Владимир Владмели

Письмо из Италии (сборник)

Письмо из Италии

1. Письмо

Здравствуй, Лёша!

Начну я с жалоб на свою бывшую родину. Качество советских изделий вообще, а резиновых в частности таково, что они рвутся в самый неподходящий момент. Это вдвойне обидно нам с Надей, потому что она много лет подряд не могла забеременеть. Она ходила по врачам, пила гомеопатию, половину мочи сдавала на анализ, а в постели старалась так, что уматывала меня вконец. Ты не подумай, я не жалуюсь, работа была приятная, но о-о-очень тяжёлая. После рождения сына мы даже пытались сделать ему братика и только перед самым отъездом из Союза оставили эту затею.

Илья Окунь откинулся на стуле и посмотрел в окно. На улице шёл дождь, деться было некуда, поэтому он и стал писать двоюродному брату. Его кузен тоже думал об отъезде и очень просил подробно информировать его о том, как проходит эмиграция. 2. Италия

Началась она весьма буднично. Из Австрии их привезли в дешёвый отель на окраине Рима, выдали русско-итальянский разговорник и предупредили, что за неделю они должны найти квартиру и освободить помещение. При ближайшем рассмотрении отель оказался публичным домом низкого пошиба. Поняв это, эмигранты без дополнительных напоминаний отправились в пригороды, где за полцены можно было снять простаивающие зимой дачи. Илья поехал в Травояники и начал там стучаться в каждый дом. Хозяина он приветствовал единственной итальянской фразой, которую успел к этому времени выучить: «Сниму квартиру».

Ему либо сразу отвечали отказом, либо начинали расспрашивать, а поскольку он не понимал ни одного слова, то чувствовал себя полным идиотом. Он не представлял себе, как другие ухитрялись снять квартиру, не зная языка. После нескольких неудачных попыток он решил изменить тактику. Он нарисовал на листке бумаги трёх человек, несколько огромных чемоданов, две кровати под прохудившейся крышей и поставил рядом знак вопроса. С этим шедевром изобразительного искусства он продолжал поиски до полудня. Устав, он присел за столик маленького кафе.

Была сиеста и вокруг всё вымерло.

Недалеко от кафе остановился открытый Мерседес и из него вышел строго одетый мужчина средних лет. Его спутница, молодая, красивая женщина, осталась в машине. У Ильи сразу же возникла ассоциация с президентом небольшой фирмы и его секретаршей. Скорее всего, они приехали из Восточной Германии и не знали, что во время сиесты вся Италия отдыхает, готовясь к ночной жизни. Президент направился в магазин. Дверь была закрыта. Он постучал, подождал ответа, опять постучал и когда уже собирался уходить, перед ним неизвестно откуда появился молодой человек разбитного вида и предложил бутылку водки. [1] Президент отрицательно покачал головой.

– Попробуй, чудак, – сказал парень, поправляя бейсбольную кепочку, – ты здесь такого никогда и не пил. Я же о тебе думаю, образина ты старая, «Столичная» во всём цивильном мире известна, она вэри гуд [2] , настроение улучшает и для любви полезна. – Он дружелюбно улыбнулся. – Сам подумай, кто же на трезвую голову пойдёт с таким крокодилом, как ты? Да и тебе чтобы не опозориться одной бутылки не хватит. Тебе и тёлку свою угостить надо. Смотри, какая она знатная, ей же настоящего мужика хочется, а не такого старпёра как ты. Покажи ей хотя бы свою щедрость, Жлоб Горыныч.

– Сколько ты за свою бутылку берёшь? – спросила женщина по-русски.

Илья рассмеялся, а парень, не моргнув глазом, ответил:

– Вообще-то я продаю её за 15 миль [3] , но с тебя возьму 10.

– Бери, – она протянула деньги.

Когда машина уехала, Илья сказал:

– Слушай, друг, помоги мне найти квартиру.

– Как тебя зовут?

– Илья, а тебя?

– Гена. Так вот, Илья, иди на базарную площадь, поговори с людьми.

На центральной площади Травояников живописным табором расположились русские эмигранты. Они продавали всё, что только можно: гжель, французскую парфюмерию, фарфор, столовые приборы, жостовские подносы, хрусталь, но особенно популярны были самовары и матрёшки. Илья поражался, как люди ухитрились найти всё это в стране непрекращающегося дефицита. Обойдя почти весь рынок, он опять столкнулся с парнем, продававшим водку.

– Ну, что, устроился? – спросил тот.

– Нет.

– Поговори вот с Яшей.

Яша оказался 75 летним мужчиной, коренным Ленинградцем, персональным пенсионером и бывшим врачом, прошедшим во время войны пол Европы. Перед выездом его лишили всех привилегий и теперь за подходящую цену он готов был продать свои боевые награды. Его семья снимала здесь трёхкомнатную квартиру. Вначале он был уверен, что разрешение на въезд в Америку придёт ему со дня на день, но дни складывались в недели, недели в месяцы, а разрешения всё не было. Недавно его зять получил место профессора физики в Нью-Йоркском университете. У Якова Борисовича Рабина освободилась одна комната и он готов был сдать её приличным людям. Сейчас в квартире жило пять человек: он со своей старухой и сын с женой и дочкой. Родственники, уже устроившиеся в Америке, советовали им наслаждаться Италией и ловить кайф. Но кайф не ловился, пособия с трудом хватало на жильё, а им, впервые попавшим за границу, хотелось поездить по стране и походить по музеям. Яков Борисович подрабатывал игрой в шахматы, а ордена и медали одевал только перед турниром. Там, попадая в трудное положение, он начинал стряхивать со своих наград несуществующие пылинки. Иногда это помогало. Во всяком случае, он зарабатывал не меньше, чем его сын, кандидат наук.

– Кем работает ваш сын? – спросил Илья.

– Он сколотил здесь бригаду по ремонту домов.

– Может он и меня к себе возьмёт?

– Нет, они принимают только с учёной степенью.

Из дальнейшего разговора выяснилось, что внучка Якова Борисовича – Маша, учится в местной школе. Она в совершенстве выучила итальянский язык и теперь её знаниями пользуются все родственники и знакомые. Передались ей эти способности от матери, которая в России изучала древние цивилизации, а здесь работала экскурсоводом и совсем не торопилась уезжать.

– Чего ты свою биографию рассказываешь, – перебил его Гена, – этот парень ведь квартиру ищет, а не интервью берёт. Ты комнату ему покажи и цену назови.

– Ладно, – согласился Рабин.

На следующий день Илья перевёз свою семью в Травояники. Оставив жену с сыном разбирать вещи, он отправился в Вечный Город за продуктами. Бывшие граждане Советского Союза были твёрдо уверены, что в Риме всё должно быть дешевле, чем в пригородах. Выйдя из метро, Илья Окунь стал смотреть по сторонам, пытаясь найти таблички с названиями улиц.

Их не было.

Он уже собрался идти наугад, но тут кто-то хлопнул его по плечу. Он обернулся.

– Ты на Круглый рынок? – спросил Гена.

– Да, а как ты определил, что это я?

– Вас, ленинградцев за километр видно.

– Я из Москвы.

– Это всё равно, пошли.

– А ты знаешь куда?

– Пошли, – повторил Гена, уверенно показывая дорогу.

На рынке по каким-то ему одному известным признакам он выбрал маленький магазинчик, ничем не отличавшийся от сотни других, и остановился около прилавка. Там были разложены разные сорта колбас, сыров и всевозможные виды готового мяса.

– Дай попробовать, амиго [4] , – сказал Гена хозяину.

Тот отрезал им по кусочку сыра. Гена начал жевать с видом профессионального дегустатора. Проглотив сыр, он скорчил недовольную физиономию:

– Что это за пакость, парень. Чем ты торгуешь?

Парню было около 60 лет, русского он не знал, но мимику понял правильно и, зло блеснув глазами, стал что-то быстро говорить.

– Ну, вот, ругаться начал. Я же тебе ничего плохого не сделал, просто я такой сорт не люблю, может другой мне понравится больше. Вон тот. – Гена ткнул пальцем в направлении верхней полки. Продавец взял огромный нож и, используя его, как указку, дотронулся до головки сыра.

– Нет, – сказал Гена.

Хозяин показал на соседнюю.

– Да нет же, балда бестолковая, во-о-н тот, – Гена перегнулся через прилавок и протянул руку, показывая на сыр, лежавший в самом дальнем углу верхней полки. «Парень» буркнул что-то себе под нос, достал сыр и отрезал от него два маленьких кусочка. Попробовав, Гена кивнул и начал торговаться. Ему удалось сбить цену почти в два раза, но когда продавец сделал решительный жест ножом и сказал «Баста», Гена развёл руками:

– Как хочешь, амиго, для меня это дорого, – и, взяв Илью за рукав, повёл его дальше.

– Ты же знал, что не будешь покупать, зачем было торговаться? – спросил Илья.

– Чтобы не потерять квалификацию.

Эта сцена повторялась несколько раз и когда Илья уже начал нервничать, Гена сказал:

– Пошли в сквер, покупки посмотрим.

– Какие к чёртовой матери покупки? Из-за тебя мы только время потеряли.

– Не горячись, Илюша, не горячись. Спешка нужна только при ловле блох, да и то в военное время.

Они сели на свободную скамейку, Гена положил на колени свою сумку и стал вынимать из неё куски сыра и батоны колбасы.

– Так ты?..

– Что?

– Ты, – Илья сделал паузу, – ты…

– Я беру компенсацию за Крылья Советов.

– Какие Крылья Советов?

– Ты даже этого не знаешь, деревня, а ещё говоришь, что из Ленинграда.

– Из Москвы, – автоматически поправил Илья.

– Всё равно, одинаковые лохи. Слушай сюда, как говорят у нас в Одессе. До начала русской эмиграции итальянцы выбрасывали куриные крылышки как отходы, но когда увидели, что мы их подбираем, стали их продавать. Сначала за бесценок, потом всё дороже и дороже. А теперь они просто оскорбляют мои патриотические чувства, когда кричат, что продаются Крылья Советов. Ты ведь и сам это слышал. Ну, скажи, слышал?

– Да.

– Так что бери свою долю и скажи спасибо.

– Свою долю возьму, а спасибо говорить не буду, да и в игры эти больше играть не хочу.

– Тогда тебе придётся сумку с продуктами сторожить, а то она мне работать мешает, – сказал Гена, – а пока, раз уж мы всё равно на скамейку сели, давай перекусим. Он достал перочинный нож, сделал сэндвичи, положил их на салфетку и протянул Илье. Потом он посмотрел по сторонам и добавил, – не люблю я всухомятку есть, пойду, сок возьму. Ты какой хочешь?

– Я обойдусь, – ответил Илья, прикидывая свои финансовые возможности.

– Не бойся, говори какой, я угощаю.

– Мне всё равно.

– Подожди.

Гена подошёл к автомату, засунул в отверстие для монет согнутую в виде крюка проволоку, легонько ударил по боковой стенке, выбил банку сока, повертел её в руках, потом таким же образом выбил ещё три банки и, вернувшись к скамейке, поставил их рядом с бутербродами. Получилось у него это так быстро, что никто, кроме Ильи ничего не заметил.

После обеда одессит пошёл на промысел, а Илья лёг на лавочку и положил сумку под голову.

…Разбудил его вопрос Гены:

– Эй, соня, где продукты?

Илья сунул руку под голову, но там были какие-то старые тряпки.

– Украли, – сказал он, садясь и потягиваясь, – это нас Бог наказал.

– Меня наказывать не за что, а если ты такой грешник, то проверь на месте ли у тебя кошелёк.

Илья сунул руку в карман, потом в другой и побледнел.

– У меня там были деньги на весь месяц, Надя меня убьёт.

– Правильно сделает, нечего рот разевать, это тебе не Ленинград, итальянцы работают не хуже наших, с ними надо держать ухо востро.

– Пошёл ты со своими советами.

– Я и ходил, пока ты здесь ушами хлопал, проверял итальянцев на вшивость. Вот, смотри, – он достал кошелёк Ильи и зажал его между большим и указательным пальцем.

– Свинья, – сказал Илья, вырывая кошелёк.

– Ну вот, уж и пошутить нельзя, – ответил Гена, наклоняясь и вытаскивая из-под лавки сумку с продуктами.

– Шути с кем-нибудь другим.

– Ладно, я тебе за причинённое беспокойство кусок сала дам. [5]

Они вошли в метро и сразу же им бросился в глаза невзрачно одетый мужчина со скрипкой в руках.

– Наш человек, – сказал Гена.

– Откуда ты знаешь?

– У него же печать на лбу.

Они подошли к музыканту, но ещё до того как успели с ним заговорить, он положил скрипку на плечо и заиграл. Около него быстро собрались люди и когда толпа была уже достаточно большой, он эффектно закончил пьесу. Слушатели захлопали и стали бросать ему деньги. Через несколько секунд подошёл поезд и все разошлись.

– Ты не из Одессы? – спросил скрипача Гена.

– Нет.

– У нас тоже есть хорошие исполнители, один даже в «Гамбринусе» играл, Сашкой звали, может, слышал?

– Меня тоже Сашей зовут, но я в Москве учился, у профессора Шульмана.

– Надо же, и я у Шульмана учился, – сказал Гена, – тоже профессор в своём роде.

– Может родственник?

– Вряд ли.

– А чем он занимается?

– Он, – Гена сделал неопределённый жест рукой, – он артист оригинального жанра. Специалист высочайшей квалификации. Импровизировал на ходу и зрители никогда не знали, чем закончится очередной его номер. Теперь таких уже не осталось. Впрочем, что я говорю, ты тоже хорошо играл, я бы тебе с удовольствием заплатил, но у меня только 10 миль одной бумажкой.

– Я тебе сдачи дам.

– Давай, – обрадовался Гена, – я положу десять, а возьму шесть, ты не обидишься?

– Можешь даже взять семь.

– А восемь?

– Бери, сколько хочешь.

– Вот этого моему приятелю говорить нельзя, – предостерёг скрипача Илья, внимательно наблюдая за одесситом. Проследить за ним было невозможно и когда они сели в поезд, Илья спросил:

– Сколько ты взял?

– Десять миль.

– Не больше?

– Нет.

– Зачем же надо было дурака валять?

– Хотел человеку удовольствие доставить. Для нас, артистов, деньги – это мелочи, самое главное – признание зрителя. Тебе этого не понять.

– Почему это не понять? Я тоже музыкой занимался, несколько лет с ансамблем выступал.

– Тебе за это платили?

– Конечно.

– А чего же ты здесь теряешься?

– У меня гитары нет.

– Я дам тебе свою.

– У тебя-то она откуда?

– Для дела нужна была, а продать её я не успел, так что возьми, попользуйся.

Илья промолчал.

– Бери, чудак, я чувствую, что базарная часть твоей натуры недоразвита и на рынке ты много не заработаешь, а с гитарой у тебя есть шанс.

Всю дорогу до дома Гена уговаривал Илью, а в Травояниках сам принёс ему гитару.

Илье действительно не хотелось торговать. Да и что он мог выставить на продажу? Грубо размалёванные шкатулки и дешёвую посуду в псевдорусском стиле.

На следующий день он поехал в Рим, выбрал оживлённое место и стал исполнять русские романсы. Прохожие замедляли шаг, некоторые даже останавливались, но ни толпы, ни аплодисментов, ни гонорара не было. Пел он с перерывами почти весь день. После концерта, к нему подошёл нищий и энергично жестикулируя, начал что-то говорить. Илья только развёл руками, показывая, что ничего не понимает, тогда нищий, проспавший всё его выступление, заложил два пальца в рот и изо всей силы подул, но вместо свиста из его беззубого рта вылетели какие-то шипящие звуки пополам со слюной. Самолюбие Ильи было уязвлено, физиономия оплёвана и ему оставалось только утереться и поехать домой. Рассказывать жене о своём фиаско он не стал, а Гена к его провалу отнёсся философски.

– Не расстраивайся, – сказал он, – ты ещё легко отделался. Меня после неудачного выступления зрители вообще ногами били и неизвестно как бы всё закончилось, если бы не профессор Шульман.

– А что он сделал?

– Он сыграл роль народного дружинника и попросил пострадавших пройти в отделение милиции для дачи показаний.

– А они?

– Разбежались как тараканы.

– Зря, – сказал Илья, возвращая гитару.

– Значит, ты не будешь больше петь?

– Нет.

– Тогда приноси своё барахло на рынок, я научу тебя торговать.

– Ген, а может ты у меня оптом всё купишь? Я тебе за полцены продам. Всё равно мне скоро придёт разрешение на Америку.

– Придёт – куплю и не за полцены, а за треть, а завтра приходи на рынок.

– Завтра не могу, мы с Надей в Помпеи едем.
– Приходи когда отпомпеишься.
* * *

Экскурсия была шоком и для Нади и для Ильи. Они увидели цивилизацию, которая ничуть не уступала современной. У жителей города, погибшего от землетрясения два тысячелетия назад, были бани и пекарни, гончарные мастерские и уличное освещение, водопровод и канализация. Около входа в здания в камнях тротуара были проделаны дырки, чтобы можно было привязать лошадей. Помпеяне соорудили прекрасный стадион для традиционных видов спорта и ещё один, для гладиаторов. Строения гармонировали с окружающим ландшафтом и создавали удивительный ансамбль. Уже 2000 лет назад у людей было всё: для нарушителей порядка – тюрьма, а для развлечения законопослушных граждан – театр, сауна и публичный дом. У входа в это заведение стояли эротические скульптуры, а внутри на стенах красовались порнографические фрески. Интерьер полностью соответствовал назначению. В каждой комнате посетителей обволакивал дух похоти. Илья и Надя были под таким впечатлением от увиденного, что несмотря на усталость до утра не сомкнули глаз, а на рассвете у них произошла неприятность, с которой Илья и начал письмо брату.

3. Жизнь Ильи Окуня в Советском Союзе

Низкое качество советских контрацептивов и постоянный их дефицит во многом определили жизнь Ильи. Началось это в первый день занятий в институте. Во время лекции у него упал кошелёк, соседка подняла его и внимательно обследовав, прошептала:

– У тебя там нет ни одного презерватива.

– Ну и что?

– В наше время любой уважающий себя человек должен иметь про запас пачку-другую.

– Сейчас уже десять часов, к этому времени порядочные люди все свои запасы израсходовали.

– Значит, ты дневную норму выполнил?

– Да.

– Жалко…

Вскоре они сказали родителям, что обстоятельства вынуждают их жениться. Родители с обеих сторон приняли новость без восторга, зато молодые люди были счастливы, они могли заниматься любовью в нормальных условиях и в любых количествах. Лена была на редкость сексуальной женщиной и всё время изобретала что-нибудь новое, а когда она узнала, что за границей продают презервативы с усами, то непременно захотела их попробовать. Немногие счастливицы, уже испытавшие новшество, утверждали, что усы сначала разжигают, а потом утоляют женскую страсть. Усы стали для неё навязчивой идеей и голубой мечтой. В конце концов, она добилась своего. Её мать, часто ездившая в загранкомандировки, привезла Илье большую картонную коробку. По картинке он тут же определил, что находится внутри, и хотя тёща вручила ему подарок молча, весь её вид говорил:

– На, Илюша, ебись на здоровье.

Прожив несколько лет Илья и Лена поняли, что кроме секса их почти ничего не связывает и начали тяготиться женитьбой. Усы на некоторое время укрепили их брак, но когда все запасы кончились, они расстались.

К этому моменту в Киеве наступил резиновый дефицит и двоюродный брат попросил Илью прислать презервативы из первопрестольной. Звонил он по междугородному телефону с переговорного пункта. Разговор его слушали несколько человек, дожидавшихся своей очереди. Лёша пытался объясниться эзоповым языком, но лучшее, что он мог придумать – это стыдливо назвать презервативы «изделием № 4», то есть так, как они официально именовались в медицинской промышленности. Илья посочувствовал тяжёлому положению брата и в тот же день выслал ему сто пачек. После этого все киевские родственники засыпали его аналогичными просьбами. Он отчитал Лёшу, но вынужден был вернуться в аптеку за дополнительной партией.

– Неужели вы всё израсходовали? – спросила провизорша, хорошо запомнившая оптового покупателя.

– Конечно, – ответил Илья, – я ведь должен был обслужить всех своих киевских знакомых.

Девушка удивлённо посмотрела на него, а Илья, поняв двусмысленность фразы, засмеялся.

– Меня ваши успехи не интересуют, – недовольно сказала она.

– Это мои неудачи, – возразил Илья, – я ведь играю роль мальчика на побегушках, – и он рассказал, для чего ему понадобились контрацептивы в таких количествах. Так начался их короткий роман, развитию которого помешал тот же самый дефицит, докатившийся до Москвы. Илья не мог поверить, что провизорша не в состоянии достать то, что по его мнению было предметом первой необходимости. Он хорошо знал законы социалистической экономики и думал, что она делает это специально. Втайне от неё он поехал на фабрику, которая изготавливала презервативы. Там он назвался журналистом и сказал, что ему поручено узнать причину нехватки этого, в общем-то нехитрого товара. Директор пригласил его в свой кабинет и стал рассказывать, как он хотел модернизировать предприятие и выбил деньги на новое оборудование, как для закупки этого оборудования за границу послали людей из министерства, не знавших производства, как эти безмозглые бюрократы, чтобы получить премию решили сэкономить государственные деньги и приобрели неполный комплект. В результате теперь станки стоят мёртвым грузом, но списать их нельзя, ибо для этого оборудование должно быть в эксплуатации не меньше пяти лет. Таким образом, из-за собственной инициативы директор оказался между молотом и наковальней, а самое обидное, что разносы устраивают ему те самые бюрократы из министерства, которые были причиной его неудачи.

– Если я опишу всё это, вам не сносить головы, – сказал Илья, исполняя взятую на себя роль.

– Мне уже всё равно, я скоро перехожу на другую работу. Моим преемником, наверно, будет начальник цеха, он и покажет вам производство, а потом если вы зайдёте ко мне, я вам дам образцы нашей продукции. Ведь вы же ради этого приехали?

Илья дипломатично промолчал.

Технологический процесс на фабрике напоминал картину мануфактуры XVIII века. Начальник цеха, проводивший экскурсию, показал Илье несколько грязных помещений с допотопными станками, рассказал о планах на будущее и, остановившись около аккуратно одетой девушки, сказал:

– Это студентка заочница, победительница соц. соревнования и рационализатор производства. Её зовут Надя. Можете взять у неё интервью.

– В чём состоит ваша работа? – спросил Илья.

– Главная часть – это поддерживать чистоту, потому что наша продукция используется на самом деликатном месте.

– А не главная?

– Всё остальное легко. Видите деревянную трубку?

– Да.

– По ней поступает сжатый воздух. Я надеваю на неё презерватив, надуваю его до двух атмосфер, выдерживаю пятнадцать секунд и если он не лопается, отправляю в упаковочный цех. Деревянную трубку мы называем бревно с глазами, а весь процесс – надувательством.

– Почему?

– Потому что презервативы надо проверять на трение, так сказать, в рабочем режиме, – она посмотрела на Илью, ожидая его реакции.

– Наверно, – согласился он.

– Вот видите, Александр Николаич, – обратилась Надя к начальнику цеха, – что говорят представители центральной прессы о моём предложении, а уж они-то в этом деле толк знают. Подумайте.

– Если бы оно было единственным, я бы и подумал, но у тебя их тысячи, у меня просто времени нет.

– А что вы ещё предлагаете? – спросил Илья.

– Ещё вместо бревна с глазами я хочу использовать вот это, – она достала из выдвижного ящика очень хорошо выполненный деревянный макет фаллоса, поставила его рядом с конвейером и ласково погладила.

– Зачем?

– Работать приятнее.

– Тогда ваши сотрудницы не будут получать удовольствия от семейной жизни, – сказал Илья, – одно дело надевать презерватив на трубку и совсем другое, – он кивнул на деревянный макет, который был раза в полтора больше своего среднестатистического прототипа, – вот вы, например, сколько штук успеваете проверить за одну смену?

– Около двух тысяч.

– Это почти четыре в минуту, – прикинул он, – каково было бы вам заниматься любовью, после целого дня такой работы.

– Скучно, – согласилась она, – ведь я за год проверяю на прочность гораздо больше презервативов, чем любая женщина за всю жизнь.

– Мне что, уйти? – спросил начальник цеха.

– Ну, зачем же, – ответила Надя, – постойте, будете свидетелем.

* * *

Илья встречался с Надей несколько лет. За это время она окончила институт, стала заведующей производством и привела фабрику в образцовый порядок, а в качестве награды её выбрали в депутаты местного совета. Когда они женились, Надя была уверенной в себе женщиной, быстро делавшей карьеру, а Александр Николаевич действительно был свидетелем на её свадьбе. Она единственная не боялась вставлять ему шпильки, хотя он к тому времени занял директорское кресло и имел очень сильное влияние в министерстве. Он с большим трудом получил деньги на немецкую автоматическую линию с электростатическим тестированием и сам поехал закупать оборудование. Лишь одно осталось прежним – дизайн упаковки. Когда линию запустили, он пригласил на фабрику работников министерства. На встрече с ними он в числе прочих успехов указал на то, что рабочие за последнее время стали более сознательными и теперь уже не воруют продукцию как раньше.

– Нашёл чем хвастать, – заметила Надя, – мало того, что наши презервативы никто не покупает, теперь их даже и не воруют.

* * *

Когда Надя уезжала в Америку, директор фабрики пришёл проститься. С собой он принёс большую сумку.

– Что это, – спросила Надя.

– Это доказательство того, что ты не права, – ответил он, – воруют нашу продукцию, ещё и за границу вывозят.

– Нет, я их не возьму. Что мне с ними делать?

– Продашь в тяжёлую минуту.

– А если спросят где взяла?

– Скажешь, что тебе подарили за многолетний добросовестный труд.

– Тогда ответственные товарищи могут поинтересоваться, чем я занималась.

– Не беспокойся. В случае чего я засвидетельствую, что ничего противозаконного ты не делала, а презервативы тебе действительно подарили. Это вещь необходимая во всём мире, а на Западе она стоит гораздо дороже, чем у нас. Я-то знаю, я в Германии был, приценивался. Ты ещё хорошие деньги заработаешь. Послушай старика, – и он против её воли всунул свой подарок в чемодан.

На таможне офицер, ткнув пальцем в аккуратно перевязанные пачки, спросил:

– Что это такое?

– А вы сами не видите? – удивился Илья.

– Вижу, поэтому и спрашиваю. Никто из ваших с собой это не берёт.

– Кому не надо, тот не берёт, а мне ещё пока надо. Если хотите, я и вам могу дать несколько штук.

– Нет, не хочу, у меня из-за них и так несчастный случай произошёл. Вернее два, один мужского рода, один женского.

– Это новые образцы, сделаны по последнему слову техники.

– Нет, всё равно не надо.

4. Италия

После экскурсии в Помпеи Илье захотелось прокатиться по другим городам Италии и он позвонил спонсору, чтобы занять денег. Тот, однако, сказал, что у них произошла какая-то бюрократическая неувязка и всем эмигрантам, направляющимся в Миннеаполис, придётся ещё пару месяцев пожить в Риме, но это даже к лучшему, потому что у них будет время не торопясь осмотреть страну.

– А ты можешь мне одолжить на это деньги? – спросил Илья.

– Неужели тебе не хватает?

– Конечно, нет, пособие выдают только на жизнь, а работать нам здесь официально запрещено, вот я целыми днями и маюсь, не знаю, что делать.

– Это вечная проблема, когда есть время, нет денег, когда есть деньги, нет времени, а когда есть уже и то и другое, нет сил. К сожалению, я не могу тебе помочь, я сейчас сам на мели.

– Вот гад, – подумал Илья, вешая трубку, – катается как сыр в масле и говорит, что на мели.

* * *

Зимой в Травояниках жизнь замирала. Местные не знали чем заняться и прогулка по русскому рынку была одним из немногих развлечений. Они шли на базар как на спектакль и, покупая ненужную им безделушку, отчаянно торговались из-за каждой лиры, а потом выбрасывали покупку, не доходя до дома. Илья с удовольствием слушал их удивительный язык, мягкий и мелодичный, как песня. Ему нравилась Италия, а в ней больше всего нравились женщины. Они как будто специально соблазняли эмигрантов и приходили на рынок, одетые как на парад мод. Сверху – дорогая шуба нараспашку, а под ней кофточка с глубоким декольте и микро-юбка, которая почти ничего не прикрывала. Конечно, мужчин это настраивало на романтический лад и их знаки внимания не оставались незамеченными. Илья знал о нескольких романах. Язык похоти и флирта не требовал перевода.

Илья принёс свои товары на рынок, разложил их и, сравнив с тем, что продавали соседи, почувствовал себя очень неловко. Он ведь хотел получить твёрдую валюту за какую-то ерунду, приобретённую на ничего не стоившие рубли.

– Кванта коста? [6] , – спросил его мужчина, рассматривавший железную шкатулку.

– Кванта дарэ [7] , – ответил Илья.

Итальянец дал ему несколько миль и Илья посмотрел на Гену. Одессит был занят с очередным клиентом, но перехватив взгляд Ильи, одобрительно кивнул и выставил большой палец вверх. Он был прекрасным психологом, чувствовал как надо себя вести с клиентом и редко кто уходил от него без покупки. Вот и на сей раз Гена угостил мальчика конфетой и на русском языке нахваливал достоинства матрёшек. Его мимика была настолько выразительной, что перевода не требовалось. Ребёнок был околдован, а Гена потрепав мальчика по голове, сказал:

– Хороший парень, хороший. Вот смотри, что у меня есть, – он зажал самую маленькую матрёшку в кулак, покрутил кулак перед носом мальчика, а когда разжал его, матрёшки там не было. Малец раскрыл рот, а Гена другой рукой вынул матрёшку из-за шиворота паренька. Восхищённый ребёнок тут же захотел игрушку и взял своего отца в оборот.

– Кванта коста? – спросил тот.

– Только для тебя дорогой, потому что мне нравится твой сынишка, я продам со скидкой, – и Гена назвал цену, которая была раза в три больше обычной. Покупатель отрицательно покачал головой.

– Не хочешь своего сына уважить, дело твоё. А ещё говорят, что итальянцы любят детей. Брехня всё это, жлобы они. – Он посмотрел на Машу Рабину, взглядом предлагая ей перевести его слова.

Отец отвёл мальчика в сторону, что-то сказал ему, дал несколько миль и так, чтобы все видели, стал тереть глаза руками, издавая при этом хныкающие звуки. Малыш подошёл к Гене, сунул ему деньги и потянулся за матрёшкой. Гена быстро её убрал и ребёнок разревелся. Одессит посмотрел на папашу и укоризненно покачал головой, а потом, вдруг, показал рукой на небо и закричал:

– Вон, смотрите, птичка летит. – Все посмотрели вверх, а Гена подбегал то к отцу, то к сыну и тыкал пальцем в небо. Они послушно крутили головами. Там ничего не было и итальянцы спросили Машу в чём дело.

– Улетела птичка, они всё прозевали, потому что лопухи, но самое главное ты, Маш, им передай, что я не хочу видеть, как они нюни здесь разводят, покупателей у меня отпугивают. Пусть они берут матрёшку и идут с ней к… ну ты сама знаешь куда. Могут считать это подарком бедного эмигранта зажравшимся буржуям. – Гена взял у мальчика деньги, дал ему матрёшку и жестом показал, чтобы они уходили, пока он не передумал, а когда они ушли, он потряс рукав своей куртки и пересчитал несколько выпавших оттуда купюр. Потом он подумал немного и потряс снова. Выпала ещё одна бумажка. Он аккуратно сложил деньги и засунул их в кошелёк.

За пару недель Илья приобрёл основные навыки торговли и продал почти все игрушки, но количество презервативов почти не уменьшилось. Надпись «anti-bambino» [8] , итальянцам ничего не говорила, а упаковка не давала даже малейшего намёка на то, что находилось внутри, о назначении содержимого пакетиков знали только бывшие сограждане. Проводя много времени на рынке, Илья сблизился с Рабиным-старшим и его внучкой, которая иногда приходила сменять деда. Маша была очень способной и не по годам развитой девочкой. Илья с удовольствием разговаривал с ней на самые разные темы, а она относилась к нему, как к члену семьи. Они делились такими подробностями, которые при нормальной жизни и налаженном быте, не всегда открывают даже близким родственникам.

5. Письмо.

Илья перечитал письмо и задумался. Он же хотел пожаловаться брату на то, что у него пропали лучшие годы, что все разговоры о безоблачном детстве и счастливой жизни – дикая ложь, что помпеяне и помпеянки уже два тысячелетия назад имели гораздо больше свобод, чем советские граждане, что совсем не надо было разрушать старый мир и строить, свой, новый, как это делали на его бывшей родине в полном соответствии с революционным гимном, что неизвестно, сколько ещё придётся торчать в Италии, а жмот-спонсор не захотел одолжить денег и всё это так действует на нервы, что хоть вешайся. Да ведь Лёша его не поймёт, потому что он живёт на мизерную зарплату в крохотной квартирке и, хотя числится инженером, но гораздо больше получает за какую-то халтуру. Нехватку денег на экскурсии по Италии он ни за что не отнесёт к несчастьям. Нет, ему надо писать о другом. И Илья вновь склонился над листом бумаги.

До чего же всё-таки тесен мир, Лёша! Я здесь встретил Колю Парфёнова. Да, да, того самого, нашего бывшего сокурсника, секретаря комсомольской организации, который руководил собраниями публичного осуждения. Помнишь, наверно, как он клеймил позором американских империалистов, израильских сионистов, диссидентов и верующих, а здесь обрадовался мне, как родному. До этого я последний раз видел его на десятилетии окончания института, тогда он хвастал, что работает секретарём парторганизации какого-то крупного фарфорового завода. Я подумал, что и в Италию он приехал с делегацией, но оказывается, он женился на еврейке и принял иудаизм со всеми вытекающими отсюда обстоятельствами. Я только надеюсь, что после обрезания обстоятельства вытекали из него с кровью. Со мной он всё время заигрывал, вероятно, опасаясь, что я расскажу об его прошлом. Я бы и рассказал, но он всё равно выкрутится, с него как с Гусинского вода и я уверен, что если бы в Монголии уровень жизни был выше, чем в Америке, он нашёл бы у себя в родословной потомка Чингиз Хана и воссоединился бы со своими узкоглазыми родственниками. Когда он увидел, что́ я продаю, то сразу же предложил мне обменять свой декоративный чайник на 20 пачек презервативов. Обычно, я не торгуюсь, но ему сказал, что больше чем за пять пачек его чайник не возьму. Сошлись мы на десяти, а через несколько дней он прибежал с претензиями на то, что я продаю бракованный товар. Я вспомнил, что случилось у меня самого после путешествия в Помпеи и подумал, что он, наверно, прав, но уступать ему не захотел и говорил лишь, что ему, наверно, обрезание сделали непрофессионально. С тех пор я его не видел.

Илья поставил точку и опять посмотрел в окно. В этот момент в дверь постучали.

– Да, – сказал Илья, откладывая письмо, – войдите.

Зашла Маша и протянула ему лист бумаги.

– Что это?

– То, что вы просили.

– Спасибо, – обрадовался Илья, – а что здесь написано?

– Квалифицированный мастер выполняет любые виды работ за скромную плату.

– Во-первых, я не такой уж квалифицированный, а что касается платы, то она хоть и женского рода, но совсем не должна быть скромной.

– Если хотите я могу переделать объявление, только ведь вас тогда никто не наймёт.

– Это точно, – согласился Илья.

Он считал, что перед началом дачного сезона хозяева квартир начнут делать ремонт, а клеить обои и красить заборы он умел.

Через несколько дней на базаре около него остановился вальяжный итальянец и, указывая пальцем на объявление, стал что-то быстро говорить. Понятно было лишь, что его зовут Джованни и ему нужен работник. Маша была в школе и все попытки Ильи выяснить, какова будет плата и что придётся делать, окончились неудачно. На помощь пришёл Гена. Это был один из тех редких моментов, когда у него не было покупателей.

– Хорошо, Ваня, – сказал он итальянцу, – мой амиго тебе всё сделает по высшему разряду. Жаль только, Машки нет, она бы точно объяснила, что ты хочешь, но у нас и так будет с тобой полный порядок. Ты главное не волнуйся и не тараторь, как сумасшедший. Мы же всё равно тебя, дурака, не понимаем, а если ты хочешь найти с нами общий язык, то купи вот это. – Он достал из сумки бутылку водки и протянул её Джованни, но тот отказался. – Ну, как знаешь. Моё дело предложить. Когда ты хочешь начать?

– Доматтина [9] .

Вернувшись домой, Илья сказал, что нашёл работу и Наде самой придётся идти на рынок. Кстати, она проверит, каким спросом пользуются изделия её фабрики за границей. У него их почему-то никто не покупал.

– Продавать не умеешь, – ответила жена, – у меня в момент разберут.

На следующий день на рынке она разложила около себя товар, рядом поставила деревянный макет фаллоса, который был раза в полтора больше человеческого, надела на него презерватив и тоном базарной торговки начала кричать:

– Купи-и-и-ите презервативы у бывшего депутата Бабушкинского совета.

Около неё собрались зеваки. Какой-то шутник предложил сначала проверить изделие на прочность.

– Конечно, проверь, – деловым тоном сказала Надя, – одень его, зажми в кулак и води вверх-вниз пока не порвётся. Ты ведь, наверно, уже не раз так делал? Парень покраснел, а бывшие сограждане, удовлетворённые ответом, стали покупать по нескольку пачек. Торговля пошла и к концу дня у Нади остался только макет фаллоса с одетым на него образцом. Когда она собралась уходить, один из молодых итальянцев, постоянно гулявший по рынку, предложил её подвезти. Конечно, она могла бы и прогуляться, но чувствовала себя такой вымотанной, что хотела уже побыстрей оказаться дома. К тому же ей нетерпелось узнать как дела у Ильи, а по её расчётам он уже должен был вернуться. Она согласилась и села в машину. Водитель тут же стал приглашать её на нудистский пляж.

– La tutto va beni [10] , – повторял он.
Надя прикинулась, что ничего не понимает, тогда он остановил машину и расстегнул брюки. Надя вынула из сумки деревянный макет фаллоса, оценивающе взвесила его на руке и, переведя взгляд на член итальянца, сказала: «пикколо» [11] , а затем, хлопнув дверью, вышла из машины.
* * *

В тот же день утром Джованни отвёз Илью в свой загородный дом, поставил на стол бутылку вина, положил еду, с помощью жестов показал, что надо оштукатурить стены и уехал.

Илья в стройотряде пытался работать штукатуром, но тогда, проковырявшись полдня, бросил эту затею, а профессиональные мастера исправили то, что он успел сделать. Здесь некому было исправлять его ошибки и он решил оставить всё как есть, по крайней мере он ничего не испортит. Он вышел на улицу и огляделся. Небольшой дачный посёлок был пуст. Илья с удовольствием вернулся бы домой, но пешком было не добраться, и он пошёл к морю. Утренняя прохлада приятно радовала тело и создавала хорошее настроение. Он разделся и лёг на песок.

Отпуск в Италии! Ещё недавно это казалось несбыточной мечтой. Вот о чём надо было написать Лёхе. Жаль только, что он не взял с собой ручку и бумагу, но кто знал, что так получится. Он же ехал на заработки, а не на курсы повышения эпистолярного мастерства. Илья посмотрел на море. Такого удивительного цвета воды он ещё никогда не видел. Она манила его своей лазурью. Правда, теплолюбивые итальянцы считали, что для купания ещё холодно, но для русского медведя в самый раз. Он разделся и полез в воду.

Домой он вернулся только к обеду. Простая еда и лёгкое вино показались ему такими вкусными, что он быстро расправился со всеми запасами и, включив телевизор, начал щёлкать пультом управления. Перепробовав все каналы по нескольку раз, он с сожалением убедился, что порнуху днём не показывают. Вино уже начало действовать и оглядев комнату, Илья вспомнил, для чего его сюда привезли. Работа штукатура уже не казалась ему такой сложной, он взял мастерок и взвесил его в руке.

…Когда Джованни увидел, во что превратилась стена его спальни, он с трудом сдержался, чтобы не накинуться на Илью с кулаками. Неудавшийся штукатур был обложен отборным итальянским матом и доставлен домой.

На следущий день у Нади резко повысилась температура. Она решила, что это простуда и стала принимать антибиотики. Скоро она выздоровела и могла бы забыть о болезни, но у неё прошёл срок. Беременность её не пугала, в конце концов, они прокормят и двух детей, но сильные лекарства могли фатально подействовать на плод, а рожать больного ребёнка она не хотела. Подождав несколько дней, Надя попросила мужа поехать с ней в Рим. К ним присоединилась и Маша, испытывавшая сильные боли в животе и её дед, у которого в тот день был очередной шахматный турнир. Они выглядели как одна большая семья. Совместная эмиграция сблизила их настолько, насколько и могут быть близки люди. Тратить деньги на проезд они не хотели и поехали зайцем, но им не повезло, контролёров они заметили слишком поздно. Их зажали с двух сторон. Деться безбилетникам было некуда и они притворились, что ничего не понимают. Контролёры ругались, кричали и размахивали руками, но возиться с эмигрантами не хотели: по опыту они знали, что штрафа с них не возьмёшь, в тюрьму не посадишь, а поэтому и тащить их в полицию бессмысленно. Они стали ругать своё правительство, из-за которого страну наводнили выходцы из третьего мира, особенно русские, которых они, итальянцы, били во время второй мировой войны, но, вероятно, били мало, потому что эти свиньи другого языка и не понимают.

– Вы ошибаетесь, – возразила Маша, – во время войны мы вас били, а не вы нас, а этот старик, – она указала на деда, – генерал, его армия прошла пол Европы.

Автобус притих и военврач без пенсии тот час же стал центром внимания. Он понял, о чём говорит Маша, неспеша вынул свои награды и по одной стал прикреплять их к пиджаку. Пассажиры внимательно следили за каждым его движением.

– Закон для всех одинаков, – сказал старший контролёр, а его коллеги не сговариваясь стали подталкивать безбилетников к выходу.

– Бежим, Яков Борисович, – шепнул Илья.

– Не спеши.

– Почему?

– Потому что скоро сиеста.

– Ну и что?

– Следущий автобус может пойти через три часа и тогда я не попаду на турнир, а вы – в поликлинику.

– Что же делать?

– Маша, скажи, что твоя мать плохо себя чувствует и мы везём её в госпиталь, а дома у нас остались твои братья и сёстры, мал-мала-меньше, скажи, что мы, конечно, нарушили закон, но сделали это исключительно по бедности, – обратился к ней дед.

Маша перевела, пассажиры загалдели, выясняя кто прав, кто виноват, а когда водитель попытался их успокоить, автобус чуть не врезался в столб и вынужден был остановиться. Контролёры, не ожидая развязки, вышли, а пассажиры стали расспрашивать эмигрантов, кто они, как здесь оказались и что делают. Маша подробно ответила на все вопросы.

– Откуда ты так хорошо знаешь язык? – спросила её какая-то женщина.

– Выучила.

– А давно ты здесь живёшь?

– Три месяца.

– Ты, наверно, итальянка?

– Нет.

Отрицательный ответ женщину не убедил: черноволосая, смуглая девочка, говорит без акцента, зовут Мария, ну а то, что родители её приехали из России, ничего не доказывает. Они ведь жили за железным занавесом, привыкли всего бояться, вот и скрывают свою настоящую национальность.

В поликлинике дежурный врач быстро определил, что обе пациентки в полном порядке, но у младшей на нервной почве раньше времени началось то, что у старшей по тем же причинам задерживается. Наде он сказал, что после простуды она должна быть очень осторожной.

– Что вы имеете ввиду?

– Вам на некоторое время придётся отказаться от секса.

– На сколько?

– На полгода, не больше.

– Да вы что?

– Я пошутил, – засмеялся врач.

– За такую шутку тебя надо было бы кастрировать.

– Что сказала твоя мама? – спросил врач Машу.

– Она сказала, что не понимает ваших шуток.

На автобусной остановке в Травояниках они встретили Гену. Он сказал, что они получили разрешение на въезд в Америку. Принять их согласилась община небольшого городка Санкт-Петербург во Флориде.

На следующее утро, когда они стали паковаться, Илья нашёл незаконченное письмо двоюродному брату. Он сначала хотел выбросить его, но потом, не перечитывая и без всякой связи с предыдущим, дописал:

6. Письмо

Лёха!

Завтра мы уезжаем в Штаты. Как там сложится наша жизнь – не знаю, но, надеюсь, что презервативы на неё больше не повлияют, какого бы они ни были размера, цвета и оттенка, с усами или без. На этом кончаю. Будь здоров.

Он поставил число, положил письмо в конверт и пошёл на почту. Была чудесная погода, свежий воздух, пропитанный озоном, создавал ощущение чистоты и начала чего-то нового, хотя, может быть, ничего нового и не было. Просто он переезжал из Москвы в Санкт-Петербург, ненадолго задержавшись в небольшом городке под Римом.

11 сентября

– Наконец-то ты объявился, Илья-не-пророк, а я уж стал подозревать, что это ты самолёт угнал.

– Какой самолёт?

– Который воткнулся в башню Международного Торгового Центра.

– Надоели мне твои дурацкие шутки, у меня дел по горло, а ты какую-то чушь мелешь.

– Это не я, а CNN, ты сам можешь послушать.

– Я бы целый день слушал, если бы шеф разрешил.

– Разрешит, даю тебе голову на отсечение, – сказал Майк Смит, – не свою, конечно.

По его физиономии нельзя было понять, врёт он или нет. Илья несколько раз попадался на розыгрыши сотрудника и пропускал его болтовню мимо ушей, а сегодня ему и вовсе было не до того: он должен был закончить проект.

«Мистер Смит» как его звали коллеги, играл в их отделе роль клоуна. Шутник и балагур он веселился по любому поводу и особенно заразительно хохотал, когда ему удавалось разыграть единственного «русского» в компании. Но с самолётом он явно перегнул. «Послушай, ври, да знай же меру», – хотел было сказать Илья, а потом подумал, что в Нью-Йорке полно всяких чудиков, может один из них и залетел в небоскрёб. Слишком уж высоко поднялся этот город и очень уж снисходительно он смотрит на весь остальной мир. Одно слово, столица. Возможно, она и на его сына наложила отпечаток и теперь Максим считает Миннеаполис провинцией.

Илья вздрогнул. Он вспомнил, что центральный офис «Виттори & Паркер», куда недавно устроился Максим, находится в Международном Торговом Центре. Он повернулся к Майку, но тот уже разговаривал по телефону. У четы Смит недавно родился сын и 50-летний папаша, по нескольку раз в день звонил жене. Он расспрашивал её о своём первенце, а потом с таким энтузиазмом совал фотографии малыша под нос сотрудникам, что они вынуждены были изображать восхищение. Только так можно было отвязаться от надоедливого родителя, не желавшего довольствоваться дежурными похвалами сотрудников. После рождения сына Майк почти беспрерывно разговаривал с женой, но кроме Ильи никто не догадывался об этом. Вот и сейчас трудно было предположить, что он болтает по телефону. Микроскопический наушник был почти незаметен, микрофон, размером с пуговицу, лежал в кармане рубахи и если бы кто-нибудь зашёл в их офис, то подумал бы, что Майк, сосредоточенно глядевший в монитор, является образцовым служащим. Как-то Илья даже сказал ему, что он должен был бы жить в Советском Союзе в период застоя. Там он мог бы работать полдня за полную зарплату.

– Как это? – удивился Майк.

– Там хозяином предприятий считался народ, бардак был ещё хуже, чем у нас и если бы ты уходил домой сразу после ленча, никто бы не заметил, – ответил Илья, – на всякий случай ты мог бы оставлять свой портфель на видном месте.

– Зачем?

– Если бы тебя начали искать, сослуживцы бы сказали, что ты вышел покурить и должен скоро вернуться, ведь портфель-то здесь. При этом они никого бы и не обманывали, ты же на самом деле вышел, а на следующий день вернулся бы с перекура.

Майк захохотал своим сытым басом, а потом всем говорил, что за русскими нужно следить в оба. Сам он делал это постоянно, особенно после того как Илья незаметно подошёл к нему и дёрнул за телефонный провод, прервав его разговор на самом интересном месте. С тех пор, говоря по телефону, Майк старался не выпускать Илью из поля зрения. Вот и теперь он смотрел на него и, догадавшись, о чём тот хочет его спросить, жестом указал на соседний офис. Там несколько человек слушали радио. Это само по себе было необычно, начальник запретил даже наушники и до сих пор никто не нарушал его запрет. Илья подошёл ближе. Диктор говорил, что несколько минут назад самолёт врезался в один из небоскрёбов Международного Торгового Центра и теперь верхняя часть здания в огне.

Илья тут же набрал номер сына.

– Макс Окунь слушает.

– Где ты? – спросил Илья.

– Я на работе. Ты знаешь, что произошло?

– Да.

– Не беспокойся, это в соседнем здании, а нам сказали, что никакой опасности нет и мы можем оставаться на своих местах, но я пойду домой… а, чёрт!

– Что такое?

– Какой-то толчок, похоже на землетрясение, ладно, я тебе потом позвоню.

– Хорошо, беги, – сказал Илья и пошёл к себе.

Всего несколько дней назад Максим гордо сообщил ему, что выходит на работу в «Виттори & Паркер».

– Теперь весь Нью-Йорк будет у моих ног, – сказал он, – даже под ногами. Недаром Америку считают страной неограниченных возможностей. Талантливые люди здесь всего добьются. Я, например, скоро смогу плевать на Нью-Йоркскую биржу. А кто я такой? Сын ничем не примечательного эмигранта из России.

– Что же они тебя такого безродного взяли, неужели более достойных не было? – спросил Илья.

– Наверно, решили, что на безрыбье и Окунь рыба.

– Наверно, – согласился отец.

Между тем Майк закончил разговор по телефону и сказал:

– Это террористическая атака, моя жена смотрела телевизор и видела, как второй самолёт врезался в другое здание Международного Торгового Центра.

– Что?!

– Минуту назад ещё один самолёт воткнулся во второй небоскрёб. Оба самолёта – большие пассажирские Боинги.

Илья побледнел.

– Что с тобой? – спросил Майк, – у тебя там кто-нибудь из близких?

– Сын.

– Может тебе воды принести?

Илья отрицательно покачал головой и посмотрел на часы. Это он делал всегда в минуты сильного волнения.

Кто-то принёс портативный телевизор и в комнате заседаний собрался почти весь отдел. В новостях снова и снова повторяли кадры столкновения самолёта с небоскрёбом. Это было приблизительно на уровне 80-х этажей. «Виттори & Паркер» находится на восемнадцатом, значит Максим далеко, ему нужно только успеть уйти и если он поедет на лифте, то через пять минут будет в безопасности. Впрочем, самолёт прошил башню насквозь, все коммуникации перерезаны, а горючее могло пролиться в шахту лифта и превратить её в пылающий факел. Нет, лифт отпадает, но лестниц там достаточно, чтобы все ушли из здания.

Илья не одобрял небоскрёбы. Здравый смысл и советское воспитание восставали против здания в 110 этажей. Конечно, такое монументальное сооружение должно было предусматривать возможность разных аварий и наверняка рассчитано на все разумные перегрузки, но даже в самом кошмарном сне никто не мог предположить, что в него врежется огромный пассажирский лайнер с полным баком горючего. Реальность перешла пределы разумного. В центре пожара температура может быть 1000 градусов, а от этой жары расплавится не только металл, но и бетон. Стало быть, башни долго не простоят. Надо было объяснить это сыну, а он просто сказал «беги».

Вскоре обрушился небоскрёб, в который врезался второй самолёт. Илья опять посмотрел на часы. Он разговаривал с сыном 40 минут назад. За это время Максим должен был уйти на безопасное расстояние. Илья набрал номер сына. Автомат вежливым голосом сказал, что все линии заняты и посоветовал позвонить позже. Немудрено, теперь в Нью-Йорк звонит вся страна.

По телевизору показывали Манхэттен со стороны Гудзона. Он был накрыт огромным серым облаком. Действительность оказалась гораздо страшнее любого фильма ужасов и где-то внутри этого безумия был Максим.

– Это мусульманские террористы, – сказал Илья.

– Ты-то откуда знаешь? – спросил Майк.

– Это их почерк.

– Ты не можешь говорить объективно, у тебя там сын.

– Я могу говорить объективно, я живу в этой стране и вижу какие вы, американцы, растяпы. Вы ничего не сделали против угона самолётов. В Европе сделали, в Израиле сделали, а здесь – ничего, и вы ещё называете себя самой передовой нацией. Вы передовые только по производству всякого кинодерьма, сами подали террористам идею нападения, а мой сын это расхлёбывает. Ваше ЦРУ хорошо работает только на экране, на деле же оно выеденного яйца не стоит. Такую атаку проворонили, бездельники.

– Успокойся, Илья. Мы же не виноваты, – сказал Майк, – а твой сын просто не может сюда дозвониться.

Илья окинул присутствующих мрачным взглядом и пошёл к себе. Конечно, его сын цел и невредим. Ведь это всё, что у него осталось в жизни, без Максима она вообще потеряла бы смысл.

После смерти жены Илья так изменился, что шеф даже предложил ему спальню в своём доме, а когда Илья отказался, начальник сам стал приезжать к нему в гости и всячески выражать своё участие. Насколько оно было искренним, Илья не знал, но Тим поддержал его в критический момент и Илья был ему за это благодарен. Тим много раз повторял, что лучшим лекарством от депрессии является время, а чтобы оно быстрее текло, надо больше работать. Так Илья убьёт двух зайцев, во-первых, скорее успокоится, а во-вторых, получит внеочередное повышение.

– Окунь убьёт двух зайцев, – думал Илья, – это в мировой истории случится впервые.

С тех пор Тим давал ему самые трудные проекты и Илья работал гораздо больше положенных 8 часов. Домой он возвращался только ночевать, но без жены там было пусто, скучно и тоскливо. Конечно, если бы шеф был честным человеком, он бы сдержал своё слово и прибавил ему зарплату, но где же это видано, чтобы в начальники выбивались честные люди? Да и зачем Илье деньги, теперь он один, ему и так хватает…

Через некоторое время ещё один самолёт, похищенный террористами, упал на Пентагон, а потом обрушился и первый небоскрёб Международного Центра. После этого всё происходящее потеряло для Ильи связь с реальностью. Он работал над проектом, отвлекаясь лишь для того, чтобы набрать номер Максима. Прозвониться в Нью-Йорк не удавалось. Как сквозь сон он слышал, что воздушное пространство Америки закрыто, всем пассажирским самолётам приказано приземлиться на ближайшие аэродромы, а важнейшие города Америки охраняются ВВС. За несколько часов страна перешла на военное положение. Была закрыта Нью-Йоркская биржа, эвакуированы государственные учреждения, отменены спортивные соревнования, а президент срочно возвращался в Вашингтон.

Несколько раз к Илье подходил Майк и спрашивал, не нужна ли помощь. Нет, его помощь была не нужна. Илье Окуню мог помочь только звонок его сына, его Окунька.

Илья продолжал работать, но глядя на экран монитора, он видел картины собственного прошлого. Он вспоминал, как его семья приехала в Америку, как он долго и безуспешно искал работу и волею обстоятельств вынужден был проводить с сыном очень много времени. Максим тогда был подростком, но Илья часто советовался с ним, понимая, что дети быстрее приспосабливаются к новым условиям. В результате родственные отношения перешли в дружеские и каждый из них дорожил этим. Потом Максим уехал в университет и когда он звонил домой, они с женой вырывали друг у друга трубку. Максим иногда приезжал к ним на каникулы и, заходя в свою комнату, каждый раз говорил:

– У вас дома ненатуральная чистота.

После его приезда в квартире устанавливался привычный беспорядок.

А теперь жены нет, она уже не ревнует его к сыну. Наверно, если бы она была жива, то плакала бы в три ручья. У неё всегда глаза были на мокром месте. Она считала, что слёзы помогают пережить неприятность и любой человек должен выплакаться. По её теории мужчинам это также необходимо, как и женщинам и только идиоты утверждают, что отсутствие слёз – это показатель силы. Отсутствие слёз – это показатель глупости. Впрочем, сама она перестала плакать, как только поняла, что умирает. Совершенно спокойно она обсуждала с Ильёй его дальнейшую жизнь и даже настаивала на том, чтобы он женился. Ей будет приятно сознавать, что ему хорошо.

Наверно, она была права, но так же как и при её жизни, он не послушал совета: жениться не захотел, а слёзы выдавить из себя не мог. Он встречался с друзьями, обсуждал проекты с сотрудниками, иногда даже шутил, но всем его существом владело холодное безразличие. О своих переживаниях он ни с кем не говорил и это тяжёлым камнем давило на его душу. Он и рад был сбросить этот камень, но единственный человек, который мог ему помочь был уже в другом мире.

Максим тоже сильно переживал смерть матери и после похорон звонил ему каждый день. Илью это и радовало и огорчало. Он понимал, что сын так часто звонит, потому что сам недавно переехал в Нью-Йорк и ещё не успел обзавестись друзьями, потому что ему было скучно и он просто хотел поговорить. Потом, когда звонки Максима стали реже, а разговоры короче, Илья понял, что жизнь у сына налаживается.

* * *

– Ты меня слышишь? – спросил Майк в третий раз.

– В чём дело?

– Террористы захватили ещё один самолёт, он разбился в сельской местности в Пенсильвании. Предполагают, что пассажиры уже знали о взрывах в Пентагоне и Нью-Йорке и оказали сопротивление бандитам. Только поэтому самолёт и не врезался в Белый Дом.

– Да?!

– Во всяком случае, это одна из гипотез.

– А сколько всего самолётов похищено?

– Точно не известно, пока предполагают, что четыре, но…

В этот момент зазвонил телефон и Илья схватил трубку.

– Илья Окунь слушает.

– Привет, это Скот говорит, из цеха. Я сейчас начал собирать панель по твоему чертежу и уже нашёл массу ошибок. Ты должен срочно сюда прийти.

– Срочно? – зло передразнил Илья.

– Да, очень срочно.

Скот не понимал насмешек, он не очень понимал даже и то, что делал, но если вдруг ему удавалось заметить малейшую неточность, он тут же сообщал об этом и инженеру и дизайнеру. Ничего серьёзного он найти не мог, но даже опечатки приносили ему удовлетворение. Он рассказывал о них каждому встречному и многие коллеги были жертвами его бдительности. Выросший в небольшом посёлке, Скот никогда не выезжал за пределы штата. Он бы и в Миннеаполис не выбрался, да город так быстро разрастался, что поглотил его деревушку. Большинство его соседей купили фермы и переехали на новое место. У Скота же никакого хозяйства не было, и не спился он только потому, что ему сделали экспериментальную операцию. Тогда ещё процент успешных операций был ничтожным, но эта удалась и Скот с гордостью повторял, что родился с серебряной ложкой во рту.

– Лучше бы ты ей подавился, – думал Илья каждый раз, когда слышал эту историю.

Но Скот не подавился, он перестал пить и устроился подсобным рабочим на ремонтный завод, который вскоре купила большая компания с сильным профсоюзом. Так Скот Винди, стал неуязвим. Выгнать его уже было невозможно и он застрял, как постоянно нарывающая заноза, которая всё время болит, но которую никак нельзя вытащить. Сотрудники старались его обходить, но тёмное невежество его души и не требовало общения, он существовал сам по себе.

Илья был уверен, что его собственное присутствие в цеху теперь не обязательно, но проект, который там заканчивали, предназначался новым клиентам. Тим несколько раз обсуждал с Ильёй, как эффектнее начать с ними деловые отношения. В конце концов, сошлись на том, что установку сразу же после сборки тщательно проверят, а на пуск Илья поедет на несколько дней раньше и внимательно проследит, чтобы контракторы всё правильно подсоединили. Когда всё будет готово, он придёт на фабрику в выходном костюме, нажмёт пару кнопок и запустит систему.

Таков был план, оставалось только его осуществить.

Илья одел защитные очки и пошёл в цех.

– Ну, что у тебя? – спросил он Скота.

– Вот, посмотри. Я считаю, что тебе следовало чертёж разбить на два листа. Так было бы легче его читать.

– Ты ради этого меня вызывал?

– Конечно, ведь моё предложение поможет сократить время сборки, увеличит производительность труда и в конечном итоге принесёт доход предприятию.

– Ты знаешь, что случилось в Нью-Йорке? – перебил его Илья.

– Конечно, знаю, но где Нью-Йорк, а где мы.

По выражению тупой сосредоточенности Скота было ясно, что душевную боль у него вызвать невозможно. Он не мог даже изобразить сочувствие.

– Хорошо, я подумаю над твоим предложением.

– Только уж, пожалуйста, не забудь.

– Уж, пожалуйста, не забуду, – сказал Илья и пошёл к электрикам, собиравшим другие панели. У них никаких замечаний не было и он вернулся в офис. Там он увидел, что сигнальная лампочка на его телефоне мигает. Наверно, Скот не дождался пока он дойдёт до цеха и позвонил ещё раз. Это бывало и раньше. Однажды Скот позвонил даже ему домой. В тот день Илья не вышёл на работу, потому что у него умирала жена. Скот, одно слово. Ну, если это опять он… Илья снял трубку, набрал код и прослушал запись.

Звонил сын.

Максим был рядом с обрушившимся небоскрёбом. По расчётам Ильи он должен был быть гораздо дальше. И он, наверно, был бы, но выйдя на улицу, он вспомнил, что ключи от дома оставил в столе. Возвращаться в горящее здание ему не хотелось, но когда он увидел, что туда вбежали пожарные, он последовал за ними. Поднявшись в свой офис, он взял ключи и думал даже захватить переносной компьютер, однако жара и дым быстро выгнали его из помещения. На улице было очень мало людей, а навстречу ему шла только одна женщина. Он остановился от удивления.

– Вы куда? – спросил он, но она не обратила на него внимания. Он обернулся, чтобы повторить вопрос и увидел, что небоскрёб, в котором он работал, начал оседать. Он схватил женщину и бросился в ближайший подъезд. Ударная волна их не тронула, осколки не задели, но из-за дыма и пыли выходить на улицу было ещё нельзя. Женщина, которую он спас, на вид вполне здорова, никаких ушибов и ожогов. Из её невнятных объяснений он понял, что зовут её Сюзан, её муж работал выше того места, в которое врезался самолёт. Он был ортодоксальный еврей и когда увидел, что шансов на спасение нет, решил выброситься из окна. Тогда он не сгорит дотла, его тело предадут земле и Сюзан сможет выйти замуж [12] . Он позвонил Сюзан, объяснил, куда именно выпрыгнет и добавил, что его труп можно будет опознать по обручальному кольцу, которое она ему подарила. Затем он сказал, что любит её и попрощался. Сюзан в полной прострации пошла к мужу. Она всё ещё в шоке, но уже реагирует на внешний мир. Скорее всего, она не помнит, как попала в подъезд. Ведь ортодоксальные еврейские женщины не имеют права касаться посторонних мужчин. А мужчины, во избежание соблазна, не должны трогать чужих жён. У ортодоксов правила гораздо строже, чем в шахматах. Там тронул – ходи, здесь тронул – женись. Насколько Сюзан верующая Максим не знает, но в любом случае ему придётся отвести её в госпиталь, потому что сама она туда не дойдёт. Он в полном порядке и если удастся, позвонит вечером.

Илья прослушал запись несколько раз. Его сын находится рядом с разрушенными небоскрёбами, а после того, что произошло на этом пятачке, каждое из соседних зданий тоже может обрушиться в любой момент. Люди могут задохнуться в дыму, погибнуть под обломками, быть помяты и раздавлены бегущей в панике толпой. Да мало ли что…

Илья посмотрел вокруг. Его сотрудники вернулись к своим делам, только Майк делил своё время между телевизором, интернетом и разговорами с женой. Он держал в курсе событий даже тех, кто не очень хотел его слушать. Увидев прямой репортаж из Иерусалима о том, как палестинцы радовались взрывам в Америке, он обратился к Илье:

– Я не понимаю, как ваши люди могут жить рядом с этими… – он замялся, пытаясь подобрать не очень оскорбительный эпитет, – с этими фанатиками.

Илья молчал. Им овладела апатия; артерии, по которым циркулировали человеческие эмоции, на секунду открывшись, вновь прочно закупорились. Он лишь периодически набирал номер Максима и, не дозвонившись, возвращался к проекту. Когда он услышал, что обрушилось ещё одно здание, он посмотрел на часы. Максим звонил пять часов назад. Пожар, конечно, продолжается, но пыль и обломки осели и его сын должен был уйти из опасной зоны.

Опасная зона в Нью-Йорке! Кто бы мог подумать, что центр деловой жизни страны превратится в развалины. За несколько часов всё стало с ног на голову. Мир, существовавший до 11 сентября, стал казаться наивным и патриархальным. Его уже не вернёшь. Обладание современным оружием совсем не гарантирует успеха. Дикари, приносящие Аллаху человеческие жертвы, могут уничтожить западную цивилизацию. И уничтожат, если их не остановить.

Телефонный звонок вернул Илью к действительности.

– Если это Скот, я набью ему морду, – решил он.

– Илья Окунь слушает.

– Внимательно?

– Сынок, Макс, где ты?!

– Я иду домой. Метро не работает, я пока на 60-й улице, но здесь уже можно нормально дышать. Кха-кха-кха.

– Ты кашляешь?

– Нет, это я смеюсь.

– А у тебя есть повод?

– Конечно, сегодня день моего рождения.

– Что ты, говоришь?

– Я говорю, что буду отмечать 11 сентября, как день рождения. Ты сам подумай, не успел я уйти из одного здания, оно разрушилось, ушёл из другого, оно разрушилось, мне уже стало жалко дома, в которые я заходил. Они ведь обречены. Кха-кха.

– Значит, если ты останешься внутри, у здания ещё будет шанс.

– Я не думал об этом.

– Подумай и когда вернёшься домой, никуда не выходи.

– Почему, Илья?

Каждый раз, когда сын называл его по имени, он начинал притворно возмущаться: «какой я тебе Илья, я папочка, дорогой, горячо любимый и глубокоуважаемый», но сегодня Окунь старший нарушил традицию.

– Потому что в такой день на улицы выползает всякая нечисть. Мародёры и грабители.

– Не беспокойся, дорогой папочка. Я от дедушки ушёл, я от бабушки ушёл, а уж от мародёров тем более уйду. Да их здесь и нет, глубокоуважаемый. У нас хозяева обувных магазинов сами раздавали свой товар.

– Свежо предание…

– Я сам видел! Они под честное слово давали кроссовки женщинам, которые были в туфлях на высоком каблуке. Ходить в такой обуви неудобно, а покупать что-нибудь более подходящее – некогда.

– А кто этих женщин заставлял так одеваться?

– Горячо любимый папочка, здесь ведь не Миннеаполис, здесь служащие работают в респектабельных фирмах и имеют дело с достойными людьми, поэтому и выглядеть они должны прилично. Кха-кха-кха.

– Позвони мне из дома.

– Не могу обещать, я и так с трудом прорвался, ведь все линии заняты.

– Постарайся.

– Постараюсь. Кха-кха-кха.

– Будь здоров и не кашляй.

– Буду и не буду…

Связь оборвалась, но главное Илья узнал. Его сын вне опасности. Илья закрыл лицо руками, сполз со стула и встал на колени. Хотя он и считал себя атеистом, он стал благодарить Бога и был уверен, что Всевышний простит его за неверие. Сколько времени продолжалась молитва, он не знал. Когда он посмотрел на часы, было 8 вечера. Он собрал вещи и поехал домой.

В сумерках он с трудом разглядел на мосту человека, державшего американский флаг. Все машины, проезжая мимо, громко сигналили. Илья въехал на мост, остановился и вышел из машины. Около флага по стойке «смирно» стоял старик, в котором чувствовалась военная выправка. Илья подошёл к нему и протянул руку. Тот ответил на рукопожатие и опять встал навытяжку. Он выбрал место, с которого его было хорошо видно и пришёл сюда, чтобы поддержать дух сограждан. Сам он воевать уже не мог, но он благословлял на борьбу своих детей и внуков.

Нервное напряжение, накопившееся у Ильи, прорвалось. Он обнял незнакомца и зарыдал. Слёзы облегчали душу, освобождали её от боли и горечи. Это были слёзы радости за сына, слёзы горя об умершей жене и тысячах людей, погибших в Международном Торговом Центре. Его организм, промытый слезами, стряхивал апатию и возвращался к жизни. Старик тоже плакал, а машины, проезжая под мостом, продолжали сигналить на разные голоса…

Фитнес

I. КЛУБ

Сын давно звал его к себе и Илья, взяв отпуск, поехал в Нью-Йорк. Он хотел присмотреться к столице и окончательно решить сможет ли он после всех этих лет жить в большом городе.

Первый раз он с Надей и Максимом приехал туда через полгода после того, как они попали в Америку. Денег у них не было, они экономили на всём, поэтому на оперу в Метрополитен взяли самые дешёвые билеты. Наблюдая за действием с высоты птичьего полёта, Илья заметил в партере несколько свободных мест и после антракта хотел туда пересесть, однако его опередили. Ему показалось, что сделали это его бывшие соотечественники.

Обстановка внутри театра по своему духу напоминала Большой. Хорошо одетые зрители чинно прогуливались в фойе, стояли в очереди в буфет или, оставшись на своих местах, изучали программки. Всё это вызывало ностальгические чувства и ему с Надей хотелось как можно дольше побыть в этой атмосфере, но они боялись, что Максим не выдержит такое длинное представление. Однако постановка была мастерская, артисты пели превосходно и их сын слушал затаив дыхание.

Они были ещё под впечатлением, когда вошли в лифт. Следом за ними, придержав закрывающиеся двери, вскочили мужчина и женщина.

– Какой этаж? – спросил мужчина.

– Первый, – ответил Илья.

– Конечно, первый, какой же ещё, – подхватил кто-то из вошедших ранее, – опера-то кончилась.

Они переглянулись. В лифте самого большого культурного центра Нью-Йорка оказались одни русские. Советская ментальность сначала заставила их купить билеты на галёрку, потом искать свободные места в партере, а сразу после окончания встретиться здесь, чтобы побыстрее спуститься к гардеробу и взять свою одежду без очереди, пока остальные зрители аплодируют.

Дома они часто говорили о переезде в Нью-Йорк, но дело так и кончалось одними разговорами. Только сейчас, оставшись один, Илья начал задумываться об этом серьёзно.

Приехав к Максиму, он положил чемодан посреди комнаты, раскрыл его и принялся разбирать вещи. В гостиной сразу стало тесно и, проходя по ней, он то и дело за что-нибудь цеплялся. Он ухитрился опрокинуть журнальный столик, споткнуться о диван и уронить торшер. Каким-то чудом ему всё же удалось ничего не разбить, но после очередного падения он сел у камина и задумался. Его дом был раза в три больше квартиры сына и там ему не надо было протискиваться бочком между стеной и стулом. Здесь же всех друзей не соберёшь и приличную вечеринку не устроишь, а переезд в Нью-Йорк был бы равносилен новой эмиграции. Пришлось бы искать работу, покупать жильё и возобновлять знакомство с обосновавшимися здесь друзьями. Конечно, он был с ними давно знаком и регулярно перезванивался, но встречался очень редко. Недавно он узнал, что его однокурсник эмигрировал в Америку. Илья позвонил ему и стал расспрашивать о жизни в России и общих знакомых, но Саша интересовался исключительно деньгами. Он с видимым удовольствием рассказал, как ловко обул родное советское государство и теперь хочет правильно инвестировать полученные от этого средства. Разумеется, со временем он сам разберётся, что к чему и начнёт свои операции в Америке, а там, глядишь, обует и её, родимую. Он искренне удивлялся, что Илья каждый день ходит на службу. Работать инженером он мог и в Союзе, для этого не стоило никуда уезжать. По его мнению, у любого энергичного человека должно быть два-три бизнеса. В Америке это элементарно и не пользоваться такими тепличными условиями – непростительная глупость. Народ здесь непуганый, всему верит, а это открывает прямо-таки безграничные возможности. У него самого через пару лет будет как минимум несколько миллионов, но с выходцами из Союза он дела иметь не собирается, потому что их на мякине не проведёшь.

В институте Саша был его самым близким другом, а на одной из вечеринок они даже заключили своеобразный союз. Тогда хорошо приняв на грудь, Илья стал жаловаться, что уже давно хочет переспать с негритянкой. Саша, слегка покачиваясь, выслушал его и, сочувственно икнув, сказал, что тоже имеет тайную мечту – трахнуть карлицу и было бы неплохо, если бы они объединили свои усилия. Их соученик, который случайно оказался рядом и ещё был в состоянии водить пером по бумаге, составил договор о дружбе, сотрудничестве и взаимопомощи, наподобие тех, которые Советский Союз заключал со слаборазвитыми странами. Молодые люди тут же поставили свои подписи и Илья бережно спрятал документ в карман пиджака. Всё это было давно, в другой жизни и Сашу, вероятно, уже не интересовало.

После разговора с ним Илья стал сомневаться, что, переехав в Нью-Йорк, сумеет возобновить встречи с остальными друзьями. Возможно, их пути слишком далеко разошлись.

* * *

Утром Максим принимал душ и сразу же убегал на работу: его фирма предоставляла всем служащим бесплатное двухразовое питание. Молодому человеку это было на руку, но Илья за весь день не успевал даже перекинуться с ним парой слов. Встречались они вечером. Максим водил его в театры, на выставки и в кафе, пытаясь соблазнить развлечениями большого города. Илья был благодарен ему, однако оставался в минорном настроении. При желании и в Миннеаполисе можно было интересно провести время. Там было достаточно своих театров, но кроме них приезжали с гастролями Бродвейские шоу и артисты из России. Правда, в последнее время Илья предпочитал встречи с друзьями. Это хоть в какой-то степени скрашивало его одиночество.

Накануне вечером Максим был занят, а Илья после неудачной попытки попасть на модное шоу оказался в литературном кафе, но вечер закончился совсем не так, как он бы хотел и у него до сих пор был неприятный осадок. Плохое настроение усиливалось тем, что на улице было пасмурно и моросил мелкий, противный дождь. Выходить никуда не хотелось и чтобы хоть как-нибудь убить время, он затеял уборку. Он и дома делал это, когда хотел разогнать тоску. Закончив наводить порядок, он посмотрел в окно. Дождь продолжал идти. Илья вдруг подумал, что сидеть в четырёх стенах он может и в Миннеаполисе и под влиянием момента позвонил в авиакомпанию. На вечерний рейс ещё были свободные места, а для переоформления билета требовалось ответить всего на несколько вопросов. Без всякой паузы ему эти вопросы стали задавать, а выяснив всё, что требовалось, оператор назвал номер рейса и время вылета. Илья хотел сказать, что он ещё ничего не решил, но оператор уже повесил трубку. Илья подумал и снова набрал номер. Линия была занята. Он сделал ещё несколько неудачных попыток и, решив, что это Судьба, позвонил сыну.

– Куда ты так торопишься? – спросил Максим.

– Я уже достаточно погостил, пора и честь знать.

– Мне надо с тобой поговорить.

– Говори.

– Понимаешь, папаша, – тщательно выговаривая слова начал Максим, – тебе нужна женщина. – Он сделал паузу. Видно было, что фразу он заготовил заранее, но давалась она ему с большим трудом. – Конечно, ты привык к маме и такую, как она ты не встретишь, но жизнь продолжается. В общем, я от твоего имени поместил объявление на сайте знакомств, так что ты загляни туда и проверь свой e-mail, я уверен, что кто-нибудь уже откликнулся.

Тон сына показался Илье странным, но он не придал этому значения.

Дома Илья бросил чемодан посреди комнаты и подумал, что в ней осталось ещё достаточно места для бега трусцой. Затем он посмотрел в окно. Было уже темно, бегать по улице в такое время не хотелось, а за неделю жизни в Нью-Йорке организм истосковался по физической нагрузке. Придётся ехать в клуб. Плохо, конечно, что он так редко бывает на воздухе, но с другой стороны оно и хорошо, что ему так плохо: нет времени для грустных мыслей. В клубе, по крайней мере, он будет среди людей. По дороге туда он подумал, что членством в клубе он обязан своей покойной жене.

А началось всё, когда они только приехали в Америку.

Изобилие их поразило. Они постоянно боялись, что оно скоро кончится и торопились им насладиться. Надя впервые в жизни стала проводить много времени на кухне, а Илья – искренно хвалить её кулинарные произведения. Вскоре, однако, эта радость у Нади сменилась беспокойством. Произошло это, когда она собиралась в театр и, подбирая наряд, с большим трудом натягивала на себя платья, привезённые из Москвы. Стремление к изяществу было её пунктиком, а решительная борьба с полнотой – обычным состоянием. На сей раз жертвой этой борьбы стал и Илья. После перевода всей семьи на строгую диету, он постоянно испытывал голод и когда сотрудники приносили на работу сладости, ел без удержу. Да и дома он часто подворовывал продукты из холодильника. Надя видела, что войну с лишним весом её муж проигрывает и стала убеждать его делать зарядку. Он отказывался, как только мог, тогда на день рождения она подарила ему спортивную одежду и книгу «Бег трусцой».

Илья обречённо взял подарок. Он знал, что если его жена что-нибудь задумала, то возражать ей бесполезно и вскоре он вынужден был трусить по три раза в неделю. Физическая нагрузка не вызывала у него мышечной радости, как утверждал академик Павлов. Она у него вообще никакой радости не вызывала и когда выпал снег, Илья торжественно объявил, что его первый спортивный сезон в Миннесоте окончен.

– Нет, – возразила Надя, – мы его продолжим в фитнес-клубе. Я буду ходить с тобой, но сегодня мне нужно кое-что сделать, так что езжай один.

В клубе менеджер показал Илье бассейн, джакузи, сухую и мокрую парилки и объяснил, как пользоваться спортивными снарядами. Он сказал, что при желании за дополнительную плату можно заказать индивидуального тренера, три раза в неделю без всякой платы проводятся занятия по аэробике, а работает клуб с пяти утра до 11 вечера.

– Это, конечно, не то, что раньше, когда мы были открыты 24 часа в сутки 7 дней в неделю, – закончил свою экскурсию менеджер и на его физиономии ясно читалось сожаление о том времени, когда он мог хорошо выспаться за время ночного дежурства. Илья усмехнулся, поблагодарил его и пошёл в раздевалку. В зале он попробовал несколько различных снарядов, побегал трусцой и, решив, что для первого раза достаточно, направился в сауну.

На верхней полке сидела приятная, несколько полноватая негритянка. Увидев его, она подвинулась и он невольно опустился рядом.

– Вы не будете возражать, если я увеличу температуру? – спросила она.

Илья не был уверен, что понял её правильно и вместо ответа улыбнулся. Женщина, приняв его улыбку за приглашение к разговору, очень подробно рассказала, как она застряла в пробке и три мили ехала полтора часа. Илья внутренне завял. Он и раньше видел, что в Миннеаполисе люди жили как в большой деревне. Они здоровались друг с другом на улице и запросто начинали разговор с первым встречным. Конечно, если бы он знал язык, то с удовольствием пофлиртовал бы с этой женщиной, но в стране он жил недолго и для того чтобы понять негритянский акцент ему требовались невероятные усилия, а напрягаться не хотелось. Он лишь молча кивал и улыбался. Закончив рассказ, женщина сказала:

– Меня зовут Рут, а вас?

– Илья, – ответил он.

По всему было видно, что Рут не оставит его в покое, а у него совсем не было желания поддерживать разговор, который требовал постоянного напряжения. Дневную норму нервотрёпки он уже выполнил на работе, сюда он для того и приехал, чтобы расслабиться. Он взглянул на часы, принял озабоченный вид и, простившись, вышел.

В следующий раз они встретились через полгода около бассейна. Рут была беременна и это делало её ещё более женственной. Она подошла к полке со спасательными принадлежностями, взяла мяч и осторожно спустилась в бассейн. Вода из берегов не вышла, но уровень её заметно поднялся. Аккуратно уложив свой живот на мяч, Рут не спеша поплыла. Держалась она как английская королева, а оказавшись рядом с Ильёй, величественно повернулась к нему, чтобы поздороваться. Мяч выскользнул из-под неё и, подняв столб брызг, взлетел в воздух. Илья видел, что мяч опускается ему на голову, но боялся делать резкие движения. У него болела спина и в бассейне он очутился именно потому, что врач посоветовал ему как можно больше времени проводить в воде. Когда мяч ударился об его макушку, Илья выругался.

– Что вы сказали? – спросила Рут.

– Это трудно перевести.

– С какого языка?

– С русского.

– Значит вы русский?

– Да.

– Давно вы в Америке?

– Нет.

– А почему вы такой молчаливый. Я в прошлый раз пыталась с вами заговорить, но вы как будто воды в рот набрали.

– Моё произношение не все понимают и я не хочу ставить людей в неловкое положение.

– Ну, что вы, американские женщины любят русский акцент, – сказала она, – а если вы хотите от него избавиться, вам надо больше разговаривать. Практика делает чудеса.

– Могу я попрактиковаться с вами?

– Конечно, – ответила она, улыбкой давая понять, что слово «практиковаться» имеет разные значения.

Дома он рассказал о своём знакомстве Наде, с особенным удовольствием повторяя, что американские женщины любят русский акцент.

– Американские мужчины тоже, – ответила Надя.

* * *

После смерти Нади Илья ходил в клуб почти каждый день, стараясь измотать себя физической нагрузкой. Это заполняло время и приносило определённую пользу. Мышечной радости он по-прежнему не испытывал, но от грустных мыслей отвлекался. В конце концов, он привык заниматься спортом и пробежки сделались неотъемлемой частью его жизни. Зимой он приезжал в клуб и, бегая по кругу, чаще всего слушал радио.

В тот день с самого начала разминки он чувствовал себя не в своей тарелке. Никаких видимых причин для беспокойства не было и он не понимал, что происходит. Ему казалось, что его хотят обворовать и кто-то всё время за ним следит. Мысль была бредовой, но на всякий случай он зашёл в раздевалку, убедился, что шкафчик его заперт, закончил пробежку и поехал домой. Однако его не покидало чувство, что его обокрали. Он достал кошелёк и выложил содержимое на стол. Оказалось, что у него пропала кредитная карточка и деньги, причём вор взял не всё, оставив несколько купюр, для того чтобы пропажа не сразу бросилась в глаза.

Илья тут же заявил о потере. Кредитку закрыли, но за полтора часа на неё приобрели почти на $3000 разных товаров. Значит, за ним действительно наблюдали и ему ещё повезло, что всё так закончилось. Ведь если бы он застал вора на месте преступления и бросился защищать своё добро, то вполне мог получить нож под рёбра. А так, деньги ему вернут, карточку закроют и впредь он никаких ценных вещей в клуб брать не будет. Вряд ли кто-нибудь позарится на его одежду.

По большому счёту происшествие это не стоило выеденного яйца, но поделиться Илье было не с кем и он стал думать, что без Нади у него в Миннеаполисе вообще всё идёт кувырком и ему надо отсюда уезжать. После этого он и поехал к сыну в Нью-Йорк.

* * *

Зайдя в клуб, он взглянул на экран телевизора и сразу же понял, почему самолёт Нью-Йорк – Миннеаполис был полупустой. Это был день финального футбольного матча и большинство постоянных посетителей клуба, потягивая пиво с друзьями, наблюдали игру дома. В клубе как всегда работали телевизоры, в джакузи пузырилась тёплая вода, а в парилках нагреватели переводили деньги в горячий пар.

Илья сделал разминку, посмотрел на часы и начал бег. Он догнал высокую, хорошо сбитую негритянку. Она была в тренировочных шортах, плотно облегавших красивые бёдра, без лифчика и Илья представил, как соблазнительно колышется при беге её грудь. Это вызвало приятные мысли и он даже захотел её обогнать, чтобы посмотреть на неё спереди, но потом решил этого не делать. Так, на всякий случай, чтобы не разочаровываться. Фантазия может быть гораздо приятнее реальности, да и вид сзади его вполне устраивал. Ноги очень стройные, хотя и чересчур мускулистые, тёмно-синяя, плотно облегающая майка, причёска – «конский хвостик», а в ушах большие зелёные серьги. Нужно будет всё это хорошенько запомнить, а когда она выйдет из раздевалки, начать разговор. Например, сказать, что он бегал за ней почти целый час и хочет узнать чувствовала ли она, что он в упор рассматривал её нижний бюст. Если она примет игривый тон и разговор пойдёт по правильному руслу, то он вполне может компенсировать свою неудачу в Нью-Йорке. Жалко только, что это не Рут. Хотя кто знает, для женщины сменить причёску ничего не стоит. Роста она такого же, а к мышцам на её ногах он раньше не присматривался. Когда они встретились последний раз, года два назад, Рут делала разминку. Обвив столб, она соблазнительно изгибалась. Пробегая мимо, он всё время смотрел в её сторону. Ему очень хотелось посоветовать ей сходить на стриптиз и научиться выполнять упражнение с шестом более профессионально. Она, казалось, ждала этого, но он понимал, что начав разговор, должен будет идти до конца, а он этого не хотел. Тогда ещё была жива Надя…

Илья закончил зарядку и направился в раздевалку. Подойдя к шкафчику, он набрал нужную комбинацию на замочке с вращающимся лимбом и потянул за дужку. Она не поддавалась, но замок и раньше не всегда открывался с первого раза. Это и понятно, чего можно ожидать от изделия, изготовленного в какой-то банановой республике.

Илья попробовал комбинацию ещё несколько раз, а потом вызвал дежурного. Тот пришёл через несколько минут, перекусил дужку замка огромными кусачками и сказал:

– С вас $7.

Открыв дверцу шкафчика, Илья опешил.

– Что-нибудь не так? – спросил дежурный.

– Это не мои вещи.

– Значит, вы разделись в другом ряду. У нас такие случаи бывали. Здесь же всё стандартное. Вы запомнили номер своего шкафчика?

– Нет.

В этот момент около них остановился негр с зелёными серьгами в ушах, в тёмно-синей майке и тренировочных шортах, плотно облегающих женоподобные бёдра.

– Что вы здесь делаете? – недовольно спросил он.

Дежурный выразительно пощёлкал кусачками и указал на разрезанный замок.

– Кто вас просил?

– Вот этот парень, – сказал дежурный, указывая на Илью.

– Извините, я ошибся, я вам заплачу, – пробормотал Илья, глядя на причёску «конский хвостик».

* * *

Вещи свои он нашёл в соседнем ряду и, быстро одевшись, поехал домой. Ему было неловко вспоминать о фантазиях, которые овладели им при взгляде на бежавшего впереди человека. Сын прав, ему действительно нужна женщина.

Дома он включил компьютер и открыл сайт знакомств. Он и раньше иногда просматривал его. Диапазон предложений был огромный, но до сих пор ему никто не нравился. Илья увидел своё фото. Текст под ним гласил, что он живёт в Миннеаполисе, работает инженером, а недавно занял третье место на конкурсе Казановы и его пригласили в Нью-Йорк лечить женщин от бесплодия. Денег у него достаточно для приобретения достойного жилья на Манхэттене, поэтому связывать себя фиктивным браком ради переезда в Большое Яблоко [13] он не собирается. В целом он вполне может обеспечить нормальную жизнь материально независимой русскоговорящей женщине не старше 40 лет, имеющей собственное жильё. Он готов рассмотреть и другие предложения, но старых, страшных и не имеющих чувства юмора просит не беспокоиться. У всех остальных есть шанс создать идеальную пару с мужчиной, приятным во всех отношениях.

Илья подумал, что молодые, красивые и понимающие юмор женщины вряд ли ответят на такое объявление, но всё же открыл свой e-mail. Он сразу же увидел письмо, темой которого было «знакомство».

– Меня зовут Лиза, – писала ему корреспондентка, – я с интересом прочла ваше предложение и, хотя уже перешла указанный вами возраст, а живу в Миннеаполисе, зато русский является моим родным языком. Внешне я очень привлекательна. У меня, правда, косит левый глаз, одна нога длиннее другой, а на спине небольшой горб, но в остальном, за исключением заячьей губы и переломанного носа, никаких отклонений. Если вы хотите в этом убедиться, позвоните мне сегодня до 10 вечера.

Илья вспомнил странный тон сына, сопоставил его с быстрым ответом на объявление и посмотрел на часы. Было без пяти десять.

Он снял трубку и набрал номер.

II. ЧАША ГРААЛЯ

Лиза окинула быстрым взглядом зал и, не раздумывая, направилась к нему.

– Здравствуйте, – сказала она, – вы Илья.

– Как вы меня вычислили?

– Дочь очень хорошо мне вас описала.

– Дочь?

– Да, её зовут Нина, вы несколько дней назад встречались с ней в Нью-Йорке.

– Ах, Нина… – протянул Илья.

* * *

В тот вечер он приехал в театр за пять минут до начала. Остались только самые дорогие билеты и он не знал, что делать. Гарантии, что спектакль ему понравится не было, а платить $200 за кота в мешке не хотелось. Он отошёл от кассы и стал читать афишу.

– Здравствуйте, Илья, – сказал кто-то по-русски. Он обернулся.

– Привет, Серёжа, как ты здесь оказался?

– Случайно, я хотел провести вечер с девушкой, а к ней приехала подруга из Калифорнии и теперь мне надо развлекать их обеих. Вы здесь один?

– Да, Максим остался дома.

– Вот и отлично. В театр я идти не хочу, вы, наверно, тоже. Мы можем сказать дамам, что все билеты проданы, а если они непременно захотят приобщиться к культуре, то поведём их в литературное кафе. Кухня там сносная, водка дешёвая и мы очень хорошо посидим. Мою девушку зовут Нина, её подругу – Света. Она остановилась у своих родственников, которые сегодня куда-то уехали, так что вы вполне можете попытать счастья.

– Сколько ей лет?

– Двадцать.

– Мне больше чем в два раза больше.

– Возраст не помеха. Пойдёмте, я вас познакомлю.

В кафе какой-то непризнанный гений нараспев читал свои стихи. Сергей выбрал столик вдали от сцены и, подождав пока поэт сделает паузу, стал рассказывать о спектакле, на который они не попали. По его мнению, вещь эта ничего особенного собой не представляет. Он недавно с трудом осилил книгу, по которой спектакль был поставлен. Разумеется, если привлечь талантливых артистов, хорошего драматурга и гениального постановщика, то может быть и получится что-нибудь стоящее, но такое сочетание маловероятно.

– Почему же ты сразу не повёл нас в другой театр? – спросила Света.

– Я не такой уж заядлый театрал, по мне кино гораздо лучше, у него больше возможностей, а самое главное не надо выходить из дома: если тебе не понравится, в любой момент можно выключить.

– Тогда книги ещё лучше, – сказал Илья, – в них нет рекламных пауз.

После этого разговор перешёл на бестселлеры и Илье приятно было узнать, что его вкус во многом совпадал со вкусом молодых людей. Беседа шла легко, Света с интересом его слушала и он был уже вполне готов укрепить связь поколений более прочными узами, чем обсуждение популярных книг. Сергей, как бы отгадав его желание, сказал:

– Нам с Ниной завтра на работу, так что мы должны идти, а вы оставайтесь, если хотите.

Илья вопросительно посмотрел на Свету. Она неопределённо пожала плечами.

– Подождите минутку, я сейчас, – сказал он, вставая из-за стола, – я только позвоню сыну.

– Конечно, вы должны спросить у него разрешения, ведь если вы задержитесь, то он вас домой не пустит, – сказал Сергей, – я его хорошо знаю, он очень строг и никому спуску не даёт.

– Ты прав, мой юный друг, – в тон ему ответил Илья.

Когда он вернулся, девушек на месте не было. Отсутствовали они довольно долго, а как только появились, Сергей увёл Нину домой. После этого Свету как будто подменили. Она стала вялой, на вопросы Ильи отвечала односложно, а вскоре сказала, что плохо себя чувствует. Он пошёл её провожать, но около метро она стала с ним прощаться.

– В чём дело? – спросил он.

– У нас с вами слишком большая разница в возрасте.

– Ну и что?

– Продолжение нашего знакомства не имеет смысла.

– Не имеет, так не имеет, – согласился Илья.

Он и сам не собирался продолжать это знакомство, но самолюбие его было уязвлёно, настроение испортилось и на следующий день без всякой видимой причины он улетел домой. В самолёте он анализировал ситуацию вкривь и вкось и, в конце концов, пришёл к выводу, что на Свету повлияла её подруга. Только этим можно было объяснить сначала долгое отсутствие девушек, а потом неожиданную апатию Светы. Неприятно было, что его записали в старики. Не понимал он также, зачем Нина настроила против него свою подругу. Теперь появилось и объяснение.

* * *

– Решительная у вас дочь, – сказал Илья.

– Это её главный недостаток, – согласилась Лиза, – она иногда такие фортили выкидывает, что мне страшно становится.

– Например?

– Например, недавно её вызвал начальник и когда она зашла в его кабинет, то увидела, что он держит ноги на столе и шевелит пальцами в тоненьких носочках.

– Ну и что?

– Она, естественно, состроила недовольную гримасу.

– А он?

– Он, не меняя позы, предложил ей садиться и, как хорошо воспитанный человек, указывая взглядом на ноги, спросил:

– Вы не возражаете?

– А она?

Лиза посмотрела на Илью, секунду подумала и спросила, – а что бы сделали вы?

– Сел бы напротив, снял бы ботинки, положил ноги на стол, пошевелил бы пальцами в тоненьких носочках и сказал, что не возражаю.

– Вы будете смеяться, но она именно так и поступила, поэтому я посоветовала ей не теряя времени искать новую работу.

– А я бы посоветовал остаться и ждать скорого повышения.

– У вас с моей дочерью мысли работают совершенно одинаково. Кстати, это она ответила на ваше объявление о знакомстве.

– Не моё, объявление писал мой сын.

– Вот дожили. Теперь уже дети сватают своих родителей.

– Может это и неплохо, – сказал Илья. Он уже устал жить один, ему не хватало близкого человека. Ему хотелось приглашать к себе друзей, а без Нади это либо совсем не получалось, либо получалось не так, как хотелось бы. Последний раз он принимал друзей летом. Произошло это случайно, он встретил их на озере и пригласил на чай. Они заказали пиццу и помогли ему накрыть стол. Потом они вышли на веранду, пели под гитару и вспоминали свои первые годы в Америке. Всё было вроде бы и ничего, но уюта не чувствовалось, а когда все разошлись Илья убирался до поздней ночи и так умаялся, что впредь решил быть осторожнее с приглашениями. Для того чтобы хорошо принять гостей нужна понимающая в этом толк женщина.

– О чём вы думаете? – спросила Лиза.

– Так, ни о чём.

– Наверно, это ничто вас очень занимает. Я два раза задала вам один и тот же вопрос, а вы его как будто и не слышали.

– Что же вы спросили?

– Есть ли у вас хобби.

– Да, конечно, я бегаю трусцой.

– А что вы делаете в выходные?

В прошлую субботу, когда все его друзья были заняты, он с утра пошёл в кино, провёл там целый день и посмотрел пять фильмов, переходя из одного зала в другой. Было это крайне глупо, так себя вёл его сын, когда ему было 14 лет и говорить об этом Илья не хотел.

– После бега я читаю или смотрю телевизор.

– Что именно?

– Последний раз я смотрел передачу о моногамии.

– Вы, наверно, узнали много нового. Ведь для мужчин моногамия не характерна.

– Откуда вы знаете?

– Из опыта. Мой муж до последнего дня бегал за каждой юбкой.

– Трусцой?

– Нет, аллюром.

– А он помнил, что надо делать, когда догонит?

– Ещё как!

– Тогда ему можно позавидовать.

– Теперь уже нельзя, – возразила Лиза, – он умер.

– Извините.

– Ничего, так что вам особенно запомнилось из этой передачи?

– То, что в нашем мире моногамии практически не существует. Как ведёт себя человек, вы знаете из опыта, а все так называемые благородные животные благородны только до тех пор, пока дело не касается еды и продолжения рода. В этих ситуациях у них побеждает коварство, предательство и похоть. Даже символ материнства – утка, которая сидит на яйцах в своём гнезде, тоже оказывается совсем не такая уж преданная жена. Она за день отлучается всего несколько раз на несколько минут, но этого вполне хватает, чтобы наставить мужу рога.

– Я не могу себе представить селезня с рогами.

* * *

Окончание вечера было предсказуемо, как следующая нота хорошо знакомой мелодии в исполнении хорошо знакомого артиста. Лиза пригласила Илью на чай.

– Дайте мне на всякий случай свой адрес, – сказал он.

– Сосновая Авеню, 1881, но найти мой дом непросто, поэтому следуйте за мной, молодой человек.

– Хорошо, только, пожалуйста, не называйте меня молодым человеком.

– Почему?

– Так…

Выехав на скоростную дорогу, они сразу же попали в пробку. Машины еле ползли, а на разъездах стояли длинные очереди. Водители, уставшие от долгого ожидания, не проявляли обычной для Миннесоты вежливости. Один из них так нагло вписался в колонну, что чуть не поцарапал машину Ильи. Илья вынужден был уйти в крайнюю левую полосу, Лиза осталась в крайней правой. Огромный грузовик оказался между ними и они потеряли друг друга из вида. Илья стал обгонять его, чтобы попасть на ту же полосу, что Лиза, но из-за пробки это заняло у него несколько миль. Лиза же зажгла аварийные огни и съехала на обочину, надеясь, что он сделает тоже самое. Во время этих манёвров они были по разные стороны грузовика и, закончив перестройку, не могли понять, что произошло. С большим трудом Илья обогнал ещё несколько машин и не найдя Лизу, съехал с основной дороги. Телефона Лизы у него не было. Все её данные остались в компьютере. Он помнил только адрес. Развернув карту, он нашёл нужную улицу и поехал. Вскоре дорога упёрлась в озеро. Илья объехал его, проплутал около получаса и, в конце концов, нашёл Сосновую на противоположном берегу, однако дома с нужным номером не было. Он остановил машину и пешком обошёл окрестности. Сразу за домом 1879 шёл 1883, а между ними находился большой незастроенный участок с объявлением «Продаётся». Илья не мог поверить, что Лиза ошиблась. Что-то явно было не так. Он вынул газету из ближайшего почтового ящика и прочёл наклейку с фамилией хозяев и их полным адресом. Это была Сосновая улица! Илья вновь развернул карту. При плохом освещении ему с трудом удалось рассмотреть, что неподалёку были Сосновый переулок, Сосновая линия и Сосновая просека, всё кроме Авеню. Он посмотрел на часы. Слишком поздно для поисков. Обидно, конечно, что всё так глупо получилось, но ничего не поделаешь.

Дома он включил компьютер и хотел войти в интернет, но на мониторе высветилось сообщение, что провайдер испытывает временные трудности, извиняется за причинённые неудобства и обещает всё скоро исправить. Значит и телефона Лизы он тоже узнать не может. В добрые старые времена в Советском Союзе он бы приехал на свидание на автобусе, обратно взял бы такси и всё было бы ОК, а здесь из-за того, что у каждого своя машина он ещё одну ночь должен будет провести как святой. Он уже устал быть таким безгрешным.

* * *

Утром ему позвонил Стив.

– У меня сейчас гостит один очень интересный человечек, – сказал он, – подгребай, не пожалеешь.

– Хорошо, – обрадовался Илья. У Стива был быстрый интернет с надёжным провайдером, да и насчёт интересных людей он не преувеличивал.

В этот раз он сидел на кухне с очень пожилым мужчиной. Несмотря на ранний час, знакомый Стива был одет с иголочки и держался с большим достоинством. Илья поздоровался с хозяином и представился гостю. Тот сказал несколько положенных в данной ситуации фраз и назвал своё имя – Рене. После этого Илья сразу же прошёл в кабинет, открыл свой e-mail и, списав номер Лизиного телефона, позвонил. Ответили ему длинные гудки. Он положил трубку и позвонил снова. Опять длинные гудки. Странно, Лиза должна понимать, что он ей позвонит. Может она куда-то вышла? Значит надо немного подождать, она наверняка скоро вернётся. Илья забарабанил пальцами по столу. Неужели она обиделась и теперь не снимает трубку? Нет, если он хоть чуть-чуть разбирается в женской психологии, то не должна. Он обвёл взглядом кабинет профессора и ему показалось, что здесь чего-то не хватает. Взгляд его остановился на не выцветшей части ковра. В прошлый раз здесь стоял диван. Конечно! Как он мог забыть!..

Тогда ещё была жива его жена. Она очень любила Стива и в тот день, года полтора назад, притащила его сюда чуть ли не силком. Он только что вернулся после изматывающей командировки и хотел побыть с ней, потому что за месяц ужасно изголодался по женской ласке. Ехать в гости ему было лень, но Надя настаивала и он не мог ей отказать. У Стива было полно народа, а сразу же после обеда в гостиной возник спор о политике. Страсти быстро накалились и дискуссия грозила закончиться серьёзными неприятностями. Надя почувствовала это, подошла к Илье и, сказав, что миром должна править любовь, закрыла его рот долгим поцелуем. Ощутив сладость её губ, он уже не в силах был бороться с захлестнувшим его желанием. Он схватил её, поднял на руки и понёс в кабинет.

– Мы скоро придём, – сказал он, открывая ногой дверь.

Со стороны это могло показаться шуткой, но он был настроен весьма серьёзно и принёс её на этот диван…

Когда они вернулись, продолжать спор уже не хотелось, а разговор перескочил на теорию Фрейда и её влияние на политику. При этом мужчины поглядывали на семью Окуней с ухмылкой, а их жёны с завистью.

Казалось, это было так недавно, но Нади уже нет, а он мыслями рвётся к другой женщине…

Илья опять позвонил и опять безрезультатно. После этого наверно нужно было выйти к хозяину, но он решил сделать ещё одну попытку, только не сразу, а хотя бы минут через пять. Если и она окончится неудачей, то он отложит свои планы до вечера.

Через пять минут Илья опять набрал номер и снова ему ответили длинные гудки. Он положил трубку и вышел на кухню.

– Что случилось? – спросил Стив, глядя на его расстроенную физиономию.

Илья рассказал.

– Не волнуйся, никуда она от тебя не денется.

– Это твоя жена от тебя никуда не денется, а я с Лизой и встретился-то всего один раз.

– Оставь ей сообщение, что готов на ней жениться.

– Не смешно.

– Я тоже считаю, что у вас нет повода для беспокойства, – сказал Рене.

– Вот, – подняв указательный палец вверх, назидательно заметил Стив, – а раз Рене говорит, он знает.

– Никто этого не знает.

– Никто не знает, а он знает.

– Почему?

– Потому что он потомок Иисуса Христа.

– Ну, тогда я потомок Понтия Пилата.

– Зря вы так шутите, молодой человек, – сказал Рене, внимательно глядя на Илью.

– Хорошо, молодой человек, больше не буду, – ответил Илья.

Рене было далеко за 70 и обращение «молодой человек» прозвучало как плохо скрытая насмешка.

– Рене преподаёт историю религии в Кембриджском университете, – поспешил вмешаться Стив, – он является представителем очень древнего французского рода, который, по мнению некоторых специалистов, действительно ведёт своё начало от Марии Магдалины и Иисуса Христа.

– Интересно, – сказал Илья безразличным тоном.

– Ещё как интересно, – подхватил Стив, который за много лет педагогической практики привык делиться своими знаниями, будь то студенческая аудитория, коллеги-учёные или случайный попутчик в самолёте. – По своему происхождению дети Марии Магдалины вполне могли претендовать на иудейское царство, поэтому её и оклеветали, обвинив во всех смертных грехах. Апостолы завидовали ей и боялись, что после Иисуса она возглавит новую религию, ведь она была женой Христа и самым преданным его учеником. Именно ей он завещал продолжать своё дело. После его смерти она уехала во Францию и родила там дочь Сару. В V веке её потомки породнились с французскими королями, основав династию Меровингов и Рене является представителем этого рода. Существовало даже тайное общество «Приорат Сиона», которое хотело возвести потомков Христа на все важнейшие престолы Европы. Среди его членов были величайшие умы своего времени, а поскольку в то время нельзя было открыто сказать, что у Бога была жена и дети, Леонардо Да Винчи, который был членом «Приората», закодировал это в своих произведениях. Например, на картине «Тайная вечеря» справа от Иисуса он изобразил слугу, но если присмотреться внимательнее, то ясно, что это Мария Магдалина. У неё слишком мягкие черты лица, чересчур длинные волосы и небольшая, но чётко обрисованная женская грудь.

– Вы чувствуете в себе Божественную кровь? – спросил Илья у Рене.

– Я с ней родился, поэтому я ничего не чувствую.

– Есть способности, которые передаются генетически и вы должны ими обладать.

– Например?

– Ясновидение.

– Вас я вижу очень ясно, – усмехнулся Рене.

– А мою знакомую по имени Лиза? Вы можете сказать, где она сейчас?

– У вас есть её фото?

– Нет.

– А что-нибудь написанное её рукой?

– Нет.

– Вы её хорошо помните?

– Да.

– Думайте о ней, – сказал Рене. Затем он закрыл глаза, приложил правую руку ко лбу и начал неспеша покачиваться на стуле. Никто не нарушал молчания. Наконец, он вышел из транса и сказал:

– Лиза дома, а трубку не брала, потому что была в ванной.

Илья пошёл в соседнюю комнату и вновь набрал её номер. Она ответила после первого же гудка. Они проговорили довольно долго, а вернувшись, Илья сказал, что должен уезжать.

– Я понимаю ваше нетерпение, – сказал Рене и протянул ему руку. Илья задержал её в своей. Он действительно торопился особенно после того как представил Лизу в ванной. Он хотел обратиться к Рене с просьбой, но стеснялся Стива, однако Рене всё понял и, когда Илья закончил рукопожатие, сказал:

– Не волнуйтесь, всё у вас будет хорошо, – и после паузы добавил, – молодой человек.

Halloween

1. Лиза

– Кем ты сегодня будешь? – спросила Нина свою мать.

– Проституткой.

– А ты сможешь?

– Не знаю, – ответила Лиза, – не пробовала.

– Тебе больше бы подошла роль передовика производства.

– Ну, ты и свинья.

– Я реалистка, мам, ты же воспитывалась в такой системе, при которой всё было запрещено, вы в этом не виноваты, но выросли вы тёмными и невежественными, а профессия куртизанки это тебе не программирование. Даже в Амстердаме по этой специальности никаких университетов нет, всё приходится осваивать самостоятельно, а практику проходить с кем Бог пошлёт. Настоящая куртизанка должна быть образованной, уметь поддерживать интересный разговор и знать, как правильно одеться, чтобы её хотелось раздеть. Она должна быть жрицей любви и поэтессой секса.

– Проститутка – это великолепно, это звучит гордо, – сказала Лиза.

– Эх ты, испортила песню, – огорчилась Нина.

– Ну, что ж, певица, в своё оправдание могу сказать, что ты тоже на свет появилась не от святого духа.

– Ну да, да, знаю, меня мама родила. Спасибо тебе за это большое. Я вчера видела твоих подруг и должна сказать, что выглядят они ужасно, какие-то бесполые существа, которые думают только о том, чтобы принести домой чек побольше. В Нью-Йорке женщины ещё иногда вспоминают, что произошли от Евы, а у вас, в Миннеаполисе…

– Кто тебе сегодня на хвост наступил, Нина, приехала всего на несколько дней и ни одного доброго слова: и в проститутки я не гожусь, и одеваться не умею и самая главная радость для меня – деньги заработать.

– Это же правда.

– У меня, между прочим, любовник есть.

– Любовник, – фыркнула Нина, – это твой гражданский муж, просто вам печать в паспорт не поставили.

– Но ведь не поставили же, значит любовник.

– Когда он тебя последний раз в ресторан приглашал, твой Илюша?

– На прошлой неделе.

– А разговаривали вы о чём? Наверно, как правильно деньги инвестировать.

– Нет, мы думали, куда поехать в романтический отпуск.

– И выбрали Северную Дакоту?

– Париж.

– Ну, мать, извини, тогда я тебя одену как раз для Парижа. Покажи-ка, что ты приготовила?

– Практически ничего, я хотела купить бельё для стриптиза, но оно стоит дороже вечернего платья, а распродаж в этом магазине не бывает, наверно, такие вещи всегда в цене.

Нина стала внимательно перебирать одежду, наваленную на кровати.

– Как ты считаешь, есть здесь что-нибудь подходящее?

– Понимаешь, мама, нужно всё подобрать так, чтобы сразу привлечь внимание. Вот, попробуй это… Нет, не подходит, а вот это…

После того как они перемерили и детально обсудили разные сочетания блузок, юбок, колготок и туфель, Лиза оделась, а Нина отошла на несколько шагов и придирчиво осмотрела мать с головы до ног.

– В таком виде ты смело можешь идти на панель, – сказала она удовлетворённо, – только смотри не продешеви.

– Да я ведь даже и цен не знаю.

– А ты спроси, сколько тебе Илья даст.

– Он уже привык на халяву, – ответила Лиза.

– Скажи, что с сегодняшнего дня ты начинаешь новую жизнь и теперь за удовольствия ему придётся платить. А, кстати, когда он за нами заедет?

– Мы договорились, что я ему позвоню.

– Звони, я скоро буду готова.

– А у тебя откуда костюм?

– Захар дал.

– И кем же ты будешь?

– Католической монашенкой.

– Что?! – Лиза от неожиданности положила трубку.

– Мама, должен же кто-то замаливать твои грехи.

2. Илья

– Привет, Илюша, как дела?

– Лучше всех.

– Ты готов?

– Давно.

– Понимаешь, у меня некоторые изменения…

– Опять шеф тебя на кол посадил [14] ?

– Да, но эту программу мы прогоняли несколько раз и никаких неожиданностей быть не должно. Я, конечно, возьму с собой биппер, но думаю, меня беспокоить не будут.

– Так я и поверил.

– Если хочешь, езжай один, мы с Ниной доберёмся на моей машине.

– Нет, я должен показать вам свой новый Мерседес.

– Давно ты его купил?

– Вчера.

– И что он совершенно новый?

– Да, ещё заводской запах не выветрился.

– Дашь понюхать?

– Если хорошо попросишь.

– Я постараюсь, а теперь, Илюша, слушай внимательно, я открою дверь гаража и ты заедешь внутрь.

– Зачем?

– Я не хочу, чтобы меня видели в халуёвом наряде. У нас в районе недавно обнаружили притон и соседи создали уличный комитет для борьбы с проституцией. Теперь они всё время следят за порядком.

– А ты-то здесь причём?

– Я сегодня буду представлять самую древнюю профессию.

– Ты?!

– А что?

– Я думал, что эта роль не для тебя.

– А для кого же она, для тебя? – спросила Лиза. – Ты, наверно, и шлюхи порядочной в жизни не видел.

– Порядочной, конечно, не видел, но два года в армии служил и моральный кодекс защитника коммунизма выучил.

– Строителя, а не защитника.

– Нет, защитника, в стройбате был свой кодекс, а у нас, военных, свой.

– А ты кем сегодня будешь?

– Полковником.

– Хорошо, половник, давай быстрей, а то опоздаем.

Через несколько минут все трое уже ехали на Хэллоуин.

– Как я тебе нравлюсь? – спросила Лиза.

– Очень.

– А моя дочь считает, что больше чем на победителя соц. соревнования я не тяну.

– В этом наряде? – удивился Илья.

– Нет, после стольких лет праведной жизни, – ответила Нина.

– Какая же праведная, – заступился за свою подругу Илья, – мы с ней не женаты, а значит живём в грехе.

– А я больше в грехе жить не хочу, – сказала Лиза и, следуя указаниям дочери, добавила, – отныне ты за удовольствия будешь платить.

– Чем? – хмыкнул Илья.

– $100 купюрами.

– Как на тебя одежда подействовала. Ты прекрасно вошла в роль.

– Лучше поздно, чем никому.

Нина одобрительно посмотрела на мать и жестом предложила ей продолжать в том же духе. Илья заметил это и сказал:

– А ты, святоша, не подстрекай, а то сейчас высажу и будешь на попутках добираться.

– Испугал, ой как испугал, – Нина закрыла лицо руками в притворном ужасе.

– Выходи, если ты такая смелая, – в шутку сказал он, останавливая машину. Он хотел подурачиться, но Нина выскочила из его нового Мерседеса и подняла правую руку. Тут же около неё остановился мотоцикл, она устроилась на заднее сиденье, что-то сказала водителю и тот резко рванул с места.

Лиза растерянно посмотрела на Илью и это так не вязалось с её костюмом, что напомнило ему концерт, на котором они недавно были. Певица, возомнившая себя голливудской звездой, изображала диву высшего света.

– Я пять мужчин брала на завтрак, десять на обед и семь на ужин, – пела она и получалось у неё это настолько противоестественно, что, не дождавшись паузы, Илья закашлял, пытаясь скрыть смех.

– Ты что? – шепотом спросила его Лиза.

– Посмотри на неё. Она, наверно, родилась в каком-нибудь маленьком городке, где до сих пор строго соблюдают лютеранские традиции. Ей гораздо больше подошла бы роль домохозяйки с десятком детей. Какая из неё куртизанка, – сказал Илья.

– Для Миннеаполиса сойдёт.

– Я в Миннеаполисе видел и Мадонну, и Лизу Минелли.

– Сравнил.

– Так ведь эта тоже артистка и если у неё собственный опыт отсутствует, она должна была хоть чужой изучить.

– Она играет, как умеет.

– В том-то и дело, что она не умеет, ей надо специальность менять.

– Например, на программиста учиться, – предложила Лиза.

– Хотя бы.

– А мне на её место.

– Ты не сможешь, – хотел ответить Илья, но на них зашикали соседи и они вынуждены были прекратить разговор.

3. Захар

Захар единственный из всей компании имел свой бизнес. Приехав в Америку, он сразу же стал подрабатывать тем, что устраивал детей «новых русских» в колледжи и университеты. Число клиентов быстро увеличивалось и в первый же год во время студенческих каникул в его доме собралось столько молодых людей, что им уже не хватало места. Он попросил брата взять кого-нибудь из ребят на выходные.

– Деньги тебе не помешают, а работа не пыльная, – сказал он Илье, – вот, например, Серёга, спокойный парень из глухого сибирского городка, так что у тебя с ним никаких проблем не будет.

Илья был вдовцом, весной чувствовал себя особенно одиноко и поэтому легко согласился. По дороге домой Серёжа рассказал, что его дед был попом, а отец – руководителем парторганизации. Жили они в рабочем посёлке, где не было ни пламенных революционеров, ни воинствующих атеистов. Все с одинаковым уважением относились и к священнику и к лидеру местных коммунистов. Один не разыгрывал из себя святого, а другой не притворялся верным солдатом революции. В казённой квартире деда жили семьи его детей и все поколения соседствовали также мирно, как и различные идеологии. Серёжа иногда подтрунивал над отцом, говоря, что каждое партсобрание главный коммунист посёлка должен начинать с молитвы, также как он начинает каждую трапезу дома. Когда началась борьба за трезвый образ жизни, Серёжин отец получил задание – объявить пьянству бой и через неделю доложить о результатах. Каких результатов от него ожидали, сказать было невозможно, но действовать надо было быстро и решительно, потому что ему всё время ставили на вид его непролетарское происхождение. В райкоме он потребовал, чтобы в случае успеха рабочему посёлку присвоили статус города. Обещание было дано и в тот же день отец и дед Серёжи, как руководители духовной и светской власти устроили совещание для выработки совместного плана действий. Поп был трезвенником и с амвона уже давно боролся против зелёного змия, но теперь он решил прибегнуть к более сильным средствам. В воскресенье, когда на улицах было полно народу, он притворился пьяным и глупо хихикая неровно шёл от одного забора к другому. Новость быстро разлетелась по посёлку и вскоре за священником следили уже десятки глаз. Перед калиткой батюшка свалился в лужу и очень натурально сделал несколько неудачных попыток подняться. Сердобольные прихожане отнесли его домой. Они были шокированы. Сами они пили по-чёрному, но от святого отца такого поведения не ожидали. Они ещё продолжали обсуждать происшествие, когда священник вымылся, переоделся и вышел на улицу. Он выступил перед жителями посёлка с короткой, энергичной проповедью и произвёл на них такое впечатление, что на несколько дней пьянство прекратилось. Конечно, скоро всё вернулось на круги своя, но вспоминали этот случай ещё долго. Рабочему посёлку присвоили статус города, снабжение улучшилось, зарплата партийного лидера выросла, а священник по-прежнему продолжал существовать на добровольные пожертвования прихожан.

К тому времени первый трезвенник страны разрешил частное предпринимательство и Серёжин отец, быстро уловив дух времени, пошёл в бизнес. У него были очень надёжные связи и за несколько лет он разбогател так, что смог отправить сына на учёбу в Америку.

Так Серёжа оказался в Миннеаполисе, где для него началась совершенно новая жизнь. Здесь ему нравилось абсолютно всё, но больше всего, конечно же – мотоциклы. При общей его любви к технике это чудо на колёсах просто сводило его с ума и он закончил свой рассказ о себе тем, что попросил Илью заехать на дилерство.

– Я не знаю, где оно находится.

– Я знаю, поехали, – сказал Сергей и уверенно стал показывать дорогу. Через несколько минут они были на месте и Серёжа начал рассматривать супердорогие мотоциклы, усаживаясь на каждый из них и примериваясь к рулю. Он жалел только, что они не взяли фотоаппарат, его друзья бы ахнули, если бы увидели эти снимки. Оседлав очередную «Хонду», он увидел ключ в замке зажигания, подумал немного, потом покачал мотоцикл и прислушался. В баке ещё оставался бензин. Серёжа поднял голову – дверь на улицу была широко открыта. Глаза у него заблестели и Илья прекрасно понял его состояние. Когда-то за поездку на мотоцикле он и сам готов был очень многое отдать, а ведь советские мотоциклы его юности нельзя было даже сравнить с новейшими японскими моделями. На всякий случай Илья вынул ключ из замка зажигания.

– Зачем, ведь здесь же разрешают тест-драйв, – сказал Серёжа.

– Я уже разучился ездить на двух колёсах.

– Я вас прокачу.

– Нет, только что прошёл дождь, я боюсь.

– Мы возьмём шлемы у дилера.

– В Миннесоте на вождение мотоцикла требуются специальные права. Здесь даже для того, чтобы плюнуть в урну нужно удостоверение.

– У вас есть обычные права, этого достаточно, я узнавал.

Конечно, Сергей ничего не узнавал, но в нём было столько желания, что Илья не стал спорить и пошёл к сейлсмену. Тот уже давно наблюдал за ними, пытаясь определить в каких они отношениях. По возрасту они вполне могли быть отцом и сыном, но внешне отличались так, что заподозрить их в этом было невозможно. Серёжа – высокий блондин с голубыми глазами, а Илья среднего роста, хорошо облысевший брюнет. Дилер хотел даже спросить, что их связывает, но потом передумал и, обращаясь в основном к Серёже, подробно рассказал, как управлять мотоциклом и как, сделав большой круг по второстепенным дорогам, вернуться обратно. Илья поблагодарил его, выкатил машину на улицу и сел за руль. Он хорошо понимал возбуждение семнадцатилетнего парня, готовившегося оседлать такого резвого скакуна. Он с удовольствием управлял мотоциклом, но как только они свернули за угол, Сергей начал толкать его в спину. Илья остановился и они поменялись местами. Несколько минут они ехали спокойно, но когда Серёжа посчитал, что достаточно изучил систему управления, то выжал газ до предела. Они на бешеной скорости понеслись по тихим улочкам сонного пригорода при этом водитель чувствовал себя на седьмом небе, а пассажир опасался, что обречён попасть на первое. Все попытки урезонить Сергея были безуспешными. Илья молил Бога, чтобы их остановил полицейский. Конечно, ему совсем не хотелось платить штраф и лишаться водительских прав, но другого шанса остаться в живых не было. Эх, ма, как всё-таки жизнь непредсказуема…

Вдруг Серёжа выругался, а мотоцикл, перестав рычать, начал быстро терять скорость. Каким-то чудом они ухитрились остаться в живых, никого при этом не сбив, не врезавшись в столб и не встретив блюстителей порядка.

– В чём дело? – спросил Илья, когда они остановились.

– Бензин кончился.

Они дотолкали машину до ближайшей заправки, залили бензин и Илья уже не выпускал руль из рук до самого дилерства.

В воскресенье вечером они вернулись к Захару. Узнав об их приключении, Захар покачал головой и повёл брата в запасное помещение, которое использовал как склад. В качестве компенсации за неудобства он предложил Илье выбрать, что угодно. Он крутил бизнес с Россией, часто ездил в Москву и привозил оттуда самые неожиданные вещи. Последним его увлечением были советские военные формы и ордена различного достоинства. Он где-то достал маршальский мундир, и на своём дне рождения, в сильном подпитии, похвастал, что скоро прикрепит к нему звезду героя Советского Союза, а потом закажет в Нью-Йорке документы на то и на другое.

Он достал буденовку, натянул её на брата и подвёл его к зеркалу.

– Тебе ещё шашку в руки и коня под задницу.

– Ну, нет, ты хочешь дёшево отделаться. Твой спокойный парень Серёга из Сибири всю душу из меня наизнанку вывернул.

– Ладно, дам тебе форму полковника.

– Не надо.

– Бери, пригодится.

* * *

Первый Хэллоуин в Америке друзья отмечали у Захара, через неделю после самого праздника, когда костюмы уже можно было купить на распродаже. Готовились к нему с большим воодушевлением. Особенно старался Захар. Он пригласил на вечеринку своих подопечных, которые ещё не успели завести друзей в университете. А чтобы им не было скучно в компании взрослых, он уговорил некоторых друзей придти с детьми. Он очень хотел, чтобы празднование удалось, это способствовало бы развитию его бизнеса. Жена Захара подобрала для Сергея костюм повесы XIX века, но из-под изящного фрака, панталон и цилиндра выглядывал здоровый сибирский мужик, которому гораздо больше подошли бы лапти и крестьянская рубаха, подпоясанная верёвкой. Серёже тогда ещё не хватало столичного лоска и уверенности в себе.

…Праздник удался и Захар радовался как ребёнок. Он переходил от одного гостя к другому и заплетающимся языком пытался каждому сказать что-нибудь приятное. Серёжу он обнял, с чувством похлопал по спине, и, расплывшись в добродушной улыбке, спросил:

– Ну, что, попович, видел ли ты когда-нибудь столько евреев в одном месте?

Серёжа побледнел. В Америке был самый разгар борьбы за равноправие. Воинствующие либералы добивались оправдания преступников, которые были представителями каких бы то ни было меньшинств. На работу людей принимали не по их квалификации, а в соответствии с квотой на цвет кожи и сексуальную ориентацию. В пьесах Уайльда английских дворян высшего света играли негры, которым прислуживали белые слуги, а лучшим фильмом года признали ленту, где удачного афериста, торгующего скрипками, исполнял эмигрант из Сомали, а обманутого покупателя – одесский еврей. Серёжа быстро впитал в себя дух времени и вопрос Захара расценил не только как укор в расизме, но и как насмешку над своим провинциальным прошлым. Он обиделся и замолчал, а Захар, не дожидаясь ответа, пошёл к другим гостям. Нина, наблюдавшая за Сергеем, подошла к нему и спросила:

– Что с тобой?

– Ничего.

– Я же вижу, ты чем-то недоволен.

Серёжа посмотрел на неё исподлобья.

– Не дуйся, чудак, лопнуть можешь. Вопрос-то тебе задали самый обычный. Ведь если тебя о том же спросил бы кто-нибудь из бывших приятелей, ты бы даже не удивился.

Нина была в одежде санитарки, на голове – косынка, вместо платья – белый халат, а через плечо перекинута сумка с медикаментами.

– Ты знаешь что, выпей-ка валидольчика, у меня есть, – она открыла сумку и притворилась, что ищет лекарство.

– Не надо, – остановил её Сергей.

– Тогда пойдём танцевать.

– Не хочу.

– Как ты с девушкой разговариваешь, Серёжа. Креста на тебе нет.

Сергей посмотрел на её косынку с красным крестом, но даже не улыбнулся.

– Захар, наверно, думает, что если я из Сибири, то уж и не знаю, какие на свете люди живут? Да я вашу историю знаю не хуже его. Мой дед был священником и заставлял меня изучать Библию.

– Да брось ты ворчать, пойдём лучше потанцуем, – она прижалась к Серёже и сквозь тонкий халатик он почувствовал всё её тело. Мысли его приняли совершенно другой оборот…

Вскоре все уже знали про неудачную попытку Захара пошутить и его неловкий вопрос стал в компании притчей во языцех. Серёжа наверняка бы забыл о своей обиде, если бы через несколько лет, когда Нина выходила за него замуж, Захар во всеуслышание не спросил его, ожидал ли он увидеть столько евреев на свадьбе русского человека. К тому времени Сергей уже переболел политической корректностью и не обратил внимания на вопрос. Потом он получил работу в Нью-Йорке и молодые уехали в столицу.

Захар, насмотревшись за несколько лет празднования Хэллоуина на чертей, кикимор и арабских шейхов, открыл магазин одежды и выставил в витрине образцы костюмов разных времён и народов. Ни Сергей, ни Нина в его магазине ещё не были, а он хотел показать им новые экспонаты. О том, что они приедут в Миннеаполис он узнал от Лизы и настоял, чтобы, по крайней мере, день перед Хэллоуином ребята провели у него. Они приехали к нему на обед, после чего Нина вернулась к матери, а Серёжа остался у Захара и на следующий день в одежде митрополита встречал гостей.

Как обычно Илья с Лизой приехали последними.

4. Вечеринка

Когда они вошли, Серёжа широко их перекрестил, окропил святой водой и поздравил с обращением в истинную веру.

– Нет, батюшка, – возразила Лиза, – ты не можешь принять меня в лоно христианской церкви не исповедав.

– Начинай, дочь моя, то есть тёща моя.

– Тебе времени не хватит, чтобы выслушать про все мои грехи.

– Лизавета, я знаю тебя как богопослушную жену, ты специально хочешь себя оклеветать, а Бог за враньё карает сильнее, чем за прелюбодеяние.

– Да ты что, святой отец, я в жизни никого не обманывала.

Она опустилась на колени и, приняв позу кающейся Магдалины, стала рассказывать о том, что работает в подпольном публичном доме. Обслуживает она сильных мира сего, министров и сенаторов, султанов и миллионеров, которые, в сущности, все одинаковые свиньи. Пожалуй, единственным исключением является полковник Илья, который проявляет некоторую галантность, но его даже и клиентом назвать нельзя, потому что он никогда не платит.

– А почему же ты с него денег не берёшь?

– Потому что он лучше всех.

– Значит тебе хорошо под полковником?

– Не всегда, батюшка. Когда он напьётся, начинает приставать к девкам с большими сиськами, – Лиза поправила парик, подтянула колготки и уставилась на огромный бюст Захара, который загримировался под мадам Грицацуеву, – конечно, это признак плохого вкуса, но что взять со служивого.

– Бери что можешь, дочь моя.

– Я стараюсь, батюшка, но обидно ведь, я и на панель-то пошла, чтобы его поддержать. Он только считает себя героем-любовником, а на самом деле живёт как блаженный, даже воровать не умеет.

– Неужели вам на жизнь не хватает?

– Конечно, нет. Теперь каждый клиент хочет сэкономить. Вот вчера, например, заказал меня один священник, так вместо денег он стал меня исповедывать, и я до сих пор не знаю, имел ли он на это право.

– Имел, – уверенно сказал Серёжа, защищая честь рясы.

– Значит, я чиста, как ангел, потому что с тех пор даже и согрешить не успела.

– Принимай постриг, дочь моя, тогда, как любимую тёщу я устрою тебя в лучший монастырь и ты станешь первой блядью, которая попадёт туда прямо из публичного дома.

– Не первой, святой отец, – вмешалась Нина, скромно потупив глаза, – далеко не первой.

– А ты жена молчи, тебя не спрашивают, – оборвал её Сергей.

– Какая я тебе жена, я тебе сестра во Христе, я же монашенка.

– Из тебя монашенка, как…

– Не спорьте, дети мои, – сказала Лиза, – всё равно я в монастырь не пойду, я буду жить на воле, с полковником.

– Так вы ведь не женаты, ма.

– Я их сейчас обвенчаю, – сказал Сергей, – Илья, иди сюда, становись на колени.

– Какой ты быстрый, батюшка, может, я не хочу.

– Молчать! – повысил голос Сергей, – а то я на тебя епитимью наложу и будешь ты у меня целый год ходить трезвый, как стёклышко.

– Ты мне не грози.

– Становись и отвечай на вопросы. Согласен ли ты, раб божий Илья, взять в жёны рабу божию Лизавету?

– Она же блядь, ты сам говорил.

– Я тебя не спрашиваю, кто она, я тебя спрашиваю, согласен ли ты взять её в жёны.

– Нет, – ответил Илья.

– Я не расслышал, сын, мой, – сказал Сергей, поднимая тяжёлый медный крест над его головой.

– Дай мне хоть кипу одеть, – попросил Илья, опасливо косясь на крест.

– Во время христианского обряда не положено.

– Так я же еврей, хочешь докажу, – Илья стал расстёгивать ширинку.

– Не надо, – остановил его Сергей, – я тебе и так верю.

– Тогда давай кипу.

Сережа снял с головы Ильи кипу, протянул ему камилавку и невозмутимо продолжал:

– Согласна ли ты, покаявшаяся грешница Лизавета, взять в мужья раба божьего Илью?

– Согласна.

– Тогда объявляю вас законными мужем и женой, живите в любви и мире. Аминь.

Он широко перекрестил их, помог встать на ноги и объявил венчание законченным. Затем он подошёл к столу, помолился и разрешил начинать трапезу.

Когда гости заморили червячка и несколько ослабили атаку на еду, Серёжа через весь стол спросил хозяина:

– Ну, что Захар Борисович, видели вы когда-нибудь столько крещёных евреев в одном месте?

Захар засмеялся и огромная искусственная грудь стала колыхаться на нём, как волны на море, её не мог удержать даже железный каркас.

– Какой у вас размер, мадам Грицацуева? – спросила Лиза, завистливо глядя на его бюст.

– Она у меня безразмерная, – ответил Захар.

* * *

К концу вечера Лиза была в том блаженном состоянии, когда все люди кажутся приветливыми, мир доброжелательным, а мечты осуществимыми. Захотела она увидеться с дочерью и пожалуйста, Нина здесь. Правда, приехала она, потому что зятя послали сюда в командировку, да и с матерью провела не так уж много времени, но это неважно. Они побыли вместе, поговорили по душам. Жалко, что дети завтра днём уезжают. Самое неудобное время.

– О чём задумалась? – спросил Илья.

– О том, можешь ли ты вести машину.

– Конечно, могу, мне главное до руля доползти и ключом в дырку попасть, а там я доставлю тебя домой в целкости и сохранности.

– Меня ты уже в целкости не доставишь, доставь хотя бы свой Мерседес.

– Слушаюсь, ваше куртизанское величество.

Они вышли на улицу, Илья с любовью обошёл машину, похлопал её по бамперу, открыл Лизе заднюю дверь и сел за руль. Лиза удобно расположилась на сиденье и почти сразу же заснула. Радио, гремевшее на полную громкость, ей не мешало. У Ильи тоже глаза слипались и чтобы отогнать сон, он начал читать стихи. После двух стихотворений его знания иссякли и он попытался сосредоточиться на музыке, но его отвлекли короткие гудки. Хмель и сон прошли.

– Аварийный сигнал, – подумал он, – что бы это могло быть? И зачем вообще в машине сделали звуковую тревогу. Лучше бы на приборной доске показали красной лампочкой, что именно вышло из строя. Дизайнеры называется.

– Лиз, ты ничего не слышишь? – спросил он громко.

– Что-то пищит, – спросонья ответила Лиза.

– Машина-то новая, что в ней могло сломаться?

Илья свернул к бензоколонке, въехал под ярко освещённый навес и вышел из машины. Убедившись, что колёса не спустили и никаких внешних следов повреждения нет, он поднял капот и подёргал провода. Всё нормально, только уровень масла был немного ниже нормы. Илья зашёл в магазин и объяснил, что ему нужно. Кассирша, которую звали Мелисса, испугавшаяся незнакомой военной формы и тяжёлого акцента, заперлась в кассе. Она как маленькая девочка, очертившая мелом круг, считала, что это её домик и по правилам игры внутри него она неуязвима. Илья взял масло, заплатил и уже собрался уходить, но подумал, что без воронки может весь перепачкаться. Как будет воронка по-английски он забыл и для того чтобы его поняли, стал показывать процесс доливания масла. Мелисса проверила, надёжно ли закрыта дверь кассы. Ей было всего шестнадцать лет, она приехала сюда из Теннеси и по вечерам подрабатывала на бензоколонке. У неё был сильный южный акцент и когда сверстники в школе подтрунивали над этим, она начинала волноваться, речь её ускорялась и понять её вообще становилось невозможно.

– Я ничего не знаю, – выпалила она.

– Ну, такая, – говорил Илья, злясь на самого себя, – чтобы масло наливать.

– Воронка, – сообразила, наконец, Мелисса и слова стали вылетать из неё, как пули, – она лежит по проходу, третий поворот налево, с правой стороны на второй полке.

Илья поморщился, приставил руку к уху и попросил повторить. Она повторила, но это не помогло.

– А не могли бы вы мне её дать, – сказал он.

– Нет, после 11 вечера нам запрещено выходить из кассы.

– Вы должны мне помочь, это ваша работа.

– Я не могу нарушать правила, посмотрите сами ещё раз.

– Где?

– Идите по проходу, третий поворот налево, с правой стороны на второй полке.

– На второй полке снизу или сверху?

– Там всего три полки.

Илья ничего не нашёл.

– Наверно, я никогда я не выучу этот язык, – подумал он, – даже после стольких лет жизни в Америке, не могу объяснить, что мне надо. Он разбудил Лизу, она потянулась, зевнула и пошла в магазин. Там она нашла воронку, дала её Илье и сказала, что скоро придёт. Илья залил масло и прислушался. Сигналы продолжались.

– Лиз, откуда этот звук, – спросил он, когда она вернулась.

– Это мне с работы звонят, – ответила Лиза, вынимая биппер из сумочки, – я совсем забыла о дежурстве.

Она подошла к Мелиссе и попросила разрешения воспользоваться её телефоном.

– На улице есть платный, – ответила девушка.

Лиза вышла, но через минуту вернулась:

– Платный не работает, а в госпитале барахлит компьютер и мне нужно срочно узнать, в чём дело. От этого зависит жизнь больных, можно я позвоню по вашему.

– Нет.

– Да что ты с ней разговариваешь, – сказал Илья, взял телефон из-под носа у кассирши и дал его Лизе.

Линия была занята.

– Плохи дела, – сказала Лиза, – наверно они пытаются найти других программистов, едем домой, я должна связаться с шефом.

У самого выезда на главную дорогу их догнала полицейская машина и стала мигать всеми фонарями. Илья съехал на обочину и открыл дверь, но ему велели сесть обратно. Он, чертыхаясь, подчинился. Вскоре подъехала ещё одна полицейская машина, встала впереди и только после этого к ним подошёл сержант и потребовал документы. Мельком взглянув на фотографии, он по рации продиктовал все данные нарушителей, а отдавая права, спросил Илью, в каких войсках он служит.

– Я инженер, а сегодня одел советскую военную форму, потому что мы отмечали Хэллоуин.

– Праздник-то уже прошёл.

– Мы всегда отмечаем позже, чтобы костюмы можно было купить на распродаже.

– Разумно.

– Русские эмигранты этим отличаются.

– Вы пили?

– Немного [15] .

– Выйдите из машины.

– Когда я хотел выйти, меня не пускали, когда не хочу, меня заставляют, – проворчал Илья.

– Пройдите вдоль этой линии, – сказал полицейский, нарисовав мелом прямую на асфальте.

Илья прошёл, но не очень уверенно.

– А теперь подышите сюда, – он протянул Илье прибор, весьма похожий на свой советский аналог.

Когда-то давно Илья занимался йогой, и теперь, используя нижнюю диафрагму, задержал дыхание. Аппарат показал допустимый уровень алкоголя.

– Зачем вы отняли телефон у кассирши?

– Моя жена – программист, сегодня она на дежурстве и должна срочно позвонить в госпиталь.

– Надо же, – подумал полицейский, – теперь их уже называют программистами и вызывают по бипперу.

– Что вы на меня так смотрите? – спросила его Лиза.

– Я должен вас задержать.

– Почему?

– Губернатор недавно издал закон о задержании всех подозрительных.

– По-вашему я подозрительна?

– В такой одежде в час ночи, через неделю после Хэллоуина – да. Вы совсем не похожи на программиста.

– А на кого, по-вашему, я похожа?

– На девочку из района красных фонарей, а у нас в штате проституция запрещена по закону.

– Никакой справедливости, – сказала Лиза, – ни дочь, ни boy-friend не верили, что я смогу так натурально сыграть проститутку, а вы сразу сочли меня подозрительной. Я уж теперь и не знаю, чем мне лучше заниматься, программированием или… – она сделала паузу, глядя на полицейского.

В это время ему что-то передали по рации, он внимательно выслушал сообщение, посмотрел на Илью, потом на Лизу, подумал немного и махнул рукой, разрешая им ехать.

Поездка в Россию

1. Новости

– Алё.

– Илья, мне пришёл факс из Москвы.

– Отец умер?

– Да. Я уже был в Российском консульстве, мне обещали к вечеру сделать визы.

– Ты билеты на самолёт заказал?

– Тебе – да.

– А себе?

– Я приеду позже, сейчас у меня важная встреча в Вашингтоне.

– Какая ещё встреча к чёртовой матери.

– Важная, Илюша, если я уеду, конкуренты сожрут меня с потрохами.

– Правильно сделают.

– Илюша, я сейчас очень близок к тому, чтобы заключить договор с Дженерал Электрик. Это всё равно, что завоевать золотую медаль на олимпиаде.

– Получишь её в следующий раз.

– Следующего раза не будет. Такая возможность представляется раз в жизни. Не стал чемпионом и всё, поезд ушёл, а рельсы остыли. Никого не интересует, почему ты не попал на соревнования, правительство не пустило, террористы взяли заложником или нажрался допинга. Важен конечный результат.

– Не оправдывайся.

– Я и не оправдываюсь, я объясняю, – сказал Захар.

– Когда вылет?

– Завтра утром.

– По какому маршруту?

– Сент. Луис – Нью-Йорк – Амстердам – Москва.

– Почему ты не мог взять билеты прямо из Миннеаполиса в Нью-Йорк?

– На этот рейс всё продано. Тебе придётся ехать на перекладных. Визу тебе отдаст мой курьер в Ла Гвардии [16] у выхода на московский самолёт.

Илья выехал в аэропорт с большим запасом, но из-за плохой погоды все рейсы задерживались. Он подошёл к диспетчеру. Тот, пощёлкав на клавишах компьютера, сказал, что успеть Илья может только если полетит в Нью-Йорк напрямик, но билетов на этот рейс нет.

– Что же делать?

– Если хотите я могу узнать, не посадят ли вас на служебное место. Правда, оно находится около туалета и отдохнуть на нём практически невозможно, но в данной ситуации…

– Я согласен, – перебил его Илья.

– Бегите, я им сейчас позвоню.

В самолёт Илья Окунь зашёл последний, а когда двери за ним закрылись, командир корабля объявил, что по техническим причинам вылет задерживается. Илья посмотрел на часы, он всегда делал это, когда нервничал. Скорее всего, на Московский рейс он уже опоздал, но теперь он думал о том, как перехватить курьера. Илья подозвал стюардессу. Она внимательно выслушала его и сказала:

– Я поговорю с командиром.

– Что он может сделать?

– Не знаю, посмотрим. Вы пока отдыхайте.

– Хорош отдых, – подумал Илья и закрыл глаза.

2. Отец

Завод, на котором отец был начальником отдела, как и большинство других военных заводов, для конспирации называли почтовым ящиком. Когда Илья был маленьким, он любил повторять фразу Захара: «Моя мама работает в банке, а папа – в ящике». Руководил заводом потомственный инженер, академик Крылов. Его держали как музейный экспонат: беспартийный, порядочный, из дворян, переживший все сталинские чистки, он был таким же редким явлением в советской военной промышленности как уцелевший динозавр. Начальник Первого отдела всё время пытался втянуть его в партию, но академик успешно отбивался.

– Я не могу выучить Устав, – говорил он чекисту, – все выходные сижу и учу, а в понедельник пытаюсь повторить – и ничего не помню. Я уж до дыр его зачитал и всё никак.

– А мы вам скажем, какие вопросы будем задавать.

– Нет, это нехорошо. Я ведь сам в институте преподаю и за жульничество студентов с экзаменов выгоняю. Кажется, в уставе вашей партии тоже что-то говорится про честь и совесть, а?

– Конечно, говорится, но есть ведь и неуставные отношения и вас можно принять по совокупности заслуг.

– Нет, я не хочу выделяться.

– Вы и так выделяетесь.

– Чем?

– Тем, что у вас отделами руководят одни Рабиновичи.

– Ну и что?

– Вы и сами должны понимать. Я лично против них ничего не имею, но лучше пусть работают на других должностях, пониже.

– Это почему? – разыгрывая из себя святую простоту, удивлялся академик.

– Потому что они в любой момент могут смотаться в Израиль.

– Никуда они не смотаются, у них допуск и ваши же люди их отсюда не выпустят.

– Конечно, не выпустят, но всё равно должен быть порядок.

– У меня и так порядок, можете справиться в министерстве.

Крылов прекрасно знал, что министр прикрывался успехами его завода как красным знаменем и разрешал ему любые вольности в подборе кадров. Сам же Крылов менять своих помощников не собирался. Многих он принял ещё молодыми людьми во время кампании «врачей-вредителей» и «безродных космополитов», когда они оказались на улице без средств к существованию. Он говорил друзьям, что эти евреи хотели сыграть в его ящик, а он вместо этого взял их под своё крыло. Когда же он наберёт достаточное их количество, то откроет на своём заводе филиал синагоги.

После развала Советского Союза, академика Крылова отправили на пенсию, а завод распродали по частям. Бывшие сотрудники Окуня-старшего стали приспосабливаться к новой действительности, некоторые смирились с падением своего социального статуса, другие переквалифицировались в фермеров и жили на своих дачах натуральным хозяйством, а третьи, шагая по трупам, лезли вверх. Борис Яковлевич Окунь очень быстро из физически здорового пожилого человека превратился в старика.

Его старший сын, Захар приехал тогда в Россию, чтобы прощупать почву для создания бизнеса. Перемены, произошедшие в стране, казались ему невероятными. Он как Александр Иванович Корейко почувствовал, что нужно ловить момент и вместо двух недель пробыл в Москве несколько месяцев. За это время он оформил отцу гостевую визу в Америку. В Миннеаполис они прилетели вместе и Борис Яковлевич поселился у старшего сына, а к младшему, Илье приезжал, чтобы поиграть с внуком. Он вообще очень много общался с внуками и с сожалением думал, что в молодости пренебрегал своими родительскими обязанностями. Тогда у него не хватало времени на детей и теперь он с большим опозданием испытывал чувства, которые раньше прошли мимо него. Внукам тоже было с ним интересно, для них его рассказы были историями из другого мира и другого времени.

* * *

Недели через две после приезда отца Илья повёз его на экскурсию по Миннеаполису.

– Ты знаешь, что у нас находится самый большой торгово-развлекательный центр в мире, – спросил он Бориса Яковлевича.

– Нет.

– Он называется Mall of America. Там есть магазины, кинотеатры, кафе, аквариум с акулами и детский городок с разными аттракционами.

– Почему же ты не взял детей?

– Они уже там были.

– Всё равно.

– Я им предлагал, они не захотели.

– А меня ты даже не спрашивал.

– Я и так знаю, что тебе понравится.

Они начали осмотр с прогулки по детскому городку. Это был Диснейленд в миниатюре и Борис Яковлевич захотел попробовать несколько аттракционов. Илья с удовольствием составил ему компанию и очень скоро седой старик и его великовозрастный сын с удовольствием пытались струёй воды попасть в плавающего гуся, крючком выловить игрушку из стеклянного ящика, а потом выбраться из лабиринта, в котором поминутно визжали и охали все известные представители нечистой силы. Побывали они и в аквариуме, где их особое внимание привлекли акулы. Эти хищницы плавали с такой грацией, что ими нельзя было не любоваться.

– Пара Окуней пришла в восторг от акул, – заключил Илья, выводя отца наверх. Закончили они развлечения тем, что прокатились на монорельсе. Как и остальные пассажиры, они кричали, когда вагон проваливался вниз, на зимний сад с тропическими деревьями, или взлетал вверх, к прозрачной крыше, сквозь которую было видно небо и солнце. После этой поездки они зашли в кафе. Окунь-старший молча смотрел на детский городок.

– Нравится тебе здесь? – спросил Илья.

Борис Яковлевич ничего не ответил, он вспомнил, как он обиделся на сыновей, когда они решили эмигрировать. Тогда он был ещё полон сил и очень много работал. Это единственное, что у него осталось после смерти жены. По-настоящему работа была его первой и самой большой любовью. Из-за неё он и продал душу дьяволу. Он прекрасно понимал, что создаваемое им оружие служит тёмным силам, но ехать с Захаром и Ильёй он не мог, всё равно его бы никто не выпустил из Советского Союза, да и что он мог бы делать в Америке?

– Нравится тебе здесь? – повторил Илья.

– Да, – ответил Борис Яковлевич.

– Так оставайся.

– А на что я жить буду?

– Тебе дадут пособие.

– Я же здесь ни одного дня не проработал. Я не имею морального права.

– Имеешь. Знаешь, какие я налоги плачу.

– Все платят.

– Но не такие. По статистике первое поколение эмигрантов живёт лучше среднего американца, а стало быть и налогов платит больше.

– А второе?

– Ещё лучше.

– А третье?

– Третье как средний американец.

– К какому же поколению, по-твоему, отношусь я?

– К нулевому.

– И что говорит статистика обо мне?

– Про статистику не знаю, а практика показывает, что ты здесь будешь как сыр в масле. Конечно, Америка уже не та, что раньше, но на твой век хватит.

– Интересно, какой же она была раньше?

– В 50-х годах она лопалась от изобилия, женщины здесь не работали, предприятия платили служащим пенсию, а хозяева переманивали работников друг у друга. Теперь совсем другое дело. Я должен вкалывать гораздо больше положенных восьми часов в день, да ещё и выглядеть моложе своих лет. Вот мне и приходится зарядку каждый день делать, диету соблюдать и волосы красить.

– Ну, от диеты и зарядки хуже не будет, – усмехнулся Борис Яковлевич, – а волосы мог бы оставить в покое.

– Нет, папа. Я уверен, что только благодаря этому меня приняли на работу… на зарплату молодого специалиста.

– Большой успех для сорокапятилетнего юнца, – согласился Борис Яковлевич, – но на жизнь-то тебе хватает?

– Как сказать, – ответил Илья.

– Понимаю, – протянул Борис Яковлевич, – денег всегда мало, мне даже Захар на это жаловался.

3. Лас Вегас

Захар планировал полететь в Лас Вегас, чтобы встретиться на очередной выставке с клиентами. Заодно он хотел показать город отцу.

– Мне гораздо приятнее пообщаться с внуками, – возражал Борис Яковлевич.

– Они от тебя не убегут, ты у нас надолго, а в Вегасе будешь всего несколько дней.

– Езжай один.

– Один не могу, только с тобой. Ты там отдохнёшь, посмотришь на кактусы с пальмами, поплаваешь в открытом бассейне.

– Я и здесь отдыхаю, – сказал Борис Яковлевич, – тем более что в рулетку играть я всё равно не умею.

– Теперь Лас Вегас – место семейного отдыха. Там самые лучшие шоу и полно всяких выставок.

– Не интересует меня это.

– А ещё там официально разрешена проституция, так что если захочешь можно девочку в номер заказать, – сказал Захар, подмигивая отцу.

* * *

Остановились они в гостинице «Аладдин». Огромные залы были уставлены игральными автоматами. Около них сидели люди всех возрастов, они бросали монеты, нажимали кнопки и ждали, пока вращающийся барабан остановится. Если выпадал счастливый номер, то из машины со звоном высыпались деньги. Звук этот по мысли дизайнеров должен был вызывать азарт у игроков, но Бориса Яковлевича он только раздражал. Всё выглядело очень буднично, никакой романтики. Официантки в коротеньких юбочках и открытых платьях разносили напитки. Они были не очень молоды и совсем не симпатичны. Наверно, те, кто покрасивее и помоложе зарабатывали на жизнь другим, официально разрешённым здесь способом.

– Что это? – спросил Борис Яковлевич, показывая на огромный циферблат с одной стрелкой.

– Это барометр, на нём написано, что по данным метеослужбы в начале каждого часа над озером в северной части гостиницы проходит гроза с молниями и проливным дождём. Пойдём, посмотрим.

Они пошли по длинному коридору, убранному под восточный базар, заглянули во дворец шаха, осмотрели гарем, посочувствовали участи евнуха, охранявшего жён владыки и поглядели, как женщины в ярких восточных одеждах исполняли танец живота. На озере они оказались всего за минуту до обещанной грозы. На искусственное небо набежали искусственные тучи, засверкали молнии, загрохотал гром и точно в назначенное время полил проливной дождь. Шёл он так, что ни одна капля не попала на мраморный берег, где столпились зрители. Вскоре гроза кончилась и засияло искусственное солнце. Стрелка огромного барометра, точной копии того, который они видели при входе, установилась на «ясно».

– Много здесь таких развлечений? – спросил Борис Яковлевич.

– Полно.

– Что ты мне ещё покажешь?

– Лондон-клуб.

– Что это такое?

– Точно не знаю, кажется это клуб мультимиллионеров. Членами его могут также стать короли, премьер-министры и кинозвёзды. Я давно мечтал в нём побывать, но в Европе меня к нему близко не подпустили.

– Наверно и здесь не подпустят.

– Давай попробуем. Сейчас в Штатах идёт борьба за равноправие и представители американской элиты иногда должны терпеть таких плебеев как мы.

Они поднялись на второй этаж.

В этой части гостиницы «Аладдин» царил другой дух. Дилерши носили более изысканную форму, чем во всех остальных залах. Игроки были одеты как на великосветском рауте: мужчины в токсидо, а женщины в вечерних нарядах. Цена их украшений могла сравниться с годовым бюджетом стран третьего мира. Глядя на этих людей, Борис Яковлевич почувствовал атмосферу, которую он и ожидал увидеть в казино. Захар смотрел вокруг, как заворожённый. В этот момент он очень напоминал Пушкинского Германа.

– Ты что? – спросил Борис Яковлевич сына.

– Понимаешь, – тихо ответил Захар, – я и раньше видел, как люди играют на крупные суммы, но это были рядовые американцы. А здесь – сильные мира сего.

Они остановились около столика и стали наблюдать за игрой. Никто не сделал им замечания, не попросил выйти, но Борис Яковлевич чувствовал, что с них не спускают глаз. Мужчины спортивного вида с рациями прогуливались по залу и обменивались короткими репликами. Их профессия угадывалась невооружённым глазом. Точно таких же безликих и внешне ничем не примечательных товарищей Борис Яковлевич видел, когда министр и генералы приезжали на полигон, чтобы посмотреть, как проходят испытания.

– Что тебе здесь так нравится? – спросил он сына.

– Видишь вот этого человека в чёрном костюме с галстуком-бабочкой?

– Да.

– Он только что проиграл миллион. Я посчитал количество токенов, которые он выбросил на стол. Потрясающе!

Борис Яковлевич пожал плечами.

– Меня это зрелище захватывает больше, чем любое шоу, – возбуждённо говорил Захар, – я могу смотреть на него до бесконечности. Люди проигрывают такие суммы, которых мне бы хватило до конца жизни.

На следующий день перед работой Захар предложил отцу пойти в отель «Венеция», дал ему деньги и сказал, чтобы он тратил их не задумываясь. В «Венеции» Борис Яковлевич увидел голубое небо и точную копию знаменитых на весь мир каналов. Он подошёл к одному из них и посмотрел на противоположный берег. К нему подплыла лодка.

– Do you want a ride? [17]  – спросил гондольер.

Даже не зная английского, Борис Яковлевич понял вопрос и отрицательно замотал головой.

– Do you speak English? [18]

– Нет.

– Так вы русский, – обрадовался молодой человек.

Борис Яковлевич удивлённо посмотрел на него.

– Садитесь, я вас покатаю.

– У меня нет денег.

– Не беспокойтесь, я с вас много не возьму, а удовольствие гарантирую, – он помог Борису Яковлевичу зайти в гондолу, – мы ведь поедем не на старой посудине по заплёванным каналам, а в стерильной чистоте. Это вам не Венеция, а Лас Вегас, посмотрите, как всё вылизано.

– Как ты здесь оказался? – спросил его Окунь-старший.

– Я окончил школу Джулиярд в Нью-Йорке, был на прослушивании в нескольких театрах и теперь ожидаю их решения, а до начала сезона, как видите, прохожу стажировку. Деньги, конечно, небольшие, но работа интересная. Я научился управлять гондолой, отрепетировал несколько новых арий и прочитал кучу книг по истории. Выяснил, например, что профессия гондольера потомственная, передаётся только по мужской линии, так что я – своего рода исключение.

– Почему?

– Мой отец в жизни не держал весла, он работает архитектором в Нью-Йорке.

– Спой мне что-нибудь, – попросил Борис Яковлевич и Виктор запел «Санта Лючия».

После «Венеции» Окунь-старший решил пройтись по другим отелям. Каждый из них был создан как памятник определённого периода человеческой цивилизации. Древний Рим, таинственный Восток, современная Америка, всё было интересно, но Борис Яковлевич выбрал Париж. Именно эта гостиница была в основании Эйфелевой башни. Там молодые люди в форме национальных гвардейцев Франции приветствовали гостей, отдавая им честь. Девушки, одетые боннами, многообещающе улыбались, создавая у посетителей впечатление, что они тоже с удовольствием отдали бы свою честь, но только не на посту, не в рабочее время и не бесплатно. В лифте швейцар с пышными бакенбардами и важностью премьер-министра величественно наклонил голову, приветствуя входящих. Пока они поднимались на смотровую площадку он рассказал, что Эйфелева башня в Лас Вегасе является точной копией Парижской и хотя она вдвое ниже, с неё видно не только весь «Париж», но и «Пирамиду Хеопса», «Дворец Цезаря» [19] и Статую Свободы, поэтому она намного лучше настоящей.

Страны света и исторические эпохи менялись перед Борисом Яковлевичем как в калейдоскопе. Это казалось ему ожившей сказкой. Он ходил по главной улице города и смотрел на творение рук человека. Даже дорогие и популярные шоу произвели на него меньшее впечатление, чем Лас Вегас. В театрах он бывал и раньше, игру хороших актёров видел много раз, а вот такой фейерверк фантазии предстал перед ним впервые. Человеческий гений создал в пустыне блистающий мир, сверкавший по ночам миллионами огней.

И вдруг мне вспомнилось, я царь,

Об этом забывал я годы,

Но как же быть, любой букварь

Свидетельствовал это встарь,

Что человек есть царь природы. [20]

Только в отличие от царей-созидателей, построивших Вегас, он был царём-разрушителем, князем тьмы, создававшим оружие.

4. Аплодисменты

– Сэр, – сказала стюардесса.

Илья открыл глаза.

– Мы связались с Нью-Йорком и выяснили, что самолёт на Москву задерживается, вы ещё можете на него успеть. Вот план аэропорта, здесь крестиком отмечено место, куда мы прибываем, стрелкой указан ваш путь по Ла Гвардии, а кружком обведены ворота, через которые вы должны выйти на нужный рейс. У вас как раз хватит времени, чтобы добежать. Посмотрите, пожалуйста, внимательно и если есть вопросы, задайте их сейчас.

– Вроде всё ясно, – сказал Илья, внимательно изучив рисунок.

– Я так и думала. Я ведь раньше работала в школе для умственно отсталых и привыкла объяснять так, чтобы ученики меня не переспрашивали. Значит, я не потеряла квалификацию. Мы говорили с курьером, его зовут Марлин, у него в правой руке будет пакет, который он должен вам передать. Он будет стоять у входа в самолёт. Вы его узнаете?

– Да.

Как только самолёт приземлился, командир корабля объявил, чтобы все оставались на своих местах, ибо первым ввиду чрезвычайных обстоятельств должен выйти пассажир, который сидит в туалете.

– Нет, около туалета, – поправился он после специально запланированной паузы, – когда он будет бежать, вы господа, зажмите носы.

– Почему они всё время шутят, – подумал Илья, выскакивая из самолёта, – ситуация-то совсем не подходящая для острот. У меня отец умер.

Аэропорт он пробежал за несколько минут, а около входа на московский рейс увидел курьера. Не останавливаясь, он схватил пакет и вскочил в самолёт. Стюардесса сразу же закрыла за ним дверь. Когда он отдышался и вошёл в салон, раздались аплодисменты. Илья удивлённо оглянулся.

– Это вам, – сказала стюардесса.

– Мне?

– Да, мы рассказали, почему вы так спешите и спросили пассажиров, согласны ли они подождать. Они согласились.

– Сентиментальные американцы, – подумал Илья, – нашли чему хлопать. Бывший советский подданный успел на похороны своего отца, который разрабатывал оружие для уничтожения их страны.

Странен всё же мир, в котором мы живём.

Двойной кульбит

– Вы уже познакомились с моим дядей? – спросила Нина.

– Нет, – ответил Илья.

– Ничего не потеряли. Это тот самый тип, который получил статус беженца несколько лет назад, но бежать из России не торопился. Только когда его жена забеременела, он согласился осчастливить Америку своим появлением.

– Отчаянный человек, с беременной женой в неизвестность.

– Он ничем не рискует. В Москве у него осталась квартира, а сюда он приехал с хорошими деньгами и наверняка сядет на велфер. Жену же свою специально обрюхатил, чтобы его наследнику сразу дали американское гражданство. В худшем случае он уедет обратно в Россию. При таком раскладе можно быть отчаянным.

– Не очень ты его жалуешь.

– А за что мне его жаловать?

– Он всё-таки брат твоей матери.

– Этот брат ничем нам не помог, когда мы уезжали.

– Ниночка, тогда люди вообще боялись говорить с отъезжающими.

– Это кто как. Моему отцу сотрудники даже отходную устроили, а этот уговаривал маму остаться и доказывал ей, что лучше жить в насиженном гнезде, чем ехать неизвестно куда. Он всем жаловался, что мы ему жизнь поломали, хотя от нашего отъезда только выиграл.

– Что же он выиграл?

– Он приватизировал квартиру, которая принадлежала моему отцу и оставил себе украшения моей бабушки, а потом, как видите, изменил своё мнение относительно насиженного гнезда. Я его вообще бы принимать не стала, это всё мамина инициатива. Она ведёт себя как Тургеневская девушка. О деньгах за нашу квартиру даже не заикнулась и до сих пор относится к нему, так как будто он ещё не вырос из коротких штанишек. Она всегда заботилась о нём больше чем обо мне, а он пользовался этим и грёб под себя. Он даже внешне не похож на своих родителей. Откуда он такой взялся непонятно. Наверно, моя бабушка хранила какую-то тайну от моего дедушки.

– Зачем ты мне всё это говоришь?

– Вам тоже придётся с ним общаться и вы должны знать, что это за фрукт. Он запросто может поломать ваши отношения с мамой только для того, чтобы вы не мешали ей нянчить его ребёнка.

– Понятно, что ещё?

– А ещё у него нарциссов комплекс. Он во всём считает себя лучшим. Инженер он гениальный, спортсмен непревзойдённый, повар самый искусный. Послушать его, так Бог, прежде чем создавать землю советовался с ним насчёт плана, – с каждой фразой Нина раздражалась всё больше и больше и чтобы успокоить её, Илья сказал:

– Нина, остановись, посмотри, какая погода, вспомни, что ты на озере. Ведь не для того же ты сюда приехала, чтобы ругаться. Иди, поплавай, может, в воде ты немного остынешь.

– Не хочу я плавать.

– Ну, тогда познакомь меня со своим дядей.

– Познакомьтесь сами, вон он стоит около скамейки.

– Здравствуйте, – сказал Илья, подходя к нему и протягивая руку, – я друг вашей сестры, меня зовут Илья.

– Марк, – ответил тот, – а это моя жена Рина. Угощайтесь, – он указал на яблоки.

– Спасибо, не хочу.

– А я хочу, – Марк взял яблоко, обтёр его и, с аппетитом хрумкая, начал есть. Левой рукой он поглаживал коленку своей жены и, казалось, будто он приехал не в эмиграцию, а в санаторий. Глядя на него, Илья невольно вспомнил, как начиналась его собственная жизнь в Штатах.

* * *

На первом собрании в JCC [21] руководитель эмиграционного отдела Ася Фридман объявила, что еврейская община Миннеаполиса собрала для своих советских братьев весьма значительную сумму и готова оказать вновь прибывшим всяческую помощь. На собранные деньги Ася приняла на работу двух социологов, что значительно увеличило численность её отдела и повысило её статус. Почувствовав себя персоной VIP, она публично заявила, что возьмёт новых эмигрантов под свою опеку. Руководители Миннесоты приняли её предложение с благодарностью, а саму её пригласили на ТВ, где она подробно рассказала, как собирается помогать бывшим Советским гражданам обустраиваться в Америке. С экрана это звучало весьма впечатляюще, в действительности же, кроме невразумительных советов недавно принятых на работу социологов, эмигранты ничего не получили. Затем Ася собственноручно поставила в документах новоприбывших печать, которая перекрыла им возможность государственной помощи на всех уровнях.

Осчастливленный таким образом, Илья начал жизнь в Америке с нуля. Он устроился рабочим в магазин и скоро его стало тошнить от вида красивых разноцветных баночек, так понравившихся ему в первые дни. В свободное время он учил язык, но гранит лингвистической науки оказался необычно прочным для его, уже затупившихся зубов. Только через год ему удалось устроиться инженером. К этому времени и другие эмигранты нашли работу, соответствующую своей квалификации. Социологи приписали это своим неустанным заботам и сердобольные доноры собрали им за это деньги на премию.

* * *

– Нам дали спонсоров, – рассказывал Марк, жуя яблоко, – но мы им ещё не звонили. Сначала мы хотим придти в себя. Мы ведь в Советском Союзе такого натерпелись, что не дай Бог. Сначала нас шмонали на таможне, а потом отправили на специальный досмотр. Из-за этого мы опоздали на самолёт и должны были ночевать в аэропорту, так что не зря нам дали статус беженцев. Ни один американец бы этого не выдержал. Все они живут в раю и ничем кроме своего бейсбола не интересуются. Я разговаривал с соседом, так он даже не знает, кто такой Лев Толстой.

– Зачем же ты к ним, дуракам, приехал, – спросила Нина.

– Обстоятельства заставили.

– Какие обстоятельства?

– Долго рассказывать.

– Расскажи, мы не торопимся.

– Это никому неинтересно.

– Почему же, мне интересно, Илье тоже. Правда, Илюша?

Илья пожал плечами.

– Если ты так настаиваешь, пожалуйста. Я много лет работал в наладочной организации, был там главным инженером и пользовался большим авторитетом, но когда старый директор ушёл на пенсию, нам прислали нового из бывших партийных вожаков. Этот тип привёл с собой человека, которого явно хотел посадить на моё место и чтобы быстрее ввести его в курс дела, стал посылать со мной в командировки. У меня действительно было чему поучиться, а новичок оказался бестолковым, усваивал всё очень медленно, так что назначать его главным инженером директор не спешил. Когда в очередной раз меня послали с ним отремонтировать подстанцию, я, как обычно, прежде всего вырубил питание, а потом вместе с ним стал проверять оборудование. И вот когда я отвернулся, этот парень включил рубильник. Потом он говорил, что его чёрт попутал, а чего он на самом деле хотел, понятно и без объяснений. Как бы там ни было, спасло меня чудо. Вернее, спас себя я сам. У меня прямо перед носом началась электрическая дуга и если бы я замешкался, то превратился бы в обгоревшую головешку.

– В обгоревшую задницу, – поправила его Нина, но Марк, который, видно, заранее подготовил рассказ и хотел его закончить, не обратил внимания на комментарии племянницы.

– Я был кандидатом в мастера спорта по гимнастике и у меня ещё сохранилась хорошая реакция. Я сделал двойной кульбит и приземлился на безопасном расстоянии. После этого случая я боялся работать с человеком, которого чёрт путает, а поскольку из-за пятого пункта никуда больше устроиться не мог, приехал сюда.

– Покажи, как делают двойной кульбит, – попросила Нина, окинув дядю красноречивым взглядом. Жиденькие бицепсы, выступающее вперёд брюшко и куриные ножки ставили под сомнение рассказ об его спортивном прошлом.

– Теперь уже не смогу.

– Сделай хотя бы одинарный.

– Нет, я слишком давно не занимался. Мне сначала надо форму восстановить.

– Илья бывает в спортклубе почти каждый день, он сможет и тебя туда брать.

– Нина, тебя никто не уполномочивал давать обещания от моего имени.

– Вы же хотите посмотреть, как мой дядя делает двойной кульбит.

– Нет, не хочу.

– А что, – сказал Марк, обращаясь к Илье, – если тебе не трудно, я с похожу в клуб с удовольствием.

Когда он отошёл, Нина сказала:

– Илюша, – неужели вам не хочется посадить его в лужу?

– У меня времени нет. Я уже достаточно для него сделал, когда вместе с твоей мамой готовил ему квартиру.

– Понимаете, он сейчас сидит целыми днями дома и бесится с жиру. Это действует Ринке на нервы, а она беременна, ей волноваться вредно, так что если вы его хоть чем-то займёте, то сделаете благородное дело.

– Ты пять минут назад говорила, что твоя мать уделяет ему слишком много внимания, а теперь и сама за него просишь.

– Не за него, а за его жену.

– Ладно, – нехотя согласился Илья.

Марк тем временем начал разводить костёр. Накануне прошёл дождь, дрова ещё были сыроваты и он долго над ними колдовал. Когда, наконец, пламя разгорелось, к нему подошёл работник парка и сказал, что жечь костры в зоне отдыха запрещено.

– Вот жалость! – огорчился Марк и, показывая на кастрюлю, сказал Илье, – я замариновал мясо по собственному рецепту и хотел угостить вас шашлыками, а у меня они получаются такие, что пальчики оближешь. Когда их попробовал шеф-повар ресторана «Берлин», он не отставал от меня, пока не узнал, как я их делаю.

– Ты можешь пригласить нас к себе и мы с удовольствием оценим твоё кулинарное искусство, – сказала Нина.

– К себе не могу, – возразил Марк, – для гриля в квартире места нет.

– Так купи дом!

– Сначала надо на работу устроиться, а теперь это проблема. Вот когда вы сюда приехали, другое дело. Русских брали только, чтобы убедиться, что у них нет третьего глаза во лбу.

– Кто это тебе сказал?

– Это все знают.

– Моего папу приняли, потому что он был известным учёным.

– Ну, не знаю, не знаю, – ответил Марк тоном, выражавшим большие сомнения в словах племянницы.

На следующий день он вместе с Ильёй отправился в клуб. Пока Илья разминался, Марк осматривал помещение. Он попробовал стационарный велосипед, «лестницу» и несколько разных машин, затем встал на ту, которая была рядом с Ильёй и, увидев, что Илья одевает наушники, спросил:

– Что ты слушаешь?

– Собрание сочинений Толстого.

– Я тебя серьёзно спрашиваю.

– А я тебе серьёзно и отвечаю. Хочу поддержать престиж американской интеллигенции, а то смотрят свой бейсбол с утра до вечера и не знают кто такой Лев Толстой. За державу обидно.

– Да, брось ты, я вчера сгоряча брякнул. Я прекрасно понимаю, что в России дураков не меньше, чем здесь.

– Приятно слышать, – сказал Илья и, отрегулировав скорость ленты, побежал трусцой. Марк несколько минут бежал гораздо быстрее, однако вскоре дыхание его стало тяжёлым, а тело покрылось потом. Он то и дело стал поглядывать на часы и, наконец, сказал:

– Конечно, я мог бы ещё позаниматься, но после длительного перерыва организм нельзя так сильно напрягать.

– Ты бегал всего семь минут.

– Зато, каким темпом! Мне этого вполне достаточно, а ты долго ещё собираешься заниматься?

– Полчаса.

– А что мне делать?

– Сходи в сауну. Сгонишь жир, а тогда может и тройной кульбит сделаешь.

Марк ничего не ответил и направился в раздевалку. По дороге домой он сказал, что в клубе ему очень понравилось, что за сегодняшний вечер он сильно похудел и чувствует себя так, как будто заново родился. Ему потребуется совсем немного времени, чтобы опять приобрести хорошую форму, но пока он вынужден сделать перерыв.

– Надолго? – спросил Илья.

– По крайней мере, дня на три.

* * *

После того, как Рина родила, Лиза почти всё свободное время проводила с семьёй брата. Она ездила по магазинам, выбирала племяннице одежду, водила её к врачу, а иногда и просто оставалась нянчить ребёнка, давая возможность Марку с женой выйти из дома.

– Я тебя ревную к племяннице, – сказал однажды Илья.

– Конечно, я её люблю. Она такая маленькая, хорошенькая и каждый день новая. Я завидую Рине. Здесь в родильном отделении стерильная чистота, к молодым мамашам относятся, как к родным и растить ребёнка одно удовольствие. Пелёнок нет, стирать ничего не надо, а дайперсы стоят копейки. Я бы в таких условиях десятерых родила.

– Я с удовольствием тебе в этом помогу, – сказал Илья, – только в беспорочное зачатие я не верю, а для традиционного способа мы встречаемся недостаточно часто.

– Поздно уже, Илюша, теперь я буду ждать внуков.

– Поедем в отпуск и я тебе докажу, что не поздно.

– Куда ты собираешься ехать?

– В Москву.

– Что? – Лиза посмотрела на него с удивлением.

– Когда я был на похоронах отца, то провёл там всего несколько дней, даже к новому времени не успел привыкнуть и теперь хочу посмотреть Москву в нормальном состоянии. К тому же до конца года мне надо израсходовать отпуск, а то он пропадёт.

– Я не знаю, смогу ли я уехать.

– Почему?

– Марку предложили работу в Чикаго и сначала он поедет туда один. Ведь неизвестно как его примут на новом месте.

– А пока Рина переселится к тебе?

– Нет, но помогать ей я буду. Она ведь языка не знает, машину водить не умеет и случись что-нибудь с ребёнком, даже врачу ничего объяснить не сумеет.

– У неё муж есть.

– Так в том-то и дело, что он будет в Чикаго.

– Пусть берёт её с собой.

– А вдруг он не удержится на работе?

– Не удержится на этой, найдёт другую.

– Ладно, мы об этом потом поговорим, а пока я приглашаю тебя на обед.

– Когда?

– Послезавтра.

– В честь чего?

– Это будет отходная Марку.

– А почему он сам этого не делает?

– Они живут в маленькой квартире и Рина боится, что гости заразят её дочку. Это поздний ребёнок и она любит его, как сумасшедшая.

– Себя она любит, как сумасшедшая.

– Что ты ворчишь по любому поводу, как столетний дед.

* * *

На отходную Илья приехал последний, драйвей [22] уже был заполнен машинами остальных гостей, а поскольку из-за ремонта парковка на улице была запрещена, он с трудом поставил свою Мерседес поперёк драйвея в самом его конце.

– Привет, – сказал он, заходя в дом, – хочу всех предупредить, что вы сможете отсюда уехать только после меня. Я запарковался так, что всех вас запер.

– Мы никуда не собираемся, – ответил Марк.

– Я слышал, что ты как раз собираешься.

– Да, меня пригласили на работу в Чикаго, – расплывшись в довольной улыбке, сказал он, – там у меня будут отличные перспективы. Это огромная компания, у которой есть филиалы во всём мире.

– Где она находится?

– В пригороде. Дома там ещё относительно дешёвые. Я уже присмотрел себе один. Его только что выставили на продажу. Это самый лучший дом на улице, в нём гараж на две машины, но туда можно поставить три. Мне-то они не понадобятся, я оставлю третье место для лодки. Там ведь рядом озеро Мичиган.

– Далеко это от Чикаго?

– Примерно час езды. Зато вокруг дикая природа.

– А жена твоя согласна играть роль деревенской нимфы?

– Здесь же она играет, а там такая же деревня, только погода лучше и развлечений больше.

– Откуда ты знаешь? Ты ведь в Миннеаполисе никуда не ходил.

– Нельзя же сравнивать Чикаго с каким-то провинциальным городом. Отсюда люди бегут толпами. Когда я возвращался сюда после интервью, то ехал по дороге один, а на встречной полосе была пробка.

– Наверно, все возвращались в Чикаго после интервью здесь, – сказал Илья.

– Марк, тебя к телефону, – прервала их Лиза и, посмотрев на дочь, добавила, – Нина, помоги мне.

– Скажи, что надо делать, я её заменю, – предложил Илья, – пусть она с гостями посидит.

– Нужно расставить тарелки и принести мясо.

– Хорошо.

На кухне Илья несколько раз пытался поговорить с Лизой, но она всё время избегала разговора. Он собрал грязную посуду, вынул из духовки мясо, выложил его на блюдо и направился к столу. Когда он выходил из кухни, Марк неожиданно открыл дверь. Илья успел подставить локоть и ручка так ударила его в кость, что он охнул. У него еле хватило сил осторожно поставить блюдо на стол. Сделав это, он схватился за ушибленное место. Марк в это время уже тряс рукой и причитал:

– Ай-яй-яй, у меня, кажется, вывих. Ой, как больно. И всего-то дверь резко открыл. Ай-яй-яй.

Он так тряс рукой, что Илья хотел было спросить, как он себя чувствует, но посмотрев на него, понял, что никакого вывиха у него нет. Просто он гораздо быстрее оценил ситуацию и притворился пострадавшим, чтобы привлечь к себе внимание. Когда суматоха немного улеглась, Марк сказал:

– Рина просила меня вернуться домой пораньше. Я, пожалуй, поеду, а вам счастливо оставаться.

Он вышел, но через несколько минут вновь появился в гостиной и сказал, – Илья, я, кажется, ударил твою машину.

– А, чёрт! Я же предупреждал, что она стоит поперёк дороги, неужели ты не слышал?

– Нет, Илюша. Мой дядя слышит только, когда ему говорят: «на», – сказала Нина.

– Что будем делать? – спросил Марк.

– Как «что», оформлять аварию.

– Но у меня после этого поднимется страховка.

– А ты хочешь, чтобы за ремонт платил я? Новый Мерседес бесплатно никто не сделает.

– Ты можешь заявить об аварии через несколько дней. Например, скажешь, что тебе помяли машину на стоянке.

– Конечно, – поддержала брата Лиза, – тебе же всё равно.

– У меня сейчас совершенно нет времени. Мне надо оформлять визы, заказывать билеты в Москву. Ты, кстати, договорилась на работе?

– Видишь ли, Илюша, я, наверно, не поеду.

– Почему?

– Рина здесь без меня не справится.

– Значит, ты вместо отпуска хочешь нянчить племянницу?

– Так уж получается.

– Если ты не захочешь, не получится.

– Значит, я хочу.

– Это твоё окончательное решение?

– Да.

– Ну, тогда будь здорова, – сказал Илья и вышел из дома.

Ностальгия

Не покидай меня, безумная мечта,

В раба мужчину превращает красота.

И после смерти мне не обрести покой,

Я душу дьяволу продам за ночь с тобой.

Толпа вынесла Илью из вагона метро на целующуюся парочку. Он не смог остановиться, невольно толкнул молодых людей и пробормотал извинение, но они не обратили на него внимания. Они уже процеловали несколько поездов и совсем не думали расставаться. Он посмотрел на них с завистью. Интересно, когда он сам последний раз целовался с такой страстью. Давно, наверно ещё до эмиграции.

Спектакль начинался в два часа, у Ильи Окуня оставалось ещё много времени. Он вышел на Бульварное кольцо и не спеша направился к театру. За прошедшие годы Москва сильно изменилась. Бомжи и попрошайки, художники и музыканты, ларьки и ресторанчики, надписи на разных языках и небоскрёбы, – всё это делало её похожей на любую другую столицу мира. Но в этой он вырос, любил её с детства и даже теперь, после стольких лет жизни в Америке, считал её родной. Она уже не такая, какой была в советские времена, но женщины здесь нравятся ему также как раньше и гораздо больше, чем жительницы Миннеаполиса и Сент-Пола. Конечно, среди сент-полянок тоже есть особы достойные внимания, однако он давно уже не был в столице своего штата, а в спальном районе, где он жил, люди почти не гуляли по улицам. Даже ближайших своих соседей он видел только, когда они косили траву, поливали цветы или прогуливали собак. Это была одноэтажная Америка и в ней, как и в любой деревне, здоровались с каждым встречным, но встречных было немного. Однажды, прогуливаясь с женой, он увидел молодых родителей, кативших перед собой детскую коляску.

– Это русские, – уверенно сказала Надя.

– С чего ты взяла?

– Детей в коляске могут прогуливать только наши.

Она оказалась права. Она почти всегда была права, даже когда говорила, что болезнь её фатальна…

* * *

Около театра уже стоял шурин.

– Ты знаешь, что спектакль заменили? – спросил он.

– Нет.

– Вместо «Чёрного принца» будут давать «Недоумков».

– Ну и что?

– Тебе может и ничего, а я и так общаюсь с ними каждый день. Сегодня утром один из них достал меня своими вопросами. Он, правда, считает себя студентом университета, но если бы не деньги его папы…

– Так ты не пойдёшь? – перебил Илья.

– Пойду.

– Тогда веди себя прилично и не тяни меня за рукав с середины действия.

– Если это хорошая вещь – не буду.

– Володя, я досижу до конца, чего бы это тебе не стоило.

– Не говори с такой уверенностью, это признак неразвитого ума и плохого вкуса.

– Я имею право так говорить.

– Почему?

– Потому что я понимаю здесь каждое слово, любой каламбур и самый тонкий намёк. Ты даже не представляешь себе, какой это кайф. Слишком долго я не видел спектаклей на русском языке, я по ним изголодался, поэтому мне здесь всё нравится, ты понимаешь всё.

– Так попроси политическое убежище и переезжай в Москву.

– Я уже думал об этом, но я отвык от вашего уклада и не знаю смогу ли здесь жить.

– Сможешь, люди и в тюрьме живут.

Илья удивлённо посмотрел на друга. Он прекрасно помнил, что Владимир Филиппович Монастырский отказался от грин карты и, проработав два года в США, вернулся в Россию. Миннесотский университет предлагал ему тогда должность профессора и Илья потратил много усилий, чтобы удержать его в Сент-Поле. Он долго уговаривал родственника подождать хотя бы до тех пор, пока в России станет немного лучше. От учеников Монастырского он знал, что в крупных исследовательских центрах Москвы разговоры стали похожи на сплетни у синагоги. Учёные, нерегулярно получавшие зарплату, обсуждали, кто куда уехал и за сколько там себя продал. Владимир Филиппович был единственным, кто поплыл против течения. Он с серьёзной миной говорил Илье, что на родине его называют по имени-отчеству, а в Америке до глубокой старости любой мальчишка будет обращаться к нему по имени. Допустить этого он никак не может.

* * *

Действие на сцене разворачивалось медленно.

Молодой энтузиаст-учитель, увлёкшийся идеями просвещения, приехал в глухую деревню, чтобы сеять «разумное, доброе, вечное», но его усилия разбивались о непроходимую глупость местных жителей. Столкновение восторженности и идиотизма рождало забавные ситуации и зрители постепенно увлекались происходящим, даже скептически настроенный Монастырский смотрел с интересом. Особенно выделялась главная героиня – жена врача, которая всеми силами пыталась выдать замуж свою перезревшую дочь. По сюжету ей иногда приходилось наблюдать за поведением молодых людей, появлявшихся в её доме, и она с таким чувством вздыхала и всхлипывала, что даже если прямо не участвовала в действии, привлекала к себе внимание всего зала. Илья был в восторге. С трудом дождавшись антракта, он спросил шурина:

– Ну что, сегодня ты уже не хочешь уходить?

– Нет, – ответил Владимир Филиппович, – очень уж здорово она играет. – Он посмотрел в программку, – Елена Федосеева. Ба, она даже не заслуженная. Представляешь! А в прошлый раз главная героиня была народной.

Два дня назад они были в очень известном театре. Артисты играли из рук вон плохо и вскоре после начала спектакля Монастырский стал шептать Илье на весь зал:

– Пошли отсюда, я не могу на это смотреть. Мало того, что они сами ущербные, так ещё и поставили какое-то дерьмо.

– Подожди, может они разыграются, – возразил Илья.

– Для того чтобы узнать вкус вина не обязательно выпивать целую бочку.

– Я не такой хороший дегустатор как ты.

– Ну, посмотри хоть на эту старую калошу, – Владимир Филиппович ткнул пальцем в артистку, игравшую легкомысленную француженку, – она ведь думает, что ещё молода и красива, а сама, наверно, вместо зеркала каждый день смотрит на фотографию тридцатилетней давности.

– Замолчи.

– Я считаю, что оставаться глупо.

– Сделай хоть одну глупость в своей жизни.

– Я уже пошёл с тобой на эту самодеятельность. Они хуже любителей, каждый из них в отдельности играет плохо, а все вместе – очень плохо.

Илья не стал возражать. Он прекрасно знал характер друга и, понимая, что остановить его невозможно, пересел на другой ряд.

Сегодня у профессора опять блестели глаза и Илья приготовился к очередной его лекции.

– До чего же всё-таки у артистов трагическая судьба, – начал Монастырский, – у них один шанс из тысячи. Им нужен понимающий режиссёр, доброжелательные коллеги, хорошая критика и всё это пока они молоды. Возьми хоть Елену Федосееву. Ведь она уже не девочка, а ничего толком не добилась. Не удивлюсь, если её талант переплавится в злость и горечь.

– Ну а чем, скажи, лучше архитектору, здания которого не строят?

– Тем, что проект уже есть и его могут воплотить в камне в любой момент.

– А писатель, которого не печатают, что он? счастлив? У него судьба завидная?

– Хорошая книга пробьётся к читателю. Рукописи не горят.

– А художник, картины которого не выставляют?

– Он может показать их друзьям, а теперь через интернет и всему миру.

– Почему же артисту хуже всех?

– Несыгранную роль в архив не спрячешь, на бумаге не напечатаешь и в музее не выставишь и если момент прошёл, то это безвозвратно. В тридцать лет играть Джульетту уже поздно, но самое главное – артист не может существовать вне страны своего языка, для него эмиграция – это профессиональная смерть.

– Опять эта тема, – подумал Илья и чтобы избежать неприятного разговора, сказал, – пока главная героиня не умерла, я подарю ей цветы.

– Где ты их возьмёшь? Это же театр, а не рынок. Купи ей лучше шоколадку.

– Эх ты, остряк-недоучка. Актриса – это не элементарная частица, для неё признание таланта гораздо важнее насыщения утробы. Я спрошу у билетёрши, она должна знать, где здесь цветочный магазин.

Илья скрылся в толпе, а перед самым началом второго действия вошёл в зал, держа перед собой три ярко-красные розы.

Актёры, уже «взявшие» публику, играли с подъёмом, а жена врача, продолжавшая отчаянные попытки выдать свою дочь замуж, была просто неотразима. Илья пожалел, что не купил ей большой букет, тогда эта пожилая женщина ещё долго бы вспоминала его подарок. После окончания спектакля он первый подошёл к сцене и вручил ей цветы.

– Что ты ей сказал? – спросил Владимир Филиппович, когда они стояли в очереди за пальто.

– Ничего.

– Чудак ты на букву «М».

Илья подумал, что родственник прав и подошёл к билетёрше.

– Ну что, купили цветы? – спросила она.

– Да, но я хотел бы поговорить с Еленой Федосеевой.

– Пошли, – сказала билетёрша и повела его по каким-то коридорам. В служебном гардеробе она попросила подождать и тотчас же исчезла, а через несколько минут из артистической уборной вышла красивая молодая женщина, которая держала в руках его розы. Илья удивлённо глядел на неё, не в состоянии поверить, что она так естественно играла пожилую провинциалку. Артистка наслаждалась произведённым эффектом.

– Лена, вы потрясающе играли и мне очень жаль, что я не видел вас раньше, – сказал он наконец.

– Вы можете посмотреть позже.

– Нет, я завтра уезжаю в Америку.

– Жалко, – сказала артистка и в глазах её появилось уже нечто большее, чем обычная радость при виде восхищённого зрителя.

– Если вы сегодня свободны, мы могли бы провести вечер вместе.

– Я должна позвонить сестре, у неё мой сын и я не знаю, когда она его привезёт.

– Звоните, а я пока скажу другу, чтобы он меня не ждал.

* * *

– Тяжело вам было сегодня? – спросил Илья, когда они заказали обед в итальянском ресторане.

– Да, очень, ведь замену сделали в последний момент и я с трудом уговорила сестру посидеть с сыном. Мне даже некогда было повторить роль, а нам пришлось ещё преодолевать сопротивление зала. Люди-то шли на другую пьесу и были настроены очень агрессивно. Этот спектакль дался нам кровью.

– Охотно верю, один только мой родственник может отбить энтузиазм у кого угодно.

– Вот видите.

– Да и я к названию отнёсся весьма скептически.

– Заморские гости все такие.

– Ну, не все, – возразил Илья, – конечно, вы считаете, что Америка страна жёлтого дьявола, что люди там думают только о том, как бы побольше заработать, а потом пошиковать в дешёвом ресторане или пустить пыль в глаза хорошенькой артистке. Наверно, такие тоже есть, но я рядовой инженер, то есть по сравнению с новыми русскими голь перекатная. Я даже не хочу строить из себя миллионера.

– Ну, ладно, Илюша, я неудачно пошутила, не обижайтесь. Скажите лучше, как вам понравилась Москва?

Илья посмотрел на Лену. На вид она была ровесницей его сына, но почему-то сразу назвала его также как и все знакомые, уменьшительно-ласкательно. Что это, аура незащищённости? свойство характера? проклятие или благословение?

– Вы не хотите отвечать?

– Я не знаю, как ответить. Я здесь вырос, я встретил друзей, которых не видел много лет, я… Конечно, мне понравилось.

– Что именно? – спросила она, налив себе шампанского и отпивая его мелкими глотками.

– Вам это трудно будет понять, вы ведь не пережили эмиграцию.

– Я артистка, я и не такие роли играла.

– Видите ли, Лена, я впервые за эти годы мог свободно выразить свою мысль. Я ради интереса заговаривал с незнакомыми людьми, прикидывался то грузином из Тбилиси, то провинциалом из Вологды, то евреем из Одессы и всегда меня принимали за того, за кого я хотел.

– А вы самим собой были?

– Да, в первый же день я пошёл на Арбат, чтобы купить сувениры для друзей. У меня там разбегались глаза, но когда я увидел матрёшек, то просто обалдел. На прилавке стояла целая банда террористов: Арафат, Саддам, Каддафи и Бен Ладен, а прямо против них – отставные израильские генералы во главе с Шароном и американские президенты под предводительством Буша. Я уже представлял себе, как привезу эти армии деревянных солдатиков домой и буду по одному раздаривать знакомым, а потом на какой-нибудь вечеринке мы устроим игру в шарады. Перемешаем всех матрёшек и будем отгадывать, кто есть кто, а если перепутаем Путина с Распутиным или Асада с Саддамом, разница невелика. Короче говоря, я забылся и по привычке спросил по-английски «Сколько стоит?». Продавец посмотрел на меня, шмыгнул носом и ответил:

– Дорого.

– Значит, он не признал в вас иностранца?

– Нет.

– И вы расстроились?

– Не очень. Наверно, я был к этому готов. Судя по всему, есть какая-то ущербность в бывших советских подданных моего возраста.

– В чём она выражается?

– Вы слишком молоды, вам трудно представить, что брелки и целлофановые пакетики были дефицитом и для того, чтобы их получить люди пускались на разные авантюры. Те, кому это удавалось, считали себя людьми высшей категории.

– Вам, наверно, не удавалось.

– Зато иногда от меня зависело, кому эти дефицитные товары попадали. Я тогда подрабатывал переводчиком на выставках и очень быстро научился распознавать попрошаек. Они обычно напускали на себя важный вид, подходили к экспозиции и говорили, что работают на заводе, который готов купить хорошее иностранное оборудование. Они рассчитывали, что заинтересованные представители фирмы подарят им сувениры, но для меня все их действия были шиты белыми нитками и когда они с видом знатоков спрашивали:

– Как работает эта машина? – я отвечал:

– Обычным путём.

– Ну и? – спросила Лена.

– На этом диалог обычно заканчивался. Так вот продавец матрёшек напомнил мне работу на выставке. Он моментально меня вычислил.

– Не расстраивайтесь, Илюша, ведь во всём есть свои плюсы. Кстати, вы долго не были в столице, скажите, что по-вашему здесь изменилось?

Илья пожал плечами.

– Нет, действительно, что? – она в упор посмотрела на него и было что-то зовущее в её взгляде…

– Молодёжь изменилась, – ответил он, потянувшись к бокалу и отводя глаза, – я, наверно уже отвык от столичной жизни, но в скандинавско-немецком городе Сент Поле молодёжь так себя не ведёт.

– Как так?

– Расковано до безобразия. Целуются прямо в метро. И как! Взасос и со страстью.

– А вы это делали по-другому?

– По крайней мере, я выбирал уединенные скамейки в безлюдных частях парка, а эти ничего не стесняются. Я сегодня в метро случайно толкнул одну парочку, а они на меня даже внимания не обратили. Обидно.

– А вы бы толкнули их ещё раз.

– Я и толкнул.

– Ну?

– С тем же успехом.

– Нужно было толкать так, чтобы они почувствовали.

– Нельзя. Мне советовали избегать конфликтов. У вас есть закон, по которому человека без предъявления обвинений могут держать в КПЗ целую неделю, а я совсем не хочу провести свой отпуск в каталажке.

– Кто же вас так настращал?

– Специалист по преступному миру.

– Он прошёл практический курс в тюрьме? – улыбнулась Лена.

– Нет, он работал судьёй и поэтому хорошо знает законы. Очень эрудированный товарищ, свободно говорит на блатном жаргоне и прекрасно разбирается в тюремной иерархии. Его даже приглашали преподавать криминалистику. Он мне, кстати, сказал, что в Москве народ весьма изменился с советских времён и если здесь незнакомая девушка мне улыбается – это ещё ничего не значит. Так что теперь, когда вы мне улыбаетесь, я даже не знаю, значит это что-нибудь или нет. А раньше зна-а-а-а-ал.

Лена не отводила глаз и Илья почувствовал, как в нём поднимается горячая волна, но тут же одёрнул себя. Он уже не так молод для мимолётных романов.

Он отвёл глаза и, увидев пустую бутылку, спросил:

– Ещё шампанского?

– Нет.

– Тогда выбирайте десерт.

– Не хочу.

– Почему?

– Потому что на десерт мы поедем ко мне.

* * *

После очередной порции десерта, Илья хотел закинуть руки за голову, лечь на спину и предаться философским размышлениям, но что-то ему мешало.

– Что ты делаешь, отпусти, – сказала Лена, открывая глаза.

Оказалось, что золотые цепочки, которые каждый из них носил на шее, переплелись. Её крестик зацепился за его шестиконечную звезду и это неожиданно связало их. Илья аккуратно распутал узел и спросил:

– Ты верующая?

– Мама подарила мне крестик перед смертью и с тех пор я стараюсь с ним не расставаться, если это считать признаком веры, то я верующая, а ты?

– Мне сделали обрезание на седьмой день от роду, если это считать признаком веры…

– Ой-ой-ой, – воскликнула Лена, посмотрев на часы и не давая ему закончить фразу, – мы опаздываем. Сестра должна привезти мне сына через двадцать минут. Одевайся.

– Ещё есть время, – возразил Илья.

– Нет, я не хочу, чтобы ты встречался с Максимкой. Ему только 10 лет и в каждом мужчине он видит своего папу.

Илья побледнел.

– Ты что?

– Моего сына тоже зовут Максим.

* * *

До метро они шли молча, сплетение цепочек и совпадение имён одинаково сильно подействовало на обоих. Когда они спустились по эскалатору и прошли к поездам, Илья обнял Лену и накрыл её губы своими. Она ответила на поцелуй и по его телу опять прошла горячая волна.

– Я приеду к тебе, – прошептал он ей на ухо.

В этот момент их толкнул какой-то мужчина, бежавший на поезд, но они не обратили на это внимания.

– Иди, – ответила она, с трудом высвобождаясь из его объятий, – теперь ты понимаешь, почему люди ничего не замечают, когда целуются.

Предложение

Лена вышла из дома, села около двери и стала делать песочную горку. Илья ещё спал. Для него это был первый полноценный отдых за два дня. Сначала он двенадцать часов летел через Океан, потом вёл машину, а затем до поздней ночи не отпускал её из своих объятий. Когда они уже засыпали, она сказала:

– Я согласна быть твоей любовницей.

– Ничего не получится, – ответил он.

– Почему?

– Потому что я на тебе женюсь.

* * *

Познакомились они год назад. После спектакля, в котором она исполняла главную роль, Илья подарил ей цветы и пригласил в ресторан. Они провели вместе весь вечер и если бы она не позвала его к себе, то расстались бы как юные пионеры. Но она позвала…

С ним ей было приятно и спокойно. Казалось, этот немолодой уже человек как громоотвод притягивает и нейтрализует всю её нервозность. Ей очень хотелось оставить его у себя, но на следующий день он улетал в Америку. Оттуда он звонил по нескольку раз в неделю. Она с удовольствием разговаривала с ним, однако относилась к его признаниям, как к забавной игре. Когда её не было дома, он развлекал её сына и очень скоро уже одинаково легко общался с обоими.

На каникулы Лена отвозила сына в деревню. Там жил её отец, который после смерти её матери женился второй раз. У молодых оказалось восемь внуков на двоих и летом они собирали их всех у себя. Для детей это было раздолье, а для Лены отдых. Она понимала, что слишком внимательно опекает сына и хотя бы пару месяцев в году им нужно пожить отдельно. К тому же Илья уговорил её провести отпуск вместе.

Набрав очередную порцию песка и пропустив его сквозь пальцы, Лена увидела на ладони осколок зеркала. Она покрутила его в руках, вспомнила свою последнюю роль в кино и прошептала:

– Свет мой, зеркальце, скажи, да всю правду доложи.

Луч света, попав в глаза, на мгновение ослепил её, а когда зрение вернулось, она вместо своего отражения увидела знакомый ей с детства берег реки Мутной, на котором играла ватага ребятишек. Это были её племянники и племянницы, приехавшие на лето в деревню. Они весело болтали, направляясь к реке. Максим полез в воду первый. Лена опять улыбнулась, ей приятно было глядеть на сына, который был почти за 1500 км отсюда. Он быстро поплыл и, оказавшись на середине, стал кричать братьям, что стоит на мели. В доказательство он поднял руки над водой. Трюк этот он выучил ещё в прошлом году и показывал ей, когда она приехала забирать его после каникул.

– Подожди, – крикнул ему кто-то с берега, – мы сейчас к тебе приплывём.

– Давайте быстрее, – ответил он с равнодушно-скучающим видом. При этом он делал отчаянные усилия, чтобы его не снесло течением. Ребята знали, что он пытается их обмануть, но продолжали игру. Максима же относило к омуту. Вдруг он ушёл под воду, а потом, появившись на поверхности, закричал:

– Спаси-и-ите!

Зеркало приблизило его лицо и было видно, как оно исказилось от страха. Он сопротивлялся водовороту изо всех сил и некоторое время ему удавалось оставаться на поверхности, но вскоре он опять скрылся под водой. Лена вскрикнула и потеряла сознание.

На крик прибежал Илья. Он внимательно осмотрел её. Рука, сжимавшая осколок зеркала, была в крови. Не понимая в чём дело, он промыл рану. Лена открыла глаза.

– Что с тобой?

– Максим, – ответила она шёпотом, – Максим.

Она посмотрела в зеркало, но увидела лишь своё отражение.

– Бежим.

– Куда?

– Я должна позвонить отцу. Нет, у них нет телефона. Нужно на почту.

Они дали телеграмму с оплаченным ответом. Только после этого она рассказала всё Илье. Он внимательно слушал, держа её руки в своих.

– Не волнуйся, мы не знаем, что это такое, а пока тебе надо сделать укол от столбняка. Пойдём в поликлинику.

– Нет, я никуда отсюда не пойду.

– Хорошо, сиди здесь. Я скоро вернусь.

Лена села на стул и попыталась сосредоточиться. Она хотела понять, что произошло. Был это глюк или всё случилось на самом деле. Она читала про Вольфа Мессинга, бывала на выступлениях психоэкспериментаторов, но в себе таких способностей раньше не замечала.

* * *

Илья привёл на почту врача.

– Покажите рану, – сказал он.

Лена протянула руку.

– Когда вы порезались?

– Примерно полчаса назад.

– Ничего страшного.

Доктор помазал раны йодом, перевязал руку, сделал укол от столбняка и ушёл в поликлинику.

Ответа на телеграмму ещё не было. Илья опять взял руки Лены в свои и стал тихонько их гладить. От его прикосновения ей становилось спокойнее и вскоре она задремала. Работник почты, не желая её будить, жестами показал Илье, что получил ответ. Лена почувствовала это и открыла глаза. Он вручил ей телеграмму. Там было всего три слова:

– Максим полном порядке.

– Илюша, всё равно я не могу здесь оставаться, едем к моим старикам.

* * *

Когда они подъезжали к деревне, Лена была близка к истерике. Увидев во дворе родительского дома своего сына, она выскочила из машины и, обняв Максима, зарыдала. Илья, не смыкавший глаз почти тридцать часов, заснул прямо за рулём. Его никто не трогал, а когда Лена немного успокоилась, её мачеха сказала, что накануне утром дети пришли с купания в каком-то необычном возбуждении. На вопрос «Что случилось?» они ответили «Ничего», но после того как принесли телеграмму, бабушка устроила им допрос с пристрастием. Они рассказали, что Максима снесло к омуту и он начал тонуть, а двоюродный брат вытащил его на берег и откачал.

Первую часть этой истории Лена знала. Если бы она не потеряла сознание, то, возможно, досмотрела бы её до конца. Она ещё раз крепко обняла Максима, а он, стесняясь её объятий, сказал:

– Ну, что ты, мама, не надо, ничего же не случилось, я жив.

Немного успокоившись, она подошла к машине и посмотрела на Илью. Двое суток он провёл в дороге. По-настоящему вместе они были только одну ночь, ну, пожалуй, две, если считать ещё и ту, прошлогоднюю. Всё равно слишком мало.

Илья открыл глаза.

– Я тебя разбудила?

– Нет, что ты!

– Ты помнишь, что ты мне вчера говорил?

– Конечно, – ответил он, окончательно просыпаясь.

– Это была шутка?

– Нет, это было предложение и я вижу, что ты его приняла…

Об авторе

Владимир Владмели окончил Московский энергетический институт, работал инженером, много лет водил экскурсии по Пушкинским местам России. Теперь живёт в Америке. Написать автору можно по e-mail:

v_vladmeli@mail.ru

Другие произведения автора: Приметы и религия в жизни А.С.Пушкина

В книге ярко и увлекательно рассказывается о русских оригиналах XIX века: Ф.Толстом, М.Лунине и Н.Б.Юсупове, в повести «Приметы и религия в жизни Пушкина» жизнь великого поэта освещается с малоизвестной стороны. Очерки о декабристах дают живые портреты Чернышёвых и Голицына, а рассказ «Казнь» – страшную картину суда и казни руководителей восстания.
11 Сентября и другие рассказы.

В рассказах много юмора, но отсмеявшись над забавными эпизодами и присмотревшись внимательно к окружающей действительности, поневоле замечаешь и грустные её стороны. Эту трагикомедию человеческого существования автор назвал «Сцены провинциальной жизни русской эмиграции в Америке».
В старом свете

Герои романа учились в институте в 60-е годы прошлого века. Володя играл в студенческом театре, Боря занимался карате, а Саша собирал автомобиль, на котором все они летом ездили к морю. Отдых их всегда протекал бурно и весело. После института пути их разошлись, а много лет спустя, когда Саша узнал о предстоящей эмиграции друга, он сделал ему подарок, который Борис обнаружил только после пересечения границы…
Сноски

1

В Италии продажа спиртных напитков без лицензии считалась противозаконной и каралась большим штрафом.

2

very good ( англ. ) – очень хорошо.

3

Миля = 1,000,000 лир, примерно $1.

4

Амиго ( итал. ) – друг.

5

Религиозным евреям запрещено есть сало.

6

Сколько стоит ( итал. ).

7

Сколько дашь ( итал. ).

8

Anti – против, bambino – ребёнок. Слово не имеет смысла в итальянском языке.

9

Доматтина ( итал. ) – завтра утром.

10

La tutto va beni ( итал. ) – там будет очень хорошо.

11

Пикколо ( итал. ) – маленький.

12

Ортодоксальные евреи считаются связанными браком до тех пор, пока тело супруга не предано земле.

13

Большое Яблоко – так иногда называют Нью-Йорк.

14

Быть на колу – to be on call выражение, обозначающее, что человек должен иметь с собой телефон и его могут в любой момент вызвать на работу.

15

В Америке разрешается вождение автомобиля, если содержание алкоголя в крови водителя не выше определённого уровня.

16

Ла Гвардия – международный аэропорт в Нью-Йорке.

17

Do you want a ride? – вас покатать?

18

Do you speak English? – вы говорите по-английски?

19

Гостиницы в Лас Вегасе.

20

Стихотворение Леонида Мартынова.

21

JCC – Jewish Community Center, организация, помогавшая эмигрантам.

22

Драйвей – дорога, соединяющая гараж домовладельца с проезжей частью улицы.

Content

Владимир Владмели
Письмо из Италии (сборник)

Письмо из Италии

11 сентября

Фитнес

Halloween

Поездка в Россию

Двойной кульбит

Ностальгия

Предложение

Об авторе