Владимир Першанин

Обреченный десант. Днепр течет кровью

Вступление. Слово о десанте

В Букринской излучине Днепра между Киевом и Черкассами в конце сентября 1943 года была осуществлена одна из наиболее крупных воздушно-десантных операций Великой Отечественной войны, в которой участвовало более шести тысяч бойцов и командиров.

В тот период шло мощное наступление наших войск, которое получило название «Битва за Днепр». На участке шириной в сотни километров части Красной Армии с ожесточенными боями теснили немецкие войска на запад, не давая им остановиться.

Созданная немцами на Днепре мощная оборонительная линия, так называемый Восточный вал, должна была стать неприступной крепостью. Однако части Красной Армии с марша начали форсирование реки и захватывали все новые плацдармы, вбивая клинья в систему вражеской обороны. Битва за Днепр длилась до декабря 1943 года. Было освобождено 160 крупных городов (в том числе Киев), прорван и смят Восточный вал, разгромлены десятки немецких дивизий.

В этом огромном сражении небольшим, но ярким эпизодом стала операция советских десантников, целью которой было нанести удар в тыл врагу и оказать помощь нашим войскам в форсировании реки.

Судьба десанта сложилась трагично. Несогласованность действий командования, серьезные тактические ошибки, выброска десанта на участки, насыщенные немецкими войсками, привели к большим потерям. Значительная часть десантников погибла в неравных боях уже в первые дни. Оставшиеся продолжали сражаться и внесли свой вклад в успех битвы за Днепр.

В Букринской излучине и других местах, где воевали и отдавали свои жизни участники этого смелого (пусть и трагичного) десанта, трудно найти могилы и памятники погибшим парашютистам. Теперь здесь другая страна и другие герои.

В исторических справочниках судьба десанта отражена противоречиво и скомкано. Приводятся разные цифры участников (от 6 до 10 тысяч бойцов) и разные даты проведения операции. Мол, нечем хвалиться. Перевернули одну из страниц той войны и забыли.

Изучая материалы и разыскивая очень немногих оставшихся в живых бойцов и командиров этого десанта, я отразил в своей книге то, что удалось извлечь из-под пластов времени. Не претендуя на полную историческую достоверность, я отразил судьбы отважных людей, которых нельзя забыть.

Глава 1. Командир взвода лейтенант Морозов

Парашют тащило и болтало ветром с такой силой, что Морозов порой терял ощущение пространства. Осеннее ночное небо, затянутое несущимися облаками, уплывало куда-то в сторону, и перед глазами оказывалась такая же темная земля.

Рельеф местности различить было невозможно. Из чернильной тьмы вылетали разноцветные трассы зенитных пулеметов и скорострельных пушек. Очередной порыв ветра снова швырял парашют, выворачивая лямки из рук лейтенанта, а стреляющая земля оказывалась почему-то над головой.

Сноп пуль и снарядов приближался к нему, замыкая смертельный круг. Особенно опасной казалась счетверенная трасса 20-миллиметровой пушки. Она шла раскаленным густым пучком с жутким прерывистым свистом, готовая разорвать тело Федора Морозова вместе с парашютом. В какой-то момент он сумел подтянуть стропы и остановить беспорядочную круговерть.

Внизу, на месте приземления, должна была находиться ничейная полоса, пока еще не занятая немцами. Там планировалась высадка нескольких батальонов, сбор людей и дальнейшие действия.

Однако на войне многое идет не по плану. Внизу находились немецкие части, срочно переброшенные сюда. Возможно, десант отнесло совсем в другое место. Поэтому лейтенант не гадал о причинах, почему он оказался под огнем, а выискивал в небе остальные парашюты.

Он рассчитывал увидеть десятки, но разглядел лишь штук семь, не больше. Один из куполов прорезала желто-красная пулеметная трасса. Шелковое полотнище мгновенно вспыхнуло, осветив на короткое время бойца в ватнике и парашют по соседству.

Треск выстрелов и гул ветра заглушил отчаянный крик. Полотнище быстро сгорало, а боец в ватнике, стремительно набирая скорость, падал навстречу земле. Крик замолк. Федор пытался разглядеть, что поджидает его внизу. Хуже всего, если свалишься на немецкие траншеи. Тогда шансов на спасение будет не больше, чем у бойца, упавшего на землю без парашюта.

Но эпицентр вспышек и несущихся навстречу трассеров смещался в сторону. Никаких условных сигналов видно не было. Пусть будет нейтралка, лес, ничейная полоса, где есть немалый риск свернуть шею или свалиться на минное поле, но все же это лучше, чем угодить под плотный огонь развернутого немецкого батальона.

Удар о землю оказался, как всегда, сильнее, чем ожидал Морозов, хотя лейтенант мог бы к этому привыкнуть, имея на счету два десятка прыжков. Ветер внизу был тише, но, рванув напоследок купол, протащил лейтенанта еще метров пять. Теперь быстрее гасить парашют и быть готовым к теплой встрече.

Руки быстро собирали стропы, автомат он держал под мышкой. Свернув парашют в комок, сунул его в кусты акации. Повезло, что не свалился в один из таких кустов – разодрал бы тело до мяса. Теперь отбежать на полсотни шагов, залечь, приготовить автомат.

К Морозову уже кто-то бежал. Чужой, свой? Немцев даже в темноте выдает каска, которую они постоянно носят, следуя инструкциям. Это – свой, из десантуры. Кожаных шлемов не хватает, и он с непокрытой головой. Пилотка или шапка за пазухой.

– Стой! – на всякий случай предупредил незнакомца Федор.

– Я лучше лягу, – откликнулись из темноты.

– Давай ко мне.

Оказался сержант из другого батальона.

– Там еще кто-то есть, – показал сержант на пятно возле деревьев.

За полчаса собралась группа человек двадцать пять, почти взвод. Только из взвода лейтенанта Федора Морозова оказалось в группе всего два человека. Остальные кто откуда, даже из другой бригады. Два лейтенанта, включая Морозова, пять-шесть сержантов, остальные – рядовые.

Радиста среди собравшихся не оказалось. Один боец сильно ударился ступней и не мог идти. Другой сломал сразу три пальца на левой руке. Все это было плохо, особенно отсутствие рации.

Незнакомый лейтенант Леонид Бондарь служил в оперативном отделе штаба бригады. Получилось, что по должности он был старшим и немедленно взял командование в свои руки. Морозов спорить не стал, хотя штабным доверял не слишком.

Бондарь заглянул в карту, подсвечивая синим фонариком. Непонятно, что он мог там увидеть. Было ясно, что людей сбросили с гораздо большей высоты, чем планировалось, и роты разнесло ветром по огромной площади.

Где именно находилась их группа, никто не знал, а Морозову стало ясно, что получилась путаница. Бондарь сразу показал характер и заявил, что следует идти на северо-восток, к Днепру. Там они наверняка наткнутся на один из захваченных нашими войсками плацдармов или более крупный отряд десантников. Главным в его логике было – идти в сторону фронта.

Морозов, воевавший с весны сорок второго года, сразу понял, что Бондарь боевого опыта имеет мало. Уже ясно, что десант распылен, а наших плацдармов на правом берегу пока мало. Больше шансов наткнуться на немецкую моторизированную группу, которые наверняка шныряют повсюду.

Было бы в группе не двадцать пять человек, а сто или больше, Федор посчитал бы это решение разумным. Рота могла вступить в бой, нанести крепкий удар, а в случае чего отойти. Но двадцать пять человек, в том числе один с поврежденной ногой, ничего не сумеют сделать, разве что погибнуть, нарвавшись на немецкий пехотный взвод или моторизованный патруль.

В группе не было даже ни одного пулемета, запас патронов и гранат ограничен. Грузовые парашюты упали неизвестно где. Между тем Леонид Бондарь распоряжался уверенно, его слушались, и Морозову ничего не оставалось, как последовать за новым командиром. Бойца с поврежденной ступней вели под руки.

В течение часа к группе присоединилось еще человек двенадцать, в том числе трое из взвода Морозова. Своим ребятам Федор обрадовался, как родным. Посыпались вопросы, но ответить ничего определенного он не мог.

Снайпер, сержант Павел Чередник, прыгавший одним из первым, рассказал, что ветер раскидал их взвод в стороны за считаные секунды, и двоих других он встретил с полчаса назад. Чередник, обстоятельный парень, родом из Забайкалья, носил прозвище Зима, пользовался авторитетом как бывалый солдат. С его присутствием Морозов почувствовал, что вокруг него снова сколачивается коллектив.

– Куда шагаем? – спросил младший лейтенант Илья Якушев, командир взвода из их батальона.

– К Днепру, не слышал, что ли? – отозвался Чередник. – Только что там одним взводом делать, непонятно. Или этот штабной думает, что за сутки-двое наши весь правый берег захватили?

Илья Якушев был тоже не новичок. Наверняка он понимал, что группа сильно рискует, шагая к берегу – самому опасному и укрепленному месту. Но Якушев промолчал. Возможно, представитель бригады знает нечто такое, что неизвестно простому взводному.

Ночи в конце сентября долгие, а эта и вовсе тянулась бесконечно. Всего несколько часов назад их батальон вместе с другими подразделениями бригады грузился в транспортные самолеты Ли-2 на аэродроме города Богодухов, что в семидесяти километрах от Харькова. А казалось, было это давно.

Куда-то долго летели. Самолеты немилосердно болтало. Затем начался зенитный обстрел, и транспортники стали спешно набирать высоту. Кое-кто разглядел внизу извилистую полосу большой реки.

– Днепр! Гляди, Днепр!

Неподалеку взорвался снаряд. Самолет завалился набок, люди посыпались со скамеек. Когда Якушев выглянул в квадратный иллюминатор, не увидел ничего, кроме облаков и редких звезд. Ли-2 тяжело набирал высоту. Двигатели работали надсадно, выжимая всю мощность, чтобы быстрее уйти от зенитного огня.

Десантники знали, что прыгать будут с шестисот метров, но их самолет не думал снижаться (остальные тоже), и красная лампочка замигала на гораздо большей высоте. Кто-то пытался спорить со штурманом, но тот нетерпеливо махал рукой. Самолет тряхнуло еще раз, и Якушев услышал испуганный крик штурмана:

– Да прыгайте, мать вашу… Сейчас поймаем снаряд, все угробимся.

Со своего насеста под стеклянным колпаком слез бортстрелок и тоже подталкивал десантников к черному провалу люка. Мелкий трассирующий снаряд пробил пол в метре от Ильи Якушева и, отрикошетив от дюралевой стенки, закрутился под ногами, брызгая искрами. Люди прыгали и сразу терялись в ночи, пронизанной ледяным ветром, трассами пуль и снарядов.

Лейтенант Бондарь, которого Морозов пару раз мельком видел в штабе, оказался не слишком опытным командиром. Группа шагала вразброд, разбить людей на отделения штабной офицер не догадался. Двое разведчиков впереди не рисковали уходить далеко. Без конца возвращались, что-то докладывали Бондарю, а затем снова удалялись шагов на тридцать.

Небо на востоке стало светлее. Скоро начнется медленный пасмурный рассвет. Морозов, не выдержав, подошел к Бондарю:

– Слушай, нельзя такой толпой брести. Нарвемся!

– В колонну на этих буграх и колдобинах людей не построишь, – огрызнулся Бондарь.

– Ну хоть разведку одернул бы. Чего они под ногами топчутся?

Командир группы внимательно оглядел крепкого в плечах, небольшого роста лейтенанта и скомандовал:

– Вот ты со своим отделением и шагай вперед. Чего смотришь? Обеспечь разведку.

Но было уже поздно. Из рассветного полумрака ударила короткая пристрелочная, а следом длинная, знакомая всем фронтовикам рычащая очередь скорострельного пулемета МГ-42.

Ночной бой – сложная и непредсказуемая штука. Шансов выиграть больше у тех, кто заметил врага раньше и первым открыл огонь. Были сразу убиты двое разведчиков, вскрикнул кто-то еще, а к пулемету присоединились выстрелы немецких винтовок и характерный треск автоматов МП-40.

В первые минуты сыграл фактор неожиданности. Десантники из разных подразделений еще не отошли от скомканной высадки неизвестно куда, потери своих подразделений и командиров. Да и Бондарь не сумел правильно организовать движение группы в немецком тылу.

Сейчас он ворочался на земле, зажимая простреленную ладонь. Такие раны, когда дробятся, перебиваются мелкие кости ладони, очень болезненны. Да и ранен был Леонид впервые. Текла кровь, боль отдавалась толчками во всем теле, мутилось сознание.

Его помощник лежал, уткнувшись лицом в траву. Над головой с жутким коротким свистом проносились пули. Леонид Бондарь позвал на помощь, но на звук его голоса сразу ударил немецкий автомат. Лейтенант почувствовал удары пуль о землю в считаных сантиметрах от тела.

Не только Бондарь, но и немцы совершили сразу несколько ошибок. Они знали, что имеют дело с парашютистами, но, как часто случалось раньше, недооценили противника. Огонь открыли с расстояния сотни шагов, сразу всем взводом, обозначив лежавшую цепь. Подпусти они группу поближе, русских можно было уничтожить огнем в упор, забросать гранатами. Однако для гранат расстояние было велико, а стрельба по противнику, который сразу залег, не принесла ожидаемого эффекта.

Это были бойцы воздушно-десантной бригады, подготовленные куда лучше, чем обычные солдаты, и умевшие нанести быстрый ответный удар. Уже стреляли в ответ несколько ППШ, кто-то переползал, выбирая более выгодную позицию. В разных местах брали ситуацию в свои руки наиболее опытные командиры: лейтенант Морозов и сержанты, побывавшие в подобных переделках.

– Павел, бери на себя пулеметчиков, – распоряжался Федор Морозов.

– Понял, – отозвался снайпер Чередник.

– Якушев, захвати пару-тройку бойцов, ползи на правый фланг, ударь в упор.

Илья Якушев, набравшийся опыта в разрушенном Сталинграде, кивнул и повел тройку бойцов во фланг. Старший сержант, помкомвзвода, тоже отдавал команды и под прикрытием автоматных очередей полз вдоль промоины, заходя слева.

Слабый ответный огонь, стоны раненых (громко стонал Бондарь) ввели в заблуждение немецкого лейтенанта, недавнего выпускника офицерской школы.

Он воевал когда-то во Франции, затем в Югославии. Жалел, что не попал в Россию, и вот теперь наконец столкнулся с русскими.

Как и многие офицеры вермахта, после двух успешных кампаний сорок первого и сорок второго годов лейтенант не считал, что, проиграв Курскую битву, немецкая армия проиграла войну. Да, русские вышли к Днепру, даже сумели в некоторых местах переправиться на правый берег, угробив под огнем целые дивизии и бригады. Но это еще не говорило о их превосходстве и воспринималось многими германскими военными как суетливость и отсутствие четкого плана действий.

Главное, планомерно и спокойно выполнять поставленную задачу. Русские сбросили, судя по всему, большой десант, намереваясь ударить в спину. Но вряд ли десант будет успешным. В разных местах его активно уничтожают в воздухе и на земле.

Рычание скорострельного МГ-42 на минуту прекратилось. Расчет быстро и умело менял перегревшийся ствол. Лейтенант повернулся к помощнику и дал команду:

– Не ослаблять огонь. Вводите в действие второй пулемет. Надо полностью вдавить их в землю, а затем атаковать.

Немецкий взвод действовал как хорошо отлаженный механизм. Расчет из двух человек, готовый к стрельбе, ударил ровными очередями из ручного пулемета «зброевка» чехословацкого производства. Оружие, поставляемое немцам братьями-славянами, работало четко, выпуская без задержек десять пуль в секунду. Второй номер в нужный момент выщелкивал опустошенный магазин и вставлял новый.

Затем снова ударил МГ-42. Лейтенант не расслышал винтовочного хлопка, прозвучавшего впереди, среди лежавших вповалку и расползавшихся русских.

– Как тараканы, – машинально сказал лейтенант.

– Верно заметили, – отозвался помощник и тихо засмеялся.

Однако расчету МГ-42 было не до смеха. Пуля, выпущенная сержантом Чередником, угодила в лицо второму номеру, молодому ефрейтору-добровольцу. Это была страшная рана, совсем не похожая на киношные аккуратно перевязанные ранения.

Ефрейтор захлебывался кровью, зажимая раздробленную, выбитую из суставов челюсть. Он пытался позвать на помощь, но доносилось лишь хрипение – все заглушал треск стрельбы.

Первый номер, прервав очередь, мельком глянул на помощника. Боже, какие звери эти азиаты! Унтер-офицер забыл, что каждая пятая пуля в заряженной ленте – разрывная. Прекратить стрельбу он не мог, позвал санитара и снова прижался щекой к прикладу.

Павел Чередник целился в освещенное вспышками лицо пулеметчика. Унтер-офицер, занизив планку, бил длинными очередями в спины расползавшихся среди полегшей осенней травы парашютистов. Он не обращал внимания на свист автоматных пуль, зная, что его оружие более мощное и способно скосить впереди все живое.

Пуля из снайперской винтовки угодила в каску. Звонкий удар о металл и короткий вскрик смертельно раненного пулеметчика услышали многие. Это вызвало замешательство, которое усилилось еще больше, когда замолчал пулемет. Морозов достал очередью приподнявшегося автоматчика. Чередник, передернув затвор, пробормотал:

– Вот так оно, зима – лето, мля…

И повел стволом, выискивая новую цель. Командир немецкого взвода понял, что действует снайпер, и, не рискуя поднять голову, кричал подчиненным:

– Не высовываться, там снайпер. Усилить огонь!

Но второй приказ не вязался с первым. Стрельба наугад, когда оружие держат над головой и не целятся, мало что дает. Офицер перехватил приклад МГ-42, он был липким от крови. Оба пулеметчика были еще живы, тяжело ворочались и стонали.

Тем временем под прикрытием автоматных очередей с флангов подползали две группы десантников, в том числе трое бойцов под началом Ильи Якушева. Первую группу заметили и обстреляли, не дав приблизиться. Якушев подполз метров на сорок. Пройдя Сталинград, младший лейтенант хорошо постиг подобные схватки в упор.

Он швырнул две «лимонки», делая привычную секундную задержку после щелчка запала. Трое его спутников тоже бросили рубчатые Ф-1. Сорок метров, расстояние великоватое для броска шестисотграммовой «лимонки», но взрывы ухали кучно, словно дал очередь пулемет крупного калибра.

Большого урона врагу гранаты не принесли, легко ранив несколько человек. Но взрывы вызвали переполох. Кто-то вскочил, растерянно оглядываясь, раненые отползали, и треск выстрелов перекрыл чей-то крик:

– Иваны в тылу!

Огонь автоматов ППШ, посылающих шестнадцать пуль в секунду, срезал сразу двоих поднявшихся солдат, усилив сумятицу. У немецкого лейтенанта еще оставалась возможность изменить обстановку, взяв в руки командование взводом. Вместо этого он терял драгоценное время, пытаясь справиться с заклинившим пулеметом (перекосило ленту) и одновременно призывая подчиненных держаться.

Но одних слов было мало. Морозов, верно уловив момент, поднял людей в атаку. Следом за ним бежал лейтенант Бондарь с пистолетом в руке. Передернуть затвор он не мог и лишь размахивал оружием, хрипло выкрикивая:

– Бей гадов! Вперед, за Родину!

Немецкий лейтенант наконец отодвинул пулемет, с которым не мог справиться, и выдергивал из кобуры массивный «вальтер», когда при свете ракеты увидел перед собой русского лейтенанта-парашютиста. Немец угадал, что это командир, по кожаному шлему, командирскому ремню и вшитой в комбинезон пистолетной кобуре.

Их взгляды встретились. Светловолосый губастый русский, наверное, такой же лейтенант, как и немец, целился в него из своего громоздкого автомата с дырчатым кожухом и круглым диском. Немецкий лейтенант побывал в переделках и не был трусом, но жуткая близость смерти заставила его невольно воскликнуть:

– Найн! Не надо…

Он не просил пощады, пальцы уже сжимали рукоятку «вальтера». Выдернуть хорошо смазанное оружие, передернуть ствол… Нет, не успеть! На конце скошенного кожуха русского автомата вспыхнул клубок пламени. Несколько пуль, оставшихся в диске, пробили тело насквозь, повалив лейтенанта рядом с пулеметным расчетом.

Группа сержанта Якушева, встав в рост, стреляла из автоматов в лежавших или пытавшихся подняться немецких солдат. Один из десантников, схватившись за живот, опустился на колени. Три других ППШ продолжали свою работу.

Старший сержант, помощник командира взвода, со своими людьми врезался в отступающую цепь, и добивали солдат очередями в спину. У него опустел диск. Времени на перезарядку не оставалось. Старший сержант догнал ближнего немца и ударил его ножом. Рукопашная схватка набирала обороты, в ход шли саперные лопатки, люди душили друг друга.

Лейтенант Леонид Бондарь сумел передернуть ствол ТТ, но короткий бой подходил к концу. Обозленный своим неумелым командованием и сильной болью в простреленной ладони, он, оглянувшись, заметил раненого пулеметчика. Выпустил в него несколько пуль подряд и, обессиленный, сел на траву.

Он тяжело дышал, сжимая пульсирующую болью ладонь. Сегодня Леонид Бондарь впервые стрелял по врагу, до этого чаще занимался штабной писаниной, лишь иногда выезжал с проверками в батальон. В боях не участвовал, но, угодив несколько раз под обстрел, считал себя бывалым командиром.

Лейтенант поймал чей-то взгляд и, вздрогнув, поднял пистолет. На него смотрел угасающим взглядом немецкий пулеметчик, парень лет двадцати, в массивной каске. Бондарь с минуту раздумывал, выстрелить ли еще раз и добить врага. Раздумав, опустил пистолет. Пулеметчик закрыл глаза, но лейтенант слышал его тяжелое прерывистое дыхание.

– Заткнись! Слышь, ты! – крикнул штабной, хотя немец получил несколько тяжелых ран и говорить не мог.

– А вы в него стрельните, – подсказал кто-то за спиной.

Боец перематывал простреленную ниже локтя руку и выжидающе смотрел на лейтенанта. В голосе парашютиста явно чувствовалась издевка. Бондарь отвернулся и засопел. Хотел глотнуть водки из фляжки, но над душой висел раненый боец и еще этот умиравший фриц… Фашист чертов! Выпить не дает.

Немецкий взвод был практически полностью уничтожен. Но и десантникам победа обошлась не дешево. Восемь человек погибли и полтора десятка получили ранения. Многие – тяжелые, как это часто случается в ближней схватке, когда люди дерутся, не обращая внимания на боль и полученные раны. А из боя выходят, когда уже не остается сил.

Пока оказывали помощь пострадавшим, Морозов и Бондарь торопливо допрашивали пленного. Молодой солдат из Эльзаса говорил на смеси русских, немецких и французских слов. Леонид Бондарь понимал его хорошо. Оказалось, что Бондаря, не имевшего боевого опыта, взяли в оперативный отдел с третьего курса института иностранных языков.

Сейчас он вел себя по-другому. Леонид чувствовал свою вину за неумелое руководство группой, что стало причиной неоправданных потерь. Если бы Федя Морозов не взял на себя руководство и умело не провел бой, неизвестно, чем бы все кончилось.

Эльзасец, парень лет восемнадцати, отвечал на вопросы с готовностью. По его словам, начальство знало о предстоящем десанте, но не ожидало такой массовой операции.

– Многих ваших в воздухе постреляли, – переводил Бондарь слова пленного. – Другие в Днепр падали. Ты чего лыбишься?

Оперативник, страдая от боли в руке и переживая за потери, выругался и пнул французского немца. Тот испуганно сжался, затем быстро заговорил.

– Оправдывается, сучонок, – сплюнул лейтенант. – Он в комендантской роте служил, в русских не стрелял.

– Спроси, как близко находятся другие немецкие части, – сказал Морозов.

– В пяти километрах расположен гаубичный дивизион. А берег Днепра практически везде защищен. Все отступающие войска бросают на его укрепление.

– Далеко отсюда до реки?

Немец ответил, что напрямую километра четыре. Оба лейтенанта задумались. Уже рассвело, и что-то надо было решать. Оставаться дальше на открытом месте было опасно. Самое дрянное, что ни Бондарь, ни Морозов не знали, в каком месте они находятся. Пленный здешних мест не знал. Название хуторов и мелких поселков, которые, тыча пальцем в карту, перечислял Бондарь, ничего ему не говорили.

Между тем, привлеченные стрельбой, к месту боя подходили мелкими группами и поодиночке десантники, которых раскидало, судя по всему, на обширной территории. За час к группе присоединилось еще человек семьдесят, в том числе с десяток бойцов из роты Федора Морозова.

Рассказали трагическую судьбу ротного командира. Приземлившись, он сильно ударился о камни и сломал ногу. Спасаясь от погони, бойцы несли командира на себе, но немцы висели на хвосте. Тогда капитан приказал оставить его, а остальным уходить.

– Передайте нашим, живым я в плен не сдамся, – заявил он, прощаясь.

– Вот карта, – сказал командир взвода, протягивая ее Морозову. – Мы уже далеко ушли, а наш ротный все из автомата стрелял. Затем гранаты стали взрываться. Погиб он.

– Кто-нибудь видел? – сопел, морщась от боли, Бондарь.

– Откуда? И так все ясно. Наш капитан – он такой. В плен никогда бы не сдался. И товарищ Морозов может подтвердить.

Федор промолчал. Любые слова сейчас мало что значили. Надо было принимать решение. В низине, среди редких деревьев, скопилось более ста человек. На карте значилось место сосредоточения батальона, но непонятно, где находились десантники в данный момент.

Старших командиров среди присоединившихся не было, рация также отсутствовала. Основной задачей сразу трех бригад было оказание помощи войскам в переправе, укрепление уже имевшихся плацдармов, захват новых. Имелись и специальные задания, о которых знали те, кому они поручены.

Командир саперной роты капитан Юткин получил задание взорвать мост через один из притоков Днепра и два дота с дальнобойными семидюймовыми орудиями. Но от роты осталось менее двадцати человек. Саперы имели какое-то количество взрывчатки и несколько мин. На предложение возглавить, как старшему по званию, отряд Роман Филиппович Юткин отрицательно покачал головой:

– Я всю службу взрывал да строил. Строевой командир из меня не получится. Вон Федор Морозов, парень смелый, с опытом. Лучшего командира и не надо.

Пока обсуждали положение, вслушивались в стрельбу, которая с рассветом усилилась и доносилась со всех сторон. К Днепру послали отделение разведки выяснить, есть ли поблизости наши войска. А сто десять человек лейтенант Морозов разделил на три взвода и, построив людей, объявил, что временно они являются сводной парашютно-десантной ротой.

Офицеров не хватало. Два взвода возглавили капитан Юткин и младший лейтенант Шабанов Сергей. Шабанов был из другого батальона, но, судя по всему, парень был исполнительный. Прорывался с боем и привел с собой несколько человек. Третьим взводом Морозов поставил командовать младшего лейтенанта Илью Якушева, которого знал давно. Бондарь исполнял обязанности начальника штаба, но толку от него было мало. Лейтенанта измучила сильная боль в опухшей руке.

Санинструктор Воробьев, занимавшийся тяжело раненными, доложил Морозову, что двое умерли, еще два-три человека тоже вряд ли выживут. Нужна врачебная помощь.

– Мне ты чем-нибудь поможешь? – не выдержал лейтенант Бондарь.

Петр Воробьев, ровесник командира саперов, хоть и не имел медицинского образования, но обязанности свои знал неплохо. Осмотрел опухшую ладонь лейтенанта и воспаленное отверстие от пули.

– Только терпи, у меня пирамидона нет.

– При чем тут пирамидон! Режь или чисть, что нужно. Спирту только налейте.

Воробьев с помощью двух бойцов крепко зажал руку лейтенанта и стал чистить ее натянутой резинкой. Бондарь извивался от боли, стараясь не закричать. Самолюбия у него хватало, но боль оказалась слишком сильной.

– Постой, коновал, – обливаясь крупными каплями пота, взмолился лейтенант, – налейте еще спирта.

– Терпи. Как закончу, налью.

Петр Данилович Воробьев, который в селе исполнял обязанности ветеринарного фельдшера, безжалостно выдавливал из раны гной, затем протер ладонь йодом и замазал мазью.

– Ну, вот, сейчас забинтуем…

В воздухе зазвенела, набирая высоту, мина и с воем понеслась к земле. Взрыв ударил без пламени, коротко. Плеснулось облако дыма и земли, смешанной с перемолотой сухой травой. Спустя минуту, подводя прицел, взорвалось еще несколько 80-миллиметровых мин.

На бугре, в километре от укрывшейся в низине роты, стоял полугусеничный бронетранспортер «Бюссинг». Установленный над кабиной спаренный пулемет дал одну-другую пристрелочную очередь. Затем заработал уверенно, посылая длинные очереди в русских, прорвавшихся за Днепр.

Пули хлестали, взбивая фонтанчики земли, косили кустарник, выбивали щепу из деревьев. Несмотря на то что экипаж бронетранспортера вместе с минометным расчетом составлял семь человек, а броня была толщиной от восьми до двенадцати миллиметров, это был серьезный противник.

«Бюссинг» был подвижен, развивая скорость до 60 километров. Десантный отсек был загружен боеприпасами, а миномет установили за бугром, чтобы прикрыть расчет от ответного огня.

Бои со сброшенным русским десантом шли на площади в несколько десятков километров. Грузовые планеры, кроме людей, доставили какое-то количество легких пушек, минометов, противотанковых ружей. Бои принимали порой затяжной характер.

Моторизованная рота окружила отряд десантников в нескольких километрах южнее. Там, как и в других местах, шел упорный бой. Бронетранспортер и два мотоцикла направили сюда уничтожить или блокировать еще один отряд, уничтоживший на рассвете комендантский взвод.

Командир группы, старший фельдфебель (два серебристых квадрата на погонах с зеленой окантовкой и две медали за храбрость), был послан с мобильной командой, чтобы задержать русских до прихода роты. Не дать раствориться им в лесу, куда тянулась низина. Мотоциклы, тяжелые «цундаппы», перемахнули на другую сторону низины и замкнули кольцо.

Путь в лес перекрывали взрывы мин и пулеметные очереди. Двигаться в сторону Днепра означало выйти на открытое место, где отряд уничтожат за полчаса. Выход был один – пробиваться в лес сквозь редкую ложбину, где деревья и пучки кустарника отстояли друг от друга на десять-двадцать шагов. Но перед этим дождаться возвращения разведки.

Восемь парней торопливым шагом ушли к Днепру, их следовало ждать. Ситуацию обсуждали недолго.

– Ждем возвращения ребят и прорываемся в лес, – решительно заявил Бондарь, пришедший в себя после болезненной операции и хлебнувший спирта.

– Конечно, ждем, – торопливо подтвердил младший лейтенант Сергей Шабанов.

– Ждать, конечно, будем, – согласился старый сапер Юткин. – Только чую я, перебьют их на подходе.

– Сидеть не будем, – отрывисто подвел итог Морозов. – Надо сбить им спесь, а то бронемашина скоро на голову влезет.

Рота и без команды вела ответный огонь, но в ответ летели мины, пулеметные трассы. Эффективность стрельбы была невелика, десантникам не давали поднять головы.

– Паша, – подозвал снайпера Морозов. – Возьми помощника и попробуй достать вон тот мотоцикл.

Один из «цундаппов» спустился на откос и стрелял из пулемета с расстояния пятисот шагов. Экипаж попался решительный, если не сказать наглый. Водитель изредка менял позицию, затем демонстративно принимался курить, наблюдая, как трассы МГ-42 прижимают русских к земле. Третий член экипажа бегло и довольно метко опустошал обоймы своего карабина.

– Достанешь? – спросил Федор.

– Попробую, мать его, – сплюнул Павел Чередник, хищно поглядывая на лихой экипаж, как глядел на охоте на крупную дичь, вроде лося или медведя.

– Если пулеметчика сковырнешь, а еще лучше, мотоцикл подожжешь, они зашевелятся, задергаются. Попробуем из трофейного МГ бронетранспортер подковать.

Миномет замолк. Видимо, запас мин был ограничен, их берегли, чтобы обрушить на десантников во время прорыва. Зато спаренная установка «Бюссинга» и МГ-42 на мотоцикле, стреляя сверху вниз, находили цели. Очередь перехлестнула парня из взвода Морозова. Санинструктор Воробьев, бегло оглядев тело, доложил лейтенанту:

– Наповал. Четыре пули, и одна как минимум разрывная.

Следующим погиб сержант, стрелявший в мотоциклистов из-за сосны. Очередь пробила не слишком толстое дерево насквозь, брызнули щепки и брызги крови.

Товарищ погибшего выщелкнул полупустой диск, забрал нож в брезентовом чехле, документы и фотографию невесты. Развязав вещмешок, вытащил завернутую в полотенце коробку патронов на сто штук и стопку писем из дома. Письма порвал на мелкие клочки, чтобы не достались немцам.

Петр Данилович Воробьев лежал возле своих раненых и время от времени отхлебывал из фляжки. Место выбрали вроде безопасное, глубокое, но утяжеленные пули МГ-42 залетали и сюда, пробивали гребень, зажигали траву. Санинструктор тушил огонь дырявым бушлатом, а иногда брал автомат и делал два-три одиночных выстрела. Это немного успокаивало.

Павел Чередник прополз шагов с полсотни вдоль гривы молодых берез и выцеливал мотоцикл. Его помощник лежал рядом, приготовив автомат.

– Делаю два выстрела, – напомнил ему Чередник. – Ты дашь пару очередей, и сразу откатываемся вон в ту ямку под березой. Понял, Андрюха?

– Понял, дядя Паша.

– Какой я тебе дядя, – фыркал охотник. – Тетей еще меня назови…

В оптическом прицеле, приближенное в три раза, возникло плечо пулеметчика. Мешал рослый водитель – ефрейтор, откинувшийся на сиденье. Он наблюдал, как пули срезают ветки, траву, как, шевелясь, уползает поглубже в кусты один из русских парашютистов.

– Голову спрятал, а задницу видно, – засмеялся девятнадцатилетний мотоциклист. – Врежь ему по яйцам!

Экипаж мотоцикла был переброшен на Днепр из Франции вместе со своим моторизованным полком две недели назад. Кое-кто в эшелоне рассказывал о России всякие страхи. Пока ничего страшного ефрейтор из Вестфалии не видел. Русские прятались, а их снова били. И про Курскую дугу много чего болтали. Ну, отступили германские части, на войне такое бывает. Сейчас снова накапливаются войска, новая техника, готовится ответный удар.

Ефрейтор-водитель достал сигарету, потянул из кармана зажигалку и вдруг замер. Крепко сложенный парень, младший сын в семье (старший погиб под Москвой), не имел боевого опыта и не видел врага в лицо. Сейчас он вдруг почувствовал недоброе. Беспокойно огляделся. Среди кустов блеснуло стекло.

– Снайпер… там снайпер!

Понимая, что уйти от выстрела не успеет, пригнулся, прижавшись щекой к бензобаку, и зажал ладонями верх каски. В эти секунды в прицеле оптической винтовки отчетливо возник припавший к прикладу пулеметчик. Павел Зима слегка довернул ствол, привычно задержал дыхание и мягко потянул спуск.

В Русской, а позднее в Красной Армии никогда не было на вооружении разрывных пуль. Но в период Великой Отечественной войны некоторые бойцы в ответ на смертельно опасные немецкие разрывные пули спиливали головки обычных винтовочных пуль. Они входили в тело, медная оболочка разворачивалась от удара, и русская «дум-дум» на выходе делала отверстие размером с пятак, оставляя солдатам вермахта мало шансов выжить.

Пулеметчика ударило в верхнюю часть плеча над ключицей, развернуло мясо, заставив вскрикнуть. Кровь заливала приклад пулемета, острая боль скручивала тело.

– Клаус, помоги…

Пулеметчик, уничтожавший французов, греков, расстреливавший евреев, имел на счету несколько сот жизней. Сейчас он терял свою собственную жизнь, бесценную, самую дорогую на свете. Арийская, лучшая в мире кровь продолжала вытекать из развороченной раны, а сил оставалось, чтобы произнести короткое слово:

– Хильфе… помоги.

Ефрейтор-вестфалец, опомнившийся от страха, лихорадочно бил ногой по стартеру. Обещая спасение, с треском завелся мотор. Он заглушил звук второго выстрела, угодившего в широкую спортивную грудь ефрейтора. Водитель снова сунулся лицом в бак и больше не шевелился.

Выполняя приказ Павла Чередника, его помощник дал одну и другую очередь. Пробило бак, загорелся бензин, раненый пулеметчик ворочался в узкой коляске, понимая, что вылезти не сумеет. Третий член экипажа, самый осторожный, скатился на землю и быстро пополз прочь от горящего мотоцикла и кричащего от боли камрада.

Он знал, что если кинется спасать товарища, то сам угодит под пулю снайпера. Солдат полз умело, вжимаясь в колючую сухую траву. Через десяток шагов оглянулся. Мотоцикл и два его товарища горели. Пулеметчик уже не кричал, продолжая дергаться. Это была агония, мучительная и долгая.

В эти минуты командир десантной роты лейтенант Морозов разворачивал трофейный пулемет МГ-42, собираясь ударить по бронетранспортеру «Бюссинг».

Обер-фельдфебель видел, как горел мотоцикл, а пламя вышибало и корежило трупы двух погибших. Ночью взвод тоже понес потери в бою с другой группой парашютистов. Сейчас гибель еще двух подчиненных и нежелание русских сдаваться толкнули его на рискованный шаг.

Фельдфебель с недавнего времени занимал должность заместителя командира взвода. Хотя в подчинении у него было не так много людей, он рассчитывал минометным огнем и пулеметами смять, уничтожить зажатый в редкой лесистой ложбине отряд парашютистов.

Он не был в России в сорок первом или сорок втором году, но видел хронику тех победных лет. Как вели по дорогам многотысячные колонны пленных. Кинооператоры выхватывали из бесконечной толпы наиболее характерные лица: тупые, равнодушные к своему поражению, неспособные к сопротивлению.

И вот сейчас эти азиаты, кое-как опомнившись, убивают его товарищей.

– Двигай ближе к русским, – скомандовал обер-фельдфебель механику-водителю.

– Их там сотня, не меньше, – попытался возразить механик, более осторожный, чем его командир.

– Тем лучше. Будет куда истратить боезапас. – Он повернулся к пулеметному расчету: – Ведите огонь из своих стволов поочередно, чтобы не давать «Иванам» передышки.

– Так точно! – откликнулись сверху.

Огонь пулеметов возобновился с новой силой. Фельдфебель стрелял из автомата. Теперь, когда бронетранспортер приблизился к ложбине метров на триста, пули все чаще находили свою цель. С другой стороны вели обстрел трое мотоциклистов.

Морозов поймал в прицел щиток, за которым маячили две каски. Дал одну, вторую очередь. Лейтенант был знаком с трофейным пулеметом МГ-42 и стрелял довольно точно. Однако пули не могли пробить щиток, рикошетили от скошенной кабины, радиатора.

Ответный огонь спаренной установки заставил лейтенанта и его помощника пригнуться, а затем сменить позицию. У одного из десантников не выдержали нервы, он поднялся и дал несколько очередей из ППШ. Осина, за которой он укрывался, не стала ему защитой. Брызнули щепки, десантник сполз к подножию дерева.

Замолкший пулемет и удачное попадание подняли дух фельдфебеля.

– Русских надо было бить без передышки, – меняя автоматный магазин, возбужденно рассуждал он. – Ну-ка, спустимся еще на полсотни метров.

Механик-водитель хорошо знал пробивную силу винтовочных пуль. Они прошивают на триста метров броню семь-восемь миллиметров, а если пуля бронебойная?

– Не стоило бы рисковать, – осторожно возразил он. – У нас достаточно уязвимых мест, это же не танк.

– Двигай, – повторил фельдфебель, пристраивая автомат в открытом боковом окошке.

В этот момент появились разведчики. Их было не восемь, а только пятеро. Одного поддерживали под руки. Из бронетранспортера их пока не видели. Зато заметили десантники и поняли, что путь к Днепру закрыт. Стрельба усилилась, бойцы прикрывали уцелевших разведчиков.

Механик-водитель остановил машину, ожидая дальнейших команд. Он их не услышал. Зато по броне ударили словно молотком несколько раз подряд. Брызнула разбитая фара, полетели куски резины из передних колес. Усиленные бескамерные покрышки не боялись пуль, однако они могли перебить тягу.

Спаренная установка над головой механика работала в полную мощность. Но огонь со стороны русских был слишком плотный. Фельдфебель выронил автомат и схватился за руку. Механик, перегнувшись, осмотрел рану. Она была тяжелая, пуля перебила плечевой сустав, из раны, пузырясь, вытекала кровь.

Сцепив зубы, фельдфебель зажимал ее ладонью. Было видно, что он теряет сознание. Механик-водитель сделал самое разумное в этой ситуации. Круто развернув пятитонную машину, он погнал прочь от стреляющей ложбины.

В момент разворота невольно подставил пулеметный расчет. Одна из многих пуль, летевших в «Бюссинг», ударила в спину пулеметчика, второй успел нырнуть на дно десантного отсека.

В эти минуты командир разведки, старший сержант докладывал Морозову, тяжело переводя дыхание:

– Надо уходить в лес, товарищ лейтенант. Фрицы кругом, к Днепру не пробьемся. Место открытое, стреляют отовсюду.

Взводный, а теперь командир роты Федор Морозов понял ситуацию без лишних слов. Имея на руках полтора десятка раненых, лишенные тяжелого вооружения, люди были в этом овражке обречены на уничтожение.

Рота быстро уходила по расширявшейся ложбине в сторону леса. Хоронить погибших не было времени. На самодельных носилках по четыре человека несли тяжело раненных.

Группа бойцов во главе со снайпером Павлом Чередником прикрывала отход. Настрой у людей, несмотря на неудачное начало десантной операции, был приподнятый.

Не все идет, как надо. А если сказать прямо, получается полная путаница, смешались роты и батальоны, отсутствует связь. Неизвестно, что ждет их впереди. Но рота, сколоченная в бою, отступала в боевом порядке. Они прорвались через один и другой заслон, оставив позади не только тела своих погибших товарищей, но и трупы врагов. У многих висели на плечах трофейные автоматы и винтовки, несли пулемет.

– Шире шаг, – торопили людей сержанты.

– Боишься, что фрицы опомнятся? – отозвался один из десантников. – Вряд ли.

А сержант Чередник по прозвищу Зима, прицелившись, выстрелил в бронетранспортер, застывший на бугре. Расстояние было велико, больше километра. Пуля взбила фонтанчик сухой земли и, рикошетя, ушла в небо.

На этот одинокий выстрел никто не отреагировал. Механик с помощью других солдат грузил в десантный отсек тело обер-фельдфебеля.

Рана оказалась смертельной, он истек кровью. Всегда багровое, обветренное лицо словно усохло, сделалось безжизненно желтым. Рядом положили раненного в спину пулеметчика. Его зацепило крепко, и соседство с мертвецом нагоняло дурные мысли.

– Отодвиньте подальше, – попросил он.

– Лежи спокойно. Чего мертвых бояться?

– Рана кровоточит… гляньте. Вдруг тоже кровью истеку.

– Не капризничай, Курт. Это уж как Бог решит. Вон мотоциклистов обгорелых везут. Тем вообще не повезло.

Солдаты курили, поджидая мотоцикл. Прерывая затянувшееся молчание, автоматчик из молодняка бодро заметил:

– Мы русским тоже крепко врезали. Подумаешь, парашютисты, элита армии! Я посчитал, десятка полтора валяется, да еще в лесу сколько лежат.

– Тысячи, – насмешливо сказал солдат постарше. – Взял бы и посчитал их всех. Или не рискнул глубоко соваться? Они стрелять умеют.

– И мы не хуже, – храбрился молодой.

– Ты хоть не обделался? – с участием поинтересовался старый солдат. – Если штаны в дерьме, это ничего. Постираешь. Главное, личный номер не потерял и автомат.

– Я из него шесть магазинов выпустил.

– Поэтому русские и удрали.

Отделение невесело посмеялось, наблюдая за тяжело груженным «цундаппом», который медленно переваливался через кочки. Из-под брезента в коляске торчали две пары обгоревших сапог. Проклятая война! Когда она кончится…

Глава 2. Цепляйтесь за берег зубами!

Именно так передали по рации приказ генерала командиру 2-го десантного батальона майору Орлову.

– Уже вцепились. Не отпустим, – с долей самоуверенности отозвался рослый молодой комбат.

Как и многие другие десантные подразделения, батальон Василия Орлова тоже угодил ночью в переделку.

Уходя от зенитного огня, пилоты транспортной эскадрильи пытались набрать недопустимую для выброски десанта высоту два километра. Комбат Орлов ворвался в пилотскую кабину с пистолетом в руке и кричал, перекрывая гул тысячесильных авиадвигателей:

– Вы что, летуны, охренели? Десант хотите угробить? Договоренность была с шестисот метров людей сбрасывать. А вы в небеса лезете. Немецких зениток зассали?

Майору было двадцать семь лет. Он имел три ордена и три ранения, а в силу своей молодости не слишком выбирал выражения. Пилот, он же командир эскадрильи, попытался осадить зарвавшегося комбата:

– Иди на место. Посторонним здесь нечего делать.

Эскадрилья двухмоторных самолетов Ли-2 уже потеряла от зенитного огня одну машину. Снаряды счетверенной 20-миллиметровой установки подожгли двигатель, издырявили корпус. С ближних самолетов видели, как экипаж пытался выровнять машину. Из люка успело выпрыгнуть человек двенадцать парашютистов. Еще десять остались внутри, когда транспортник огненным клубком понесся вниз.

Досталось и самолету, в котором летел комбат Орлов. Несколько крупнокалиберных пуль пробили борт, запахло горелой резиной. Трассы шли густо. Взрывались то выше, то ниже снаряды 37-миллиметровых автоматов. Но особенно опасны на этой высоте были многочисленные 20-миллиметровки и крупнокалиберные пулеметы. Спасаясь от сотен мелких злых снарядов, спаренных, счетверенных пулеметных трасс, пилоты других машин вслед за командиром эскадрильи спешно набирали высоту.

– Какие шестьсот метров! – тоже срывался на крик комэск в таком же майорском звании. – У нас размах крыльев тридцать метров. Мишень лучше не придумаешь. Вон еще один борт горит.

Все же Василий Орлов частично настоял на своем. Орал еще громче, размахивая потертым ТТ:

– Раскрытие парашютов принудительное, затяжных прыжков не получится. Людей в воздухе перестреляют.

Его батальон сбросили с более низкой высоты. Когда майор выпрыгнул, он увидел, как, ныряя, валится вниз еще один транспортник с размочаленным крылом и остановившимся правым двигателем.

Эти несколько сот метров, которые комбат буквально вырвал под угрозой оружия, обошлись эскадрилье транспортных Ли-2, или «Дугласов», как их часто называли, еще в два сбитых самолета. Но Орлов сумел спасти значительную часть своего батальона, хотя людей раскидало на довольно большом участке.

Две роты приземлились на берегу. Третью роту во главе с замполитом батальона капитаном Майковым порывами ветра тащило прямо в Днепр.

Парашютисты один за другим врезались в холодную, бурлящую волнами поверхность. Те, кто терялся, упуская немногие минуты, имевшиеся в запасе, исчезали в глубине. Течение некоторое время тащило куполы и мертвые тела, но тяжесть оружия, боеприпасов и снаряжения тянула погибших на дно.

Те, кто успевал отстегнуть замки-карабины на лямках, выныривали. Здесь их ждали сплетение строп, огромные полотнища парашютов, в которых люди запутывались и тоже тонули.

Но половина третьей роты сумела спастись. В этом была заслуга болевшего за свой батальон несдержанного молодого майора и его командиров. Постоянные тренировки помогли десяткам людей выплыть.

Бойцы резали стропы, некоторые сбрасывали заплечные вещмешки и, выныривая, плыли к берегу. Помогли спасению еще два обстоятельства. В трехстах метрах от берега протянулась километровая песчаная коса. У большинства вряд ли хватило бы сил добраться до берега, но к косе вынесло около пятидесяти человек.

И здесь хорошо сработал замполит Иван Евсеевич Майков. Он был полной противоположностью бравому майору Орлову (одна фамилия чего стоит!) – невысокого роста, лысоватый, и возрастом старше лет на двенадцать.

Таких в десант берут редко. Но бывшего преподавателя истории лесотехнического техникума взяли. Политработников во вновь формируемых воздушно-десантных войсках не хватало. Кроме того, Майков в свое время отслужил два года в армии, имел военный опыт и неплохую физическую подготовку.

Удивительно было, что невзрачный Майков не только выплыл сам, но и, бегая по кромке песка, помогал выбраться обессилившим бойцам. Раза два капитан бросался в воду (он хорошо плавал) и подтаскивал за стропы нахлебавшихся воды парашютистов.

Если возле песчаной косы боролись со стихией и течением, то три десятка человек из первой роты свалились прямо на головы врагу. Немцы не разевали от удивления рты подобно пузатым карикатурным фашистам, а открывали огонь. Но и десантники реагировали мгновенно. Наверху разгорался бой. На помощь головному взводу спешили остальные парашютисты.

По разным данным, первые плацдармы на правом берегу Днепра были захвачены подразделениями Красной Армии 20-22 сентября. Некоторые отвоеванные большой кровью участки просуществовали считаные часы.

Штурмовые группы, захватившие их, сражались, как правило, до конца. Когда заканчивались боеприпасы, кидались в контратаки, дрались прикладами и штыками. Тела этих безвестных героев немцы сбрасывали с обрыва, и течение тащило их вниз по реке.

Другие плацдармы продолжали держаться. К ним под огнем непрерывно переправлялась подмога. Однако успехи в этом вопросе были преувеличены, и сведения, что нашими войсками заняты значительные участки берега, в те дни не соответствовали истине.

Командиры дивизий и полков торопились доложить об успехе, едва их передовые роты достигали противоположенного берега, и долго умалчивали, когда очередной штурм срывался и плацдарм исчезал.

Несколько тысяч десантников предполагалось сбросить в 10-20 километрах от береговой линии, чтобы перекрыть путь к переброске немецких частей и помочь наступающим войскам в переправе и удержании плацдармов.

При удачном раскладе это был неплохой план. Учитывалось, что на вооружении трех воздушно-десантных бригад имелось более 200 легких орудий и минометов, противотанковые ружья, большое количество пулеметов и автоматов.

Большинство бойцов сбрасывалось на парашютах. Противотанковые пушки, минометы вместе с расчетами десантировались на грузовых планерах. Боеприпасы, медикаменты и продовольствие сбрасывались также в контейнерах, подвешенных к парашютам.

Десантники прошли хорошую подготовку, были тренированы, большинство имело опыт боевых действий.

Уже в первую ночь выброски, с 24 на 25 сентября, десантные части рассеялись на большом пространстве. И хотя батальон майора Орлова промахнулся не по своей вине километров на семь, действовал он энергично и слаженно, как и ожидали.

В этом месте на обрывистом берегу Днепра немецкая саперная рота возводила укрепления, рыла траншеи. Сто шестьдесят человек под руководством опытного капитана-сапера представляли из себя боевую единицу, способную не только строить, копать, но и нанести удар по противнику.

Два грузовика подвозили стройматериалы, работала бетономешалка, молотил генератор, давая электрический ток для сварочных работ. Личный состав роты наполовину состоял из солдат и унтер-офицеров старшего возраста, прошедших школу прошлой войны с Россией.

Вооружение составляли карабины, гранаты и некоторое количество автоматов. Этот участок берега охранял также взвод укрепрайона: автоматчики, три 80-миллиметровых миномета и пулеметный расчет.

Когда в ночи поднялась стрельба, береговая охрана и саперы не знали, что происходит выброска десанта. Тем более зенитные батареи вели огонь в глубине обороны. Больше опасались ночной переправы скопившихся на левом берегу русских частей.

Но переправа шла в основном южнее, в районе Букринской излучины, где уже несколько дней не стихала канонада. Попытки предпринимались и на других участках. Поэтому саперы и взвод береговой охраны каждые несколько минут запускали осветительные ракеты. Иногда взлетали в воздух «люстры», выпущенные из миномета. Медленно опускаясь на парашютах, они освещали белесым мертвым светом огромную реку.

Причины для опасений имелись. Пару часов назад в километре отсюда пробилась незамеченной шлюпка с русскими разведчиками. Они сумели тихо пробраться к сторожевому посту на пологом откосе. Старшего поста закололи ножом, а солдата оглушили и загрузили в шлюпку.

Им помешали волны, которые швыряли легкое суденышко с боку на бок и мешали отчалить. Русских случайно заметил начальник караула. Огнем из пулемета издырявили шлюпку, предлагали разведчикам сдаться.

Фанатики отвечали автоматными очередями, ранили двух солдат. Когда подошли к концу патроны, взорвали гранатами себя и пленного. Капитан-сапер ходил смотреть. Вид изорванных тел и упрямая самоотреченность русских оставили ощущение, что бои предстоят упорные. Не такая уж непреодолимая преграда этот Восточный вал.

Вчера из левобережного леса вели огонь 203-миллиметровые гаубицы. Снаряды летели не слишком точно, сказывалось расстояние. Однако мощные взрывы фугасов весом сто килограммов дали понять, что вооружение Красной Армии далеко не такое слабое, как его пытается представить немецкая пропаганда. И оно не уничтожено в мясорубке Курской битвы.

Капитан видел неразорвавшийся снаряд размером с небольшого поросенка. Его размеры впечатляли. Одно из попаданий «русской Берты» разрушило дот с дальнобойным орудием. Два часа откапывали и вытаскивали сплющенные посиневшие тела артиллеристов.

Сейчас капитан-сапер и лейтенант, командир охранного взвода, стояли на краю обрыва, всматриваясь вдаль. Черная густая вода, брызги сталкивающихся волн, иногда плывущие по течению деревянные обломки, мертвые люди и лошади.

– Они угробили под Букрином не меньше десятка тысяч своих солдат, – сказал лейтенант. – И продолжают попытки.

– В донесениях их командиров графа «людские потери» занимает едва не последнее место, – пояснил бывалый сапер. – Ты ни разу не видел русские маршевые роты? Они идут к фронту огромными колоннами день и ночь. Никто не считает убитых. Они завалят Днепр трупами и все равно доберутся до нас.

Молодому лейтенанту не нравились слова капитана. Он возразил:

– Когда вы построите укрепления, здесь через каждые полста шагов будут стоять пулеметы. Это не считая наших минометов и артиллерии.

– Артиллерия есть и у русских. Видел, какие снаряды они запускали из тяжелых гаубиц? Бетонный дот раздавило, как орех. Ни один человек из расчета не выжил – одиннадцать свежих мертвецов.

– Русские теряют в двадцать раз больше.

– В любом случае они добрались до Днепра, и покоя нам не будет. Вчера работали «восьмидюймовки», а завтра посыпятся бомбы с полтонны весом.

В общем-то, старый и молодой командиры ладили. Оба были готовы выполнить свой долг и считали, что волна русского наступления разобьется о Восточный вал. По крайней мере, до сильных морозов сталинские генералы проканителятся со своими провальными переправами и бесчисленными людскими потерями. А за три-четыре месяца многое может измениться.

Толстый боров Черчилль терпеть не может коммунистов. Поляки и западные украинцы ненавидят русских, а это немалая сила. Франция больше болтает, чем принимает реальное участие в войне. Да и Америка не в восторге от продвижения Советов на запад. Хотя поставляют торгаши чертовы большевикам свои танки и самолеты тысячами!

Ладно, на войне вредно слишком много загадывать. Пока есть конкретная цель – устроить красным мясорубку на Днепре и не пустить их на правый берег. Эту задачу и следует выполнять.

Оба офицера выкурили по сигарете, отпили по нескольку глотков коньяка из плоской фляжки сапера и собрались разойтись по своим местам. В этот момент началось непонятное.

Парашютисты опускаются довольно быстро. Если глядеть на них с земли, кажется, что они стремительно летят прямо на тебя.

Первые три десятка десантников буквально свалились из темноты на головы занятых своей работой саперов. Несущиеся силуэты и купола парашютов увидел шофер одной из машин, стоявший на подножке и ждавший, когда разгрузят кузов. Ему хватило полминуты, чтобы сообразить, что происходит.

– Русские парашютисты! Красный десант!

Он кричал, тыкая пальцем в приземлявшиеся фигуры, затем выдернул из зажимов карабин. Бросили работу и побежали за оружием часть саперов.

У десантников реакция оказалась куда быстрее. Приземлившийся сержант отстегнул мешавшие лямки, перекатился на бок и с ходу открыл огонь из ППШ. Первой жертвой стал шофер, успевший сделать один выстрел и лихорадочно передергивающий затвор. Очередь сбросила его с подножки. Он скорчился, зажимая ладонями простреленный живот.

Двое саперов поблизости уже целились из карабинов в сержанта, но угодили под огонь другого десантника. Унтер-офицер, командир отделения, бросился на парашютиста, запутавшегося в стропах. Не вспомнив о пистолете в кобуре, он хотел задушить русского. Сцепился с коротко стриженным парнем, схватил его за горло, но получил удар ножом.

Унтер из последних сил пытался достать из кобуры пистолет, но рана оказалась смертельной. Стриженый десантник этим же остро отточенным ножом быстро перерезал стропы. К нему бежал один из постовых с карабином в руках. Но парашютист, прошедший хорошую подготовку, уже дотянулся до автомата и встретил бежавшего очередью. Удлиненные патроны ППШ обладают большой пробивной силой. Очередь прошила немецкого солдата насквозь, вырвав из спины клочки окровавленного сукна.

В течение считаных минут на участке саперной роты разгорелся бой. Вначале это было просто уничтожение. Десантники, вооруженные почти все автоматами, расстреливали немецких саперов. Горел грузовик, очередь ударила в тарахтевший генератор. Брызнул сноп искр. Ослепительная электрическая дуга с треском перемкнула провода. Генератор вспыхнул и разгорался ослепительным в ночи пламенем.

Шло быстрое и совершенно неожиданное уничтожение саперной роты. Парашютисты в теплых комбинезонах или бушлатах, некоторые в кожаных шлемах, другие в пилотках со звездочками, бежали, расстреливая все живое из своих автоматов с круглыми емкими дисками.

Те, у кого пустел диск, порой не успевали заменить его и действовали прикладами или ножами. И снова одной из причин многочисленных потерь в первые минуты боя стала недооценка немецкими командирами и солдатами своего противника.

Ожидали неуклюжие плоты и медлительные понтоны, которые отчалят с левого берега и которые будут расстреливать, не дав достичь середины реки. Даже когда гремели автоматные очереди, постовые и взвод охранения всматривались в пустынную реку, ожидая подвоха.

Упущенное время обошлось дорого. Не менее двадцати убитых и тяжело раненных саперов лежало среди вырытых траншей и отсечных ходов. Один из немецких взводных командиров открыл огонь из пистолета и попытался остановить бегство. Он ранил десантника, но был тут же прошит очередью.

Возможно, первые три десятка парашютистов уничтожили бы всю роту, но вмешались старый капитан и командир охранного взвода. Преимущество в людях было на их стороне, оставалось его реализовать.

К месту боя бежали минометчики (нужды в их трубах пока не было) и посты, охранявшие берег. Развернули тяжелый станковый пулемет МГ-08. Над головами десантников пошли разноцветные трассы. Лейтенант с несколькими подчиненными вломились в гущу боя. Встречным автоматным огнем уложили одного, второго парашютиста. В горячке под пули угодил кто-то из своих, на это не обратили внимание.

Начался встречный бой в отсветах горящих грузовика и генератора. Саперы, которые остались в стороне, спешно расхватывали карабины и тоже вступали в схватку. Они уступали в решительности и смелости русским парашютистам. Те дрались не только с умением, но и с ненавистью, до которой германским солдатам было далеко.

Даже тяжело раненные десантники из последних сил нажимали на спусковые крючки своих скорострельных автоматов. Парашютисты с перебитыми руками, не способные держать автомат, выдергивали зубами кольца гранат и швыряли их, не заботясь, что могут погибнуть от собственных осколков.

Лейтенант, командир охранного взвода, свалил очередью крепкого темноволосого десантника. По кобуре на поясе догадался, что это офицер. Потянулся, чтобы достать трофейный пистолет, но русский ударил его ножом в голень. Выше дотянуться не смог. Вскрикнув от острой боли, лейтенант выпустил в голову парашютиста остаток магазина.

Ефрейтор-ординарец тоже выстрелил в мертвого русского и, достав из кобуры ТТ, протянул лейтенанту:

– Возьмите. Говорят, неплохое оружие.

– Перевяжите меня побыстрее. – Лейтенант мельком оглядел пистолет, наблюдая за ходом боя. – Чертов азиат просадил голень.

Ординарец быстро перевязывал рану и одновременно докладывал, что почти все русские парашютисты уничтожены.

– Некоторые окружены, но продолжают сопротивляться. Упорные, сволочи!

Из тридцати десантников, которые приземлились группой, в живых оставалось меньше половины. Большинство из тех, кто продолжал бой, были ранены. К штатному оружию десантников, автоматам ППШ, прилагалось всего по два диска. В основном они были израсходованы, а перезаряжать диски в ходе ночного скоротечного боя не было возможности.

Парашютисты отбивались гранатами, ножами. Бросались на саперов, выхватывали карабины и пускали их в ход. В рукопашной схватке и саперы, и минометчики явно уступали русским. Капитан, командир саперный роты, оглядев тела убитых подчиненных, отдал своим людям приказ отойти.

– Хватить потерь. Эти русские обходятся нам слишком дорого. Добьем оставшихся из минометов.

С некоторым запозданием к месту боя добрались две роты во главе с комбатом Орловым. Люди бежали, торопясь помочь товарищам, и ударили с ходу. Были новые потери, но саперную роту и охранный взвод уничтожили почти полностью.

Допросив пленного, майор выяснил, что захваченный нашими войсками плацдарм находится в двенадцати километрах ниже по течению. Первой мыслью комбата было идти на соединение.

Но уже светало, и немцы плотно обложили участок, захваченный батальоном майора Орлова. Кроме того, на рассвете обнаружилось, что на песчаной косе находится третья рота батальона во главе с замполитом Майковым. Бросить ее означало обречь на гибель.

К батальону в течение ночи и первых рассветных часов присоединилось еще несколько групп десантников. В траншеях и недостроенных укреплениях собралось около пятисот человек, которые держали участок берега длиной полтора километра.

Кроме штатного оружия имелось два трофейных миномета, карабины, автоматы. А самое главное, довольно большое количество боеприпасов, завезенных накануне для снабжения будущего узла обороны.

На рассвете обнаружили также два грузовых парашюта и контейнеры. В них находились медикаменты, патроны, продовольствие. В одном из тюков находились в разобранном виде два самозарядных противотанковых ружья Симонова с боезапасом.

Немецкие инженеры неплохо рассчитали места для оборонительных узлов. Участок, на котором работала уничтоженная саперная рота, представлял из себя отрезок берега, защищенный по флангам двумя глубокими оврагами. По ним стекала весной в Днепр талая вода. Подходы были пересечены более мелкими овражками и промоинами. Получалось подобие природного укрепления. Отсюда было бы удобно отбивать атаки в случае прорыва русских частей на правый берег.

Теперь это укрепление помогло батальону Орлова и соединившимся с ним более мелким подразделением отбить атаку, предпринятую немцами на рассвете. Она была организована наспех. Атаковали спешно поднятые по тревоге охранные роты и даже отдельные взводы. Велся минометный огонь, стреляло несколько пушек. Немцы еще не разобрались в ситуации, и атака была отбита.

Но уже через час начался интенсивный обстрел батальона и подготовка к новой атаке. Тем временем Орлов делал попытки связаться по рации со своим командованием.

Он не знал, что руководство десантной операцией перепоручили командованию наступающего фронта. Как водится, там еще в дела толком не вникли, искали тех, кто руководит десантом. Комбата похвалили за активность и приказали оборонять отвоеванный плацдарм до подхода подкрепления.

Орлов мыслил трезво, а обычное в таких случаях обещание прислать подкрепление говорило лишь о том, что ему придется в ближайшие сутки-двое рассчитывать лишь на себя и сколоченные им роты.

Откуда оно явится, это мифическое подкрепление? Майор понял, что из нескольких тысяч десантников, разбросанных ветром и неумелым руководством по правому берегу, его батальон, скорее всего, самое крупное подразделение, сумевшее объединиться и даже захватить плацдарм. Другие группы к нему не прорвутся.

Помощь с левого берега? От основных частей Красной Армии батальон отделяла километровая лента быстрой холодной реки, простреливаемая вдоль и поперек. Левый берег был низкий, болотистый. Подошедшие войска укрывались в пойменном лесу, не рискуя приближаться к воде.

Скорее всего в прибрежных кустах находились лишь артиллерийские наблюдатели и разведка. Береговую полосу постоянно обстреливали, как и плацдарм Орлова. Даже саперы мастерят свои плоты или готовят понтоны где-то в глубине заливов или в том же лесу.

– Помогите хотя бы артиллерийским огнем, если пойдут танки, – попросил Орлов.

– Поможем, – доносился сквозь треск помех чей-то командный (не иначе генеральский) голос. – А берег держать! Цепляйтесь за него зубами.

– Ясно. Сделаем все возможное.

Связь прервалась, а комбат выругался. Пустой и беспредметный состоялся разговор. Ничем не подкрепленные команды в генеральской манере. Поставив точку в пустом разговоре, неподалеку взорвался очередной снаряд.

Блиндаж, в котором разместился батальонный командный пункт, хотя и был недостроен, но укреплен добротно. Мины и снаряды среднего калибра, взрываясь неподалеку, лишь слегка сотрясали сооружение. Думать о том, что немцы пустят в ход тяжелую артиллерию, не хотелось. Хватало забот и без того.

Что-то надо было решать с ротой, окопавшейся практически на голой косе. Частично коса находилась под прикрытием батальона. Однако с северной стороны ее обстреливали постоянно, и потери, судя по всему, там имелись немалые.

Крепкий боец из бывших рыбаков сумел переплыть трехсотметровый участок холодной быстрой воды. Он сидел напротив комбата, закутанный в шинель, обжигаясь, пил горячий чай и докладывал:

– Вода нахолодалась, на траве уже иней по утрам. Течение очень сильное, особенно возле берега. Нас двое поплыли. Второго, видимо, судорогой свело, бултыхнулся раз-другой и исчез. Как и не было человека.

– Сколько вас там?

– Человек пятьдесят или чуть больше.

– Раненых много?

– Двое-трое легких. Нас мало пока обстреливали. Но люди мокрые, замерзшие. У одного ноги отнялись.

– Доплыть до берега не сумеют?

– Нет, – уверенно покачал головой парень. – Я Волгу свободно перемахивал, но это когда вода теплее. А здесь сам чуть пузыри не пустил. На песке бревна кое-где валяются, сушняк, обломки разные. Ночью можно будет попробовать плоты связать, а сейчас все в норы зарылись. Пулеметами с утра косу причесали, мин с десяток выпустили.

Парня отвели в санчасть. Пока плыл, получил контузию от близко взорвавшейся мины. Повезло, что имелся батальонный врач, который вместе с фельдшером организовал санчасть. Уже оперировали раненых.

Пришел лейтенант Костя Левчук, помощник Орлова. Обходились без начальника штаба. Опытных офицеров не хватало, все они командовали ротами. Половину взводов возглавляли сержанты.

Шустрый молодой лейтенант доложил, что люди находятся на своих местах, готовятся к отражению атаки. В строю четыреста сорок человек.

– Понесли потери во время отражения атаки, да и сейчас то в одном, то в другом месте мина кого-нибудь найдет. Тридцать с лишним человек тяжело раненных. С ними хирург и фельдшер занимаются, но часть безнадежные.

– Что с вооружением?

– Станковый пулемет один, кайзеровский на треноге, аж девятьсот восьмого года выпуска. Но стреляет исправно. «Дегтяревых» – ручных и танкового образца – шесть штук. Противотанковые ружья бережем, патронов мало, вдруг танки пустят. К немецким «самоварам» три сотни мин.

– Противотанковые гранаты среди трофеев не обнаружили?

– Нет, – отрицательно покачал головой круглолицый лейтенант. – Ребята мастерят связки, тол используют.

– Ладно, пойдем глянем, что на берегу творится, – сказал, поднимаясь, Орлов.

Остановившись в траншее напротив песчаной косы, он долго всматривался в бинокль, но, кроме нескольких мертвых тел, ничего не увидел. Его начальник штаба уже глубоко зарылся в песок вместе с уцелевшими бойцами. Роте (или ее остаткам) повезло, что с ними был Майков. Пунктуальный, грамотный в обороне, предусмотрительный штабист, заботившийся о людях больше, чем это было принято на войне.

Они познакомились весной сорок второго под Саратовом, где формировался отдельный парашютно-десантный батальон. Василий Орлов носил тогда капитанские «шпалы», орден Красной Звезды и медаль «За отвагу», полученную за Халхин-Гол. Иван Евсеевич Майков был старшим политруком, тоже носил две награды: знак «20 лет РККА» и скромную медаль «За боевые заслуги».

Они были разные по-характеру, по-разному складывались у обоих служба и семейная жизнь. Василий Орлов, под сто восемьдесят сантиметров ростом, широкоплечий, быстрый в движениях и поступках. И лицо у него было из тех, которые называют мужественными и нравятся женщинам.

Иван Майков, невысокий, худощавый, с подступающей к макушке залысиной. Но под гимнастеркой угадывалось жилистое крепкое тело человека, привыкшего к физическому труду. В отличие от Орлова в армию он пришел без особой охоты. Призвали в двадцать девятом году по путевке райкома партии. Закончил курсы политсостава и долгое время служил политруком роты в разных областях Союза. Следом за ним по гарнизонам моталась его семья: жена, трое дочерей и теща.

Воевал с августа сорок первого, отступал и давно бы сгинул в мясорубке первого года войны, но был назначен политработником в учебный полк, а оттуда в мае сорок второго получил назначение во вновь формируемый воздушно-десантный батальон. Ехал туда по приказу, не представляя, какой с него будет толк. Майков самолеты видел издалека, а в роли лихого десантника вообще себя не представлял.

Ничего, свыкся. Тем более воевали вначале на земле, и лишь к концу сорок второго началась учеба, прыжки с парашютом. В сорок третьем впервые участвовал в небольшом десанте под Ростовом, за что получил орден Красной Звезды.

У Василия Орлова военная биография складывалась по-боевому четко. Через год после окончания военного училища попал на Халхин-Гол, где проявил себя решительным командиром. Случился там даже эпизод, когда лейтенант Орлов встретился с малоизвестным тогда командиром Особого корпуса Георгием Жуковым, будущим маршалом Победы.

Жуков, коренастый, хмурый, с неудовольствием наблюдал, как откатывались после неудачной атаки роты. Приказал найти комбата. Оказалось, что убит. Ротные командиры – кто ранен, кто застрял на склонах высоты. На глаза попался рослый лейтенант, собиравший своих бойцов.

– Кто такой?

– Лейтенант Орлов, командир стрелкового взвода, – лихо отрапортовал Василий.

– Чего копаешься?

– Готовлю взвод к бою.

– Бой уже идет. Так и будь орлом, а не курицей. Поднимай людей в атаку.

– Есть, товарищ комкор!

Тогда шли ожесточенные бои за главенствующую высоту, гору Баин-Цаган. Конечно, не один батальон дрался там, но комкор Жуков давал приказ именно Орлову. Тот, снова лихо козырнув, собрал людей и провел успешную атаку.

Через час-два они встретились снова, командир корпуса Жуков и лейтенант Орлов. Василий хотел доложить об успехе, но его оттеснили. Жуков быстрым шагом прошел мимо, осматривая взятую высоту, разбитые орудия, трупы японцев. Кто-то из свиты, в звании полковника, похлопал лейтенанта по плечу:

– Молодец, лихой парень. Иди, перевяжись. Георгию Константиновичу не до тебя.

После победы под Халхин-Голом в личном деле уже старшего лейтенанта Орлова, награжденного медалью «За отвагу», появилась запись, что за умелые и решительные действия он получил благодарность от руководства советской группы войск в Монголии. То бишь от Жукова, который вскоре стал начальником Генерального штаба РККА.

Неплохо складывалась служба у Василия Орлова. Войну встретил командиром стрелковой роты, а в мае сорок второго был назначен командиром отдельного парашютно-десантного батальона, быстро вырос до майора. Когда на базе батальона создавалась десантная бригада, был уверен, что станет комбригом и получит подполковника. Ивана Майкова, с которым неплохо сработался, планировал на должность комиссара бригады.

Но ожидания не сбылись. Ссылаясь на недостаток опыта, майора Орлова оставили в должности командира батальона. Даже не отдельного (на правах полка), а обычного номерного, в составе бригады. Принимай третий батальон и выше пока не прыгай! Не помогла запись в личном деле о храбрости под Халхин-Голом и два ордена, честно заработанные в боях.

Сыграли свою роль и некоторые отрицательные черты характера. Коммунист Орлов любил гульнуть, развелся с первой женой, а это значит – не совсем морально устойчив. Был невоздержан на язык, говорил прямо что думал. Это осуждалось больше всего и раза два становилось предметом разборов на партийных собраниях.

– Вы, боевой командир, – отчитывал его комиссар или политработник, присланный свыше, – а рассуждаете, как неграмотный обыватель. Откуда такие упаднические настроения, что германская техника лучше нашей, а наши военачальники принимают сплошь неправильные решения?

– Пулеметы у фрицев сильные, – осторожно замечал Орлов. – И авиации пока больше. Чего ж тут скрывать? Надо правильно оценивать противника.

– Вы лучше вспомните разгром фашистов под Москвой. Это лучше всякой болтовни говорит, на чьей стороне сила.

В общем, решили, что рановато ставить боевого, но политически незрелого комбата на должность командира бригады. Пусть еще повоюет, наберется ума и опыта.

Новый комбриг угадал крепко задетое самолюбие Орлова. Видел, что командир он энергичный и перспективный. Опасался, вдруг поднимет связи, начнет продвигаться вверх и, не дай бог, сковырнет нового командира бригады, ничем особым себя не проявившего.

Оберегая свою должность, поставил Василия Семеновича Орлова даже не во главе первого батальона (главный кандидат на замещение выбывшего в бою комбрига), а отодвинул едва не в самый хвост. Это ударило по самолюбию еще сильнее. Считай, крепко двиганули вниз командира полкового уровня, которому сам Жуков на Халхин-Голе ответственное дело поручил. Василий Орлов удары держать умел, напора в службе не убавил и вывел третий (слабоватый) батальон в первые ряды.

А тут этот неудачный десант. Поднимало настроение, что его люди раскатали немецкую саперную роту, отбили с утра атаку и держат плацдарм на берегу, о котором знает высокое командование и верит в майора.

Вместе с лейтенантом Костей Левчуком обходил траншеи, говорил с людьми. Среди его подчиненных находились и бойцы второго батальона, а сам комбат, по слухам, погиб в бою во время приземления. Так что на Василии Орлове теперь два батальона, хоть и неполных. Остановился возле пулеметного расчета:

– Как с боеприпасами?

Белобрысый сержант, неплохо оборудовавший позицию, доложил:

– Пять полных дисков…

– И все?

– К «дегтяреву» все. У второго номера полторы сотни патронов к ППШ. Трофейная винтовка и к ней обойм двадцать. Гранаты есть, двенадцать штук.

Ясно. Дальше спрашивать не о чем. Такого запаса максимум на день хватит. Да и то если фрицы сильно атаковать не станут. Немного подняли настроение минометчики и старшина. К двум трофейным трубам мин оставалось пока достаточно, да и патронами у немецких минометчиков ребята разжились неплохо.

Старшина Георгий Золотарь доложил, что захвачено несколько ящиков винтовочных и автоматных патронов, а также гранаты.

– Ну-ка, покажи.

Ящики громоздились штабелями в складе, защищенном тройным накатом из просмоленных шпал. Умеют суки-фашисты строить. Даже маскировка такая, что с десяти шагов склад не заметишь.

– Тут не несколько, а запас приличный. Раздай часть людям.

– Пока нужды нет, – вежливо дышал в сторону хвативший спирта старшина. – Если вы пулеметчиков имеете в виду, которые неподалеку от меня, так у них трофейный автомат имеется и цинк на полтысячи патронов к нему.

– Ты спиртом не слишком увлекайся. В санчасть отнеси.

– Уже отнес. Трехлитровую флягу, консервы и мед фрицевский в картонных баночках.

Георгий, или проще Гоша Золотарь, преданно смотрел на комбата. Крепкий в груди и плечах, светло-рыжий старшина дело свое знал. Людей покормил, доварив с помощниками в полевой немецкой кухне картошку со свининой. Раненым вскипятил кофе из яркой банки.

Да и выглядел старшина по-боевому. Трофейный автомат за спиной, а вместо «нагана» тоже трофейный пистолет в желтой кожаной кобуре.

– Сам добыл или у бойцов выцыганил?

– Автомат сам отбил. Фрица из «нагана» срезал. А «парабеллум» молодняк подарил, он с ним все равно не умеет обращаться.

– Хорошо, Георгий, – одобрил активность старшины комбат, – обшарь все закутки. Боеприпасы под строгий учет. Неизвестно, сколько нам здесь находиться.

– Есть под строгий учет!

– А место для обороны неплохое.

– Хорошее место. Не зря немцы здесь укрепления строили. С обеих сторон овраги берег защищают. По фронту промоины, низина… Но танки все равно пройдут.

– Если пройдут, то и нас не останется. Ребята мастерят разные штучки из тола. Ты тоже подумай.

– Канистра бензина есть. И бутылок пустых с полсотни.

– Когда выпить-то успели?

– За нашими не угонишься, – лицемерно вздохнул старшина. – Будем заливать в них бензин. Против танков очень даже сгодятся.

Орлов и Левчук направились дальше. Их обход прервал начавшийся минометный обстрел, а затем с левого берега передали по рации, чтобы усилили внимание.

– Ждите гостей, – доносилось сквозь треск помех. – Как слышно?

– Хреново слышно. Будем ждать.

– И поддержите всеми видами оружия.

– Поддержим, – пробормотал Василий Орлов, положив трубку.

Немцы активно использовали глушилки, чтобы лишить связи прорвавшиеся на правый берег подразделения. Смысл сказанного комбат Орлов понял. Готовится переправа на их участке. Только когда? Неужели среди дня, когда понтоны и плоты будут как на ладони? Или все же умные штабные головы дождутся ночи?

В отличие от Сталинграда, где переправы шли ночью (да и то несли огромные потери), на Днепре на время суток не смотрели.

– Разницы нет, – утверждало высокое начальство. – Ночью все освещено ракетами, а днем хоть какая-то внезапность.

Замполит Майков из своей песчаной норы, слегка укрепленной мелкими бревнами, с удивлением смотрел, как от левого берега отчаливают плоты разного размера, несколько лодок, понтон с легкими противотанковыми пушками. Рассекая водную гладь, вперед вырвались два американских вездехода-амфибии, вооруженные крупнокалиберными пулеметами.

Из леса на левом берегу вела довольно интенсивный огонь наша артиллерия. Но лес находился в километре от берега, и разброс снарядов был велик. Эффективного артиллерийского прикрытия не получалось.

Капитан Майков, старавшийся угадать в любом действии целесообразность, не мог понять, зачем пустили вперед быстроходные амфибии. Высадить штурмовую или разведывательную группу? Она ни к чему. На правом берегу имеется хоть и небольшой, но плацдарм. Может, торопятся высадить командиров, которые будут руководить переправой?

Ответа на свои вопросы он бы все равно не получил. А немецкая артиллерия и пулеметы уже обстреливали переправляющуюся воинскую часть. Замполит понял, что тарахтящий медлительный понтон, плоты, которые двигались с помощью больших самодельных весел, и даже быстроходные вездеходы-амфибии обречены.

Столбы разрывов сужали круг, приближаясь к цели. За годы войны бывший мастер хлебозавода научился хорошо различать калибр немецких снарядов.

Чаще всего летели 75-миллиметровые осколочно-фугасные заряды из легких скорострельных пушек и 80-миллиметровые мины. Близкий взрыв подкинул один из плотов, в воду сбросило гребца с обломком весла.

Еще один снаряд взорвался на понтоне, загруженном до бортов людьми, пушками-«сорокапятками», боеприпасами. Взвился столб дыма, взлетели мелкие и крупные обломки, человеческие тела. К 75-миллиметровым снарядам прибавились более мощные заряды 105-миллиметровых гаубиц.

Это оружие было куда серьезнее. Осколочно-фугасный снаряд весом пятнадцать килограммов развалил надвое плот. Среди водяной пены и разорванных бревен виднелось несколько голов уцелевших бойцов. Одновременно с гаубицами дружно ударили пулеметы, в том числе крупнокалиберные.

Головной вездеход-амфибия тонул, получив несколько пробоин от близко рванувшего снаряда. Экипаж, четыре человека в оранжевых спасательных жилетах, плыл по направлению к понтону. Яркий цвет жилетов действовал на немецких пулеметчиков, как красный цвет на быка.

Трассы перехлестывали тела, выбивая крошево пробковой начинки жилетов и брызги крови. Все четверо были уже мертвы, но жилеты держали тела на плаву. Пулеметы, не унимаясь, взбивали вокруг них фонтанчики бурой от крови воды. Сквозь выстрелы доносились возбужденные крики немецких солдат. Зрелище смерти захватывало их, не давая оторваться от спусковых крючков «машингеверов».

Второй вездеход дымил и двигался рывками, пытаясь добраться хотя бы до песчаной косы. Его крупнокалиберный пулемет вел отчаянный поединок с зенитным 37-миллиметровым автоматом на берегу. Снаряд разнес стекло и убил водителя. Пулемет продолжал стрелять, но сразу два или три снаряда накрыли амфибию, и она стала медленно погружаться в воду.

Течение пронесло мимо косы тонущую искореженную машину. Рядом покачивалось на волнах тело одного из бойцов в знакомом оранжевом жилете.

Капитан Майков, несмотря на отчаянное положение третьей роты, уже наметил цели. Отсиживаться в норах, когда шло методичное уничтожение десятков бойцов, он не позволил бы ни себе, ни подчиненным.

С косы отчетливо просматривался береговой откос, с которого вели огонь два пулемета и приземистая противотанковая пушка, получившая кличку «гадюка» за длинный тонкий ствол со змеиной головкой дульного тормоза.

«Гадюка» имела точный бой и в очередной раз угодила в понтон. Достать ее снизу вверх (уступ был высотой метров семь) было невозможно, но языки пламени двух пулеметов МГ-34 виднелись отчетливо. До цели было метров шестьсот, а в распоряжении Ивана Майкова имелся лишь один ручной пулемет Дегтярева. Автоматы ППШ на таком расстоянии бесполезны. Кроме пулемета можно было использовать несколько карабинов.

Чтобы не подставлять всех своих людей, капитан приказал открыть огонь из «дегтярева» и карабинов. Сам он тоже вооружился карабином и выпускал пулю за пулей в хорошо заметные пасмурным осенним днем вспышки «машингеверов».

Этот безнадежный поединок, продиктованный желанием помочь людям, гибнущим на открытой воде, сразу обернулся для третьей роты новыми потерями.

Немцы, азартно расстреливающие плоты и лодки, порой поднимались в рост для лучшего обзора. Один из пулеметов вел огонь с зенитного станка. Бегали подносчики боеприпасов, командир группы наблюдал за происходящим в бинокль, стоя в открытом окопе.

Пулеметчики Майкова и несколько метких стрелков сумели достать пулями расчет зенитного «машингевера», ранили командира группы. В сторону косы развернули «гадюку» и один из пулеметов. Точные выстрелы и пулеметные очереди сверху вниз легко находили цель.

Песок плохо спасал от пуль и тем более от снарядов. Стрелков выбивали один за другим. Неподалеку от капитана взорвался снаряд, раскидав пулеметчиков. Майкова завалило песком, он с трудом выбрался. Капитан увидел, как частые артиллерийские разрывы буквально перепахивают узкую косу. Песок быстро впитывал кровь погибших и раненых десантников.

Роту бы наверняка добили, но помог Орлов. На уступ полетели мины одного из трофейных минометов, открыл огонь отбитый ночью станковый пулемет МГ-08. «Гадюку» повредило взрывом, немецкие пулеметчики укрылись в траншее и прекратили стрельбу.

Однако, несмотря на помощь батальона Орлова, переправа быстро уничтожалась другими огневыми точками. Затонул понтон, получив несколько гаубичных попаданий. Два оставшихся плота прошили пулеметные трассы. На одном из них уже не осталось живых бойцов. Тяжелое неуклюжее сооружение, качаясь на волнах, несло по течению.

Несколько погибших лежали на дощатом настиле рядом с деревянными, оцинкованными ящиками и минометом на тележке. Пули щелкали о доски, снова пробивали мертвые тела. Из разбитого ящика высыпалась горка золотистых винтовочных патронов. Крупнокалиберная очередь зажгла боеприпасы, патроны взрывались пачками, взлетали вверх мелкими дымными ракетами.

Еще один плот упрямо тянул к берегу. Там тоже лежали погибшие. Расчет «максима» вел огонь, а человек восемь, наваливаясь на самодельные весла, толкали плот вперед.

Молодой десантник, лежавший рядом с замполитом Майковым, застонал от бессилия:

– Что же это творится, товарищ комиссар?

Мина взорвалась рядом с плотом, сбросив в воду сразу двоих бойцов. Следующая взорвалась между бревнами. Плот расползался, затонул «максим», кто-то из расчета цеплялся за бревно.

Десантник, вскочив, грозил кулаком непонятно кому. Пулеметная очередь взбила фонтанчики песка у него под ногами. Майков повалил парня:

– Прекрати истерику!

Переправа была полностью уничтожена. В берег ткнулась единственная уцелевшая лодка с пятью-шестью бойцами. Еще двое бойцов плыли к косе. Они выбрались на отмель и без сил растянулись на мокром песке. Подбежавшие десантники помогли им подняться и дойти до песчаных окопов.

Иван Евсеевич Майков, продолжавший осматривать в бинокль водную гладь, увидел, как наискось, с севера на юг, движется множество понтонов и плотов. Их тоже нещадно обстреливали, но первый переправившийся отряд и огонь батальона Орлова в какой-то степени отвлекли внимание немцев. Они азартно вели огонь по переправе и десантникам, дав возможность другому подразделению преодолеть половину водного пространства.

Эта группа плотов, понтонов, лодок тоже несла потери, но часть ее приближалась к большому плацдарму южнее участка, который удерживал батальон майора Орлова.

– Приманка, – бормотал Иван Майков. – Дорогие у нас приманки. С полтысячи жизней угробили… не меньше.

Замполит не имел права так говорить. Его обязанностью было поддерживать любые действия командования и поднимать боевой дух личного состава. Но капитан столько насмотрелся на войне, что его нередко прорывало.

– Днем на плотах. Да им час потребуется, чтобы реку пересечь. Живые мишени…

К замполиту подвели одного из уцелевших красноармейцев. Перед ним стоял светловолосый сержант, босой, в насквозь промокшей гимнастерке и брюках. Десантники дали ему бушлат, чтобы согреться. Поверх бушлата на плече висела винтовка. Ремня, подсумков и другой амуниции у сержанта не было. Видимо, едва выплыл, но оружие сохранил.

– Представьтесь, – хриплым простуженным голосом сказал Майков.

– Сержант Антон Пичугин, – так же хрипло ответил застывший в холодной воде светловолосый парень. – Командир отделения 618-го стрелкового полка.

Сквозь распахнутый ватник на гимнастерке виднелась ленточка за ранение и медаль «За боевые заслуги».

– Тяжко вам пришлось, – не зная, что сказать еще, проговорил Майков.

– Тяжко, – подтвердил сержант.

– Налейте ему спирту, что ли. Может, сухая одежка найдется.

– Найдем, – ответил кто-то из десантников. – Пошли, Антоха. Согреешься, перекусишь вместе с товарищем.

Он кивнул в сторону другого выплывшего красноармейца. Тот сидел на песке, накрытый шинелью, и мелко дрожал, всхлипывая от напряжения. Он, как и сержант, выжил чудом и все еще не мог поверить в свое спасение.

По откосу карабкались вверх еще пятеро красноармейцев. Им помогали десантники Орлова. В лодке находились также ящики с патронами, гранаты, мешок сухарей, консервы.

– Ну, вы молодцы! – хлопнул одного из них по плечу Костя Левчук. – И сами прорвались, и припасы доставили.

– Может, и молодцы, – угрюмо отозвался старший сержант лет сорока. – А два батальона, бронебойная рота и батарея «сорокапяток» накрылись. Людей, как березовые чурки, в огонь кидают.

Обстрел наверху усилился. Чей-то командирский голос отдавал команды. А другой голос воскликнул:

– Танки… Ну вот и дождались.

– Поторапливайтесь, ребята, – сказал лейтенант Левчук вновь прибывшим. – Занимайте места в окопах.

– Ясно, что не чай пить прибыли, – отозвался старший сержант и, махнув рукой своему отделению, побежал к траншее.

Глава 3. В тылу врага

даже в полдень здесь, в глубине леса, среди высоких сосен, березняка, сплетения жестких непроходимых зарослей вяза, было сумрачно и неуютно. Бойцы без сил валились на хвою, некоторые мгновенно засыпали. Другие, несмотря на усталость, не могли отойти от событий бесконечно долгой ночи.

Собравшись кучками, возбужденно вспоминали прыжки в пронизанную ветром и светящимися трассами ночь. Высокий черноволосый десантник, сняв шапку, напряженно прислушивался к лесной тишине. Автомат он держал наготове, а в расширенных глазах отчетливо проглядывалась тревога, готовность немедленно стрелять, куда-то бежать.

– Ложись, отдыхай, Тельпугов, – негромко окликнул его Илья Якушев.

Боец посмотрел на младшего лейтенанта и показал рукой направление:

– Шум какой-то… Кажись, ветки трещат.

– Ветер наверху, листья падают.

– А может, фрицы? Они ведь здесь кругом.

– Посты расставлены, отдыхай.

Якушев никак не мог вспомнить имени десантника и слегка похлопал его по плечу. Тот дернулся, лицо судорожно перекосилось, палец лежал на спусковом крючке ППШ.

– Э, смотри, не стрельни. Забыл, как тебя зовут.

– Николай. Из шестой роты я… а других из нашей роты что-то не вижу.

– Спят они. Дай автомат, гляну.

Десантник послушно отдал автомат. Илья отомкнул наполовину пустой диск, осторожно вытащил патрон из казенника.

– Я тоже пойду в караул, – протянул руку за своим оружием Николай Тельпугов. – Не могу спать, вспышки перед глазами, и земля вертится.

– Утомился ты. Нервы. Ложись и автомат не вздумай заряжать. Стрельнешь ненароком, весь лагерь переполошись.

Бойца никак не удавалось успокоить. Он торопился высказать все, что пережил ночью, говорил сумбурно, не отпуская рукав Якушева:

– Два снаряда крыло пробили. Только брызги огненные, а взрывов не слышно, моторы гудят. Я вниз шагнул, парашют раскрылся, рядом дружок летит. Гляжу, за нами вслед «Дуглас» валится. Крыло отдельно, а корпус прямо на меня. Думал, конец настал, а он штопором кувыркается и, как снаряд, вниз несется. Кто-то парашютом за киль зацепился, так я его крик за полкилометра слышал. А потом пулеметы с земли огонь открыли…

Кое-как успокоив бойца, Илья Якушев вернулся на поляну. Здесь собрались командиры, обсуждавшие положение. Неподалеку саперы строили шалаши и навес для раненых.

От немцев рота оторвалась. Надолго или нет, неизвестно, но в настоящий момент раненые оставались главной проблемой. Санинструктор Воробьев в перемазанном кровью комбинезоне докладывал Морозову:

– Тяжелых одиннадцать человек. Если врача или фельдшера не найдем, помрут ребята. У кого грудь-живот прострелены, у некоторых кости перебиты. Пулеметные пули кости на осколки крошат. Ампутации требуются. А у меня бинты да йод. Врача искать надо, Федор Николаевич.

Этих «надо» накапливалось много. Искать командование, другие подразделения десантных бригад, срочно пополнить боезапас, без которого рота может погибнуть при первой же облаве.

Лейтенант Бондарь поглаживал подвешенную к груди раненую руку. Морщась от боли, сказал, что людей беспокоить пока не стал. Выборочно опросил на ходу человек двадцать. К отечественным ППШ осталось в лучшем случае по тридцать-пятьдесят патронов. К трофейным МП-40 немного побольше, но проблему они не решат, этих автоматов немного. К карабинам, нашим и трофейным, запас у бойцов есть. Но расстреляны все ленты трофейного МГ-42, а к двум нашим «дегтяревым» осталось по неполному диску.

– Либо остаемся без пулеметного прикрытия, – рассуждал лейтенант, – либо забираем патроны у бойцов и снаряжаем пулеметы.

Морозов молча выслушал Воробьева, Бондаря, старшину, который доложил, что часть НЗ (консервы, сухари, сало) утеряна и еды хватит в лучшем случае на пару дней. Покурили, обменялись мнениями, затем отрывисто заговорил Морозов:

– Людей через час будить. Сформировать три группы и до ночи осмотреть окрестности. С местными жителями в контакт не вступать, боевых столкновений также по возможности избегать. Строить шалаши, ночи холодные, люди застудятся.

– Раненые… – снова начал было Воробьев, но лейтенант его перебил:

– Помню. Возможно, отыщем более крупные группы десанта. Там должны быть врачи. Но на «авось» надеяться не будем. На карте значится деревня километрах в десяти отсюда. Павел, глянь сюда.

Сержант Чередник посмотрел, кивнул.

– Попробуй дойти до нее. Если есть фельдшер или акушер, забирай его со всеми инструментами и веди к нам.

– Понял.

– С собой возьмешь пяток бойцов, этого хватит. Якушев, сформируй отделение, захвати ручной пулемет и пройдешь вдоль дороги. На открытые места не высовываться.

Третью группу во главе с сержантом Олегом Бородиным лейтенант отправил проверить, нет ли погони, и тоже поискать другие отряды десантников. Приказал всем вернуться до темноты.

– До темноты всего часов пять осталось, – глянул на часы лейтенант Бондарь.

– Главная цель – выяснить, что и кто вокруг нас. Пяти часов хватит. А часы у тебя, Леня, крепкие. Пуля рядом ударила, а они тикают.

Командиры не слишком весело посмеялись, а Бондарь заявил, что часы Кировского завода и не такие удары выдерживали.

– И еще, – после короткого молчания добавил Морозов. – Живым, в случае чего, в плен не сдаваться. Иначе всю роту под удар подставите. Фрицы умеют развязывать языки.

– Наши ребята не такие… – начал было Бондарь, но Федор оборвал его:

– Такие – не такие, а приказ слышали. Здесь не колхозное собрание, пустой болтовни мне не надо.

Бондарь обиженно засопел, но больше в распоряжения Морозова не лез.

– Радиста хорошо бы отыскать, – заканчивая инструктаж, сказал Морозов. – Четыре рации на батальон выдавали. Без связи нам туго придется.

– Будем искать, – коротко отозвался младший лейтенант Илья Якушев.

Назначенные разведгруппы собрались быстро, и двинулась каждая по своему маршруту. Старшина обходил десантников, вооруженных карабинами, и собирал патроны для пулеметов. Бойцам поопытнее оставлял по пять-шесть обойм. Тем, кто помоложе, по паре-тройке. Если кто начинал спорить, терпеливо объяснял:

– Без пулеметов не обойдемся. Немцы ударят, только они смогут отход обеспечить.

Санинструктор Воробьев снова подошел к Морозову:

– Федор Николаевич, двое раненых умерли. У третьего гангрена на руке. Надо резать, иначе умрет, как те двое.

– Значит, будешь резать.

– Я не хирург.

– Я тоже. Но держать человека помогу. Пошли, покажешь.

Когда шагали к временной санчасти, лейтенант увидел, как санитары роют неглубокую яму. Рядом лежали два тела, с лицами, накрытыми чистыми тряпицами. Желтые руки были сложены на груди. Морозов снял шлем, на минуту остановился.

– Мы глубоко рыть не сможем, – сказал один из санитаров. – Земля корневищами переплетена, а лопатки у нас саперные. Гнутся. Авось не обидятся ребята. А, товарищ ротный?

– Как получится, – ответил Федор. – Метр с четвертью хватит.

– Мы тоже так думаем.

Никто из них не знал, что это не последние потери, которая понесет до ночи десантная рота, сумевшая провести два ожесточенных боя и вырваться из кольца.

Группа, которую возглавлял сержант Чередник, через пару часов добралась до хутора, отмеченного на карте. Занимавшийся с детства охотой, которая в зимнее и осеннее время кормила семью, Павел хорошо ориентировался на местности. Шел осторожно впереди и сумел заметить пост на окраине хутора.

Тяжелый мотоцикл «БМВ» был замаскирован ветками, но предательски отсвечивало зеркальце на руле. Да и по другим признакам забайкалец Чередник метров за триста определил присутствие людей. Поднимался легкий дымок небольшого костра, который он сразу почуял, как и услышал стрекотанье сорок.

Взад-вперед медленно пролетели несколько ворон, а пара птиц терпеливо сидела на тополе в надежде, что люди рано или поздно уйдут, оставив после себя, как всегда, что-то съедобное.

Через оптический прицел Павел разглядел пост, состоявший, как и его группа, из шести человек. Двое немецких солдат и четверо полицаев. Обычно посты выставляют меньшие по количеству, а здесь, считай, целое отделение с пулеметом «максим».

Это уже не пост, а засада. Хоть и не слишком умело скрытая, но хорошо вооруженная. Насколько Чередник знал, тяжелые пулеметы имелись в полицейских участках в небольшом количестве. Немецкие комендатуры повязали полицаев круговой порукой, заставив участвовать в карательных операциях и расстрелах заложников. В то же время, не слишком доверяя своим помощникам, ограничивали количество пулеметов и боеприпасов для полиции.

Чередник отвел группу подальше, а сам в течение часа наблюдал за хутором. Стало ясно, что попасть туда не удастся. Он разглядел еще два патруля, один из них конный. На возвышенности стоял бронетранспортер с крупнокалиберным пулеметом.

– Уходим, здесь делать нечего, – сказал Павел. – Поджидают они нас.

Возвращаясь кружным путем, набрели на пасеку. Чередник вместе с одним из бойцов зашел туда и смертельно напугал деда-пасечника. Он был из тех восточных украинцев, которые хорошо говорят по-русски и к Красной Армии относятся неплохо. Но общение с ним получилось не то, которое ожидал забайкалец Зима.

– Уходите… бога ради, уходите, – твердил старик. – Немцы и полицаи ни вас, ни меня не пощадят.

– Ладно, набери нам хоть меду с ведро. Или жалко?

– Да мне и бидона не жаль. Но обнаружат у вас мед, сразу догадаются, где его взяли. И мне, и бабке конец. Семью в хуторе тоже не пощадят, а у меня одних внуков четверо. Уходите! Я ведь обязан немедленно о вашем приходе полицию известить.

Павел Чередник, потерявший за годы войны брата, несколько родственников и почти всех друзей, встряхнул деда за шиворот, с трудом удержавшись, чтобы не ударить. Крепкий был старик, хоть и прикрывался спутанной полуседой бородой, линялой рубахой и ветхим пиджаком.

– Тебе сколько годков?

– Шестьдесят один…

– Силенка есть, и прожить лет до девяноста настроился. Войну в тихом месте пережду, пусть другие воюют и подыхают. Что, думаешь, ждать буду, пока ты нас закладывать побежишь? Прибьем, как паршивую овцу, и дом твой спалим. Мед фашисты да полицаи жрут небось.

– Заставляют сдавать, – выдавил дед, моргая и отводя взгляд в сторону.

– На меня смотри! – прикрикнул Павел.

В глазах деда плескался не только страх, но и скрытая злость. Пришли чужаки, грозят, харчи требуют, а ему расхлебывать. Все равно ведь докладывать придется. Обнаружат следы, повесят на воротах. Специально насчет парашютистов предупреждали, чтобы сообщали немедленно.

– Перекусите здесь, а с собой не берите. Старуха скоро вернется, разболтает языком. Медовухи нацежу, хлеб хороший есть.

С год назад Чередник, тогда еще новичок, попал в такую же ситуацию. Зашли к леснику, попросили поесть. Тот их хорошо угостил, налил выпить, рассказал про обстановку в округе. И командир их, лейтенант из молодых, кивал, сочувствуя леснику, страдающему под фашистом.

– Ничего, потерпите, – говорил подвыпивший лейтенант. – Скоро ударим как следует, побежит немец без оглядки.

– Дай-то бог, – вздыхал лесник.

А чем хвалиться было в октябре сорок второго? Сплошные неудачи и «котлы». Полстраны под немцем, в Сталинграде бои на кромке берега шли, вот-вот возьмут город. Многие ждали, что до зимы развалится Красная Армия и добьются немцы победы. Видимо, в этом был уверен и тот лесник.

Уходили от него выпившие, веселые, с харчами в запас. А через час догнали их полицаи на лошадях. Быстро и четко действовали. Это на плакатах полицаев в роли пьяных свиней изображали. Выглядывают из подворотни, морды небритые, трусливые, а винтовки в грязи валяются. На самом деле многие не за страх против своих воевали. И умели делать это неплохо.

В группе тогда пятеро десантников было. Смелые, отчаянные ребята, ничего не боялись. Подумаешь, десяток полицаев! А у нас автоматы и пуд презрения к предателям. Рассчитывали лихостью и бесстрашием «бобиков» припугнуть, пострелять всех и к своим прорваться.

Однако получилось по-другому. Десять или одиннадцать полицаев под командой опытного дядьки, хорошо повоевавшего в Гражданскую, взяли пятерых десантников в клещи. Прижали к земле огнем из «дегтярева», а сам дядька, рослый, быстрый, с седыми усами, стрелял из «трехлинейки», попадая точно в цель.

Наповал срезал дружка Паши Чередника, тяжело ранил лейтенанта. Ворочаясь, с перебитой ключицей, лейтенант клял себя за доверчивость и шептал троим парням:

– Уходите… мне все равно пропадать.

Трое, и среди них Чередник, уходить не хотели, боялись позора больше, чем смерти, – командира раненого бросили. Видя, что подчиненные твердо решили разделить его судьбу, лейтенант подозвал Чередника, тогда еще рядового бойца:

– Паша, ты хорошо стреляешь. Попробуй сними усатого.

– Не знаю, получится из автомата или нет.

– Одиночным бей. У ППШ патроны сильные, маузеровские. За двести метров снимешь… Иначе все пропадем.

Хорошо прицелившись, подковал усатого. Угодил в бок или грудь, вывел из строя. И ребята, ободренные успехом, открыли более меткий огонь короткими очередями. Но вырвались из той заварухи лишь двое – Паша Зима и парень из Куйбышева.

Много времени прошло, всякое бывало, а тот случай запомнился навсегда. И как сладко улыбался лесник со своей женой и молоденькой дочкой, и как хладнокровно из «трехлинейки» выбивал десантников полицай с седыми усами.

Второй раз на одни и те же грабли сержант Чередник наступать не хотел. Всего шаг оставался пасечнику до смерти. Готов был Зима взять грех на душу, чтобы не рисковать группой. Но дед (да какой там дед, мужик в силе!), почуяв недоброе, сорвал со стены икону, бухнулся на колени и, заикаясь, клялся детьми и внуками, что не выдаст товарищей красных бойцов и поможет всем, что в его силах.

Выволок двадцатилитровый бидон меда, сала в холстине килограмма четыре, хлеба, сухарей. Торопясь, разливал по флягам крепкую настойку. Отдельно поставил черепок с прополисом.

– Лечебное средство, раны смазывать. Инфекцию уничтожает. В аптеках ни за какие деньги не купишь. – И умоляюще глянул на сержанта: – Уходите, ребята, ради бога. Я тут ваши следы замету. Среди полицаев такие волки, что по подошвам все определят.

– Ладно, мужик, не суетись, – сказал Чередник. – Если выдашь, конец и тебе, и твоему отродью. Фронт приближается. Думаешь, Днепр Красную Армию остановит? Через неделю-другую наши здесь будут.

Пасечник по-прежнему суетливо переставлял с места на место горшки, смахивал крошки со стола и тревожно сопел.

– Что, не слишком рад? – усмехнулся сержант Павел Чередник, отхлебывая из бутыли настойку. – Давай кружки, выпьем и закусим по-быстрому.

Дед пытался резать хлеб. Нож выпал из рук и брякнулся на пол. За столом распоряжались сами, поглядывая на пасечника.

– Не очень ты приходу наших радуешься, – сказал кто-то из десантников. – Наверное, с фрицами хорошо спелся.

– Спелся, спился! – вдруг фальцетом выкрикнул дед. – Все приходят, требуют, грозят. Пропади она пропадом такая жизнь.

– Угомонись, страдалец! – цыкнул на него сержант. – Дети небось в полиции служат.

Пасечник промолчал. Оголодавшие бойцы жадно доели хлеб с квашеной капустой, допили настойку. Когда уходили, Павел предупредил:

– Ты не слишком торопись нас полицаям сдавать. Без боя не обойдется. Тогда твое добро точно сожгут.

Группа сержанта Чередника вернулась до темноты в расположение роты. По дороге благополучно обошли еще один патруль, отделение с пулеметом и стерегущий дорогу бронетранспортер. Обложили десантников, жди облавы.

Но не всем группам повезло, как опытному бойцу и охотнику Павлу Зиме с его людьми.

Младший лейтенант Илья Якушев вел к дороге отделение из семи человек с ручным пулеметом. Кроме разведки, Морозов дал ему задание при возможности ударить по небольшой вражеской группе, взять «языка» и разжиться боеприпасами.

– В бой не ввязывайся, – повторил еще раз Морозов. – Какой-нибудь одиночный грузовик или обоз из трех-четырех повозок. Чтобы быстро и результативно. Если встретишь наших, задание отменяется. Важнее наладить связь со штабом бригады, чтобы не бродить по лесу, а соединиться с главными силами.

Илья Якушев, невысокий, округлый в плечах и груди, был похож на медвежонка. До войны жил в небольшом степном поселке в Астраханской области, недалеко от соленого озера Баскунчак. С шестнадцати лет работал на предприятии «Бассоль».

Труд был тяжелый. От густой соленой рапы тело покрывалось мелкими язвами, которые долго не заживали. Правда, платили хорошо, давали талоны на мясные обеды. А в орсовском буфете, кроме некоторых дефицитных продуктов и шоколада, можно было выпить холодного кумыса.

Мужики употребляли пенистый напиток вместо пива. Дешево и сердито. Опрокинешь пару-тройку бутылок, настроение повышается, и голова приятно кружится. Илья Якушев грузил тяжелые мешки на платформы, разгребал горы сохнувшей на горячем солнце соли.

Стал мускулистым, как борец (он и раньше слабаком не был), правда, лоб и щеки от мелких язв покрылись шрамами, как от оспы. Девки в райцентре показывали на него пальцами и смеялись:

– У тебя что, черти горох на лбу молотили?

Но это дуры-малолетки. В своем поселке девушки на Илью заглядывались. Крепкий, неглупый парень, который обнимет так обнимет. Разведенка, Таня из весового склада, как-то окинула его странным взглядом и спросила:

– Ты чего, Илюша, на танцы не приходишь?

– Не вырос еще, – вроде в шутку ответил Илья.

Ему тогда восемнадцать стукнуло, но насчет гулянок и танцев был он не большой охотник.

– Приходи, – улыбнулась Таня.

А Илюхе стало вдруг неспокойно от этих слов и взгляда. В субботу оделся получше, пришел. Девчонок много было, а Таня, старше и опытнее других, сразу прибрала парня к рукам. Танцевали, пошли провожаться, а ночь провел он в летней кухне на дворе у Татьяны.

Сначала целовались. Таня, видя, что кавалер теряется и не догадывается даже пуговицы на кофте расстегнуть, разделась сама. Илья растерялся, впервые увидав обнаженное женское тело. Едва не убежал.

– Ты чего такой робкий? За грудь меня возьми, что ли. Или не нравлюсь?

– Нравишься.

Когда провел пальцами по груди и бедрам, словно обжегся. А что дальше было, с трудом вспоминал. Домой вернулся вымотанный, перед глазами стояла первая в его жизни женщина.

Мать только вздохнула, а отец, не сдержавшись, накричал, едва не влепил затрещину.

– Тебе всего восемнадцать, а загуливаешь, как взрослый мужик. Не рано ли?

– А мешки с солью по три пуда на горбу таскать не рано? – огрызнулся Илья.

На том инцидент был исчерпан. Илья продолжал встречаться с Татьяной. Ему казалось, это и есть настоящая любовь. Но когда заговаривал про свои чувства, Таня лишь смеялась и закрывала ему ладошкой рот.

– Хорошо тебе со мной?

– Хорошо… Такого никогда еще не было.

А вскоре началась война. Первое время работников «Бассоли» в армию не призывали, дали броню. Для нужд армии требовалось огромное количество соли, и работали часов по четырнадцать в сутки.

В этот период как-то незаметно прекратились отношения с Таней. У нее появился мужчина, за которого она вроде бы собиралась замуж. Да и тяжелая, изнуряющая работа не оставляла времени для переживаний.

В конце первой военной зимы забрали на фронт отца, а через месяц Илью Якушева. Отец сгинул бесследно в сражении под Харьковом, где наши войска в мае сорок второго потерпели крупное поражение. Илью зачислили в пехотно-пулеметное училище, где он проучился полгода и получил звание «младший лейтенант».

Какое-то время воевал в Сталинграде (там жизнь короткая у всех была), прошел такую школу, которая и не приснилась бы. Дрались с немцами в упор, удерживая узкую полоску берега.

Порой складывалось, что его взвод на втором этаже оборону держал, а на первом немцы укрепились. Там научился стрелять первым на любой шорох, ходить в ночные рейды и жить одним днем. Когда Илью ранили и переправляли в тыл через Волгу, из сорока человек его взвода «старичков» осталось человек пять. Остальные погибли.

После госпиталя в запасном полку на Якушева обратил внимание майор – «покупатель» из воздушно-десантной бригады. Внимательно оглядел мускулистого парня с нашивкой за ранение и заявил:

– Сталинградец? Нам такие орлы нужны. В десанте на звания и ордена не скупятся.

А приятель возрастом постарше советовал:

– Откажись под каким-нибудь предлогом. Десант – это дорога в один конец. Как и Сталинград. Мало тебе Сталинграда?

– Как я откажусь? – вскинулся Якушев. – Уже дал согласие. Да им на согласие наплевать. Приказали, и вперед!

– Оно, конечно, так, – вздыхал приятель.

После короткой подготовки и нескольких учебных прыжков с парашютом воевал в воздушно-десантной бригаде. В основном пешим ходом, но участвовал и в серьезных штурмовых операциях. Обещанные награды и звания остались на словах, получил лишь медаль за Сталинград да еще одно ранение.

А сейчас оказался во вражеском тылу. Большие надежды возлагались на этот десант, но шло пока все наперекосяк. Ни связи, ни мощного ударного соединения, а лишь скрывшаяся в лесу сводная рота.

Надеялись встретить своих. И встретили…

С карканьем взлетели вороны с поросшей кустарником поляны. Когда подошли поближе, увидели тела десантников. Десятка два, может, больше. Лежали раздетые и разутые, в одном исподнем, пропитанном запекшейся кровью.

Нашли множество стреляных гильз, десантники отбивались, тоже пытались прорваться. Понесли потери и немцы (скорее всего, вместе с полицаями), валялись окровавленные бинты, изорванный осколками пиджак с белой повязкой.

Может, поэтому исполосовали ножами погибших, кому-то расплющили голову тяжелым камнем.

– Полицаи сработали, их почерк, – определил один из десантников.

Времени до вечера оставалось не так и много, поэтому хоронить товарищей возможности не было. Постояли, сняв шлемы и пилотки, молча двинулись дальше.

Дорога, за которой наблюдала группа Якушева, проходила вдоль опушки леса. То и дело проезжали грузовики, шли обозы, запряженные рослыми германскими лошадьми. Поднимая тучу пыли, проследовало с десяток танков. Тяжелых, с длинноствольными пушками и броневыми экранами по бортам.

– «Тигры», что ли? – тихо спросил молодой помощник, сержант.

– Нет. Т-4, но с усиленной броней. Опасные, сволочи, за километр наши «тридцатьчетверки» берут.

И самолеты в воздухе проносились немецкие. Патрулировали парами и звеньями по четыре штуки давно знакомые «Мессершмитты». На большой скорости и с километровой высоты они вряд ли бы разглядели замаскированную группу. Это был заслон против наших бомбардировщиков и штурмовиков.

Более опасным противником был высотный наблюдатель «Фокке-Вульф-189», или «рама», как его чаще называли из-за необычной формы двойного фюзеляжа. Но если над нашим передним краем «рамы» держались на большой высоте, опасаясь зениток, то здесь одинокий «Фокке-Вульф» неторопливо накручивал круги метрах в восьмистах от земли.

Учитывая хорошую оптику, с него можно было разглядеть не то что группу или отряд, а отдельного человека. Наверное, ищут разбросанный в округе десант.

На малонаезженных проселочных дорогах, выходящих из леса, находились патрули. И не два-три солдата на мотоцикле, а отделение с пулеметом и обязательно наблюдатель с биноклем. На бугре маячил легкий броневик, километрах в трех подальше – еще один. Перекрыты дороги, овраги, обложен лесной массив, где наверняка, кроме их роты, находятся и другие подразделения десанта.

Ни о каком внезапном нападении на вражеский обоз или одиночный грузовик Якушев уже не думал. Слишком много вокруг немцев и техники. Надо потихоньку возвращаться к своим и доложить увиденное.

Младшего лейтенанта Якушева покойный командир роты ценил за хладнокровие, осмотрительность и умение принять правильное решение в сложной ситуации. И смелости хватало в молодом крепком парне, за что считался он неофициальным заместителем ротного командира.

Вряд ли была в том вина Ильи Якушева, что, когда осторожно отходили, их группу все же засекли. Вывернулся непонятно откуда легкий самолет-разведчик «Шторьх» и почти бесшумно, со скоростью 170 километров в час, спикировал на десантников. Этот боевой самолет-разведчик был больше похож на игрушку: ярко-оранжевая окантовка, решетчатое шасси с торчащими колесами, просторная, как у прогулочного аэроплана, кабина.

Но в нем находился опытный экипаж, четко знающий свои задачи: пилот, радист-наблюдатель и стрелок. Радист уже сообщил в ближайший штаб и на аэродром, что обнаружено отделение русских парашютистов. Пилот точно провел машину над группой, а стрелок открыл огонь из кормового «машингевера» МГ-15, посылающего шестнадцать пуль в секунду.

Плотная трасса с высоты четырехсот метров прошила десантника, замыкающего группу. Он погиб мгновенно, получив несколько пуль в спину. Шагавший перед ним свалился с перебитым бедром. Остальные пули шли не так точно, но ранили еще одного бойца.

Тренированное отделение бросилось на землю. Младший сержант-пулеметчик через считаные секунды уже стрелял из своего компактного ДТ (пулемет Дегтярева танковый, которым нередко вооружали десантников). Якушев, с его мгновенной реакцией, приобретенной в Сталинграде, тоже всаживал очереди из ППШ в матовое брюхо разведчика.

Они не подбили самолет, но полдесятка пуль прошили корпус, одна угодила в ногу наблюдателя. Пилот, отказавшись от мысли уничтожить русских пулеметным огнем, резко дал газ. Мотор, захлебываясь от перегрузки, чихал, густо дымя, а вслед стрелял с колена помощник Якушева, сержант родом из города Камышина.

Экипаж самолета-разведчика уже успел с утра отличиться. Поднятые по тревоге, они обнаружили несколько десантников. Один, видимо раненый, повис на парашюте, зацепившись за сосновые ветки, метрах в пяти над землей. Другой русский взбирался на дерево, собираясь помочь товарищу. Внизу стояли еще трое парашютистов.

Получилась веселая сцена. Самолет с ревом пронесся над сосной. Кормовой стрелок прошил очередью повисшего на лямках парашютиста, засыпал щепками, сбитыми ветвями прижавшегося к стволу второго русского. Сделав крутой разворот, пулеметчик всадил еще одну точную очередь.

Десантника, пытавшегося спасти товарища, пробило вместе с сосной и сбросило вниз. На третьем заходе, не обращая внимания на автоматный огонь, они уложили стрелявшего парашютиста. Уцелевшие скрылись в лесу.

Пилот сделал победный круг, а стрелок всадил еще одну очередь в обвисшее тело парашютиста, качавшееся под ударами пуль, как кукла. Тогда, утром, было весело, а сейчас стало не до смеха.

«Шторьх» позорно покинул место боя, хотя, поднявшись повыше, мог своим скорострельным МГ-15 уничтожить группу. Пилот не хотел рисковать жизнью из-за каких-то азиатов. Наблюдатель стонал, зажимая рану, а пулеметчик со злости выпустил оставшуюся половину ленты по кустам.

Раненный в бедро десантник истекал кровью и вскоре потерял сознание. Его перевязали, наложили шину, но повязка набухала кровью. Второй боец был ранен в руку навылет. Еще десяток минут понадобилось, чтобы смастерить носилки. Хоронить погибшего не оставалось времени.

Торопливо шагали, зная, что погоня уже началась. Позади шли младший сержант-пулеметчик с помощником, готовые принять бой с преследователями. Илья Якушев, тоже несший носилки, видел, как сквозь брезент плащ-палатки капает кровь. Состояние раненого было безнадежное.

В это же время на ближнем аэродроме приземлился «Шторьх». Вынесли радиста, сняли комбинезон. Обнаружили, что пуля, пройдя вскользь, вырвала полоску кожи и клок арийской мышцы. Радист стонал, наблюдая, как врач умело перевязывает рану. Здесь, в России, достаточно всякой заразы, радист очень боялся столбняка. Командир эскадрильи с досадой проговорил:

– Если бы вы задержались еще на четверть часа, взвод преследования взял бы их. Со мной дважды связывались по рации, уточняли координаты. В лесу трудно отыскать следы.

– Посчитайте пробоины, – запальчиво возразил пилот. – По нам вело огонь не меньше двух пулеметов. Корпус продырявили в шести местах и ранили радиста.

– Да, изранили бедолагу крепко, – с сарказмом заметил командир эскадрильи. – Да и патроны у вас, наверное, кончились. Пара лент хоть осталась?

– Три коробки. Но самолет поврежден. А русским мы врезали крепко, трое или четверо свалились. Что, такая проблема найти их?

– В вас не из пистолетов стреляли? – продолжал поддевать пилота командир эскадрильи. – Погляди, какая вмятина.

– Это рикошет, а рядом пробоина. Может, хватит острить?

Илью Якушева и его людей преследовали четверо местных украинских полицаев и взвод немецких солдат численностью восемнадцать человек. Возглавлял погоню молодой лейтенант, недавно прибывший к месту службы.

Полицейские хорошо знали местность. Старший из них вскоре нашел тело убитого парашютиста и определил по следам, что русских осталось семь-восемь человек. Один из них тяжело ранен.

– Осторожнее, – предупредил он немецкого офицера. – Десантники хорошо подготовлены. У них, кроме автоматов, имеется ручной пулемет.

– Это не повод прекращать преследование. Или кто-нибудь боится?

Лейтенант, как и командир разведывательной эскадрильи, любил пошутить. Он был вооружен автоматом, имел несколько запасных магазинов и был настроен повоевать.

Полицаи промолчали. Красная Армия приближается, и пощады им не ждать. Надо ли добавлять к прошлым грехам еще и убийство парашютистов? Немецкие солдаты были настроены тоже не слишком решительно. Вокруг чужой враждебный лес. Из-за любого куста могут открыть огонь. Лейтенант бодро отдавал команды радисту:

– Передай в штаб батальона, что мы вышли на след парашютистов. Их около десятка, имеют легкий пулемет. Найден один труп. Продолжаем преследование.

В ответ ему посоветовали поспешить и по возможности взять пару диверсантов живьем.

– Постараемся, – ответил офицер.

Кто-то из пожилых солдат, оглядываясь по сторонам, шепнул напарнику:

– Наше дело охранять берег и дороги. Для борьбы с парашютистами есть специальные команды. Много мы навоюем… Половина взвода призвана из запаса.

Напарник, ефрейтор лет сорока пяти, согласился, что за тренированными десантниками угнаться непросто.

– Правда, у нас есть десяток резвых ребят. А парашютисты тащат на себе раненого.

Старший из полицаев не торопился. Начинало темнеть, и он надеялся, что рискованная охота за десантниками прекратится сама собой. Однако его подгонял лейтенант, не снимавший палец со спускового крючка. Ему не терпелось пострелять.

– Господин офицер, – не выдержал полицай. – Осторожнее со спуском. Лучше убрать палец.

Лейтенант хотел отбрить непрошеного советчика, но благоразумно промолчал и посоветовал в свою очередь:

– Поторопитесь, или вы решили дать русским уйти? Мне кажется, вы уклоняетесь от боя. Как бы не пришлось отвечать.

Старший из полицаев с трудом сдерживал раздражение. У лейтенанта были тонкие губы, ровный прямой нос и светло-голубые глаза. Новенькая форма сидела безукоризненно. Настоящий ариец! Такой в случае неудачи все свалит на полицию, могут быть серьезные неприятности.

Полицаи ускорили шаг. Немецкое отделение шло следом, пулеметчик держал наготове свой МГ-34 с барабанным магазином. Через какое-то время старший полицай почувствовал, что русские десантники находятся поблизости. Они не могли идти быстро с тяжелыми носилками, на которых лежал их раненый товарищ.

Их дальнейшие действия нетрудно вычислить. Оставят пулеметчика и кого-то из метких стрелков, внезапно ударят из засады. Придержат на какое-то время преследователей, а там уже стемнеет. Словно прочитав его мысли, лейтенант насмешливо заметил:

– Последнее время полиция поджимает хвост. Или кто-то начинает вести двойную игру, надеясь на снисхождение. Напрасно. Вас трибуналы Красной Армии не пощадят.

После расстрелов заложников, евреев, партизан (тогда полицай не сомневался в победе вермахта) речи о какой-то двойной игре и быть не могло. По слухам, на полицаев не тратят даже пуль – вешают на площадях.

– Парашютисты близко. В любую минуту могут открыть огонь, – проговорил полицай.

– Так, шагай вперед!

Отделение быстро и умело рассыпалось полукругом и шло следом. Все произошло, как и ожидал опытный полицай. Из полутьмы сумрачного леса ударили вспышки. Стреляли из ручного пулемета и автомата ППШ. Старший полицейский, несмотря на возраст, среагировал мгновенно и бросился на землю.

Его приятель, сосед по улице, свалился на подломившихся ногах. Другой полицай попытался залечь. Пули прошили его, и он неловко ткнулся лицом в траву.

Заработал МГ-34. Парашютисты сменили позицию и снова ответили очередями. Лейтенант, ошеломленный грохотом, вспышками (это был первый бой в его жизни), стрелял непонятно куда, затем долго не мог сменить магазин, тряслись руки.

Старший полицай ловил в прицел вспышки пулемета. Он был без пламягасителя (наверное, танковый) и выдавал себя яркой полосой огня. У полицая был ППШ, доставшийся от убитого партизана, – оружие с хорошей прицельностью. Очередь ударила русского пулеметчика в лицо. Его товарищ приподнялся, пошевелил тело и угодил под трассу МГ-34.

– Все, с этими кончено, – сказал полицай.

Немцы во главе с лейтенантом осторожно приближались к убитым десантникам, а сорокалетний полицай стоял над телами двоих подчиненных. Один был еще жив. Из простреленного живота сочилось что-то буро-зеленое, он дергал в агонии сапогом и греб сухую траву.

Оставшийся в живых полицейский снял картуз и вздохнул: у Игната двое детей остались, и жена третьего рожать собралась. Хорошую новость ей принесем. Он еще дышит… Кончается. Три пули в живот словил. Не вовремя высунулся.

«Поди, угадай, откуда смерть придет, – размышлял полицай, снова надевая картуз. – В воскресенье собирались крышу на баньке латать. Теперь ему крыша не нужна, и так обмоют».

Лейтенант решил, что продолжать погоню бессмысленно. Уже темнело. Молодой офицер смотрел на умирающего полицейского, лужи крови на траве. Он не знал, что у свежей, еще теплой крови есть запах. Запах смерти, уходящей в небытие человеческой плоти.

Умиравший в агонии полицейский окончательно отбил охоту воевать. Он стонал, шептал чье-то имя и, кажется, плакал. Не зря говорят, что раны в живот самые тяжелые. Неприятно пахло содержимое брюшины.

– Введите ему морфий, – приказал санитару офицер. – Пусть хоть умрет без мучений.

Остальные курили, кто-то отхлебывал из фляжки ром. Старший полицай удивил всех. Перекрестившись, он большими глотками опустошил полбутылки чего-то крепкого (наверное, самогона) и передал остатки приятелю. Перехватив взгляд лейтенанта, невесело усмехнулся:

– Сразу двоих хоронить будем. Жалко ребят…

– Жалко, – повторил незнакомое слово офицер. – Вы неплохо воевали, я отмечу это в рапорте.

Русский промолчал, сворачивая самокрутку. Его товарищ, допив бутылку, возился с телом убитого. Выпрямлял ноги, сложил руки крестом на груди. Лейтенант оглядел своих солдат. Сегодня им повезло. Воевал взвод неплохо, можно смело возвращаться на базу.

Вскоре подъехали повозки, на которые погрузили тела десантников и полицаев. Группа торопилась покинуть ночной лес.

Младший лейтенант Якушев спустя час вместе с тремя оставшимися бойцами принес на носилках умершего товарища. Илья докладывал Морозову:

– Обложили, сволочи, со всех сторон. Не иначе, к облаве готовятся.

– Наверное, с утра будем менять место дислокации, – согласился с ним лейтенант. – Бородин еще не вернулся. Боюсь, тоже на фрицев напоролся. Будем ждать его.

Сержант Юрий Бородин во главе группы из четырех человек получил задание пройти в обратном направлении по пути движения роты. Проверить, нет ли преследования, и уничтожить все следы, которые могли остаться. Несмотря на осторожность, с которой лейтенант Морозов вел десантников, таких следов осталось довольно много.

Вымотанные боями и долгим переходом люди шли с трудом. Надламывали ветки, шагали через грязь, где четко отпечатывались подошвы армейских сапог. Кто-то выронил автоматный патрон, который предательски поблескивал посреди тропы.

На месте привала обнаружили окурки, обрывки бинта, раздавленный каблуком сухарь. Как могли, уничтожали следы отхода роты, но опытный человек без особого труда вычислил бы нужный путь. Особенно следовало опасаться полицаев, которые хорошо ориентировались на местности и могли вести преследование.

Но в осеннем лесу было тихо, лишь со стороны Днепра доносились отзвуки артиллерийской стрельбы. В одном месте остановились и быстро выкопали неглубокую могилу для бойца, умершего от ран. Отходившая рота сделать этого не успела, так как спешно пробиралась в глубь леса.

Наконец выбрались на опушку. В знакомой ложбине лежали тела еще нескольких погибших товарищей, стоял сгоревший немецкий мотоцикл, трава была усыпана стреляными гильзами. Бородин и при желании не смог бы похоронить всех, да и задания такого не получал.

Он решил сложить тела в одно место и прикрыть ветками. Один из десантников предложил:

– Может, успеем в ложбине яму выкопать? Земля мягкая, влажная.

– Нет, на обратном пути в темноте заплутаемся.

Юрий Бородин воевал полтора года, имел достаточный опыт. Он выполнил задание, убедился, что роту не преследуют. Теперь можно было возвращаться. Но решение прибрать тела и осмотреть еще раз карманы в поисках оставленных документов и патронов оказалось необдуманным.

Немцы, уходя, обшарили трупы. И не только обшарили. Когда десантники подхватили очередное тело, чтобы перенести его, раздался взрыв. Здесь, в прифронтовой зоне, где постоянно передвигались войска, немцы остерегались минировать местность.

Но солдаты из моторизованного взвода, обозленные потерями, заминировали одно из тел. «Лимонка» с выдернутым кольцом стояла на боевом взводе. От взрыва ее удерживала тяжесть тела погибшего десантника. Когда его приподняли, раздался хлопок, следом шипение горевшего запала, а через считаные секунды рванула шестисотграммовая граната Ф-1. Бойцу, стоявшему поблизости, перебило ногу, несколько осколков угодило в живот. Его напарник тоже был ранен.

Взрыв, прозвучавший в предвечерней тишине, наверняка услышали. Торопливо перевязали обоих пострадавших, спешно мастерили носилки для тяжело раненного товарища. Немцы появились, когда группа уходила по ложбине к лесу.

Из небольшого грузовика выскочили несколько солдат с ручным пулеметом и побежали к месту взрыва. Олег Бородин, двадцатилетний десантник, родом из-под Вологды, лихорадочно решал, что делать дальше. Уйти с тяжелораненым на руках они не сумеют.

Сержант окинул взглядом свое отделение. Он сделал ошибку, ему и расхлебывать кашу. Отрывисто заговорил, обращаясь к двоим десантникам:

– Никита не выживет. Я останусь с ним, а вы двое бегом к нашим. Найдете дорогу?

Один из бойцов кивнул, второй замялся:

– Получается, мы тебя бросаем.

– Бегите, ребята. Спорить некогда.

Двое торопливо двинулись в сторону леса. Десантник, раненный в бок и руку, шагал тяжело, его поддерживал товарищ. Олег Бородин уже не смотрел на них, готовясь к своему последнему бою. По натуре он не был из числа тех решительных парней, которые без колебаний принимают самые рискованные решения.

Он и в школе среди своих сверстников находился в тени, боялся мальчишеских драк, любил один бродить по лесу или рыбачить. Олегу присвоили «сержанта» и назначили командиром отделения за добросовестность, хорошую успеваемость на курсах, умение ориентироваться в незнакомой местности.

Он боялся смерти, плена, пыток. Но все эти мысли промелькнули и пропали. Времени для переживаний не оставалось. Сержант выбрал бугорок, где его прикрывала сосна, и приготовил автомат. В диске оставалось сорок патронов, еще два он отложил в нагрудный карман – для себя лично. Имелась легкая граната РГ-42, простая и надежная. Боезапаса хватит на четверть часа боя, может, чуть больше.

Немецкие солдаты приближались осторожно. Это был взвод из охранного полка, прибывший сюда неделю назад. Перед этим они занимались отселением местных жителей из хуторов и поселков левобережья. Это была хлопотливая и неприятная работа.

Когда их заставили в первый раз жечь дома и хозяйственные постройки, капитан, командир роты, возмутился:

– Мы не эсэсовцы, а солдаты. Пусть каждый занимается своим делом.

Капитан воевал еще в ту войну, был призван из запаса и жил другими понятиями. Ему коротко разъяснили, что получен приказ оставлять после себя «мертвую» зону, где наступающим красным не за что будет уцепиться. Поджигали также неубранные поля, скирды соломы и необмолоченного хлеба, железнодорожные будки, сараи, курятники.

Во второй раз капитан вступил в спор с начальством, когда роте поручили расстрелять группу заключенных из пересыльного лагеря. Их собирались эвакуировать за Днепр, но случилась неувязка с транспортом, а русские наступали на пятки.

– Ну и оставьте их здесь, – наивно предложил капитан. – Фельдмаршал всегда выступал против казней гражданского населения.

– Если вы имеете в виду фельдмаршала Эриха фон Манштейна, – холодно заметил командир батальона, – то он уже давно перестал подражать лицемерным британским джентльменам. На войне как на войне! Вы хотите оставить для русских военкоматов полсотни готовых призывников? Их оденут, обуют, вооружат, и через месяц они будут воевать против нас.

Ротный командир, хвативший кроме прошлой войны и страшную зиму под Москвой, где потерял три отмороженных пальца на ногах, лишь согласно кивнул. Он знал, что, если еще брякнет пару неосторожных фраз, его перебросят на передовую останавливать русские танки. Оттуда мало кто возвращается живым. А дома ждут жена, двое дочерей и сын-инвалид, потерявший ногу под Брестом.

Рота выполнила задание, хоть и неумело для первого раза. Солдаты нервничали, особенно пожилые, мазали, стреляли снова. У некоторых отказывало оружие. Глядя, как ворочаются, стонут от боли недобитые люди, лейтенант-наблюдатель из службы безопасности с досадой закричал:

– Чего вы копаетесь? У вас же есть пулемет. Заканчивайте быстрее.

Капитана смутило, что среди четырех десятков приговоренных оказалось несколько молодых парней лет семнадцати, два старика и даже инвалид без ступни, напомнивший капитану собственного сына. Позже, когда выпили, он высказал свои сомнения лейтенанту-эсэсовцу. Тот лишь отмахнулся:

– Бросьте ненужную философию! Сталин берет в армию с семнадцати лет – это готовые солдаты.

– А старики? Инвалид?

– Вы не заметили, что они сильно похожи на евреев? Скрывались до последнего и получили свое.

Лейтенант, разъезжавший с ротой, оказался веселым парнем. Не церемонясь, вытаскивал из укрытий прятавшихся там девушек, женщин. Отбирал тех, кто помоложе и привлекательнее. При этом весело подмигивал капитану:

– Не могут же два бывалых офицера страдать без женского внимания. Как вы считаете?

Капитан, имевший двоих дочерей, с усилием улыбался в ответ. Лейтенант-эсэсовец не принадлежал к числу бывалых офицеров, но внушал страх. Однажды он хладнокровно, не тратя лишних слов, застрелил солдата, отпустившего пойманных беженцев. Когда капитан приказал похоронить его, лейтенант отмахнулся:

– Не тратьте время, оставьте. Личный номер для отчета заберите. Этого достаточно.

В другой раз лейтенант (ему не было и двадцати) швырнул гранату в погреб, где прятались местные жители. Оттуда раздавались стоны, кто-то пытался выбраться. Эсэсовец с досадой выговорил капитану:

– Не бойтесь испачкать руки. Бросьте туда еще одну гранату. Сделайте это сами, для примера подчиненным.

И капитан бросил гранату, не слишком мучаясь переживаниями, что добивает не вражеских солдат, а всего лишь местных жителей.

Глядя на офицеров, насиловали женщин и даже девочек-подростков солдаты когда-то дисциплинированной и трезвой охранной роты. И расстрелы шли веселее, умело, без лишней болтовни. Если фельдмаршал приказал, то большевикам останется только выжженная земля.

Спасая своих людей, жилье и предприятия, русские части усилили натиск. Третий взвод, уничтожавший молочную ферму, а заодно и поселок, угодил под удар танковой разведки. Большевики действовали, как звери, именно так их описывали в газетах.

Они давили германских солдат гусеницами и расстреливали из пулеметов, не обращая внимания на мольбу о пощаде. Одного из солдат сожгли из его собственного огнемета, а грузовик, в котором пыталась спастись часть взвода, расстреляли из пушки. Женщины из горящего поселка закололи вилами двух ветеранов прошлой войны. В одном опознали насильника, охотившегося за девочками-подростками, и безжалостно разбили ему промежность палкой.

Об этих ужасах рассказал чудом спасшийся фельдфебель, успевший вскочить на легкий связной мотоцикл. На заднее сиденье прыгнул еще один солдат, но, пока набирали скорость, он успел получить две пули в спину и позже скончался.

Гибель взвода взволновала роту. Когда оставшиеся три взвода переправили на правый берег, люди облегченно вздохнули. Теперь между ними и садистами-большевиками находится широкая река и неприступный Восточный вал.

Четвертый взвод так и не удалось укомплектовать, пополнение шло на передний край. По сигналу тревоги выехали два отделения третьего взвода, перекрывшие участок леса, где прозвучал взрыв.

Ими командовал другой фельдфебель. Он еще не сталкивался с русскими танками или десантниками. Знал, что крупный десант, сброшенный этой ночью, крепко потрепали и преследуют. Здесь можно было отличиться, и двадцатитрехлетний фельдфебель очень старался. Кроме того, он желал отомстить за четвертый взвод и зверства красных.

Жаль, что русских оказалось всего четверо. Одно отделение он отправил в погоню за убежавшими в лес, а сам с первым отделением и пулеметом МГ-34 обложил двоих оставшихся десантников. Судя по всему, один из них был тяжело ранен. Фельдфебель считал, что война должна вестись гуманными средствами (расстрелянные и изнасилованные как-то забылись), и для начала предложил обоим десантникам сдаться.

Пленные могли показать, где располагаются основные соединения парашютистов. Скажут (куда они денутся!), если надавить сапогом на мошонку. Или вышибать зубы по одному ударами штыка. Поэтому фельдфебель не пожалел пяти минут на короткую убедительную речь – он неплохо говорил по-русски.

В эти минуты Олег Бородин, убедившись, что его спутник потерял сознание и умирает, забрал трофейный карабин, запасные обоймы и торопливо рвал на клочки документы и письма из дома.

– Ну, что, сдавайтесь, – звучал голос фельдфебеля. – Покурим, выпьем, обсудим ситуацию.

– Подумаю, – откликнулся сержант, закапывая в землю клочки документов и писем.

– Думайте быстрее… пять минут.

Пять минут – слишком долгий срок. Мучительно вспоминать все хорошее в своей короткой жизни, мать, отца, братьев, один из которых уже погиб. Олега ждет девушка, но и это осталось в другом мире, а порванная фотокарточка зарыта в землю. Дальше тянуть нечего. Сержант ловил на мушку ППШ цель. Теперь, когда имелся в запасе карабин, он мог ударить хорошей очередью.

Фельдфебель приподнялся. Высунулся и его помощник. Они ждали ответа русских и считали, что наступила короткая пауза в переговорах. Сержант Бородин так не считал. Две высунувшиеся головы представляли четкую мишень. Олег нажал на спуск.

Очередь получилась излишне длинной и неточной. Да и расстояние рассеивало пули скорострельного автомата. Помощник успел нырнуть, фельдфебеля хлестнуло по щеке и больно обожгло левое ухо. Схватившись ладонью за щеку, немец понял, что часть уха оторвана, сильно текла кровь.

От злости и боли фельдфебель не сразу догадался пригнуться. Новая очередь, короче первой, срезала несколько кустов и прошла рядом. Без команды открыл огонь пулеметчик, начали стрельбу оба отделения.

Бородин переполз на другое место. Отсюда он хорошо видел расчет МГ-34, но вступать в поединок с пулеметом было бы безрассудно. А что еще оставалось делать, если жизнь отмеряла свои последние минуты?

Он дал очередь по вспышкам. Получил веер трассеров в ответ и, наверное, погиб бы в следующую минуту, но из леса донеслись выстрелы и автоматные очереди. Это на несколько секунд отвлекло внимание пулеметчиков. Второе отделение, видимо, догоняло двух других десантников, и там начался бой. Фельдфебель имел приказ обязательно взять кого-то живым. Зажимая раненую щеку, выкрикнул:

– Русские нужны живыми! Оглушите, прижимайте их к земле.

Пулеметчики подняли прицел и посылали очереди над головой Бородина. Он добил диск, вытащил затвор и бросил его в кусты. Теперь Олег вел огонь из трофейного карабина и после очередного выстрела вдруг понял, что у него появился какой-то ничтожный шанс вырваться из кольца.

В лесу продолжался бой. Два его товарища отбивались от погони. Отделение, окружившее Бородина, стреляло, стараясь не высовываться. Рисковать собой, чтобы взять русского живым, солдаты не хотели. Фельдфебеля перевязывали, а Олег сумел ранить кого-то еще из немцев.

Сержант подполз к товарищу, лежавшему неподвижно. Открытые глаза подернулись мутной пленкой, челюсть отвисла, превратив живое лицо в подобие жуткой мумии.

Все же Олег попытался нащупать пульс, но мешали толчки бешено бьющегося собственного сердца. Пульс то ощущался, то нет, а медлить было нельзя. Подчиняясь командам фельфебеля, отделение перебежками смыкало кольцо. Тогда Бородин сделал то, что будет висеть камнем у него на душе много лет. Олег выстрелил в грудь то ли мертвому, то ли умирающему товарищу, понимая, что другого выхода нет.

Затем, выдернув кольцо, бросил гранату и, не дожидаясь взрыва, побежал. Он никогда так не бегал в своей жизни, даже на спортивных соревнованиях. Рвануло бушлат под мышкой, обожгло ногу выше колена, но сержант продолжал бег.

Внезапно Бородин замер. На поляне стояло шесть-семь немецких солдат, а на траве лежали два тела, судя по всему, мертвые. С полминуты Олег смотрел на них, а солдаты, еще не пришедшие в себя, разглядывали появившегося неизвестно откуда русского.

Когда они потянулись к оружию, Бородин выстрелил не целясь и снова побежал. Наверное, у обреченного человека появляются какие-то новые силы. Олег сумел уйти. Возможно, в отделении имелись раненые, и организовать преследование немцы не смогли. Вслед летели пули. Одна прошила воротник бушлата, другая разбила цевье карабина. От удара онемела рука, текла кровь из ладони, а Олег с бега переходил на быстрый шаг, иногда замирал, вслушиваясь в шуршание сухих листьев.

С запозданием увидел острую щепку от цевья, воткнувшуюся в ладонь. Выдернул ее и побрел дальше. Уже темнело. У сержанта Бородина из оружия остался лишь десантный нож. Он сжимал его, готовый пустить в ход, если настигнет погоня. Но, кажется, преследователи отстали.

Каким-то необъяснимым чутьем Олег добрался до лагеря, не заблудившись в ночном лесу. Часовой, окликнув его, приказал поднять руки.

– Нож брось! Ты кто такой?

Подбежал начальник караула. Перед ними, пошатываясь, стоял человек в окровавленном бушлате и брюках. При свете луны виднелось исцарапанное лицо, глубокий порез на лбу (наткнулся на ветку), темные клочья ваты, торчавшие из пробитого бушлата.

– Бородин, ты, что ли?

– Я…

– А остальные?

– Погибли.

– Ладно, пойдем к командиру, – сказал начальник караула, а часовому приказал позвать санинструктора. – Курить будешь?

– Буду. Только сверни сам цигарку… руки не действуют.

Олег доложил о случившемся Морозову. Тот покачал головой:

– Обложили нас. Ладно, иди с Воробьевым, он тебе помощь окажет. Молодец, что добрался. Еще часок, и я бы роту на другое место повел. Кто знал, что с вашей группой случилось. Вдруг в плен попали? А они умеют языки развязывать.

Воробьев обработал раны. Они оказались неглубокими. В двух местах пули вырвали клочья кожи, но крови вытекло много. Кружилась голова, клонило в сон. Сержанту налили пахнущей медом настойки и довели до ближайшего шалаша, где он мгновенно погрузился в сон.

Под утро Олег проснулся и пошел к Морозову. Его пытался остановить часовой, но сержант твердил:

– Мне надо… важное дело.

Он рассказал лейтенанту, как застрелил тяжело раненного, а может, и мертвого товарища. Морозов, приходя в себя после короткого глубокого сна, курил, глядя в сторону.

– Я, товарищ лейтенант…

– Забудь. – Морозов отбросил в сторону окурок. – И сопли не распускай. Оставил бы в живых, Никиту бы на куски изрезали. Ищут они нас. Больше об этом ни слова, шагай, спи. Тут не до твоих переживаний. Якушев половину людей потерял, едва полицаев с хвоста сбросил.

Глава 4. Самая долгая ночь

Она не была самой долгой ночью в году, эта следующая, вторая ночь десантной операции над Днепром. Но для четырех тысяч бойцов она длилась бесконечно долго, а для многих стала последней в жизни.

О некоторых событиях первой ночи и первого дня читатель уже имеет представление. К сожалению, я располагаю меньшей информацией о событиях второй ночи высадки. Поэтому дам краткое описание на основе некоторых исторических документов, а уже затем перейду к конкретным событиям, которые мне удалось восстановить.

Недостаточная подготовка и тактические ошибки снова привели к тому, что эта часть десанта рассеялась в обширном районе, где роты и батальоны потеряли друг друга, а единое руководство обеспечено не было.

Военными историками приведены такие факты. Часть десантников были сброшены в местах дислокации немецких войск и сразу понесли значительные потери. Отдельные подразделения приземлились на левый берег, занятый нашими войсками, а другая часть угодила в Днепр, где многие командиры и бойцы утонули.

Далеко не благополучно происходила доставка грузовых планеров. Отсутствие опыта и та же слабая подготовка привели к тому, что часть планеров при посадке разбились или получили сильные повреждения. Другие приземлились прямо на немецкие позиции и сразу угодили под обстрел.

Это сухие строки исторических документов. Но за каждой строкой стоят судьбы сотен отважных людей, которые прямо с неба вступали в бой и крайне редко сдавались в плен.

Напомню, что десантники имели конкретную и четкую главную задачу. Дезорганизация немецкого тыла, оттягивание на себя войск противника, облегчая этими действиями форсирование Днепра и захват плацдармов на правом берегу.

Батальоны, сброшенные в первую ночь, несмотря на потери, эту задачу уже выполняли. Все тыловые и охранные немецкие части между Киевом и Черкассами были подняты по тревоге и вели бои с распыленным, но упорно сражавшимся десантом.

На вторую ночь около тридцати грузовых планеров А-7 и Г-11, буксируемых бомбардировщиками и транспортными самолетами Ли-2, приземлялись на холмистую равнину неподалеку от районного города Канев. Одновременно спускалось несколько сот парашютистов. Довольно большую группу возглавлял заместитель командира бригады подполковник Петренко Степан Антонович.

Сначала несколько слов, что представляли из себя грузовые планеры А-7 и Г-11, которые играли важную роль в операции. Они были сделаны из дерева, фанеры, полотна и в принципе не являлись военными машинами. Вооружение на них отсутствовало.

Планеры обладали другим ценным качеством. Легкие и бесшумные в полете, они имели возможность скрытно приземлиться с нужным боевым грузом на более-менее равнинную местность даже ночью.

Планеры А-7 могли нести до тысячи килограммов груза. На каждом из этих безмоторных летательных аппаратов можно было разместить легкую пушку с боезапасом и двумя-тремя артиллеристами. Загрузить несколько минометов или десяток противотанковых ружей, тоже вместе с расчетами.

Надо ли говорить, что несколько батарей даже легких орудий и одна-другая минометная рота, доставленные в тыл врага, способны ударить куда сильнее, чем целый артиллерийский полк на передовых позициях.

Напомню, что 45-миллиметровая противотанковая пушка весила шестьсот килограммов, миномет калибра 82 миллиметра – семьдесят килограммов, а противотанковое ружье – двадцать килограммов. Три десятка планеров могли доставить немалое количество тяжелого вооружения, расчеты и боезапас.

Ветер во вторую ночь операции был не такой сильный, что облегчало буксировку и приземление планеров. Но после выброски первой части десанта на правом берегу постоянно дежурили зенитные батареи, пехотные и охранные полки, была стянута бронетехника.

Заметить бесшумно опускающийся планер, да еще под управлением опытного пилота, – непросто. А темное осеннее небо, затянутое облаками, полностью ракетами не осветишь.

Звено грузовых планеров из двенадцати машин, отсоединившись от самолетов-буксировщиков, бесшумно скользило к земле. Место выбрали сравнительно ровное, однако ночная посадка редко обходится без жертв. Один из планеров, получивший повреждения от зенитного огня над линией фронта, заваливался на правое крыло и мог в любую минуту потерять устойчивость.

Это означало, что скольжение превратится в беспорядочное падение и планер А-7 рухнет на землю вместе с грузом и людьми. Трудно представить, что испытывали артиллеристы, сидевшие вокруг «сорокапятки», когда планер в очередной раз клевал, срываясь в падение.

И каждый раз пилот снова выводил бесшумную машину на безопасную глиссаду. В этом планере находился командир противотанкового дивизиона капитан Андрей Колесник. Он никому бы не признался, что первый раз в жизни испытывает такой страх.

Здесь ничего не зависело от него. Оставалось только надеяться на мастерство пилота и удачу. Рядом с капитаном лежал погибший артиллерист. Корпус планера был пробит во многих местах осколками. В отверстия со свистом врывался холодный воздух. Старший сержант, командир расчета, сидевший напротив, вцепился намертво в ствол пушки и тяжело дышал.

– Господи, когда все кончится? – шептал один из артиллеристов.

– Крепче держитесь! Земля…

Голос пилота был злой и веселый. Иногда так бравируют люди в момент наивысшей опасности. Колеса коснулись земли. Через несколько метров подскочили на бугре, и планер ударился брюхом о твердую поверхность. Шасси подломилось, раздался треск рвущегося полотна, хрустели, ломаясь, фанера и деревянные крепления.

Машина развалилась на две части и застыла среди высокой сухой травы. Колесник выбрался в широкую щель. Пилот, командир орудия и двое артиллеристов стояли снаружи. Заряжающий, молодой парень, сильно ударился лицом, но, в общем, посадка прошла благополучно, хотя планер вышел из строя.

Остальные планеры первой эскадрильи опускались поодаль. Далеко не у всех двенадцати машин приземление происходило удачно. Два планера разбились, погибли люди. Еще одна машина влетела в узкую промоину. Половина десятиметрового корпуса отвалилась, а передняя часть, перескочив на другую сторону, рассыпалась на части.

У одного планера от толчка тоже подломилось шасси. Он скользил по траве, подпрыгивая на кочках. В разные стороны отлетали куски обшивки, выбросило минометный ствол вместе с бойцом из расчета. Пилот с трудом погасил скольжение в пяти шагах от степного тополя, который окончательно добил бы машину и людей.

Минометчики вышибли перекосившийся люк, выбрались наружу. Помогли пилоту, который, с трудом поднявшись, спросил:

– Ну, как оно, в небе летать?

– Пешком лучше…

– Машина твоя без мотора. Больше кувыркались.

Торопливо закуривали, жадно глотая папиросный дым (кроме махорки, десантникам выдали и папиросы), посмеивались, вытаскивая оружие. Смешки прекратились, когда обнаружили, что массивный минометный ствол пробил голову выпавшему бойцу.

Пилоты и экипаж планеров торопливо собирались в одном месте. Катили «сорокапятки», несли минометы, противотанковые ружья, ящики с боеприпасами. Парашютисты, которые приземлились в полутора-двух километрах, в большинстве присоединились к артиллеристам и занимали оборону вокруг все увеличивающейся группы.

Ждали заместителя командира бригады подполковника Петренко. Хотя имелся приказ соблюдать радиомолчание, один из комбатов рискнул выйти на связь. Получили короткий ответ от Петренко:

– Больше на связь не выходить. Обозначьте себя двумя белыми ракетами.

Посадку первой эскадрильи планеров можно было назвать удачной. Стояло наготове семь 45-миллиметровых пушек, более десятка минометов. Расчеты зарядили противотанковые ружья и были также готовы к отражению возможного нападения врага. Одновременно рыли окопы, хотя это была лишь точка временного сосредоточения бригады.

По расчетам штабов, задача считалась выполненной, если в назначенное место прибывал один планер из трех. То есть ориентировались сразу на две трети потерь. Первая эскадрилья понесла гораздо меньшие потери.

Через час появился подполковник Петренко. С ним вместе находилось несколько офицеров и две роты десантников. Общее число собравшихся составило около шестисот человек. В этом месте было пока тихо, но с разных сторон доносилась стрельба, взлетали ракеты.

Подполковник, высокого роста, в кожаной куртке, в воздушно-десантных войсках служил двенадцать лет, имел достаточный опыт. В целях соблюдения секретности он один из немногих располагал сведениями о месте сосредоточения десантных бригад, общем количестве парашютистов и планеров.

Вскоре к собравшимся присоединились артиллерийские и минометные расчеты, доставленные третьей эскадрильей. Подошла еще одна неполная рота. Среди десантников царило оживление. Ходили слухи о больших потерях в первую ночь высадки, а здесь собралось вместе три батальона, стояла наготове артиллерия, однако немцы приближаться не рисковали.

Пусть попробуют сунуться! Из грузовых контейнеров, сброшенных с парашютами, доставали и раздавали бойцам коробки с патронами, банки с американской тушенкой, запасные индивидуальные пакеты.

Степан Антонович Петренко не разделял оптимизма подчиненных. Отсутствовали начальник штаба и замполит, не было связи со второй эскадрильей. А самое главное, он ждал командира бригады, который вылетел немного позднее. Время шло, усиливалась стрельба. Разведка бригады уже столкнулась с немецким патрулем. Тот был сразу уничтожен, но подполковник не сомневался, что место расположения десантников скоро будет известно немецкому командованию.

Вышел на связь один из батальонов и, нарушая запрет, сообщил, что ведет бой в окружении. Комбат что-то недоговаривал, не рискуя сообщать плохую новость по рации. Начальник особого отдела бригады майор Гладков выхватил трубку:

– Не телись! Что-то случилось с Первым?

– Погиб, – имея в виду командира бригады, коротко сообщили в ответ.

– Сведения точные?

– Точные. Его самолет был сбит зенитным снарядом. Я лично разговаривал с людьми, которые находились рядом.

Гладков передал трубку радисту. Продолжать разговор было опасно – рацию засекут немецкие пеленгаторы.

Обязанности командира бригады взял на себя подполковник Петренко. Первый приказ, который он отдал: срочно менять дислокацию и двигаться в сторону леса. Особист Гладков его поддержал, считая, что до рассвета они должны уйти как можно дальше от места приземления.

Колонна двинулась на запад, чтобы не быть уничтоженной на открытом месте. И новый командир бригады, и особист, оценив ситуацию, пришли к общему выводу, что их бригада – самое крупное соединение, сумевшее благополучно высадиться в тыл. Сохранить ее для дальнейших боевых действий было задачей номер один.

Люди шагали по ночной равнине, мимо зарослей кустарника и редких деревьев. Быстрого марша не получалось. Катили пушки, несли на плечах минометы, ящики со снарядами и минами.

На носилках несли раненых и тех, кто получил повреждения при посадке планеров. Темным куполом висела бесконечно долгая осенняя ночь. Она пока укрывала батальоны от врага, но скоро наступит рассвет. А может, и до рассвета высветят колонну фары моторизованного патруля и начнут стягиваться немецкие части, умело смыкая кольцо окружения.

Бригада, хоть и неполная, из восьмисот человек, – опасная штука в немецком тылу. Если перехватят, не пожалеют сил, чтобы прикончить, не дать вырваться.

Вторая эскадрилья планеров попала при посадке под лучи мощного передвижного прожектора. Установленный на кузове тяжелого дизельного грузовика, он осветил один из планеров на высоте пятисот метров.

Сразу же открыли огонь зенитки. Снаряды калибра 20 миллиметров пробили планер в нескольких местах. Тяжело раненный пилот пытался что-то сделать для спасения людей и машины, но повреждения и раны были слишком серьезные.

– Прыгайте! – кричал он минометным расчетам.

Успели протиснуться в перекошенный люк четверо. Остальные десантники рухнули на землю вместе с планером и пилотом. Огонь лизал груду деревянных обломков, начали взрываться мины, раскидав стойки, крепления, куски обшивки и человеческих тел.

Зенитки сумели подбить еще один планер. Семь оставшихся (эскадрилья насчитывала девять машин) приземлились относительно удачно.

Однако получилось так, что самолеты-буксировщики из-за сильного обстрела отцепили вторую эскадрилью планеров на высоте полутора километров, и аппараты приземлились вдалеке от основных сил бригады.

Командование взял на себя командир противотанковой батареи капитан Василий Бурлаков. Четвертую звездочку на погоны он получил месяц назад, после успешных боев за освобождение Харькова. Тогда же решали: поставить двадцатипятилетнего капитана на дивизион или оставить командиром батареи. В период Курской битвы Бурлаков и его батарея воевали умело.

Хотя мало что осталось от шести его пушек, но артиллеристы Бурлакова имели на счету около десятка подбитых немецких танков. А в тяжелые моменты Василий сам вставал к прицелу и довольно метко всаживал снаряды в цель.

Однако на переформировке начальство решило, что для должности командира дивизиона Василий еще молод, и оставили командовать батареей, повысив в звании до капитана.

Вместе с семью планерами приземлилось около ста пятидесяти парашютистов, которые спешили к месту сбора. Их преследовали немецкие мотоциклисты и бронетранспортер. Когда соединились с артиллеристами, уже потеряли часть людей убитыми, сумели вынести несколько раненых.

Для преследователей стало неожиданностью, когда из темноты ударили «сорокапятки» и минометы. Бронетранспортер был подожжен, разбиты два мотоцикла. Два других торопливо нырнули в темноту.

Капитан дал команду срочно уходить с места приземления. Но его группа (артиллерийская батарея, минометчики, десантная рота, саперы) не могла быстро передвигаться. Более двух десятков раненых, тяжелое вооружение, боеприпасы сковывали движение колонны. Возможно, надо было уничтожить доставленные с таким трудом пушки и минометы, но Бурлаков на это не решился. Надеялся соединиться с основными силами бригады.

Впрочем, и времени для решения у него не оставалось. Группу догоняла, отрезая путь, немецкая моторизованная рота. К ней вскоре присоединился украинский полицейский батальон из двухсот человек, несколько мобильных взводов и отделений.

Не оставалось другого выхода, как останавливаться и принимать бой. Десантникам отчасти повезло, что капитан вывел людей к поросшей деревьями и кустарником песчаной гриве. Здесь имелись хоть какие-то укрытия. Темнота десантной группе уже помочь не могла. Все подразделения, поднятые по тревоге, имели большое количество осветительных ракет. Ночь превратилась в день.

Десятки ракет, в том числе долгоиграющие «люстры», выпущенные из минометов, заливали окрестности белесым неживым светом. Потусторонняя нереальная картина вырисовывалась в ночи.

Пятна яркого света словно инеем покрывали рыжую осеннюю траву. Бегущие следом тени превращали ее в полосы непроницаемой темноты. И снова вспыхивал свет, блестели пожелтевшие тополя и по-летнему зеленые акации. Заросли кустарника топорщились прутьями с частично облетевшей листвой.

Прорезая темноту, к пологой гриве неслись пулеметные трассы. С треском обламывались ветки, кружилась листва. Крупнокалиберная очередь прошла по густому кусту боярышника, разбрызгивая древесное крошево и гроздья спелых ягод.

В ту осень в здешних местах некому было собирать ягоды и грибы. Местное население частично выселили или отправили на заводы Германии. Оставшиеся не рисковали покидать дома.

Окружив группу Бурлакова, немцы пока не применяли артиллерию, дожидаясь команды. Слишком приближаться тоже не рисковали. С продолговатого бугра звучали ответные очереди и одиночные выстрелы.

Сунувшийся было вперед бронетранспортер «Магирус» получил несколько пуль из противотанкового ружья. Звякнула разбитая фара, захлебнулся и снова заработал дымившийся двигатель. Машина рывками уходила в темноту.

Василий Бурлаков уже распределил троих лейтенантов и нескольких сержантов поопытнее по взводам и расчетам. Срочно рыли окопы и капониры для орудий. Оборону держали сто тридцать человек, не считая двух десятков тяжело раненных.

Имелось четыре «сорокапятки», несколько минометов и противотанковых ружей. Пулеметы были только ручные. Однако снарядов и мин было в обрез. С патронами и гранатами дела обстояли получше. Но общая ситуация складывалась хуже некуда.

На расстоянии двухсот метров десантников плотно обложили со всех сторон. Когда замолкли пулеметы, из темноты раздался голос. Бойцам и командирам предлагали сдаться и не проливать напрасно кровь. Не получив ответа, тот же голос добавил:

– Четверть часа на обдумывание. Церемониться не будем, у нас других дел много.

Спустя еще пяток минут кто-то добродушно посоветовал с украинским выговором:

– Не тяните кота за хвост, хлопцы. Вам всем гарантируем жизнь. Стрелять никого не будем. Все в лагерь пойдете – это лучше, чем смерть. Кто захочет, на службу зачислим. У нас много таких, кому с большевиками не по пути. А если думаете, ваша взяла, победным маршем шагаете, то это зря…

Неизвестный агитатор был неглупым человеком и с крестьянской простотой бил по самым болевым точкам. Рассказывал, что в плену находится три миллиона бойцов и командиров, вдвое больше погибли в необдуманных наступлениях и лобовых атаках.

– Половина России, Украины и вся Белоруссия под немцем, а вы не устаете Сталинградом хвалиться. Посчитали бы лучше, сколько там людей угробили. Втрое больше, чем вся армия Паулюса. Днепр пытаетесь перемахнуть на плотах да на лодках. Две дивизии за неделю ко дну пустили. Пусть себе рыб кормят, вашим генералам от этого ни жарко ни холодно.

Сразу из нескольких мест открыли по агитатору огонь. Он замолк, а затем коротко закончил свою речь:

– Ума нет, считай, калеки. Через час всю вашу шайку вороны клевать будут.

– А тебя через неделю за яйца подвесят, подстилка фашистская!

Переговоры закончились. Поросшая деревьями и кустарником грива молчала. Десантники готовились к бою, а радист тщетно пытался связаться со штабом бригады. Решили поднять провод антенны повыше. Молодой боец, сняв ремень, карабкался на тополь, держа провод в зубах.

Неподалеку взвилась ракета. Кто-то ахнул:

– Убьют парня…

Но пятнадцать минут еще не истекли, а немцы, возможно, не поняли, что десантник закрепляет антенну. Приняли за наблюдателя и пугнули короткой очередью, которая сшибла несколько веток.

– Смотри лучше, – подбодрил бойца тот же голос с украинским выговором. – Твои далеко, никого не высмотришь.

Десантник торопливо спускался вниз, затем спрыгнул рядом с неглубоким окопом, который успел вырыть расчет бронебойщиков. Командир расчета сержант Шугаев помог парню подняться.

– Молодец. Глядишь, связь наладится. Закуришь?

– Некогда, мне к своим надо.

В этот момент, перебивая друг друга, залпом хлопнули сразу несколько минометов. Звук их был негромкий, зато звенели, как натянутая струна, набирающие высоту мины. Звон оборвался, мины достигли высшей точки и со свистом понеслись вниз.

После короткой тишины началось что-то невообразимое. Мины взрывались пачками по пять-шесть штук сразу. К их грохоту прибавился треск пулеметов. Рассеивали трассы не меньше полутора десятков «машингеверов», из них два-три крупнокалиберных.

Вели также огонь несколько пушек среднего калибра. Вой снарядов перекрывал все остальное, а гулкие взрывы переламывали деревья, сбивали с тополей груды веток, глушили людей.

Кто-то открыл ответный огонь. Вспышки гасились сразу несколькими ответными трассами и разрывами снарядов. Бурлаков выжидал, не желая обнаруживать «сорокапятки» и минометы. Плотным огнем немцы хотели оглушить десантников, подавить желание сопротивляться.

Появились первые потери. Мина угодила в пулеметный расчет, разбив «дегтярева» и раскидав в стороны изрешеченных осколками бойцов. Прятавшийся за тополем десантник лежал скорчившись и стонал. Одна рука зажимала глубокую рану в боку, другая скребла влажный песок.

– Командир второго взвода убит, – доложили Бурлакову.

Матвей вспомнил крепкого восемнадцатилетнего парня, с которым познакомился в период подготовки к этой десантной операции. Майор-политработник, оживленно жестикулируя, убеждал командиров:

– Ну, что нам Днепр? Манштейну хребет на Курской дуге сломали, половину Украины за пару месяцев освободили. Под Прохоровкой хваленые «тигры» и «пантеры» десятками ржавеют, я уже не говорю про остальную мелочь.

– Т-4 с усиленной броней не мелочь, – тихо проговорил младший лейтенант. – Я в него четыре подкалиберных снаряда закатил, пока остановил. Да еще добивали…

После совещания разговорились, покурили. За Днепр обещали высокие награды, вплоть до Героя Советского Союза. Бурлаков лишь отмахнулся – выжить бы и к семье вернуться. Дома жена, дочь, а сын без него родился. Младший лейтенант тогда вздохнул:

– Тебе хорошо рассуждать. Два ордена и медаль имеешь. А я за полгода войны только две нашивки за ранения заработал.

– Успеешь.

Все, нет младшего лейтенанта с его мечтами вернуться домой с орденом. Стрельба прекратилась, снова предлагали сдаться. Заметив слабость ответного огня, немцы и полицаи утратили осторожность.

Стали подтягиваться ближе бронетранспортеры, перебежками приближались для броска штурмовые взводы и отделения. Сержант Савелий Шугаев вжался в приклад бронебойного ружья, ожидая команды. Рядом сопел помощник, готовый после выстрела сразу подать новый патрон.

Обер-лейтенант, командир моторизованной роты, вчера уже участвовал в бою с десантниками. Он понимал, что перед ним находятся люди, которые сдаваться не намерены. Утром они окружили и добивали небольшую группу парашютистов.

Русские ожесточенно отстреливались. Когда подошли к концу патроны, подпускали немецких солдат вплотную, бросали гранаты и кидались врукопашную со своими широкими отточенными ножами, похожими на охотничьи.

Заместитель командира роты неосторожно приблизился к недобитому русскому. Тот распрямился, как пружина, и свалил офицера рывком за лодыжку. Прежде чем солдаты опомнились, парашютист вцепился заместителю пальцами в горло. Это был здоровенный парень с широкими крестьянскими лапами. Еще минута, и он бы раздавил помощнику гортань.

Вовремя вмешался опытный унтер-офицер, ударив русского штыком. Фанатика сожгли из огнемета. Заодно прошлись огненной струей по телам, лежавшим рядом. Заместителя пришлось отправить в санчасть. Русский приложился крепко, имелось подозрение, что в гортани треснул хрящ.

В том небольшом бою с двумя десятками парашютистов потеряли убитыми и ранеными полтора десятка человек, хотя русских можно было уничтожить из минометов, не приближаясь на дистанцию автоматных очередей. Обер-лейтенанту сделал выговор командир батальона:

– Не берите пример с русских начальников. Им ничего не стоит уложить и сто, и пятьсот своих подчиненных. Россия – большая страна, пополнение идет непрерывно. А мы обязаны беречь каждого солдата. Пускайте вперед полицаев. Они два года бездельничали и наедали животы.

Обер-лейтенант воспринял выговор начальства с обидой, но и признал отчасти справедливым. Сейчас перед ним была не горстка отступивших, израненных парашютистов, а более сотни укрепившихся на возвышенности свежих бойцов, имевших даже артиллерию.

Среди обломков планеров обнаружили разбитую легкую пушку, снаряды, минометную плиту, несколько коробок патронов для противотанковых ружей. Значит, бой предстоит непростой. Полицейский батальон двинется следом за бронетехникой. Обер-лейтенант решил во избежание лишних потерь не проводить атаку по всему фронту.

Сильным ударом разорвать оборону и уничтожить десантников по частям. Главное, делать все быстро и решительно. По слухам, половина парашютистов – члены партии, остальные комсомольцы. Вести переговоры с ними бесполезно.

Бронетехники в распоряжении энергичного обер-лейтенанта имелось достаточно. Штурмовое орудие, три бронетранспортера и легкий бронеавтомобиль «Хорьх». Имелось также полдесятка мотоциклов, которые должны были открыть отвлекающий огонь из пулеметов. Просить подмоги против сотни парашютистов было бы глупо. Этого количества брони хватало в свое время, чтобы обратить в бегство батальон или даже отступающий полк Красной Армии. Но то время (сорок первый и сорок второй годы) давно прошло. И неизвестно, как все повернется в бою с десантниками, которые будут драться до последнего.

Наготове стояла минометная батарея и три полевые пушки калибра 75 миллиметров. Снарядов хватит, чтобы перепахать всю эту лесистую гриву. Они откроют огонь, а следом пойдут техника и украинский полицейский батальон. В любом случае смести парашютистов надо в течение часа или двух.

Командир полицейского батальона кивал, слушая инструктаж немецкого офицера. Проклятая ночь никак не заканчивалась. Лишь на восточной стороне, над Днепром, проявилась светло-розовая мерцающая полоска. Который день там идут бои. По слухам, красные захватили на правом берегу десятки плацдармов и упорно расширяют их, вгрызаясь в правый берег. Может, и неправда, но вторую ночь сбрасывают сотни парашютистов. Приземляются планеры с вооружением и боеприпасами. В тылу тоже идет война.

– От техники не отставать, – доносился до командира батальона голос обер-лейтенанта. – И не вздумайте бежать. Для вашего батальона только один путь – вперед.

– Весь мой батальон насчитывает сто восемьдесят хлопцев, – напомнил полицейский, – два «максима» и четыре легких пулемета.

Когда-то командир батальона служил в Красной Армии, имел капитанское звание и занимал должность помощника начальника штаба стрелкового полка. В сорок первом под Киевом попал в окружение, а затем в плен.

Все произошло просто и буднично. На остатки полка наткнулись два немецких танка и несколько грузовиков с пехотой. Немцы смотрели на изможденных, оборванных после долгого отступления русских. Красноармейцы и командиры сидели на выгоревшей траве и ждали, что произойдет дальше. Полк не был окружен, наверное, имелась возможность сражаться.

Но две уцелевшие легкие пушки так и остались стоять на месте. Люди были морально подавлены напором немецкой армии и гибелью большей части полка. Кроме двух старых пушек с несколькими снарядами оставались лишь винтовки и «наганы». Хлопнули два выстрела. Покончили с собой комиссар полка (командир погиб раньше) и майор-особист.

Немцы насторожились, затем поняли ситуацию и приказали:

– Оружие бросайте вон туда и стройтесь.

Так начался плен. Когда в октябре в лагере сотнями стали умирать от голода и наступивших холодов военнопленные, бывший капитан вызвался служить в полиции. Это был единственный способ выжить на замерзшем, изрытом норами поле, окруженном колючей проволокой.

Для пленных не построили даже сараев. Тысячи две людей сидели и лежали под открытым небом. У кого хватало сил, копали кружками и котелками неглубокие ямы и набивались в них, грея друг друга. Каждое утро на тележках вывозили несколько десятков трупов. Бывший капитан, уже носивший повязку полицейского, понял, что вовремя принял свое решение. Что значили слова о верности долгу и присяге по сравнению с той участью, которая ждала остальных!

Много чего произошло за эти два года. Бывший капитан РККА заново женился. Благодаря старательности и опыту снова поднялся по служебной лестнице от вертухая-полицая до командира специального полицейского батальона. Просторный дом, молодая жена, недавно родившийся сын. Обширный сад-огород, хозяйство, скотина, два работника. Хорошая сытая жизнь, если не считать этой собачьей службы и приближающейся Красной Армии. Где-то хранятся на него материалы: участие в карательных акциях, казни партизан и заложников.

С год назад приказали лично расстрелять двоих политработников, выявленных в местном концлагере. Чего терять – они не первые! Оружием владел отменно. Два выстрела в затылок, и все дела. Даже добивать не пришлось.

И вот сейчас, перед рассветом, предстояло вести батальон в атаку. И наплевать обер-лейтенанту, что положат десантники из темноты плотным огнем половину хлопцев и сам командир нарвется на пулю.

– Примкнуть штыки! – дал давно забытую команду полицай. – По сигналу все вперед. Не вздумайте отступать, нас щадить не будут.

– Точно сказано, – кивнул обер-лейтенант. – Я и своих не пощажу, а ваших тем более.

Оба обменялись понимающими взглядами. Обер-лейтенант, несмотря на заносчивость, неплохо относился к командиру батальона. По крайней мере, не понукал и не строил из себя представителя высшей расы. Понимал, что кровь у всех одного цвета и вытекает из пробитого тела за считаные минуты.

Без полицейских немцам не обойтись. Во-первых, есть кого послать вперед, а во-вторых, без местных они в трех соснах заблудятся. Если отобьют парашютисты атаку и прорвут кольцо в сторону леса, трудно их будет найти.

Впрочем, шансов у десантуры мало. Фрицы настроены серьезно: пушки, минометы, броневики. Не уйти нашим! Странное, почти забытое слово «наши» заставило командира полицейского батальона усмехнуться. Для него теперь фрицы свои в доску. А наши не пощадят, даже пулю пожалеют, если попадешь к ним в руки. Вздернут на столбе или пропорят брюхо штыком, чтобы подольше подыхал.

Бывший капитан распалял в себе злость. Нужная штука в бою. Такая же злость, только покруче, поднималась в головах (или душах) бойцов, ожидавших немецкой атаки. Большинство понимали – зажали их крепко и кольцо не разорвать. Злость помогала им не сломаться, отдать свою жизнь подороже.

Ну, идите, гады! Чего медлите?

С полчаса непрерывно работали минометы и три полевые пушки, проламывая центральную часть обороны. С флангов вели огонь пулеметы с мотоциклов. Разнесло прямым попаданием «сорокапятку» вместе с четырьмя артиллеристами. Мина влетела в окоп и убила двух бойцов. Некоторые снаряды взрывались при ударе о деревья, град осколков летел в разные стороны, как шрапнель.

Мотоциклисты выпускали ленту за лентой, едва успевая менять раскаленные стволы. Удары пуль иногда прошивали брустверы неглубоких окопов и наносили тяжелые ранения бойцам.

Кое-кто, не выдержав, поднимался и вел огонь из автоматов. В смельчаков сразу же неслись трассы, пули попадали в голову, плечи, выбивая из рук оружие. Напарник бронебойщика Савелия Шугаева свернулся клубком, закрыв ладонями лицо. Их спасал сравнительно глубокий окоп, вырытый по настоянию опытного сержанта.

Затем началась атака. Впереди на скорости шло штурмовое орудие («штурмгешютце», или «штуга», как их часто называли) и вело огонь из 75-миллиметровой пушки. Уступом двигались, слегка отставая, все три бронетранспортера. Крупнокалиберные пулеметы молотили гулко, как в пустое ведро. Скорострельные МГ-42, выпуская двадцать пуль в секунду, выстилали клубящуюся полосу пыли, взбитой земли, срезанных кустов.

– Наша очередь, – толкнул напарника Савелий Шугаев, поднимая на бруствер громоздкое противотанковое ружье.

Открыли огонь «сорокапятки». Они сразу повредили один из бронетранспортеров. Все три машины попятились назад, не прекращая огня. Возможно, их целью было обнаружить противотанковые пушки. «Штуга» зигзагами шла вперед, стреляя на ходу. По вспышкам «сорокапяток» били минометы.

Экипаж штурмового орудия переоценил свои возможности. Командир «штуги» полагал, что в месиве взрывов, взлетающего песка и обломков деревьев ответный огонь русских будет неточным. Возможно, расчеты легких пушек уже разбежались. Собственную решимость поддерживал частый огонь 75-миллиметровки и длинные очереди курсового пулемета.

Расчетам «сорокапяток» приходилось туго. У одной пушки выбило колесо, отбросило в сторону смятое тело наводчика. Подносчик снарядов застыл на месте, не зная, что делать дальше. Заряжающий ворочался возле воронки, не в силах подняться.

– Давай снаряд! – крикнул парню командир орудия. – Шевелись! Заряжать умеешь?

– Умею.

– Ну, вот и будем вдвоем управляться.

Снаряд отрикошетил от лобовой брони «штуги». Второй выбил сноп искр и снес с борта запасное колесо. Смятая железяка отлетела на два десятка шагов, заставив шарахнуться в сторону бегущих в атаку полицаев. Расчет командира батареи Бурлакова вложил подкалиберный снаряд в лобовую броню «штуги».

Раскаленная вольфрамовая головка прошла через тело наводчика, пробила стенку боевого отделения и воспламенила двигатель. Машина замерла, из-под жалюзи вырывались огненные языки.

В любую минуту мог сдетонировать боекомплект, полсотни осколочно-фугасных снарядов. Распахнув люки, из горящей машины успели выскочить два человека. Затем последовал взрыв, вспучивший крышу рубки. Огонь, вырвавшись на свободу, освещал все вокруг яркими скрученными жгутами бензинового пламени.

Перекошенная «сорокапятка» послала снаряд в тяжелый бронетранспортер «Ганомаг». Командир расчета целился в покатый лоб, надеясь вывести из строя крупнокалиберный пулемет. Точного выстрела не получилось, а сверху упала мина, добив остатки артиллерийского расчета.

Савелий Шугаев тоже стрелял в бронетранспортер. Возможно, попал, но приближалась другая опасность. Полицейские в черных куртках и кепи были уже в ста шагах от позиции.

Их командир, бывший помощник начальника штаба полка Красной Армии, многому научил своих подчиненных. Они приближались перебежками. Одна группа делала бросок, другая поддерживала бегущих огнем. В цепи атакующих двигался станковый «максим», посылая длинные очереди. Атаке помогал огонь бронетранспортеров, отошедших подальше, и треск ручных пулеметов, рассеивающих разноцветные трассы.

Огонь мешал десантникам точнее прицелиться. Кто высовывался, чтобы дать точную очередь, попадал под пули. Савелий дважды выстрелил в «максим». Пуля, звякнув, пробила щит.

– Вложим еще, – бормотал Шугаев, – а то оживет…

Угодили с четвертого выстрела в кожух и вывели когда-то родной «максим» из строя. Крупнокалиберная трасса, рассекая воздух, прошла над головой, зацепив краем песчаный бруствер. Треск разрываемой плоти и короткий крик слились в один звук.

Помощник Шугаева лежал на боку, зажимая обеими ладонями верхнюю часть лица. Пуля калибра 13 миллиметров угодила под глаз. Из отверстия на затылке пульсирующая кровь выталкивала серую комковатую массу.

Сержант за полтора года войны нагляделся всякого, но жуткое зрелище заставило его на несколько секунд застыть. Сквозь растопыренные пальцы на него глядел еще живой, не успевший потускнеть глаз. Второй был выбит.

Из оцепенения его вывели громкие крики вставших в рост и набегающих на позиции полицаев. Некоторые падали, но не меньше сотни продолжали бег. У многих были примкнуты штыки. И лица были наши, славянские, но столько злобы и решимости было в них, что казалось, эту лавину не остановить.

Уцелевшие «сорокапятки» и минометы прекратили огонь, а их расчеты стреляли из автоматов. Нашарил свой ППШ и Савелий Шугаев. Первую очередь дал сгоряча, не целясь. Скорее всего, промахнулся. Поймал на мушку полицая, который, присев, готовил к броску гранату.

– А-а-а, – стоял сплошной рев, люди матерились, выплескивая ненависть и желание убивать.

Полицай выдернул шнурок из немецкой гранаты – «колотушки». Пули ударили его вразброс. Перебили ногу, плечо, опрокинули на бок, граната выпала из рук. Расстояние сократилось до сорока-пятидесяти шагов. Только сейчас многие десантники поняли, что ночь кончается, начинается рассвет, – они видели лица врагов.

Люди поднимались из своих мелких окопов и стреляли, не прячась от вражеских пуль. На таком расстоянии огонь автоматов был губителен для наступающих. Головная штурмовая группа полегла практически целиком. Десятка два полицаев во главе с бывшим старшиной, а ранее унтер-офицером в армии Деникина, упрямо рвались врукопашную. Они проложили себе дорогу гранатами и уже карабкались на песчаную гриву.

Комсомольский секретарь роты с пояса стрелял длинными очередями из пулемета ДТ («дегтярев танковый»). Он успел выпустить весь диск, шестьдесят три патрона, когда пуля ударила его в горло и свалила на песок.

Старший лейтенант Бурлаков выпускал короткие быстрые очереди. Когда закончился диск, стал срывать с пояса гранаты и бросать их, делая хладнокровную секундную выдержку. Пуля пробила ладонь, но это не помешало командиру батареи швырнуть последнюю, третью гранату.

Савелий Шугаев сменил диск, а когда снова прицелился, долговязая фигура с блеснувшим штыком приблизилась на расстояние десяти шагов. Пули ППШ веером ударили в грудь, переломили винтовочное ложе. Долговязый полицай упал на колени и мотал головой, не понимая, что с ним произошло.

Старшина с пистолетом и кавалерийским тесаком спрыгнул в окоп. С маху развалил голову молодому десантнику, перезаряжавшему автомат.

– Кроши тварей краснопузых! – Бешено вращая широкое лезвие, он подступал к младшему лейтенанту, командиру взвода, который выдергивал из кобуры пистолет.

Зрелище было дикое. Полицай с выпученными глазами, забрызганный кровью, словно играл своим клинком, надвигаясь на младшего лейтенанта. Десантник успел выстрелить, но только ранил бывшего унтер-офицера. Удар тесака перерубил ему плечо и опрокинул на песок. Подбежавший сержант всадил в унтера длинную очередь.

До рукопашной схватки дело не дошло. Атака была отбита. Догорала взорвавшаяся «штуга». Бронетранспортер с развороченным бортом утащили на буксире. Рассвело. Начинался новый осенний день.

Небо затянуло хмарью, обещая дождь, мелкий и унылый. Подходы к песчаной гриве были усеяны трупами полицаев.

Обычно они не слишком рвались вперед. Но сейчас, когда подступала Красная Армия, они понимали, чем это грозит им и семьям. Передовые отряды перестреляют их без всякого суда. Эсэсовцев, полицаев и власовцев ненавидели и убивали на месте. Семьи полицейских, по слухам, отправляли в лагеря, а затем в Сибирь. Там мало кто доживет до весны.

Поэтому впервые за службу полицаи дрались так упорно. Это оценил обер-лейтенант и, подозвав командира батальона, угостил его сигаретой:

– Сейчас мы продолжим обстрел, а затем ударим снова. В атаку пойдут все, но не думаю, что русских уцелело много.

Офицер оказался прав. Большинство десантников были убиты или ранены. Подвезли мины, снаряды, и огонь обрушился на пятачок с новой силой. На прямую наводку выкатили все три полевые орудия и методично расстреливали подозрительные места, где могли укрываться оставшиеся пушки, пулеметные расчеты. Минометы выпускали мину за миной.

Уцелевший бронетранспортер «Бюссинг» вел огонь с расстояния четырехсот метров из своего спаренного пулемета. Снаряд «сорокапятки» отрикошетил от борта, выбив сноп искр. Сильный удар вышиб из креплений один из пулеметов, контузил старшего в расчете.

– Разрешите отойти! – кричал в рацию командир «Бюссинга». – Нас обстреливают из пушек. Броня не держит удары.

Ответа он не получил. А спустя несколько минут единственная оставшаяся в строю «сорокапятка» старшего лейтенанта Бурлакова разбила гусеницу машины. Ответный снаряд полевой «семидесятипятки» опрокинул пушку, ранил командира батареи, который одновременно руководил всем отрядом.

Савелий Шугаев выпускал пулю за пулей из противотанкового ружья в «Бюссинг» и тягач, который цеплял поврежденную машину на буксир. Сумел пробить слабо бронированную кабину тягача «Штайер». Но мощная машина уже тащила бронетранспортер в укрытие.

Несмотря на отчаянное сопротивление, судьба остатков десантного отряда была предрешена.

Песчаный продолговатый холм был сплошь изрыт воронками. Немногие уцелевшие деревья были изорваны осколками, ветки срезаны. Десятка два десантников продолжали вести огонь, в основном одиночными выстрелами. Предчувствуя скорую развязку, Василий Бурлаков, раненный в ноги, приказал позвать кого-то из офицеров.

– Все погибли, – ответили ему.

– Сколько людей осталось? Сосчитайте и доложите.

Через короткое время капитану доложили, что в строю осталось человек пятнадцать. Но продолжают вести огонь и раненые. Сквозь пелену в глазах он узнал бронебойщика Шугаева.

– А ты чего не стреляешь?

– К противотанковому ружью патроны кончились. К автомату штук сорок осталось. Расходую потихоньку, растягиваю удовольствие, – с усилием выдавил усмешку сержант. – Судя по всему, кранты подходят. Ну, ничего, гранаты остались. Салют напоследок устрою.

– У остальных как с боеприпасами?

– К ППШ совсем мало. Тут полицаи в окопы сумели заскочить. Наших кого побили, кого ранили. Взводного тесаком зарубили. Но мы с десяток здесь же и положили их. Винтовками разжились, нашими «трехлинейками», патронами немного, гранатами.

– Ясно. Следующую атаку уже не отобьем. Слушай сюда, Савелий.

– Слушаю, товарищ капитан.

– Собирай всех, кто может двигаться, и прорывайтесь.

– А раненые?

– Оставь одну гранату, – вместо ответа попросил Бурлаков. – Не тяни время, уходите.

Взрывы продолжали поднимать фонтаны песка, добивать раненых, кое-где горела трава. Полтора десятка десантников под огнем бежали через поле, прижимаясь к кустам, ныряя в низины. До оврага, где можно было перевести дыхание, добрались восемь бойцов. С трудом дышали, нащупывали в карманах кисеты. Перевязывали раненых. Савелий Шугаев высунулся наружу посмотреть, нет ли погони.

– Ну, что там? – спросили его.

– Кажись, отстали. Фрицам и полицаям не до нас, своих мертвяков собирают.

– Врезали им крепко. Танк сожгли…

– Может, и врезали, только и нас всего ничего осталось. Из двух сотен всего восемь человек.

Немцы и полицаи осторожно обходили позиции русских парашютистов. Иногда из окопа раздавалась очередь или стучал одинокий выстрел. Туда бросали гранаты, а затем добивали раненых.

– Во, сволота краснопузая, – зажимая простреленную руку, матерился один из полицаев. – Считай, уже на том свете, а огрызаются, волчары.

Его приятель с усилием сдергивал с погибшего десантника сапоги.

– Помоги перевязаться, чего в сапоги вцепился?

– Тебе, что ли, их оставлять! Сейчас сыму и помогу. Кость цела?

– Кажись.

– Тогда нормально. Петрухе вон оба костыля размолотило. Если и выживет, то на полметра короче станет.

– Шутник ты, мать твою!

– Только и остается. Сегодня мы их, а завтра нас добивать будут.

– Может, и отобьются фрицы. Техникой и пушками весь берег забили.

– Так тебе Сталин и остановится на полпути. Будет гнать, пока всю Германию в землю не втопчет.

Несколько полицаев стояли у разбитой «сорокапятки» и наблюдали, как тяжело раненный русский капитан пытается вскинуть пистолет. Чтобы не искушать судьбу, кто-то выстрелом перебил ему руку и подобрал ТТ.

– Навоевался, командир? – спросил его старший из полицаев.

– На столбах будете болтаться, – с трудом выговорил офицер.

– Сначала тебе яйца подпалим.

К разбитой «сорокапятке» шел обер-лейтенант. Полицаи, опасаясь, что немец прикажет оказать капитану медицинскую помощь, поторопились добить Бурлакова штыком.

– Я же приказывал офицеров брать живыми, – сказал командир полицейского батальона, подошедший вместе с обер-лейтенантом.

Полицаи промолчали. Затем один из них кивнул на трупы в черных куртках и кепи с трезубцами:

– Они наших вон сколько положили. Чего их щадить? Пусть спасибо скажет, что не спалили живьем.

Глава 5. У каждого своя судьба

четыре тысячи десантников, сброшенных на вторую ночь операции, и около двух тысяч приземлившихся на сутки ранее рассыпались на десятки крупных и мелких групп. Их можно условно назвать батальонами, ротами, взводами.

Были совсем мелкие группы и одиночки. Но всех их объединяло одно – они искали друг друга, объединялись и вели непрерывные бои с поднятой по тревоге огромной массой немецких войск и полицейскими частями.

Вместо укрепления Восточного вала и плотного блокирования западного берега Днепра все эти силы, включая бронетехнику, были брошены на поиски и уничтожение десантников.

Не слишком умело была организована эта самая крупная за всю войну авиадесантная операция. Но следует сразу отметить, что заброска во вражеский тыл больших соединений всегда связана со значительными потерями.

Десять тысяч «коммандос» были сброшены нашими союзниками – американцами и англичанами – в Нормандии с целью захвата мостов через реки и каналы. Во время боевых действий погибли три четверти (более семи тысяч) подготовленных и хорошо вооруженных парашютистов. А мосты так и не были взяты из-за медленного продвижения регулярных войск, завязших в боях с немецкими танковыми частями.

Отряды «коммандос» сражались мужественно и упорно. Несмотря на неудачу, многие живые и погибшие были награждены высокими орденами. О них написаны книги, сняты фильмы. Героическая страница не была забыта.

Вдвойне обидно, что Днепровский десант на долгое время был вычеркнут из нашей памяти. Я не нашел в обширном шеститомном труде «История Великой Отечественной войны Советского Союза», изданном в 60-х годах прошлого века, ни одной строчки, посвященной Днепровскому десанту. Но ведь этот исторический труд готовился спустя всего двадцать лет после войны, когда свежи были воспоминания и оставалось в живых много участников тех событий.

Здесь было все. Бесконечное повторение имени члена Военного совета фронта Никиты Хрущева, обилие словесной трескотни о великом порыве и энтузиазме наших воинов. Вместо трезвой оценки жестоких боев за Днепр хвалились, как бойцы с маху бросались в воду и переправлялись через быструю километровую реку на пустых бочках, бревнах, плащпалатках, набитых сеном.

Неуклюжие, кое-как сколоченные плоты преподносились как вершина инженерной мысли. Ничего более эффективного наши генералы придумать не смогли. С черепашьей скоростью, на веслах плыли через широкую реку эти громоздкие деревянные мишени и поголовно уничтожались.

Об огромных жертвах скромно умалчивали, как промолчали и о смелом (пусть неудачном) десанте и тысячах погибших молодых парней, которые поражали своей храбростью даже врага.

Но вернемся на берег Днепра. Несмотря на все ошибки командования, успешно выполнялась одна из главных задач. Ценой многих жизней наших десантников были оттянуты значительные силы немецких войск. На стокилометровой полосе правобережья, во вражеском тылу, не прекращались бои. Пользуясь этим, шла активная переправа через Днепр.

Как сказано в историческом труде: «на бревнах, пустых бочках, плотах и т. д.». Хотелось бы мне глянуть хотя бы на одного генерала (а было их в армии многие тысячи), переплывающего Днепр на плоту, а лучше – держась за пустую бочку. Может, не гробили бы тогда многие тысячи солдат. К сожалению, малые потери в наступлении считались нерешительностью и отсутствием волевого командования.

У каждого десантного батальона или взвода на Днепре была своя судьба. Мне удалось восстановить часть событий, не претендуя на полную историческую достоверность. Это – воспоминания выживших десантников, рассказы других бойцов, местных жителей, большинство из которых были тогда подростками.

Батальон сбросили с высоты двух километров. Пилоты не рискнули снижаться, потеряв от зенитного огня один «Дуглас». Второй транспортник летел с продырявленным крылом, заваливаясь на правый борт.

– Прыгайте! – командовал заместитель командира авиаполка.

– Рано, – спорил с ним десантный комбат.

– Подобьют, все пропадем…

Снаряд калибра 88 миллиметров взорвался под брюхом «Дугласа», разломив его на части. Все, кто находился в самолете, погибли. Остальные пилоты, получившие команду от командира, уже выталкивали десантников в люки.

Около ста человек из этого батальона упали в Днепр, двести тридцать десантников приземлились на левом берегу, на своей территории. Упавшие в воду почти все утонули, а остальных сначала обстреляли, а затем окружили бойцы пехотного полка.

– Парашютисты немецкие!

– Бей их!

И били. Но винтовочный огонь в скользящие ночные тени, к счастью, оказался не точным. Несколько человек погибли и были ранены, остальным помог отборный русский мат, которым сыпали в ответ десантники.

Понемногу разобрались. На вопрос, где комбат, ответить никто не мог. Старшим по званию и должности оказался командир роты старший лейтенант Никита Цыпленков. Он едва не плакал от обиды и насмешек, которыми его нещадно осыпали:

– Ну и десантник! Знал, куда прыгать.

– А чего ему на том берегу делать? Там стреляют, убить могут.

У десантников уже начали отбирать автоматы, которых в стрелковых полках в сорок третьем году еще очень не хватало. Командир полка, молодой майор, который недолюбливал «десантуру», считая, что с этими элитными войсками слишком много носятся и не жалеют наград, заявил:

– Не захотели с воздуха фрицев бить, поплывете с нами. У меня роты неполные, вот я вашу шайку-лейку по батальоном и раскидаю. А ты, Цыпленков, взводом будешь командовать, посмотрим, за что тебе орден Отечественной войны вручили.

Никита Владимирович Цыпленков долго и непросто шел к нынешней должности и званию. Весной сорок второго отступал, пробивался из окружения. На подступах к Сталинграду возглавил сводную роту, после ранения снова воевал.

Кроме двух медалей, был награжден орденом Отечественной войны «за умелое командование вверенной ротой, проявленное мужество и лично подбитый вражеский танк». Так было написано в представлении на престижный орден. Бутылкой с зажигательной смесью уничтожил тяжелый Т-4, который кромсал окопы и безнаказанно расстреливал, давил роту, оставшуюся без артиллерийского прикрытия.

Жутко тогда было. Это в газетах немецкие «панцеры» с легкостью поджигают, как сухие поленницы. А этот громила, обвешанный броневыми экранами, разнес снарядом одну «сорокапятку», раздавил другую и, крутанувшись, вмял в землю расчет противотанкового ружья.

Пацан-ординарец кинулся сразу с двумя черными бутылками «горючки». Угодил под пулеметную очередь и свалился, превратившись в шипящий дымный костер, сжигающий человека в мелкий пепел.

Именно в тот момент кинулся вперед ротный лейтенант с цыплячьей фамилией, над которой смеялись в училище. Сумел уйти из-под встречных пулеметных очередей, удачно расколол бутылку о жалюзи. А когда из горящего «панцера» полез экипаж, расстрелял из автомата троих танкистов, получив новое ранение.

Сам комдив вручал орден и говорил, что из таких вот смельчаков вырастают комбаты.

Давно это было. А сейчас попал старший лейтенант в ситуацию не только дурацкую (десант в собственном тылу оказался), но и чреватую всякими последствиями.

Могли и трусость пришить. Но, скорее всего, дело закончилось бы тем, что двести тридцать десантников, подготовленных к войне в тылу врага, отлично экипированных, все с автоматами, раскидали бы по ротам и утопили в очередной попытке форсировать Днепр. Но вмешался капитан-особист (их тогда называли «смершевцами») и хладнокровно отменил приказ командира полка:

– Это не твоя епархия. Тут разобраться надо. А ребята не виноваты, что их снова к своим забросили. Так, что ли, Цыпленков?

– Так, – едва не всхлипнул от пережитой обиды старший лейтенант.

Отобранные автоматы вернули, а двести тридцать человек под командой старшего лейтенанта Цыпленкова отправили в распоряжение штаба фронта. Высокие командиры решат, куда дальше направить элитных бойцов.

Забегая вперед, скажу, что Никита Владимирович успешно продолжил службу в славных десантных войсках. А я спустя много лет узнал историю подполковника Цыпленкова и незадачливого десантирования его батальона. Рассказал он мне и о судьбе двух его сослуживцев, которые упали в Днепр и долго считались погибшими.

Не все эпизоды той операции заканчивались трагически.

Командир третьего взвода младший лейтенант Николай Шорник не ожидал, что удар о воду будет таким сильным. Мгновенная боль прожгла ступни, мелькнула мысль, что вот он, конец его двадцатилетней жизни. Инстинктивно за секунду до удара набрал в легкие воздуха, и это спасло младшего лейтенанта.

Тело стремительно погружалось в плотную холодную воду. Длилось это долго. Николай думал лишь о том, чтобы удержать воздух в легких и не глотнуть воды. Купол парашюта спружинил, и Николай лихорадочно рвался вверх, помогая себе руками и ногами. Глотнул воздуха, но тяжелый груз: вещмешок, автомат, запасной диск и гранаты на поясе – тянул его снова под воду. Кроме того, мешали лямки, а отстегнуть сумел лишь одну.

Извиваясь угрем, полоснул отточенным ножом по второй лямке, избавился от вещмешка. Сорвал автомат, который вместе с заряженным диском весил пять с лишним килограммов. Это дало временную передышку, но упорно тянули вниз гранаты и запасной диск.

Избавившись от них, какое-то время держался на течении. Как гири, мешали сапоги. Николай сорвал один, но второй застрял наглухо, а возня с сапогами отняла последние силы. Младший лейтенант только теперь ощутил ледяной холод воды. Он неплохо плавал. Однако сейчас перед ним стояла другая цель.

Продержаться на поверхности еще хоть десяток минут. Добраться до берега вряд ли хватит сил, да и непонятно, где находятся берега. Похоже, он упал где-то посредине реки. Николай тщательно всматривался в поверхность. Может, повезет, подвернется какой-нибудь деревянный обломок или бревно.

То в одном, то в другом месте взлетали ракеты. Ниже по течению шла отдаленная стрельба. Прошелестел и взорвался метрах в ста снаряд небольшого калибра. Толчок оказался довольно ощутимым. Если фугас рванет поближе, переломает ребра.

Младшему лейтенанту Шорнику повезло. Спустя какое-то время он увидел бревно и человека, цепляющегося за него. Собрав последние силы, доплыл до шершавого соснового ствола и, вцепившись в него, понял, что окончательно обессилел.

Товарищ по несчастью угадал состояние Николая и некоторое время поддерживал его за руку. Познакомились. Это был десантник из другой роты, Иван Михин. Он рассказал, что, спускаясь, угодил под пулеметный огонь. На его глазах убили товарища. Пока разговаривали, течение протащило мимо них притопленный парашют. Видимо, десантник не смог выпутаться и утонул.

– Ох и летуны, – ругался Иван. – Это надо же, прямиком в воду сбросить.

– С двух километров они толком ничего не видели, – сказал Николай, – а спускаться ниже боялись. Фрицы сильный огонь вели.

Обругав от души летунов, почувствовали себя бодрее. Стали решать, к какому берегу править. Словно показывая направление, ударили «катюши». Огненные стрелы проносились дугой, стоял жуткий вой, а на правом берегу что-то горело. Когда реактивные минометы отстрелялись, Иван удовлетворенно отметил:

– Дали жару фрицам. Сейчас там ничего живого не осталось. Крепко врезали.

Младший лейтенант Шорник, воевавший с сорок второго года, был настроен более скептически:

– Ну, выпустили двенадцать машин по шестнадцать ракет. Это сколько будет?

– Сто девяносто две, – быстро подсчитал грамотный Ваня Михин, закончивший шесть классов.

– Мощность заряда примерно равна фугасу калибра 85 миллиметров. Думаешь, две сотни таких снарядов погоду сделают или немцев до смерти напугают?

– «Катюши» все же. По башке хорошо бьют.

– Ты воюешь-то давно? – спросил Николай.

Оказалось, что Иван Михин родом из Саратовской области, еще не воевал. Закончил четырехмесячные курсы воздушно-десантных войск, три раза прыгал с парашютом. Сегодняшний прыжок – четвертый.

– И прямиком в Днепр, – заключил Николай. – Надо на правый берег курс держать. К своим. На левом нас за дезертиров примут. Стрельнут и разбираться не будут. Ты без оружия, так? Я свой ППШ тоже упустил. Только пистолет остался. Утеря оружия, бегство с передового края. Нечем оправдываться будет.

– Мы ж не по своей вине в воду свалились.

– А автомат по чьей вине упустил?

– Тонул, вот и бросил. Что, лучше утопнуть было?

– Плывем к правому берегу, – закончил короткий спор младший лейтенант. – Давай грести, пока силы остались.

Николай Шорник имел достаточно опыта, чтобы понять – сведения о том, что на правом берегу уже создана целая полоса плацдармов, не соответствуют истине. Кое-где шла стрельба, но вражеский берег в основном молчал. Лишь взлетали ракеты.

Ниже по течению, скорее всего у поселка Букрин, стрельба шла особенно интенсивно. Но доплыть туда они не сумеют. Да и есть ли смысл соваться под огонь?

Позже младший лейтенант Шорник не мог вспомнить, сколько часов они плыли. Может, три, а может, все пять. В какой-то момент его сковало оцепенение. Мозг ничего не воспринимал, руки скользнули по шершавой коре, а сапог на левой ноге потянул вниз, как пудовая гиря.

Ваня Михин перехватил его поперек спины, затормошил. Николай понемногу пришел в себя. В одном месте их обстрелял бдительный немецкий пулеметчик. Патроны он экономил, бил ровными очередями по пять-семь выстрелов. Вряд ли немец видел в темноте прижавшиеся к бревну головы двух русских бойцов.

Всадив несколько пуль в сосновую древесину, угомонился. Мимо проплыл труп. Руки и ноги были погружены в воду, а нательная рубашка смутно белела на согнутой спине. Это был один из бойцов, погибший во время переправы.

Шорнику и Михину повезло, что они уткнулись в берег еще до рассвета. Долго лежали, приходя в себя, затем кое-как выбрались наверх. Сразу наткнулись на траншею и пошли по ней.

– Надо было выбираться, а сил не было, – рассказывал Николай. – Нас часовой окликнул. Я Ивана схватил, чтобы с испугу не побежал. Часовой о чем-то спросил, а я ответил: «Я…я». Это по-немецки «да» означает, мол, свои идут. Прошли в десяти шагах от него. Фриц, наверное, и подумать не мог, что это русские.

Затем шли по какой-то балке. И хотя полночи провели в холодной воде, вдруг захотелось пить. Жадно глотали воду, сочившуюся по склону, а на рассвете заснули. Проснувшись, обнаружили, что возле овражного отрога немецкие артиллеристы рыли капониры для тяжелых орудий.

Вернее, капониры вырыла землеройная машина, а солдаты лишь подравнивали ямы, отсечные ходы. Народу в батарее было много и лошадей с полсотни. Весь день Николай Шорник и Ваня Михин пролежали, забившись в чащу. Чудом их не обнаружили. Немцы в овраг без конца ныряли – то за водой, то за хворостом.

Николай понял, что до вечера их обнаружат. Надо потихоньку убираться подальше. Где ползком, где пригнувшись, прошли еще пару километров. Младший лейтенант держал наготове пистолет ТТ, а Ваня Михин – десантный нож.

Впереди снова ковырялись немцы, что-то рыли на склонах, наверное, землянки или блиндажи. Хотели спрятаться в густой куст боярышника, но Ваня Михин запротестовал:

– Боярышник спелый, фрицы наверняка полезут его рвать. Отвар из него полезный, а эти гады за своим здоровьем следят.

Нашли другое место. Яму под вывернутым тополем. Очень хотелось есть. Загадывали, кто бы чего сейчас съел. Ваня Михин вспоминал, что мать пекла очень вкусные пироги с мясом и капустой, творожники с изюмом.

– Я гляжу, у вас каждый день праздник был, – поддел его Николай. – Сплошные пироги да изюм. А я бы супчика с пшенкой да грибами похлебал. Мать в печи разварит – вкусно. Да еще если масла подсолнечного добавить.

– Да и мы не слишком сыто жили, – смутился Иван. – Пироги только по праздникам. А теперь и праздников не будет. Отец без вести в сорок первом пропал. От старшего брата вестей полгода нет. Одни девки дома остались, да и я, наверное, не вернусь. Уже два раза ранен был. Выкарабкался, хотя грудь насквозь прострелили – три месяца в госпитале отлежал.

Николай Шорник тоже потерял на войне брата, половина друзей сгинула. Младшего братишку должны вот-вот призвать. Рвется дурачок в летное училище, а ему всего семнадцать.

– Глянул бы, как наши самолеты сбивали и мы в воздухе кувыркались, – сказал Ваня Михин, – враз бы отбило охоту в летуны идти.

В общем, поговорили по душам, легче стало. А к вечеру попали в переплет. Налетели наши штурмовики Ил-2 и принялись бомбить немецкие позиции. Вслед за бомбами летели ракеты, непрерывно гремели взрывы, кое-где загорелся лес.

Из клубов дыма выскочил немец и увидел обоих десантников. Открыл рот, чтобы крикнуть, позвать своих на помощь. Одновременно тянул с плеча автомат. Николай Шорник выстрелил в него из своего ТТ и продолжал нажимать на спуск, пока боек не щелкнул вхолостую.

– Бежим! – кричал Ваня Михин. – Сейчас фрицы нас застукают.

И побежали, не догадавшись в спешке даже забрать автомат. Хотя бомбежка шла такая, что в десяти шагах ничего слышно не было. Спустя час присели отдышаться. Младший лейтенант Шорник разрядил пистолет. Шесть раз он в немца выстрелил. Седьмой патрон после долгого пребывания в воде дал осечку.

– Повезло, что не первый патрон в обойме подмокший оказался, – сказал Николай. – Пришил бы нас тот фриц.

А Ваня Михин добавил, что им помогла освященная ладанка и крестик. Когда на фронт уходил, мать на шею повесила и просила беречь. У Николая никакого крестика не было. Комсомольцем в армию призвали, а перед заброской во вражеский тыл приняли кандидатом в члены партии.

Через два дня они встретили в лесу остатки батальона майора Орлова. К тому времени обзавелись оружием и обувью (сняли с погибших) и были приняты как равноправные бойцы. Василий Орлов сам многое прошел и к людям не цеплялся.

Если пришли к своим, да еще с оружием, намерены воевать, то и пусть воюют. Такие в десанте и нужны.

История безымянной роты из 3-й воздушно-десантной бригады более трагична. Но она отражает общий настрой бойцов, сброшенных в те осенние дни в тыл врага.

Если сказать точнее, это была не одна рота, а группа численностью человек сто пятьдесят. Десантники были из разных рот и даже разных батальонов. Судьба свела их возле небольшого хутора Манино.

Парашютисты опускались на поле, сады, хуторскую улицу, прямо на крыши и сразу вступали в бой. Рота (будем называть ее так) имела рацию и успела сообщить о своем местонахождении. Поэтому и не пропала без вести в разгоревшемся бою.

В ту ночь немецкие части и украинская полиция, поднятые по тревоге в связи с выброской крупного советского десанта, метались по дорогам, перехватывая парашютистов. Большинство поселков и хуторов опустели, но в Манино сложилась другая ситуация.

Десантная рота влетела прямиком в скопление немецких войск. В центре хутора стояли два штабных грузовика с будками – передвижной командный пункт моторизованного полка. При штабе находились два-три бронетранспортера, мотоциклы, связисты, комендантский взвод: писари, снабженцы, денщики, повара.

Это было еще полбеды. Не впервые советским десантникам громить немецкие штабы. Кроме штабников, на окраине хутора окопалась батарея 37-миллиметровых зенитных автоматов. Эти ребята были уже посерьезнее. Имели боевой опыт и ночью спали вполглаза.

Кроме того, по приказу немецкого командования на хуторе оставалась значительная часть местной полиции. Охраняли группу эвакуированных из-за Днепра мужчин и парней.

Сложилось так, что десантникам противостояло примерно двести пятьдесят немецких солдат и офицеров, а также местная полиция, насчитывавшая около семидесяти человек. Соотношение – один к трем. Заниматься подсчетами, сколько перед ними врагов, было некогда, и парашютисты с ходу вступили в бой. Он разгорелся в нескольких местах одновременно и шел с переменным успехом.

Сложнее всего пришлось группе, приземлившейся на позиции зенитной батареи. Возле каждой пушки находился дежурный расчет, хоть и неполный, но способный вести прицельный огонь.

Зенитные 37-миллиметровки обладали скорострельностью два выстрела в секунду, весили 1800 килограммов и были способны вести огонь с вращающегося лафета в любом направлении. Это были сильные и скорострельные орудия, эффективные против любых самолетов на высоте до четырех километров.

Опытные расчеты поджидали появления самолетов, планеров, запускали время от времени осветительные ракеты. Бесшумно и быстро спускающиеся парашюты на батарее заметили с опозданием. Сразу застучали две зенитки, следом еще две.

Против парашютистов пушки оказались малоэффективны. Успели пробить или поджечь два-три парашютных купола, кто-то из десантников погиб от прямого попадания. Остальные снаряды шли куда попало. Однако на батарее имелись также две спаренные пулеметные установки МГ-42, которые обрушили плотный огонь на приземлившихся десантников.

Это была уже бойня. В сторону бойцов летели осветительные ракеты. Еще не опавшие купола парашютов служили хорошим ориентиром. Зенитчики опустили стволы до отказа вниз и посылали десятки снарядов в десантников, которых тащило по земле напором воздуха.

Зрелище было жуткое даже для немцев. Вспыхивали шелковые купола, град снарядов весом шестьсот граммов буквально вспахивал поле и дорогу. Прямые попадания отрывали бойцам руки, ноги, подкидывали смятые, изрешеченные осколками тела.

Обе пулеметные установки выпускали в минуту несколько сот трассирующих, бронебойных, разрывных пуль, убивая пытавшихся укрыться советских бойцов. Но уничтожить разбросанных по полю опытных бойцов было не просто. Они быстро находили укрытия. Из разных мест стучали ответные очереди ППШ и пулеметов Дегтярева.

И все же разгром этой части десанта был бы полный, если бы зенитчики так не увлекались стрельбой по живым, практически беззащитным мишеням.

У командира зенитного автомата, старшего унтер-офицера, молодого парня из Лотарингии, горели от возбуждения глаза. Он еще никогда не уничтожал врага так близко и с таким азартом. При свете ракет и горящего парашюта ворочался, пытаясь подняться, русский в кожаном шлеме. Наверняка офицер!

– Бейте в него! – кричал унтер.

Заряжающий вогнал в подающий лоток очередную обойму, шесть остроносых блестящих снарядов с разноцветными головками. Три взрыва подряд разметали тело офицера в кожаном шлеме.

– Отлично! Не сбавляйте темп.

Тонкий ствол с раструбом уже ловил следующую цель: парашютиста, отползающего за земляной гребень. Зажигательный снаряд ударил с недолетом. Отрикошетил и огненной змеей скользнул у ног бойца, оставляя за собой горящую дорожку травы.

Немецкий артиллерист-доброволец, семнадцатилетний выкормыш «Гитлерюгенда» из загаженного пригорода портового города Гамбурга, упрашивал командира пулеметной установки дать пострелять ему в русских недочеловеков.

На круглом, хорошо откормленном лице гамбургского добровольца еще не сошли прыщи, хотя он пару раз посещал проституток. Пулемет сопляку не доверили. Его начальник сам опустошал ленты и менял раскаленные стволы.

Этот азарт обошелся батарее дорого. Позади орудий приземлилась еще одна группа парашютистов. Командир роты лейтенант Виктор Березин с трудом удержался от желания открыть огонь сверху. Быстрая скорость не дала бы возможность точно поражать цель.

Готовясь к толчку о землю, ротный хотел только одного: чтобы не начали преждевременную пальбу два десятка бойцов и сержантов, которые вместе с ним покинули транспортник Ли-2.

Из-за поврежденного двигателя их самолет отставал. Виктор Березин уже видел, что происходит внизу, и готовился с ходу вступить в бой. Бойцы, приземлившиеся с ним, ударили дружно, хотя в последний момент их заметили и успели кого-то убить и ранить.

Но остановить группу, видевшую, как снарядными трассами уничтожают, разрывая на части, их товарищей, было невозможно.

Унтер-офицер, командир зенитного расчета, услышав выстрелы, обернулся. Он не успел понять, что происходит. Рослый парашютист в комбинезоне целился в него из своего громоздкого автомата с дырчатым кожухом.

– Русские…

Косой дульный срез кожуха окутался языками пламени. Пытаясь в последнюю секунду сохранить свою жизнь, унтер стремительно бросился с площадки вниз. Обожгло руку, бок, но командира расчета спасло то, что он стоял и мог действовать быстро. Наводчик и заряжающий не успели покинуть сиденья и были прошиты сразу десятком пуль.

Подносчик боеприпасов, крепкий широкоплечий ефрейтор, прижал к груди снарядную обойму как последнюю надежду на спасение. Очередь прошила блестящие гильзы и грудь ефрейтора.

Несколько секунд он стоял, раскачиваясь, пытаясь удержать на ногах стокилограммовое тело. В одной из гильз шипел, выбиваясь огненной струей, загоревшийся порох. Сильно обожгло живот. Это было последнее жизненное ощущение, которое испытал подносчик. Выпустив обойму из рук, он упал возле лафета.

Лейтенант Березин уже бежал ко второй зенитке. Навстречу вывернулся артиллерист с карабином навскидку. Его застрелил ординарец, спешивший вслед за командиром.

Два расчета закидали гранатами. Взрывы сбрасывали зенитчиков с их насестов, разбивали приборы. Осколки догоняли тех, кто пытался убегать. Командир взвода, молодой лейтенант в массивной, великоватой для него каске, не обращая внимания на раны, стрелял из «парабеллума».

Смелость и призывы держаться ему не помогли. Зенитный расчет был уничтожен. Очередь из темноты ударила немецкого офицера в лицо и убила наповал.

В сторону десантников развернулась спаренная пулеметная установка. Плотная двойная трасса свалила сержанта и следом второго десантника.

Установка убила двоих русских в упор, с расстояния пяти шагов. Доброволец из Гамбурга отчетливо видел, как сплошной пучок пуль разрывает их комбинезоны, пробивая в телах сквозные дыры. Разлетелся в щепки приклад автомата, дернулась выбитая из плечевого сустава рука, брызнула в разные стороны кровь. Это было страшно. Парень на секунду застыл.

– Ленту… быстрее!

Семнадцатилетний активист «Гитлерюгенда» нагнулся за коробкой, и это его спасло. Вывернувшийся сбоку парашютист быстрыми короткими очередями срезал командира расчета и второго пулеметчика. Он целился им в головы, и солдат отчетливо слышал удары пуль, пробивающих каски.

Расчет четвертой зенитки, понимая, что их орудие бесполезно в ближнем бою, торопливо срывал из-за спин карабины. Один и второй артиллеристы упали под автоматным огнем, остальные стреляли в ответ.

Командир батареи, видя, как гибнут его люди, бросился в гущу боя вместе с помощником и солдатами наблюдательного поста. Почти у всех имелись автоматы. Сразу погибло несколько десантников. Остальные, укрываясь за орудиями и в окопах, выдергивали кольца из «лимонок».

Выкормыш «Гитлерюгенда» не был таким уж новичком, несмотря на свой возраст. Он прошел практику в Киеве, где в концлагере Бабий Яр добивали последних узников и сжигали тела ранее расстрелянных пленных, коммунистов, евреев.

Там он неплохо действовал своим карабином К-98, посылая пули точно в затылок с расстояния десяти метров. За старание этих ребят хорошо кормили и закрывали глаза, когда те насиловали перед расстрелом приглянувшихся еврейских девушек.

Доброволец выбрался из лужи крови, растекшейся возле опрокинутой пулеметной остановки из тел убитых камрадов. Полз, стараясь убраться подальше от стрельбы. Снять из-за спины карабин он не догадался. Как-то не пришло в голову, что карабины системы Маузера можно использовать в бою, а не только при расстрелах.

Он полз с такой быстротой, что не заметил, как уткнулся в сапог десантника, сидевшего за колесом орудия и перезаряжавшего свой автомат. Вскрикнув от неожиданности, немец бросился прочь. В скоротечном ночном бою врагу не предлагают сдаться и стреляют, не раздумывая. Мгновенно вставив диск, десантник дал длинную очередь вслед.

Три пули пробили поясницу бегущего и опрокинули лицом вниз. Доброволец пытался подняться, но жгучая боль в раздробленных костях таза не дала возможности даже пошевелиться.

Юный солдат Третьего рейха только сейчас понял, что такое война. Он гордился меткими выстрелами в затылок пленным и заложникам. В компании таких же молодых недоростков подсчитывали на пальцах и хвалились, кто больше изнасиловал девушек. Им обещали в обмен на ласки жизнь, а потом убивали.

Сегодня активист «Гитлерюгенда» получил за все.

Из пробитой брюшины вытекала кровь и что-то буро-зеленое. Он неплохо поужинал поздно вечером горохом со свининой. Выдали по кружке крепкого сладкого кофе с печеньем. И в голову не могло прийти, что это последний ужин в его жизни. От боли и жалости к себе из запекшихся губ вырвался короткий стон.

Десантник его услышал, мельком глянув на распластанное тело, и отвернулся. Подбежал Березин с ординарцем и еще двумя десантниками.

– Надо кончать с этой сраной батареей, – выругался лейтенант. – На хуторе стрельба вовсю идет. Видать, завязли там ребята.

В центре хутора бой тоже принял сразу ожесточенный характер. Зенитная батарея осветительными ракетами и огнем по планерам своевременно подала сигнал тревоги. И первым на него среагировал комендантский взвод. Из сорока человек личного состава половина находилась на постах и патрулировала подходы к хутору. Они увидели стремительно спускавшихся парашютистов и защелкали затворами.

Главной задачей комендантского взвода была охрана штаба полка. Державшиеся за свою сытую тыловую службу «комендачи» не слишком пользовались авторитетом у солдат переднего края. Даже у зенитчиков, не говоря про разведку полка.

Но именно они первыми открыли огонь по десантникам. Трудно было придумать более невыгодного варианта приземления – прямо в расположение немецкой части. Десантники понесли потери в первые же минуты. И они могли быть больше, если бы солдаты и унтер-офицеры комендантского взвода, кроме четкой дисциплины и хорошей учебной подготовки, обладали бы боевым опытом.

Большинство солдат комендантского взвода в ту ночь впервые вступили в реальный, а не учебный бой. И стреляли по живым людям, а не по мишеням или дезертирам. Имея в запасе по пять-семь магазинов, «комендачи» выпускали их длинными очередями.

В основном промахивались. Попасть ночью, при обманчивом свете ракет, в стремительно опускающие тени было не просто. Чаще поражали тех, кто уже приземлился.

Но здесь, на земле, десантники были уже в своей стихии. Открывали ответный огонь с ходу и, как правило, в цель. Комендантский взвод расстреливался, несмотря на свою активность и нетипичную для тыловиков смелость. Солдаты знали, если будет уничтожен штаб, то всех уцелевших отправят на передовую, а некоторых – под суд.

Командир взвода, обер-лейтенант, переведенный на комендантскую службу после тяжелого ранения, бежал к дому, где ночевали начальник штаба полка и его помощник по разведке. Их следовало спасать в первую очередь. Командир полка вместе с двумя батальонами находился в другом месте, преследуя парашютистов под городом Канев.

Офицеры штаба выскочили на крыльцо в накинутых на плечи кителях, с пистолетами в руках. Прежде чем обер-лейтенант успел что-то сказать, начальник штаба требовательно спросил:

– Где шифровальщики?

– В машине. Там достаточно охраны. Пять минут назад я пробегал мимо.

– Пять минут на войне – это много. Разуйте глаза, машины горят.

Если парашютисты взяли в плен шифровальщиков, да еще с кодами, это будет добыча куда более ценная, чем перебить половину штабных бездельников.

Не так просто сменить коды в масштабе корпуса или тем более армейской группы. За такие упущения спрашивают очень жестко. Начальник штаба, подполковник, в обычной ситуации хладнокровный и спокойный, сейчас не сдерживал себя:

– Бегите туда. Надо срочно…

Майор, начальник разведки полка, вдруг вскинул пистолет. Обер-лейтенанту показалось, что он сгоряча намерен расстрелять его. Однако майор дважды выстрелил в сторону плетня.

– Парашютисты. Немедленно…

Он тоже не успел закончить фразу. В проеме распахнутой калитки стоял русский парашютист. Небольшого роста, в коротком бушлате и автоматом у плеча. Рядом лежали два тела. Часовой, которого сняли ножом, и еще один парашютист. Его, видимо, срезал из пистолета начальник разведки, лучший стрелок в штабе.

Автомат у плеча парашютиста сверкал частыми вспышками. С расстояния не более десятка шагов русский расстреливал, как в тире, штаб моторизованного полка. Свалился подполковник, отшатнулся майор, на белой рубашке которого отпечатались черные пятна пулевых попаданий.

Обер-лейтенанта ударило в бок, выбило пистолет. Из открытой двери появился адъютант. Это был веселый парень, любитель выпить и приволокнуться за женщинами. Он не тратил время на ухаживание и обычно добивался своего, запугивая местных девиц связями с партизанами. Потом со смехом рассказывал подробности очередной любовной истории.

– Только представьте, пока я ее допрашивал, мамаша стерегла дверь, чтобы никто не помешал мне правильно разобраться.

– И ты, конечно, разобрался? – хохоча, выспрашивали коллеги.

– Конечно. Ей было шестнадцать лет, и она оказалась девственницей. Пришлось потрудиться.

Эти дурацкие воспоминания пронеслись в голове обер-лейтенанта, когда он увидел, как пули насквозь пробивали любвеобильного адъютанта и он с криком падал лицом вниз.

Автоматные очереди скосили почти всех штабных работников, выскочивших из дома. Кроме командира комендантского взвода был еще жив офицер связи, долговязый мрачноватый капитан, воевавший в России с сорок первого года. Фронтовик пользовался авторитетом как бывалый солдат.

Он и сейчас пытался обороняться. Опустившись на колено, капитан стрелял из своего длинноствольного «люгера». Автоматные пули крошили резную ограду крыльца, выбивали куски побеленной штукатурки возле его головы.

«Бесполезно», – тоскливо подумал обер-лейтенант, зажимая рану в боку.

Очередь свалила капитана, он упал на тело адъютанта. Обер-лейтенант застыл, привалившись к перилам, но ждать смерти с закрытыми глазами было невыносимо. Он приоткрыл их, и вспышки, бьющие прямо в лицо, стали последним, что он увидел на этом свете.

Штабные грузовики с благоустроенными будками и торчавшими антеннами горели вовсю. Дюралевые стенки вспучило от жара, разорвало баки с горючим. Здесь же лежало несколько трупов дежуривших по штабу офицеров и солдат.

Они были убиты, когда выскакивали наружу. Никто из них не успел выстрелить. Тела выгибало от жара горящего бензина. Водитель пытался уползти и звал на помощь, но живых рядом не было.

Бронетранспортер «Ганомат» с крупнокалиберным пулеметом над кабиной и вторым пулеметом на бортовой турели десантники забросали гранатами в первые же минуты.

Уложили автоматными очередями пулеметчиков. Кабину разворотило взрывом, механика выбросило на землю. Перебило ось и тяги. Шеститонная машина завалилась на вывернутое колесо, из-под капота тянулись струйки дыма.

Хотя десантники действовали решительно и с первых минут сумели нанести немцам немалые потери, однако численный перевес врага вскоре дал о себе знать. Силы были слишком неравные. Подоспел взвод связи, три десятка подготовленных, имеющих боевой опыт солдат. Вступили в бой мелкие подразделения, а также местная полиция.

Десантникам не удалось сразу вывести из строя бронеавтомобиль «Хорьх» с довольно сильным вооружением – автоматической 20-миллиметровой пушкой и пулеметом МГ-34. Отойдя на безопасное расстояние, эта четырехколесная, не слишком грозная на вид машина открыла плотный огонь.

Небольшие снаряды, вылетающие из ствола со скоростью девятьсот метров в секунду, доставали десантников в укрытиях, за деревьями и брустверами окопов. Спаренный с пушкой пулемет посылал длинные очереди, не давая бойцам прицелиться.

Немецкие связисты, пользуясь тем, что русские прижаты к земле, продвинулись вперед и расстреливали десантников из автоматов. Но слишком зарвались и угодили под огонь ручного пулемета.

Пользуясь короткой передышкой, лейтенант, командир десантного взвода, вместе с двумя бойцами обошел бронеавтомобиль с тыла и бросил несколько гранат. Подбить «Хорьх» не удалось.

Плоская башня мгновенно развернулась и обрушила на десантников град снарядов и пуль. Лейтенант и его помощники успели залечь. Трассы проносились над головами.

– Дави русских, – приказал командир машины.

– Они нас взорвут, – отозвался механик-водитель.

– Быстрее…

Понимая, что убегать бесполезно, все трое десантников открыли огонь из автоматов. Пули не могли пробить броню, но длинные очереди угодили в смотровую щель, убили стрелка. Пятитонная машина раздавила лейтенанта и одного из десантников.

Второй откатился в сторону, выпустил остаток диска по колесам и сумел уйти из-под огня. Броневик с поврежденным колесом застыл на месте.

Сержант-пулеметчик, оставив свой «дегтярев» помощнику, прыгнул в перекошенный дымящийся «Ганомат». Крупнокалиберный пулемет был исправен. Сержант успел дать две очереди, зная, что 13-миллиметровые пули пробьют броню «Хорьха».

Ему не повезло. Один из патронов в ленте продырявило осколком гранаты, и затвор заклинило. Командир броневика, пересевший на место убитого стрелка, открыл огонь. Сержант пытался устранить неисправность, но снаряды, как молотом, ударили по щитку, пробили его и тело десантника.

Уцелевших бойцов на площади обложили со всех сторон. Полицаи лезть вперед опасались. Зато под прикрытием бронеавтомобиля уверенно наступали связисты, поддерживая друг друга огнем и забрасывая десантников гранатами. Подносчики боеприпасов без устали сновали между атакующими, подтаскивая ящики с гранатами и патронные коробки.

Эта смелость совсем не вязалась с речами политработников, что «немец уже не тот», фрицы надломлены последними поражениями и фашистская военная машина трещит по швам. Недооценка противника никогда не приносила пользы. В конце сорок третьего года солдаты вермахта сражались по-прежнему умело и решительно.

В этот момент боя лейтенант Виктор Березин отдал приказ идти на выручку товарищам. На позициях зенитной батареи еще оставались живые и раненые артиллеристы. Но активности они не проявляли, три орудия из четырех были выведены из строя. Около двадцати уцелевших десантников во главе с командиром роты бежали к центру хутора. Там не стихали стрельба и взрывы гранат.

Стрельба шла возле полицейского участка. Пять-шесть десантников блокировали каменное одноэтажное здание и двор, огороженный двухметровым кирпичным забором с колючей проволокой наверху. Уже погибший командир десантного взвода успел направить сюда отделение во главе с сержантом, коротко приказав:

– Держите «бобиков» под огнем, не давайте вырваться и вступить в бой.

Вскоре поняли, что полицаев в участке всего десятка полтора. Остальные были подняты по тревоге и вели бой в центральной части хутора. Выяснилось также и другое. Во дворе находилось не менее полусотни гражданских мужчин.

Это были эвакуированные из-за Днепра мужики и парни призывного возраста. Часть из них поместили в камеры, где и так находилось много задержанных, а человек пятьдесят полицаи положили лицом вниз, приказав не шевелиться.

У полицаев, кроме винтовок и гранат, имелся на крыше дома станковый «максим», который не давал десантникам приблизиться и взять участок штурмом.

– Эй, что за люди? – крикнул сержант, услышав тревожный гул множества голосов.

– Ребята, красные армейцы, выручайте нас! – закричал кто-то изнутри двора. – Нас арестовали и в Германию везут.

– Кой черт Германия! – выкрикнул мужик постарше. – Здесь всех и прикончат.

– Помогите!

Отчаянные крики обреченных людей со двора перекрывали даже стрельбу. Люди почуяли возможность спасения и дружно звали на помощь.

– Заткнитесь, иначе гранатами забросаем, – пригрозил старший следователь, оставленный за главного.

Сержант крикнул в ответ:

– Эй, морды полицейские! Выпускайте людей, а мы вас не тронем.

Следователь, который не столько вел дела, сколько выбивал признания у арестованных с помощью пыток, и сам рад был избавиться от всей этой оравы. Может, парашютисты оставят их в покое и перейдут на площадь, где шел непрерывный бой.

Но, уходя, начальник полиции категорически приказал:

– Живым ни одного не сдавать. Если красные будут сильно напирать, расстреливай всех к чертовой матери.

Имевший за два года службы немало грехов и загубленных душ, старший следователь надеялся, что немцы отобьют нападение, ему не придется убивать более сотни арестованных и задержанных. В том числе женщин и подростков.

Однако в телефонной трубке (десантники в горячке не успели перерезать связь) раздался голос начальника полиции:

– Все, кончай с арестованными. Приказ коменданта. Чего молчишь? Оглох, что ли?

Следователь понял, что расстрел этих людей не оставит ни ему, ни остальным полицаям даже малейшего шанса на пощаду или двадцать лет лагерей вместо расстрела.

Полицаи, услышав приказ, тревожно перешептывались.

– Откажись, – дергали следователя за рукав. – Скажи, мол, сильный огонь парашютисты ведут, голову не дают поднять.

Но голос в трубке, отметая всякие возражения, подвел черту:

– Полчаса тебе на все дела. Иначе сам знаешь, что будет. У немцев штаб побили, злые, как собаки. Действуй быстрее!

– Выхода нет, ребята, – выдавил следователь. – Придется выполнять.

Полицай захватил помощника и спустился в подвал, где находилась внутренняя тюрьма. Перед этим они выпили по стакану самогона, но опьянение их не брало. Держа в обеих руках наганы (помощник тоже имел револьвер), следователь приказал постовому:

– Открывай крайнюю камеру. И не вздумай в стороне топтаться. Заряжай карабин, будешь тоже стрелять.

Когда распахнулась массивная, обитая железом дверь, все обитатели камеры (полтора десятка человек) уже стояли, предчувствуя самое плохое. Стоявший впереди высокий парень, арестованный за уклонение от угона в Германию, попятился. Он хотел что-то сказать, но не успел.

Полицаи открыли огонь сразу из трех наганов и карабина. Выстрелы хлопали торопливо, словно работал автомат. Но и после тридцати выстрелов в упор несколько человек подавали признаки жизни, стонали, просили о помощи.

Следователь вместе с помощником, роняя патроны на пол, торопливо перезарядили наганы и добили еще живых. Подвал наполнился кислым пороховым дымом, к подошвам липла кровь. В остальных трех камерах поднялся крик, его еще громче подхватили во дворе.

– Может, не надо? – мялся один из постовых. – Большевики нас за яйца повесят.

– Москали и так тебя не пощадят, – огрызнулся старший следователь. – Открывай вторую камеру!

Там сидели трое местных парней, заподозренных в связях с партизанами, девушка и человек десять мужчин, вывезенных из-за Днепра.

– Ой, дядечку, не надо! – пронзительно закричала девчонка.

– Быстрее!

Револьверные и винтовочные выстрелы гулко бухали под каменными сводами. Следователь опустошил барабаны двух своих «наганов». Но по цементному полу в луже крови ползало с полдесятка человек, в том числе раненая девушка.

– Быстрее добивайте, – приказал старший следователь. – Иначе до утра провозимся.

Снова захлопали выстрелы.

– Пулемет бы сюда, – предложил другой полицай. – В момент бы всех кончили.

Но «максим» сыпал длинные очереди с крыши. Следователь, оставленный за главного исполнителя, не знал, что обстановка резко изменилась. До этого полицаи довольно успешно сдерживали натиск малочисленного отделения десантников. Но пробегавший мимо лейтенант Березин остановился и выслушал короткий доклад своего сержанта:

– Там «бобики» целый двор арестованными набили. Кажись, расстреливать их начали.

– Ну, а ты чего телишься? – зло оборвал сержанта ротный. – Кончай этих уродов. Надо спасать людей.

– У меня в отделении одного уже убили, и я вот пулю словил. Подмогу бы нам…

Сержант тянул в знак оправдания правую кое-как перевязанную руку. Бинт набух кровью, видимо, зацепило крепко. Березин оставил еще трех человек.

– Начинайте штурм. Гранаты в окна, следом сами, и чтобы через десять минут…

Он не договорил. Березин очень спешил, а сержант был смелым и энергичным командиром. Повторять приказ два раза не требовалось. Усиленная группа прорвалась внутрь здания, оставив у порога еще двух погибших.

«Максим» на чердаке был взорван гранатами. Недобитый пулеметчик сидел в темноте на корточках, зажимая рану в боку. Между пальцами текла кровь. Взрыв перебил, вмял ребра, и боль уступала место вялому безразличию – ранение было смертельным.

Полицаи все же успели расстрелять арестованных в двух оставшихся камерах и торопились покончить с теми, кто находился во дворе.

Бой в полицейском участке отличался жестокостью и особой злостью. Десантники шли напролом и уничтожали полицаев одного за другим, не обращая внимания на летящие навстречу пули.

Следователь, мечтавший занять должность начальника полиции, в последнюю минуту своей жизни успел швырнуть гранату в заполненный людьми двор.

– Подыхайте вместе со мной, москали! До встречи…

Автоматная очередь свалила его. Десантник, у которого кончился диск, затыльником приклада отбросил к стене другого полицая. Его добили ножом. На дворе металась толпа. Лежали двое-трое убитых, пытались подняться раненные осколками люди.

– Помогите! Вызовите врачей.

– Освободили! Мы уже не верили.

Люди, обнимавшие солдат в комбинезонах, считали, что пришла Красная Армия и теперь они спасены. Сержант, отталкивая возбужденных, кричащих людей, с трудом сумел объяснить, что это лишь передовые части, десант. Красная Армия будет здесь через несколько дней.

– Уходите в лес! Быстрее. И оружие собирайте.

– А раненые?

– Уносите с собой.

Сержант уже по звуку выстрелов догадывался, что верх в этом неравном бою одерживают немцы. Он торопился к своему командиру.

Бой в хуторе Манино длился до рассвета. Большинство, а возможно, и все десантники погибли. Этот бой получил самый большой резонанс и оброс многочисленными слухами. Рассказывали, что советские парашютисты разгромили штаб полка (а может, дивизии), перебили сотни немцев и освободили большую группу пленных.

Находились свидетели, которые видели, как санитарные машины одна за другой вывозили раненых немцев, а на центральной площади хутора германцы торжественно захоронили своих погибших. Кладбище заняло всю площадь. Тела погибших десантников куда-то увезли и закопали в степи.

В восьмидесятых годах вышла тонкая книжечка о Днепровском десанте. Я прочитал ее. Трагедия самого крупного за время войны десанта, как водится, замалчивалась. Масштаб событий и судьба десантников меня заинтересовали. Однако других материалов, связанных с Днепровским десантом, я найти не смог.

Часто бывая в командировках, мне довелось увидеть места, где сражалась рота Березина. По другим данным, он был капитаном. Хутор Манино полностью стерла с лица земли война. Даже место, где он находился, я не обнаружил. Мне показали неподалеку несколько ветхих хатенок, куда переселились жители сгоревшего хутора.

В одной из хат жила старушка, которая, по слухам, прятала у себя советского офицера. Бабка оказалась разговорчивой и подтвердила, что осенью сорок третьего года прятала дня три на бахче раненого офицера. Возраст давал о себе знать, и она не могла сказать, был ли это десантник или офицер одной из передовых частей Красной Армии.

– Здоровый такой, красивый, а ранен был в ногу.

Я попытался уточнить детали одежды, оружие. Получил ответ, что офицер носил пилотку со звездочкой, имел пистолет. Как звали его, она не помнила. На третью ночь он немного окреп и ушел. А вскоре пришла Красная Армия. Подтвердила старушка и слухи об освобождении пленных, но, сколько их было и как все произошло, она не знала. Добавила:

– А германцев после прихода Красной Армии мы хоронили. Они кругом лежали. Председатель велел их до морозов закопать, чтобы заразы не было. Я одеждой ихней немного разжилась. Дети-то босые, оборванные бегали.

Я спросил, есть ли поблизости памятники погибшим в ту войну. Мне показали большую плиту на братской могиле бойцов 161-й стрелковой дивизии. В другом месте стоял осевший деревянный обелиск с неразборчивыми фамилиями. Видел я и несколько одиночных дощатых пирамидок со звездами. Фамилии и даты гибели читались с трудом.

Упоминаний, что здесь лежат бойцы-десантники, я не нашел. За памятниками и тогда не слишком-то следили. Сомневаюсь, что после двадцати лет «незалежности» в тех местах вообще что-то сохранилось. На Украине сейчас другие герои. Те, с которыми сражался лейтенант Виктор Березин и его рота.

Глава 6. Отряды объединяются

В течение нескольких последующих дней рота лейтенанта Морозова дважды меняла место дислокации. Если первый раз ушли глубже в лес, чтобы избежать преследования, то спустя три дня отряд, насчитывающий сто двадцать десантников, попал в облаву.

Леса на правобережье Днепра не слишком густые. Чаща сменяется мелколесьем на местах вырубки. Широкие поляны хорошо просматриваются с воздуха. В окрестностях много мелких хуторов. Поиски других групп десантников, а также продовольствия и боеприпасов привели к тому, что немцы с помощью полиции вычислили роту в считаные дни.

Без лишнего шума, не привлекая авиацию, специальная команда обложила десантников и начала сжимать кольцо. Посты вовремя заметили приближающуюся немецкую цепь и доложили Морозову.

Вступать в бой было бы безрассудно. Боеприпасов оставалось немного, а облава, судя по всему, была плотная. На проселках слышался звук моторов. Легкие бронетранспортеры, а возможно, и танки обкладывали роту со всех сторон.

Оставался лишь один выход – срочно отрываться от погони, оставив взвод прикрытия. Федор Морозов действовал быстро и энергично. Приказал младшему лейтенанту Шабанову нанести удар по наступающим и отвлечь внимание на себя. На этот случай был заранее приготовлен запас патронов и гранат.

Сергею Шабанову и его бойцам передали три пулемета (оставив себе один), в том числе трофейный МГ-42. На носилки уже погрузили тяжелораненых. Федор перехватил взгляд старого товарища. Тот пытался улыбнуться:

– Прощаемся, Федор. Вряд ли когда свидимся.

– Как получится, – обнял его Морозов. – Не обессудь, что на тебе выбор остановил.

– Кому-то надо оставаться…

Начальник штаба Леонид Бондарь тоже протянул руку попрощаться. Ладонь другой руки была перевязана. Рана, полученная в первый день, заживала плохо.

– Ударь как следует, а потом догоняй нас. Все будет нормально.

– Чего ты его, как девку, утешаешь, – оборвал Бондаря Морозов. – Сереге фрицев не меньше часа надо держать, чтобы мы хоть на пару-тройку километров оторвались.

– Сколько смогу, столько и будем держаться.

И зашагал вразвалку во главе трех десятков бойцов своего взвода.

Уходили быстро, почти бегом. Позади уже вовсю шел бой. Сильно задерживали отход тяжелораненые на носилках. Один из них не выдержал и крикнул:

– Все. Кладите меня на траву.

Это был лейтенант из другого батальона. Из рук он не выпускал пистолет, затем достал гранату. У лейтенанта была перебита и сильно воспалилась нога. Он хорошо понимал, что с таким грузом рота от преследования не оторвется.

– Кто не трясется от страха, оставайтесь со мной. Я смерти тоже боюсь, но с нами ребята все погибнут. Им бежать, а не плестись надо.

Морозов и Бондарь промолчали. Санинструктор Воробьев вздохнул и торопливо свернул самокрутку. Когда закурил, протянул руку другой раненый:

– Оставь курнуть напоследок. И винтовку дайте. Я хорошо стреляю. Обойму-другую успею выпустить.

Из девяти тяжело раненных (каждого несли четыре человека) шесть приняли решение остаться. Двое сделали вид, что находятся без сознания или не понимают ситуацию. Никто не упрекнул их. Непросто решиться на добровольную смерть. Немцы с ними возиться не станут, перебьют всех. А украинским полицаям лучше вообще живыми не попадаться. Легкой смерти от них не жди.

Один из раненых, боец лет тридцати пяти, не захотевший остаться, с вызовом проговорил:

– Ничего, донесете. У меня четверо мальцов. Ради них меня потащите. А я через неделю на ноги встану, тоже кого-нибудь спасать буду.

Санинструктор Воробьев буркнул:

– Никто тебя не упрекает.

– Ну и молчи!

Боец очень хотел выжить. А взвод младшего лейтенанта Сергея Шабанова и шестеро тяжело раненных бесследно исчезли. Свидетелей их гибели не было.

Отряд еще сутки прорывался из кольца, вступая в бой то в одном, то в другом месте. Те, трое, хотевшие выжить, погибли от пуль преследователей или истекли кровью.

Около пятидесяти десантников, пробившихся из окружения, без сил свалились на хвою, не обращая внимания на мелкий дождь.

На ночь построили несколько шалашей. Павел Чередник вместе с помощником набрал грибов и сварганил горячее варево, добавив в грибы несколько оставшихся пачек пшенного концентрата.

Подсчитывали боеприпасы. К автоматам ППШ осталось по десятку патронов, трофейные автоматы были пустые. По обойме или чуть больше имелось к немецким карабинам. Гранаты израсходовали полностью. По нескольку патронов осталось в пистолетах и наганах.

Начали было обсуждать, что делать дальше. Водили пальцами по карте, спорили. Морозов подвел черту:

– Всем спать. Якушев, обеспечь посты. Утром думать будем.

Шуршал по хвойной крыше дождь. Холодные капли надоедливо шлепали рядом. Федя Морозов думал о семье, матери. Был он родом из небольшого хутора Громки, расположенного километрах в сорока ниже Сталинграда, в Волго-Ахтубинской пойме.

Лес, Волга, озера и протоки (в здешних местах их называют ерики). В половодье и ледоход люди жили в Громках, как на острове. Создали здесь и колхоз в двадцать девятом году, но посевных земель почти не было. Распаханные поляны давали слабенький урожай, который часто выгорал из-за отсутствия дождей.

Нижняя Волга – засушливый край. За полосой пойменного леса, по обоим берегам реки, тянулись на сотни верст степь, солончаки, полупустыня. Не стихают ветра, лишь изредка принося дожди, а зимой немного снега.

Теплилась на хуторе небольшая животноводческая ферма. Выращивали помидоры, капусту, арбузы. Жили в этих глухих местах посвободнее, чем на Большой земле. Меньше начальства, парткомов да райкомов.

В захиревшем колхозе людям почти не платили. Надежда на огороды и рыбу. Здесь каждый пацан лет с шести занимался рыбалкой. Весной били острогой щук и сазанов на мелководье. Ловили и солили в бочках знаменитую селедку-черноспинку. Хорошая рыба, только долго не держалась – ржавела. Иногда попадались осетры и крупные сомы.

Но рыбой не прокормишься, а зерна на трудодни выдавали всего ничего. Как-то выкручивались, смеялись, песни пели, на танцы ходили, хотя жизнь была нелегкая. В семье три сестры и два брата. Федор – старший. Отец еще в тридцать шестом в полынью провалился и утонул. С тех пор Федя главным кормильцем стал, хотя ему тогда всего шестнадцать лет было.

В сороковом должны были призвать в армию, но дали на год отсрочку в связи с воспалением легких. Встречался с девушкой, однако родители ее согласия на свадьбу не дали. Семья зажиточная была, а у Морозовых одни дети, дед с бабкой и дом покосившийся. Чего с нищетой родниться!

Не от большого ума повторила невеста услышанную от родителей фразу. И добавила, вздохнув:

– Я бы не против, но тятя с мамкой ни в какую.

– Ну, ищите тогда богатого!

И зашагал прочь. Связался от огорчения с вдовой-соседкой, а бывшая невеста вскоре вышла замуж. Переживал Федор, затем боль прошла.

Война обрубила прежнюю жизнь в один момент. Федю Морозова призвали в армию на третий день. Осенью ушел на фронт младший брат и погиб под Ростовом. Федора пока судьба хранила, хотя побывал после ранений и в санбате, и в госпитале. Может, эта ранняя самостоятельность научила Федора рассудительности и четкому принятию решений?

Воевал неплохо, закончил шестимесячные курсы младших лейтенантов. С весны сорок второго служил в воздушно-десантных войсках, имел орден и медаль.

Дважды в составе диверсионных групп забрасывался за линию фронта. Случались разные ситуации. Однажды их отделение в составе семи человек прижали к речке, где уже начинал таять лед. Облава висела на хвосте, надо было срочно перебираться на другой берег. Товарищ, тоже младший лейтенант, заменявший выбывшего командира, показал направление:

– Вот здесь перемахнем, место узкое, всего два десятка шагов.

Федор, выросший на реке, видел, что лед в этом месте тонкий, подмытый быстрым течением. Он толщину льда на глаз по цвету определял.

– Надо левее брать. Там хоть и пошире речка, но лед крепче.

– Пока бегать будем, перебьют немцы всех, – крикнул в сердцах товарищ. – А ну, за мной!

Трое побежали следом за товарищем, а двое – за Морозовым. Федя не ошибся. Первая группа проломила подтаявшие ледяные пластины, завязла, пробиваясь через крошево. Немцы, выскочившие на берег, постреляли всех четверых прямо в полынье.

Морозов с двумя товарищами перемахнули речку, даже вступили в бой, но вынуждены были отойти. Против пулемета им было не выстоять.

И в другой раз, летом сорок третьего, уже получив «лейтенанта», возглавлял разведывательную группу. В сгоревшей деревеньке посреди степи остановились передохнуть. Хоть какое-то укрытие. Пятеро их было, считая лейтенанта Морозова. Через час Федора разбудил постовой:

– Немцы!

Тогда немецкие части уже отступали, заканчивалась Курская битва. Но пятерым десантникам было от этого не легче. Двигавшийся по дороге немецкий бронетранспортер тоже решил остановиться, возможно, подремонтироваться. На крошечном пятачке им не разминуться – Федор сразу это понял.

– Собирайте гранаты.

А гранат кот наплакал. Две «лимонки» да трофейная «колотушка» М-24. Израсходовали почти все, когда линию фронта переходили. Их даже в одну связку не скрутишь. Сержант-помощник предложил:

– Давай я, Федор.

Но у Морозова опыта к тому времени больше было.

– Я сам. А вы огнем поддержите.

Как кошка крался к длиннорылому «Бюссингу» со спаренным пулеметом на крыше. Сердце бухало так, что казалось, на сотню шагов слышно. Где на четвереньках, где ползком, разодрав на коленях комбинезон, приблизился к фрицам. В последний момент его увидели. Молодой механик-водитель закричал: «Русские!», а пулеметная установка разворачивалась в сторону Морозова.

Кидал гранаты в десантный отсек, чтобы вывести из строя пулеметы и выбить экипаж. Двумя гранатами из трех угодил в цель. Подоспели товарищи: всаживали длинные очереди в дымящую машину.

Но механик оказался шустрым. На скорости уводил «Бюссинг» прочь, выстилая за собой хвост дыма. Не сумели взять бронированную машину. Ну и черт с ней! Зато сами из ловушки живыми выбрались и побежали в другую сторону. Выполнять порученное разведывательное задание.

Рано утром, не вдаваясь в долгие рассуждения, Морозов поставил перед помощниками главные задачи: искать своих (ведь огромный десант сбросили), добыть в течение дня хоть какое-то количество боеприпасов и еды.

– И медикаменты, – в очередной раз подсказал санинструктор Воробьев.

Морозов на его слова ничего не ответил – и так ясно. Смотрел на лейтенанта Бондаря, который вырезал перочинным ножиком узоры на березовой ветке. Не у дел штабной лейтенант, хотя числился начальником штаба. Коротко приказал:

– Леонид, примешь взвод.

Тот вскинулся, хотел что-то сказать, но лейтенант Морозов продолжал:

– Начштаба в нашем положении смешно звучит. Командир взвода нужен, а ты от безделья маешься. Капитан Юткин назначается заместителем командира роты.

Пожилой сапер встрепенулся, хотел возразить, но Морозов уже мягче добавил:

– Знаю, нет такой должности. Мне нужен грамотный помощник. После посоветуемся.

Бондарь понял, что Морозов не простил ему поспешной самоуверенности, с которой он начал командовать группой. Необдуманные действия и отсутствие опыта в первые же часы привели к неоправданным потерям. Да и позже штабной специалист не слишком проявлял активность, чаще выставляя напоказ простреленную ладонь.

– А саперы? – спросил капитан Юткин. – У меня их пятеро.

– Они при тебе и останутся.

– Толовых шашек двадцать четыре килограмма имеем, бикфордов шнур, взрыватели. Не бросили, пока удирали.

– Молодец, Тимофей Филиппович. А у нас гранаты кончились. Соорудишь что-нибудь гремучее?

– Можно.

Бондарь, переминаясь, стоял поодаль. Его заедало самолюбие, что он становится обычным взводным. А во взводе всего человек двенадцать.

– Иди, принимай людей. Обувь проверь. Одежду починить, побриться, помыться. Вечером смотр будет.

– На голодный желудок, – сварливо отозвался бывший штабист, выставив по привычке раненую руку.

– Будешь ныть, рядовым бойцом пойдешь. Сам побрейся и автомат почисть. Закончен разговор.

Бойцы повеселели, видя такую активность своего командира. Те, кто не ушел на задание, приводили себя в порядок, чинили одежду и обувь. Три группы, по четыре человека в каждой, отправились выполнять задания.

Капитан Юткин настоял, чтобы выкопали для начала пару землянок. Одну для раненых, вторую – командирскую.

– В шалаше командиров даже не соберешь. Если уж рота, то надо делать как положено.

Кроме того, он вместе с помощниками изготовил десять штук самодельных гранат. Обстругали ножами ветки поровнее и покрепче, прикрутили к ним по две двухсотграммовых толовых шашки. Вставили взрыватели и обрезки бикфордова шнура.

Показывая свои изделия Морозову, объяснял:

– Шнур рассчитан на восемь секунд горения. Заряд сильный. В гранате РГД-33 всего двести граммов взрывчатки, а в моих «гремучках» четыреста. Если сказать откровенно, от них больше грохота, чем толку. Осколочное поражение отсутствует. Но если забросить точно под днище, то колесо у машины или броневика вышибет и тяги порвет. Только время надо точно рассчитать перед броском.

Морозов внимательно оглядел самодельные гранаты, вздохнул:

– На нашу бедность сгодятся. Выдавай эти штуки бойцам поопытнее. Иначе сами взорвутся.

Первый день поисков ничего не принес. На второй день умер от гангрены один из раненых. Из харчей принесли лишь килограммов двадцать кукурузных початков. Зато привели семнадцать десантников, плутавших по лесу. Таких же голодных, с мизерным количеством патронов.

Пытались устроить засаду на дороге, но не получилось. Бойцов заметил самолет-разведчик, пришлось срочно убегать. Хорошо хоть без потерь обошлось. Илья Якушев рассказывал:

– Четыре хутора проверили. Не подойдешь, везде охрана. И полицаи, и мотоциклисты. Даже танк видели. Стоит на бугре, наполовину в землю врытый, и ствол торчит. Хорошо, что вовремя заметили, иначе бы угодили под раздачу.

Блуждания в поисках боеприпасов и продовольствия, попытки наладить связь со штабом бригады обернулись очередной облавой. Немцы с помощью полицаев выследили отряд и наверняка уничтожили бы его, если бы не четко налаженная Морозовым и Юткиным система сторожевых постов.

Три дня назад имелся запас патронов, который раздали взводу Сергея Шабанова, и он сумел прикрыть отход. В этот раз такого запаса не было.

Оставили заслон из десяти человек под командой Павла Чередника, наскребли немного патронов и вооружили людей самодельными гранатами.

– Никакого боя, – торопливо инструктировал сержанта Федор Морозов. – Вы не продержитесь и четверти часа. Павел, постарайся снять офицера, пускайте в ход свои «гремучки» и догоняйте нас.

Сержант Зима сумел подстрелить немецкого лейтенанта. По нескольку пуль выпустили бойцы его отделения и бросили «гремучки». Самодельные гранаты взрывались с оглушительным грохотом, сшибая ветки с деревьев и поднимая в воздух ломаный мелкий кустарник.

Потом пришлось убегать, уводя за собой погоню. Часа четыре то бежали, то шли. Запутывали следы, выпуская последние пули в преследователей. Шестеро десантников из десяти погибли. Уже ночью чутьем бывалого охотника Павел отыскал отряд и докладывал Морозову:

– Как зайцы плутали. Шесть ребят потеряли. Ну, и мы двоих-троих фрицев подковали. Офицерика ихнего я подстрелил.

Лейтенант молча обнял старого товарища. Почувствовал, как напряжение выжимает из глаз слезы. Не хватало, чтобы бойцы увидели размякшего командира.

– Кончились гонки. Завтра ударим сами, пока нас окончательно не прижали. Будем воевать.

Прозвучало излишне вызывающе. Десантники, измотанные долгой ходьбой, лежали обессиленные, казалось, равнодушные ко всему.

Но слово свое Морозов сдержал.

С утра лейтенант собрал группу из двенадцати человек. Возглавил ее сам. Юткин пытался возражать:

– Ты один способен руководить ротой. Пропадешь, Бондарь, что ли, командовать будет? Нельзя людей без командира оставлять.

Двадцатитрехлетний командир взвода (так он числился в штатном расписании десантной бригады) Федор Морозов воевал с августа сорок первого. Выходил из окружения, на собственном опыте постигал науку войны. Не раз попадал в сложные переделки. Но на этот раз положение десантной роты, которую он сколотил, возглавил, было тяжелее некуда.

Шесть десятков загнанных, подавленных своим безнадежным положением десантников ожидали от Морозова каких-то действий. Человек не чувствует себя бойцом, когда нет возможности дать отпор врагу. И тем более выполнять задание, которое никто не отменял, – наносить в тылу удары, помогая наступлению Красной Армии.

Все это можно назвать громкими словами, но лейтенант Морозов твердо решил переломить ситуацию.

– На хрен нужен такой командир, – с вызовом ответил он Тимофею Юткину, – если ни патронов, ни жратвы нет, а мы лес погуще выбираем, чтобы нас фрицы не нашли. Землянки роем, чтобы в тепле отсидеться. Чего смотришь, Бондарь? Готовься, со мной пойдешь. Рука-то зажила?

– Зажила немного. Только автомат пустой, а к ТТ четыре патрона.

– Автомат оставь. А к пистолету я тебе еще пару патронов дам. Может, ухлопаешь какого-нибудь фрица, подчиненным пример покажешь. Юткин нам «гремучек» штук семь смастерил, пока ты спал. Возьмешь одну. Спички есть?

– Кончились.

– Ребята поделятся.

Тем временем сержант-помощник передал Морозову пулемет ДТ с раскладным прикладом.

– Только диск не полностью набит. Патронов не хватило. Пятьдесят три штуки всего.

В группу лейтенант включил Павла Чередника и еще несколько хороших стрелков. Тимофей Филиппович Юткин выделил двух саперов с самодельными гранатами.

– Эти знают, как правильно ими пользоваться, – заявил он. – А патронов у них по десятку на автомат. Два раза на спуск нажать.

Впрочем, и у остальных боезапас был скудный. Предстояло нанести точный удар из засады, не ввязываясь в длительный бой. Якушев с двумя бойцами был послан в другом направлении продолжать поиски бригады. Глядя на людей, Морозов не мог не видеть, что большинство оставшихся не верят в удачный исход. И на это имелись основания.

Автоматы пустые – подходи и бери всех голыми руками. Бригада рассеялась, а возможно, уже уничтожена. Их отряд все последние дни не выходил из боев. Вчера погиб взвод Сергея Шабанова и семь разведчиков. А впереди лишь неизвестность…

Морозов отвел Юткина в сторону и негромко его инструктировал:

– Если не вернемся, ищи другие группы и отряды. Это задача номер один.

– А еда, патроны? – так же тихо отозвался всегда спокойный капитан. – Через пару дней люди ноги таскать не смогут.

Федор ничего не ответил. Его группа стояла, ожидая командира.

– Ладно, до встречи, – прекращая ненужный разговор, сказал лейтенант.

Тимофей Филиппович Юткин, всегда дисциплинированный, не имевший привычки совершать необдуманные поступки, на этот раз решился. Позвал санинструктора Воробьева, одного из своих сержантов-саперов и заявил:

– Вы ребята расторопные. Пойдете за харчами. Присмотрите хуторок не ближе пяти-семи километров отсюда. Вокруг жилья обязательно овцы или свиньи пасутся. Сделайте все по-тихому. В помощь еще пару человек возьмите. Свинью вдвоем не дотащишь.

Воробьев еще с ночи обдумывал такой вариант.

– Свинью вряд ли найдем. Люди скотину прячут, особенно крупную. А овцу выследить можно. Картошки накопать…

– Ну и шагайте. Время не тяните.

Покинув расположение отряда, Воробьев оживился. Пробовал ногтем остроту ножа и рассуждал:

– Молодец, Филиппыч! Харчами в первую очередь надо разжиться. Люди сразу повеселеют.

Сержант-сапер сразу его поддержал. А третий боец, хоть и рослый, крепкий на вид, пробормотал:

– Самим бы ноги унести. Так нам и поднесут овцу или свинью на блюде!

– Не ной. Не поднесут – сами найдем.

Четвертый десантник из группы согласно кивнул:

– С неба, что ль, милости ждать? Харчами надо обязательно разжиться. Иначе ноги протянем.

Этот день был наполнен разными событиями. И плохими, и хорошими. Еще не успели уйти все три группы, умер тяжело раненный боец. Надежд на его спасение не было – прострелена в двух местах грудь. Он хрипел, задыхаясь от скопившейся в легких крови. Воробьев ему ничем бы не помог.

Смерть человека и непонятное исчезновение санинструктора вызвало у некоторых бойцов волну злости и раздражения:

– Человек помирает, а инструктор куда-то смылся!

– Досидимся мы в этой глуши, пока все не подохнем.

– А лейтенант воевать отправился.

– Цыть! – оборвал недовольных капитан Юткин. – Воробьев вас от голода спасать пошел. Этому раненому никто бы уже не помог.

Леонид Бондарь, числивший себя в обиженных, тоже подлил масла в огонь:

– Не дело командиру роту бросать и самому во что-то ввязываться. Я считаю…

Капитан Юткин, характер которого за последние дни сильно изменился, бесцеремонно оборвал штабного лейтенанта:

– Ты свои подсчеты заканчивай. Похороните человека как положено и почистите оружие. Через пару часов проверю. А пустую болтовню прекратите.

Знал, как бездействие разлагающе действует на людей, нашел всем дело. Приказал рыть землянки, окопы, отправил несколько человек за грибами и ежевикой.

Люди зашевелились, занялись делом. Ненужная болтовня прекратилась.

Первыми выполнили поставленную задачу санинструктор Воробьев и его помощники. Жители хуторов действительно прятали скотину в лесу. Километрах в пяти наткнулись на мелкий хуторок. Две хаты, коровник, большой сарай для сена. В течение часа наблюдали за обитателями хутора. Ни коров, ни свиней видно не было. Бродило с десяток кур, вот и вся живность. Зато высмотрели мешки недавно выкопанной картошки.

Воробьев, сам деревенский мужик, понял, что сильно замахиваться не следует. Животину хуторяне так просто не отдадут. Последует свара, которая может закончиться плохо. Капитан Юткин знал, кого посылать. Вручил Воробьеву двести червонцев, еще сколько-то денег санинструктор собрал среди бойцов. Имел для обмена трофейные часы и две катушки ниток – мелочь, но большая ценность в военное время.

Пошел на переговоры один, оставив автомат. Под ватник спрятал на всякий случай пистолет ТТ, доставшийся после гибели взводного.

Переговоры шли настороженно, но умение Петра Воробьева находить общий язык с сельчанами, а также деньги, часы и нитки помогли выторговать десять ведер картошки, литр свежевыжатого подсолнечного масла и несколько кочанов капусты.

Хозяин хутора явно боялся и немцев, и наступающую Красную Армию. Сначала вообще не хотел вести никаких разговоров. Воробьев с обезоруживающей простотой пообещал, что через пару-тройку дней хутор окажется в гуще боев.

– Знаешь, что после хорошего боя остается? – просвещал хозяина санинструктор. – Одни воронки да горелые стропила. Вам, главное, спрятаться надо успеть. Когда танки пойдут, хозяйство уже не спасешь.

– Можно подумать, ты лично наступления планируешь, – фыркал хозяин, показав при этом необыкновенную жадность.

Картошка оказалась либо резаная, либо мелкая, как горох. Масло хоть и пахло одуряющее вкусно жареными семечками, но состояло наполовину из гущи и хлопьев. Капустные кочаны были крупные, но сплошь треснутые – переспели.

Петя Воробьев даже язык прикусил от такого несправедливого обмена. Одни часы чего стоят, не говоря про пачку червонцев и ценные в хозяйстве нитки.

– Ну ты и жлобина!

– Мне семью кормить надо, – запальчиво отпарировал хозяин. – Два мешка картошки получил, а тебе все мало.

– Ладно, мы не грабители. Не картошка, а мелочь резаная. Ладно, что дали, тем и довольны. Только и ты потом на нас не обижайся, – заявил санинструктор. – Когда танки через твой хутор попрут и пальба начнется.

Хозяин задумался, достал бутылку самогона. Выпили. Раздумывать долго было некогда, и, чтобы лишка не рисковать, хуторянин добавил еще пару ведер нормальной картошки и четверть самогона.

– Ну, хлебом с салом угости, чтобы ребята перекусили.

– Много твоих ребят?

– Отделение с пулеметами. Давай, не жмись.

В общем, поход Петра Воробьева закончился благополучно. Нагруженные под завязку, торопливо покинули хутор, а через пару километров остановились перевести дыхание и перекусить.

В стороне Днепра продолжалась канонада. Затем начали стрелять где-то ближе. Все четверо застыли с кусками во рту.

– Это далеко, километра три от нас, – сказал Воробьев.

– Может, лейтенант в бой вступил?

– Может…

Стреляли в те дни повсюду. Но сапер, высказавший предположение насчет Морозова, не ошибся.

Лейтенант знал, что, оставив роту без командира, он нарушает все правила. Однако причин для этого было достаточно. Любым способом надо было добыть патроны, а самое главное, встряхнуть людей пусть небольшой, но победой.

Разбросанный по правому берегу Днепра десант, и в том числе рота Морозова, находился в прифронтовой полосе. Место – опаснее не придумаешь.

Любая армия старается обеспечить безопасность своих тылов, подъездных дорог, линии связи. В прифронтовой полосе сосредоточены резервные части и бронетехника, находятся аэродромы истребительной и разведывательной авиации.

С большой натяжкой можно назвать здешние места тылом. Это была хорошо охраняемая территория. Та часть населения, даже в мелких хуторах, которая подозревалась в нелояльности к Германии, уже была вывезена или помещена в концлагеря. Остальные запуганы и на контакт не идут. Усилена местная полиция. Даже на тропах, не говоря о любых почти непроезжих дорогах, дежурят патрули, устроены засады.

Если бы кто сказал Морозову, что три авиадесантные бригады рассеялись на расстоянии ста километров, он бы не поверил. Предполагалось сколотить мощный кулак из нескольких тысяч человек, взять под свой контроль целые участки прифронтовой полосы. Как было задумано, не получилось. Однако лейтенант не сомневался, что где-то находятся основные силы, их только надо отыскать.

Морозов привык трезво оценивать обстановку. Фронтовая жизнь многому научила. Но допустить мысль, что половина десанта уже погибла, а многие попали в кольцо, лейтенант не мог. Он гордился своей принадлежностью к воздушно-десантным войскам, верил в их силу, и особенно – в мудрость командования. Так его воспитали.

Впереди вдруг послышалась какая-то возня, сдавленный крик, и снова наступила тишина. Двое разведчиков наткнулись на полицейский патруль.

Было бы лучше взять одного из полицаев живым, чтобы выяснить обстановку. Но зевнули и разведчики, и полицаи.

Пост прятался на бугорке за кустами, в нескольких шагах от дороги. Точнее, едва наезженной колеи, по которой изредка передвигались крестьянские подводы. Полицаи задремали на солнце, но мгновенно вскочили, услышав приближающиеся шаги.

Винтовки у обоих были заряжены и стояли на предохранителе. Им не хватило нескольких секунд. Павел Чередник и еще один десантник бросились на полицаев с ножами. Сноровка в таких ситуациях была давно выработана, полицаев закололи в течение нескольких секунд. Морозов оглядел убитых. Один, грузный, лет тридцати, видимо, старший на посту. Второй – мальчишка лет девятнадцати. Он лежал, запрокинув голову, глаза были открыты.

– Ну, что, хвалиться будешь, Павел?

– Чем хвалиться? – буркнул Чередник, вытирая лезвие. – Чуть пост не прозевали. А у них кроме винтовок еще и гранаты. Устроили бы нам салют.

– Смотри повнимательнее.

Спустя час вышли к дороге. Однако с засадой дело не ладилось. Нашли удобное место в перелеске. Но вскоре на холме, в километре от них, занял позицию бронетранспортер. С него хорошо просматривалась дорога на несколько километров в обе стороны. Пришлось осторожно отходить и выискивать новое место.

Движение на проселочной дороге было довольно интенсивное. Кроме обычных перевозок, проехал туда и обратно патруль на двух мотоциклах. Один экипаж имел пулемет, в коляске другого стоял легкий 50-миллиметровый миномет. Остановившись неподалеку, старший патруля внимательно осмотрел в бинокль окрестности. Солдаты размяли ноги, покурили и снова двинулись дальше.

В движении на дороге чувствовалась настороженность. И немцы, и полицаи не забывали о присутствии в тылу советского десанта. Машины в одиночку не ездили, чаще – группами. Грузы перевозились в сопровождении вооруженной охраны. Раза два звучали пулеметные очереди. Охранники на всякий случай прочесывали пулями лес и кусты.

Проследовал обоз из пяти-шести груженых подвод. В них находилось продовольствие: лежали мешки, бочонки, корзины. Везли еду для немецких солдат. Добыча для оголодавших десантников была самая подходящая. Кроме того, уничтожив охрану, можно было разжиться боеприпасами.

Морозов ударить не рискнул. Кроме вооруженных полицаев-ездовых колонну охранял конный дозор и бричка с пулеметом «максим». Полицаев было не так и много, но угадывалась та же настороженность, обычно не свойственная в подобных ситуациях.

Отсутствовала какая-либо расхлябанность, охрана не прикладывалась к фляжкам или бутылкам. Пулеметчики сидели, готовые открыть огонь, а конный дозор из пяти человек внимательно осматривал обочины.

– Врежем, – шепнул лейтенанту Павел Чередник. – Их всего четырнадцать человек.

Морозов отрицательно покачал головой. Справиться с пулеметом и всадниками, сновавшими взад-вперед, не так просто. Сержант недовольно сопел. Долгое ожидание ему надоело. Обоз исчез за поворотом, дорога оставалась пустынной.

– А ведь можно было ударить! – упрекнул он Морозова.

– Успокойся!

– И лошадей бы привели. «Максим» могли бы захватить.

Лейтенант промолчал. Возможно, после многочисленных потерь он стал и правда излишне осторожным.

– Это даже не фрицы, а полицаи сраные. Надо было врезать!

– Заткнись! – теряя терпение, впервые с такой злостью оборвал Морозов своего надежного помощника. Затем добавил, стараясь смягчить тон: – Видел, какие рожи у них? В любую секунду огонь могли открыть. А у конных два автомата. Кровью бы умылись, пока этот обоз взяли.

Просидели в засаде долго. Голодные, без курева, бойцы перешептывались, явно не одобряя осторожности лейтенанта. Вооружена была группа неплохо. Уничтожив по дороге полицейский пост, разжились гранатами и сотней патронов. Можно было рискнуть!

После обоза подходящих объектов не попадалось. Машины двигались группами, не меньше чем по две-три штуки. Еще один обоз насчитывал полтора десятка подвод и сильную охрану.

Наконец появился одинокий грузовик. Это был массивный «Крупп» с откинутым впереди брезентовым тентом. На крыше торчал пулемет, виднелось несколько касок. Дорога позади грузовика была пустая. Морозов коротко скомандовал:

– Действуем! Огонь по моей команде.

Место для засады было выбрано на склоне. Тяжелый вездеход снизил скорость, двигатель работал с нагрузкой, из трубы над кабиной летели выхлопы отработанного топлива. Морозов поднялся и открыл огонь, стоя во весь рост. Это не была рисовка, так он лучше видел цель.

Первая очередь ударила в пулеметчика на крыше. Затем по кабине, где сидели водитель и офицер. Стрельба из ДТ без упора подкидывала ствол, рассеивая пули. Ветровое стекло покрылось пробоинами.

Опытный водитель резко свернул с дороги. Сумел не перевернуться, миновал откос, глубокий кювет и стал набирать скорость, уходя вдоль склона. Он намеревался выиграть хотя бы еще сотню метров, чтобы не быть расстрелянным в упор и не угодить под гранаты.

Морозов успел всадить несколько пуль в двигатель, повредил его, но мощный вездеход упрямо тянул, хотя и сбавлял набранную скорость.

Из-под брезента сверкали вспышки выстрелов. Федор, не обращая внимания на пули, свистевшие рядом с ним, посылал трассы в задние колеса, стремясь остановить машину. Это ему удалось. Но в целом бой начался не слишком удачно.

Огромный грузовик весом шесть тонн, с тремя ведущими мостами и автоматической подкачкой пробитых колес, трудно остановить пулями.

Гранаты продырявили осколками брезент, расщепили доски кузова, но взорвались в основном с недолетом. Двигатель хоть и густо дымил, но не загорался. А из кузова спрыгивали солдаты, отбегали в сторону и, прячась в траве, открывали стрельбу.

Группа уже несла потери. В первые минуты погиб десантник, бросавший гранаты, кто-то был ранен. Морозова с силой тянули, пригибая к земле:

– Ложитесь, товарищ лейтенант! Вы ранены.

Только сейчас он почувствовал боль в боку. Упрямо оттолкнул руки:

– Надо добивать! Если ввяжемся в перестрелку…

Федор Морозов не договорил. Его поняли и так. Павел Чередник уложил автоматчика и едва увернулся от трассирующей очереди. Матерясь, целился в фельдфебеля, старшего машины. Сумел его ранить, что вызвало замешательство среди немцев и позволило десантникам обойти грузовик с двух сторон.

Забросали вездеход оставшимися гранатами, выпустили последние патроны. Половина немецкого взвода сумела уйти, а возле дымившегося грузовика осталось одиннадцать неподвижных тел.

– Гаси огонь, трофеи пропадут! – кричал Чередник, срывая тлеющий брезент.

Трофеи оказались не слишком богатые. Старый пулемет «дрейзе», несколько винтовок и автоматов, запас патронов к ним. В машине ехали связисты. Среди груза находились катушки с кабелем, инструмент, аккумуляторные фонари.

Разжились немного харчами. Немцы без запаса еды по России не ездили, хватали, где что сумеют. Собрали у мертвых завоевателей документы, подожгли грузовик и торопливо двинулись в обратный путь.

Погибшего бойца похоронить не сумели. На дороге появились еще машины, надо было спешить. Кроме того, трое десантников, в том числе Морозов, были ранены. Шли с трудом. Для одного из раненых соорудили носилки, несли трофейное оружие, кое-какой инструмент, несколько аккумуляторных фонарей, которые пригодятся в лесной жизни.

На коротком привале перекусили, выпили по сто граммов, оживились. Чередник перевязал лейтенанту Морозову рану на боку и задетую пулей руку.

– Нормально фрицам врезали, – говорили бойцы.

– Одиннадцать гадов на тот свет отправили.

Но истекал кровью один из своих. Не удалось остановить кровь из перебитой артерии. Хвалиться перестали, молча выкопали могилу, похоронили парня и двинулись дальше.

Когда вышли к стоянке, увидели, что людей стало гораздо больше. Расхаживали незнакомые офицеры, дымила полевая кухня.

Майор-десантник оглядел перевязанного, в заляпанном кровью комбинезоне лейтенанта Морозова. Спросил резко, словно пролаял:

– Назовитесь? Кто такой?

– Лейтенант Морозов, командир роты. Возвращаемся с боевого задания.

– И от кого вы его получали?

– По собственной инициативе засаду на дороге устроили. Вас это устраивает?

Но уже спешил старый товарищ Костя Левченко. Обняв, тормошил за плечи:

– Живой, Федор? А Серега Шабанов?

– Убили Сергея.

Комбат Орлов немного оттаял. Стало неудобно, что выплеснул неудачи последних дней на лейтенанте, который не отсиживается в лесу, а воюет.

Отошли в сторону вместе с комиссаром Майковым, капитаном Юткиным, Левченко, Якушевым. Морозов достал пачку трофейных сигарет, пустил по кругу.

– Тебе, может, сначала перевязаться, – предложил Орлов.

– Нет, сначала обсудим, что с десантом произошло.

– Хорошего мало. Бригады были сброшены в самых разных местах, с большой высоты. Сразу понесли большие потери. Батальоны и роты действуют в основном разрозненно, ищут друг друга. Ну, а нас всех немцы ищут.

– Почему так получилось? – спросил обычно молчаливый капитан Юткин.

– Долго перечислять причины. Несогласованность командования, сильное зенитное прикрытие… ветер, который тоже сыграл злую шутку. Хватит об этом. Наверху разберутся. А нам надо сохранить людей и начинать боевые действия. Впрочем, они не прекращались с момента высадки.

Батальон Василия Семеновича Орлова держал захваченный плацдарм в течение двух суток. К нему прибилось еще около сотни десантников, поддерживала артиллерия с левого берега.

Рота под командой комиссара Майкова сумела перебраться на берег. Наши части предприняли еще одну попытку переправиться на плацдарм Орлова. Снова повторилась та же история с плотами, тихоходными понтонами. На этот раз немцы поймали удачный для них час, когда громоздкие переправочные средства на рассвете стаскивали с мелководья и заливов.

К обычной артиллерии прибавилось несколько мощных восьмидюймовых мортир. Снаряды весом более ста килограммов превратили прибрежную полосу воды в бурлящее месиво бурой жижи, обломков, разбросанных повсюду останков человеческих тел.

Но понтоны и плоты продолжали свой безнадежный путь. Бойцы плыли на вязанках сухого хвороста, использовали любой подручный материал. Откуда-то пригнали рыбацкие лодки, которые устремились вперед. Бойцы лихорадочно работали веслами, их поддерживали огнем пулеметчики.

Артиллерия с левого берега тоже вела огонь, но погасить вражеские батареи была не в силах. Снова повторялась трагедия предыдущей переправы. Команды «Давай!» и «Любой ценой!» висели в воздухе. Атмосфера нервозности, понукания сверху не привела ни к чему хорошему.

Врачи предупреждали, что нахождение в холодной воде не позволит людям долго продержаться. Те, кто плыл на бревнах, вязанках хвороста, использовал бочки, теряли силы от переохлаждения и в большинстве тонули.

Плоты и понтоны расстреливались артиллерией и пулеметами. Батальон Орлова с его ограниченными возможностями мало чем мог помочь. До правого берега добрались очень немногие.

Еще день Орлов со своим батальоном и несколькими десятками переправившихся красноармейцев удерживал плацдарм. Когда подошли к концу боеприпасы, сумел неожиданным ударом прорвать кольцо и вывести около пятисот бойцов и командиров в лес.

Его пытались преследовать. Опытный комбат нанес удар с фланга, навязал немцам и полицаям ближний бой. Единственно возможный вариант, когда у людей оставались считаные патроны. Некоторые шли с пустыми автоматами и могли действовать лишь прикладами, ножами, штыками трофейных винтовок и саперными лопатками.

Батальон снова прорвался, даже захватил какое-то количество трофейного оружия и боеприпасов. Преследующая десантников механизированная немецкая часть и полицейские подразделения понесли довольно большие потери и к ночи прекратили погоню.

Около трехсот десантников и взвод красноармейцев, переправившихся на правый берег, укрылись в лесу, где на них наткнулась разведывательная группа младшего лейтенанта Якушева. Подвели итоги.

– Теперь нас без малого четыреста человек, – прикурил очередную сигарету майор Орлов. – Полноценный батальон, да еще с таким боевым опытом.

Он сделал паузу, глядя на Морозова.

– Если считать вместе с твоей ротой.

– Я по должности командир взвода, – отозвался Федор.

– Роту ты уже возглавил, значит, и будешь продолжать командовать.

– У товарища Морозова это неплохо получается, – поддержал лейтенанта комиссар Майков. – Чувствуется порядок. Посты кругом, люди землянки роют, даже картошка варится.

Капитан Юткин в очередной раз сменил за эти дни должность. Орлов назначил его начальником штаба батальона. Привыкший к дисциплине, Тимофей Филиппович коротко ответил: «Есть!»

Через сутки сумели наладить поврежденную во время прорыва рацию и связаться с командиром бригады Петренко.

– Будем объединяться? – спросил Орлов.

– Не имеет смысла. Присылай начштаба, координаты я сообщу позже. Будем воевать каждый на своем участке. Конец связи.

Долгие разговоры было вести опасно. Немецкие пеленгаторные станции быстро перехватывали работу радиопередатчиков, а следом начиналась охота.

Федор угодил в организованную Орловым санчасть. Потеря крови давала о себе знать. Воспалилась рука. Санинструктор Воробьев прочистил рану, налил полкружки самогона и приказал спать.

– Отдыхай, Федя. Больше голову не ломай. Есть начальники повыше тебя, они все решат. А этот Орлов мужик расторопный. Целый гарнизон обустроил. Разведка, санчасть, кухня – все как положено.

– Он ведь майор, комбат, а я всего лишь Ванька-взводный.

– Ну вот. Сразу обиды. Все твои заслуги знают. Без тебя, Федор, мы бы вряд ли выжили.

– Выжили… не выжили. Ладно, Данилыч, посплю я.

Неделя была заполнена организационными мероприятиями. Капитан Юткин с группой бойцов ходил в штаб бригады. Вернулись с врачом-хирургом, медсестрой и тремя представителями партизанского отряда. Трое парней, хорошо знающих здешние места, стали проводниками и связными.

Орлов собрал командиров рот, довел до всех сложившуюся обстановку. Войска Красной Армии ведут бои за переправы. Главным успехом можно назвать создание большого плацдарма у поселка Великий Букрин.

– Хотя поселок великим не назовешь, – весело рассказывал Тимофей Филиппович Юткин, – однако наши оттяпали у фрицев добрый кусок берега. Двенадцать километров по фронту и шесть в глубину. Переправили артиллерию, танки. Несколько стрелковых дивизий и танковых бригад плацдарм держат. А всего захвачено более двадцати плацдармов. Остальные размером поменьше, но идут бои с целью их укрепления.

Орлов зачитал написанный от руки короткий приказ командира воздушно-десантной бригады Петренко. Майор Орлов назначался командиром отдельного десантного батальона на правах полка. Иван Евсеевич Майков утверждался комиссаром.

Командиру и комиссару предписывалось вести постоянные боевые операции, направленные на поддержку наступления Красной Армии. В процессе боевых действий присоединять к батальону разрозненные группы десантников и включать их в состав батальона.

Вечером состоялось построение. Бойцы привели себя в порядок, роты и отдельные взводы стояли ровными шеренгами. Впервые с момента неудачной высадки люди почувствовали какую-то определенность.

Орлов добавил, что командованием принято решение о снабжении десантных частей боеприпасами, продовольствием и медикаментами силами авиации – ночными бомбардировщиками У-2, а также с помощью грузовых планеров. Насчет снабжения многие командиры и бойцы скептически переглядывались.

Все уже знали о тяжелых потерях при высадке многочисленного десанта, допущенных ошибках. Об этом упомянул и комбат Василий Орлов, но не заострял внимание. Да, высадка была тяжелой, имелись потери, но теперь начинаются боевые действия.

– Они у нас с первых часов не прекращались, – в сердцах выругался Павел Чередник. – Сколько людей погибло, а теперь обещают патроны и харчи с воздуха сбрасывать.

В немецких листовках, во множестве сброшенных за последние дни, утверждалось, что самый крупный за всю войну советский десант практически уничтожен. Охранные и полицейские отряды добивают рассеянные по лесу мелкие группы.

Это было не так. Кроме охранных частей и полиции, были сняты со своих участков регулярные моторизованные части, несколько батальонов СС, имевших опыт борьбы с партизанами и десантом. В воздухе дежурили две разведывательные эскадрильи.

Войска снимались с укрепрайонов Восточного вала. Пользуясь ослаблением обороны некоторых участков, части Красной Армии перебрасывали новые подразделения на правый берег, все глубже вклиниваясь в немецкую оборону.

Попытки уничтожить десантников оборачивались ожесточенными боями, в которых немцы и полицейские украинские части несли большие потери.

Это порождало нерешительность, особенно в полицейских частях. Лезть в глубину леса, где сосредотачивались десантные группы, они не стремились, порой уклоняясь от заданий немецкого командования.

На правом берегу Днепра образовался (пусть небольшой по масштабам) новый фронт в тылу врага. Не слишком активные партизанские отряды скреплялись профессиональными военными. Десантные батальоны начали наносить направленные удары.

Глава 7. Десант наносит удары

Теперь лейтенант Федор Морозов являлся официальным командиром роты. Назначен приказом по отдельному воздушно-десантному батальону. Правда, порядковый номер его роты Федора не очень устраивал – рота номер четыре. Далее следуют отдельные взводы и мелкие вспомогательные отделения.

Рота насчитывала семьдесят с небольшим человек, состояла из трех взводов. Ими командовали Илья Якушев, Леонид Бондарь и Николай Шорник, пришедший из другой бригады. Вернее, приплывший.

История младшего лейтенанта, упавшего с парашютом в Днепр, проплывшего на бревне полсотни верст в ледяной воде вместе с бойцом Иваном Михиным, была известна всем. И как прорывались они через вражеские позиции, а Николай застрелил фрица, и после, обойдя посты и засады, вышли на батальон Орлова.

Николай Шорник в роте новичок, но своей решительностью сразу завоевал уважение. Среди взводных тоже своя иерархия. Неофициальным заместителем Морозова считался Илья Якушев, старый товарищ. Второе место сразу завоевал Николай Шорник – командир с опытом, да еще прошедший такие испытания.

Получалось так, что старший по званию среди взводных лейтенант Леонид Бондарь становился третьим, хотя служил в штабе и считал себя грамотнее других. Но неудачная попытка взять на себя командование в первый день высадки, которая привела к потерям, сильно подпортила ему авторитет. Так что жаловаться было не на кого.

Старший сержант Николай Тельпугов, мужик хозяйственный, бойкий, работавший в колхозе бригадиром, стал старшиной роты. Воевал он нормально, но с оглядкой – вперед не лез. Помнил, что дома ждут трое детей и младшие братья и сестры. В десант шел с неохотой, но со временем прижился, привык. В пехоте тоже не сладко.

Павла Чередника едва не забрал к себе комбат Орлов. Снайперов в батальоне было всего два. Старого товарища Морозов с трудом отстоял.

– Что, если рота не своя, то и снайпера можно забрать?

– При чем тут не своя? – пытался поставить Федора на место комбат. – Коллектив один, а снайпер во взводе разведки нужнее.

– Забирайте тогда пулемет трофейный и автоматы, которые в бою отбили. Пускай ваши разведчики от души настреляются.

– Придержи язык, – осадил лейтенанта комиссар Майков. – Если понадобится – заберем.

Но Чередника оставили. Иван Евсеевич Майков видел, что Морозов командир сильный. Сколотил крепкую боеспособную роту. Портить с первых дней отношения было бы неразумно. Павел Зима остался на своем месте, исполняя одновременно должность помощника командира взвода.

Орлов сдержал слово насчет снабжения батальона. Сумел договориться с командованием. Ночью в условленное место были сброшены с легких самолетов У-2 два контейнера с боеприпасами, медикаментами и продовольствием. Накормить с воздуха батальон невозможно, зато по нескольку десятков патронов получили на автоматы ППШ, основное оружие десантников. В цинковых коробках были упакованы патроны для ручных пулеметов.

Тщательно завернутые в телогрейки, лежали три противотанковые мины, взрыватели – отдельно. В другом мешке находились бруски тола, патроны к бронебойным ружьям. Оживление вызвал увесистый вещмешок махорки. Курева не хватало, это был хороший подарок. Партизаны-проводники приносили торбу табака-самосада, но его хватило лишь на день.

И еще через ночь скользнула с отключенными моторами пара легких У-2 и тоже сбросила нужный груз. Только на этот раз самолеты осветили ракетами, а затем перехватила зенитная артиллерия. Светящиеся трассы уткнулись в корпус одного из них. Работали немецкие скорострельные автоматы калибра 20 миллиметров, хорошо знакомые десантникам.

Веер снарядов поджег, развалил на куски деревянную машину, которую пилотировали девушки из женского легкого бомбардировочного полка. Погибший экипаж упал где-то возле Днепра, а взвод десантников, торопливо затоптав костры, уходил с грузом, пока не появились немцы.

Младший лейтенант Илья Якушев, не колеблясь, вступил бы в бой, чтобы отомстить за погибших девушек. Они каждый раз подвергали себя смертельному риску. Перелетали линию фронта на деревянных самолетах, развивающих скорость всего 130 километров в час. А чтобы сбить эти машины, достаточно было нескольких пуль винтовочного калибра.

Смелые летчицы вылетали каждую ночь, не зная, кто из них вернется. Боеприпасы и медикаменты требовались на плацдармах, отрезанных от основных сил. Десантники, вскрыв грузовые парашюты, несли ящики с патронами, упаковки перевязочных бинтов, йод, сульфидин. Какое-то количество сухого молока, сахара и сухарей, хотя бы для поддержки раненых.

Рисковать этим грузом было нельзя, и взвод младшего лейтенанта петлял, обходя свет фар и шум автомобильных моторов. Главное, донести свою ношу до батальона.

Первую боевую операцию комбат Орлов готовил со всей тщательностью. Разведка дня три дежурила на дорогах, докладывала данные.

На рассвете тихо снялась и ушла на задание первая рота, усиленная разведкой, саперами, легкой «сорокапяткой» и минометом. Возможные цели были обговорены заранее.

Рота под командой капитана Родиона Чашникова ударила из засады по артиллерийской колонне. Колесно-гусеничные тягачи «Ганза» тянули на прицепах шестиорудийную батарею 105-миллиметровых гаубиц. В колонне было также несколько автомашин с боеприпасами и разным грузом, бронетранспортер со спаренной зенитной установкой и мотоциклы.

Родион Чашников, опытный и рассудительный командир, сразу понял, что быстрого победного удара не получится. В машинах находилось более сотни немецких солдат и офицеров, была обеспечена пулеметная защита.

И все же после недолгого колебания капитан принял решение нанести удар. Гаубицы двигались по направлению к Днепру и наверняка предназначались для обстрела переправ. Уничтожить сразу шесть орудий, посылающих в минуту по семь-восемь увесистых 15-килограммовых снарядов, было не только заманчиво. Это была бы реальная прямая помощь нашим войскам в форсировании Днепра, ради чего был организован десант, уже понесший огромные потери.

Эти «стопятки», относящиеся по немецкой квалификации к легким полевым гаубицам, совсем не напоминали легкое оружие. Их снаряды летели на 10-12 километров и были способны одним удачным попаданием пустить ко дну понтон или массивный плот, перевозящий танки и артиллерию.

Шрапнельные стаканы, разрываясь над целью, раскидывали три-четыре сотни стальных шариков каждый. И спасения от этого железного дождя не было, даже на дне прибрежных окопов, не говоря о воде. От одного батарейного залпа гибли порой сразу десятки людей.

Все это опытные бойцы хорошо знали.

– Врежем? – переглянулся Родион Чашников с начштаба Тимофеем Юткиным, который тоже участвовал в операции.

– Цель того стоит, – ответил капитан Юткин.

По команде Чашникова рота открыла огонь. В течение первых минут были подбиты и загорелись несколько тягачей и автомашин. «Сорокапятка» и 82-миллиметровый миномет, кроме машин, смяли и повредили две гаубицы. Но уничтожить батарею можно было лишь взрывчаткой и гранатами. Тем более запас снарядов и мин был ограничен.

Продолжали стрельбу два противотанковых ружья, ручные пулеметы и автоматы. Огненным клубком вспыхнула цистерна с горючим. Зажигательные пули достали тягач, пытавшийся уйти. Из горящей кабины и кузова выпрыгивали солдаты, некоторые падали здесь же, срезанные автоматными очередями.

Рота бросилась к колонне. Но если начало боя было успешным, почти без потерь, то атакующие десантники наткнулись на плотный огонь артиллеристов и пулеметчиков. Использовать свои орудия на таком малом расстоянии расчеты бы не сумели, да и нападение произошло внезапно. Но слаженная стрельба из пулеметов, автоматов и карабинов сразу же обернулась для роты серьезными потерями.

Кроме нескольких десантников был убит командир взвода, а другой тяжело ранен. Бронетранспортер получил пробоину от снаряда, но, обрушив огонь крупнокалиберной пулеметной установки, пробил с двухсот метров щит «сорокапятки», вывел из строя расчет. Затем тяжелые пули снова хлестнули по наступающим.

Бронебойщики сумели повредить двигатель бронетранспортера. Легкие 50-миллиметровые минометы, состоящие на вооружении гаубичной батареи, обрушили град осколочных мин, небольших, но опасных при близких попаданиях. Один расчет бронебойщиков погиб. Второй стал менять позицию и угодил под очередь крупнокалиберного пулемета.

Видя, что запланированное нападение превращается в затяжной бой, Родион Чашников лично поднял людей. Он сразу был ранен, но рота уже достигла дороги. В ближнем бою хорошо подготовленные десантники, имевшие к немцам свой счет, сразу взяли верх.

Солдаты-артиллеристы продолжали обороняться, быстро перезаряжали и вели беглый огонь из карабинов, бросали гранаты. Офицеры и фельдфебели, показывая пример, опустошали магазины своих автоматов и стреляли из пистолетов.

Остановить волну обозленных парашютистов они не могли. Автоматы ППШ, основное оружие десанта, имеют скорострельность шестнадцать выстрелов в секунду. Эти автоматы с емкими круглыми дисками били в упор, пробивая бреши в оборонительной линии.

Десантники тоже несли потери, но уже началась отчаянная рукопашная схватка, к которой германцы так и не привыкли до конца войны. У большинства бойцов не было в запасе второго диска, да он и не слишком был нужен.

Расстреляв имевшиеся патроны, рослые, крепкие парни пускали в ход приклады. Выхватывали десантные ножи, отточенные до бритвенной остроты (чтобы одним махом перерезать парашютную стропу), и последнее, что видели многие из германских артиллеристов, было сверкнувшее на солнце лезвие.

Приклады ломались о добротные немецкие каски. Покрепче перехватив ствол, бойцы добивали врага массивными стальными казенниками. Кто берег автомат, выдергивали из чехлов такие же остро заточенные лопатки. Удары наискось перерубали шейные позвонки, вытянутые для защиты руки.

И все это перекрывали крики, ругань и рев схватившихся насмерть людей. Капитан, командир гаубичной батареи, собрал вокруг себя кучку солдат и унтер-офицеров. Укрываясь за гаубицей, вели огонь из автоматов и поставленного на лафет пулемета.

Сумели срезать сразу несколько десантников. Расчет пулемета, вращая ствол, выстилал длинные очереди. Но переломить ситуацию эта кучка не смогла. Задыхаясь от дыма горящего тягача, Тимофей Юткин и сержант-сапер швырнули две связки тола под зарядный ящик. Едва успели отбежать на несколько шагов и упасть в кювет.

Рванули бруски тола, сдетонировали снаряды в зарядном ящике. Взрыв разнес на куски лафет, пулеметный расчет, раскидал смятые тела командира батареи и его помощников. Это стало переломным моментом боя.

Немцы не кинулись убегать и в этой ситуации. Они отходили, отстреливаясь. Но грамотное отступление вскоре превратилось в бегство. При виде многочисленных тел убитых камрадов у кого-то не выдержали нервы. Свалился с перебитой ногой немецкий лейтенант. Двое солдат, пытавшихся его унести, угодили под пулеметную очередь.

Бронетранспортер с крупнокалиберными пулеметами забросали гранатами. Прикрывать бегущих стало некому. Остатки батареи добрались до бугра метрах в семистах от дороги и залегли на его вершине. Стрельба из автоматов и карабинов на таком расстоянии была малоэффективной, а десантникам было не до них. Срочно перевязывали раненых, собирали трофейное оружие, взрывали гаубицы, тягачи, поджигали издырявленные пулями автомашины. Над дорогой поднимались клубы густого маслянистого дыма. Горела солярка, резиновые шины, брезентовые тенты тягачей.

Затем, тяжело нагруженные, спешно уходили к лесу. Операцию можно было назвать успешной. Были уничтожены шесть гаубиц вместе с тягачами, бронетранспортер, четыре автомашины.

Захватили два пулемета, легкий миномет, более полусотни винтовок и автоматов с боезапасом. На месте боя насчитали шестьдесят убитых немцев, двоих взяли живыми. По приказу капитана Чашникова собрали документы убитых, чтобы позже определить, какие части противостоят нашим войскам.

Шли, почти бежали, оживленно переговариваясь на ходу. Некоторые бойцы успели хлебнуть трофейного рома. Но возбуждение быстро спадало. Несли восемь погибших и более десятка тяжело раненных товарищей. Легко раненные шли сами. Пока добрались до лагеря, умерли еще двое бойцов, а один скончался уже на операционном столе.

Хирург ампутировал ногу молодому пареньку, еще несколько человек находились между жизнью и смертью. Пули крупнокалиберных пулеметов оставляли раны, из которых, несмотря на все усилия хирурга, продолжала вытекать кровь.

От попаданий разрывных пуль, которые широко применялись немцами, люди умирали в основном сразу. Двум десантникам, раненным в живот, не помогла бы никакая операция. Мелкие осколки изрешетили, как дробью, внутренности.

И все же, несмотря на потери, комбат Орлов в своей короткой речи у братской могилы заявил, что жертвы были не напрасные.

– Парни погибли в бою, а не убегая от погони. Артиллерийскую батарею вместе с тягачами раскатали вдрызг. За одного нашего шестерых фрицев на тот свет отправили. Салют давать не будем, лишний шум ни к чему. Земля вам пухом, ребята…

И надел свой старый потертый шлем.

Пленные, оба получившие легкие ранения, вели себя по-разному. Водитель тягача, ефрейтор лет тридцати, на вопросы отвечал довольно откровенно. Назвал свою часть, откуда прибыли, состав артиллерийского полка.

– Какое настроение у солдат?

Водитель усмехнулся, произнес несколько фраз. Костя Левченко, неплохо говоривший по-немецки, перевел:

– Солдаты, конечно, от войны устали. Однако настрой крепкий. Не ждите, что после Курской дуги немецкая армия хвост поджала. Может, вы Днепровский рубеж и прорвете, но половину своих солдат на дне реки оставите.

Левченко, порывистый, не сдерживающий эмоций, залепил ефрейтору затрещину. Орлов поглядел на лейтенанта и холодно заметил:

– Если ты помогаешь нужные сведения выбить, то не трудись. Понадобится, найдутся люди. А пока руки не распускай, тем более ефрейтор отвечает на вопросы и даже свое мнение высказывает.

– На хрен бы нужно его мнение!

– Нужнее, чем твое. Переводи дальше.

Водитель закурил очередную сигарету, мельком тронул светлую полоску на запястье, где находились часы.

– Насчет часов пусть не жалуется, – заметил майор. – Они ему не нужны. Спроси, где дислоцируется его полк.

Ефрейтор сообщил, что почти все батареи переброшены на берег Днепра. Штаб пока находится у города Канев, но, скорее всего, не сегодня завтра тоже будет переброшен к реке. Правда, там постоянно идет обстрел с левобережья.

– Потери в полку большие?

– Меньше, чем гибнет ваших отважных солдат на переправах. Нас обстреливают наугад, из пойменного леса. Правда, много хлопот доставляют штурмовики. Они налетают в любую погоду, сыпят бомбы, выпускают ракеты, а затем прочесывают все вокруг своими автоматическими пушками. Снаряды даже пробивают крыши блиндажей. Правда, последнее время увеличилось количество тяжелой артиллерии. Снаряды падают и днем, и ночью.

– Впереди зима, а зимой вам всегда доставалось, и под Москвой, и в Сталинграде. Не очень верится в бодрость твоих товарищей.

Ефрейтор неопределенно пожал плечами:

– Все же мы пережили две зимы в России.

– И каждая из них была труднее предыдущей, – сказал Орлов.

Ефрейтор перевел разговор на другую тему:

– Ваши войска рвутся через Днепр, как будто это последняя преграда перед Берлином. Я лично видел, как за полчаса наша артиллерия утопила два десятка огромных плотов. На них находилось не меньше пятисот человек, пушки, минометы. Они двигались на самодельных веслах среди дня со скоростью четыре километра в час. На что вы рассчитывали?

В конце допроса водитель, помявшись, спросил:

– В живых вы меня, наверное, не оставите? Несмотря на мою откровенность. У меня семья, трое детей. В русских я никогда не стрелял, лишь водил машины и тягачи.

Комбат в ответ промолчал. Комиссар Майков, пришедший позже, тоже успел задать вопрос:

– Как вы относитесь к Гитлеру?

– Он надоел всем, как и эта война. Мы думали вначале…

– Уведите, – перебил ефрейтора Орлов. Когда водителя вывели, с раздражением заметил: – Он думал… Глянь, Иван Евсеевич, как наш пролетарий о семье заботится.

На самодельном столе лежала пачка советских червонцев, рейхсмарки, три золотых кольца.

– Говорит, что кольца обменял во Львове на тушенку. Брешет наверняка. С пальцами вместе сорвал.

Показания второго пленного, парня лет двадцати, коренным образом отличались. Он рассказал, что полк несет тяжелые потери, настроение солдат подавленное. В победу уже никто не верит, и люди мечтают лишь вернуться домой.

– А дрались на дороге, пока половину не перебили, – буркнул Чашников.

– Фанатики…

– А ты не фанатик?

– Конечно, нет. В национал-социалистах не состоял, да и военная служба никогда не прельщала. Отец – железнодорожный мастер, я хотел пойти по его стопам. Работа спокойная, хорошо платят. Но с третьего курса технического училища призвали в армию.

– Однако стрелял ты до последнего. Пока не контузило.

– Присяга… Не стал бы вести огонь, меня бы расстрелял любой офицер.

– Складно рассказываешь, – усмехнулся Левченко. – Пожалеть хочется. Или пулю в лоб всадить. Папа… мама… братики с сестренками. А приперся на нашу землю с оружием.

Пленных поместили в землянку, поставили часового. Костя Левченко проверил дверь, подергал замок. Позже высказал свое мнение комиссару:

– Не верю я им! Пострелять от греха подальше. Вдруг смоются.

– Доложим в штаб бригады. Может, заинтересуются.

– На хрен они им сдались! Если бы офицеры, а то гансы недобитые, плетут что ни попадя.

– Ну и расстреливать так сразу нельзя. Надо обдумать. Показания они дали, на снисхождение рассчитывают.

На следующий день до рассвета готовился выйти на задание взвод лейтенанта Бондаря в сопровождении местного парня-партизана. Удар решили нанести подальше от места дислокации батальона. Сильно не замахиваться и провести операцию силами одного взвода. Заодно комбат Орлов решил проверить Бондаря.

Он его немного знал по совместной службе. Когда встретились, тот, вздохнув, стал жаловаться, что не смог найти общий язык с Морозовым. Поставили командовать взводом из девятнадцати человек, а Бондарь полный курс военного училища в тридцать девятом году закончил.

– Я взводом командовал, когда Морозов в своем колхозе картошку копал. Был выдвинут в штаб бригады, вроде справлялся, благодарности имел. За что понизили?

Причину понижения Орлов знал, но допускал, что Морозов мог погорячиться. Жалобы Бондаря комбату не понравились, он не любил подобных вещей. Поставили взводным, ну и воюй, доказывай, чего ты стоишь. Все же решил дать возможность грамотному лейтенанту показать себя. Предупредил:

– Удар нанесешь отвлекающий, в противоположном направлении от того места, где Родион Чашников батарею уничтожил. Одиночную машину подкараулишь или небольшой обоз. Геройство мне не нужно. Важно, чтобы фрицы на дорогах себя неуютно чувствовали, тормозилось продвижение частей.

Сержант Павел Чередник был направлен вместе со взводом Бондаря. Орлов не забыл спор с лейтенантом Морозовым и приказал:

– Если снайпер, пусть немцев уничтожает.

Взвод быстрым шагом покидал лагерь, когда раздался выстрел, затем автоматные очереди. Не очень удачно начался этот день.

Пленный ефрейтор, понимая, что в живых их не оставят, убедил напарника сделать подкоп. Водитель носил с собой небольшую отвертку, которую при обыске не нашли. Полночи оба пленных рыли лаз.

На рассвете ефрейтор в него протиснулся. Часовой сидел возле двери, возможно, дремал. Водитель, осторожно обойдя землянку, вонзил парню отвертку в ухо. Это был смертельный, безжалостный удар. Часовой не успел даже вскрикнуть.

Забрав автомат, оба немца побежали прочь. В ту ночь начальником караула заступил младший лейтенант Николай Шорник. Добросовестный командир взвода в очередной раз обходил посты, когда услышал треск сухих веток. Понял, что кто-то бежит, и кинулся наперерез. С немцами столкнулся чуть ли не в лоб. Водитель успел выстрелить, но промахнулся. Зато не растерялся младший лейтенант и очередями в упор свалил обоих беглецов.

На выстрелы сбежались люди, в том числе только что выступивший на задание взвод Бондаря.

Увидев подкоп и мертвое тело часового, Орлов пришел в ярость. Ясно, что парень зевнул, но что возьмешь с мертвого?

– А ты куда смотрел? – кричал он на Николая Шорника. – Распустили дисциплину. Безоружные фрицы часового сумели убить. Снять Шорника с караула! Будем разбираться, где он шатался, пока караульные спали.

Младший лейтенант, сумевший предотвратить побег, молча сдал оружие, ремень и отправился под арест в землянку, где полчаса назад сидели немцы. Досталось и Морозову. Самолюбивый комбат не забыл независимое поведение лейтенанта в первый день встречи.

– А ведь караул возглавлял твой взводный. Можно было за ночь раз-другой встать и обойти посты. Или ты от тяжелых ран еще не оправился?

Федор всего день назад покинул санчасть, где пролежал двое суток. Сквозные ранения не зажили, но Морозов убедил хирурга, что чувствует себя нормально, и обещал приходить на перевязки.

– Оправился, товарищ майор.

– Почему тогда посты не проверил?

– Потому что без меня проверяющих хватало. И Николай Шорник молодец, не дал удрать фрицам.

– Все молодцы! А часового в ухо и наповал. Пока ты спал. Перетрудился, воевал много, чего бы не поспать?

На Орлова, опытного, решительного командира, порой находило. Он терял чувство меры, особенно когда сталкивался с людьми, имевшими сильный характер. Морозов смотрел на комбата, глаза его сужались от злости. Ситуацию сразу понял комиссар Майков. Подтолкнул Федора:

– Иди, отдыхай. Он еще в себя после ранения не пришел. А с Шорником я разберусь.

Желание комиссара смягчить ситуацию лишь подлило масла в огонь.

– Бардак! – выкрикнул майор. – Пленные фрицы легко убивают часового. Начальник караула где-то шатается. А Морозов ни хрена не понимает своей ответственности. Думает, один он такой герой! С ним надо по-настоящему разобраться, на своем месте он или нет. Он ведь ротой никогда не командовал. И, кажется, не научился.

Увидев, что взвод Бондаря все еще топчется возле убитых немцев, смягчил тон:

– Не теряй времени, Леонид. Ударь по немцам как следует. Докажи, что четвертая рота чего-то стоит.

– Так точно, – козырнул Бондарь.

Когда возвращались в командирскую землянку, начштаба Тимофей Юткин проговорил:

– Зря ты так, Василий. Морозов командир крепкий и доказал это.

– Доказал, лучше некуда. Распорядитесь с комиссаром, чтобы часового нормально похоронили. И этих двоих пусть закопают.

Леонид Бондарь хорошо понимал, что судьба Морозова как командира роты висит на волоске. Побег пленных, убийство часового… Если об этом узнают в штабе бригады, то Морозову на своем месте не усидеть. Шорник может отделаться выговором, а ротному такую расхлябанность не простят.

Словно угадав мысли лейтенанта, придвинулся поближе один из сержантов, служивший в штабе бригады вместе с Бондарем, заметил со скрытой усмешкой:

– Влип наш полководец. Командир бригады такие вещи не любит… очень не любит.

– Помолчи, – раздраженно оборвал его Бондарь.

Лейтенант не расстроился, если бы Морозова сняли с должности, но стучать или доносить… Бондарь не выделялся особой решительностью, но и стукачом никогда не был. Кроме того, его беспокоило будущее задание.

Капитан Чашников со своей усиленной ротой потерял убитыми более десятка человек. А у него сто бойцов под командованием было, пушка, миномет, противотанковые ружья. А во взводе Бондаря, не считая его самого, всего девятнадцать бойцов и мальчишка-проводник.

Да еще друг-приятель Морозова, снайпер Чередник. Шагает в стороне, насупленный. За дружка переживает.

Не выдержав, подозвал Павла Чередника и напомнил:

– Твоя цель – пулеметные точки и офицеры. Ты у нас главный стрелок.

Павел Зима в ответ промолчал, даже скривился.

Еще одна личность! Считает, если имеет на счету десяток-другой фрицев, то может командиров игнорировать. Привык в своих лесах что вздумается делать, отвечать даже не хочет.

На самом деле сержант Зима переживал за своего старого друга Федю Морозова и за новичка в роте, хорошего мужика Николая Шорника. Жаль было погибшего мужика в роте. Нормальный смелый боец был, а так глупо погиб.

– Слух, что ли, отшибло? Чего молчишь?

– Ясно, товарищ лейтенант. Стрелять в офицеров и пулеметчиков.

Засаду устроили в перелеске, где дорога описывала полукруг. Место вроде неплохое, неприметное. Да и машины снижают скорость на повороте. Плохо только, что кустарник вокруг.

Это отметил Павел Чередник. Уцелевшие немцы или полицаи укроются в чаще и будут бить на выбор из укрытия. Вмешался и проводник, парень лет двадцати. Вроде простой, в драной фуфайке, губастый, но в обстановку вникал быстро.

– Надо бы передвинуться метров на двести, – сказал он, показывая направление.

– Там место открытое. Не укроешься, – сказал Бондарь.

– А в этой чаще только прятаться да убегать.

– Парень верно говорит, – поддержал проводника Чередник.

Лейтенант оглядел партизана, будто первый раз видел. Кепка со звездочкой, «трехлинейка» на плече, брезентовый ремень и трофейный штык-нож в чехле. Сапоги тоже немецкие, а из-за голенища торчит граната – «колотушка».

Хотел подъязвить, что здесь не колхоз и решают вопросы не голосованием, но, оглядевшись вокруг еще раз, убедился, что снайпер и паренек-партизан в штанах из мешковины говорят дело.

Бондарь приказал взводу передвинуться. Причем, куда ставить один из пулеметов, распоряжался Павел Чередник. Он сам выбрал для себя место и, привстав, оглядел бойцов, все ли надежно замаскировались.

– Раньше времени не высовываться. Огонь по команде.

Чья это будет команда, сержант не уточнил. Но инициатива снайпера и конопатого партизана определила успех операции.

Потянулись часы ожидания. Лейтенант Леонид Бондарь никогда не думал, что так сложно будет определить объект нападения. Движение на этом участке было слабое. Но те немногие обозы или небольшие группы автомашин взводу были явно не по зубам.

Получилось так, что лейтенант Бондарь, сержант Зима и паренек-партизан лежали рядом. Немного поодаль расположился расчет «дегтярева». Бондарь беспокойно заворочался, когда вынырнул к повороту небольшой грузовик, но Чередник отрицательно покачал головой:

– Мелочовка. Не стоит связываться.

И лейтенант Бондарь, который в бытность свою штабным инспектором поучал командиров рот, а порой и батальонов, сейчас послушно кивнул, соглашаясь с сержантом.

Свяжешься с мелочевкой, скажут, что струсил, выбрал цель полегче. Надо ждать что-то более серьезное. А серьезное – это наверняка пулеметы и бой, в котором пуля не выбирает цель. Морозов уничтожил одинокий грузовик, в котором ехали связисты. Потерял двух человек погибшими, сам был ранен, и еще двое ребят получили ранения.

Мысли лейтенанта Бондаря прервал отдаленный гул мотора. Снова чертов немецкий грузовик! Только огромных размеров, с высокими деревянными бортами и массивной кабиной. Он был хорошо загружен, двигатель работал с заметным напряжением, даже преодолевая небольшой подъем.

Это был семитонный «Ман», его сопровождали два мотоцикла с пулеметами. Бондарь, поколебавшись, принял решение пропустить машину и мотоциклы. На обоих «цундаппах» стоят пулеметы, связываться с ними не хотелось.

– Снаряды для дальнобойных орудий везет, – негромко заметил паренек-партизан. – Загрузился под завязку!

– Этого гада уделаем, – отозвался Павел Чередник, припав к прицелу снайперской винтовки. – Только отпустить чуть дальше надо. Я стреляю первым, а ты, Леонид, дашь сигнал остальным.

– Здесь я командую, – занервничал Бондарь. – Два пулемета, шесть солдат в мотоциклах и двое в кабине.

– И семь тонн снарядов для обстрела переправ…

Мальчишка-партизан тоже, сняв винтовку с предохранителя, уже целился в проходившую мимо громадину, окутанную выхлопами отработанной солярки.

– Я снимаю замыкающего пулеметчика, а вы бейте по машине, – проговорил Чередник.

– Впереди еще один пулеметчик, – напомнил Бондарь, но сержант Зима лейтенанта уже не слышал.

Павел Чередник был отличным стрелком. Имел на счету не десяток и даже не два уничтоженных немцев. Бил почти без промаха и пользовался авторитетом в бригаде. Он не промахнулся и на этот раз. Пуля ударила между лопаток пулеметчика на замыкающем «цундаппе». Партизан тоже стрелял неплохо и угодил в немца, сидевшего за спиной водителя.

Остальные вели огонь по грузовику. Пули выбивали крошево из дощатого кузова, дырявили большие ящики, хлестали по колесам и брезенту. Огромная машина лишь добавляла скорость.

Уцелевший мотоциклист тоже давил на газ, сближаясь с грузовиком. Расчет «дегтярева», матерясь, сменил диск и посылал длинные очереди в ящики со снарядами, которые почему-то не взрывались. Бросать гранаты было уже поздно, «Ман» был метрах в ста двадцати от засады.

Бондарь тоже сменил расстрелянный диск, вставил запасной. Надо было действовать гранатами! Произнес ли он эти слова вслух или только подумал, понять не успел. Грузовик, объемистый кузов, брезентовый тент стали распухать на глазах, превращаясь в облако дыма и пыли.

Затем грохнуло так, что у Бондаря заложило уши, а паренька-партизана оторвало от земли. Сержант Чередник, накрыв шапкой прицел винтовки, лежал, заслоняя голову другой рукой. Грохот вернулся эхом от стены сосен в полукилометре от засады.

В воздухе клубилось дымное облако. Кувыркались, падая вниз, мелкие обломки, сплющенные гильзы, обрывки тлеющего брезента. Минут через пять облако исчезло. Исчез и огромный грузовик, а вместе с ним мотоцикл, следовавший позади. Горела и дымила кучка мелкого хлама. На обочине валялось смятое колесо, немного подальше – скрученный кусок жести, все, что осталось от коляски мотоцикла.

Дружный торжествующий крик словно подкинул людей. Они вскочили, побежали к месту взрыва. Но впереди с характерным рычащим звуком заработал самый скорострельный пулемет вермахта МГ-42.

Экипаж головного мотоцикла под командой опытного унтер-офицера, едва началась стрельба, сразу оторвался от ставшего смертельно опасным грузовика с семью тоннами снарядов для 150-миллиметровых гаубиц.

От попаданий винтовочных и автоматных пуль эти трехпудовые чушки, набитые тротилом, детонировали редко. Если только шальная пуля ударит точно во взрыватель. Но это было маловероятно.

Опасность представляли зажигательные пули. Рано или поздно одна-другая пробьет объемистую гильзу и воспламенит заряд артиллерийского пороха. А когда полыхнут сразу несколько гильз, рванут от сильного жара осколочно-фугасные и шрапнельные заряды.

«Цундапп» под управлением унтер-офицера отъехал достаточно далеко и не пострадал от взрыва. Самое разумное было – немедленно уезжать, не подвергая риску экипаж. Но дисциплинированный унтер-офицер, приготовив пулемет, выжидал – вдруг кто уцелел и нуждается в помощи.

– Надо уезжать, – нервничал водитель мотоцикла. – После такого взрыва уцелевших не будет.

– Успеем…

Унтер-офицер не мог так сразу покинуть место засады. Его могут обвинить в трусости.

Он опоздал всего на минуту, однако на войне этого бывает достаточно, чтобы пересечь грань между жизнью и смертью. Из-за деревьев выскочило сразу несколько парашютистов, стреляя на бегу из автоматов.

Унтер-офицер открыл огонь из своего МГ-42. Он хорошо владел пулеметом и срезал сразу двоих русских. В ответ летели пули, но они шли пока мимо.

Молодой солдат за спиной водителя тоже стрелял из своего автомата. Звякнула пробитая коляска, очередь прошла вплотную.

– Нас здесь прикончат! – воскликнул водитель, держа двигатель на малых оборотах и готовый в любую секунду дать полный газ.

Пулеметная очередь свалила еще одного парашютиста. Унтер-офицер хотел отомстить за погибших товарищей и не торопился.

Лейтенант Бондарь бежал мимо дымящейся воронки, поваленного тополя, груды сбитых веток. Самолюбие толкало его добить фрицев, принести какие-то трофеи.

Прячась за деревом, вел огонь расчет «дегтярева». К нему присоединился Бондарь, следом еще несколько десантников. Унтер-офицер расстрелял ленту и, перезаряжая пулемет, дал долгожданную команду:

– Уходим!

Водитель «цундаппа» включил скорость и, отпустив сцепление, резко дал газ. Это были последние движения в его жизни. Несколько пуль ударили его и автоматчика, сидевшего за спиной.

Водитель был сразу убит. Автоматчик, скатившись на землю, бежал к кустам. Унтер-офицер пытался выбраться из накренившегося от рывка мотоцикла. Пули дырявили коляску, пробили его тело в нескольких местах. Через несколько минут все было кончено. Третий из экипажа, не добежав до зарослей пяти шагов, свалился, получив пулю в спину.

Взвод вернулся на базу с двумя погибшими и одним тяжело раненным десантником. Принесли трофейный пулемет, два автомата, запас патронов к ним.

– Теряем людей, – болезненно поморщился замполит Майков. – Раненому операцию делают, выживет или нет…

– Семь тонн снарядов, грузовик и два мотоцикла, – докладывал Бондарь. – Уничтожены восемь фашистов. Наши потери…

– Война без потерь не бывает, – обнял его за плечи комбат Орлов. – Молодец, лейтенант. Ударил как следует. Говоришь, от тяжеловоза ничего не осталось?

– Мелкие обломки. Самый крупный с метр.

– Так и надо действовать, – обращаясь к Юткину, Майкову и командирам рот, говорил слегка выпивший комбат. – Бить гадов, чтобы в их сраных штабах грохот слышали. Понял, Морозов?

Лейтенант хотел ответить резкостью. С трудом сдержался и козырнул:

– Так точно.

В течение последующей недели батальон провел еще две удачные операции. Отбили у полицаев обоз с продовольствием, уничтожили несколько грузовиков и два бронетранспортера.

Комбат Петренко прислал со связным короткую записку: «Молодец, но не зарывайся. Усилить разведку и охрану».

Глава 8. Бои продолжаются

На Днепре не прекращались постоянные ожесточенные бои. Части Красной Армии все крепче вгрызались в правобережье. Чтобы соединить самый крупный, Букринский, плацдарм с левым берегом и ускорить переброску войск, в сжатые сроки под непрерывным обстрелом был построен мост длиной 800 метров. По нему потоком шли машины, танки и артиллерия.

Подтягивались инженерно-саперные части. Кроме громоздких плотов более широко использовались понтоны, паромы, моторные лодки. Глиссеры НКЛ-27 перебрасывали через реку взвод бойцов со скоростью тридцать километров в час.

Но по-прежнему переправы сопровождались большими потерями. От десантников требовали наносить новые удары с тыла, уничтожать технику и артиллерию, перекрывающую Днепр. Однако большая концентрация немецких войск значительно осложняла не только боевые операции, но и само существование десантных отрядов.

Моторизованный батальон при поддержке пехотных и полицейских частей готовился нанести удар по штабу и главному месту сосредоточения воздушно-десантной бригады подполковника Петренко.

Немцев подвели разведка и уверенность, что десант распылен на мелкие группы, а бои на дорогах – всего лишь агония загнанных в угол остатков русских парашютных частей.

Бригада хоть и не насчитывала даже половины штатной численности, однако состояла из нескольких сот десантников, группы партизан, имела на вооружении пушки-«сорокапятки», минометы и противотанковые ружья. С левого берега авиацией были переброшены боеприпасы.

Особый отдел, возглавляемый майором НКВД Гладковым, наладил связь с подпольем, местными партизанскими отрядами. Шла постоянная информация о передвижении немецких частей, в том числе от полицаев, рассчитывающих на снисхождение после прихода Красной Армии.

Штаб бригады и особый отдел делали все возможное, чтобы не повторить ошибки, допущенные во время высадки десанта, которые привели к гибели нескольких тысяч бойцов. По моторизованному батальону ударили с опережением в ночь перед готовящейся операцией.

И удар оказался успешным. Штурмовые группы сумели выбить главную наступательную силу батальона: пять танков и самоходных орудий, около десятка бронетранспортеров, автомашины, приготовленные для переброски личного состава.

Из-за холодной дождливой погоды батальон сосредоточился на окраине поселка. Немецкие офицеры по своей давнишней привычке предпочитали ночевать в теплых домах. Лучше бы они дислоцировались в лесу, а не в поселке, где все цели были определены разведкой заранее.

Перед рассветом более десятка штурмовых групп, состоявших из наиболее опытных десантников и местных партизан, бесшумно сняли посты (помогла холодная слякотная ночь). Кроме стрелкового оружия бойцы имели запас гранат, толовых шашек и бутылки с бензином.

Одновременно вспыхнули машины, дома, где ночевали офицеры и солдаты. Хотя большинство постов было уничтожено, техника охранялась усиленными нарядами. Чтобы ее уничтожить, приходилось бросаться под огонь пулеметов, возле которых находились дежурные расчеты.

Неожиданность и хорошая подготовка десантников сыграли свою роль. Когда рассвело, среди догоравших домов и машин лежало полторы сотни убитых немцев и несколько десятков полицаев.

Сразу же после боя Петренко сменил дислокацию бригады, углубившись в лес. Но трудно скрыться в насыщенной войсками прифронтовой полосе. Немцы спустя сутки отыскали бригаду с помощью авиации и повели наступление с участием танков.

Хоть и с потерями, подполковник сумел прорваться. Немцы добились того, что оттеснили бригаду дальше от Днепра в глубину леса. А Петренко был вынужден разделить бригаду на три части, способные действовать более мобильно.

В эти октябрьские дни шли упорные бои на Букринском плацдарме и продолжалась переправа наших войск через Днепр.

На правом берегу кроме бригады Петренко, отдельного батальона майора Орлова действовало несколько десантных подразделений числом до ста и более человек. Они уже освоились с новой обстановкой, некоторые имели радиосвязь с командованием.

К ним присоединились группы красноармейцев, защитников уничтоженных немцами плацдармов, прорвавшихся сквозь окружение. Все эти большие и малые отряды организовывали засады, нападали на гарнизоны и сидели, как заноза, в правобережной прифронтовой полосе.

После неудавшейся попытки ликвидировать бригаду подполковника Петренко немецкое командование провело серию операций по очистке тыла от «красной заразы». Были нанесены и удары по батальону майора Орлова.

Предусмотрительный комбат уже с первых дней готовил запасные базы, в случае когда придется менять дислокацию. Орлов хорошо наладил охрану и разведку. Группы уходили на задания и возвращались, меняя маршруты, чтобы не оставлять натоптанных троп.

Осень, дожди, облетающая листва затрудняли маскировку. Когда выпадет снег, следы будут видны как на ладони. В небе часто появлялись самолеты-наблюдатели. Дожди и туман мешали им летать каждый день, но рано или поздно лагерь будет обнаружен.

Оставаться долго на одном месте было нельзя и по другой причине. Жители даже отдаленных хуторов уже натыкались на посты. Никто не мог дать гарантии, что среди них нет людей, работающих на немцев. Двое мужчин, вызвавших наибольшее подозрение, были задержаны. В показаниях путались, один пытался сбежать. Обоих расстреляли.

На одну из запасных баз завезли запас картошки, муки, консервов. Отделение из двенадцати человек во главе со старшиной Георгием Золотарем рыли землянки и охраняли базу. Уже подступали холода, вода в лужах по ночам замерзала. Требовалось скрытое место, куда в случае необходимости отряд мог передислоцироваться и продолжать боевую деятельность.

Георгий Золотарь, бывший колхозный бригадир, хорошо наладил работу. Замполит Майков, проверявший, как идут дела, убедился, что новая база обустраивается быстро.

В трех землянках уже были установлены самодельные печки, в них жили сами строители. Еще несколько землянок находились в стадии частичной готовности. Майков остался доволен, предупредил Золотаря и остальных бойцов о соблюдении маскировки и доложил Орлову, что все идет нормально.

Формировали группу для строительства еще одной базы, когда через день неожиданно появился старшина Золотарь. Перевязанный окровавленным тряпьем, он едва добрел до лагеря и свалился без сил. Из оружия при нем был только наган с тремя патронами в барабане.

– Всех побили, – с трудом выговорил он слова, выплевывая кровь. Осколок пробил щеку и повредил язык. – На рассвете напали… фрицы и полицаи. Хотели живьем нас взять, а вот хрен им! Автомат обронил, когда сюда шел. Он все равно пустой был, все патроны расстрелял.

Орлов немедленно поднял батальон по тревоге. Собрали командиров, обсуждали, что делать дальше. Главной опасностью было то, что немцы могли захватить живьем кого-то из бойцов-строителей, а может, и нескольких сразу.

Георгий Карпович Золотарь, добросовестный старшина и смелый десантник, находился в бреду. Из шеи и спины хирург извлек несколько осколков, была пробита пулей рука. Приходя в себя, старшина перечислял имена бойцов, которые погибли на его глазах. О судьбе других он ничего сообщить не смог.

– Ребята как надо дрались… но окружили нас. Прорывались, а со всех сторон стреляют, гранаты летят.

Большинство командиров склонялись к тому, чтобы утром срочно менять место. Все трое партизан-связников в сопровождении десантников были отправлены по хуторам, находившимся поблизости от недостроенной базы. Выяснить, попал ли кто живьем в руки немцев или полицаев.

– Они языки развязывать умеют, – несколько раз повторил майор Орлов, расхаживая около землянки. – У них немой заговорит.

– Наши бойцы не такие, – начал было замполит. – Предателей в десанте нет и быть не может.

– Кто о предателях речь ведет! – взвился комбат. – Правильно, нет их у нас. Но не всякий способен пытки выдерживать, будь он трижды смелым бойцом. Не так я говорю, Юткин?

Начальник штаба неопределенно пожал плечами.

– Чего молчишь? Здесь не митинг о мужестве и героизме, а реальную обстановку обсуждаем. Начнут зубы клещами выламывать или пальцы молотком плющить, выдержит человек или нет? Что скажешь, Морозов?

Федор, не желая обсуждать эти вещи, буркнул:

– Нечего мне сказать, товарищ майор.

– Ну, ты, Морозов, на меня обиженный, лучше смолчишь. А ты, Родион?

Наиболее приближенный к Орлову командир первой роты Родион Чашников, еще не отошедший от ранения, ответил, что думал:

– И фрицы, и полицаи показания выбивать умеют. Тем более когда человек ранен или контужен. Не думаю, что все одиннадцать бойцов погибли. Кто-то мог попасть в плен. Да и не только в этом дело. Засиделись мы на одном месте. Думаю, надо уходить, чтобы не рисковать батальоном.

– Я тоже так считаю, – сказал Юткин. – Оставить одну роту, пусть дождутся возвращения разведгрупп и догоняют нас.

– Может такое быть, – добавил капитан Чашников, – что фрицам уже о нашем лагере известно. Пусть эта рота навяжет отвлекающий бой, чтобы нам успеть уйти.

– Одних раненых без малого двадцать человек, – сказал хирург, капитан Глущенко, он же начальник санчасти. – А из транспорта всего две повозки. Человек пятнадцать на руках нести придется. Выделяй, Василий Семенович, шестьдесят бойцов для переноски.

В заслон оставили роту Федора Морозова.

– Ты самый богатый из всех, – сказал комбат. – Четыре пулемета имеешь, в том числе два трофейных. К «дегтяревым» мы тебе патронов подбросим. Да еще разведка вернется. Так что сил хватит, чтобы задержать фрицев.

– Сколько времени надо держать? – вырвался у Федора ненужный в этой ситуации вопрос.

Спросил, потому что с патронами было туго и длительного боя рота не выдержит.

– До вечера! До ночи! Пока не уйдем в безопасное место. Ясно тебе?

– Ясно. Нет больше вопросов.

Морозов не спросил даже, где будет находиться батальон. Не хотел больше слышать крики раздраженного комбата. Немного позже, когда роты покидали стоянку, подошел капитан Юткин.

– Место нахождения узнаешь через связных. И вот еще, – он подтолкнул к лейтенанту одного из своих саперов. – Оставляю тебе толкового парня. Установит пяток противопехотных мин. Только не торопитесь, ставьте, если немцы появятся. Давай, до встречи, Федя! Выше нос.

Морозов пожал крепкую граблястую пятерню капитана.

– И вам удачи, Тимофей Филиппович.

Уныло и сумрачно выглядел октябрьский лес. Сеял мелкий дождик, ветер срывал с берез разноцветные листья. Тополя еще держались, только поблекла, пожелтела листва. Еще более унылым выглядел брошенный лагерь.

Недолго здесь прожили, а стал как родной дом. Обустроенные землянки, навесы со скамейками. Чуть поодаль – небольшое братское кладбище.

Взводы заняли места в окопах. Патрули дежурили на флангах. Позавтракать из-за раннего подъема не успели. Старшина Тельпугов, молодец мужик, позаботился. На мелком костре вскипятил отвар иван-чаю. По очереди приносил котелки с подслащенным горячим отваром и по сухарю с кусочком сала.

– Жидковатый твой завтрак, – говорили ребята.

– В бой с пустым брюхом идти положено. Дольше проживешь.

Леонид Бондарь после удачно проведенной засады чувствовал себя уверенно. Судя по отношению комбата к Морозову, уберет он его с роты. Вот кого только поставит? Скорее всего Бондаря. Других кандидатур вроде нет.

Николай Шорник пленных едва не упустил, Якушев вперед не лезет. Комбат его толком не знает, а Бондаря за последние дни майор не раз отмечал. Небольшими силами взорвал огромный грузовик со снарядами, два мотоцикла.

И пулемет трофейный МГ-42, который остался в его взводе, главное оружие роты. Не сравнить со старым «дрейзе», добытом в предыдущем бою Морозовым, или укороченным пулеметом «дегтярева» танкового образца. Место для МГ-42 показалось Бондарю не совсем удачным. Лейтенант приказал переставить его в другой окоп.

Сержант, помощник командира взвода, пробурчал:

– Пусть находится, где ротный определил. Отсюда обзор для стрельбы хороший.

И отвернулся. Морозов у них в авторитете. Дисциплину, как положено, не требует, мелкие нарушения не замечает. А из мелких вырастают чрезвычайные происшествия, вроде побега пленных.

Ротный, видно, не догадываясь о самолюбивых мыслях Бондаря, проходя мимо, присел, вместе покурили.

– Может, и без боя обойдется, – сказал Леонид. – Не так просто нас найти.

– Дай бог, чтобы обошлось. Патронов-то с гулькин нос. У тебя к МГ-42 пара лент наберется?

– Полторы. На полчаса боя. Он ведь жрет патроны по два десятка в секунду.

Когда Морозов прошел дальше, Бондарь глянул вслед и подумал: «Хоть и высоко ты себя ценишь, а смерти боишься, как и все мы. Тоже мечтаешь, чтобы без боя все обошлось».

Но в мыслях этих не было злорадства, как это случалось раньше. Федор из тех, кого называют настоящими мужиками. Не подведет и подлости никогда не сделает. В последнем бою, если разобраться, Пашка Чередник руководил и командовал взводом. А Бондарь снова терялся – не хватало опыта.

Но ни Морозов, ни Чередник ни одного упрека в его адрес не обронили. И тем более не подставили в глазах комбата. Бондарь хотел догнать Федора и сказать ему что-то теплое. Но послышался условный сигнал передового поста.

Рота насторожилась, защелкали предохранители.

Это была первая из трех разведгрупп, которая вернулась на покинутую базу. Разведчики сообщили, что местные жители слышали выстрелы, автоматные очереди, но кто стрелял и что происходило, сообщить не могли.

Вторая группа вернулась спустя час. Кроме двоих десантников и партизана-связного, с ними были девушка и мальчик-подросток.

Все пятеро без сил свалились на хвою и долго не могли отдышаться. Федор с любопытством разглядывал девушку. Было ей лет девятнадцать. Небольшого роста, рыжеволосая, она поймала взгляд лейтенанта, усмехнулась:

– Чего уставился?

– Давно таких рыжих и красивых не видал.

– Ну-ну, любуйся.

– Командир, ты же у нас тоже рыжий, только посветлее, – засмеялся Павел Чередник. – Ну, чем не пара?

– Ага, сплошные женихи, – фыркнула девушка.

– Иван, ты чего посторонних привел? – спросил Морозов у старшего разведгруппы, Ивана Михина.

Тот жадно смолил цигарку, ощупывая ногу.

– Подвернул, пока бежали. Крюк сделали, километров пятнадцать. А это Катя и братишка ее, мой тезка. Нельзя их было оставлять. Оба давно с партизанами связаны, а там такая каша заварилась, что могли и до них добраться. Хутор, самый ближний к базе, где наших ребят побили. Вот и шерстят всех. Катька сейчас расскажет, что там произошло.

Девушка посмотрела на Морозова. Он, не выдержав, отвел взгляд. У девушки были красиво очерченные губы и темные хохлацкие глаза. Красивая девка и цену себе знает. Ждет, чтобы лейтенант сам ее попросил.

– Ну, говори, что ли, – нарушил короткое молчание Федор и закашлялся. В горле перехватило.

Катя заговорила, глядя то на Морозова, то на Чередника.

Полицаи, которых в хуторе насчитывалось человек двадцать пять, вычислили базу по дыму из печки. Десантники варили еду и подтапливали землянки только ночью. Старшина Золотарь, хоть и осторожный мужик, недосмотрел. Одна из печек на рассвете еще дымила.

Начальник полиции, мужик разворотливый и жесткий, решил отличиться и провел операцию сам, без участия немцев. Часового сняли ударом ножа и на рассвете окружили землянки. На предложение сдаться десантники ответили огнем и попытались прорваться. Начальник полиции кричал:

– По ногам бейте! Они живые нужны.

Но Золотарь со своим отделением шел напролом, убили двоих полицаев, кого-то ранили. В завязавшемся бою двоих десантников взяли живыми (оба были ранены), остальные погибли. Сумел прорваться лишь старшина.

– Пленных в полицейский участок привезли, – рассказывала Катя. – Затем немцы понаехали, хутор оцепили, никого не выпускали. Стали хватать мужиков, допытываться. Из ваших один сильно был ранен, наверное, помер. А второго били, слышно было, как кричал.

Катя подробно пересказала, что происходило на хуторе. Запнувшись, неожиданно спросила:

– Что вы на меня так смотрите, товарищ лейтенант? Куртку о ветки порвала, а кроме резиновых сапог, в лесу никакая обувь сейчас не годится.

Она поправила рыжие волосы, заплетенные в небольшую косу. Иван Михин на правах старого знакомого засмеялся:

– Понравилась ты, Катя, нашему лейтенанту, вот и смотрит.

– Мало ли я кому нравлюсь…

Эти слова были сказаны с долей женского кокетства, наверное, совсем не нужного сейчас. Но жизнь берет свое даже на войне. Морозов, не зная, что ответить, неожиданно сказал:

– Меня Федором зовут. Это взводный командир Николай Шорник. А это наш снайпер Павел Чередник.

– Меня забыли, – влез Бондарь. – Лейтенант Леонид Бондарь. Неженатый, между прочим.

Морозову не понравилось, что возле девушки собралась целая толпа. Приказал всем разойтись по своим местам.

– Строгий вы, товарищ Федор! А ваше место где? – улыбалась Катя.

– Впереди.

– Ну и я рядом побуду. Не возражаете?

– Нет, не возражаю.

– Может, в свой отряд санитаркой возьмете?

– У меня рота, а не отряд. Возьму, если комбат будет не против.

Ждали третью разведгруппу. Время перевалило за полдень. Дождь прекратился, лишь порывами налетал холодный ветер, срывая листья с деревьев.

Сумели ребята выдержать допрос или нет? Гадать было бесполезно.

Между тем один из захваченных в плен десантников умер от ран. Второй, молодой боец, не выдержав побоев, согласился показать путь к месту дислокации батальона.

Сломленный болью и страхом, он вел штурмовой взвод СС и группу полицаев. Одновременно развертывались охранные части, моторизованный батальон, полицейские отряды и другие силы, чтобы перекрыть пути возможного отхода батальона Орлова.

Через какое-то время пленный десантник пришел в себя. Сейчас он думал только об одном: как выйти из этой ситуации. Раза два парень в отчаянии пытался вырваться и убежать. Это выглядело по-детски неумело. Его приводили в чувство несколькими затрещинами и даже заставили выпить немного рома.

– Приди в себя. Ты спасаешь свою жизнь.

– Она мне не нужна!

– Не дури.

Один из полицаев слегка сжал перебинтованную кисть руки, из пальцев которой вырвали ногти.

– Хочешь повторения…

Парень не хотел повторения, но и боль его уже не пугала, как не пугала и собственная смерть. Он перешагнул через какой-то порог и лихорадочно перебирал варианты, что можно сделать. Выхватить из-за пояса ближнего немца гранату и взорваться. Он не успеет открутить своими искалеченными пальцами колпачок и выдернуть запальный шнур.

Десантник затравленно озирался по сторонам. Его слегка подталкивали в спину и даже успокаивали:

– Не нервничай, скоро все кончится. Выпьешь, отоспишься…

Взгляд парня вдруг упал на полосу нескошенной травы. Там было небольшое минное поле, сохранившееся еще с сорок первого года. Батальонные саперы выдернули указатели, прикрыв один из подходов к базе.

Мины были старые, двухлетней давности. Деревянные корпуса, наверное, сгнили, однако смертоносная начинка сохранилась. Он невольно сделал шаг-другой в сторону поля. Полицай придержал его за плечо:

– Бери правее. Здесь могут быть мины.

– Ничего… там ничего нет.

Он бормотал что-то еще, готовясь к рывку, одновременно послушно шагая вправо. Затем бросился всем телом, сумев выдернуть кусок бечевки из рук крепкого немецкого унтер-офицера. Парню не связали искалеченные руки с перебитыми пальцами, он бы ничего ими не смог сделать. Но бег на последнем дыхании дался ему легко.

Кто-то с запозданием погнался вслед. Полицай передергивал затвор винтовки, но стрелять было категорически запрещено. Унтер-офицер и еще двое уже догоняли парня, но он выкрикнул:

– Мины… мины!

Это дало ему нужные секунды, чтобы достичь нескошенной полосы уже полегшей, побитой первыми заморозками травы. Он даже разглядел осевшую ямку, куда два года назад наши саперы прятали одну из противопехотных мин.

Десантник прыгнул на нее, желая лишь одного, чтобы она взорвалась. Чтобы ему не пришлось метаться в поисках другой мины или снова угодить в руки эсэсовцев. Судьба простила слабость двадцатилетнему парню. Оглушительный взрыв подбросил тело, с маху швырнул в траву.

Унтер-офицер остановился как вкопанный, замерли еще трое-четверо, пытавшиеся догнать русского смертника. Заряд мины был сильный, парню оторвало ногу по колено, оглушило. Он пришел в себя через минуту или две. Его пытались вытащить, но вместе с кровью быстро уходила жизнь.

– Все… ну вот и все…

Безжизненное тело все же удалось вытащить, но русский перехитрил всех. Он ушел туда, где его уже не могли достать.

Капитан, старший в группе, с трудом удержался, чтобы не ударить унтер-офицера. Тот виновато смотрел на своего начальника, готовый принять любое наказание.

– Вперед, – дал команду капитан. – Обойдемся и без проводника. Весь район уже оцеплен.

– Что делать с парашютистом? – растерянно спросил один из полицаев, показав на мертвое тело десантника.

– Взвали его на плечи и тащи на себе, – огрызнулся старший полицай. – Только за оторванной ногой сходи!

Капитан, немного говоривший по-русски, понял и оценил шутку.

– Быстрее, быстрее, – весело торопил он подчиненных. – Они слышали взрыв, но это уже не важно. Наши обложили всю шайку. Скоро будет весело!

Он проводил взглядом легкий бомбардировщик «Хеншель-123». Устаревшая для фронта тихоходная машина не спеша описывала круги на высоте шестисот метров. Открытая кабина обеспечивала хороший обзор, а два пулемета и запас осколочных бомб давали возможность нанести крепкий удар и обозначить цель.

Самолет был не один. Захватывая другой квадрат, плыл на километровой высоте «Фокке-Вульф-189», машина более серьезная, с чуткими приборами наблюдения.

– От этих ребят так просто не уйдешь, – сказал капитан. – Разве что в землю закопаешься.

Подчиненные согласно закивали и ускорили шаг, держа наготове оружие. Справа и слева слышался звук моторов. Бронетранспортеры, автомашины и мотоциклы шли широкой подковой. За ними двигалась цепь загонщиков, прочесывая, как гребенкой, местность, где могли скрываться недобитые русские парашютисты.

Капитан ошибался. Битый и стреляный комбат Орлов увел батальон еще на рассвете. В кольце окружения находились рота лейтенанта Морозова и две разведгруппы. Третья наткнулась на засаду и целиком погибла в коротком бою.

Федор услышал взрыв мины, а затем отдаленную перестрелку. Лейтенанту предстояло решать, что делать дальше. Время перевалило за полдень, близились долгие осенние сумерки.

Решение, как действовать дальше, уже созрело. Морозов разделил роту на три части, по количеству взводов. Говорил отрывисто, быстро:

– Немцы с облавой время затянули. Полдня уже прошло. Будем отходить по трем направлениям. Якушев и Бондарь выступают прямо сейчас. Двигайтесь не торопясь, немцы должны взять ваш след. Я с Николаем Шорником и его взводом дождусь погони здесь и тоже начну отходить. Наша цель – пустить преследование сразу по трем направлениям. Отвлечь от погони за батальоном.

– Ну и перебьют нас еще до заката, – нервничая, проговорил Бондарь. – Надо держаться всем вместе.

– Совещание устраивать некогда. Свое направление вы знаете. Выступаете немедленно. В каждом взводе будут связники, они вас выведут к нужному месту. Катерина, вместе с братом пойдешь со взводом Якушева.

– Так вы же без проводника останетесь, – сказала девушка. – Я вместе с Ваней вас сопровождать буду.

Затевать спор, кому с кем идти, уже не оставалось времени. Посреди такой массовой облавы риск у всех трех взводов одинаковый. Прощаясь с Ильей Якушевым и Леонидом Бондарем, с усилием выдавил улыбку:

– Всем удачи! Только в плен не попадать. Погубим батальон.

Оба взводных понимающе кивнули. Сержант-сапер, выделенный капитаном Юткиным, заминировал подходы к брошенному лагерю имевшимися у него пятью противопехотными минами. Младший лейтенант Шорник сидел на бруствере окопа рядом с Морозовым. Чувствовалось, что ему тоже не по себе.

– Примем бой? – стараясь скрыть напряжение, спросил он.

– Не имеет смысла, – покачал головой Морозов. – Немцы двинули такие силы, что и роту в момент сомнут. Посидим еще с часок, если никто не появится, тоже отходим.

– А если появятся?

– Как получится, Коля. Не трави себе душу. Обойди взвод, проверь оружие.

– Хорошо, – послушно кивнул младший лейтенант. – А гранату я для себя оставил. Черта с два они меня живым возьмут.

Придвинулась поближе Катя и попросила:

– Вы мне какой-нибудь пистолет дайте. Мне тоже живой нельзя попадаться. Знаете, что со мной будет…

– Нет у меня лишнего пистолета. И брось в похоронки играть. Вон братишку только пугаешь. Прорвемся! Не в первый раз.

К брошенному лагерю вышла одна из передовых групп: немецкий взвод и отделение полицаев. Пятью минами подходы не перекроешь, да и шли преследователи осторожно, глядя себе под ноги.

На подходах к лагерю остановились. Внимательно всматривались, блеснул бинокль. Один из полицаев вскарабкался на дерево и через десяток минут скользнул вниз. Доложить, что лагерь десантниками оставлен.

Морозов понимал, что через какое-то небольшое время их обнаружат. Три десятка человек не смогут остаться незамеченными. Лейтенант колебался, открыть огонь и уходить или дождаться, когда кто-то из немцев или полицаев нарвется на мины.

Второй вариант был выгоден тем, что, не зная, насколько густо заминированы окрестности, немцы задержат свое продвижение.

Из-за деревьев выдвинулась разведывательная группа: человек семь полицаев и с десяток немцев. У полицаев кроме винтовок имелся ручной пулемет Дегтярева. Немцы в пятнистых масхалатах кроме автоматов держали наготове пулемет МГ-42.

Морозов очень не хотел боя. Пока против его взвода человек пятьдесят преследователей. Но они наверняка сообщили по рации о найденном лагере русских парашютистов, и сюда срочно подтягиваются дополнительные силы. Федор показал цель Павлу Череднику – осторожно шагавшего впереди полицая.

– Я бью по остальным… Этих надо в первую очередь.

Расстояние составляло метров сто пятьдесят. Для ППШ не такое и малое – можно промахнуться. Больше надежды на снайпера и пулеметчиков.

Чередник угодил точно в цель, автоматная очередь никого не задела. Но уже открыл огонь «дегтярев», свалился еще один полицай. Немцы мгновенно залегли, и сразу же заработал скорострельный МГ-42.

Эта перестрелка закончится очень быстро, и не в пользу десантников. Один скорострельный МГ-42 с оптическим прицелом прижмет к земле весь взвод и выбьет людей одного за другим.

– Катя, – крикнул он. – Пригнись, куда ты лезешь!

– Страшно, – совсем по-детски пожаловалась девушка. – Братишка вон плачет.

– Успокой его. Все будет нормально.

Но если немцы, взвод СС, хорошо натренированный на таких погонях, действовали уверенно и напористо, то полицаи шарахнулись прочь. Они потеряли своего старшего, лежали на открытом месте, пули свистели вокруг, и выцеливал очередную жертву парашютист со снайперской винтовкой.

Убегающих – бьют. Наверное, это выкрикнули своим эсэсовцы, пытаясь удержать их. Но свалился, получив пулю в спину, еще один полицай. А бегущий с краю пулеметчик все-таки налетел на одну из противопехотных мин. Взрыв отбросил его, выбил из рук «дегтярев».

Это была легкая мина, которыми снабжают десантников. Ее мощности хватило перебить пулеметчику кости стопы, изорвать осколками сапоги. Но самое главное, звучный хлопок сразу внес сумятицу и заставил наступавших прекратить движение вперед.

Уцелевшие полицаи замерли в траве. Немцы вели огонь из пулемета и посылали короткие, довольно точные очереди. Погиб от пули в голову десантник. Расчет «дегтярева» перехлестнуло плотной трассой МГ-42, второму номеру перебило руку.

Морозов бил одиночными выстрелами. Но эсэсовцы в маскхалатах были опытными солдатами и, меняя позиции, под пули не подставлялись. Среди них был снайпер. Павел Чередник вел с ним поединок, пытаясь поймать в перекрестье прицела.

С фланга подтянулось еще одно отделение эсэсовцев. Федор понял, что через короткое время взвод Шорника будет окружен. Он передал по цепи приказ отходить, оставив несколько человек для прикрытия. Чередник достал немецкого снайпера, ранив его в плечо. Но это уже ничего не решало.

Отделение с фланга быстро сокращало дистанцию под прикрытием второго пулемета. Николай Шорник, младший лейтенант, чудом выплывший из ледяной воды Днепра, снова рисковал.

Вместе с Иваном Михиным, прячась за кустарником, подползли ближе и бросили несколько гранат. Пулеметчик из десантного взвода, привстав, ударил очередями из трофейного «дрейзе» с барабанным магазином. Прижав отделение, все трое, пригибаясь, побежали назад.

Пуля догнала сержанта-пулеметчика. Иван наклонился над товарищем, из горла толчками выбивало кровь. Подхватив пулемет и запасной магазин, сумел выбраться из-под огня.

Остатки взвода бежали, углубляясь в чащу. Упал еще один десантник, раненный в ногу. Утяжеленная пуля разбила кость, обездвижив бойца. Поблизости находились лишь Николай Шорник и Ваня Михин. Оба переглянулись. Вытащить товарища из-под пуль они бы не смогли, слишком плотный огонь преследовал их.

– Делай что-нибудь, – хрипло проговорил сержант Михин.

– Сейчас…

Очередь хлестнула по веткам березы, еще одна пронеслась над головой. Живыми в плен не сдаваться… это был приказ комбата Орлова. Раненый открыл глаза, хотел что-то сказать, но быстро вытекающая кровь и болевой шок погружали его в небытие. Младший лейтенант торопливо выстрелил в умирающего товарища из пистолета и снова подхватил пулемет.

Шли до темноты. Погоня уже давно осталась позади. Выходить на поле не рисковали, там поднимались ракеты, изредка звучали пулеметные очереди.

Нарубили штыками и лопатками сосновых веток и легли, тесно прижимаясь друг к другу. Катя лежала с краю. Младший брат втолкнул ее внутрь:

– Застудишься…

Случайно или нет, но рядом оказался Федя Морозов. Снял бушлат и накрыл им Катю.

– А ты сам? – спросила она.

– Прижмусь к тебе поближе. Да мне и так скоро вставать. Посты проверить.

– Спи, Федор. Я сам проверю, – раздался из темноты голос Николая Шорника.

Катя дышала ровно и спокойно, но уснуть не могла. А Федя боялся пошевелиться, чтобы не потревожить девушку. Не выдержав, прошептал:

– Давай я тебя обниму. Так теплее будет.

– Обними, – вроде спросонья отозвалась она и прижалась всем телом к лейтенанту.

На второй день, к вечеру, Морозов и взвод Шорника вышли к новому лагерю, где дислоцировался батальон. В бою взвод потерял шесть человек.

Илья Якушев пришел позже. За его взводом не прекращал погоню отряд полиции. Полицаев было не так и много. Но во главе стояли мужики опытные, меткие стрелки. Из винтовок за двести-триста метров доставали то одного, то другого десантника.

Младший лейтенант пошел на хитрость. Сделал круг и вместе с несколькими десантниками ударил с фланга, сумев уничтожить старшего из полицаев и нескольких приближенных. Воспользовавшись замешательством, взвод оторвался от погони.

Взвод Якушева потерял восемь человек, несколько десантников были ранены. Их сумели вынести.

Лейтенант Бондарь настоял, чтобы проводник вел взвод через болотистую, трудно проходимую чащу. Люди измучились и промерзли в холодной жиже, но взвод вышел к своим почти без потерь.

Лишь проходя через открытое место, их обстрелял с холма бронетранспортер. Крупнокалиберные пули с расстояния километра убили одного десантника и тяжело ранили второго. Лейтенант приказал сооружать носилки, и парня вытащили к своим.

Майор Орлов был своеобразным человеком. Умеющим принять взвешенное, пусть даже рискованное решение, действовать осторожно, а когда надо – нанести неожиданный точный удар. Он был требователен к своим офицерам, но не цеплялся по пустякам. Порой находил в человеке недостатки, давая выход излишнему самолюбию.

Орлов видел в Морозове командира, близкого по духу ему. Именно роту Морозова оставил комбат прикрывать отход батальона. Знал, был уверен, что лейтенант не подведет.

Обошлось без большого боя, рота старательно запутывала следы батальона. Рисковала, вступив в бой с эсэсовской «ягдкомандой», новым подразделением, которые создавались из опытных солдат, бывших охотников, лесничих для уничтожения партизан, парашютистов, разведчиков.

Сидели недалеко от строящейся землянки. Здесь все надо было начинать заново. Вплоть до того, что искать ведра и котлы, чтобы варить еду. Да и запасенное продовольствие почти все пропало.

Но главное, сохранился батальон. Даже не пришлось разделять его по частям, чтобы просочиться через кольцо окружения, как это произошло с бригадой.

– Видел, значит, Федор, их «ягдкоманду»? – спросил Орлов.

– Так точно, видел. Камуфляж, действуют умело.

– Не козыряй, – добродушно отмахивался комбат. – Тут у нас не совещание, а встреча после разлуки. Хорошо, что снова все вместе, хотя сорок человек потеряли. Ну, за ребят мы поквитаемся. Отдохнем пару-тройку деньков, осмотримся и начнем снова действовать.

Капитан Родион Чашников, не отошедший от ран, лежал, греясь в лучах еще теплого октябрьского солнца. День выдался ясный.

– Бабье лето, – потянулся он. – А у тебя, Федор, девушка в роте появилась?

– Ну, появилась, – настороженно отозвался Морозов. – Пришлось срочно из хутора уходить. Вместе с моей ротой пробивалась.

– Чего сразу не доложил? – прищурился Орлов.

– Разве за Чашниковым успеешь? Что надо и не надо видит. Пусть у меня санитаркой в роте остается.

– А спать где будет? С тобой вместе?

– Чего сразу, где спать да с кем! Найдем место.

– В роте Катерине делать нечего, – сказал майор, показывая, что уже в курсе дела. – В санчасть ее определим.

Видя, как недовольно, по-мальчишески засопел лейтенант, комбат Орлов хлопнул его по спине и засмеялся:

– Не отбираем мы ее у тебя. Работать и жить в санчасти будет. А остальное – ваше с ней дело.

Сообщение, что ее вместе с братом забирают в санчасть, Катя восприняла, как показалось Федору, равнодушно.

– Вечерком зайду, проведаю, – сказал он.

– Проведай.

– Тебе вроде все равно. А я тебя в роте хотел оставить, но комбат не разрешил.

– Чему радоваться? Ты со своими нежностями лезешь, а я не знаю, что с семьей. Может, постреляли всех или в тюрьму отправили.

– Я выясню… узнаю.

– Ладно, пошли, Ваня, – она подтолкнула братишку и зашагала искать санчасть.

– Михин, – запоздало позвал лейтенант, – проводи их.

Вечером, не удержавшись, сходил посмотреть, как устроилась Катя на новом месте. Принес в подарок овчинную безрукавку. Посидели, поговорили.

Девушка хорошо понимала, что небезразлична лейтенанту. Но тревога за семью не давала ей покоя, разговор получился скомканным.

– Идите к себе, – не выдержала Катя. – Я на дежурство заступаю.

– Мы же вроде на «ты» были? – растерялся Федор.

– Были… не были. Иди, Федя. Увидимся еще. Только не приходи каждый час. Люди смеяться будут.

Зато пришел на другой день брат Кати. Солидно поздоровался с Федором за руку, поговорил о том о сем и неожиданно попросил:

– Возьмите меня в роту, товарищ лейтенант. Чего я там, среди санитаров, толкаться буду. Я воевать хочу.

– Поговорю с комбатом, – пообещал Морозов.

Хотя знал, что пятнадцатилетнего мальчишку в строевую роту не переведут. Но Ваня благодарно кивнул, а прощаясь, сказал:

– Вы не переживайте. Катька, она самолюбивая. А вы ей понравились. Просто любит повыделываться, как все девки. Я их натуру хорошо знаю.

Глава 9. «Черная Берта»

Жизнь батальона на новом месте понемногу налаживалась. Оборудовали землянки, вырыли окопы, лагерь тщательно замаскировали. Впрочем, слово «понемногу» не совсем точно отражало обстановку, в которой действовали десантники.

Битва за Днепр в октябре сорок третьего года приобрела широкий размах. Закончилось освобождение Левобережной Украины. Войска сразу четырех фронтов: Центрального, Воронежского, Степного и Юго-Западного – вышли к Днепру на полосе шириной 750 километров, захватили около тридцати плацдармов.

С Букринского плацдарма осуществлялись попытки наступления на Киев. Они наткнулись на упорное сопротивление немецкой группировки. Накал боев не миновал воздушно-десантную бригаду, батальон Орлова и другие подразделения десантников, действующих в немецком тылу.

К батальону майора Орлова присоединились еще несколько подразделений. Почти каждую ночь прилетали легкие У-2 и сбрасывали контейнеры с боеприпасами и продовольствием. Дважды приземлялись грузовые планеры. Наученные горьким опытом, самолеты действовали осторожно, отцепляли планеры на малой высоте, группами по пять-шесть машин.

Одна выброска прошла удачно. Была доставлена батарея «сорокапяток», минометы, противотанковые ружья. В санчасти появился второй врач, получен запас медикаментов.

Следующее появление планеров немцы засекли. Один из них был сбит зенитным огнем. Остальные приземлились более-менее благополучно, если не считать мелких повреждений. Однако на место посадки сразу двинулась немецкая моторизованная рота, оснащенная мощными прожекторами и крупнокалиберными пулеметами.

Рассыпавшись по степи, искали планеры и, высветив их, расстреливали из пулеметов. Приближаться не рисковали. Десантники вели огонь из доставленных «сорокапяток» и противотанковых ружей. Подожгли тяжелый восьмитонный «Ганомаг». Другой бронетранспортер с пробоиной в корпусе, дымя, исчез в темноте.

Подоспела на помощь вторая десантная рота из батальона Орлова. Схватилась с пехотой, окружившей планеры и их команды. Завязался бой, немцы вызвали подкрепление. Из темноты появился танк Т-3 с усиленной броней и 75-миллиметровой пушкой. «Сорокапятки» не могли пробить лобовую броню в семь сантиметров.

Танк расстрелял две легкие пушки, попытался раздавить две другие. Сержант-десантник забежал с противотанковой гранатой с кормы и швырнул ее под гусеницы. Машина остановилась, но башня продолжала вращаться, посылая снаряд за снарядом и длинные пулеметные очереди.

Десантники прорвались сквозь сомкнувшееся кольцо. Но потери были велики. В бою погиб командир второй роты. Сумели вынести его тело, раненых и часть боеприпасов. Доставленные пушки были разбиты либо достались врагу.

На другой день обсуждали случившееся, комплектовали понесшую потери вторую роту. Комбат Василий Орлов хотел назначить ротным Леонида Бондаря. Собираясь подписать приказ, неожиданно вызвал Морозова.

– Я от тебя Бондаря забираю. Не против?

– Нет, – коротко отозвался лейтенант.

– Чего такой недовольный? С Катей поссорились или снова характер показываешь?

– Катя – это мое личное дело.

– А Бондарь чем тебе не угодил? Один из всех вас училище закончил.

Орлов после вчерашних событий был не в лучшем настроении и едва не выгнал строптивого лейтенанта. Но отношение комбата к Морозову за последнее время изменилось в лучшую сторону. Он ценил его и считал уже своим вторым заместителем после Родиона Чашникова.

– Если хотите мое мнение знать, не выйдет из него путный командир роты.

– Объясни, почему?

– Да вы сами, Василий Семенович, в нем не уверены. Воюет с оглядкой, решения принимает медленно.

– А ты кого бы предложил? – Орлов открыл пачку папирос. – Закуривай.

– Что, во второй роте кандидатур подходящих нет?

– К сожалению, нет. Двумя взводами сержанты командуют, а третьим – младший лейтенант, только что после курсов.

– Назначьте тогда Левчука Костю. Парень самостоятельный, с опытом. Чего он при штабе крутится? Пусть ротой руководит.

– Левчук мне нужен. Из своих кого бы мог предложить?

– Илью Якушева, – не раздумывая, ответил Федор. – Командир опытный, взвод давно перерос. Правда, звание мелковатое – младший лейтенант.

– Да и у тебя не великое. Всего лишь лейтенант.

– Значит, больше не заслужил.

– Как еж ты, Федор. Слова не скажешь, уже колючки топыришь. А взводным кого вместо Якушева поставим?

Федор, задумавшись, чесал нос.

– Лучше Павла Чередника кандидатуры не найдешь. Но он единственный снайпер и следопыт хороший. Сержанта Олега Бородина предлагаю.

– Опыта маловато.

– Зато в деле проверен. Роту до последнего прикрывал. Решительный парень.

– Ладно, пусть будет так.

В тот же день вторую роту возглавил Илья Якушев. Еще через сутки пришел приказ командира бригады о присвоении очередных воинских званий. Федор Морозов стал старшим лейтенантом, Илья Якушев – лейтенантом.

Вечером в кругу командиров обмыли новые звания. Засиживаться не стали. Батальон жил на голодном пайке. Орлов не хотел лишних разговоров, хотя на столе кроме разбавленного спирта находилась очень скромная закуска: хлеб, тонко нарезанное сало и огурцы.

Широкоплечий, небольшого роста Илья Якушев не скрывал, что доволен повышением в должности и звании.

– Ну, как тебе новая рота? – спросил Орлов.

– Нормальные ребята. – Смутившись, поправился: – Они везде нормальные. Познакомились, поговорили. Даже на руках силами померились.

– Ну и кто кого?

– Меня трудно одолеть, – просто отозвался Илья. – Я же на Баскунчаке столько соли в мешках перетаскал. Если кто хочет, давайте попробуем.

– Не надо, верим, – засмеялся Майков. – Парень ты крепкий, таких уважают.

Федя ушел раньше других. Пошли погулять с Катей. Отношения складывались неровно. Один день Катя была ласковая, целовались где-нибудь в укромном месте. Даже о будущей совместной жизни разговор вели. Спорили, где жить после войны будут.

– Ну, уж не в твоих степях, – фыркала девушка.

– Не в степях, а на Волге.

– Там Волга, а здесь Днепр. Сравнил!

– Твой Днепр у меня уже в печенках сидит. Век бы его не вспоминать!

– Может, и про меня забудешь? – щурилась Катя, отбрасывая со лба рыжую прядь. Затем неожиданно заявляла: – Знаю, что тебе от меня нужно!

– И чего в этом плохого?

– Ладно, шагай к себе!

На другой день настроение менялось. Обнимала, тормошила его:

– Правда, любишь?

– Люблю, – отвечал Федя.

– И многим ты это уже говорил?

– Тебе первой.

– Врешь, Федька. Ты парень видный, кидались на тебя девки.

– Ты не слишком кидаешься.

– Еще чего захотел!

Потом, когда обнимались, Катя вздрагивала, позволяла ласкать себя и сама прижималась всем телом.

– Феденька, милый… только не сейчас. Мы же еще друг друга толком не знаем.

На боевые операции роты, отдельные взводы и небольшие группы десантников выходили практически каждый день. Чтобы не навести на свой след немцев, действовали не менее чем за пятнадцать-двадцать километров от базы. Нередко и дальше, ночуя в осеннем промозглом лесу, зарываясь в хвою и опавшие листья.

Роты уходили порой в рейды на несколько дней подряд, чтобы лишними переходами не дать выследить основную базу. Для отдыха и укрытия от непогоды оборудовали в глухих уголках леса землянки и шалаши.

Одну из операций провели совместно с десантниками из первого батальона бригады Петренко. Сразу триста сорок человек ударили ночью по немецкой ремонтной базе. Сожгли и взорвали два десятка машин, несколько бронетранспортеров и танков.

Было приказано в длительный бой не ввязываться и с рассветом уходить. На повозках, захваченных во время боя, рота Ильи Якушева привезла трофейные боеприпасы, ящиков двадцать консервов, крупу и сахар. Разжились и трофейным оружием. Кроме винтовок, автоматов привезли 80-миллиметровый миномет и полторы сотни мин к нему.

Однако на этих же повозках лежали четверо погибших, еще трое позже умерли от ран. Хирург Геннадий Викторович Глущенко, оправдываясь, что не смог помочь раненым, в сердцах выругался:

– Вы бы их еще пару суток везли! Тогда вообще бы никого спасти не сумели.

– Не смогли раньше, – ответил Илья Якушев. – Немцы на хвосте сидели. Я и так четверых пулеметчиков в прикрытие оставил. Только один вернулся. Остальные погибли.

Лейтенант болезненно воспринял упрек начальника санчасти. Орлов объявил Якушеву и всей роте благодарность за умелые боевые действия. Оставив Илью после совещания, комбат обнял его за плечи:

– Молодцы! Крепко по базе врезали. Там солярки и бензина больше сотни тонн сгорело, не считая прочего добра. Дым с левого берега видели, запрашивали, что горит. Сегодня передам по рации результаты. И подготовь список на отличившихся, направим представления на награды.

Вечером Илья пришел к Федору Морозову с бутылкой трофейного вина. Федор собирался к Кате. Предложил:

– Сходим вместе. Должен я своего друга с невестой познакомить.

– Пойдем, – согласился без особого желания лейтенант. – Если не помешаю.

– Слушай, ты чего такой смурной? – спросил Федор. – Из-за начальника санчасти? Брось! Все он понимает, как непросто из такого боя вернуться.

– Не в Глущенко дело. Просто тоска заедает. Я ведь двух последних ребят из своего бывшего взвода похоронил. Один я остался. Думаю, когда моя очередь наступит.

– Брось!

– Чего брось? – с горечью проговорил Илья. – Чудес на свете не бывает. Сталинград прошел, там из роты в лучшем случае отделение выживало. Пока десантировались, две трети людей погибло. Невольно начинаешь кукушку слушать, сколько она тебе лет накукует… или дней.

Федор захватил с собой фляжку водки, сходили в санчасть. Выпили, перекусили трофейными консервами, вроде отошел Илья. И Катя обнимала Федю, говорила, что все будет хорошо. Немцы отступают, со дня на день Киев возьмут. Но Морозов, не подумав, ляпнул, что завтра идет с ротой на задание.

– Сходим, сделаем, что надо, и вернемся, – оживленно рассуждал подвыпивший Федор. – И никаких предчувствий. Не надо раньше времени себя хоронить.

Катя психанула – почему раньше не сказал.

– Не положено, – растерянно улыбался Морозов. – Ты ведь знаешь порядки.

– Я тебе что, чужая? И еще ухмыляешься. Всех он победит, героем вернется. А с каждого задания то пять, то десять погибших привозят. Кого и привезти не могут, бросают в степи. И вообще, хватит водку пить.

– Много мы ее тут напили, – огрызнулся Федор. – Нам наркомовские сто граммов не выдают.

В общем, разругались из-за ерунды. Затем помирились, но разошлись не в настроении. Федя хотел с Катей на часок остаться, а ей надо было заступать на дежурство.

– Не могу я, Федя. И так опаздываю.

– Может, мы последний раз видимся! – брякнул старший лейтенант Морозов.

– Дурак ты, Федька! – сбросив с плеч его бушлат, выкрикнула Катя и убежала в санчасть.

Допили с Ильей водку и пошли к себе.

Разные задания получали диверсионные и разведывательные группы. Партизанских отрядов в здешних местах было немного. Местность густо заселенная, большая концентрация немецких войск. Да и украинская полиция старалась изо всех сил, зная, чем грозит полицаям приход Красной Армии.

Поэтому любые действия в тылу, даже когда резали телефонные провода, жгли деревянные мосты через мелкие речушки, тормозили работу слаженного механизма вермахта. Но провода и мелкие мосты – это так, по пути. Операции планировались, как правило, серьезные, способные нанести существенный удар по обороняющимся войскам.

Горели на дорогах автомашины, взрывалась бронетехника. Под огонь попадали войска, спешившие к Днепру, где продолжались ожесточенные бои. Капитан Юткин хоть и занимал должность начальника штаба, но, кроме всего прочего, руководил саперами.

Доставленные с Большой земли противотанковые мины и взрывчатка долго не залеживались. Иной раз капитан лично возглавлял группу. Поставленные в нужных местах, хорошо замаскированные мины и фугасы взрывались под гусеницами танков и самоходных установок. Однажды подорвали головную цистерну в колонне бензовозов и пулеметным огнем подожгли остальные пять или шесть машин. Они горели весь день, выстилая густое облако маслянистого дыма. Позади горевшей колонны скопились автомашины, по ним ударила артиллерия с левого берега. Двое суток после этого немцы проводили облавы и бомбили с самолетов подозрительные места.

Операция хоть и была признана удачной, но обошлась батальону дорого. Сопровождавшие колонну зенитные установки выкосили целый взвод десантников огнем спаренных крупнокалиберных пулеметов. С горючим у немцев всегда было туго, и удар получился чувствительный.

С Большой земли прислали четыре группы артиллерийских разведчиков. В каждой офицер-артиллерист и девушка-радистка. Орлов выделил проводников, охрану, и группы ушли в ночь к Днепру корректировать огонь левобережных батарей.

Смешливые и красивые были радистки, а офицеры-артиллериты – крепкие, молодые, уверенные в себе. Не догадывались, насколько опасная предстояла им работа. Зато проводники из числа десантников и партизан уходили сосредоточенные и особого воодушевления не испытывали. Знали, какую охоту ведут немцы за артиллерийской разведкой.

Так и случилось. Укрывшись в укромных местах едва не на берегу Днепра, группы начали отстукивать в штабы координаты важных объектов. С удовлетворением наблюдали, как наши тяжелые гаубицы уничтожали из-за реки скопления пехоты, артиллерийские батареи, укрепления.

Немцы быстро засекли работу радиопередатчиков и вычислили группы. Окруженные со всех сторон, разведчики отстреливались до последнего, некоторые вызывали огонь на себя. Девушки-радистки рвали фотографии близких ребят и стрелялись, чтобы не достаться врагу живыми.

Из четырех групп сумела пробиться к своим лишь одна. А немцы уже не снимали с маршрутов машины-пеленгаторы. Слишком большой урон нанесла русская артиллерия за считаные дни.

Замполит батальона майор Майков направлялся на встречу с командиром полицейского батальона. Его сопровождало отделение десантников.

Партизанские связные еще неделю назад сообщили, что бывший капитан Красной Армии, а теперь командир полицейского батальона Юрий Трегуб ищет встречи с десантниками и намерен предложить свое сотрудничество.

– То бишь опять на нашу сторону перекинуться желает, – усмехнулся Орлов. – Почуял жареное и крутится как уж на сковородке. Ну, что, будем встречаться?

– Что о нем известно? – спросил замполит.

Орлов прочитал короткую справку. Трегуб Юрий Григорьевич, 1916 года рождения, занимал должность помощника начальника штаба стрелкового полка. В сентябре сорок первого попал в плен и добровольно вызвался служить в полиции. Принимал участие в карательных акциях, хотя по возможности старался от них уклониться.

По характеру изворотливый, умеющий найти общий язык и с немецкими властями, и со своими коллегами. Был повышен в должности до старшего полицейского, возглавлял отдел, а с весны сорок третьего года является командиром полицейского батальона. Женат на местной жительнице, имеет сына.

Партизаны пытались выйти с ним на контакт, но Трегуб уклонялся, хотя два-три раза оказывал им небольшую помощь. Сейчас, по его словам, бывший капитан раскаивается и намерен помогать Красной Армии. Просит о встрече с полномочным офицером, чтобы изложить свои предложения.

После недолгого обсуждения решили, что на встречу пойдет замполит Майков.

– Мне этот сраный полицай в союзники и на хрен не нужен, – матерился комбат Орлов. – Добьем фрицев и без их помощи. Но ребята голодают, и раненые без медикаментов страдают. Хотя бы этим помог.

Проблема продовольствия стояла остро. Особенно после потери заготовленных на прежних базах запасов картошки и муки. Хозяйственный взвод исхитрялся как мог, но питание было скудное. Болтушка из муки или пшена, слегка приправленная грибами и несколькими ложками тушенки. Сухари делили поштучно, а хлеб отдавали раненым.

В какой-то степени выручала конина, но и это был не выход. В батальоне осталось всего несколько лошадей, которых старались беречь. В грузовых контейнерах, сбрасываемых с самолетов, находились в основном боеприпасы и частично медикаменты. Несколько пакетов муки или сахара проблему решить не могли.

Поэтому Орлов скрепя сердце дал согласие на встречу с полицаем.

Трегуб был высокого роста, темноволосый, с густыми ухоженными усами. Яловые, до блеска начищенные сапоги, кожаная куртка, ремень с портупеей через оба плеча, кобура, шапка-папаха.

За его спиной стояло человек пять полицаев, тоже добротно одетых, с автоматами и карабинами. Поодаль ездовые стерегли лошадей и две груженые повозки.

За руки не здоровались. Трегуб, козырнув, невнятно представился. Майков назвал свою должность, звание, с минуту висела тишина. Майор ждал, когда заговорит Трегуб. Мельком глянул на часы, давая понять, что долго ждать не намерен.

– Гражданин майор, – четко выговаривая слова, начал командир полицейского батальона. – Я пришел на эту встречу, чтобы предложить посильную помощь Красной Армии в борьбе с Германией.

– С гитлеровскими завоевателями, – перебил замполит гладко начатую, наверное, заученную речь полицая. – С германским народом мы не воюем.

– Пусть так, – кивнул Трегуб. – Я и мои товарищи осознаем свою вину перед Родиной и готовы всячески ее искупить.

– Ну и бейте фашистов, – усмехнулся Майков. – Кто вам мешает? Оружие есть, даже кони.

– Это не так просто…

– Очень не просто, – подтвердил замполит, показывая рукой в сторону Днепра, откуда доносилась отдаленная канонада. – Там тысячи наших бойцов гибнут, а вы помогаете их убивать.

– Мы пришли, чтобы искупить свою вину…

Дальнейшие фразы командира полицейского батальона сводились к гарантиям, которые полицаи должны получать в обмен на помощь. Трегуб достал лист бумаги и протянул Майкову. Это была справка о том, что представители Красной Армии подтверждают, что указанные в списке полицейские сотрудничают с Красной Армией, партизанами и неоднократно выполняли специальные задания советского командования.

– Мы знаем, – сказал Трегуб, – что вы испытываете определенные трудности со снабжением. Поэтому заранее приготовили кое-что для вас. Забирайте вместе с повозками.

Командир полицейского батальона твердо решил спасти свою жизнь и сумел объединить вокруг себя кучку единомышленников.

В двух повозках лежало несколько бараньих туш, мешки с мукой, картошкой, бидон подсолнечного масла и другие продукты. Отдельно в цинковых и деревянных ящиках находилось тысячи две винтовочных патронов и с полсотни гранат.

Перечисляя содержимое ящиков и мешков, Трегуб не скрывал самодовольства. Ничего не скажешь, подарки (а скорее, откупное добро) были нужные и крепко выручали батальон.

Подписывать бумажки «о сотрудничестве» Трегуба и его помощников с Красной Армией замполит Майков отказался.

– В две повозки харчей свою жизнь оценил? Маловато.

– Через пять-шесть дней приготовлю еще столько же, – пообещал командир полицейского батальона.

– Медикаменты нужны.

– Что смогу, достану.

– Ты уж постарайся, – усмехнулся Майков.

На том и расстались. В этот день в батальоне был праздник. Впервые за долгое время варили настоящий наваристый суп-шурпу из баранины. Среди прочего находилась канистра спирта. Бойцам налили по сто граммов «наркомовских», а закусывали разбавленный спирт свежим хлебом с соленым хохлацким салом.

– Противно это все, – выразил свое мнение комбат Орлов. – Я вот тоже его спирт пью и сало ем… потому что голодный. А ведь никакие расписки этому Трегубу не помогут. Предатель. Лично людей расстреливал. Мы ему что угодно можем пообещать, а от пули он не уйдет. Слишком много грехов на нем висит.

– Глубоко он себя в дерьмо загнал, – согласился Майков. – Тут не то что пуля, а петля ему светит. По крайней мере, возможно, семью спасет. Кроме того, политотдел дал добро на привлечение таких лиц к сотрудничеству.

– Политотдел дал, а СМЕРШ их расстреливать будет.

– Хватит рассуждать, – вмешался начштаба Юткин. – Без еды отряд не проживет. Так что оставим эти моральные вопросы пока в стороне.

Комбат, майор Майков и капитан Юткин посидели еще немного. Обсудили завтрашнюю операцию, которая уже откладывалась два дня.

– Тянуть дальше нечего. С рассветом выходим вместе с ротой Морозова, – сказал Юткин.

– Давай вызывай Федора. Еще раз уточним детали, и с утра двигайте.

Предстояло выполнить задание, которое капитан Юткин, тогда еще командир саперной роты, получил перед выброской десанта. Уничтожить батарею дальнобойных орудий калибра 211 миллиметров, доставляющую немало хлопот на участке, который контролировал батальон.

Возможность осуществить операцию появилась только сейчас, когда Тимофей Филиппович Юткин, потеряв большую часть саперной роты, заново сформировал взвод подрывников, а с Большой земли сбросили взрывчатку и запалы.

Кроме того, саперы отыскали несколько неразорвавшихся снарядов и мин, которыми планировали усилить заряды. Дело это было рискованное – требовалось выкрутить для безопасной транспортировки взрыватели. Не обошлось без жертв. Поврежденный взрыватель шестидюймового снаряда сработал, едва опытный сапер-сержант сделал пару оборотов ключом. От сержанта не осталось ничего, кроме мелких лоскутьев одежды.

И все же необходимое количество взрывчатки было собрано. Рота Морозова была усилена двумя противотанковыми ружьями, для саперов выделили повозку.

Разведывательная группа в течение двух суток наблюдала за батареей, изучала систему охраны. Раньше батарея состояла из трех орудий и получила название «Черная Берта», по аналогии с мощной пушкой времен Первой мировой войны.

Снаряды весом сто двадцать килограммов обладали большой разрушительной силой и поражали цель на расстоянии тридцати четырех километров. Они не только держали под обстрелом большой участок левого берега, но и обрушивались на штабы, склады боеприпасов и даже аэродромы, расположенные в советском тылу.

Точность стрельбы обеспечивала не только первоклассная оптика, но и воздушные корректировщики, находившиеся на борту высотных самолетов-разведчиков «Фокке-Вульф-189».

Батарея «Черная Берта» располагалась в шести-семи километрах от берега Днепра и была хорошо замаскирована. Наша авиация трижды осуществляла массированные налеты, но они оказались не слишком удачными.

Первый раз бомбы обрушились на ложные цели, макеты, очень точно копирующие массивные доты. Во второй раз эскадрилью пикирующих бомбардировщиков Пе-2 и сопровождающих ее истребителей перехватили «Мессершмитты». Имея большое численное преимущество, они уничтожили половину наших самолетов и сорвали налет.

Третью попытку тоже нельзя было назвать удачной. Удалось разбить близким попаданием один из дотов вместе с орудием, но потери авиации снова оказались велики. Командир авиационной бомбардировочной дивизии заявил на совещании, не скрывая раздражения:

– Все, достаточно. Добивайте свои доты артиллерией. Я потерял полтора десятка бомберов, не считая истребителей. У меня достаточно целей, которые требуется уничтожить. Ресурсы, отпущенные на вашу «Черную Берту», израсходованы. Или прикажете мне целый бомбардировочный полк угробить ради этих двух пушек?

Самолетов не хватало, и с командиром дивизии согласились. Теперь уничтожением батареи предстояло заниматься батальону Орлова. Саперов сопровождала рота старшего лейтенанта Морозова, но возглавил группу капитан Юткин.

Капитан Юткин, занимая должность начальника штаба, мог поручить задание другому офицеру, о чем ему и заявил комбат Орлов.

– Начштаба не обязан в каждую дырку лезть. Это не первая и не последняя батарея. Я думаю, Федор Морозов вместе с твоими саперами справится с заданием.

– Это «Черная Берта», – коротко отозвался капитан. – С ней надо кончать. Слишком она развоевалась. Видел вчера дым?

– Видел, ну и что?

– За двадцать пять километров склад подорвали. Вторые сутки догорает.

Саперы были разделены на два отделения. Их сопровождали взводы Николая Шорника и Леонида Бондаря. Третий взвод сержанта Олега Бородина оставался в запасе, прикрывать отход.

Юткин настаивал, что пойдет с саперами. Дот – слишком сложное сооружение, и взорвать его непросто.

– Я знаю, что непросто, – разозлился комбат Орлов. – Но взрывать предстоит после того, как уничтожим охрану. Такой шум поднимется – неизвестно, сумеет ли рота ноги унести.

– Поэтому и пойду. Чтобы быстрее все закончить.

– Ну тогда и мне идти с вами придется, – сказал Морозов.

– Нет, Федор. Ты оставайся на прикрытии. У меня душа спокойная будет.

– Это приказ или просьба, Тимофей Филиппович?

– Считай, что приказ.

Тяжелые орудия К-38 с длиной ствола двадцать один метр располагались в железобетонных дотах с толщиной стен полтора метра. Эти мощные пушки были специально изготовлены для усиления Восточного вала.

Кроме артиллерийских расчетов, каждое орудие имело свою собственную зенитную защиту, состоящую из 20-миллиметровых пушек и крупнокалиберных пулеметов. Количество их было невелико, чтобы не демаскировать орудийные доты.

Доты защищались также 88-миллиметровыми зенитными батареями, которые буквально опоясывали правый берег Днепра, создавая плотное огненное кольцо при появлении советских бомбардировщиков. Стояли наготове также истребители, которые в свое время срывали попытки уничтожить «Черную Берту» с воздуха.

И вот новая попытка, на этот раз силами десанта. Действовать надо быстро, так как уже после первых выстрелов поднимается тревога. Главную ставку опытный сапер Юткин делал на быстроту.

Часовых на внешних постах сняли бесшумно. Прорываться дальше пришлось штурмом. Зенитные расчеты дежурили круглосуточно. Ночью в сокращенном составе, но количество дежурных зенитчиков составляло десятка полтора солдат во главе с офицером.

Бой вспыхнул неожиданно. Прожектор осветил нескольких десантников, приближающихся вдоль траншеи к спаренной 20-миллиметровке. Яркий луч на секунду ослепил людей, но из темноты уже неслись автоматные очереди и летели гранаты.

Младший лейтенант Николай Шорник со своим взводом пробивал коридор для саперов, чтобы вывести их к доту. Немецкий лейтенант, командир зенитного взвода, столкнулся с ним на повороте траншеи.

Шорник успел нажать на спуск автомата первым. Свалил офицера и сопровождавшего его зенитчика. Едва успел уклониться от автоматной очереди, выпущенной из глубины траншеи. Десантники тоже открыли огонь. Ударила 20-миллиметровка, выстилая над головами спаренную полосу трассирующих снарядов.

Расчет расстреляли из автоматов. Забросали гранатами вторую зенитную установку. Пока неожиданное нападение работало на десантников. Теряя людей, взвод Николая Шорника упрямо рассчищал путь. Крупнокалиберный пулемет хлестнул сверкающей трассой, которая свалила сразу двоих десантников.

Саперы закидали его гранатами и уже приближались со взрывчаткой к доту. Сержант осторожно достал бутылку с горючей смесью, чтобы швырнуть ее в слегка приоткрытую амбразуру.

Не успел. Унтер-офицер, выскочивший из люка, дал очередь из автомата. Погибший сапер горел, залитый смесью из разбитой бутылки. Следом вылетело несколько гранат.

В траншее рвануло с такой силой, что Николая Шорника отшвырнуло на несколько шагов. От взрыва гранат сдетонировали толовые шашки и две тяжелые мины, которые несли саперы.

Вся группа исчезла в клубах дыма и взметнувшейся земли. Крупнокалиберную установку перевернуло и сбросило вниз. Горела маскировочная сеть и обломки жердей, которыми была укреплена траншея.

Младший лейтенант с трудом поднялся. Стреляли со всех сторон, но главная задача не выполнялась. Он вставил в ППШ новый диск и, шатаясь, сделал несколько шагов. Сержант, помощник командира взвода, кричал:

– Саперы подорвались!

– Чего орешь?

– Оглушило.

– Собирай людей.

Подбежали еще трое десантников и уцелевший сапер. Он был заляпан кровью, рука бессильно висела.

– Что делать?

Непонятно, кто это спросил, но Николай Шорник огрызнулся:

– Дот взрывать. Для чего мы сюда прорывались?

Возле ног лейтенанта ворочался и хрипел контуженный немецкий артиллерист. Один из бойцов добил его короткой очередью.

– Еще саперы остались?

– Должны быть. Трое позади шли, тоже взрывчатку несли.

– Ищите их.

Со вторым дотом дела шли успешно. Сказывалось умелое руководство капитана Юткина, указания которого лейтенант Бондарь и его взвод выполняли быстро и четко.

Вначале также завязался бой, погибло несколько десантников и саперов. Но когда пробились к доту, Юткин и старшина, командир саперного взвода, сумели быстро взорвать дверь в бронированных воротах, через которые вкатывали орудие.

Связкой тола и выплавленным из снаряда увесистым бруском тротила взорвали одну половину ворот. Огнем из автоматов и ручными гранатами перебили дежуривших внутри артиллеристов.

Когда подступили к огромному орудию, поразились его размерам. Это был стальной монолит на массивной платформе. Длинный ствол, тщательно отшлифованный, отливал блеском первосортной твердой стали.

– Тут центнер тротила нужен, – невольно воскликнул один из десантников.

Капитан Юткин со своими саперами действовал быстро, перебрасываясь короткими фразами. Заложили взрывчатку в основание ствола, подкатили снаряд метровой длины, положили его рядом и открутили колпачок взрывателя. Еще несколько толовых шашек вложили в ствол, приготовили бикфордов шнур. Все это время снаружи не прекращалась стрельба.

Лейтенант Бондарь со своими десантниками отбивался от наседающих из темноты немецких солдат. Вел бой и Федор Морозов. К доту пытался прорваться бронетранспортер, непрерывно стреляя из двух пулеметов.

Бронебойщики сумели всадить несколько пуль в двигатель и кабину. Но, даже потеряв ход, шеститонная машина не прекращала вести огонь. Иван Михин вместе с двумя десантниками приблизился к нему по узкой траншее и бросил несколько гранат.

Пулеметы смолкли, дымил двигатель поврежденной машины. Из темноты выскочили немецкие автоматчики. Стреляли друг в друга в упор, слыша шлепки пуль, пробивающих тела. Из троих десантников уцелел лишь Иван Михин. Бросив «лимонку», отогнал автоматчиков и сам получил два осколка. Ночь превратилась в день. Непрерывно взлетали осветительные ракеты, темноту прорезали трассирующие очереди, слышались крики и команды на русском и немецком языках. Появился капитан Юткин:

– Уходим! Через минуту рванет.

Бежали под огнем, теряя то одного, то другого бойца. Позади гулко рвануло. Затем сдетонировали несколько снарядов дальнобойного орудия. Взрыв был мощный. Взлетели куски бетона, горящие гильзы.

Морозов оглянулся. Сквозь языки пламени разглядел перекошенный ствол, развернутый на конце лепестками. В доте взорвалось еще два-три снаряда, превратив бетонное сооружение в осевшую дымящуюся груду.

Оказать помощь взводу Николая Шорника старший лейтенант Морозов не мог. Несли на руках раненого капитана Юткина, недоставало многих бойцов. Возле другого дота продолжался бой, его обложили со всех сторон. Не меньше роты преследовали Морозова, два его поредевших взвода и группу саперов.

Десантники, отстреливаясь, уходили в темноту. Морозов, два пулеметных расчета и Павел Чередник прикрывали отход. Снайперская винтовка была сейчас бесполезна. Чередник вел огонь из трофейного автомата, а когда закончились магазины, достал из кобуры пистолет.

Саперы со взрывчаткой куда-то подевались. Возможно, погибли. Отыскать в мешанине траншей, отсечных ходов и зенитных капониров не удалось. Николай Шорник и старшина, командир саперов, видели, что долго им не продержаться. Дот превратился в крепость, откуда вели непрерывный огонь артиллеристы. С внешней стороны активно наступали автоматчики.

– Что делать будем? – кричал наполовину оглохший после контузии младший лейтенант Шорник.

– Собирайте гранаты, сколько найдете, – кричал в ответ старшина.

Несколько десантников стреляли в амбразуры, отшатываясь от трассирующих автоматных очередей, летевших изнутри. Там что-то загорелось, но расчет орудия, действуя огнетушителями, погасил огонь.

Притащили из окопа ящик ручных гранат, но этого явно не хватало. Неизвестно, чем бы закончилось дело, но появился один из пропавших саперов. Он нес под мышкой объемистый сверток. Развернув старую телогрейку, осторожно извлек три бутылки с горючей смесью.

– Остальных ребят побили. Там автоматчики прорвались. Один я ушел.

Взрывы и стрельба раздавались со всех сторон и придвигались все ближе. Двадцать штук гранат и три бутылки с горючей смесью? Что ими можно сделать, когда в запасе остается четверть часа, не больше. Старшина оказался опытным специалистом. Показал на вентиляционную трубу:

– Там внутри решетки. Надо вначале гранаты бросить, а затем горючку.

Человек пять саперов и десантников полезли по металлическим скобам наверх. Двое были убиты и скатились вниз. Уцелевшие бросали в трубу гранаты, а затем бутылки. Звуки взрывающихся «колотушек» доносились глухо, как из-под земли.

Но когда вспыхнула горючая жидкость, из трубы густо повалил дым, открылась амбразура, а затем задняя дверь. Немецкие артиллеристы задыхались в дыму. Попытались выскочить, но их встретили автоматным огнем. К доту прорывалась подмога, получившая задание спасти последний дот. Рядом с Николаем Шорником упал десантник, убитый очередью в спину.

– Там снаряды внутри, – кричал старшина-сапер. – Пара штук обязательно лежат. И внизу, в лифте… Устроим салют?

Он постукивал двумя гранатами и показывал Николаю на открытую дверь, возле которой лежало несколько убитых артиллеристов. На гребень траншеи выскочил немец. Николай успел срезать его очередью. Диск закончился, а вдоль траншеи бежали еще люди. Не люди… фрицы, фашисты. Не оставалось выхода, кроме этой узкой дверцы, сквозь которую выбивался ядовитый дым.

– Что делать? – спросил десантник с трофейным карабином в руке. – Немцы вокруг!

– Пробивайся к нашим, если сможешь.

– А вы?

– Беги, тебе говорят, – подтолкнул его в спину младший лейтенант. – А нам деваться некуда.

Николай Шорник и старшина, имени которого он не знал, нырнули в узкую дверь. Возле массивного дальнобойного орудия лежали два снаряда (вернее, боеголовки), гильзы находились отдельно.

Пламя подбиралось к гильзе, похожей на огромный стакан. Шипя, вспыхнул порох. Вспышка и удушливое облако кислого ядовитого дыма заставили Николая и старшину-сапера отшатнуться.

Внутри огромного дота почти не было дерева, но огонь охватил брезент, которым накрывали орудие, горело всевозможное тряпье, промасленные робы убитых артиллеристов.

Старшина пинком опрокинул флягу с оружейным маслом, подтолкнул ее ближе к огню.

– Может, попробуем вырваться? – он вопросительно смотрел на младшего лейтенанта. – Через пяток минут вон те чушки ахнут, а в каждой по сто тридцать килограммов. Разнесут к чертям эту «Берту».

Вспыхнул порох во второй гильзе. Старшина упал, а из открытой двери стучали автоматные очереди. Немцы прорывались внутрь, чтобы погасить огонь. Николай дал одну-вторую очередь.

– Не выбраться нам, пожалуй, – тоскливо проговорил он. – Слышь, старшина? Обложили наглухо.

Сапер тяжело дышал, зажимая рану на груди. Хотел что-то сказать в ответ, но вырвался лишь кашель, потянулась струйка пузырящейся крови. Его душил дым, а пробитые пулями легкие заполнялись кровью.

Сразу двое бросились в дверной проем. Николай выпустил остаток диска, тяжело ранив обоих. Вытаскивая из кобуры ТТ, почувствовал, что ранен в руку. Снял курок с предохранителя и, держа дверь под прицелом, отполз подальше от горящей лужи масла.

Огонь лизал фугасный снаряд. Рядом лежал другой. Ворочался и бормотал один из тяжелораненых немцев. Старшина все пытался вытолкнуть изо рта последние слова. В дверь снова полезли автоматчики. Николай выстрелил три раза подряд. Ответная очередь прожгла бедро. Нога онемела, вокруг растекалась кровь.

Амба! Надо заканчивать… Выхода отсюда нет. Николай с трудом подполз к старшине и подобрал лежавшие рядом две небольшие гранаты РГ-42. Перед глазами мелькнули лица матери, братьев, он гнал прочь эти видения, мешавшие ему делать свое дело.

– Нет выхода… нет, – бормотал он, выдергивая кольца.

Две четырехсотграммовые гранаты не подорвали снаряд, даже не повредили его массивную оболочку. Осколки добили старшину, хлестнули по ногам Николая. Но вспыхнула третья гильза, и сноп огня бил прямо в округлый бок снаряда.

Сейчас все кончится… Он закрыл глаза. В дверном проеме застыла фигура немецкого лейтенанта. Затем все исчезло в грохоте взорвавшегося фугаса. Следом рванул еще один снаряд, а через полминуты сдетонировали сразу пять или семь, находившихся в лифте.

Грохот взметнул вверх облако больших и малых кусков бетона. Подкинуло сорванный с креплений ствол, горел орудийный порох, бензин в расплющенном генераторе. В окопе охранения, словно салют, взлетали лопавшиеся от жара разноцветные осветительные ракеты. Остатки роты Морозова бежали через траншеи. Отстреливались, падали убитые. Раненые держались из последних сил.

Два багровых облака, сливаясь в одно, выплескивали языки огня. Иногда там что-то взрывалось, и снова взлетали обломки. Капитан Юткин, тяжело дыша, оглянулся. Рота уже нырнула в лесистый овраг, надо было торопиться, уходить как можно дальше от погони.

– Берта… выдумали имячко, – бормотал сапер. – Накрыли мы ее…

Остальные молча продолжали бег. Обидно было погибать, вырвавшись из такой заварухи.

Глава 10. Бой за плацдарм

Уничтожение дальнобойной батареи под названием «Черная Берта» лишь на несколько дней вызвало оживление и приподнятое настроение в батальоне. Если разобраться, особых причин для торжества не было.

Выполнили задание, выдернули занозу, но осталось много других батарей. Менее мощных, но продолжавших уничтожать переправы, перепахивать с землей упорно расширявшиеся плацдармы на правом берегу.

Немцы по своей арийской привычке отыгрались за потерю одной из самых мощных батарей на жителях ближнего села, хотя оно располагалось в четырнадцати километрах от взорванных орудий.

Расстреляли человек сорок мужчин и парней, в основном русских. Украинцев просто выселили, а дома сожгли. В районной тюрьме расстреляли тех, кто подозревался в связях с партизанами. По слухам, вывезли несколько грузовых автомашин, набитых мертвыми телами.

– Это чтобы не слишком радовались приближению Красной Армии, – доходчиво объяснял местным жителям комендант.

Провели масштабную облаву и уничтожили отдельную десантную роту, которая контролировала участок железной дороги.

В плен никто не сдавался. Отбивалась рота отчаянно, нанося немалые потери охранному батальону. Расстреляв диски автоматов и пистолетные обоймы, кидались со связками тола и гранатами, взрывая себя и врагов. Несколько человек сумели вырваться из кольца, их обнаружили в лесу разведчики из батальона Орлова.

Федор Морозов попал с контузией в санчасть и целые дни был вместе с Катей. Иногда медсестра уступала на ночь им свою землянку, и ночи тоже проводили вместе.

– Феденька, любимый! Только не лезь больше в такие заварухи, – шептала Катя. – Ребята рассказывали, какая там жуть творилась.

Федор гладил обнаженное тело девушки, прижимал к себе. Шептал какие-то ласковые слова в ответ и говорил, что все у них будет хорошо.

Немцы на короткое время оставили батальон Орлова в покое. Шло наступление на Киев, и канонада не смолкала ни днем, ни ночью. Роты и взводы по-прежнему уходили на задания, взрывали на дорогах машины, совершали нападения на небольшие гарнизоны.

Из штаба бригады пришло сообщение, что за уничтожение немецкой батареи особой мощности и выполнение других заданий представлен к наградам ряд бойцов и командиров.

Николая Шорника и старшину-сапера представили посмертно к ордену Отечественной войны. Комбата Орлова и начштаба Юткина представили к ордену Красного Знамени. Особенную и довольно редкую награду – орден Славы третьей степени – должны были вручить Павлу Череднику.

– Три ордена приравниваются к званию Героя Советского Союза, – объяснял Иван Евсеевич Майков.

Комбат Орлов не поскупился на представления. К орденам и медалям были представлены многие, в том числе Федор Морозов, Олег Бородин, Иван Михин, Леонид Бондарь. Награды для вручения должен был получить в штабе бригады замполит Иван Майков.

Но неожиданные события омрачили будущее торжество.

Командир полицейского батальона Трегуб, как и обещал, прислал после первой встречи еще одну партию продовольствия. Где-то разжился медикаментами, в том числе добротными индивидуальными пакетами для раненых. В свертках из провощенной бумаги находился целый набор, способный спасти жизнь человеку: жгуты, бинты, новейшие лекарства, даже тюбики-шприцы с морфином.

Трегуб приготовил третью партию продовольствия, медикаментов. По требованию Орлова сумел достать несколько десятков килограммов взрывчатки, боеприпасы, но соглашался передать все это лишь в обмен на справки о сотрудничестве с Красной Армией. По договоренности эти справки должен был привезти замполит Майков.

Подписывая спасительные для полицая бумаги, Орлов скрепил их печатью отдельного десантного батальона.

– Вези ему бумаги, – сказал он Майкову. – Главное, продовольствие и взрывчатку получи.

Сопровождать замполита напросился Леонид Бондарь. Майков был не против, но все же спросил:

– Хочешь на полицаев глянуть?

– Хочу. Какими глазами они на нас смотрят. Совесть осталась, или всю продали.

Причина была другая. Орлов на Бондаря особого внимания не обращал. Начштаба Юткин был занят своими делами, и Леонид рассчитывал ближе пообщаться с замполитом. Тем более тот занимался кадровыми вопросами и мог быть в будущем полезен.

Однако произошло неожиданное. Замполит отдельного воздушно-десантного батальона Иван Евсеевич Майков и сопровождавший его взвод из восемнадцати человек во главе с лейтенантом Бондарем попали в засаду. Осталось до конца непонятным, предал ли их полицай Трегуб или докопалась служба безопасности, но произошло все быстро и трагично.

Майор Майков, лейтенант Бондарь уже вели разговор с Трегубом, когда подбежали двое разведчиков. Один из них шепнул на ухо замполиту:

– Засада! Там, в лесу, не меньше взвода полицаев прячется.

Вместе с Трегубом, как обычно, находилось с десяток сопровождающих. В принципе командир полицейского батальона мог обеспечить себе дополнительную охрану. Но Майков сразу понял, что дело нечисто. Не станет осторожный Трегуб тащить на встречу целую толпу. Решение надо было принимать немедленно.

Замполит вскинул автомат, то же самое сделали сопровождавшие его десантники.

– Что случилось? – завертел головой Трегуб.

– Тебе лучше знать. Стой спокойно и не шевелись. Оружие не трогать.

Уцелевшие десантники рассказывали, что лицо полицая выражало неподдельное удивление. А может, Трегуб лишь притворялся.

Из-за деревьев ударили сразу два ручных пулемета, захлопали винтовочные выстрелы. Огонь вели опытные стрелки. Майор Майков был сразу ранен в ногу. Погибли или получили тяжелые ранения несколько десантников. Остальные ответили автоматными очередями.

Трегуб и его сопровождающие залегли, но их расстреливали в упор. Полицай что-то выкрикнул, но выстрелы заглушили его слова. Леонид Бондарь тоже был ранен и вел огонь из своего ППШ.

– Надо отходить! – крикнул он.

– Выносите комиссара, – перебил его сержант-разведчик.

Сразу четверо десантников подхватили Майкова. Они сумели пронести его несколько шагов. В них стреляли, целясь в ноги. Через минуту все они лежали на земле, получив каждый несколько ранений. Кто мог, продолжали отстреливаться, некоторые были без сознания.

– Жри, сволочи! – крикнул сержант-разведчик и швырнул «лимонку» в сторону пытавшегося уползти Трегуба.

Со стороны леса перебежками наступали полицаи. Виднелись также серо-голубые куртки немецких солдат.

– Товарищ майор, – теребил разведчик замполита Майкова. – Держитесь за меня, отползаем.

Пулеметная очередь пригнула обоих к земле. Майков, с перебитой ногой, морщась от боли, доставал из кобуры пистолет.

– Товарищ майор!

– Все, выхода нет. Забери полевую сумку и пробивайся…

Майков выстрелил себе в грудь. Подбежавший десантник, пытавшийся помочь сержанту вытащить замполита, было тяжело ранен в ноги. Сержант забрал пистолет Майкова. Тяжелораненый товарищ попросил:

– Добей меня… кости перебиты.

Сержант выстрелил ему в голову и пополз прочь. Их осталось человек шесть из взвода, в том числе Леонид Бондарь. Десантники отходили, прикрываясь короткими очередями. Лейтенанту Бондарю пуля угодила в бедро.

– Вынесите меня! – крикнул он в отчаянии.

Сержант-разведчик увидел рану возле паха и пузырящуюся кровь.

– Товарищ лейтенант…

Он хотел сказать, что рана смертельная, перебита артерия. Но взрыв гранаты оглушил сержанта. Полицаи, понесшие потери в бою с отчаянно сопротивлявшимися десантниками, стреляли, не жалея патронов. Лейтенант Бондарь был ранен осколками в голову и умирал, пытаясь из последних сил подняться.

Сумели вырваться из кольца лишь трое бойцов. Сержант рассказывал Орлову о случившемся. Положил на стол полевую сумку и пистолет Майкова.

– Какого человека потеряли, – сокрушенно качал головой комбат. – Не лежала у меня душа с этими фашистскими бобиками дело иметь. Из дерьма пулю не вылепишь. И вашим и нашим хотели…

Потеря замполита стала для батальона тяжелой утратой. Только сейчас поняли, что на Иване Евсеевиче Майкове держалось многое, в том числе хозяйство батальона. Он тщательно проверял вновь прибывших или обнаруженных в лесу бойцов из разных подразделений, решал всевозможные проблемы. И вот погиб, став жертвой предательства.

– Полицаев надо бить, – стучал кулаком по столу хвативший спирта майор Орлов. – Разве можно верить предателям вроде Трегуба? Надо подготовиться и разгромить пару-тройку полицейских участков. Устроим поминки по нашему комиссару. Займись этим, Юткин.

Капитан молча кивнул. Кидаться и мстить полицаям было сейчас не время. Батальон понес большие потери при уничтожении немецкой батареи «Черная Берта», погиб почти целиком взвод лейтенанта Бондаря. В санчасти находилось два десятка раненых.

– Бондарь точно погиб? – уточнил Юткин, чтобы перевести разговор с полицаев на другую тему.

– Точно, – подтвердил сержант. – Пуля артерию на ноге перебила, а затем несколько осколков в голову угодили.

– Жаль, – делая карандашом отметку в своем журнале, проговорил капитан Юткин. – Грамотный был офицер.

Комбат Орлов все же настоял, чтобы нанесли удар по одному из полицейских участков. Юткин вызвал Чашникова и Морозова. Решали, кому возглавить операцию. Капитан Чашников был категорически против:

– Бой в условиях населенного пункта наверняка будет затяжным. Боеприпасов у нас мало, а полицаи в плен не сдаются. Будут драться отчаянно.

Приказ комбата пришлось все же выполнять. Предчувствия капитана Чашникова сбылись. Рота, пытавшаяся разгромить полицейский участок, наткнулась на сильное сопротивление. Вели огонь несколько пулеметов, патронов у полицаев хватало.

Пришлось отходить, израсходовав боезапас. Вынесли на руках троих погибших, человек шесть были ранены. Затем из штаба бригады поступил приказ временно прекратить боевую активность и готовиться к совместной с бригадой операции.

В течение двух ночей было сброшено с легких У-2 несколько десятков патронов. Грузовые планеры доставили противотанковые ружья, снаряды, мины.

Партизаны привезли обоз с продовольствием, оставили еще несколько проводников и связных. По слухам, нашими войсками готовилось мощное наступление на Киев. Десантникам предстояло нанести удар по вражеским тылам. В операции планировалось задействовать практически весь личный состав батальона.

В условленном месте была назначена встреча еще с одним батальоном. Дальнейшие действия будут определены позже.

В середине октября началось наступление войск Воронежского фронта на Киев. Спустя несколько дней к ним присоединились войска 1-го Украинского фронта. Однако вермахту удалось сосредоточить на этом участке значительные силы, в том числе пять танковых и моторизованных дивизий. В некоторых исторических источниках прямо говорится, что попытка эта провалилась.

Причин тому было много. И, пожалуй, главное то, что на правобережье не хватало тяжелой техники, танков, артиллерии. Захваченных плацдармов было недостаточно для сосредоточения крупных подразделений.

Артиллерия, переправленная на правый берег, состояла в основном из легких противотанковых или полевых пушек. В то же время нашим войскам противостояли немецкие танки Т-4 с усиленной броней и длинноствольными пушками, которые превосходили по ряду показателей знаменитую «тридцатьчетверку».

Против нашей бронетехники действовали «тигры», «пантеры», штурмовые орудия. Широко применялись кумулятивные снаряды, которых в Красной Армии еще не было. Танковые части несли большой урон. Потери в технике и тяжелом вооружении восполнялись медленно. Если переправа пехотных частей (хоть и с большими потерями) через Днепр шла довольно интенсивно, то с техникой дела обстояли сложнее.

Наши генералы докладывали в Ставку о захвате все новых плацдармов, но многие из них представляли собой буквально клочки берега площадью несколько квадратных километров. После упорных боев нередко эти плацдармы уничтожались. В других местах создавались с большими потерями новые.

Майора Орлова уже вызывали в штаб бригады, где состоялся разговор о предстоящей операции. Одна из стрелковых дивизий захватила и уже трое суток удерживала перспективный плацдарм.

– Место удобное для переправы и высадки, – показывал на карте командир бригады Доценко. – Туда можно перебрасывать и сосредотачивать технику, артиллерию. Но размеры отвоеванного участка невелики, всего три километра по фронту.

Дивизия крепко вгрызлась в глубокий лесной овраг, немцы пытаются ее выбить. Дополнительные силы с левого берега перебрасываются с большими потерями. Дивизия пока крепко держит три километра берега, но едва с левобережья отходят понтоны, плоты, как с флангов начинают вести огонь немецкие батареи, вкопанные в землю танки. Штабом бригады планируется нанести удар по флангам. Уничтожить хотя бы частично артиллерию, танки, минометные батареи и дать возможность перебросить два полка еще одной дивизии, танковый батальон, пушки, боеприпасы.

Подполковник разлил в кружки разбавленный спирт. В землянке находились начальник особого отдела Гладков и заместитель Доценко по разведке.

– Давайте награды, что ли, обмоем. Когда еще встретимся, неизвестно.

Выпили, закусывая остро наперченным салом и мелкими солеными грибами.

– Горы мы, конечно, не провернем, – продолжал подполковник, – но поможем реально создать новый узел для наступления на правом берегу. Жизни чьи-то спасем, тоже немалое дело. И есть еще одна причина нанести крепкий удар. Нас уже немцы похоронили, разве что крест не поставили. Листовок тонну сбросили о том, что воздушно-десантную дивизию угробили, а из-за угла стреляют кучки недобитых парашютистов. Ты, Василий Семенович, сколько людей сможешь выставить?

Вопрос был задан неожиданно, в манере хитроватого Доценко. Орлов не спеша поддел ложку грибов.

– Наливай еще, товарищ подполковник. Вы ведь тоже орден получили.

– А ты ответ в это время обдумывать будешь. Так, что ли?

– Грибков поем, да вот колбаса у вас неплохая. Надо попробовать.

Когда опрокинули еще по сто граммов, Орлов заявил:

– Три роты смогу выделить – двести восемьдесят человек. Плюс три «сорокапятки», пару минометов, ну и противотанковые ружья.

– Маловато. Хитришь, Василий Семенович, – толкнул его локтем особист Гладков. – У тебя личного состава на сегодняшний день без малого пятьсот бойцов.

– Три десятка раненых, – не спеша загибал пальцы комбат. – Санчасть, хозвзвод, охрана лагеря. Минометчики, которые без мин сидят. Чего их с собой тащить.

– Тащи, не стесняйся. Мин мы тебе подкинем.

Поторговавшись, решили, что батальон выставит три роты по сто человек. Кроме того, взвод саперов и еще два минометных расчета. В общей сложности в операции будут участвовать восемьсот десантников и сто двадцать партизан. Поддержат ночную атаку девять «сорокапяток» и десяток минометов.

– Ударить-то ударим, – вздыхал особист Гладков. – А вот отходить тяжко будет. Километров двенадцать по открытому месту. До рассвета надо управиться.

– Надо, – согласился Орлов. – Вы ордена и медали для моих ребят отдайте. Вручу перед выходом. Для поднятия духа.

Катя в туго подпоясанной армейской юбке, гимнастерке с эмблемами воздушно-десантных войск покрутилась перед Федором. На поясе висела кобура с небольшим трофейным «вальтером».

Морозов отсутствовал два дня. Уходил вместе с разведвзводом осмотреть место будущей операции.

– Кто пистолет подарил? – хмуро поинтересовался он.

– Кавалер!

– Ты его хоть отблагодарила?

– Хотела, да тебя побоялся. Ревнивый.

Костя Левчук сидел рядом, посмеивался. У Федора кроме прежнего ордена Красной Звезды поблескивал новый, престижный среди бойцов орден Отечественной войны. Костя Левчук был награжден скромнее, медалью «За боевые заслуги». Хоть и помощник Орлова, но тот его не слишком баловал.

Обсуждали последние новости. Антону Чашникову комбат предлагал должность замполита. Капитан обещал подумать. Орлов на него накричал:

– У нас тут что, колхоз, думать да рассуждать? Иди, принимай дела.

– Чего кричишь? – вспылил Чашников. – Сказал же, подумать надо. Да и не тянет меня на политработу. Болтовня там одна, а я все же десантник.

– И куда же тебя тянет?

– К бабам, – не ломаясь, вздохнул Антон Чашников. – А они все заняты. Хотел Катьку охмурить, Федор меня опередил. Подкатился к одной из радисток, а она, оказывается, твой личный помощник.

– Мне по штату положено, – ухмыльнулся Орлов. – В чужой огород не лезь.

Батальон временно остался без замполита. Ну, нет его, и ладно. А вот подступающие холода жизнь осложняли крепко. Это в песне землянка звучит уютно: «бьется в тесной печурке огонь» и так далее. На самом деле уюта там мало. Сырость, темно. Под ногами грязь хлюпает, а разводить огонь разрешено только ночью, да и то ненадолго. Скоро месяц как десантники находятся в тылу.

Скорее бы наступление! Вылезти из этих сырых нор и не ждать каждую ночь тревоги. И еще говорили о завтрашней операции.

Морозов и Якушев вместе с разведчиками сходили ночью на место будущего боя. Приблизились на километр к плацдарму и долго наблюдали, как рвутся в лесистом овраге и в траншеях на краю снаряды и мины.

Через час последовала команда готовиться к выходу. Операция перенесена на сутки раньше. Кто-то бурчал, что вечно все у нас бегом и наспех.

– Завтра некому помогать будет, – оборвал ненужные разговоры Орлов. – Сегодня ударим. Проверить еще раз оружие. Где старшина?

Нашли старшину и приказали выдать людям сухой паек на сутки и оставшиеся в запасе гранаты.

Федор прощался с Катей на ходу. Обнялись, несколько торопливых фраз и слезы на глазах.

– Береги себя, Федя. Слышишь меня?

– Слышу. Все будет хорошо.

Обычные слова. Никак не сможет сберечь себя Федор Морозов от судьбы. И его заверения, что все будет хорошо, всего лишь слова, которые мало что значат на войне. Как сложится судьба, так и будет.

Лагерь опустел. Остался лишь караул, санчасть, раненые. Триста семьдесят десантников во главе с комбатом Орловым еще до наступления темноты двинулись в сторону Днепра. Разведка, три роты, батарея из трех «сорокапяток», четыре миномета.

На повозках боеприпасы, медикаменты, два санинструктора. Это первая операция такого масштаба. О месте и цели знают лишь несколько командиров. Остальным десантникам комбат Орлов коротко объявил перед выходом:

– Будем сражаться за один из важных плацдармов. Ночью туда перебрасываются новые части. Наша задача – уничтожать живую силу врага, его артиллерию и технику. Вопросы есть?

Не было вопросов. И так все ясно. Склад боеприпасов опустел, люди получили патроны, гранаты. Гораздо большее количество, чем перед обычными выходами на задания.

В роте Федора Морозова на сто человек личного состава всего два офицера: он сам и Олег Бородин, которому присвоили звание младшего лейтенанта. Двумя другими взводами командуют сержанты Павел Чередник и Николай Тельпугов.

В других подразделениях с командным составом не лучше. Выбита в боях большая часть взводных, некоторые ранены и лежат в санчасти. Второй ротой командует вчерашний взводный Илья Якушев.

Лейтенант Костя Левчук, как всегда, находится при комбате. Он адъютант, одновременно офицер связи, а при необходимости заменит кого-то из выбывших командиров.

К двенадцати ночи прибыли на условное место. Днепр был где-то рядом. Там не стихала стрельба, взлетали осветительные ракеты. Люди отдыхали в низине, курили, пряча цигарки в рукав. Иногда взрывались снаряды. Обстреливали участок берега и овраг, где в километре от батальона находился плацдарм.

Морозов уже был в этих местах, знал место, где его роте предстояло воевать. Огонь усиливался, по цепи передали команду прекратить перекур и быть в готовности. Через десяток минут берег внезапно ожил. Ударили сразу несколько батарей, полевых орудий, гулко ахали гаубицы, хлопали минометы.

К Морозову подбежал Костя Левчук. Коротко передал команду:

– На правом фланге бьет батарея 75-миллиметровок. Там же находятся минометы, штук пять-шесть. Твое дело гасить всю эту артиллерию. Якушев будет крайним справа, защищать твои фланги. Задача понятна?

– Понятна.

– Федор, там могут быть сюрпризы вроде дотов и вкопанных танков. Имей в виду.

Пожали друг другу руки, и рота быстрым шагом двинулась к орудийным вспышкам и разноцветным пулеметным трассам. Влево двигалась первая рота капитана Чашникова, с ней вместе все три «сорокапятки». Они будут действовать совместно с одним из батальонов, прибывшим из бригады.

Батарея состояла их шести легких 75-миллиметровых пушек, довольно устаревших, но вполне эффективных для ведения огня по средствам переправы и русским позициям.

Морозову были хорошо знакомы эти пушки. С широким квадратным щитом и коротким стволом. В боевом положении они весят всего четыреста сорок килограммов, легко разворачиваются и меняют позиции силами расчета без всякой техники.

И скорострельность для старушек образца 1927 года вполне приличная – десять выстрелов в минуту. Увесистые снаряды весом пять с половиной килограммов с воем уносятся в сторону реки. Их мощности хватит, чтобы разорвать связку тяжелого плота или продырявить понтон. Осколочные заряды срабатывают, едва касаясь воды, рассеивая на десятки метров веер острых, гнутых осколков.

Вели огонь четыре пушки. Две стояли в резерве. Неподалеку работала минометная батарея. Хлопки, звон набирающей высоту мины, и через короткое время взрыв. Минометы били по плацдарму, откуда сверкали ответные вспышки.

– Я с Бородиным беру на себя батарею «семидесятипяток», – отдавал быстрые команды Морозов. – Взвод Тельпугова уничтожает минометы и пулеметные гнезда, которые ведут огонь по плацдарму. Павел, ты пока в резерве, дышишь нам в спину. Если какая неувязка, сразу вступаешь в бой.

Неувязка – это затаивший в темноте танк, закопанный в землю. Дот, который ночью молчит, но готов ударить в любую минуту. Да мало ли что может произойти. Слева уже вступила в бой рота капитана Чашникова, значит, пора вступать в дело Морозову.

Пока его рота оставалась незамеченной. Суета на берегу, непрерывная стрельба, захлебывающиеся от длинных очередей пулеметы. У немцев две цели – переправа и огрызающийся огнем плацдарм.

Мелькнуло в голове: знают ли наши на левом берегу о вступивших в бой десантниках? Вдруг полетят навстречу гаубичные снаряды, направленные на немецкие батареи? Бежал бок о бок с Олегом Бородиным. Патрон был уже в стволе, предохранитель снят.

Немецкие артиллеристы не ожидали удара с тыла. Но на войне редко что складывается гладко, по заранее намеченному плану. Бежавший слева взвод Тельпугова наткнулся на замаскированный крупнокалиберный пулемет. Он ничем не выдавал себя и был повернут в сторону реки. Зенитчики находились в резерве, готовые открыть огонь по русским легким бомбардировщикам, которые часто поддерживали переправы.

Солдат из пулеметного расчета, увидев при свете ракет набегающие тени, мгновенно поднял тревогу и вскинул карабин. Он даже успел выстрелить, но промахнулся. Впереди бежал семнадцатилетний партизан-проводник. Он выполнил свою задачу, довел десантников до нужного места.

Морозов приказал ему находиться в обозе вместе с санинструкторами и ездовыми. Но парень рвался отомстить за пропавшего без вести отца и угнанного в Германию младшего брата.

– Жрите, суки!

Тяжелый ППШ бился в его руках как живой, выплескивая вместе с ненавистью вспышки длинных очередей. Опытный десантник смог бы в этой ситуации уничтожить весь расчет – расстояние составляло десяток шагов. Но отдача скорострельного автомата в тонких, почти детских руках мальчика-партизана разбрасывала пули.

Он успел срезать солдата с карабином, ранить еще одного немца из расчета. Но хорошо смазанный крупнокалиберный пулемет калибра 13,2 миллиметра уже развернулся в его сторону. Партизан не успел даже почувствовать боли. Пули прошили, разорвали грудь, выбили из рук автомат и отбросили легкое тело на шаг назад.

Зенитный пулемет тоже был способен скосить передние ряды наступавших десантников. Удар принял на себя мальчик-партизан и вывел из строя двух пулеметчиков.

Старший расчета, унтер-офицер, доворачивал массивный ствол. Но время было упущено. Автоматные очереди ударили в унтер-офицера и уцелевшего солдата из расчета. Оба свалились на дно окопа.

Артиллеристы, оглушенные непрерывным грохотом выстрелов, пока не отреагировали на автоматные очереди за их спинами. Зато оказали сопротивление подносчики боеприпасов возле склада снарядов. Они сдергивали с плеч карабины, кто-то отвинчивал колпачок гранаты.

Начальник боеснабжения, пожилой фельдфебель, открыл огонь из автомата. Попасть в темноте в мелькавшие фигуры было трудно, но он сумел тяжело ранить одного десантника. Второй увернулся от веера пуль, разорвало бушлат и пробило запасной диск на поясе.

Фельдфебель, опустошив магазин своего МП-40, быстро перезарядил автомат и послал одного из подчиненных на батарею:

– Скажи, что русские прорвались с тылу.

На фельдфебеля уже набегал рослый боец в кожаном шлеме. Они открыли друг в друга огонь в упор и оба свалились на истоптанную землю. Фельдфебель был единственный, кто сумел оказать какое-то сопротивление. Его подчиненные успели сделать несколько торопливых выстрелов, бросить в темноту две-три гранаты. В траншею уже спрыгивали русские парашютисты.

Отделение хозобслуги, в основном солдаты в возрасте, были расстреляны в упор или добиты прикладами. Взвод Бородина во главе с Морозовым бежал к батарее. Отсюда уже виден был Днепр. Широкая черная полоса с мерцающими отблесками на гребнях волн.

То в одном, то в другом месте поднимались фонтаны взрывов. Их особенно ярко высвечивали ракеты и долгоиграющие «люстры», выпущенные из минометов. Столбы воды на долю секунды замирали, затем рассыпались, словно стеклянные. Ветер доносил отзвуки глухих ударов.

Еще Морозов разглядел плоты и два моторных баркаса, обгонявшие темные прямоугольники плотов и широкий понтон с какой-то техникой на борту. Времени рассматривать переправу не было, до батареи оставалось меньше сотни шагов. Рядом бежал Олег Бородин, чуть в стороне Иван Михин.

Никто из опытных десантников пока не стрелял, зная, что на бегу за сто шагов шансов поразить цель непросто. Жестами и короткими фразами распределяли, кто какие орудия будет уничтожать. Боец из молодых приготовил «лимонку». Бородин толкнул его в плечо:

– Пока никаких гранат. Взорвем друг друга.

Все начиналось вроде бы удачно. Когда до короткоствольных пушек осталось метров семьдесят, открыли огонь из автоматов. Артиллеристы слишком увлеклись стрельбой по медленно двигающимся плотам. Работали уже все шесть пушек. На удар с тыла батарея среагировала с запозданием.

Когда опомнились, часть расчетов были убиты или ранены. Остальные срывали из-за спин карабины. Прячась за щитами, посылали торопливые ответные выстрелы. Им бы пригодились сейчас гранаты, но зачем пушкарям «колотушки», когда под рукой целая батарея легких, вертких пушек, посылающих увесистые фугасы и шрапнель.

Олег Бородин, когда-то застенчивый школьник, не представлявший себя в роли десантника, матерясь, всадил очередь в немецкого артиллериста, успевшего свалить выстрелом из карабина одного из бойцов его взвода. Очередь ударила в лицо, в руку, передергивающую затвор, разнесла ложе карабина системы «маузер».

Боковым зрением поймал другой ствол. Мгновенно крутанувшись, дал очередь, не жалея патронов. Иван Михин, расстреляв диск, ударил артиллериста прикладом по голове. Лишь оглушил. Немца спасла массивная каска, но автомат переломился от сильного удара.

Артиллеристы не имели права бросать свои орудия. За это отдавали под суд и в немецких частях, и в Красной Армии. Да и бежать расчетам было некуда. Позади высокий обрыв и овраг, где закрепился русский плацдарм. Оставалось только драться. И солдаты дрались бок о бок со своим командиром батареи, его заместителем и опытными артиллерийскими фельдфебелями.

Расчеты были уже наполовину выбиты, когда подоспела группа пехотинцев, занимавшая траншею неподалеку. В сторону десантников развернули станковый пулемет. Очереди сбили с ног одного, второго бойца.

Пехотинцы бежали, крича и стреляя на ходу. Началась рукопашная схватка с более умелым и опытным противником, чем артиллеристы. На Морозова бросился крепкий, спортивно сложенный унтер-офицер. В спешке он выпустил магазин своего автомата, но успел выдернуть из ножен кинжал.

Эти обоюдоострые, заточенные до бритвенной остроты клинки вонзались в тело легко, без усилий. Федор успел отшатнуться. Лезвие распороло рукав бушлата, обожгло руку. Морозов пытался вскинуть автомат. Но унтер перехватил ствол рукой в кожаной, задымившейся от раскаленного металла перчатке и приготовился нанести новый удар ножом.

Иван Михин подбежал с трофейным карабином и выстрелом в упор свалил унтер-офицера. Рядом катались на земле и душили друг друга немецкий пехотинец и десантник. Шла беспощадная рукопашная схватка.

Минометов оказалось больше, чем ожидали, не меньше десятка. Их прикрывали два пулемета, которые развернулись в сторону взвода сержанта Николая Тельпугова. Взвод уже понес потери, сейчас его прижимали к земле два скорострельных МГ-42.

Десантник приподнялся, чтобы бросить гранату. Пули пробили ему голову, а граната взорвалась под рукой, ранив другого бойца. Немецкие минометчики временно прекратили огонь по переправе и плацдарму. Стреляли по взводу Тельпугова и бежавшему к нему со своими бойцами Павлу Череднику.

Рядом с Чередником упал один, другой десантник. Остальные залегли и ползли по влажной жухлой траве, которая частично маскировала их. Но огонь был слишком плотный. Сержант Зима оставил свою снайперскую винтовку в лагере. В ближнем бою она была бесполезна.

Тщательно целясь, посылал короткие очереди. Понял, что два немецких МГ-42 выкосят и его людей, и взвод Тельпугова. Пополз с гранатами, захватив с собой двух бойцов.

Николай Тельпугов подползал ко второму пулемету. Его поставили взводным, хотя имелись сержанты более активные и смелые. Но Тельпугов брал расчетливостью и умением вести за собой людей в самых трудных ситуациях. Именно такое положение складывалось сейчас. За Николаем ползли остатки его взвода, десятка полтора бойцов.

Поднялись одновременно несколько человек и швырнули гранаты. Один пулемет завалился набок, второй продолжал вести огонь длинными очередями. Павел Чередник выжидал, когда кончится лента или перегреется ствол. Есть! Пулемет на несколько секунд замолчал.

Из трех человек, бросивших гранаты, двое были убиты плотным огнем минометчиков. Но это уже не могло спасти их. Десантники приблизились, расстреливали минометные расчеты в упор. Сгоряча бросили несколько гранат в двойные окопы, где парами стояли 80-миллиметровые минометы.

– Отставить гранаты! – кричал кто-то из темноты. – Там боеприпасы, а мы пустые сидим.

Это были бойцы с плацдарма во главе с лейтенантом. Немецкие минометчики, угодив в кольцо, не сдавались. Отстреливались до последнего, даже сумели взорвать два миномета, прежде чем были уничтожены.

Тем временем остальные роты сумели взорвать орудия и два пулеметных дота на левом фланге. К берегу приближались плоты, один из двух уцелевших понтонов. Бойцы выкатывали пушки, по трапу перебралась на берег батарея самоходных орудий СУ-76. Несли ящики с боеприпасами, мешки с продовольствием.

На катера грузили раненых для отправки на левый берег. С помощью десанта плацдарм был расширен до пяти километров, укреплен артиллерией и минометами. Вдвое увеличилось количество его защитников. Времени на объятия и слова благодарности не оставалось. Десантникам пора было отходить.

– Спасибо, ребята, – говорил худощавый полковник в полушубке. – Без вас неизвестно, как бы переправа сложилась.

– Какая помощь от нас потребуется? – спросил Орлов.

– Если сможете, устраивайте засады на дорогах. Перекрывайте снабжение боеприпасами немецких батарей. Ну а больше вряд ли вы чем поможете. Что можно, сделали.

Восемьсот бойцов воздушно-десантной бригады и партизанский отряд действительно сделали в ту ночь все, что могли. Потеряли более ста человек погибшими, увозили и уносили на руках десятки раненых.

До рассвета добрались до леса. Позади слышались пулеметные очереди, стрельба. Рота Ильи Якушева прикрывала отход бригады. Сумеют ли они уцелеть? Неизвестно.

Вскоре бригада разделилась. Батальон Орлова шел к своему лагерю. Морозов только сейчас с удивлением заметил, что с неба падает мелкий снег. Ныла рука, пробитая ножом немецкого унтера, временами подкатывала слабость от потери крови.

– Вот и зима, – догоняя старшего лейтенанта, сказал Павел Чередник. – Когда прибыли сюда, почти лето было. Кажется, целая жизнь на этих высотах прошла. Ты как себя чувствуешь, Федор? Дойдешь или на повозку сядешь? Я сейчас организую.

– Ничего не надо. Дойду. Лучше цигарку сверни.

Оба закурили. Мимо ехали повозки с ранеными. На одной из них лежал Костя Левчук, получивший несколько осколков при взрыве дота.

– Дайте и мне, что ли, курнуть, – попросил он.

Командир батальона майор Орлов шагал вместе с капитаном Юткиным впереди. Уже рассвело, снег продолжал мелко сеять, но быстро таял под ногами. Настоящая зима наступит еще не скоро.

Шестого ноября 1943 года советскими войсками был освобожден Киев, продолжалось наступление. А воздушно-десантная бригада, и в том числе батальон Василия Орлова, до конца ноября воевала в тылу врага, внося свой вклад в продолжавшуюся битву за Днепр.

Content

Владимир Першанин
Обреченный десант. Днепр течет кровью

Вступление. Слово о десанте

Глава 1. Командир взвода лейтенант Морозов

Глава 2. Цепляйтесь за берег зубами!

Глава 3. В тылу врага

Глава 4. Самая долгая ночь

Глава 5. У каждого своя судьба

Глава 6. Отряды объединяются

Глава 7. Десант наносит удары

Глава 8. Бои продолжаются

Глава 9. «Черная Берта»

Глава 10. Бой за плацдарм