мимо нее, бодро виляя высокой белой кормой, проехал «Порш».

«У него, наверное, есть подробная карта ловушек», – с завистью подумала Тина, попробовала прибавить газу и попалась – колесом в глубокую дыру в асфальте.

Тина выбралась из машинного тепла и принялась ругаться вслух, оглядывая колесо, попавшее в западню. Западня была сделана на совесть, и ее маленькой игрушечной машинке ни за что было из этой западни не выбраться.

– Здесь надо на «Ниве» ездить, на «козле», а лучше на тракторе! – утешала Тина свою бедную машинку.

– Нет, ну этот-то! – простирала она руки к далекой белой корме «Порша». – Вот этот, хотела бы я знать, как он здесь ездит? Как? Он свою карту ловушек выучил наизусть и съел, да? Чтобы враг не прошел? Здесь никто не пройдет: ни свой, ни чужой!

Тина разорялась совершенно напрасно – ни одна живая душа ее не слышала.

Вдоль улицы тянулись глухой стеной высоченные заборы. За заборами высились солидные дома в два или три этажа. Нигде не было ни палисадника, ни деревянного дома с белыми наличниками, ни кошки в окне, ни бабки с пустым ведром. Тина сейчас была бы рада даже пустому ведру. Хотя какой, казалось бы, толк от бабки? Небо спускалось все ниже и ниже и обещало скоро спуститься совсем и накрыть толстым мягким снегом все вокруг до следующей весны.

– Э, нет! – стряхнула с себя оцепенение Тина. – Здесь, пожалуй, можно замерзнуть вернее, чем в тайге. И тебя даже весной не откопают, потому что и весной им здесь будет не до тебя и не до твоего трупика.

Тина выхватила телефон, как волшебную палочку, и вызвала доброго духа:

– Я доехала до тебя. Почти! Только попала в ловушку. Уже в этом вашем, как его, Рыбном или Рыбачьем. Что ты говоришь? Раково? Да какая разница. Выходи из-за своего забора – какой тут забор твой? – и иди меня доставать. Нет, ты сначала меня достань отсюда, а потом будешь рассказывать, какой у тебя забор.

Кирка Сидельников появился очень скоро – высокий, широкий, в неожиданной камуфляжной куртке (раньше Кирилл был большим франтом и кроме двух десятков дорогих костюмов держал у себя в гардеробе пару смокингов).

– Кирка! – обрадовалась Тина и тут же решила блеснуть остроумием: – Ты теперь работаешь в МЧС?

– И тебе привет! – ответил Кирка, подкладывая какие-то досочки под колеса многострадальной машинки.

– Нет, что, правда? И ты только что с задания? – резвилась Тина.

– Я сиденье отодвину? – без всякой вопросительной интонации спросил Кирилл и ловко вывел машину из ямы. Может быть, яма была не такой страшной?

– Или ты пешком? – снова задал он вопрос без вопроса, приглашая Тину на пассажирское сиденье ее собственной машины.

На секунду Тине показалось, что она совершенно не знает этого человека и что ей страшновато садиться к нему в машину… «Это же моя машина!» – одернула себя Тина, пристроила себе на лицо самую беззаботную из своих улыбок и триумфально заехала за нужный забор в качестве пассажира.

– Раздевайся, проходи, я сейчас чай поставлю, – бросил Кирилл и ушел куда-то в глубь огромного дома, в котором можно было разместить футбольную команду со всеми игроками запаса. И они бы смогли здесь не только жить, но и тренироваться.

– Скажи мне, Кирка, а ты почему не мог приехать в Москву? – лучезарно улыбаясь, задала она вопрос своему спасителю. – Ты тоже ненавидишь кафе, как Вадик Безрядин?

– А что Вадик? – спросил Кирилл.

– Ненавидит кафе, кофе, фитнес-клубы и маленьких собачек.

– Ну, насчет маленьких собачек я, пожалуй, с ним согласен, – пожал широкими плечами Кирилл. – Ты же видела моего Варвара? (Гигантский сенбернар Варвар степенно встречал их у ворот, и не заметить его было невозможно.)

– Еще гимнастика – по этому вопросу вы тоже наверняка согласны. Вадик каждое утро делает по полчаса гимнастику на свежем воздухе.

Тина сделала паузу, ожидая эффекта.

Кирилл почему-то промолчал, хотя под тонкой майкой видны были очень внушительные бицепсы. Да и остальные мышцы – те, что не были видны, но только угадывались, – были более чем в порядке.

– Тебе точно есть чем похвастаться, – продолжала улыбаться Тина и выразительно посмотрела на торс бывшего одноклассника.

– Да нет, мне как раз хвастаться нечем, – ровно сказал Кирилл и отвернулся к чайнику.

Тина вздохнула и мысленно засучила рукава. Опять никаких развлечений и одна работа. Что они, сговорились, что ли?

– Кир, налей мне чаю и сядь уже! – протянула она с самой просительной интонацией, на которую была способна.

Кирилл поставил на стол пузатый чайник и сел.

– Я тебе с чабрецом заварил. У меня еще с лета остался. Меду хочешь? У меня свой.

– Кто бы сомневался… – под нос себе сказала Тина.

Они помолчали. Первой не выдержала Тина:

– Кир! Давай уже сразу говори, что с тобой происходит. Потому что я тебя совсем не узнаю. Не то чтобы другие не изменились – нет, изменились, и очень даже. Но это какие-то другие изменения, понятные.

Кирилл молчал, глядя, как безостановочно меняется поверхность чая в чашке: янтарный глянец покрывается серебристой тончайшей корочкой, она тускнеет, разламывается на островки, островки превращаются в нити, нити скручиваются в спирали и улетают вверх. А потом опять все сначала.

– Кира! Я зачем сюда перлась на своей любимой машинке по буеракам, если ты никого видеть не можешь?

– Видишь, как ты лучше меня все объяснила. Видимо, поэтому я здесь и сижу между операциями. Ребята шутят: у тебя фамилия Сидельников – вот ты и сидишь. А ты правильно догадалась: я от людей подальше сижу…

Тина решила не поддаваться на скорбный тон и вернуться в нормальное русло:

– Вот видишь, не зря ты химию зубрил, готовился в медицинский. Теперь оперируешь. Какая у тебя специализация? (Тина, как и все, смотрела когда-то «Скорую помощь» и смутно помнила, что у хирургов бывают какие-то «специализации».)

– Я, Валя, военный хирург. Оперирую все подряд, без специализации, но если ты хотела про наши операции спросить – то это не то, о чем ты подумала, это военные операции. Или спасательные. Но суть от этого не меняется – в любом случае это означает очень много крови, грязи и страданий.

Главное было сказано, Кира вдруг перестал разглядывать пар над своей чашкой.

– Знаешь, что мне сказала жена?

– У тебя есть жена? – поразилась Тина. Но ее опять никто не слушал.

– Она мне сказала, что я не человек больше. И я сегодня понял, откуда она это взяла. Действительно, не могла же она это придумать. Это из Стругацких, из «Пикника…», там было про Зону: радиации нет, вообще никаких мутагенных факторов нет, а люди мутируют. Это похоже на самом деле. И совсем уж странно, что это сказала моя жена, то есть что она сказала нечто близкое к истине.

– Жена! – не смогла сдержаться потрясенная Тина. Фиг бы она поехала в деревню, если бы знала про жену.

– А! Жена – да. Есть у меня жена, работает в WWF, но защищает почему-то не тигров в тайге, а кошечек в питомниках, городские парки и свободу слова. Ей обязательно надо кого-то спасать. Оказалось, что мне тоже. Только я всегда думал, что спасать надо конкретно: взять человека, у которого вместо ноги фарш, и спасти его. А потом еще одного, и еще. И так дальше – до тех пор, пока не будет больше нужна твоя помощь. Понимаешь?

Тина кивнула. Она действительно понимала.

– Только видишь, какой получается фокус. Работая по локоть в крови, мы, наверное, меняемся и сами не замечаем как. Людям становится с нами страшно. Вот тебе было страшновато садиться со мной в машину. Тебе! Со мной! В твою машину! Так что какой-то мутирующий фактор есть.

Тине стало неловко, а Кира сидел напротив и смотрел на нее с надеждой. Она не знала, кто прав и кто виноват, и даже не собиралась начинать об этом думать. Но Кирку надо было утешить. Обязательно. Наконец она догадалась:

– Кто у тебя был самый важный человек в детстве?

– Дед, – не раздумывая, сказал Кирилл.

– А дед войну прошел, правда?

– Да. Он у меня единственный дед. Другие мужчины в нашей семье с войны не вернулись.

– Кир, вот твой дед прошел войну, видел и кровь, и грязь, и страдание, как ты говоришь. Но это же не значит, что он перестал был человеком.

– Может, он тоже сомневался? – задумчиво сказал Кирилл.

– И ты сомневаешься! И это хорошо! Я читала, что критика, то есть критическое отношение к собственным действиям, – это есть главный критерий психического здоровья.

– Валь, а ты психолог? – очнулся Кирилл. – Извини, что-то я тебя не спросил раньше.

– Нет, я исповедник! – мрачно пошутила Тина. И не удержалась от вздоха. Зря она сюда ехала. И ведь теперь не уедешь.

За окном валил снег. Снеговая туча накрыла землю, и теперь казалось, что всё на земле медленно поднимается вверх – навстречу небу.

– Придется тебе здесь со мной пережидать снегопад, – сказал Кирка. – Не боишься – со мной? Или – хочешь, я буду за тобой ухаживать?

К сожалению, Кира шутил. Или к счастью.

– Лучше не надо! – засмеялась Тина.

– Тогда давай теперь я тебя буду слушать, – предложил Кирилл.

– Ох, это долгая история… – испугалась Тина, которой давно ничего такого не предлагали.

– Времени у нас много. – Кирилл кивнул на окно, за которым шел снег.

Тина кивнула, устроилась поудобнее и начала рассказывать.

Максим

Густой снег валом валил на землю. В этом снегу Макс шел, держа Катю за руку, и был уверен, что ступает по облакам. Иногда сквозь снег проступало здание или дерево – и тут же пропадало из вида. В очертаниях вереницы сугробов смутно угадывались горбатые спины машин. То тут, то там неожиданно вырастал целый лес елочных базаров, и укутанные продавцы, нахохлившись, неподвижно сидели под своими елками.

Каждые пять минут Макс останавливал Катю, притягивал к себе и целовал в тугие холодные щеки. Тогда снег начинал идти быстрее. Катя запрокидывала голову и смеялась. Макс крепко держал ее и сдувал с ее ресниц снежинки.

Редко-редко мимо них проходил заснеженный пешеход, но каждый раз он был как будто из другой сказки и шел мимо, не замечая Макса и Кати.

Они шли целую вечность по старым улицам и переулкам. Одни Макс не помнил, другие – не узнавал. И вообще, если бы у него вдруг спросили, что это вокруг него, где он находится и в каком времени все это происходит, то он не сумел бы ответить, поскольку в глубине души был уверен, что чудесная Катя знает тайну волшебной дверцы, ведущей в другой мир, где все по-другому. И сейчас они были с Катей в необыкновенном городе, где не гудят машины, не мигают рекламы, не толкаются прохожие, не шумит Садовое… Может, здесь и Садового нет – Макс нисколько не удивился бы, если бы в Катином мире его и вправду не было.

Прямо перед ними вырос огромный дом, они зашли внутрь и долго топали, сбивая снег, по просторной и светлой лестнице. Катя вертела Максом как хотела, отряхивая его куртку сзади и спереди. Белые пальчики Кати проворно побежали вверх по теплому дереву перил, и Макс потопал следом.

Видимо, он очень громко топал, потому что на одной из площадок высунулась из двери старушка с белыми как пух волосами, спросила: «Катенька?» – и больше ничего не спросила. А Катенька только засмеялась и сказала: «Это со мной, Анна Афанасьевна! Это Макс». Макс просто раздулся от гордости, но все-таки пожалел, что у него не было каких-нибудь катиных сумок – показать этой Анне Афанасьевне, что он при деле: сумки несет.

Катя толкнула высокую коричневую дверь, а потом втолкнула внутрь Макса, который как раз сообразил, что можно не останавливаться, чтобы поцеловать Катю, а просто поднимать ее и держать на весу, целуя куда попало. Когда она начинала брыкаться, он счастливо хохотал. Опускал ее на землю, чтобы она сделала два-три шага, и потом все начиналось сначала.

– А тут что? – спросил Макс, оказавшись в старой-престарой квартире. В прихожей Макса поразил старинный диван с резной деревянной спинкой и увесистый черный телефон на специальном столике. Больше в сумраке прихожей ничего не было видно. Из-за приоткрытой двери сочился слабый белый свет.

– Тут я, – сказала Катя, – живу.

– Одна? – уточнил Макс. А то мало ли что?

– Одна, – ответила Катя. – Раньше с бабушкой, а теперь одна.

– Мне уж-жасно жалко, что я не могу по всей форме представиться твоей бабушке, – искренне сказал Макс и угадал. Катя подошла к нему близко-близко (Макс перестал дышать), крепко взяла его двумя руками за виски и поцеловала так, что у Макса зашлось сердце. Прозрачный белый мир, сотканный из невесомого снега, куда-то делся, под ногами у Макса разверзлась земля, и его сердце стало падать туда, вниз, и он – вслед за ним. Он то летел в глубоком колодце, то пробирался в темной кроличьей норе, то летел по наклонному туннелю, то снова падал в бездонный колодец. А когда он наконец приземлился на кучу сухих листьев (нет, все-таки на постель, кажется), то от всего этого долгого, как жизнь, путешествия у него осталась одна только фраза: «У меня очень смешные трусы, поэтому закрой глаза и не смотри, как я их снимаю». Макс прокрутил эту фразу в голове два или три раза, пока до него дошел смысл (интересно, я послушался или нет?), а потом он расхохотался.

Катя вытаращила на него и без того огромные глаза:

– Ты что?

– А теперь покажешь смешные трусы?

– Ни за что! – твердо ответила Катя и спряталась обратно под одеяло.

– Тогда давай так, – предложил Макс, – я сейчас пойду варить нам кофе, кстати, это позор, я даже не знаю, что ты любишь, кофе или чай? Ты что любишь?

– И то, и другое, не отвлекайся!

– А, да! Так вот, ты их сейчас положишь в конверт, мы его запечатаем, поставим дату и торжественно откроем через десять лет. Если хочешь, можем пригласить гостей, и я прилюдно скажу, что их видел и, несмотря на них…

Тут Катя выскочила из постели и побежала затыкать Максу рот своей маленькой беленькой ладошкой, а пол под Максом опять провалился и долго не возвращался на место.

– Начинаем сначала: у тебя есть большой конверт?

– Подожди, было не так: ты спрашивал, что я больше люблю, чай или кофе, и шел варить и то, и другое.

– Хорошо, – послушался Макс, – ты что больше любишь, чай или кофе? Я пошел их варить.

– Кофе все равно нету! – крикнула Катя ему вслед.

– А ты пока ищи конверт! – тоже крикнул он ей из коридора.

Катя, конечно, не могла жить в обычной современной квартире. Она могла жить только в таком вот старом доме, где каждая вещь была не просто вещью. И с каждой, конечно же, связана какая-нибудь история. Макс потрогал хрустальную розетку на темном трюмо – в розетке наивно поблескивало одно-единственное тоненькое серебряное колечко. (Отведу ее к Картье и не выпущу, пока она эту розеточку не набьет доверху!)

На кухне Макс нашел великолепный старинный буфет, забитый прекрасной посудой, немного чая в жестяной коробке, горбушку хлеба и… ничего кроме. Он специально закрыл и снова открыл дверь холодильника, но там все равно ничего не появилось. Маленький, старенький, кругленький холодильник ЗИС старательно трясся всем своим железным, перекованным из танка телом, обеспечивая холод для любимой хозяйки, но ставить в этот холод было решительно нечего.

Макс пошел под вешалку у входной двери (проверить одну мысль). Так и есть! На вешалке висело одно пальто, а под ней стояли новенькие ботинки и пара старых башмаков как будто с картины Ван Гога. Макс перевернул один из них и не увидел подметки – о, старый знакомый! Он присел на корточки и заглянул в обувной шкафчик. Как он и думал: пара туфелек со сточенными каблучками и поношенные сандалии.

Катя была настоящей Золушкой. Она жила в крайней бедности. У Макса сжалось сердце, но он сразу же утешил себя, представив, сколько всего он сможет накупить для своей Катеньки. Он только не знал, откуда все-таки начинать – с Картье или с обувного магазина?

– Кать, неужели этот телефон работает? – крикнул он.

Ответом ему был горестный вопль из комнаты:

– Телефон! И за телефон ведь тоже!

– Не понял, – тихо сказал сам себе Макс.

В комнате между тем быстро шлепали босые ноги по голому полу, что-то рушилось, потом просто падало, и вот уже Катя плюхнулась прямо на пол у его ног, лихорадочно напяливая ботинки.

– Работа! Деньги! Платежки! А еще и телефон! Нет, ну как? Как я могла? – приговаривала она.

– Кать, ты старые ботинки надела. – Макс смотрел на нее сверху вниз и ничего не понимал.

Катя, сидя на полу, повернула уже надетый на ногу ботинок подошвой вверх и полюбовалась на толстый шерстяной носок.

– Вот видишь! Опять парадокс! Получается, что мой начальник прав: я идиотка!

Катя принялась расшнуровывать старые ботинки, надевать и зашнуровывать новые.

– Этот твой начальник – идиот! – обиделся за Катю Макс.

– Совершенно верно! – подняла палец Катя. – Но когда он оказывается прав, образуется парадокс. Понятно?

– Не очень.

– Так, все! – Катя поднялась с пола и потопала крепко зашнурованными ботинками. – Ты, конечно, не поймешь, но это катастрофа – то, что я вдруг убежала с работы. Деньги за эту работу нужны позарез. Причем еще вчера. А работу я недоделала….

Катя внезапно остановилась на полуслове, взгляд соскользнул с Макса и… Она исчезла и тут же опять вернулась с небольшим рисунком в рамочке.

– Какое счастье, что я сделала паспарту и рамку! Вот! Сейчас отдам и посмотрим, что будет! – говорила Катя совершенно непонятные вещи.

Макс аккуратно вынул у нее из пальцев рисунок в рамке, повернул, чтобы рассмотреть получше, и сразу же увидел свое собственное лицо. Там были еще дерево и другие лица, но в центре был именно он, Макс, и в этом не могло быть никаких сомнений. А еще это было невозможно красиво.

Макс не знал, что сказать.

– Э-м-м-м, – сказал он. И еще помотал головой. Все это не могло так сразу уложиться в его голове.

– Ну да, – ответила ему на это Катя. – Но теперь это не просто эскиз, а моя надежда не остаться без телефона и горячей воды. Все, пока, я убежала!

– Как убежала? Подожди, а картина? Ты куда ее? Зачем продавать? Давай я куплю, если тебе так хочется продать.

– Это не шутки, – строго сказала Катя и отобрала у него рисунок, – и мне не хочется. Ты дверь просто захлопни, когда будешь уходить, – добавила она.

И тут только Макс сообразил, что до сих пор стоит в одних трусах.

– Зато у тебя очень симпатичные трусы, – сказала ему на это Катя. – Ты даже не представляешь себе, до чего же здорово, что на тебе оказались такие милые, симпатичные трусы.

– Кому ты хочешь продать этот рисунок? – сообразил наконец Макс.

Но Катя только улыбнулась, вышла и закрыла за собой дверь.

Катя

– Как я могла забыть? – сказала по инерции Катя куда-то в пространство.

Снег больше не шел, он просто лежал теперь везде, во всем божьем мире, и веселил душу.

– Ни капельки не жалко на самом деле, – честно сказала Катя самой себе. – Даже если бы я и не забыла про платежки, то все равно стоило бы снова сбежать от Сергея Сергеича, и снова гулять с Максом под снегом, и снова…

Тут она покраснела, хоть и говорила сама с собой.

Дверь открыл, понятное дело, Сергей Сергеевич, но Катя была к этому готова – лимит чудес на сегодня был исчерпан.

– Извините, – сказала Катя, – это было очень срочно.

– Очень? – переспросил Сергей Сергеевич.

Катя на секунду представила себе смеющегося под снегопадом Макса. Разве можно было это отложить?

– Да, очень срочно. Но я принесла свой эскиз. Вы же просили? – Катя протянула Сергею Сергеевичу свой эскиз, заключенный в простую белую рамку. Конечно, очень жалко отдавать кому-то рисунок, на котором был Макс. Но, в конце концов, уговаривала себя Катя, теперь Макс имелся у нее в оригинале. Она его посадит и будет рисовать. Или положит.

Взгляд у Кати затуманился, и она не заметила, что Сергей Сергеевич рассматривает не рисунок, а ее.

– Позвольте за вами поухаживать, – сказал Сергей Сергеевич, вручая Кате эскиз.

– В каком смысле? – испугалась Катя.

– Я просто хотел помочь вам снять пальто, – пояснил он, стараясь зайти Кате с тыла.

– Для этого вам надо взять у меня рисунок, – вежливо заметила Катя.

– Безусловно, – согласился Сергей Сергеевич. – Да, но тогда у меня снова окажутся заняты руки.

Оба потоптались на месте, оглядывая хирургически чистую и абсолютно пустую прихожую. Ни столика, ни стульчика и ни диванчика, на который можно было бы положить рисунок, здесь не было и быть, конечно же, не могло.

– Вот зачем вам нужна Нина Семеновна! – воскликнула Катя.

– А я-то все время думал, зачем… вот зачем!

– Тогда давайте ее позовем, – предложила Катя.

– Я отпустил Нину Семеновну. Звать некого, – растерянно сообщил Сергей Сергеевич. – Но вы теперь не сбежите в панике? – озабоченно поинтересовался он у Кати. – Я буду вести себя прилично, обещаю.

– А вы умеете вести себя неприлично? – заинтересовалась Катя.

– Не знаю, не пробовал, – грустно ответил он.

– Позовите меня, если соберетесь, я бы посмотрела. – Катя решилась на шутку, но, кажется, зря. Сергей Сергеевич опять замолчал и только глядел на нее без всякого выражения.

«Ну вот, опять он на меня василиском смотрит, – подумала Катя. – И зачем я только стала с ним разговаривать как с человеком?»

– Я вас провожу, – прервал паузу Сергей Сергеевич.

Катя пожала плечами и решительным шагом направилась в кабинет. Сергей Сергеевич поспешил следом, чтобы распахнуть перед ней дверь, но не успел всего на какую-то долю секунды – Катя открыла дверь сама. Он нерешительно двинулся к стулу – чтобы его отодвинуть, а в это время Катя уже снимала пальто и, сняв, не поняла, куда же делся стул (Сергей Сергеевич поспешно от него отошел, как будто бы стул сам отодвинулся). Катя решительно придвинулась к письменному столу, на котором уже лежала книга, а Сергей Сергеевич снова оказался у нее за спиной.

– У вас есть ко мне вопросы? – спросила она, не поворачивая головы.

– Один, если позволите… – неуверенно начал Сергей Сергеевич.

– Мне встать? Или повернуться? – уточнила Катя елейным голосом.

– Вот видите! – неожиданно вскричал Сергей Сергеевич. – Что делать, если правила игры не ясны?

– Вы это сейчас о чем? – осторожно спросила Катя.

– Впрочем, давайте по порядку. Давайте я вам задам тот вопрос, который хотел задать с самого начала. Вы готовы? Вам нужно что-нибудь: чай, кофе, вино, воду?

– Это такой сложный вопрос? – Катя против воли заинтересовалась. – Давайте лучше вы перейдете вон туда, к окну, я буду заниматься и вас слушать.

Сергей Сергеевич наконец-то вышел из-за ее спины и встал рядом с письменным столом. Катя мысленно поблагодарила англичан, делавших этот стол в стиле Чиппендейл, – не только красиво, но и держит собеседника на должной дистанции.

Сергей Сергеевич послушно стоял там, где ему было сказано, и молчал.

– Боже правый, я, кажется, начала вами командовать! – сообразила Катя.

– Командуйте, пожалуйста. Со мной подобное происходит так редко, что это даже приятно… в некотором роде.

Кате надоело удивляться, и она принялась за работу.

– Вопрос был, собственно, вот какой, – продолжал Сергей Сергеевич. – Вы, Катерина Александровна, может быть, замечали, что некоторые девушки… как бы это выразить… делают паузу?

– Пока не понимаю, – сказала Катя.

– Да-да, конечно, я сейчас поясню, – произнес Сергей Сергеевич. – Когда девушка подходит к двери, или собирается сесть за стол, или вынимает сигарету, она всегда делает такую маленькую паузу. Вы не замечали?

– Я – нет, я же не мужчина, – ответила Катя, не поднимая головы.

– Разумеется. – Сергею Сергеевичу было нелегко, но Катя не собиралась ему помогать. – Поверьте, они всегда делают такую небольшую паузу, чтобы тот, кто их сопровождает, успел открыть дверь, отодвинуть стул, щелкнуть зажигалкой.

– Я бы на месте этих девушек первым делом бросила курить, – заметила Катя вполголоса.

– И вы правы. Но тем не менее такие маленькие паузы существуют. Это факт. Я всегда думал, что они приняты по умолчанию. Но вы их не делаете. Отсюда мой вопрос: почему?

– У меня сезон охоты еще не начался, – под нос себе пробормотала Катя, но Сергей Сергеевич услышал.

– То есть вы хотите сказать, что все девушки всегда на охоте? – Сергей Сергеевич выделил голосом «все» и «всегда».

– Ну зачем же все? – по-прежнему не отрывая взгляда от книги, сказала Катя. – Некоторые делом занимаются. Интересным.

– То есть вы думаете, что есть девушки, скажем, охотницы, и есть те, которые занимаются делом. Я правильно вас понял?

– Не знаю, хочу ли я, чтобы вы меня правильно поняли, – совсем уж неразборчиво сказала Катя.

– Почему? – продолжал настаивать Сергей Сергеевич.

– Вам же нравится этот… товарообмен.

– Что? – растерялся он.

– Сергей Сергеевич! – Катя потеряла терпение. – Я совсем не уверена, что нам стоит вести этот разговор, но раз уж мы в него ввязались, давайте называть вещи своими именами – товарообмен, конечно: вам показывают товар лицом, потом демонстрируют, что он выставлен на продажу (вот вам, пожалуйста, смысл ваших пауз), затем назначают цену (тут я, конечно, снимаю шляпу перед вашими девушками, потому что я даже отдаленно не могу представить себе, как это делается) и – вуаля! – каждый получает то, что хотел: девушки платья и машины, а вы – упругие, ухоженные тела.

Сергей Сергеевич крякнул.

– Что? – совсем уже невежливо поинтересовалась Катя. – Я была чересчур откровенна, или тела, которые вы получали в последнее время, оказались недостаточно упругими?

– Совершенно не ожидал от вас такой агрессивной манеры ведения дискуссии. Это, наверное, потому, что я вас отвлекаю от вашего дела. Интересного.

– Вы меня не отвлекаете. – Катя решительным жестом засунула карандаш за ухо, а потом так же решительно выдернула его оттуда: карандаш в руках все-таки лучше, чем скальпель, которым обычно работают реставраторы. Если даже с карандашом в руках она выглядит агрессивно, то как будет выглядеть со скальпелем?

– А почему вы не допускаете мысли, что у этих девушек есть эстетические потребности? Разве это не может быть стремлением к красоте? Ведь художника не оскорбляет необходимость продавать собственные произведения?

– Художник, ремесленник, даже пекарь и сапожник продают то, что они сделали своими руками. А ваши девушки продают себя. Я вижу разницу. Вы ее не видите. Нет! Вы привыкли покупать. Вам так удобно. Поэтому вы не желаете замечать разницу. Хотя в вашем параллельном пространстве, может быть, этой разницы не существует, и знаете почему? Потому что у вас там нет альтернативы. И да, вы меня все-таки отвлекаете.

– Хорошо, я больше не буду. Можно последний вопрос, и я не буду вам больше мешать. Не часто доводится поговорить с умным человеком, к тому же готовым рассказать о параллельном пространстве, – добавил он, видя, что Катя колеблется.

– Ох, не кажется мне это хорошей идеей, – сказала Катя, стараясь сконцентрироваться на книге. – Но за попытку пошутить вам зачет. Хорошо, спрашивайте.

– У вас небанальные идеи, вы умеете аргументировать, вам не чужда логика, и вы любите парадоксы, но почему вы так горячитесь, когда излагаете свою позицию? Боитесь, что собеседник может ненароком встать на вашу точку зрения?

Катя довольно долго сидела молча, раздумывая, стоит ли говорить правду и рисковать заработком. Решила, что не стоит, тем более что за работу в таких условиях надо давать премию – а то что же это: припрут к стенке и пытают?!

– Не умею по-другому. Волнуюсь в вашем присутствии.

Сергей Сергеевич покивал головой и, не говоря больше ничего, ушел из кабинета. Катя с остервенением взялась за работу. Когда она закончила, за окном было совсем темно. Она надела пальто, вделась в петлю сумки, чуть передвинула книгу, отошла на шаг и немного на нее полюбовалась. Книга была великолепна! Конечно, работа была совсем небольшая, но все равно это просто чудо, что Кате удалось отреставрировать ее как надо, несмотря на весь этот… трам-тарарам.

– Ну, теперь последнее маленькое усилие, – сказала тихо самой себе. И громко позвала: – Сергей Сергеевич! Я закончила.

Сергей Сергеевич явился с конвертом в руках и вручил его Кате.

– Вы не хотите сначала убедиться, что книга отреставрирована как следует?

– Я в этом не сомневаюсь, – ответил Сергей Сергеевич. – Если я решу, что над книгой следует еще поработать, я позвоню вашему начальнику.

– А в этом я не сомневаюсь. – Катя наконец-то смогла прямо посмотреть в глаза своему заказчику.

– По какому адресу высылать гонорар за ваш рисунок?

– А здесь что? – Катя поболтала пальцем внутри конверта.

– Здесь за работу с книгой и небольшая премия – за закладку… и за сложные условия работы.

Катя посмотрела на него с испугом. Она теперь все время сама с собой вслух говорит или это он умеет читать мысли?

– Я так понял, что для вас это были непривычные условия работы. Вы, кажется, сами мне сказали, что я у вас… первый.

«Ну все, – решила Катя, – с меня хватит!»

– Хорошо, спасибо, вот вам адрес!

Катя снова вооружилась своим любимым карандашом и размашисто записала свой адрес на первом попавшемся клочке бумаги, валявшемся на столе. Потом круто повернулась на каблуках и, не оборачиваясь, пошла к двери. У двери все-таки пришлось сделать вынужденную паузу, потому что, как она открывается, Катя не знала.

– А теперь скажите, почему вы так волновались во время вашей речи о купле и продаже девушек? – сказал Сергей Сергеевич у нее за спиной.

– Выпустите меня, и я вам все скажу, – ответила Катя сквозь зубы.

Дверь открылась, Катя выскочила наружу, сделала несколько шагов вперед и только после этого обернулась.

– Оттого, что вы – вы все в этом вашем параллельном пространстве – уверены, что мы к вам туда хотим. А мы не хотим. Потому что у нас все по-другому, без товарно-денежных отношений! – выкрикнула Катя и пустилась бегом вниз по лестнице, не дожидаясь лифта.

Валентина

Первой, кого увидела Тина на Патриарших, была Катя. Она шла по аллее параллельной Малой Бронной, размахивала своими смешными сумками и о чем-то сама с собой разговаривала. «Интересно, когда она меня заметит?» Тина закрыла машину, вошла за ограду Патриарших и остановилась.

– Тина! – обрадовалась Катя, чуть не уткнувшись головой в грудь подруги. – У меня такие новости!

– И у меня, – сообщила Тина. – Спорим, что у меня круче? – Она сделала маленькую эффектную паузу. – Я видела Славку Скворцова, Вадика Безрядина и Кирку Сидельникова. Вадик, представляешь, живет все там же и вот прямо тут, вот на этом месте, делает зарядку с гантелями!

– Да-да, я его вижу каждый день, когда иду на работу, – покивала Катя, улыбаясь. – Действительно, гантели у него… такие… впечатляют…

– Ты в такое время встаешь и идешь на работу? – поразилась Тина, никогда не встававшая раньше одиннадцати часов.

– Ну а как же? – кротко улыбнулась Катя.

– Я тебя провожу. – Тина взяла ее под руку. – Знаешь, где я пересидела снегопад? У Киры Сидельникова. Пересидела у Сидельникова – смешно, да?

– О, Кирилл – это звезда, – оживилась Катя. – Я лично очень горжусь тем, что он – мой одноклассник. Ты знаешь, что он получил премию «Врач года»? Я внимательно за ним слежу. С тех пор как он бабушке помог. У него до сих пор есть такие пациенты – в смысле безденежные… ну и безнадежные… да…

Положительно у Тины был сегодня вечер откровений.

– А я почему ничего не знала? – наконец справилась со своим удивлением она.

– Ты ездила, Тин, – без тени укоризны ответила Катя. – У тебя такая работа. Ты ведь очень много ездишь. Чтобы удовлетворить эстетические чувства модных московских девушек, – лукаво улыбнувшись, прибавила она.

– Ну наконец-то ты поняла, в чем суть моей работы! – Тина прижала к своему боку Катин локоть и потрясла. Но Катя почему-то не улыбнулась. Какая-то она сегодня не такая! – Ну, теперь рассказывай свои новости!

– Давай я лучше тебе про жену Вадика расскажу, – попробовала увильнуть от разговора Катя. – Спорим, что ты не знаешь?

– Нет, давай про тебя! – Тине, конечно, было ужасно интересно услышать про жену Вадика, но у Кати, видимо, новости были экстраординарные, если ей так не хотелось их рассказывать.

– Или про Смирдина… – сделала еще одну попытку Катя.

– Я его видела в скайпе. Рассказывай!

Катя вздохнула. («Давно меня знает! Понимает, что не отстану!» – порадовалась Тина.)

– Я целовалась на эскалаторе со скандинавским богом или героем, я еще не решила. А теперь этот герой – или бог – сидит у меня дома в одних трусах. А я убежала.

– Вот, – сказала еще Катя, потому что Тина молчала. – А перед этим я убежала от заказчика. С Максом. Так его зовут.

– Кого, заказчика? – спросила Тина так, чтобы было ясно, что она все поняла.

– Ну вот, ты сейчас будешь меня ругать, – огорчилась Катя, – а почему, собственно? Что ты имеешь против скандинавских богов и героев?

– Ты не все рассказываешь, – прокурорским тоном произнесла Тина.

– Ну да, – согласилась Катя. – Просто заказчик… он со мной разговаривает.

– Катя! Все люди разговаривают и смотрят! – не выдержала Тина. – Он за тобой ухаживает, что ли? А он как? Перспективный вариант?

– Он никакой не вариант, потому что у него взгляд как у василиска! – сразу начала препираться Катя.

– Все понятно! Он за тобой ухаживает! – Тина уже привыкла препираться с Катей.

– Вот еще! Ничего подобного! Он просто сегодня пытался помочь мне снять пальто, но только потому, что его домомучительницы, то есть домоправительницы, не было на месте… вот почему! И вообще, я сегодня ему нахамила!

– Кому?

– Ну, заказчику твоему… перспективному.

– Так он твой! Твой заказчик. А я тут ни при чем!

– Вот именно, поэтому не вмешивайся, пожалуйста!

– Ага, не вмешивайся! А ты с протянутой рукой по миру пойдешь. Кто за тобой следить будет, если не я?

– Ну, следи, пожалуйста, только он просто поговорить хочет. Я же понимаю.

– Ну хорошо, – Тина потянула Катю на заснеженную скамейку, – что ты такого ему сказала, что теперь переживаешь?

– Ничего я не переживаю! – возмутилась Катя, но не очень убедительно, и позволила себя усадить. – Он стал меня спрашивать, почему я не делаю паузу… Все девушки делают, а я – нет.

– Какую еще паузу? Может, ты что-то путаешь?

– Это ты меня путаешь! Ну, это в том смысле, что я не жду, пока передо мной распахнет дверь какой-нибудь барин со взглядом василиска, а сама прохожу.

– Мм-м-м! – протянула Тина. – Это, наверное, значит, что он тебе пытался открыть дверь, а ты ему не дала такой возможности.

– Наверное, – согласилась Катя, глядя на пруд. В темной воде пруда плыли желтые круги огней.

– Ну, я пойду? – сказала Катя тоном ученицы, так и не ответившей урок у доски.

Тина тоже смотрела на пруд и что-то соображала.

– А то меня там Макс ждет, – тихо добавила Катя. – Наверное.

– Макс – это голодранец, да? – решила уточнить Тина.

– Нет, он мой герой, – совсем тихо ответила Катя.

– Значит, голодранец! – произнесла Тина тоном человека, чьи худшие опасения подтвердились. – Значит, от заказчика, который за тобой ухаживает, – как, кстати, его зовут? – нет, ты лучше молчи, а то я тебя чем-нибудь стукну! Итак, от кренделя с деньгами, который на досуге собирает раритетные книги, ты сбежала с голодранцем? А голодранец сидит у тебя дома – голый, как и положено голодранцу? А зачем тебе вот это все? Чтобы проверить опытным путем, можно ли у тебя в доме что-нибудь украсть, да? А то ты что-то там продавать собиралась, помнишь? Когда ни за что не хотела у меня денег брать?

Тина не на шутку разошлась, давно уже вскочила с лавки и теперь нависала над Катей и махала у нее перед носом тонким пальцем.

– Ну я же взяла потом, – Катя виновато задрала брови, – взяла. Так что ты, Тиночка, не кричи.

– Не кричи, не кричи – с тобой с ума сойдешь! – Тина с размаху плюхнулась на лавочку рядом с Катей. – Ну и что? Что ты ему сказала, объяснишь ты мне в конце концов или нет?

Катя вздохнула:

– Вот. Я тоже разгорячилась. Как ты сейчас. Ну и рассказала ему про товарно-денежные отношения.

– Между кем и кем? – снова пришлось переспросить Тине.

– Между ним и девушками.

– А! – легкомысленно отмахнулась Тина, – это все ерунда. И все?

– Ну а вдруг он теперь будет переживать? – виновато спросила Катя.

– Он-то? Василиск? Не будет. Больше ничего такого страшного ты ему не говорила?

– Ну, еще сказала, что если он соберется вести себя неприлично, чтобы он меня позвал – я бы посмотрела.

Тина неожиданно присвистнула. Она вообще умела делать много такого, чего никто от нее не ожидал.

– Тебя, барышня, одну просто отпускать нельзя.

– Это точно, – сказала Катя, и подруги помолчали.

– Значит, кренделя с деньгами ты не хочешь, несмотря на то что он очень даже тобой заинтересовался, я правильно понимаю?

– Он мною совсем даже не… – начала было Катя, но Тина ее перебила:

– Мы, кажется, давно договорились: ты – моя совесть, а я – твой здравый смысл. Так что врать не надо. Крендель интересовался, но тебе непременно надо быть бедной как церковная мышь. Поэтому ты себе нашла голодранца. Да?

– Да! – упрямо выдвинула подбородок Катя. – Все что угодно, только не этот… (Тина подняла брови) невольничий рынок. Я просто не смогу жить, зная, что меня покупают…

– Беги уже к своему герою в трусах и не оскорбляй честных людей!

Тина расцеловала Катю в обе щеки, повернула и слегка подтолкнула. И Катя весело, как школьница после уроков, побежала к себе домой. Желтые фонари на фиолетовом фоне неба нежно смотрели ей вслед.

– А я уж как-нибудь вас подкормлю, если что, – сказала ей вслед Тина. – Надо же, Катька нашла себе голодранца и счастлива. Может, и правда, не в деньгах счастье? А в чем тогда?

Максим

– Я обязательно должен узнать про трусы, – сказал Макс Кате, как только она вошла в дом. – Мои оказались симпатичными. Это мне дьявольски повезло. А несимпатичные – это какие?

Все время, пока он ждал Катю, в голове у него крутились вопросы. Например, такие: какая у тебя зарплата и как ты на нее живешь? Есть ли кто-то на всем белом свете, кто тебе помогает? Что за картина в рамочке? Кому ты ее продала? И еще надо было обязательно спросить про заказчика – того, который жил у большой лужи. Что-то он от Кати хотел, Макс был в этом уверен, но не знал, догадывается ли Катя. Может, этот заказчик пока что очень аккуратно клинья подбивает.

Эта мысль подбрасывала Макса с дивана, он начинал ходить по коридору и рассуждать. Зачем люди задают друг другу вопросы? Для того, чтобы им подтвердили то, что они уже знали. Какая у Кати зарплата? Да маленькая совсем. Как она на нее живет? Плохо, что, не видно разве? И никто не помогает – это тоже ясно как день. Что там еще было? Картина. На картине был он, Макс. И это…. на «это» у Макса просто не находилось слов, потому что его обезумевшее сердце опять начинало грохотать, как поезд в тоннеле. Тоже, кстати, вопрос: почему, интересно, раньше Макс своего сердца вообще не чувствовал, жил себе и не думал о нем, а теперь оно поминутно то падает, то замирает, то несется вскачь? Но Максу хотелось задавать вопросы Кате, а не себе.

А захочется ли Кате на них отвечать?

«Но совсем ничего не спрашивать тоже очень странно, – продолжал мучиться Макс. – Она может подумать, что мне неинтересно про нее, а мне интересно, и еще как!»

Вот почему он так обрадовался, когда из него неожиданно выскочил правильный вопрос:

– Несимпатичные трусы – это какие?

Катя засмеялась, отдала Максу сумки. Он взял их как премию. Катя размотала шарф и села на диван. Макс аккуратно поставил сумки и примостился у Катиных ног, чтобы снять с нее ботинки. Ботинки, слава те господи, были высокими, шнурки – длинными, и расшнуровывать можно было еще долго.

Катя некоторое время смотрела на него, наклонив голову, а потом начала рассказывать. «О чем это? – не сразу сообразил Макс. – Ах, да, про несимпатичные трусы».

– Раньше я думала, что самые несимпатичные – это черные, сатиновые, до колен… А теперь, когда они остались в прошлом, они у меня ассоциируются с мальчишками на речке – белобрысые головы, загорелые тела, веселье так и плещет… А у тебя?

– Не знаю, – честно сказал Макс, поскольку был занят Катиной ногой гораздо больше, чем мальчишками.

– Ну вот, – продолжала она, – потому получается, что самые несимпатичные – это все равно семейные трусы, но уже такие, знаешь, широкие и разноцветные.

– Как у волка в «Ну, погоди!»? – догадался Макс.

– Мне кажется, современные покороче будут, – ответила Катя. – Отвратительные трусы. Все равно что надеть на мужчину широкую мини-юбку: одно неверное движение – и он уже демонстрирует городу и миру что-нибудь… не то и не в том ракурсе. Бэ-э-э!

– М-м-м! – сказал Макс, который как раз в таких трусах спал. – А еще?

– А еще такие вот высокие плавки из восьмидесятых. Сбоку высоко вырезано, и талия очень высокая.

Катя встала, переступила разутыми ногами и стала на себе показывать. Макс очень заинтересовался и тоже поднялся, чтобы лучше изучить все Катины «вот тут» и «вот здесь», водил своей ладонью вслед за ее пальчиками, ловя ее руку и снова отпуская, потом принялся снимать с нее пальто и, конечно, увлекся, но это было уже неважно и еще долго было неважно, пока не стало очень холодно и Катя не погнала его собирать разбросанную одежду.

Макс с удовольствием шлепал босыми ногами по деревянным доскам пола и думал, что давненько никто никуда его не гнал – тем более собирать одежду. С детства, наверное, прикинул он. Так вот что с ним происходило на самом деле! Он как будто бы вернулся в детскую страну, где каждая вещь имеет смысл, за каждым углом поджидают открытия и каждый день может случиться чудо.

– Катя, я нашел твои смешные трусы! – радостно завопил он. (Трусы были самыми нормальными белыми трусами – такие Макс регулярно снимал со всех кукол своей кузины, а потом… ну а потом он таких трусов действительно больше не видел.) – Это не просто трусы, это архетип трусов, а ты архетип девушки!

Катя еще ничего не ответила, но Макс уже знал, что все изменилось, и изменилось непоправимо.

В дверях стояла Таня, рядом с Таней стоял, медленно оседая, десяток пакетов, перед Таней стояла Катя, а позади Кати теперь уже стоял сам Макс – в трусах, как всегда, конечно.

«Нет, ничего не могут сделать как надо! Р-р-работнички! Просил же мужиков привезти сюда Буцефала и продукты. Как они могли сюда отпустить Таню?» Макс задрал брови как можно выше и из-за Катиной спины выразительно посмотрел на Таню.

– Во-первых, ты ничего не объяснил, – заявила она, смело встречая взгляд своего начальника. – Здрасьте! – это уже Кате, а потом снова Максу: – А во-вторых, в страховку Буцефала вписана только я.

– Неправда! – обрадовался, что можно было поругаться, Макс. – И Валерич тоже.

– И Валерич тоже, – согласилась Таня, – но он в Рязани.

Можно было и не начинать спорить с Таней. Давно проверено, кстати. Макс почесал подбородок.

– А в Рязани – грибы с глазами, – уныло сказал он. – Их едят.

– А они глядят – да, – припечатала Таня. – Ну, что, сумки мне куда теперь нести?

«Уволю! – подумал Макс. – Нет, ну это ж надо! Р-р-работнички!»

– Я думаю, Максим в состоянии взять в руки свои пакеты, – впервые раскрыла рот Катя. – Это ведь тебе пакеты?

Макс злобно посмотрел на Таню, потом – на Катю, ничего не понял. Нагнулся, взял все сумки (мельком подумал, что не хотел бы он сейчас быть в семейных трусах) и понес их на кухню.

– До завтра, Макс! – крикнула уже из-за двери Таня.

Макс начал выгружать продукты на шаткий кухонный столик, все еще надеясь, что, увидев еду, голодная Катя будет его не сильно ругать. В том, что она была голодной, он не сомневался, в том, что будет ругать, – тоже. И ни в том, ни в другом он не ошибся.

Катя явилась на кухню одетая («Плохой знак!» – огорчился Макс) и, не дожидаясь, пока он красиво разложит деликатесы, которыми собирался ее поразить, схватила булку, разорвала зубами упаковочную пленку и, отрывая большие куски, принялась глотать их, ухитряясь одновременно ругать Макса.

– Девушку! Ты послал девушку за покупками, вместо того чтобы сходить самому! – возмущалась она.

– Я мог бы сходить, но я не смог бы вернуться, – пытался объяснить Макс.

– Ты мог спокойно подождать. Или не есть. Или дождаться меня, чтобы потом пойти вместе.

Макс подождал, не будет ли у Кати других вариантов. Кажется, больше не было.

– Я попросил ребят из конторы, а приехала, видишь, она, – объяснил Макс.

– Значит, она к тебе неравнодушна. – У Кати все-таки было много вариантов в запасе.

– Эм-м-м, – объяснил Макс.

– Ты завлек девушку! – возмутилась Катя. – Ты гнусный соблазнитель!

– Никогда! И даже ни разу! – поспешил оправдаться Макс. – Я никогда не обещаю невозможного, а с Таней… ни того… ни этого…. ни разу. Мы работаем просто вместе. Очень давно, – добавил он, не зная, что тут еще можно сказать.

И все еще могло кончиться хорошо, если бы Макс не поспешил предпринять обходной маневр.

– Ну что, Катенька? Может, завтра пройдемся? По магазинчикам?

– По каким таким магазинчикам? – поинтересовалась Катя таким тоном, который должен был обязательно остановить Макса.

Но он, к несчастью, чувствовал себя Дедом Морозом, который только что втащил на девятый этаж без лифта мешок с подарками и теперь ни за что не уйдет, пока не обрадует детвору своими дарами.

– Ну, – сказал он, добро улыбаясь, – сначала к Картье, я думал. Или пойдем сперва обувь выбирать? Да, и стойку для обуви сразу – потому что надо побольше всего накупить.

– Может, сразу и гардеробную? – Катя особенно отчетливо произнесла слово «гардеробная», но ослепленный своим счастьем Макс несся дальше:

– Ты думаешь? Гардеробная – это очень правильно. Можно и не целую комнату, просто некоторое пространство для нее выделить, да? Пойдем прикинем где?

– Да давай тогда уже сразу евроремонт. Или сначала ты должен купить мне машину?

Полузабытое слово «евроремонт» отрезвило Макса.

– Зачем евро? Разве можно этот… евроре… белые стены… у тебя здесь, вот в такой красоте? А ты хотела, да? – Макс теперь совсем уже ничего не понимал и потому только смотрел на Катю исподлобья и страдальчески морщился.

– А машину? Машину ты мне собирался предложить или нет?

– Да! Нет! Не знаю… Кать, ты чего?

– Значит, моя цена, по-твоему, – это только тряпки и бирюльки, да?

– Какая цена, Катенька? Кать, а? Кать! Это от голода и от нервов. Давай перекусим.

– И значит, ты не бог, не герой и не голодранец никакой ни разу, да? – продолжала бушевать Катя.

– А ты думала, что я бог, герой и голодранец? В жизни ничего лучше не слышал! – Макс был так польщен, что опять забыл, что они с Катей ругаются, и от счастья полез к ней целоваться.

– Ничего подобного! Нечего ко мне приставать! – еще пуще закричала Катя. – Все! Забирай свои пакеты и выметывайся отсюда! У вас там, на невольничьем рынке, есть из чего выбрать! А мне не надо!

– Какой невольничий рынок, Катя? – Макс еще пытался о чем-то Катю спросить, но она уже выпихивала пинками за дверь своей квартиры его пакеты, срывала с вешалки куртку, выбрасывала ее на лестничную клетку и злобно оглядывала квартиру, надеясь выбросить что-нибудь еще. Макс оказался на лестнице без майки и в одном ботинке.

Он только успел надеть майку, как из-за Катиной двери донесся горький бабий вой: «И ничего мне не надо!» И тут же потянуло горелым мясом – это Макс успел-таки шлепнуть на сковородку толстый кусок телятины, пока Катя его ругала.

– Ну, порядок. Голодной не останется, – хмыкнул Макс, присаживаясь на ступеньку лестницы, чтобы надеть второй ботинок. – Поплачет, соскребет горелое, поест, а потом подумает. Утро вечера мудренее.

За дверью опять что-то полетело, грохнулось и посыпалось.

– А была такая тихая! – весело удивился Макс. – Надо убираться, пока что-нибудь не полетело мне в голову. А теперь вспомним школу!

Он пододвинул пакеты поближе к двери, нажал на кнопку звонка и ринулся вниз по лестнице, смеясь и грохоча каблуками.

Катя

Катя проснулась пораньше и вышла в сени. В сенях еще пахло осенью: антоновскими яблоками и соленьями, но вода в кадке уже покрылась тонким ледком. Катя особенно любила умываться такой водой, от которой зубы сводит и на щеках расцветают яркие розы. Потом Катя достала из сундука новую ленту, любовно разгладила ее на коленях и вплела в косу. Посмотрела на себя в маленькое мутноватое зеркальце, осталась довольна, подхватила коромысло с ведрами и пошла по воду.

Катя заметила, что идет босиком, но не удивилась, а только с удовольствием пошевелила пальцами в теплой и нежной дорожной пыли.

– Здравствуйте, Анна Афанасьевна! – поздоровалась она с соседкой. Милая старушка помахала ей рукой, стоя под буйным розовым кустом. Под ее ногами цвели подснежники и ландыши, за ними шеренгой стояли тюльпаны, вдоль дорожек бешено полыхали астры и гордо высились богатырские георгины.

Навстречу Кате прошел, сверкая зубом, дядя Коля, потом побежала в ближайшую рощу Валентина – в кокетливых лапоточках, настоящая барышня-крестьянка. В роще слышался хор добрых молодцев, собиравших малину. Справа на юру возвышалась разноцветная беседка Андрея Николаевича, а в недостроенном доме колыхалась на открытой створке окна занавеска – Андрей Николаевич, конечно же, спал. В панаме и с тростью проследовал в сторону рощи Сергей Сергеевич. По дороге вынул из жилетного кармана часы, посмотрел на них, поправил пенсне и пошел дальше.

– Вот на кого он похож! На Сергея Ивановича Кознышева из «Анны Карениной»! А я-то мучилась, гадая, кого он мне напоминает! – сообразила Катя, но ей тут же стало не до соображений, потому что дорога пошла круто вниз, к реке, и там, пыля, гарцевал на вороном коне Максим.

– Здравствуй, Максим! – сказала Катя, поравнявшись с ним, и пошла дальше, но Максим развернул коня, обогнал, загородил дорогу.

Тут Катя поняла, что начал сниться «Тихий Дон», и проснулась.

А когда она проснулась, то на нее навалилась ужасная, черная тоска. Рядом не было Макса, и не было его потому, что она сама его выгнала.

Вчерашнее снежное буйство превратилось в тихий и пасмурный день. Около окна влажно чернело дерево, а под ним прыгала по рыхлому снегу ворона.

Катя заварила себе чай и села у окна смотреть на ворону.

Еще только вчера ей было все равно, есть Макс на белом свете или нету его совсем. Ей было все равно, а он был. Сегодня же ей было не все равно, а его не было. Еще только вчера она жила своей, отдельной жизнью и гордилась собственной независимостью, а сегодня уже не представляла, как жить дальше без Макса. Хотя если бы она его не выгнала, то, наверное, не догадалась бы, что больше не умеет без него жить.

Какая-то еще была мысль – особенно неприятная, как заусенец на указательном пальце… Ах да! Сегодня суббота. А это значит, что нет любимой работы. Даже работа у Сергея Сергеевича сегодня казалась ей прекрасной. Но и этой работы сегодня нет. Ужас какой, все одно к одному.

Когда-то давно по субботам бабушка затевала пироги. Все неделю они работали и учились. По воскресеньям ходили гулять – особенно бабушка любила Сокольники. А суббота была домашним днем: бабушка надевала на Катю фартук, и они месили и раскатывали тесто, готовили начинки, лепили пирожки, взбивали гоголь-моголь и перышком обмазывали пирожки сверху, чтобы они стали румяными. Это было одно из немногих домашних дел, которое бабушка выполняла с удовольствием, – на остальное у нее не хватало ни сил, ни времени.

Бабушка руководила своим институтом, а Катя ходила сразу в три школы: общеобразовательную, спортивную и музыкальную. Днем Катя прибегала к бабушке после школы, бабушка отпускала секретаршу, закрывала двери на стул – двери были высокие, двойные, с красивыми медными ручками, именно в эти ручки надо было просунуть ножку стула. Забаррикадировавшись, они делали вместе математику – в четвертом классе математичка вдруг объявила, что будет держать Катю «под колпаком Мюллера». Этот ужасный колпак пугал Катю даже больше, чем математика, но бабушка объяснила, что это не страшно, а заодно объяснила и математику. У бабушки была удивительная способность просто объяснять сложные вещи. «Кто ясно мыслит, – поясняла она, – тот ясно излагает». Математичке быстро надоело спрашивать Катю каждый день, а бабушке и Кате так никогда и не надоело сидеть вдвоем и разговаривать. Казалось бы, что такое полчаса в обеденный перерыв? Но в эти получасовые отрезки вместилось столько важного! Постепенно Катя училась отделять главное от второстепенного, формулировать проблемы, ставить перед собой реальные задачи и не бояться работы.

Когда бабушкин НИИ уехал из старинного особняка в центре и занял гигантское здание в районе метро «Аэропорт», они с бабушкой сначала немного растерялись. В обед у них теперь уже никак не получалось встречаться, да и Катя порядком выросла. Теперь бабушка поджидала ее по вечерам («Смотри, не позже одиннадцати!»), заваривала чай и кивала, пока ее девочка рассказывала, горячилась, стучала кулаком по столу. Чаще всего бабушка была согласна с Катей, но иногда говорила совершенно неожиданные вещи. «Жизнь длинная», – отвечала она на внучкины требования справедливости, и становилось понятно, что бабушка не собирается немедленно клеймить подлецов и обличать предателей. «Бабушка, но ведь надо объяснить человеку, что он сделал плохо!» – горячилась Катя. «Жизнь длинная, – повторяла бабушка, – он сам поймет. А наши объяснения никому не помогут». Катя не соглашалась тогда, конечно. Не соглашалась и теперь. Но начинала понимать.

Еще вдруг неожиданно, в разгар каких-то Катиных любовных страданий, бабушка вдруг сказала: «Это неважно совсем, любит он тебя или нет». Катя так удивилась, что на время перестала страдать (может быть, именно этого бабушка и добивалась). «Как же это так? – сварливо спросила она. – Как это неважно?» – «Совершенно неважно, любят тебя или нет, – уверенно ответила бабушка, – самое главное – любить самой. Когда любишь ты, весь мир расцветает яркими красками, все для тебя меняется. А когда ты равнодушна, в тебе чужая любовь не вызывает ничего, кроме раздражения». Катя вспомнила занудного молодого человека, который ходил за ней как пришитый и пах луком. Она его очень стеснялась и просила хотя бы не дышать на нее и ее знакомых. «Лук очень полезен от простуды», – заявил молодой человек и клюнул ее луковыми губами в нос. Катя задохнулась от возмущения, хлопнула подъездной дверью и ушла. На следующий день она нашла в почтовом ящике письмо без штемпеля. Там было стихотворение, и начиналось оно так: «В поцелуе, как голуби, наши губы слились». Хорошо, что луковому человеку хватило ума не показываться больше Кате на глаза. Иначе она бы его убила. Так что получалось, бабушка была права: совершенно неважно, любят тебя или нет. Важно любить самому.

«А ведь я же влюбилась, – поняла Катя. – Я люблю Макса. Я уже полчаса думаю о бабушке и не плачу. Я снова люблю».

Катя потянулась, открыла форточку и подставила горячую голову под влажный, прохладный воздух.

В сторону Патриарших тянулись обитатели Бронной и переулков. Прямо под Катиными окнами медленно прошли, держась друг за друга, интеллигентные старички, рядом с ними аккуратно переставляла лапы старая борзая.

Я любила бабушку и застряла вместе с ней в этом великолепном, трогательном и хрупком мире старой Москвы. Я люблю стариков так, что у меня сжимается сердце, когда я вижу, как они держатся друг за друга, чтобы пройти сотню метров по рыхлому снегу. Я осталась вместе с ними не в прошлом, а в позапрошлом веке, но это все не страшно, потому что только от меня зависит, как я буду дальше жить. Я не спросила у Макса телефон, потому что в какой-то той, прошлой жизни он сам должен был спросить мой номер и позвонить. Но, наверное, все эти правила остались там же, где и встречи, назначенные на следующую неделю, и молодой человек с красными гвоздиками и красным носом, стоящий второй час на морозе под часами.

– Они решили взять реванш за долгое стояние под часами, – сказала вслух Катя, имея в виду бедных молодых людей. Потом она засмеялась и пошла одеваться. По дороге она увидела сваленные кучкой вчерашние пакеты – и наконец-то поняла, что ей нужно делать. На пакетах было написано название Максовой фирмы, а где-то в кладовке у Кати лежали толстые телефонные справочники с желтыми и белыми страницами. Все это сложенное вместе означало, что она вполне может увидеть Макса.

Катя быстро разгрузила еду, аккуратно разложила на столе пакет с логотипом и взялась за толстый справочник.

Только в этот момент она вдруг поняла, какой ужасно смешной сон ей снился. Ясно, что ей хотелось невозможного – выйти на улицы Москвы и встретить Макса «просто так», не договариваясь о встрече. Для этого подсознание выселило всех друзей и знакомых из Москвы и поселило в деревню.

– Какое-то у меня подсознание прямолинейное, – хмыкнула Катя, – или я не психолог совсем?

За все время, что она себя помнила, «просто так» она встретила только самую противную бабушкину сослуживицу, когда прикуривала первую и последнюю в жизни сигарету, а потом «просто так» она встретила Макса – и не один, а целых два раза! Лимит «просто так» в ее жизни был явно исчерпан. Пора было брать судьбу в собственные руки.

Насвистывая песенку из фильма «Дети капитана Гранта», Катя перетащила тяжелые справочники на стол и погрузилась в длинные списки с непонятными названиями. Кто весел, тот смеется, кто хочет, тот добьется, кто ищет, тот всегда найдет!

Валентина

Наконец-то заправка! Только уже нет времени перестраиваться: заправка – вот она, а Тина стоит в крайнем левом ряду. «Ну и наплевать», – решила Тина, включила поворотник и стала «растопыриваться». Этому экстравагантному маневру ее научил миллион лет назад бывший муж. Сначала Тина ездила нервно – как ездили в самом конце девяностых лихие мальчики на «девятках». Потом эти мальчики пересели на «Тойоты», а Тина стала ездить четко – то есть быстро и аккуратно. Но по-прежнему она панически боялась выглядеть на дороге как стандартная «баба за рулем», поэтому в ужасном московском трафике она иногда не сразу попадала туда, куда ей было нужно. Поездив с ней пару раз, муж как-то странно улыбнулся и сказал, что заботиться о своем имидже в ущерб делу – занятие неблагодарное. «А что прикажешь делать?» – язвительно поинтересовалась Тина, только что проскочившая свой поворот только потому, что никто не пускал ее в правый ряд. «Растопыриваться», – ответил, улыбаясь, муж. Тина только пожала плечами. «Вот смотри, – стал объяснять он, – тебя снова не пускают? А ты включи поворотник и начинай притормаживать. Постепенно до них дойдет, что себе дешевле тебя пропустить». Тина сделала, как он сказал, и оказалась у поворота. «Круто!» – обрадовалась она. «Да, превосходный маневр!» – подтвердил муж.

Итак, Тина «растопырилась», успешно подрулила к заправке и вздохнула: только ее необыкновенный муж мог хвалить ее за такие маневры. К ней уже спешил мужик в комбинезоне. «Видел, как я подъезжаю», – поняла Тина и, с досадой заглушив мотор, вышла из машины.

– Валя! – закричал мужик издалека.

– Только не это, – сказала сквозь зубы Тина, готовя широкую улыбку.

Навстречу бежал, радостно улыбаясь, двоечник и второгодник, обитатель галерки Марат Галямов.

– Валька, это ты? А я вышел посмотреть, кто там так… подъезжает. А это ты! Сколько лет, сколько зим!

– Привет, Марат! – искренне обрадовалась Тина.

Марат был с ними то ли с шестого, то ли с седьмого класса. Все лето перед этим ходили слухи, что к ним переведут второгодника, балбеса и лоботряса, и все лето родители очень возмущались. Первого сентября в их классе действительно обнаружился новичок, на голову выше всех остальных, который, ничуть не смущаясь, рассказал, как его «поперли» оттуда, сюда «впихнули», так что «где тут у вас последняя парта, я там сразу засну». Уже через пару недель никто и не вспоминал о том, что Марат новенький, потому что он был чудесный: добрый, спокойный, абсолютно не интересующийся ярмаркой тщеславия, которая разворачивалась каждый день у них в классе.

– Валька! – кричал между тем сегодняшний Марат. – А тебя моя жена видела в соцсетях – смотри, говорит, твоя одноклассница вас всех собирает, пойди и ты. А я говорю: ну ты напиши там что-нибудь за меня, а то мне пока некогда. Не написала еще?

Тина только улыбнулась и пожала плечами.

– А ты видела жену-то мою? – Марат немедленно полез за бумажником, и тут же Тине были продемонстрированы жена, дочка и еще одна дочка – все вместе и по раздельности. Все трое – и даже жена – были удивительно похожи на Марата.

Тина снова улыбалась и хвалила.

– А это, Валь, моя заправка. Сначала я только резину менял, сход-развал делал, ну, в общем, там мелкий ремонт, а теперь у меня еще и… вот! – Марат гордо повел рукой, обозначив границы маленькой заправочной станции с крошечным магазинчиком и внушительным ангаром-мастерской. – Я теперь буржуй. Кручусь, понимаешь, как белка в колесе. Но ты не думай, что меня дети не видят.

Марат сделал паузу. Тина как-то вообще не думала про детей, но на всякий случай покачала головой.

– Нет, мы так с женой решили, что хотя бы в садик и из садика я должен, да. – Марат покивал и поулыбался. – Ну и в воскресенье – в «Ашан» там съездить или куда. Валь, а ты, правда, наших собираешь? Я тогда тещу к нам привезу, чтобы она с девчонками посидела, и к вам. А? Посидим! Я жену с собой возьму – а то мы мало куда ходим, дети маленькие. Я ее с нашими со всеми познакомлю.

Тина смотрела в маленькие, блестящие глаза Марата и впервые чувствовала, что ей стыдно. Она действительно нашла почти всех одноклассников, но ни разу не подумала, что те, может быть, хотят не только ее увидеть, но и друг друга.

– Марат, обязательно. Конечно, соберемся. Может, даже на праздники.

– Точно! – обрадовался Марат. – До Нового года… того… не очень у меня со временем, а на праздники оно самое… того… отлично будет. Валь, ты тогда позвони!

Последовала новая процедура извлечения бумажника из глубокого кармана комбинезона, снова мелькнули трогательные в своей некрасивости лица жены и девочек, потом появились на свет визитки, одну из которых Марат торжественно вручил Тине.

– С женами ведь можно будет? – спохватился он.

Тина засмеялась. Спроси ее еще несколько дней назад Славик или Колька, можно ли приходить с женами, она бы жестоко их высмеяла. Ну зачем ей были жены? А Марату она ответила, не раздумывая ни секунды:

– Ну а как же иначе, Марат? Куда же без жен? Я очень хочу познакомиться с твоей женой. И всем остальным, я думаю, будет приятно.

– Вот и я думаю! – просветлел лицом Марат. – Буду ждать, Валь. И машину, Валь, всегда мне подгоняй, когда нужно. Или – мало ли там, когда у тебя муж в командировке, а машина встала, прямо сразу мне звони. А то знаешь ведь, как эти службы ремонтные наживаются на вас, девушках.

– Да-да, Марат, хорошо. Ты прости, я очень спешу! – Тина, пряча глаза, стала садиться в машину.

– Давай-давай, пока! Значит, у тебя там полный бак залит, это комплимент от фирмы. – Тут Марат снова доверчиво улыбнулся. – И теперь ты знаешь, что я здесь, так что в любой момент.

Тина нашарила в сумке темные очки, вздела их на нос и только потом повернулась к Марату и махнула рукой – пока! Ехать в пасмурный, серый и влажный день в темных очках было очень неудобно, к тому же глаза застилали слезы. Тина съехала с магистрали на какую-то боковую улицу и поехала медленнее.

«Муж в командировке!» «Звони, – сказал он, – если машина встанет, а муж в командировке!»

Выходит, ничего она не привыкла сама, да и не хочет она сама. Она, как всякая нормальная дура-баба, хочет, чтобы ей было кому звонить, когда встала машина, не открывается замок, когда надо повесить полку или собрать диван, и особенно когда эти проклятые ножи снова оказываются тупыми.

– Кончилась на мне эволюция, остановилась! – сокрушалась Тина. – Всю-то я жизнь метила в эмансипе, а оказалась обычной бабой.

Слезы опять полились из глаз, и ехать дальше стало невозможно. Кроме всего прочего, она уже и не помнила, куда она, собственно, ехала.

Тина с размаху воткнула машину носом в сугроб и заглушила мотор. К чертовой матери все! К черту и к его бабушке! Пропадите вы все пропадом с вашим нижним бельем, с вашими гантелями, беговыми дорожками и деревней Крюково!

«Ничего я больше не хочу. Кроме одного. Я хочу только все начать сначала».

Тина впервые сказала это вслух и неожиданно успокоилась. Во-первых, стало понятно, чего она хочет, а во-вторых… во вторых, можно было наконец-то вспомнить то, что она старалась забыть. Потому что сначала все было просто прекрасно и даже смешно.

Тина уходила поздно вечером из гостей, и ей навязали провожатого. Тот показался Тине надутым индюком. За весь вечер они не сказали друг другу и пары слов и позже, шагая теплым летним вечером под липами, молчали. На лавочках Патриарших сидели, попыхивая злобными красными огоньками сигарет, разные компании. Лиц не было видно, а разговоры прекращались, когда Тина вместе со своим провожатым проходила рядом. Лишь иногда заходилась визгливым смехом какая-нибудь девица. Кто были эти люди, Тина не знала, но все-таки очень хорошо, что она не одна шла под прицелом недоброжелательных взглядов. Тина покрепче взяла под руку своего спутника и задала ему наконец какой-то светский вопрос. Он принялся обстоятельно отвечать, но она его уже, конечно, не слушала. Они уже прошли Патрики и теперь подходили к ее дому. Вдруг они остановились перед громадной лужей, и ее спутник все тем же ровным голосом, которым он говорил прежде нечто общеизвестное, вдруг сказал:

– Всю жизнь мечтал перенести красивую девушку через лужу – так, как это делают герои. И, вы не поверите, ни разу не складывалось: если была красивая девушка, то не было лужи, а если была лужа, то не было девушки. Или была девушка, но не такая, которую нужно носить на руках.

И он вопросительно посмотрел на нее.

Тина молчала, но не потому, что не знала, можно ли доверить ему перенос ее драгоценного тела через лужу, а потому, что пыталась сообразить, что же он говорил до этого? Может быть, он раньше говорил нечто интересное, а она не слушала?

– Вы мне позволите осуществить мою мечту и перенести вас на тот берег лужи?

– Да, – наконец-то ответила ошеломленная Тина.

Он аккуратно взял ее на руки и очень медленно, очень прямо пошел по луже. Сначала Тина смотрела на его красивые ботинки и содрогалась, думая о том, что этот шедевр итальянской обувной промышленности по ее вине погружается в грязную, мутную воду, но потом поняла, что лужа, к счастью, была не очень глубокой, тогда она отвлеклась от ботинок и стала смотреть ему в глаза. Глаза оказались очень близко и были неожиданно голубыми. «У таких типов не могут быть голубые глаза, – подумала она, – таким Господь должен выдавать глаза серые, как сталь».

Лужа давно кончилась, а он все нес ее. Тина чувствовала крепкие бицепсы под тонким сукном пиджака, и у нее вдруг закружилась голова, как будто он нес ее над бог знает какой высотой и вправду мог вдруг отпустить.

Наконец он поставил ее прямо на порожек подъезда и вежливо сказал: «Спокойной ночи!»

«Спокойной ночи! – ответила она. – Приходите завтра».

Сказала и сама удивилась. «Приходите завтра»? Куда «приходите»? Она вообще никого не приглашала в гости, терпеть не могла гостей и никогда ничего не готовила – даже чай.

– Завтра? – спокойно переспросил он. – С удовольствием. Мы снова пойдем на прогулку? Давайте немного пораньше. В два часа ночи у вас тут какие-то странные люди сидят на скамейках.

– Да, – сказала Тина, – о да! – и незаметно придвинулась к нему поближе – ведь сейчас он ее поцелует.

– В восемь? – спросил он.

– Что? – переспросила Тина, сократившая дистанцию до минимума, но так и не дождавшаяся поцелуя.

– Я зайду завтра в восемь, – повторил он.

Тина приоткрыла губы и почти закрыла глаза.

– Спокойной ночи!

Тина открыла глаза и увидела, что он улыбается.

Он даже и не собирался ее целовать.

– Спокойной ночи! – вздернула подбородок Тина и скрылась в подъезде, хлопнув дверью. А его насмешливая улыбка продолжала стоять у нее перед глазами.

Максим

– Таня, какого черта?

Макс звонил Тане уже раз двадцать, а трубку она взяла только сейчас. До этого ее телефон был безнадежно пуст и глух, то есть выключен.

– Ты почему не в конторе?

– Потому что сегодня суббота! – начала было препираться Таня, но вдруг остановилась и осторожно поинтересовалась: – А ты откуда знаешь, что я не в конторе? Ты что? Сам? – тут она не договорила и как-то подозрительно хрюкнула в трубку.

В это время в двери появился небритый детина, со страшным звуком поскреб свою щетину и пробасил:

– Ну и чё, Макс? Я приехал.

Макс отстранил трубку. Посмотрел на детину. Глаза у того были совершенно бессмысленные.

– Р-р-работнички! – возмутился Макс.

– Так ведь суббота! – сказал детина.

– И? – спросил Макс.

– Дак вчера же пятница была. Я, можно сказать, еще и не ложился, – похвастался детина и снова почесался.

Макс еще немного его поразглядывал.

– Иди кофе выпей.

Детина послушно повернулся и пошел.

– Только далеко не уходи! – вслед ему крикнул Макс. – Здесь пей. И мне тоже сделай кофе.

– М-гм, – издали ответил детина.

Макс вспомнил про трубку в руке.

– Тань!

– Я извиняюсь, – появилась еще одна лохматая голова в дверях.

– Если вы «извиняетесь», то вы у нас не работаете, – сообщил Макс голове и снова позвал в трубку: – Таня, ты еще не бросила трубку?

– Трубку бросила. И включила громкую связь. Тебе, кстати, тоже советую.

– Ну хорошо, – нервно сказал Макс и включил громкую связь. – Работает?

– Эге-гей! – ответила ему Таня очень громко. – Ого-го-гой!

Лохматая голова вздрогнула.

– Я извиняюсь, – повторила голова.

– Я ведь вам уже объяснил: у нас здесь работают только грамотные люди. А значит, они говорят либо «извините», либо «прошу прощения», а сами себя они не извиняют.

Громкая связь при этих словах вполне отчетливо хрюкнула.

– Так что, товарищ, попрошу вас! – добавил ободренный Таниным хрюканьем Макс.

– А вот упадет кирпич на вашу машину, тогда начнете разговаривать! – сообщила голова и злобно затряслась. – А то понаставили тут!

– А, так вы – тот самый писатель. Тань, подожди! К нам писатель пришел!

– А я давно жду, – весело сказала Таня.

– Никакой я не писатель, – одновременно с ней произнесла голова.

– Вы же нам пишете, чтобы мы не парковали машины? Машин у нас мало, а те, которые есть, мы паркуем в положенных местах. Но вы все равно пишете – письма, записки и прокламации! А раз вы все время пишете, значит, писатель! Тань, ты помнишь, что вечером приедет заказчик из Белгорода?

– Нет, я извиняюсь! – перебила голова и начала вдвигаться в кабинет Макса.

– Тань, еще секунду! – быстро сказал Макс, встал и направился к двери. Голова немедленно двинулась в обратном направлении. – Там у нас дальше по коридору кофе, его уже готовят, и там еще Александр Валерич, вас и кофе напоит, и вообще… эммм… может вас и подогреть, и обобрать. Ну и по поводу парковок разъяснит.

– Валерич! – очень неожиданно и очень громко закричал Макс (голова дернулась и исчезла). – Валерич, налей кофе и разъясни!

– Я уже, – донеслось из коридора, затем послышался какой-то стук, а потом стало тихо.

Макс аккуратно прикрыл дверь и вернулся к столу.

– Отправил писателя на разъяснение к Валеричу? – весело спросила Таня по громкой связи.

– Ага. Так о чем бишь я? А, о заказчике из Белгорода.

– Макс, все, отключаюсь, я уже доехала и переоделась, пока с тобой разговаривала, теперь у меня тренировка начинается.

– Отменяй ее, приезжай, будем работать Белгород.

– Ты самодур!

– А ты… сама… знаешь кто! Товарищ! – рявкнул Макс в сторону медленно открывающейся двери. – Вам же было русским языком сказано: за разъяснениями по поводу парковок обращайтесь к Александру Валерьевичу!

Дверь дрогнула, но потом все-таки открылась. И за ней обнаружилась Катя.

– Давно меня никто не называл товарищем! – сказала она и улыбнулась.

– Катенька! – обрадовался Макс, вскочил с места, что-то уронил, попытался поднять, не нашел, плюнул и побежал к Кате. – Катюша!

– Понятно, придется мне все-таки ехать в контору, – вздохнув, произнесла Таня по громкой связи.

– Белгород будет здесь в пять, – ни на секунду не отпуская Катю, сказал в сторону телефона Макс.

– Ты лучше не отвлекайся, – посоветовала невидимая Таня и отключилась.

– Сам знаю! – буркнул Макс, толкнул дверь ногой и крепко поцеловал Катю.

В этот момент дверь стала снова открываться, и в проеме опять показались какие-то головы.

– А! Рр-р-работнички! – гаркнул Макс.

Катя вздрогнула.

– Ну и где вы все были?

Но работнички не обращали на начальника никакого внимания, а разглядывали Катю.

– Она? – спрашивали они друг у друга. – Да, вроде она.

– Меня зовут Катя, – вежливо сказала счастливо найденная Золушка и снова улыбнулась.

– Она! – закричали работнички. – Ого-го! Эге-гей! Нашлась!

– Так, идем отсюда, быстро! – сказал Макс и потащил Катю прочь. Растолкав работничков, он выбрался из конторы, но, прежде чем уйти, громко крикнул:

– Работаем Белгород! Сегодня будет заказчик!

– Ого-го-го! Эге-гей!

Макс встал перед Катей, хитро прищурился и сказал:

– Я знаю, куда мы поедем!

– А я нет, – ответила Катя и улыбнулась так, что снег вокруг заискрился.

– В Сокольники. И знаешь, что мы там будем делать? Кататься на лыжах. Обыкновенных, беговых. Что ты, Кать? Сокольники на самом деле – это совсем не так плохо, как все… Кать, ты что?

Его счастливая Золушка стояла перед ним и смеялась, а из ее мокрых счастливых глаз текли слезы.

– Эй, Кать, на морозе нельзя плакать. – Макс совсем растерялся. – Может, сейчас и не мороз, а оттепель, но все равно зима. Кать! Я не понял, у тебя что там, первая любовь была в Сокольниках?

Катя как-то странно замотала головой и заплакала еще пуще.

– Или что? – продолжал допытываться Макс. – С кем ты там гуляла? Не гуляла? Каталась? И с кем?

– С бабушкой, – раззявив рот, прорыдала прекрасная Золушка. – А теперь вот с тобой.

– Ну, значит, на лыжах ты кататься умеешь, – подытожил Макс, сгреб Катю и запихал ее в машину.

Через несколько часов они – мокрые, краснощекие, уставшие и голодные – уже ехали из Сокольников. В огромном Буцефале запотели стекла, и Катя рисовала на окне сердечки и лошадок, а Макс то смотрел на нее, то судорожно зевал, рискуя вывернуть челюсть. Зевая, он отворачивался, загораживался плечом и вообще всячески старался как-то замаскировать свой зевок. Но спать хотелось неудержимо, и каждый следующий зевок был все страшнее и страшнее. У Катиного дома Макс наконец-то бросил руль, потянулся, и тут уж ему пришлось закрыть себе рот сразу двумя руками, потому что долго сдерживаемый зевок получился просто чудовищным.

Он тряхнул головой и приготовил уже бодрую фразу про кофе, хотя на самом деле хотелось только уложить Катю к себе под бок, обнять ее и проспать как минимум неделю… Но в этот момент запиликал мобильный.

– У меня зазвонил телефон, кто говорит? – Макс смотрел на Катю и мечтательно улыбался, они ведь и правда ни разу не спали вместе. Ну, то есть не спали… в смысле не спали.

– Слон! Слон, твою мать, Макс. Заказчик приехал, а ты, блин, где? Всех поднял, всех пригнал, а сам?

– Заказчик! – взвыл Макс.

– Вот именно, – веско сказала Таня и отключилась.

– Катенька, пока, я поехал! – закричал в панике Макс и стал трогаться с места, но Катя почему-то не выходила и смотрела на него огромными испуганными глазами.

– Тебе было так прямо вот ужасно скучно? – спросила она.

– Нет, ну что ты, с чего ты взяла? – рассеянно ответил Макс, пытаясь сообразить, что именно работнички сейчас показывают Белгороду. – Тебе помочь выйти, да? Таня все время говорит мне, что я с девушками себя вести не умею, – приговаривал он, обегая Буцефала и вынимая послушную Катю. – Сто процентов слон. Слушай, тут такая фигня, мне просто срочно-срочно надо лететь. Я тебе потом позвоню, ага?

– Ага, – отозвалась Катя, и хоть Макс и думал про Белгород, ему вдруг показалось, что она произнесла это очень грустно. Даже как-то безнадежно.

– Кать, ты не грусти. У меня вот такое, – Макс махнул рукой, имея в виду работничков, телефоны, Белгород и прочую ерунду, – регулярно бывает. Но это ведь все фигня, правда? Главное, что нам было весело, да, Кать?

Тут его Катенька как-то странно дернула подбородком и сказала:

– Весело, да. Очень! Пока, Макс!

– Пока, – с облегчением махнул рукой он и дал по газам.

Катя

– Что происходит? – спросил толстый Андрюша. – К нам приехал цирк? И почему вы все здесь?

Художники-реставраторы, одетые в спортивные костюмы, стояли в вестибюле музея. Стены были украшены елочными гирляндами, с потолка свисали разноцветные фонарики, на окнах красовались густо налепленные снежинки, вырезанные из белой бумаги. Толстый Андрюша в джинсах и с карандашом в зубах крутил головой с видом человека, которому снится очень странный сон.

– Быстрей иди к нам, – помахали ему рукой, – а то Змей Николаевич начнет ругаться.

– Ты забыл, что у нас сегодня эстафета?

– Какая эстафета? Я думал, Новый год.

– Это и есть новогодний праздник. Конкурс «Начальник года».

– О господи! – наконец-то дошло до Андрюши.

– Тише, ребята! Наш начальник года идет.

Со стороны музейных залов к реставраторам двигался их начальник. Он был наряжен в спортивный костюм от Боско ди Чильеджи, щедро разрисованный пестрыми цветами. На спине красовались крупные буквы: Россия.

– У нас будет чемпионат мира? – громко спросил наивный Андрюша.

– Пока только нашего округа, – автоматически ответил Андрей Николаевич и тут же взвился: – Почему вы не в форме, Андрей… эгм…

– Павлович, – подсказал Андрюша. – Я…

– Он своего размера найти не мог, – быстро перебила Андрюшу Катя и почти неслышно добавила: – У Боско ди Чильеджи.

– Карандаш тогда хотя бы… – Начальник сделал отчаянный жест рукой.

Андрюша радостно закивал, вынул карандаш изо рта и переложил его за ухо.

Начальник возвел глаза к потолку, но сдержался и быстро-быстро стал говорить, оглядываясь на входную дверь:

– Хочу вас поздравить с выходом в финальную часть конкурса «Начальник года». В Центральном округе в финал вышли всего две команды.

– А сколько участвовало? Две? – добродушно поинтересовался Андрюша у соседей по шеренге.

Начальник давно уже приучил себя на его реплики не реагировать.

– Командное соревнование организовано управой Центрального округа, приедут также… гм… из департамента, поэтому… давайте быть собранными, внимательными, активными, – на этих словах он воодушевился. – Да-да, от нас ждут именно активности, и я на вас рассчитываю, коллеги.

Не успел толстый Андрюша вслух поразиться «коллегам», как входная дверь распахнулась, и в нее ввалилась целая толпа экзотически одетых людей. Почти на всех была очень красивая спортивная одежда, но не для одного, а для разных видов спорта. Катя легко определила в толпе любителей горных лыж и сноуборда, скалолазов, велосипедистов, но чем занимаются остальные… Ой, мамочки, это же ее Макс! Нет, он вовсе не «ее» Макс. У него «эта фигня»: прогулки под снегом, лихорадочные занятия любовью и поцелуи на эскалаторах – у него такая «фигня» регулярно бывает, он сам сказал. Правда, добавил: звони. Но при этом не дал номер. Может быть, он сам звонил, но Катя на всякий случай телефон отключила. А вдруг Макс совсем другую «фигню» имел в виду?

Катя совсем запуталась, поэтому решила задрать повыше нос и отвернуться.

Вслед за разносторонне одаренными в спортивном плане людьми вошли сразу же какие-то другие люди, и все задвигалось, заговорило, забегало. Катя только успевала поворачиваться, чтобы не встречаться взглядом с Максом. Между тем в фойе уже появилась телевизионная камера, люди в жилетах со множеством карманов и девушки в туфлях, похожих на маленькие блестящие табуреточки. Стало жарко, и броуновское движение в фойе согласно законам физики сделалось более активным. Внезапно Катю подхватило потоком, двигавшимся к входным дверям, и выплюнуло в объятья Тины. Бело-голубой телевизионный свет, качнувшись, поехал к ней и накрыл ее, отделив от толпы вместе с Тиной и ее развеселым братом Митей.

– Катька, – ревел он, пытаясь дотянуться до Кати через сестру. – Мы за тебя болеть пришли с Валькой!

– Еще раз скажешь «Валька», я начну звать тебя «Димулька», – прошипела Тина, не переставая при этом сладко улыбаться в камеру.

– Как же я рада вас видеть, ребята! – искренне сказала Катя.

– А это, значит, твой музей, да? Отличный музей! – потрясая косой, бусами и браслетами, Митя направился в сторону выставочных залов. – А вы начальник, да? – спросил он у попавшегося ему под ноги Андрея Николаевича. – Мы будем болеть! Дмитрий Морозов, рад знакомству. А где же ваши конкуренты? Почему не смотреть, почему отвернуться? – наклонился он к Кате, которая изо всех сил дергала его за рукав, жутко краснела и что-то шептала. – Какая лужа? Какой эскалатор? И потом, я никак не могу отвернуться от такой красивой девушки! – очень громко произнес он, потому что прямо перед ним оказалась Таня.

Она была сегодня в чем-то черном и обтягивающем, на бедрах у нее красовался широкий пояс с подвесными карманами по бокам. Даже Катя, забыв про все, обалдело глазела на этот наряд.

– А давайте я угадаю, – весело предложил Митя, который разглядывал Таню со все возрастающим интересом, – вы ходите по канату!

– А давайте я тоже угадаю? Вы путешествуете по тайге! – в тон ему ответила Таня.

– Я не только по тайге.

– А я не только по канату.

Но тут на них пошли в наступление люди в пиджаках и галстуках, колпак белого света дрогнул, и опытный Митя, ловко подхватив под локоть Таню, растворился в темноте.

– Эй! – возмущенно воскликнула Тина, но тут же вынуждена была вернуть на лицо улыбку и вежливо ответить на вопрос журналиста.

Катя сделала шаг назад и оказалась в руках Макса. В том, что это он, не было никаких сомнений – ни его руки, ни его запах Кате уже никогда не спутать с другими.

– С наступающим! – выдохнул ей в ухо Макс.

– Уже? – некстати удивилась Катя.

– Смотришь, там и Новый год, – кстати вспомнил Макс.

– У меня уже который день крутится в голове это стиховторение – «Снег идет…»

– А у меня песня.

Тут Макс поцеловал ее в ухо, Катя почувствовала, что опять все вокруг качается, и ужасно рассердилась.

– Мы же с тобой поругались!

– Это ты со мной ругалась, а я – нет. У тебя есть здесь личный кабинет? Может, мы успеем его… осмотреть… пока не начнется вся эта бодяга. – Макс так целовал ее в ухо и шею, как будто они были в лесу. Впрочем, Катя должна была признать, что в этой толпе на них обращали внимание не больше, чем в лесу.

– Капитаны команд приглашаются на совещание! – возвестил откуда-то громовой голос.

– Ом-м-м, – простонал Макс в Катино ухо.

– Айя! – потерла ухо она. – Что это ты?

– Мне надо идти, но это ненадолго, я надеюсь.

– А мне-то какая разница, надолго или нет? – вспомнила, что она с ним ругалась, Катя.

– Макс! – махнула рукой из круга света канатоходица Таня. За ее спиной, как очень экзотичный ангел-хранитель, торчал Митя.

Макс, морщась так, будто он отдирал лейкопластырь, отклеил себя от Кати и нырнул в толпу.

Толпа между тем качнулась, в ней стала быстро образовываться воронка, и в эту воронку засосало Катю. Кто-то поймал ее за локоть, выдернул и поставил в шеренгу, выстроившуюся на чистом пространстве огромного музейного зала.

Все вокруг было залито ярким светом и завешено елочной мишурой. Напротив стояла шеренга айтишников под предводительством Макса. А посередине помещалась поджарая тетка на каблуках, размахивая микрофоном и указывая, кому где стоять. В тот момент, когда Катю вдернули в музейную шеренгу, тетка взяла микрофон наперевес, наклонилась, чтобы в него лучше попадали слова, и в этой неудобной позе принялась считывать с папки:

– Итак, команда Музея городской истории «ГОРМУЗ» против команды АйТи компании «ТОР» встречается сегодня…

«Надо же, – улыбнулась Катя, – а ведь Макс и вправду оказался скандинавским богом. Но какая все-таки досада, что он не голодранец!»

Валентина

Варяг-то каков! Или как там его Катя называет? Викинг? Бог? О, спасибо, объявили: Тор. Это ведь у викингов был такой? Или у варягов? Хорош необычайно! Тина поцокала языком и вздохнула. Потом быстро покосилась на брата – не заметил ли он? Но Митя ничего не замечал, впиваясь взглядом в роскошную канатоходицу Таню.

Тина снова и снова оглядывала варяга: крупные кольца золотых волос, прямой нос, широкие плечи, ровные ноги. Увидела бы такого на картинке – решила бы, что фотошоп, продолжала удивляться она.

Только наивная Катя могла подумать, что он голодранец. От него же за версту разит везеньем и деньгами… Такие идут по жизни смеясь, все им дается, все их любят. Если бы такой варяг встретился Тине, она, ни секунды не сомневаясь, открыла бы охоту. Но Катя-то, Катя! Вот тихоня! Как только у нее получилось?

– Все мы знакомы с нашим замечательным Музеем городской истории, – кричала в свой микрофон ведущая, – а вот владельца компании информационных технологий «ТОР» мы попросим! – И она, игриво качая микрофоном, направилась к варягу.

«И эта туда же! – хмыкнула Тина. – Интересно, о чем же она его попросит?»

– Что? – спросил варяг, придержав за микрофон ведущую, которая летела к нему так быстро, что рисковала не затормозить.

– Рассказать о вашей компании! – ведущая изо всех сил тянулась к своему микрофону, и теперь, когда его придерживал варяг, ей приходилась вставать на цыпочки и даже немножко подпрыгивать. – Почему «ТОР»? – выкрикнула она в прыжке.

– Тор, – варяг чуть-чуть потянул на себя микрофон, и тетка совсем повисла, – имя одного скандинавского бога. Это все знают, конечно. А мы – ТОР, то есть Товарищество открытого разума. Был вариант «Торжество открытого разума», но мы решили, что до торжества еще далеко. Однако мы в него верим, – добавил скандинавский бог, потому что тетка, хоть и висела прям здесь же, на микрофоне, пока что только молчала и обалдело на него смотрела.

– Во дает! – вслух восхитилась Тина.

– Наш чувак! – одобрил брат Митя.

– Ого-го! Эге-гей! – заколыхалась массовка айтишников.

– Валь, а что мне твоя Катька про этого чувака втирала? Почему мне не надо было на него смотреть? – спросил Митя.

– О, Димуль, это такая история! – пропела она.

– Тина! Хорошо, Тина! Ну так что?

– Вчера этот скандинавский бог сидел у Катьки дома в одних трусах и ждал, пока она вернется с работы, – торжествуя, сообщила Тина.

– У нашей Катьки? – поразился Митя, но глаз тем не менее от канатоходицы не оторвал.

– Да-да, у нашей. Зовут этого чувака Макс. Катька с ним познакомилась в луже, целовалась на эскалаторе и была уверена, что он голодранец. Кричала вчера о рае в шалаше. Или о невольничьем рынке.

– Что-то я тебя, сестра, не понимаю, – рассеянно сказал Митя.

Тина решила, что он, как всегда, ее не слушал, а соображал что-то свое, что тут же и подтвердилось.

– Я думал, что Танечка – девушка своего босса. А у них тут вон, оказывается, как всё… небанально. – Митя рассуждал вслух, глядя на освещенный центр зала.

– Какая Танечка? – переспросила Тина.

– Ну какая еще может быть Танечка? Только эта! – Митя указал Тине на красотку в обтягивающем трико. Прямо пальцем показал. А когда заметил, что и она на него смотрит, ничуть не смутился, замахал рукой, потом потряс у себя над головой сцепленными в замок руками. Тина не помнила, как точно этот жест называется. «Мы победим»? Или «Мир, дружба, жачка»? Хорошо, что не «но паевсаран». Тут Митя и «но пасаран» вспомнил. Детский сад!

– Мить, ты в своем уме? Ты что делаешь? – на всякий случай решила возмутиться Тина.

– Иду ва-банк. В атаку! Иду на вы! – гордо провозгласил Митя, выпячивая грудь. – О, сестра, смотри, а ты права. Этот чувак, как его… Тор – он нашей Катьке подыгрывает. Смотри, смотри, а Танечка-то моя не одобряет начальниковы выкрутасы! Правильно, Танечка, подыгрывать неспортивно!

В освещенном кругу между тем уже вовсю шла командная эстафета. На глазах у изумленной публики реставраторы и айтишники прыгали на одной ножке метров двадцать – допрыгивали до столиков с водой, пили и спешили обратно. «А зачем вода?» – хотела поинтересоваться Тина, но потом разглядела рекламу воды, в названии которой было сразу две ошибки, и не стала задавать никому не нужных вопросов.

Участники соревнования падали, как кегли. Удивительно, как быстро люди забывают то, что знали в детстве! Хотя ничего удивительного! Нога-то у них привязана! Ну точно! Иезуиты-организаторы решили, что нельзя просто держать рукой лодыжку, они связывали руку и ногу. Веселенькой банданой. Узел, конечно, не затягивали, но и этого хватало, чтобы бедные физкультурники поневоле теряли равновесие. Чтобы не упасть, они хватались рукой за камеру, подъехавшую слишком близко, или быстро-быстро неслись, следуя траектории своего падения, куда-нибудь на судей или зрителей. Один смешной и толстый в джинсах мягко повалился на бок, как только его связали, и теперь лежал на линии старта с младенческой улыбкой, повергая в замешательство всех участников эстафеты. И что теперь будет? А ничего, развяжут и откатят. И правда, откатили и развязали. Ну и слава богу.

Как только на старт вышла Катя, варяг что-то быстро шепнул красавице в черном и поменялся с ней местами. Гимнастку Катю никакая перевязка ноги, конечно, смутить не могла (Тина до сих пор помнила, как она поразилась, когда увидела, что гимнастам на самом деле прикручивают руки к кольцам во время тренировок), но и варяг тоже не промах – вон как прыгает он своей гигантской ногой. Ха-ха! Только Катя-то знает, куда прыгает, а этого куда несет? Тоже мне Тор! Ох, нет, он-то как раз знает, куда его несет! Прямо на Катю его несет. Упал специально прямо на мою хрупкую Катю и лежит, хохочет, придавил ее своими ручищами! И пользуется, пользуется тем, что они там стреноженные, делает вид, что не может встать. Ох, варяг! Ну, варяг! Ну хитер!

– Парень-то не промах! – Митя, как всегда, видел все по-другому. – Скоро пойдем к ним на крестины.

– Фальстарт! – объявили наивные организаторы.

Катю и варяга развязали, отвели на старт и снова запустили прыгать. Катенька выпрямила спину (сердится!) и запрыгала с утроенной силой. Варяг снова поскакал на нее. Свободной рукой машет, как будто плывет на спине, кричит: «Держите меня, люди добрые!» – а сам нарочно на Катю прыгает опять. Сейчас он снова на нее свалится! Но тут Катя неожиданно прыгнула назад, а не вперед, и варяг свалился ей под ноги, а она, ловко перепрыгнув через него, поскакала к финишу.

– Ура! – вскочила на ноги Тина.

– Катя! Катя! Катя! – нестройно, но с большим энтузиазмом скандировали реставраторы.

– Катя – молодец! – Митя за неимением шарфа потряс своим цветастым платком.

Тут от команды айтишников попрыгала вперед красавица в черном, и брат тут же переключился:

– Таня – молодец! Таня – молодец!

Много зрителей Митю поддержали. Мужчин, конечно же. Дамы просто смотрели во все глаза на чудное видение и пытались сообразить, где же такие черные костюмы продаются.

Тут и прыжки закончились. Зрителей из первых рядов попросили поучаствовать в новой игре: подержать край ленточки. Буйный братец мгновенно выхватил из рук Тины ленточки и стал учиться вместе с другими по команде ведущей поднимать и опускать ленты, протянувшиеся через зал. Наконец ведущая осталась ими довольна и дала команду участникам бежать вперед – то проползая под ленточками, то перепрыгивая их.

Брат Митя давно уже не сидел, а пританцовывал на месте, и камера, конечно, все чаще отвлекалась от эстафеты и устремляла свой глаз на него.

– Вверх! – выбрасывала руку вверх организаторша. А Митя с растерянным лицом («сам не знаю, что делаю») тянул ленту вниз, человек на том конце почему-то его слушался и опускал ленту вслед за Митей.

Тут и начиналось самое веселье. Досталось и прекрасной Тане, и Катеньке, и всякой более или менее симпатичной девушке – им пришлось изгибаться, наклоняться, проползать под лентой по полу или неожиданно прыгать, высоко вскидывая ноги, – все маневры мужская часть публики встречала восторженным ревом.

– Это ж надо! Веселые старты! – качала головой Тина. – А я-то думала, что это такая давно забытая пионерская игра!

Толстый Андрюша торжественно прошагал под высоко поднятыми лентами, а Катиному молодому начальнику пришлось всю дорогу ползти. Тине стало жалко его дорогущий костюм из новой коллекции Боско ди Чильеджи. «Там, в Боско, окончательно сошли с ума, – оценила она, прищурившись, – но все равно таким костюмом все же не надо полы вытирать».

Игра в ленточки закончилась, и начался бег в мешках.

На щеках Кати яркими розами расцветал румянец, и, кажется, это был румянец досады. Тина увидела, как варяг радостно лезет в мешок, готовясь к старту вместе с Катей, натыкается на суровый взгляд и чуть было не выпрыгивает обратно.

– Давай-давай! – кричали своему начальнику айтишники. – Давай, Макс, давай!

«Макс! Вот как зовут варяга!» – обрадовалась напоминанию Тина.

Делать нечего. Попрыгал он, бедняга, вместе с Катей. Ох, только бы ему хватило ума больше на нее не падать – Катерину сейчас лучше не сердить.

Тина сама не заметила, как стала варягу сочувствовать. То есть Максу. Обычно Тина не запоминала имена, и даже самых известных актеров годами называла «тот, с бровями» или «та, что ходит без трусов». Но варяг, то есть скандинавский бог и герой, был такой славный и веселый, что заслужил право называться по имени. Тем более что Тина точно знала, как нелегко приходится тем, кто сердит Катю.

К счастью, этот Макс не только веселый и славный, он еще и умный. Вон как замедлил ход. Прыгает еле-еле и поглядывает на Катю. А та тоже стала притормаживать. Не хочет, чтобы ей дарили победу. И это тоже Тина знала: Кате просто невозможно было что-либо подарить.

– Ну и фрукт наша Катька! – хмыкнул Митя.

Теперь Катя совсем остановилась. И варяг тоже. То есть Макс.

– Да, попал парень, – посочувствовал ему Митя, – куда ни кинь, всюду клин.

– Макс, давай! – кричала громче всех красивая Таня. – Макс, ну давай же, ну!

– Катя! Катя! – скандировали реставраторы.

А Макс и Катя стояли посреди огромного зала, как в пустыне, смотрели друг на друга и не двигались.

– Ого-го-го! – надрывались айтишники.

– Почему? – требовательно спросила Тина у брата.

– Если он победит, Катя обидится, и если он даст ей выиграть – она обидится. С женщинами лучше не соревноваться, – объяснил Митя.

– Если тебе от них что-то надо, – на всякий случай поправился он. – А если ничего не надо, в смысле ничего такого, то тогда пожалуйста – соревнуйся, сколько влезет.

Макс и Катя все еще стояли посреди зала, и ни один из них не двигался.

– Да что они в гляделки играют, что ли? – с досадой хлопнул себя по колену пиджак от Армани рядом с Тиной.

«Дурак ты, хоть я и люблю Армани!» – мысленно ответила ему Тина, но тут же забыла пиджачного господина, потому что Макс неожиданно отпустил свой мешок, и тот упал к ногам. Зал охнул и замер в ожидании. Макс, даже не посмотрев на упавший мешок, медленно переступил через него и, не отрывая взгляда от Кати, в полной тишине размеренно и твердо пошел прямо к ней. А Катя все таращилась на него, не двигалась с места и продолжала подтягивать к подмышкам свой мешок. «Сейчас они поцелуются и потом будут это детям рассказывать!» – молнией пронеслось в голове у Тины. Но в самый последний момент, когда Макс уже протянул вперед руки, чтобы обнять Катю, она быстро метнулась вперед и в сторону и ускакала к столику с водой.

Макс застыл.

– Аа-а-а! – донесся вопль разочарования со стороны его команды.

Макс повернулся и, не глядя ни на кого, пошел прочь.

Его команда кричала:

– Ну, Макс, блин!

– Ну, блин, а?

– Танька, давай!

– Макс, давай уже, а?

– Давайте уже кто-нибудь!

– Таня, Таня!

К мешку Макса уже бежала со всех ног красавица Таня. Макс уходил, не оглядываясь. Катя, замерев у злосчастного столика с водой, смотрела, как Макс уходит, и ни на что не реагировала.

– В команде «ТОР» замена! – кричала в микрофон ведущая. – Вместо Максима Головина будет выступать Татьяна Донина. Внимание! Но и команда «ГОРМУЗ» еще не закончила выступление! Участница не отдала эстафетную палочку своей команде! Ну что же вы, Катерина!

Ловкая Таня уже прошла всю дистанцию, вызвав еще одну волну буйной радости не только своей команды, но и всех зрителей мужского пола, а Катя стояла все так же, по-прежнему не двигаясь, глядя на дверь, закрывшуюся за ушедшим Максом.

– Н-да! – проговорил Митя. – Вот не надо мужиков дураками выставлять! Ну не любят они этого! Так и знай, сестра!

– Да я-то знаю, – невесело сказала Тина.

– Н-да… – снова повторил Митя, глядя на застывшую столбом Катю. – Ну, сестра, я пошел… Там победители сейчас будут праздновать, я вот думаю, и мне на радостях что-нибудь достанется. А?

Пока Тина соображала, кто победил и при чем тут Митя, брат уже исчез.

Тогда Тина закрыла глаза и увидела совсем другое кино: вот красивый, как бог, Макс переступает через мешок, подходит к нежной Кате, она смотрит ему в глаза и кладет руки на плечи. Он крепко целует ее, и весь зал, набитый чиновниками и политиками, несколько минут смотрит на этих двух людей в полной тишине и думает: «Бог есть любовь!»

Но дальше чудесное кино закончилось, и Тина снова увидела Катю, стоявшую посреди транспарантов, пластиковых стаканчиков, теток с микрофонами и девиц на каблуках. Все вокруг шумело и бурлило, а Катя стояла с закрытыми глазами и не двигалась.

«Она смотрит то же кино!» – догадалась Тина. И даже застонала от досады – ведь все это могло быть на самом деле. Вот хоть бы раз наяву увидеть сказку для взрослых!

Но разве такое бывает?

Тина вздохнула, поднялась и пошла за Катей.

Максим

We wish you the merry Christmas,

We wish you the merry Christmas,

We wish you the merry Christmas

And a Happy New Year! —

c большим энтузиазмом пели Максовы работнички, качая на руках какой-то диплом в рамке.

– Что это? – сморщившись, спросил Макс и протянул руку, чтобы рассмотреть его.

Но работнички диплом ему в руки не дали, а вместо этого выстроились в ряд и вытолкнули вперед лохматого Валерича. Тот приосанился и завел речь:

– Трудовой коллектив «Торжество чистого…», ой, блин, опять напутал…

– Открытого!

– Ну да, «…открытого разума» награждает своего начальника Максима Головина.

– Дурак, нужно отчество!

– Макс, а какое у тебя отчество?

– Максим Евгеньевич он!

– Вот он почему отчеством не пользуется!

– Валерич, ну давай уже без отчества!

– Максим Головин награждается дипломом «Начальник года»!

Все обрадовались, захлопали и стали совать ему в руки диплом, он его не брал, тогда работнички потащили его в кабинет, где сразу же и повесили проклятый диплом в рамочке на самое видное место – и гвоздь они, оказывается, заранее вбили! Ну, работнички!

Макс был не в настроении.

– Это что же, вы теперь захотите, как в мультике про Губку Боба, соревнование на звание лучшего работника месяца? – сварливо спросил он.

– Ого-го! – завопили работнички. – Эге-ге-гей! Мы согласны! И на социалистическое соревнование согласны! Да! И на Доску почета! И на переходящее знамя!

Максу стало смешно:

– Вы даже не знаете, что это такое!

– Обижаешь, начальник года, мы не дикие! Мы фильмы смотрели! Мы все знаем!

Макс на всякий случай сделал суровое лицо и сказал строго:

– Вот дошутитесь, будете у меня стенгазету рисовать! С буквой «к» в заголовке!

Работнички насторожились.

– А что за заголовок такой? – не высовываясь, спросил кто-то из задних рядов.

Теперь Максу было уже совсем весело.

– За передовую магию! – бодро ответил он.

– И где же здесь буква «к»? – не поняли они.

– Вот именно! – веско сказал Макс.

Тут работнички сообразили, что грустный и злой начальник наконец-то развеселился и, кажется, шутит. Смысла шутки они не поняли, но очень обрадовались, что старательно придуманная ими история с дипломом сработала. Может, и не так, как они думали. Но Макс же шутил? Шутил! Значит, сработало.

И теперь снова будет все, как раньше!

– О, как мудр наш начальник года! – с облегчением закричали они. – Сколь многое, сокрытое от наших глаз, открыто его внутреннему взору!

Тут что-то пискнуло у двери, и весь компьютерный народ, набившийся в кабинет к своему начальнику, вдруг расступился, и Макс увидел стоявшую на пороге Катю.

– Здрасьте! – сказала она тонким голосом.

– Здра-а-а-астье! – протянули работнички.

Макс промолчал. Он просто смотрел мимо Кати и ничего не говорил. Если ей не надо, то и ему тоже не надо. Ничего не надо.

Пауза затягивалась. Работнички крутили головами, переводя взгляды с Макса на Катю, и тоже молчали, даже не шушукались.

– С наступающим! – наконец-то решилась она. Голос у нее стал таким тонким, что, казалось, вот-вот переломится. – Вы, наверное, работаете… Я не буду отвлекать…. Я только хотела оставить вот это.

Макс видел, что Катя волнуется так, что вот-вот упадет в обморок. Но совсем ей не помогал. Потому что!

Катя сделала несколько шагов вперед и аккуратно положила конверт на стол.

– Что это? – спросил тяжелым голосом Макс.

– Приглашение.

Видя, как лица всех присутствующих странным образом вытягиваются, а брови ползут вверх, Катя пустилась в объяснения.

– Сева сказал, что пригласить можно… – тут Катя посмотрела в потолок и стала перечислять непонятные для нее термины, выделяя их интонацией, как на экзамене, – написав сообщение в личку или комментарий, еще можно написать на стене. Стена – это тоже такая штука… виртуальная, то есть не настоящая, конечно, стена, и еще есть электронная почта – у нее несколько названий, я не стала запоминать каких. Сева сказал, что все равно, как ее называть. Но я все это не умею, поэтому я так.

Ничто на свете не могло так удивить команду Макса, как эта речь. Танцующих медведей они видели в цирке, поющую мебель – в мультиках. Чертей, троллей, викингов, магов и морских чудовищ они не только видели в фильмах, но и рисовали. Могли в 2D, могли в 3D. Вообще пространство, в котором они работали, уже заключало в себе все то, что человек может вообразить.

Хрупкая, но вполне осязаемая Катя стояла сейчас перед ними и олицетворяла собой то, что они не могли даже вообразить. Поэтому Катя была чудом гораздо более чудесным, чем дождь из золотых монет или танцующий розовый слон.

– Сева – это наш музейный программист, – пояснила Катя, доверчиво заглядывая в глаза потрясенным айтишникам.

– Что «так»? – по-прежнему не глядя на Катю, спросил Макс.

– Что не так? Все так! – радостно вскинулась Катя.

– «Но я все это не умею, поэтому я так», – процитировал Макс Катю, – что «так»?

Слова с большим трудом пролезали сквозь пересохшее горло Макса. И, попав на одеревеневшие губы, норовили закатиться обратно и вовсе там застрять.

– А, «так»! Да, «так», – отвечать на вопросы Кате было несравненно легче, – я решила пригласить «так». Здесь все написано. – Она сделала робкий шаг к столу, на котором лежал конверт, но тут же отскочила обратно. – А могу совсем «так». Дорогой Макс, приглашаю тебя встречать Новый год. Адрес, если ты забыл… – Катя, видимо, хотела сказать, что он в конверте, но Макс боялся совсем уж задохнуться, поэтому он ее перебил:

– Я не забыл.

Эти слова были совсем большие и очень-очень тяжелые. Они вывалились и упали, наверное, прямо Кате в ноги, потому что она осеклась и снова замолчала. И стала при этом такая жалкая, такая милая, такая нежная, что у Макса опять забухало сердце, кровь темно-красной волной прилила к глазам, и он заорал, радуясь хотя бы тому, что может наконец-то глотать воздух. Глотнет воздуха, поорет и снова может глотать:

– Дурака вам там не хватает на Новый год, да? Или, наоборот, дураков хватает, но такого, как я, больше нету? Макс теперь – король дураков. Мне вон и бумажку дали, и цацку. Чтой-то я цацку-то еще не вижу в своем кабинете, – заорал он внезапно на работничков, – у вас только один гвоздь был в кладовке? Или вы для цацки теперь специальный алтарь соорудите? Так что все официально: Макс Головин – дурак года. Заслуга, конечно, не вся моя, я без тебя бы сам не справился. Мне и работнички помогли, а главное – ты, Катя. Хочешь, мои работнички и для тебя диплом нарисуют, им нравится дипломы рисовать.

Макс перевел дыхание: нет, ну до чего же приятно дышать полной грудью!

– Ты только скажи, перед кем ты на этот раз хочешь выставить меня дураком? Я люблю быть на высоте. Если я дурак, так уж я буду всем дуракам дурак! Поэтому ты просвети меня, расскажи, кого ты на меня, как на форель, зовешь? Я подготовлюсь!

Воздух у Макса в легких снова кончился, и ему пришлось притормозить, чтобы отдышаться. Кровь чуть-чуть схлынула, и вместе с ней пропал туман из глаз. Ему стало наконец-то видно Катю.

Она стояла навытяжку, как солдат на плацу, губы у нее дрожали, а в глазах блестели слезы. Жалка она была до невозможности. Макс отвернулся, чтобы не смотреть. А потому что! Потому что нечего!

Катя заговорила тихо-тихо, и, как только она заговорила, слезы, конечно же, сразу полились из глаз.

– Пригласить – только тебя. Чтобы ты и я… но я поняла. Извини. Извините, что помешала.

Катя повернулась и пошла. Толпа работничков загудела, хлынув к двери, но тут же отхлынула и вынесла вперед Таню, блестевшую глазами, зубами и новенькими, только что купленными бриллиантами.

– Макс, я еду в Якутию!

В нос Максу полетел крепкий кулак. Макс уже начал уходить от удара, когда кулак остановился. Оказывается, это был не бокс, а демонстрация колец и браслетов.

– Там таких много! – возбужденно говорила Таня. – Приказ об отпуске я уже распечатала и за тебя подписала. Новость: нонконформисты щедро дарят бриллианты. А я думала, они могут только косячком угостить. А что это вы такие кислые, господа? И ты какой-то взъерошенный, Макс.

Наверное, он не сумел бы ответить, даже если б захотел.

– Господа, поедемте в Якутию! – Из ниоткуда, за спиной у Тани, возник веселый и красивый Митя. – А оттуда можно в тундру. Все вместе! А то что вы тут будете в Москве десять дней киснуть? Сопьетесь же.

Компьютерный народ радостно загудел, в том смысле, что тундра – это самое оно, а с первого и по тринадцатое можно и в самом деле спиться. Работнички медленно и как-то стыдливо потянулись к выходу.

Макса хлопали по плечу, кивали ему, вздыхали, проходя рядом с ним. Но ничего не говорили. Да и что тут скажешь?

Катя

Катя в затрапезе, с детским хвостиком на темечке (косынки не нашлось, а волосы со лба надо было как-то убрать) металась между елкой и салатом оливье. Елка до сих пор не нарядилась, и салат не сделался, а до Нового года оставалось лишь несколько часов. Елочные игрушки выскальзывали из пальцев, кастрюли рушились, ножи норовили воткнуться в ногу – все у Кати валилось из рук.

Вообще-то Тина обещала принести еду – из уважения к Катиному трауру по загубленной жизни. Но про Тину было заранее известно, что она салат оливье не уважает и даже ради Нового года делать его не станет. Поэтому Катя, ловя летающие по странным траекториям ножи, все-таки пыталась порезать салат.

С елкой было хуже: игрушки просто падали, и все. Катя, конечно, очень страдала. Ужасно. Но все-таки не была еще готова переколотить из-за своих страданий все старинные елочные игрушки. Некоторым игрушкам было уже больше века, и стоить они должны были, как справедливо полагала Катя, целое состояние.

«Снег идет, снег идет, – пело радио, – к белым звездочкам в буране тянутся цветы герани за оконный переплет».

Катя подошла к окну.

– Почему у меня нет герани? – спросила она у своего темного отражения.

За окном шел зигзагами ранний пьяный, и было ему, наверное, хорошо.

– Дура я потому что. Вот и нет у меня герани.

Катя еще постояла и посмотрела, как медленно падает снег за окном.

От вида падающего снега ей было грустно.

В дверь позвонили.

– Это Тина пришла, еды принесла, – серьезно сообщила Катя своему темному отражению.

За дверью стоял Сергей Сергеевич, и Катя поняла, что это его она только что видела за окном. Он был действительно пьян, и ему действительно было хорошо.

– Катерина Алексанна! – Сергей Сергеевич отвесил шутовской поклон.

– Сергей Сергеевич? – Катя невольно посторонилась, и Сергей Сергеевич, увлекаемый вперед своим портфелем, прошел мимо нее в прихожую.

– Партия сказала: надо! Комсомол ответил: есть! – сообщил он Кате. – Вы спрашивали, мы отвечаем.

Сергей Сергеевич начал расстегивать свой портфель. Производил он эту сложную процедуру следующим образом: подтягивал портфель к животу и, подпирая его коленом, пытался сложиться, чтобы попасть пальцем по застежке. Но как только Сергей Сергеевич отрывал одну ногу от пола, он начинал кружиться в ритме слышного только ему вальса. Палец по застежке, конечно же, не попадал. Зато Сергей Сергеевич попал сначала под вешалку («Пардон, господа», – сказал он висевшей там одежде). Потом он попал прямо на Катю. («Давно мечтал! – сказал он, когда угодил Кате в объятья. – Рад встрече!») На третьей танцевальной фигуре Катя слегка подтолкнула его к дивану, и Сергей Сергеевич благополучно приземлился на жесткое сиденье. Вместе с ним приземлилось пальто, которое он сумел снять в танце, и портфель, который немножко не долетел до дивана, плюхнулся на пол и сам раскрылся. Из портфеля выкатилась бутылка.

– Один момент! – Сергей Сергеевич рухнул на четвереньки, ринулся за бутылкой и настиг ее.

– Это подарок! – сообщил он, стоя на коленях у Катиных ног. – Помогите, черт вас возьми, подняться!

Катя с неудовольствием протянула ему руку. В предложенную руку он сунул бутылку и стал подниматься, держась за Катю, как за столб.

– Фу ты, ну ты, ножки гнуты! Вы из тех еще, да? Этого надо было ожидать! – заявил он. – А нуворишей всяких вы презираете, конечно, да? Ну да, всякий лох с деньгами может сделать евроремонт и накупить себе мебелей. А господин шкаф в детской все равно будет только у вас.

– Думаете, я вас осуждаю? – едва поднявшись, он снова стал опасно клониться к Кате, и ей пришлось снова подтолкнуть его к дивану. – Ни-ни!

– Нет, надо признать, что диван в прихожей – это все-таки чрезвычайно удобно, – сообщал Сергей Сергеевич своему пальто. Пальто он сначала сложил и положил в изголовье как подушку, потом передумал и разложил его обратно и снова развернул.

– Я себе поставлю в прихожей лавку. И буду спать там каждый раз, как напьюсь пьян.

Сергей Сергеевич потянул к себе портфель, но портфель никак его не слушался, поэтому он снова сложил пальто, аккуратно отодвинул его на край дивана и лег.

– Прекрасно! Ноги только не совсем помещаются. – Он поворочался и снова сел. – Что вы на меня так смотрите? Я веду себя неприлично. А как только я начал вести себя неприлично, сразу же вспомнил про вас. Вы же просили, нет? Я не понимаю? Вы просили или нет? – Никакого ответа он от Кати не дождался и поэтому продолжал: – Вы сказали: «Позовите меня, если соберетесь вести себя неприлично. Я бы посмотрела». Я собрался. Вы смотрите? Вам хорошо видно? Может быть, свет включить? Или свет в прихожей это не комильфо?

Сергей Сергеевич обстоятельно взбил подушку, сделанную из пальто, и опять лег.

– Боже мой, я лежу, а передо мной стоит дама с бутылкой в руках. Вы позволите?

Тщательно прицелившись, он ухватился рукой за бутылку.

– А ведь вас учили, что, если гость принес вино или конфеты, это надо немедленно открыть и поставить на стол. – Хитро прищурившись, Сергей Сергеевич погрозил Кате пальцем. – Но ничего, мы никому не скажем. Тем более что дама не должна открывать бутылки. Знавал я одну даму, которая ловко откупоривала бутылки, не теряя врожденного аристократизма. Но тс-с-с! – перебил он сам себя. – Разбитые сердца, душевные раны. Об этом не будем. Тем более что у вас вид вконец измученного человека. Не мучайтесь больше. Это все равно не лечится.

Сергей Сергеевич сел попрочнее и, работая всем корпусом, принялся откручивать проволочку на бутылочном горлышке. С последним поворотом проволоки пробка выстрелила – прямо в лоб Сергею Сергеевичу. Он откинулся на спинку дивана и театрально застонал.

– Сражен! – закричал он и тут же захохотал. – Вы не верите? Я сражен и сейчас я вам это докажу.

Сергей Сергеевич встал, распрямился и снял с себя пиджак. Шагнул к Кате. Та испуганно отошла в сторону. Она совсем не умела разговаривать с пьяными («Беседа с пьяным – это игра в одни ворота», – объясняла всегда она), поэтому Катя с самого начала решила молчать, ничему не удивляться и не поддаваться на провокации.

Молчать ей с трудом, но удавалось. А вот не удивляться было выше ее сил.

Неужели это и вправду Сергей Сергеевич? А Катя думала, что он ни на что не годный чурбан! А он вон что откаблучивает! Да, Сергей Сергеевич в таком виде был ей очень симпатичен, но пусть он все-таки держится за кого-нибудь другого, когда будет снова падать.

Сергея Сергеевича между тем внесло в кухню, где он снял с себя рубашку, потом его вынесло обратно в прихожую, где он оставил один ботинок и один носок. Второй ботинок полетел в ванную, туда же отправились штаны. В одном носке и в трусах Сергей Сергеевич отправился в путешествие по Катиной квартире.

– Эта садовая лавка все-таки очень жесткая, – доверительно объяснил он. – Мне надо прилечь на что-нибудь помягче. Годы, годы уже не те! – воскликнул он и счастливо расхохотался. – Да, а подушка была прекрасная, вы ее возьмите и носите за мной, пока я не найду, где тут помягче.

Тут Сергея Сергеевича внесло в спальню, где он снял последний носок, закинул его на люстру и повернулся к Кате, взявшись за резинку трусов.

– Там есть еще одна… бутылка! – строго сказал он. – Выкатите ее из портфеля! Будьте любезны! Портфель под лавкой – его тоже выкатите оттуда, пожалуйста!

После этого он нырнул головой вниз на узкую девичью постель Кати.

– А трусы-то! Забыл снять! Вы мне не поможете? – возвестил он оттуда.

Катя зажмурилась, выскочила из комнаты и плотно закрыла дверь. Стремглав понеслась в кухню, по пути закрывая все двери, и, только оказавшись на кухне, согнулась пополам и расхохоталась. Смеялась она долго, пока на глазах у нее не выступили слезы. А раз выступив, они уже покатились по щекам и долго не могли остановиться.

– Если бы это был Макс! – шептала Катя, размазывая по щекам слезы. – Если бы только это был Макс! Вот это было бы на самом деле смешно и на самом деле весело. Потому что это то, чего я хочу на самом деле…

Катя еще некоторое время шептала что-то неразборчиво. Потом вытерла слезы, встала и сказала громко:

– К чертовой матери! Ну их совсем! Жила же я без них совсем и ничего. А теперь даже салат не могу сделать, потому что у меня ножи падают. Новый год, новая жизнь! Все будет хорошо. Но начать, однако, надо с салата.

Катя включила погромче музыку и принялась готовить.

Тина

– Почему голодранец? Ну почему ты так решила? – кричала Тина.

– Это не я решила, а ты, – равнодушно отвечала Катя, – передай мне, пожалуйста, вон тот голубой домик.

Катя украшала новогоднюю елку, стоя на небольшой деревянной лесенке, а Тина стояла рядом – чтобы доставать из коробки и передавать Кате игрушки. Но Тина очень часто забывала, зачем она здесь стоит, и тогда Катя ей напоминала.

– Таких надо хватать и держать, а не ругаться с ними! – Тина кричала уже давно, и у нее немного сел голос. – Мало того что Макс красив, как бог, так еще и успешен.

– Главное, он – очень веселый, – покивала головой Катя, – но, конечно, ты права: еще он красив и богат.

– Ну? Хватать и держать! Или тебе непременно надо, чтобы сначала он разорился и сделал пластическую операцию? – Тина прижала к груди огромную золотую звезду и не собиралась ее отдавать.

– Было бы, конечно, очень здорово, если б он не был так красив и так богат, – Катя немного оживилась, – тогда у нас появились бы хоть какие-то шансы. А так… – Катя махнула рукой. – Это, Тина, была шутка. Шутка богов. Когда я состарюсь, буду всем рассказывать, шамкая ртом, какое у меня случилось приключение с молодым богом, а все будут качать головами и говорить друг другу: ну, совсем выжила из ума старая… Главное, чтобы я сама не поверила, что я все это придумала. Дай мне, пожалуйста, звезду.

– Ты не можешь так думать! – взвилась Тина, прижимая к себе игрушку еще крепче.

– Могу, Тиночка. Осторожнее, звезда еще дореволюционная – очень хрупкая. Давай повесим звездочку?

Катя разговаривала с ней, как с ребенком!

– Надо бороться! – решительно заявила Тина.

– Тин, дай звезду!

– Надо решать, что тебе нужно, и брать это!

– Ну и много ты набрала?

Тина так растерялась, что выпустила из рук звезду, Катя потянулась со звездой в руке к макушке елки и… стала падать. Катя падала, Тина ее ловила, и все это происходило так медленно, что, падая, они успели подумать, что сейчас они свалят елку и тогда уже совсем не будет никакого праздника, потому очень смешно прижимали к себе руки, стараясь ненароком не зацепить елку. В результате этого долгого падения обе оказались на полу: Тина снизу, а Катя сверху, бережно прижимая к себе драгоценную звезду.

Катя засмеялась, а Тина заплакала, хотя обычно все случалось наоборот.

– Здравствуй, попа, Новый год! Вот что это такое? Вы спрашивали, мы отвечаем! Вот что это такое! Это – попа-Новый-год! Тина? Тиночка? – Катя, конечно, не сразу заметила, что Тина плачет. Потому что последний раз Тина плакала в классе шестом. И вообще, как уже было сказано, есть такие вещи, которые невозможно себе даже вообразить. Плачущая Тина относилась как раз к этому разряду.

– Тина? Ну что ты? Прости, что я так сказала… Зачем тебе кого-то брать или собирать? Ты сама богатая и успешная. И красивая, – быстро добавила Катя (самое главное она все время забывала).

– А дальше что-о-о-о? – рыдала, распутив рот, Тина. – Ничего-о-о-о! Я думала, это только начало! Развелась, дура! Решила, что все самое интересное теперь только начинается, а самое интересное уже было! Не будет, а былоо-о-о-о! И никто мне не сказа-а-а-ал!

– Ты поэтому меня сейчас ругала, да? – догадалась Катя. – Ты решила, что надо вовремя сказать?

– А вот ты мне скажи, подруга жизни! – Тина рывком села на полу и вытерла слезы. – Скажи, я похожа на добрую самаритянку?

– Я должна знать, чем мне это отольется, прежде чем ответить на твой вопрос, – ответила Катя.

– Сообщаю тебе официальную версию: ни фига я не добрая самаритянка! Ни разу! Я вообще ненавижу благотворительность!

– Ты это сейчас к чему? – осторожно спросила Катя.

– Ну… Помнишь, я тебе говорила, что видела наших одноклассников? Все, все ведь были когда-то влюблены! Портфели носили, записочки писали! И потом… И потом тоже! А сейчас? Сейчас им нужна медсестра! Или психолог! А некоторым – психиатр! Каждый сидит на своем дубу и дудит в свою дуду. Выносил мыслишку и давай ее бубнить. Бу-бу-бу-бу! Да поняли уже, поняли! Уже на десятой минуте поняли, но нет! Ты сначала его послушай, потом пожалей… А дальше что? Да ничего! Тем, кто пережил полутарочасовой вынос мозга, предлагается в качестве бонуса повторный сеанс! Еще полтора часа бу-бу-бу-бу! А смысл всегда один: все уроды, один я все знаю… – тут Тина притормозила, потому что вспомнила Славика. – Ну, может, не все такие, – добавила она на всякий случай. – Славика жалко.

– А Кирилл – молодец! – тут же вставила Катя.

– Кирилл – да, – подумав, согласилась Тина. – Но Вадик Безрядин – ты как хочешь – просто козел, и все тут.

– Вадик – ангел. Я удивляюсь, как он вообще не своротил с ума. А он как-то живет с Таей Мирской и еще не спятил. Ему за это медаль можно дать.

– С кем он живет? – Тая Мирская была теледива первой величины, и Тина, конечно, прекрасно расслышала ее имя, но чтобы Тая… чтобы Тая Мирская жила с Вадиком? – С нашим Вадиком? – переспросила она вслух, но не стала ждать ответа. – Это многое объясняет…

– А самаритянки здесь при чем? – спросила ее Катя.

– А, самаритянки… – вспомнила Тина. – Я самаритянка, то есть ею оказалась, хотя гордиться тут нечем. Я их всех выслушала, с каждым поговорила, каждого пожалела. И теперь вместо записочек и цветочков у меня полная почта жалоб. Вот ты мне и скажи, зачем? Зачем мне все это было надо?

– Ты, Тина, просто человек хороший, – нежно улыбнулась Катя. – Хоть и пытаешься это отрицать.

– Так, скоро уже провожать старый год. – Тина поднялась с пола (ей становилось всегда ужасно неловко, когда ее хвалили). – Переодеваться бу… Кать, а это что? – Тина подобрала с пола мужской носок. – Сувенир от твоего скандинавского бога?

– Ой! – Катя взялась за щеки. – Ты представляешь, я забыла! Так рассердилась, что забыла. Тут до тебя пришел мой заказчик, помнишь, я тебе рассказывала?

– А, тот, который умеет разговаривать!

– Да-да! Он был феерически пьян. Вел себя неприлично и ужасно этим бравировал. Сорвал с себя всю одежду и бросился на мою узкую девичью (узкой девичьей Катя всегда называла свою кровать). В общем, у меня опять в доме голый мужчина. Жалко, что не тот, – закончила Катя грустно.

– Что, совсем голый? – поразилась Тина.

– Ну, не знаю, по-моему, да. Хочешь проверить?

– Нет, спасибо! Что-то не хочется!

– Он там лежит, я только дверь закрыла к нему. И забыла.

– Интересная у тебя жизнь, если ты так легко забываешь о том, что у тебя в кровати лежит голый мужчина. Который к тому же на тебя бросался.

– Ничего подобного. Он не на меня бросился, а на мою узкую девичью кровать.

– Но хотел-то броситься на тебя!

– Он, конечно, был неприличен, но не настолько. По-моему, он на это не способен.

– О, такие вот сдержанные типы – они самое… Помнишь моего бывшего мужа?

– Я его даже не видела ни разу!

– Да ладно! Как такое…

Но тут громко-прегромко позвонили в дверь. И еще раз! И еще!

Катя с Тиной переглянулись и бегом побежали открывать.

Тина первая припала к глазку и жутким шепотом сообщила:

– А вот и он! Твой бог, викинг и варяг.

– Кто? – жалобным голосочком спросила Катя.

– Макс! – сделала страшные глаза Тина. И тут же перешла на деловой тон: – Так, куда мне прятаться? Или просто вежливо попрощаться и… Заказчик голый! – вскрикнула она и тут же зажала себе рот рукой.

– А мы не откроем! – с безумным лицом сказала Катя.

Звонок еще раз динькнул, и тут же на дверь посыпались мощные удары.

Плам-плам! – шлепали ладонью повыше.

Бамп, бамп! – стучали ногой пониже.

Дверь была старая, деревянная, и долго ей такого напора было не выдержать.

– Тор! – в полный голос восхитилась Тина. – Хорош! Да все равно ничего не слышно в таком шуме, – ответила она на безмолвный упрек Кати. – Открывай, а что делать? Иначе он дверь вышибет.

– А тот? – беззвучно крикнула Катя.

– Спокойно. Скажи, что ты еще обижаешься, но готова простить его завтра. Назначай встречу и закрывай дверь, – скомандовала Тина и собралась уходить, но Катя вцепилась в нее и не отпускала.

– Я не могу, я не пойду, я боюсь! – твердила Катя и тряслась.

– Не бойся! На крайний случай у меня есть план. Экстренный, – утешила ее Тина. – Но это очень экстренный план на очень экстренный случай. Все, давай! – Тина аккуратно отцепила от себя Катю и ушла.

– Добрый боженька, помоги мне, а то я не умею, – тихо сказала Катя и открыла дверь.

Максим

За дверью что-то пискнуло, потом прошуршало, потом зашелестело, но дверь не открывалась.

Макс так сам себя измучил за эти дни, когда он сначала нашел, а затем потерял Катю, что теперь, когда он вдруг сорвался с места в новогоднюю ночь и очертя голову понесся к ней, он никак не мог смириться с закрытой дверью. Тем более что Катя там была. Он ее не только слышал, он ее чувствовал, он точно знал, что это она! Он чуть не сошел без нее с ума! Макс с досады стукнул в дверь кулаком – сейчас ему казалось, что только дверь может быть виновата. А иначе кто? Иначе кто делает так, что все, что могло быть очень просто, становится сложным?

Действительно, кто? Макс стукнул еще и ногой. И рукой тоже. Ну что это за дверь, и зачем она вообще здесь?

Дверь открылась, и Макс, приготовившийся пихнуть дверь плечом, просто ввалился в квартиру к Кате.

– Привет! – сказал он.

– Привет! – ответила она.

На честном личике Кати застыло крайнее смятение. Макс был слишком трезв, чтобы этого не заметить, и слишком взволнован, чтобы сразу понять, почему.

– С наступающим! – осторожно сказал он.

– Да-да, и тебя с наступающим! – заулыбалась она. Улыбка была испуганная и растерянная. И это еще больше не понравилось Максу.

– А я… – начал он, – я тебе ничего не привез.

– И это хорошо! Просто отлично! Что за дурацкая манера дарить подарки на Новый год! И потом, у нас тут всё есть… – Катя опять изменилась в лице, сосредоточенно нахмурила брови и неожиданно, взяв на октаву ниже, сказала: – То есть плохо. Очень плохо, что ты не привез ничего. Это очень обидно.

Макс, конечно, был счастлив видеть Катю. И лучше всего было бы сейчас поймать Катю, расцеловать и уложить… ну, куда придется уложить. Но все-таки сначала надо было разобраться.

– То есть подарок-то я купил… – начал он, сделал паузу и стал внимательно смотреть на Катю.

– И я подарок купила! – сразу попалась в ловушку наивная Катя.

– Значит, подарки дарят только дураки, но ты подарок купила. И потом, у вас тут все есть…. У кого это у ВАС?

– Н-никого нет «н-нас», – испугалась Катя. – То есть только Тина. Это моя подруга, и только она есть.

Макс попытался пройти вперед, но Катя загораживала ему дорогу – очень неловко, между прочим.

– Так, кто там у тебя? Па-а-асмотрим!

Макс широкими шагами пошел вперед. И что ему была бедная маленькая Катя, весившая в два раза меньше, чем он?

– К тебе забрались воры, ты их пожалела и посадила есть салат оливье? – громогласно вещал Макс, заходя на кухню.

– Что ты себе позволяешь? – Катя пыталась ругать его так неубедительно, что Макс только еще больше укреплялся в решении найти причину Катиного беспокойства.

– Или к тебе прямо из дымохода свалился трубочист, и ты решила отмыть его в твоей ванне?

– Макс! Ты пьян, давай поговорим завтра, когда ты будешь… – сказала Катя, но не сумела закончить фразу, потому что в этот момент им обоим на глаза попались мужские штаны и мужской же носок. Только по тому, как осеклась Катя, уже стало все понятно. Но Макс все-таки нагнулся, подцепил двумя пальцами штаны, поднял их и подержал на весу.

– Значит, все-таки трубочист, – сказал он уже совсем другим тоном. – Ну и где он сам?

– Помнишь, Макс, моего заказчика? – вкрадчиво начала Катя.

– Никогда не видел! – отрезал Макс.

– Но ты помнишь, что я туда ездила, на Фрунзенскую… так вот, а сегодня получилась такая смешная история… дело в том, что Сергей Сергеевич…

– Сергей Сергеевич! – взвыл Макс. – И ты до сих пор зовешь его по имени-отчеству? После всего, что у вас было?

Теперь уже опешила Катя.

И правильно! Сколько можно людям головы морочить?

Распахивая перед собой двери, Макс отправился убивать отвратительного Сергея Сергеевича. Макс уже понял, кто это! Это был тот гадкий тип, который Катеньку чаем поил, пока Макс внизу под домом сходил с ума и гонялся за «Скорой»! Сейчас он за все получит! И за свое брюшко, и лысинку, и за бриллиантин и усы!

Макс пнул дверь, включил свет и резко остановился: потому что прямо под его ногами лежал с закрытыми глазами какой-то тип (без лысинки, кстати, и без бриллиантина), а на нем верхом сидела очень гламурная девица – почему-то в лифчике. Место соединения двух тел она старательно закрывала простыней. Всякая красивая женская одежда была набросана вокруг.

Катя за плечом у Макса громко сказала:

– Ой! – а потом она еще сказала странное: – Вот он какой – экстренный план!

Макс протянул руку, подтащил Катю к себе под бок. Так-то оно лучше.

Девица преданно смотрела на Катю, прижимая к груди наманикюренную ручку, и не была ни напугана, ни возмущена. Наоборот, у нее был счастливый вид человека, чудом успевшего выполнить в срок сложную работу. Макс никак не мог ошибиться – он это выражение лица знал по своим работничкам, когда те случайно успевали сделать нужное раньше дедлайна.

– Почему вы в лифчике? – строго спросил Макс.

– Так теперь модно, – невозмутимо ответила девица. – Получается как в сериале «Секс в большом городе».

– Дурацкая мода, – сказал Макс и добавил: – И сериал дурацкий.

– Согласен! Дурацкий! – сказал нетрезвым голосом тип на полу. – А что здесь, собссно, происхо… ик!

«Понятно, – решил Макс, – нормальная встреча Нового года. Только что-то они рано».

И он уже потянул Катю за собой, когда тип на полу вдруг сказал очень громко и очень удивленно:

– Валентина!

А девица в лифчике еще громче сказала:

– Сергей!

– О, решили познакомиться! – хмыкнул Макс и снова потянул Катю за собой. Но Катя никуда не уходила и с видом человека, находящегося в крайней степени изумления, смотрела на парочку на полу.

– Кать, они без тебя, что ли, сюда залезли? – тихо спросил Макс, ему теперь снова было очень весело.

Макс на всякий случай еще раз посмотрел на парочку. Опрокинутый на пол тип трезвел прямо на глазах.

– Ты прекрасно выглядишь! – сказал он девице, и получилось это почему-то очень церемонно. Несмотря на ситуацию. – Вижу, спортивный уголок в нашей квартире тебе отлично служит. – Тип со знанием дела огладил свою девицу по бокам.

– Ты раньше называл его фашистским застенком. – Гламурная девица неожиданно улыбнулась очень по-человечески.

– Пытошным, моя милая Тина, я называл его пытошным застенком! – барственным голосом (как можно разговаривать барственным голосом, лежа голым на полу в чужой квартире?) сказал стремительно трезвеющий тип. – А ты развелась со мной и все забыла.

– Я тебя, наоборот, очень часто вспоминала, – возразила непредсказуемая девица нежно, и взгляд ее затуманился. – Мне тебе столько всего надо рассказать! И сказать. Но самое главное: возьми меня, пожалуйста, с собой на рыбалку. Туда, где золотой туман. Я очень хотела туда поехать снова, но не знала, где это находится. У кого только не спрашивала – никто не знает.

– А у родного мужа спросить, конечно, постеснялась! – радостно сказал тип и опять немножко сжал свою девицу… или… получается… жену?

– Они муж с женой, что ли? – громко спросил обалдевший Макс.

– А это у тебя зрители, жена, или группа поддержки? – совершенно другим голосом спросил тип. – Нет, постой, какие зрители? Откуда ты… ведь я же был у Катерины Алекса…

Тут девица наклонилась и запечатала бедолаге рот поцелуем.

«Хотя почему бедолага?» – на ходу додумывал Макс, пока Катя, как трудолюбивый муравей, тащила его прочь из комнаты.

– Кать! – Когда они уже оказались у любимого Максом деревянного дивана, он решил все-таки прояснить все до конца. – Они муж и жена, да? Эти, на полу? А почему они тогда так удивились? И почему они… у тебя… на полу? И вообще, как это все получилось?

– Ну… он был очень пьян… – подбирая слова, сказала Катя, – и Тина… ее зовут Тина… взяла ситуацию в свои руки.

– Верю! Вот теперь верю! – вскричал Макс, схватил Катю в охапку (ну давно уже надо было!) и стал целовать, приговаривая:

– Тяжелая у нас с тобой будет жизнь. Сложная. Ты же ни слова неправды сказать не можешь, бедная моя, честная моя Катенька!

При этом он хохотал, и Катя тоже наконец-то смеялась – как тогда под снегом.

– Но ты со мной будешь очень счастлива, Кать! Я обещаю, – серьезно сказал Макс, поставив Катю на диван. С дивана что-то упало, а потом покатилось. Макс наклонился и поднял бутылку. Шампанское!

Бом! Бом! Бом! – начали бить часы в комнате.

– Уже двенадцать! – спохватилась Катя.

– Новый год! – заорал Макс. – Катюха, стаканы!

Бом! Бом!

Макс лихорадочно открывал шампанское.

– Господи, это какой-то «Дом Периньон»! – прочитал Макс написанное на этикетке.

– Макс, не отвлекайся!

– А зачем четыре?

Бом, бом!

– Тина, беги быстрее! Часы двенадцать бьют! Ладно, я тебе принесу!

Бом, бом!

– Быстрее загадывай желание! – кричал Макс, пока Катя вприпрыжку неслась к двери в комнату с парочкой и просовывала туда бокалы с шампанским. – Чего ты хочешь?

Бом, бом!

– Тебя, – просто сказала Катя. И выпила.

Бом! – ударили часы в последний раз, и сразу за окном застреляли, зашипели, полетели вверх ракеты, взорвались фейерверки!

– С Новым годом! – нежно сказал Макс, глядя Кате прямо в ее глаза цвета корицы.

– С новым счастьем! – громко отозвались в темной комнате и засмеялись.

– Ура! – закричали счастливые люди на улице.

– Ура! – закричали счастливые люди в телевизоре.

И все в эту ночь были счастливы, потому что рано или поздно счастье обязательно приходит ко всем.

Эпилог

Андрей Николаевич Кузькин,

директор Музея городской истории

Сложная жизнь была у Андрея. Не везло ему, надо прямо сказать. Вот, зачем, скажите, нормальному человеку музей? Стоило ли мучиться, учиться в Академии управления, чтобы тебе в управление дали… музей?

Пусть бы еще был музей этого… современного искусства, или как его там, где любую шнягу можно выставить, а потом продать на аукционе Сотбис за большие деньги. И всем хорошо. А тут Музей городской истории… Гормуз.

– А почему Гормуз? – спросил он по глупости однажды.

– Скажите спасибо, что не ГоМуИст, – ответил ему его начальник. И заржал.

Он потом еще часто эту шутку слышал, и все всегда ржали. А чего ржут – неизвестно. Кони, блин.

Или вот реставраторы эти. Больные ведь люди! Боль-ны-е! Сидят и ковыряются в своих папуасах… или нет, в папирусах. Начни такому рассказывать про «Бентли» или Армани – он не втыкает. Зачем нужен айфон, не понимает, в Твиттер не пишет, а покажи ему ободранную книгу ужасную, так он затрясется весь от радости. Ведь это даже не секонд-хенд, это саузендс-хенд какой-то! А он будет смеяться от счастья. Ржать просто. А плакать он от счастья не будет, потому что иначе замочит свою драгоценную рухлядь слезами.

Какой век ведь на дворе? Двадцать первый! Для вас умный человек придумал все устройства, чтобы вам пыль не глотать. Не хотите читать с ноута, читайте электронные книжки. Все сразу ведь можно! Андрей давно себе все скачал: сто лучших произведений классиков, сто лучших современных книг, сто цитат и афоризмов и еще что-то. Классика не пошла – бодяга какая-то, нуднятина. Современная литература – правильно все говорят – полный отстой. А вот афоризмы – ничего. Андрей их читал. Жалко только, что времени мало. А все почему? Разве этих уродов можно одних оставлять? За ними ведь глаз да глаз нужен!

Вот придет заказчик, серьезный человек. Разве можно к нему подпустить этих больных? Иногда приходилось, конечно, особенно если заказчик вопросы задает – тогда надо было звать кого-нибудь из них… Но следить! А то ведь до смешного доходило. Они же полоумные, что за человек перед ними, не видят, хотя по нему все можно прочитать, как по книге: сколько часы стоят, сколько костюм, где учился, на сколько миллионов у него собственности. А эти идиоты давай, например, отчитывать серьезного человека, ругать его. И за что? За то, что он не так книженцию хранил. Да он купил ее уже! Ку-пил! И теперь она у него может валяться где угодно, хоть в туалете.

А самое злое зло – это, конечно, Катерина. Она из них самая больная. Дедушка у нее генерал – из самых-самых, бабушка – не просто генеральша, а директор. Института какого-то, неважно какого, важно, что квартира у этой блаженной огромная, в самом центре Москвы. Бабушка с дедушкой померли, и она там одна живет. Небось, у нее вся зарплата уходит на коммуналку, но живет.

Андрей подумал даже сначала, что с таким-то приданым можно и в жены взять убогую. А что? Пусть каждый принесет свое: жена – жилплощадь, а он – аккуратность и связи. Уже решился, убедил себя, а она даже не отреагировала! Не поняла совсем! Что бы он ей ни говорил, она только смотрела сквозь него, как будто он не мужчина, а стекло в витрине. Хотя понятно, что на витрины она и вовсе никогда не смотрит. Все нормальные девушки одеваются так, чтобы понравиться мужчинам, чтобы мужчине было на что посмотреть. А эта одевается так, чтобы ей было удобно, – нет, ну вы еще видели таких дур, а?

В общем, Андрей решил, что получилось даже к лучшему. Зачем ему дура в женах? Такую ведь не перевоспитаешь.

Но и дальше дура ему ужасно мешала. Частные заказы все чаще приходили именно к ней – что-то эта Катерина там где-то специальное учила, он сильно не вникал, – Андрей уже замучился держать ее подальше от заказчиков. Денег, конечно, было прилично, но и мучений прибавилось. Пришлось даже кое-что подучить из их папуасского жаргона. Но только он наблатыкался, как тут появился новый заказчик и уперся: буду общаться только напрямую с реставратором. И вся схема полетела!

И конкурс еще, конечно! Вот скажите, как, КАК можно было допустить до конкурса негосударственные организации? Как с ними соревноваться? Это ведь все равно что «Иртыш» – футбольный клуб Омска – выпустить в Лигу чемпионов. Но там же умные люди сидят, понимают, кого куда можно, а нас порвали на британский флаг ни за что. Вообще-то неправильные какие-то оказались компьютерщики. Они должны быть дохлыми, заморенными и зелеными. А они? Чего они такие гладкие, сытые и веселые! И бегать умеют, и прыгать, и в соцсетях шарят. Но они, может, еще бы их не порвали, если бы не дура наша блаженная. Чего она встала-то? Чего стояла столбом, когда бежать надо было быстрее, добывать команде победу?

Хотя теперь понятно стало. Все дело было в главном компьютерщике, вот в ком.

Музей еще не открылся после Нового года, а она – то есть придурошная эта – звонит. Говорит:

– Я сегодня в музей зайду, Андрей Николаевич? Мне обязательно нужно.

Вот что такой можно ответить? Только наорать. Ну, наорал, отвел душу. Только вдруг вместо Катерины в трубке оказался этот урод из конкурентов, владелец, блин, сотрудникам он зарплаты приличные платит (он так сказал, когда его спрашивали, почему его команда выиграла, – умник, блин). И этот умник говорит:

– Слышь, Андрюш, ты потише. Катерина Александровна тебя только из вежливости спросила, у нее ключи вообще-то есть или ты забыл, кому из сотрудников доверил ключи от организации?

– А я замки поменял! Так что пусть приходит завтра!

Сначала крикнул, а потом подумал. Замки он, конечно, не менял. А завтра уже и рабочий день. То есть он формально рабочий, потому что музей открыт для посещений. А так директору до десятого числа на рабочем месте делать нечего, конечно. Вот опять одни проблемы из-за этой блаженной.

Подумал он все это, а потом только стал соображать: почему в трубке конкурент появился, умник этот? Неужели тоже на квартиру генеральскую позарился? Ну, пострел, везде поспел! Теперь уж придется точно на работу выходить (третьего числа, блин!) – досадно, конечно, но посмотреть, что происходит, отследить ситуацию надо.

Пришел, посидел. Никого нет. Вот уроды! Пошел, прошелся по залам – там еще хуже: полно народа. Вся провинция едет на каникулы в Москву. Провинция вообще едет в Москву, это понятно! Но зачем в музей-то? Может, магазины после Нового года не все еще открыты? Короче, никому дома не сидится, все уроды!

А тут и они навстречу – Катерина и этот. Ну, точно! Везде поспел. Держит блаженную за ручку, как будто ему за это еще одну премию дадут. А хотя генеральская квартира ничего так премия!

– О, вот и Андрей Николаевич! Здравствуйте, Андрей Николаевич!

Нет, ну это ж надо, блаженная с ним здоровается так, как будто бы она его рада видеть.

Ну и здрасьте вам!

– Макс, ты с Андреем Николаевичем знаком? – весело продолжает Катерина.

А этот Макс за нее держится, как будто она круг спасения утопающих. На водах, блин. Пока идут, он ее одной рукой держит, а как только она остановится, он за нее двумя руками хватается. Тоже мне сокровище!

Правду сказать, отвратная девица как-то похорошела. Хохочет, зубами блестит. Может, она к стоматологу сходила? Только когда? Не в Новый год же?

– А, ну, конечно, знакомы, – снова захохотала эта сумасшедшая, – вы же в конкурсе участвовали вместе. И я участвовала.

И тут она снова захохотала. Больной человек, этим все сказано.

Потом они вместе стали хохотать. Ну, значит, они оба больные на всю голову – надо только от них подальше отойти, а то вдруг эта беда заразная?

Только пошел к себе в кабинет (коньячку хлопнуть, а то что же день зря пропадает), как бежит со всех ног смотрительница зала.

– Номер Андрея Николаевича, у кого есть номер телефона Андрея Николаевича?

– Да вот же он стоит! – ткнула пальцем Катерина.

Андрей только плечами повел под пиджаком от Армани – неприятное все-таки чувство, когда в тебя вот так вот пальцем, как пистолетом.

– Здесь, в музее? – удивилась смотрительница. – Сегодня?

Хоть ему и нечего было делать в музее третьего января, а все равно неприятно. Чего так удивляться-то? Он начальник, пришел, когда захотел.

– А вы почему не в своем зале? – спросил он строго, чтобы было понятно, кто здесь вопросы задает.

– Ах да! – Смотрительница помотала головой, как будто отгоняя страшное видение. – Там из Департамента пришли. Анатолий Михайлович пришел, – пояснила она почему-то для Катерины.

А почему, собственно, Катерине, если Анатолий Михайлович – это не ее прямой начальник, а его, Андрея?

Тут и Анатолий Михайлович вошел. Катерине он обрадовался:

– Катерина Александровна, мое почтение! Видел, видел вашу последнюю работу. Это событие, право слово! Давайте статеечку опубликуем, а?

«Да откуда он вообще ее знает? – удивился Андрей. – Это ведь рядовой реставратор. Сидит, штаны протирает, чай пьет. Какую работу? Под статеечку ее подвести было бы, конечно, классно, только не придумали пока статьи для таких вот больных, которые нормальным людям жить мешают. А жаль!»

– А вот и наш герой! Максим Головин! Я не ошибаюсь? – Анатолий Михайлович уже тряс руку Катерининому хахалю. – А отчества, к сожалению, я не запомнил.

«Вот тоже, – думал при этом, тоскуя, Андрей, – делать ему нечего. Серьезный вроде бы человек, большой начальник. Во-первых, зачем он вообще с этим компьютерщиком разговаривает? Ведь не по статусу! А во-вторых, ЧТО ЖЕ ЕМУ ДОМА НЕ СИДИТСЯ?»

Дальше Андрей решил не слушать: что-то второй говорил, что можно без отчества, а первый – что-то про традиции. Муть, короче. Мутный какой-то разговор. Ни о чем.

Дальше еще было про успех конкурса, про то, что идея хоть и была экспериментальной (Ни фига себе заявочки! Мы тут что теперь, белые мыши, что ли, для экспериментов?), но неожиданно получилось хорошо.

И тут в двери вваливается огромный букет на ножках. За букетом служитель несется в форме и кричит, что сюда с букетами нельзя.

– А это еще что за чудное видение? – удивляется начальник из Департамента.

А букет с ножками семенит в сторону блаженной и падает ей в руки. Хорошо, что их обоих компьютерщик поддержал, а то они бы все упали – и букет, и блаженная.

Тут опять все стали ржать.

– У вас так много поклонников, Катерина Александровна! – это начальник из Департамента, галантный козел.

– Да, что-то многовато, – а это компьютерщик брови сдвинул.

– А я, признаться, тоже хотел цветочков купить по дороге, но не нашел… к счастью, – это опять Анатолий Михайлович, и опять давай ржать.

Нет, ну просто зла на них не хватает!

А на месте букета вдруг оказалась девушка нормальная. Глазками, бедная, хлопает, не понимает, чего тут все ржут. А тут, лапушка, и понимать нечего. Больные они!

– Это от Тины, – пояснила Катерина. – А это Сашенька, она у Тины в магазине работает. С Новым годом вас, Сашенька! Спасибо.

– Может, не от Тины, а от этого… голого? – спросил непонятное компьютерщик.

Тут уже и начальник перестал смеяться. Тоже не понял. А блондиночка глазками перестала хлопать и заторопилась:

– Это от Валентины Викторовны и Дмитрия Викторовича. То есть от Дмитрия Морозова.

– О, Катерина Александровна, так это благодаря вам Дмитрий Морозов пришел на наше мероприятие? – оживился начальник из Департамента.

– Вы про Митю? – обрадовалась неизвестно чему полоумная Катерина. – Я Митю Морозова с детских лет знаю. Он у меня подшефным был. Я ему должна была историю рассказывать, а на самом деле он мне рассказывал географию.

И опять все: ха-ха-ха! Вежливенько так. Хотя, если вдуматься, то что ж тут смешного? Вот девушка стоит нормальная и не ржет, как они. Потому что смеяться нечему. А Ваш Митя Морозов – просто папуас с микрофоном.

До чего же они все медийность любят! Вот и когда конкурс был, никто на капитанов команд и не смотрел. Все так уставились на этого папуаса, что вообще конкурс пошел псу под хвост. А чего ради тогда все? Зачем тогда было, спрашивается, делать вид, что тебя интересует, чем там занимаются эти сумасшедшие, разговаривать с ними, в дела их мутные вникать?

Андрей украдкой посмотрел на девушку. Как ее зовут? Сашенька? Сашенька тоже смотрела на него, потому что не очень понимала, что там за разговор затеяли эти трое, а как от них уйти, не знала.

О, как он ее понимал! Ведь они вечно так! Затеют какой-нибудь базар, и стоишь возле них дурак дураком, не знаешь, как выбраться.

А она вон какая хорошенькая: ножки у нее длинные, а волосы как будто летят по ветру. И одета так, что ее можно в любой момент на картинку любого журнала, ну, на страницу светской хроники – точно! Он так загляделся, что совсем перестал слушать, о чем говорят эти трое.

– А когда защититесь и будет у вас степень, можно будет подумать и о руководящей работе. Вы ведь теперь музейную работу знаете как никто – от самых основ, можно сказать.

Это говорил, конечно, иуда-начальник из Департамента. Это что же получается, Академия управления больше ничего не значит? А нужны им степени? Хрен вам в глотку.

Андрей подошел решительно к нормальной барышне Сашеньке и вежливо сказал:

– С Новым годом!

И она ему ответила:

– С Новым годом!

Улыбнулась, но нормально, по-человечески, и глаза сразу опустила.

Это значит, что теперь можно ее без помех оглядеть. Андрей сделал шаг вперед и заглянул в декольте. Отличное было декольте. Все бы такие носили.

«А ну их совсем, – неожиданно решил он. – Ведь что страшно-то с ними, с уродами? С ними пообщаешься и вправду начнешь думать, что не все равно, с чего текст читать. В общем, никто не гарантировал, что это не заразно».

– Вы не хотите выпить чашечку кофе? – между тем спрашивал он у девушки с летящими без ветра волосами.

– О, даже и не знаю – столько дел, столько дел… – ответила Сашенька и улыбнулась.

Стало понятно, что кофе она будет пить, и не только кофе.

Андрей приободрился.

«Вернусь-ка я лучше в бизнес, – неожиданно решил он. – Как было хорошо в Омске шинами торговать! А здесь, в Москве, ведь получится еще лучше. Уж про шины-то я все знаю, это не книжонки мутные, рухлядь старая.

Всё! Счастливо оставаться с вашими книгами, музейными крысами и статьями, которые по вам плачут. Ауфидерзейн, уроды, я приду плюнуть на ваши могилы!»

Роза Самуиловна Берензон,

главный бухгалтер магазина модной одежды

Ох, сколько путаницы было! Путали всё, путали… путаники. Хорошо, что пришел умный человек и все распутал.

Тетя Роза с нежностью посмотрела на Макса.

А по виду не скажешь. Волосы длинные, штаны спадают. Кто их только выдумал, эти спадающие штаны? И волосы, скажите пожалуйста, и когда им только надоест?

Тетя Роза хмыкнула и подула на чай.

Дети-то повзрослели, поумнели, посадили тетю Розу в самый центр – прямо в кресло для посетителей. Это Валя когда-то придумала, как в американских фильмах: только там папа сидит, смотрит, как дочка платья на выпускной бал меряет, а у нас не папа, а «папик» – гадость-то какая. Вот вместо того, чтобы американцев ругать, лучше бы и сделали давно, как у них. Только пап бы настоящих в центр сажали или уж мужей. Потому что в жизни главное – это семья!

Казалось бы, такая простая вещь, а они все никак не додумаются.

Первым делом надо что? Уважать старших, не отделяться от них. Тогда дедушка книжку ребенку почитает, бабушка в парк его сводит, мама обедом накормит, папа гвозди забивать научит. А молодым – пожалуйста! Во-первых, рожайте, сколько хотите, мы всех вырастим, а во-вторых, им тогда время будет и в кино сходить, и ребеночка сделать.

Им скажи, они только смеются. Но, смейся не смейся, детей-то нету. А все почему? Потому что простых вещей не понимают.

Вот, например, Сережа. Сколько лет ждал, не женился, выбирал. А потом выбрал Валю. Хотя за Валю тетя Роза ничего плохого не может сказать. Валю, положим, он правильно выбрал. Серьезная девочка, из хорошей семьи. Только все им, молодым, не живется. Пожили-пожили и разошлись! А почему, спрашивается? Потому что детей вовремя не родили! Потому что бабушку с собой жить не позвали! Она бы их по разным углам развела и отругала бы. Потом дети бы отвлекли. Глядишь, и не до развода бы им стало.

А они развелись. И что, я вас спрашиваю, из этого вышло? Она отдельно мучается, он отдельно. Правду сказать, мужчинам иногда бывает неплохо холостяками пожить. Сережа вон как в гору пошел, зарабатывать стал! Это еще мама тети Розы говорила: хочешь проверить жениха – дай ему от ворот поворот. Если стоящий, он сразу в карьеру бросится, работать будет как зверь, доказывать себе, что он человек. Тогда и бери его уже со всем готовеньким. А если запьет, значит, и не нужен он в мужья. Только пить будет.

Так жених тети Розы и запил. Мама сразу говорила: бери еврея, а этот никудышный совсем гой, только пить умеет. Так и получилось. Мама потом умерла, Розочка пошла учиться, потом работать, потом быстро пошла на повышение – так и осталась без семьи.

Но зато теперь, слава богу, всё. Валечка с Сережей снова вместе. Она на него не надышится, он на нее не наглядится. Может, оно и к лучшему, что так у них все вышло. Теперь будут ценить то, что им Бог дал. Раньше все куда-то бегали, а сейчас успокоятся.

Кстати, а что им сейчас-то на месте не сидится?

– Что это вы взбегались? – Тетя Роза отставила чашку чая. – Не пропадет ваш магазин без вас. Я уж пригляжу.

Сережа, хороший мальчик, сразу остановился.

– С вами, Роза Самуиловна, не пропадет.

– Вот то-то! – важно кивнула тетя Роза. – А куда вы взбаламутились все с утра?

– Мы, Роза Самуиловна, собираемся в Подмосковье на несколько дней, пока снежок.

Тетя Роза вместе с креслом повернулась к Кате. А уж она-то, ласточка, как настрадалась. Мама у нее в раннем детстве погибла – поехала молодым специалистом по распределению, и рвануло что-то у них там, в Уральских горах. Девочка осталась сиротой. Про отца тетя Роза не знала ничего. Катина бабушка забрала ребенка к себе, и дело с концом. Так и вырастила.

«Только мы ж не вечные. Вот помрем, а как они без нас? Бестолковые!» – Тетя Роза покачала головой.

– Что, Роза Самуиловна, вы не уважаете лыжные прогулки? – весело спросил Максим, дай Бог ему здоровья.

Тетя Роза погрозила ему пальцем.

– Знаю, знаю уже, что ты моих девочек тащил куда-то в горы. Что, у нас тут места мало?

– В Альпах тоже хорошо, я там каждый год на сноуборде катаюсь. Сноуборд – это такая доска, чтобы с гор по снегу кататься, как лыжа, только одна, – пустился в объяснения Максим. Вежливый мальчик, хороший.

– А то я не знаю, – гордо ответила она, – каждый год соревнования смотрю.

– Роза Самуиловна сама на лыжах каталась в юности. Даже соревнования выигрывала! – сказала Валечка. Надо же, помнит!

– Ну, Роза Самуиловна, тогда вам надо попробовать на горные лыжи встать, вам понравится!

– Еще чего! – возмутилась тетя Роза. – Мало мне магазина, так мне еще и на лыжах за вас кататься? Нет, это уж вы сами как-нибудь, без меня. И потом, эти ваши лыжи – страх один, только шеи ломать.

– Розочка Самуиловна! – вдруг воскликнула Тина. – Вы это теперь заберите, пожалуйста, обратно.

– Что? – удивились все.

– То, что вы сказали! Роза Самуиловна как скажет, так и будет – это уже сколько раз проверено, – быстро заговорила Валентина. – Так что, Розочка Самуиловна, вы, пожалуйста, не обижайтесь, а просто скажите, что мы не будем шеи ломать на лыжах.

Все молчали и смотрели на неузнаваемую Тину.

– А то я на лыжах кататься очень люблю.

Тетя Роза улыбнулась и покачала головой. Вот иногда думаешь, что они совсем несмышленые, а они вон что – все замечают!

Тетя Роза была растрогана.

– Это я неправильно сказала. Вы теперь умные, взрослые, будете кататься там как следует, и все будет хорошо.

– Уф, – выдохнула Валентина, – спасибо.

– А что? – заинтересовался Максим. – Правда вот это все? Как тетя Роза скажет, так и будет?

– М-гм, – покивала головой Валечка, – давно замечено и проверено.

– Это точно, – подтвердил Сережа.

– А что с нами будет? – спросил Максим.

«Ох, смелый парень! Молодец!» – подумала тетя Роза.

– Вы теперь моя семья, – серьезно сказала она, – поэтому про детей ничего не буду говорить… Больно мне охота малышей понянчить, так что я боюсь сглазить. Но вы ж и сами понимаете, что семьи без детей не бывает, так? Вот и думайте.

– Теперь про вас, раз уж вы спросили, – продолжала тетя Роза. – Катюша, тебе пора взяться за себя серьезно. Ты же научную работу писала, пока твоя бабушка не заболела, так? Думаешь, она бы обрадовалась, если бы узнала, что ты все бросила? Молчи, я все знаю, но так это когда было. А теперь-то что? Дописывай быстрее работу, защищайся, и будешь своим музеем руководить. А то сколько можно этого вашего деятеля держать директором?

– Да, мне уже наш начальник из Департамента говорил… – задумчиво сказала Катя. – Но вы-то как догадались, Роза Самуиловна?

– А она все знает, я же тебе говорила! – торжествующе объявила Валентина.

– Валечка! У тебя ума в голове больше, чем нужно для магазина. Пойди еще поучись. А то что это за образование такое – колледж? Тебе в нормальный университет нужно, пойди вон на заочный или вечерний. Станешь хорошим психологом. Я в психологию не верю, потому что туда всякий дурак лезет, а ты будешь на своем месте. Поняла? – строго спросила тетя Роза.

– Да, – тихо ответила Валентина.

– Сережа, ну ты молодец, тебя только не сглазить. Валечку держи крепко, она хорошая девочка, но увлекается. А ты будь мудрее.

– Я постараюсь, Роза Самуиловна.

– Максим, ну пойди сюда. Я тебя не знаю совсем, но должна тебе спасибо сказать: ты великое дело сделал. Видишь, что у них тут творилось? А ты, я так понимаю, человек решительный, умный, пришел и сразу разобрался. Невеста тебе досталась – дай бог, я всегда говорила, повезет тому, кому она достанется. Вот тебе и повезло. Но тебя еще много всего интересного ждет. Ты многим людям работу дашь, много полезного сделаешь. Понятно?

Молодежь стояла молча и смотрела на Розу Самуиловну во все глаза.

– И вообще, что вы ко мне пристали? – рассердилась она сама на себя. – Езжайте уже быстрее в свое Подмосковье и побыстрее привозите мне оттуда детишек. Беленьких, как снег. А на лыжах я их сама научу кататься, без ваших гор и горок.

Тут эти дети, конечно, засмущались, покраснели.

– Ох, бестолковые! – притворно рассердилась тетя Роза.

Тогда они наконец-то перестали разглядывать кто пол, кто потолок и засмеялись.

«Давно известно: если люди смеются без причины – значит, они смеются от счастья», – подумала тетя Роза и засмеялась.

Сотрудники IT-компании

«Торжество открытого разума»

– Увезу тебя я в тундру, увезу тебя я рано!

– Не рано!

– А как? Как там было?

– Тебя одну!

По белой-белой чистой снежной пустыне веселые молодые люди бежали и тащили за собой легкие саночки. В них сидела девушка и хохотала.

– Мы поедем, мы помчимся на оленях утром рано!

– Мы олени!

– Мы отчаянно ворвемся в эту снежную зарю!

– О-о-о!

Каждый из них выкрикивал по отдельной фразе, а остальные в это время только тяжело дышали – потому что бежали они давно и довольно быстро.

– А теперь все вместе!

Запели все, но вразнобой:

– Ты увидишь, что напрасно называют Север крайним, ты увидишь, он бескрайний, я тебе его дарю!

– Все, братцы, стоп, я больше не могу.

Молодые люди остановились. Кто-то держался за бока, кто-то щурился на низкое солнце, кто-то ковырял носком ботинка снег.

– Ребята, а ведь это наст называется, да?

– Ого, какой умный!

– А что?

– А то, что он меня больше не держит. Я точно знаю, это к пурге. Мы вообще куда едем-то? И нам далеко еще?

– А что?

– А то, вот занесет нас сейчас в этой тундре, и концов не найдешь!

– Кто сказал – пурга?

– Пурга идет?

Веселье как-то разом прекратилось, молодые люди бросили совсем свою упряжку, девушка заскучала.

Погода и правда портилась. Непрозрачная пелена затянула все небо, и солнце за ней едва просвечивало далеким белым пятном. Косо полетел колючий сухой снег.

– Ребят, а у меня Сеть не ловит.

– И у меня тоже.

– Ну, блин, а?

– Ребят, а давайте уже руки в ноги и быстрее в тепло.

– Да, поехали домой!

– Только куда? Куда конкретно, в каком направлении?

– Да вон же туда!

Сразу несколько рук взметнулось, чтобы указать несколько разных направлений. Молодые люди посмотрели друг на друга.

– Ты точно уверен?

– А ты откуда знаешь?

Ветер между тем крепчал. Снег несло все быстрее, и он уже не ложился на землю, а только пролетал мимо недоуменных лиц путешественников и мчался дальше, куда-то за невидимый край снежной равнины.

– Шутки кончились, ребята!

– Надо норы копать!

– Какие норы?

– Ты что, не знаешь, как от пурги спасаются? Копают норы и сидят в них, пока пурга не кончится.

– А кто-нибудь знает, как это делать?

Девушка в саночках недовольно повела плечами:

– Мальчики! Я замерзла. И вообще, мне надоело, поехали домой!

И тут взорвалась паника:

– Да мы не знаем, где дом, блин!

– Куда ехать, непонятно!

– Сеть не ловится!

– Навигаторы не работают!

Девушка секунду подумала и предложила:

– Ну, поехали вперед.

– Поехали, блин! – неожиданно легко согласились молодые люди. Видимо, им совсем не улыбалось копать в снегу норы.

Молодые люди снова впряглись в санки и недружно потянули их вперед.

Внезапно из снега выскочило огромное лохматое чудовище.

Молодые люди попадали друг на друга.

– Гав! – сказало чудовище и село.

– Гав! Гав! – повторило оно очень членораздельно.

– Это собака! Собака! Она лает! – обрадовались они и кинулись обниматься и целоваться с огромной лохматой собакой, которая даже сидя была по плечо самому рослому молодому человеку.

Издалека послышался глухой звук мотора. Он быстро приближался, и очень скоро из косо летящего снега вынырнул снегоход.

Обрадованные айтишники заплясали от радости.

– Варвар! – громко сказал человек в камуфляже, слезая со снегохода. – Ты куда убежал?

– Живой человек! – закричали айтишники.

– Мы поедем, мы помчимся! – завопили айтишники.

– Эт-то что еще здесь такое? – строго сказал им человек в камуфляже.

– Нас спасли! Вы приехали нас спасать? Вы спасатель? – Молодые люди радовались, танцевали на снегу, и наст больше не подламывался под ними.

– Нас не заметет снегом в тундре!

– Мы не замерзнем в пурге!

Человек в камуфляже переглянулся со своей гигантской собакой и едва заметно ей кивнул.

– Гав, – очень громко сказала собака.

– Значит, так, я действительно спасатель, точнее, работаю в МЧС, но это никак не объясняет того, почему вы бегаете по моему участку и кричите.

– Вашему участку? – поразились молодые люди.

– МЧС поделила тундру на участки?

– Какая, блин, тундра? – рассердился человек в камуфляже. – Это подмосковная деревня Раково. Сейчас вы катаетесь по огородам. А если конкретно – то по моему огороду. А перед этим, судя по всему, катались по озеру. Что на самом деле опасно. Так что давайте распрягайтесь и пойдемте, что ли, уже ко мне. Потом решим, как вас по домам развезти.

– Так это не ту-у-ундра? – затянули они нестройным хором.

– А Митя обещал тундру!

– А мы ехали в тундру!

– Мы даже песню выучили.

Человек в камуфляже пожал плечами:

– Пить надо меньше! А лучше бы вообще запретить продажу спиртных напитков в России с первого и по тринадцатое.

– С первого и по тринадцатое! – выкрикнул кто-то радостно.

– С песнями, с шутками, с танцами, е! – сразу же подхватили другие.

– Чем же еще заниматься-то, е! – очень дружно запели все вместе.

– Детский сад! – махнул рукой человек в камуфляже, повернулся и пошел к заметаемому снегоходу.

– Гав! – сказала его огромная собака и побежала за ним.

А вслед им неслась дружная песня наконец-то спевшегося хора IТ-компании «ТОР»:

«С первого и по тринадцатое!»

Content

Наталья Осис
Начальник Нового года

Катя

Валентина

Максим

Катя

Валентина

Максим

Катя

Валентина

Максим

Катя

Валентина

Максим

Катя

Валентина

Максим

Катя

Валентина

Максим

Катя

Валентина

Максим

Катя

Валентина

Максим

Катя

Валентина

Максим

Катя

Тина

Максим

Эпилог