Елена Стяжкина

Всё так (сборник)

Очень гуманитарные науки

Роман в пяти новеллах и паузе вместо эпилога

Божьи одуванчики

Никто не божий одуванчик. Никто! Никто не хочет быть желтым, чтобы потом – бело-прозрачным и лысым. Нет. Да. Хотя. Если.

Если не размывать, то зло очевиднее добра. И сторона его – хлипкая и притворная, как пластиковый стул. Добра тоже, как обычно, больше, но все оно – в традиции и в законе – с кулаками. С кулачищами…

А если размывать? Если бегать – туда-сюда – партизаном-связным?

Мариша Гришина сразу была объявлена «не парой нашему мальчику». Наталья Борисовна, мать мальчика, поджимала губы (а над верхней усы; их поджимала тоже) и говорила: «Провинциальная охотница за пропиской». «Наш мальчик», Севик-аспирант, краснел при этом, но молчал. Ни слова в защиту, ни слова «в поперек». Отец, Михаил Васильевич Краснобаев, требовал соблюдения приличий и «чтобы люди не сказали». Ходил советоваться к ректору…

Зачем?!! Кто здесь сошел с ума?

В каком году вы живете? Какая прописка? Какой ректор? Какие люди? Эти люди смотрят телевизор. А там – все без трусов! Или убитые и без трусов! И никому не стыдно.

Надя, Надежда Михайловна, удочеренная Краснобаева, в бессоннице «вставала с колен». Суставы хрустели пафосом. Внутренний голос был таким громким, что муж Саша пугался, прекращал храпеть и на всякий случай шептал: «Щ-щ-щ-щ… Спи, спи…»

Ну какое «спи»? Какое?! Если размывать, то добро было голью перекатной, сумой переметной. А Мариша Гришина – крейсером, ледоколом и подводной лодкой.

Красавица. Нет слов. Одни ямочки над попой чего стоили. Коса заканчивалась, ямочки начинались. Вся – грех. Но вся – невинность. Глаза – недобравшие зеленого – пустые, прозрачные почти, но в пол-лица. Рот мягкий, губы всегда как искусанные. (Может, исцелованные? Или помада такая?) Из плохого у Мариши были руки – длинные. И пальцы – длинные – только ухудшали. Мариша Гришина носила все с рукавчиком три четверти. Знала, значит, о руках.

А на ногах был пушок. Если солнце падало на Маришины ноги, пушок светился. Севик рассказывал. Так гордился, что чуть не лопался.

Надя спрашивала потом у мужа Саши: «У меня на ногах что?» – «Колготки?» – неуверенно говорил он. Не хотел в морду. Но разглядывать-рассматривать Надю до самого пушка не хотел тоже.

И оказалось ведь потом, что все были правы. Только Надина правота – с другой стороны. С другого берега. Предательская правота, в общем. Солидарность с чужими.

Мать Мариши так и сказала: «Не вижу я пока, что она в нем нашла». Губки тоже поджала, плечами повела и замерла. Царевна Несмеяна. Царица даже. Отец Мариши крутился как проклятый. Взялся ремонт делать. Михаил Васильевич на кабинете своем костьми лег: «Пусть все рушится. И пусть я рушусь вместе с ним!»

«С кем?» – спросил Маришин отец. «А…» – Михаил Васильевич махнул рукой и привел слесаря, который врезал в дверь кабинета замок.

Отец Мариши возил-передавал стройматериалы поездом. Сам наезжал в субботу-воскресенье. Наталья Борисовна его кормила три раза в день. Жаловалась потом, что хлеба жрет много, сербает и рот вытирает рукавом. Хотя салфетки же! Крахмалит сама! А кто теперь их крахмалит так, чтобы и хруст, но и мягкость тоже?

Все были правы. «За то, что взяли ее, и не такой ремонт можно было сделать» (Наталья Борисовна), «Осчастливила их всех на старости лет, так пусть и крахмалят!» (дядя Вова, Маришин отец).

А Кася молчала. Всю ситуацию тогда вымолчала. Занималась своей японской гимнастикой, стояла на голове. Мариша Гришина Касю боялась. Особенно вверх ногами. «Что это у вас бабушка перевернутая?» – спрашивала. У Севика спрашивала, у Натальи Борисовны, у Михаила Васильевича.

Но чаще у Нади. А что Надя? Надя – «принеси, подай, почухай».

– Ты, главным образом, молчи, – велела ей Кася.

– Так она же его бросит. И разобьет ему сердце.

– Да? – Кася ехидно улыбалась. – Какая жалость… Значит, он будет жить без сердца.

Это намекалось так. На Надину маму, которая бросила Михаила Васильевича ради Надиного папы, циркового артиста.

Ну сложные степени родства, кто спорит? Сложносочиненные даже. Ложкой не разгребешь, хотя и каша. И с наскока, без серьезной, вдумчивой подготовки кашу эту не съешь. Но даже с подготовкой… Стоит это все у Нади в горле комом: ни туда ни сюда.

* * *

В короткой, рекламной версии (для своих – для мужа Саши и коллег по работе) история выглядела так. Сначала Надину маму с ребенком на руках бросил ее первый муж – цирковой артист. Причем бросил через океан. Улетел туда и не вернулся. Как Карлсон. Надину маму, студентку, собирались выгнать из комсомола. Тут для молодых надо бы дать отступление, потому что не все знают, как это – жить без комсомола. То есть теперь-то все знают. Но одно дело, когда ты умер для комсомола и билет (он же путевка) в жизнь у тебя один – волчий. А другое – когда комсомол тихо скончался и могилы не оставил.

Но тут на помощь Надиной маме пришел комсорг Краснобаев. Миша пришел. Он взял Надю и маму и всех записал на себя. Прямо в загсе. И на Наде не осталось печати «дочери изменника родины». Вообще никакой печати не осталось, если честно.

О печатях и изменниках в семье много говорили. Миша очень гордился своим поступком. И ректор его одобрил. Правда, в то время был другой ректор. Но одобрил. И благословил на диссертации. Михаил Васильевич родил две. А Надина мама все тянула-тянула, потом хвостом вильнула и сбежала. «Чего только люди не придумают, чтобы не писать диссертацию», – посетовал ректор и предложил Михаилу Васильевичу возглавить кафедру, чтобы отвлечься, но и с прицелом на факультет, чтобы были перспективы.

Тринадцатилетнюю Надю мама не забрала.

Михаил Васильевич так удивился и обиделся, что раз и навсегда вычеркнул Надину маму из жизни. А Наталью Борисовну вписал. Она упала ему под ноги. Сама. Во время гололеда. В падении сломала каблук, ногу и разорвала рукав синтетической шубы.

«Шубу не жалко, совершенно не жалко шубу», – приговаривала Наталья Борисовна, когда Михаил Васильевич нес ее домой.

«Почему не вызвали «скорую»? – строго спросила Кася. А потом сказала: – Мойте руки, садитесь ужинать. – А потом еще сказала: – Возьмите добавки». Бульон налила ему с собой в банку. И положила «пулочку» – ножку куриную. В термос налила компот: «Вернете. Мы будем в нем заваривать Наташе шиповник».

«А кто это?» – спросил Михаил Васильевич. Все мечты его были о куриной ножке. Базарной, толстенькой красавице, которую он собирался съесть в парадном сам. Один. Без Нади. Тем более что Надю кормили в школе плюс она сама умела чистить картошку…

«Наташа, которую вы принесли, сломала ногу. Сейчас мы едем в травмпункт. А вы приходите завтра. С термосом», – строго сказала Кася.

Он женился на Наталье Борисовне так стремительно, что, наверное, не успел даже блымнуть глазами. Моргнуть, значит, не успел.

А ножку – да, съел. Надя не захотела. Он честно предлагал.

У Натальи Борисовны в приданом были Кася и Боречка. Огромная квартира плюс. На Владимирской улице. Коммунальная, конечно. Но Михаил Васильевич рискнул. И пошел не только на брак, но и на обмен. Свою двухкомнатную (чешский проект, улучшенная планировка) обменял на две однушки. И предложил их Касиным соседям. Или сначала предложил, а потом завертелось?

Получилось, что с приданым пришел Михаил Васильевич. На ремонт, правда, уже не хватило. И Кася тоже… сказала: «У меня есть. Но на день черный. А сейчас – светлый».

Наталье Борисовне было тридцать семь лет. И она была девушкой.

Наде в воспитательных целях часто об этом говорилось: «Береги честь смолоду!»

«И навеки? Навсегда? А если она все-таки кому-нибудь потом понадобится?» – спрашивала Надя.

«Вся в мать!» – сердился Михаил Васильевич. И сопел.

Очень быстро в этом обмене-переезде родился Севик. Михаил Васильевич в родах поседел. И ректор, уже новый, предлагал ему краситься. Такой специальной черной краской для меховых изделий. Ну, хотя бы для начала виски́.

Наверное, от краски Михаил Васильевич стал быстро лысеть.

А когда Надина мама уехала в США, чтобы воссоединиться с мужем-циркачом, Михаил Васильевич сразу превратился в одуванчик. И облетел. И хорошо, потому что красить было уже нечего.

Кася обрадовалась очень. Как мать и вообще. Сказала Михаилу Васильевичу: «Вы теперь – Котовский».

Все думали – издевается. Но это был комплимент. И восторг. И похвала. Да. Огромного масштаба. Нечеловеческого даже.

Лучшую комнату – Наде. Сразу и безоговорочно. А кабинет – Михаилу Васильевичу. В комнате прислуги. С узким таким «горничным окном» (чтобы ни один жених к горничной не влез. И не помыслил даже. Особенно если жених – крупный дворник…).

Все было хорошо. И даже очень. И месячные к Наде пришли, когда уже была Кася. И Наталья Борисовна уже была. И жданый ужас ужасный – Надя, Михаил Васильевич и месячные – не случился. Но томно прогуливать физкультуру довелось только полтора года. Мало, конечно. Но лучше, чем ничего.

* * *

Все было очень хорошо. Наталья Борисовна говорила о Надиной маме: «Эта шикса могла бы написать ребенку!»

А Кася говорила: «Могла бы – написала бы. Но у нее любовь. В любви любой третий – лишний».

А Боречка, царствие ему небесное, – молчальник великий, но тут вмешивался. Шелестел с дивана: «Она и пишет. А письма все в КГБ идут. Вы в какой стране живете? Помните еще?»

Но даже тогда, когда Боречка умер вместе со страной, Надина мама не написала.

И Надя для себя решила: никаких. Никаких любовей. И еще решила: по гроб жизни. Вот этим всем людям – по гроб жизни. Потому что без них – что?

«Моя вина, – говорила она мужу Саше. – Mea culpa». И лысина, и Севик. Хотя Севик, конечно, был счастьем. И если бы не Надина мама, вместо Севика могла родиться диссертация. Или две. А разве это сравнимо?

Диккенса было в доме много. Бальзака тоже. Гюго пятьдесят девятого года в трех томах. Там много было о сиротстве. А в перестройку влетел Набоков. «Лолита». И ужас неслучившегося сиротства дополнился неслучившимся страшным развратом. И газеты всё подтвердили: отчимы, панели, малолетние путаны.

С Надей ничего такого не случилось. Ничего! И от этого – тоже вина. Голодающие дети Африки до сих пор мешают Наде купить лишние туфли. (Она может себе позволить. Она и автомобиль может. «Смарт», например. Или двух «китайцев». Но дети в Африке кричат: «Не смей!») Поэтому стройматериалы с поезда Надя забирала с радостью. Почти с радостью. И перла через весь город. Пыхтела и одновременно качала мышцы спины. Вечером пила очень хорошее лекарство от радикулита. И мучилась. Ей бы сразу сказать Севику его же, маленького, волшебное слово: «Отспинь!» В смысле – отодвинься. Или «отстынь».

«Отстынь» было бы даже лучше…

Красивые умные девушки с прозрачными пустыми глазами не выходят замуж за небогатых (нищих! нищих!!!), неперспективных закоханных мальчиков из интеллигентных семей. Проще взять кредит на квартиру. Дешевле снимать жилье на пару с подружкой. Особенно если она – старый мальчик с лишними деньгами.

Мариша Гришина выбрала стиль «ретро». Во-первых, диссертацию! Специальность была модная, да. Слава богу, не наука. Политология. Пиши – не хочу. Тем более что Хантингтон умер. А ведь моложе был Каси на целый год. А Кася, тьфу-тьфу, жива. Но сбежала. Мариша – в одну сторону. Кася – сразу в другую. Рук не хватило. Зла не хватило тоже.

Диссертация Мариши Гришиной – держитесь люди, а то сейчас пукнете – «Трансформация современных политических систем». У Севика тоже трансформация. Но только партий. В цивилизационном контексте. Но он – невольник. Раб лампы и папы с мамой. Попробовал дернуться: мыл автомобили, сторожил стройки, выращивал кроликов. Но убить их сам не смог. Сам не смог и никому не дал. Кролики ушли в лесопосадку. Одичали. Но приспособились. Люди говорят, что теперь эти Севикины кролики нападают на волков и собак. Брешут. Люди – брешут.

А Севика вернули в науку. Дали тему. Ректор сказал Михаилу Васильевичу: «Объясни ребенку: писать дебилам диссертации – это тоже бизнес!»

Севик согласился. Так и случилось Маришино «во-вторых». Ей было мало диссертации, она выбрала себе аспиранта.

Семидесятые годы… Ранние восьмидесятые. Очень социалистический сюжет. А ноги у Мариши были вполне клиповые. Fashion-TV. Очень современные ноги. К таким ногам ум не полагался. Но у нее – был. Извращенный, библиотечный, жоповысиживательный. Был.

* * *

– Ну, падай в обморок! Падай! – кричала Надя. – Они познакомились на кандидатском экзамене. АААА! По философии!!! ООООО! Ты когда последний раз такое видел? А слышал?! Саша, не молчи, а то я сойду с ума одна. И все пропадут!!! Смейся, Саша! Реагируй, а…

Муж Саша улыбался. Соглашался. Практически падал в обморок. Но не активно. Говорил, что устает на работе. Он был строитель. Не маляр-штукатур и не паркетчик-ламинатчик. Это всё – в прошлом. В ужасном прошлом, которое все время обгоняло будущее. Как получалось? Бежит это прошлое, что ли, по другой – короткой – дорожке? Бежит вперед и бежит. А никто ж не знает, что оно бежит. Все думают: спит и мхом поросло. Но нет.

Прошлое – наш рулевой. Наш загашник. У нас в нем всё – умение вышивать крестиком, перелицовывать пальто («перелицевать» – это вывернуть наизнанку, перешить и объявить новым. А?!). В прошлом у нас очень много полезного, которое только временно объявляется ненужным. А потом оказывается самым главным – ходить строем, выращивать картошку, сушить сухари и сидеть в тюрьме.

«Если все будет плохо, пойду красить стены!» – вот так он говорил. Догавкался! Кому сейчас нужны крашеные стены? И квартиры сейчас – не продаются.

А как ремонт у Михаила Васильевича – так приезжий дядя Вова! Надя ему все припомнила. Муж Саша вяло сопротивлялся:

– Во-первых, я там делал ремонт. Во-вторых, я архитектор и член совета директоров! В-третьих, я предлагал. В-четвертых…

– Принимается только «во-вторых»! – сердилась Надя. – Просто член. Ты. И всё!

Муж Саша, кстати, согласился. Погладил Надю по голове. Потом, как дружественный шпион, по спине. Потом как-то неожиданно даже «охапал» ее. Это тоже из «маленького Севика»: «охапать» – «брать в охапку». А дальше – всё не для Севика. Дальше из подушечного блиндажа муж Саша прошептал:

– Ты такая смешная и такая иногда идиотка, что прямо как Крупская.

– Но это же неправильно! Нелепо. Это ж дурь! Как они жить будут после этого?

– После чего? После знакомства на кандидатском экзамене? – усмехался муж Саша.

* * *

Ной. Не Ной.

И так – вся жизнь.

Кася улыбается. Кася спрашивает: «Вы бы назвали сына Ноем?» И сама смеется. Мариша и Севик тоже смеялись. Думали, что шутка. Получился Виталий. Не ной теперь. И никогда не Ной. Устная речь правильно прячет большие буквы. Большие буквы – для чтения. И для молчания. Это правильно или нет?

Со стариками не принято разговаривать всерьез. В лучшем случае – слушать, поддакивать и поглядывать на часы. Кася понимает. Была молодой. Тоже бегала. От морщин, которыми трескается кожа, от голоса, который становится кукольным. Кукольно-театральным. От интонации плача, всхлипа. Бегала. Брезговала. Боялась тлена. Легких, но не жалких, привычных слез. Слюны в уголках рта. Неопрятности. Засаленности. Пятен на синей майке. Ниток оторвавшегося подола. Дышать не могла, так ей было плохо. Стыдилась, конечно, этого. Но все равно…

Считала, что старики выживают из ума тогда же, когда уходят из тела. Не душой, а именно из тела. Когда кожа, живот, шея, подмышка – не зовут. Когда все просто имеется для ненужности поддержания жизни. А жизни уже нет.

У Каси давно не было тела. Ну кто б позарился, несмотря на гимнастику? Хоть объявление давай: «Ищу геронтофила. Оплата по договоренности». Но ум – был. И тлело даже что-то тревожное, неосуществимое уже никогда, но все равно жадное, званое. А иногда и не тлело – звенело в ней, как звенело всегда… Потому что анархия. Никакая не мать порядка. Анархия – это свобода. Конечное назначение человеческой жизни. Оно же – велюровый диван в Доме для важных ветеранов неизвестно чего.

…Велюровый диван (такая пошлость, советское богатство). Дверные петли (чудо инженерной мысли, если задуматься…). Гардины на окнах? Они же – тюль.

Тюль – явление молчаливое. Окна в тюле – прирученные. Не дырки. Не провалы в ночь. Тюль – мещанская милость. Кася спрашивает: «Тюль – она или он?»

Друзья, ответьте Касе!

Друзья молчат. Они, наверное, уже все умерли. Все, кто объявлял бойкот, кто делал ей темную, кто совал ей в руки живого таракана, а под подушку – сухой малюсенький огрызок горбушки.

Кася с семи лет в детдоме. Кася с восьмидесяти – в доме престарелых.

В очень хорошем! Очень! В рублевском, если хотите. Первый этаж, балкон, две комнаты, душ, унитаз, ванная и биде.

Биде – особенно пикантная часть интерьера.

Он стирает в биде носки и трусы. Кася сама видела.

Он приносит Касе запах с помойки. Молчит, кряхтит, не смотрит на себя в зеркало и Касе в глаза. Стесняется. Потом стирается. Но все равно – не смотрит. Садится в кресло, пьет Касин чай и опять молчит.

У Него инсульт и характер. Касе сказали, что Он потерял речь. И ум. Про ум Кася сама догадалась.

Он не ест. Ни в лаунж-баре (ага-ага!), ни «у себя». Он не мерит давление и не сдает кровь. Он шляется по помойкам, жрет отбросы, дышит как хочет и уже любит Касю. И бывший министр. Или замминистра.

Сын – олигарх. Мелкий. Не «ярдовый». Дочь – тоже. Живет в Кентукки. Вдовец. Он – вдовец. А в Кентукки – дочь. Ему семьдесят два года. Сердце как у быка. Но инсульт и характер.

Сдал себя сам. Кася – тоже сама.

Кася сбежала. Когда Мариша сбежала, тогда и Кася. Пусть-пусть. Когда две беды – это значит ни одной. Лучший отдых – смена работы. Пусть-пусть…

Касе вообще пора умереть. Если Кася умрет, Мариша забудется быстрее. И у Севика будет честная возможность плакать не переставая.

А Надя каждый день устраивает цирк. А Наташка – только по нечетным. Надин муж Саша – по понедельникам. А Михаил Васильевич уважает Касин выбор. Он бы и сам хотел умереть. Но тогда, когда его бросила Надина мама, он уже не умер, не воспользовался случаем, а теперь ему придется жить вечно. Как Касе.

Дети и внуки. У соседа – тоже. Дети и внуки.

Они бегают по дому. Вызывают врачей. Суют сестрам деньги и мобильные телефоны. Закидывают в холодильник еду. Не хлеб – бананы, икру, пирожные. Всякую гадость.

Внуки и дети делают сытость. А сытость – обратная сторона рабства. Его наградной отдел. «Жри хлеб и будь свободной». Ной. Ной говорил. А сам жрал баклажаны. Синенькие. Хотя и фиолетовые.

Касю зовут вернуться. Призывают. Умоляют. Заманивают. Севик плачет даже. Из телефона. Ага…

Но Кася не может. Она – наказание. Грехи отцов. Хотя, конечно, матерей.

Кася обещает подумать.

И думает о Марише. «Сбежала, сбежала в чужие края. Сбежала Мальвина, невеста моя…» Очень грустно. Но и весело.

Бегать – весело. В движении жизнь идет. В движении.

Кася сама бегунья. Два раза – из пионерского лагеря. Четыре – из детского дома. Два – из отчего. Три, если считать с этим.

Пусть-пусть. Пусть сосед по имени «Он» убьет ее из милосердия. В припадке болезни, конечно. Не надо, чтобы Он сел. А надо хорошенько к нему подлизаться. Выяснить диагноз. Убедить.

Такая длинная жизнь и такой в конце привет. Ной? Не Ной?

* * *

Витасик был таким счастьем. Уже в Маришином животе он различал своих. Севику высовывал пяточку. От Натальи Борисовны прятался. Замирал. Два раза так спрятался, что Маришу возили на УЗИ: посмотреть, живой ли. С одной фотографии УЗИ он улыбался. На другой сосал палец. Хмурил брови. Был занят. Еще без ресниц, без волос, а уже такой умный.

Мужу Саше прямо из утробы Витасик подавал руку. Михаилу Васильевичу тоже. Крутил дули. Это потом УЗИ зафиксировало. Михаил Васильевич лично ездил с Маришей, чтобы ей не было страшно. Две дули – качественно сложенные и выставленные прямо в экран. Анархист.

После этого Кася сказала, что Ной – это очень хорошее имя для мальчика. А Мариша сказала: «Да. Будет Виталий».

Ах, какая разница? Когда Надя в первый раз взяла Витасика на руки, чуть не забылась. Почти обморок с ней случился. До полного нечестия чуть не дошла. Да. Как сирена, включенная пупком, все в ней завопило: «Своего хочу! Этого хочу! Себе! Детей хочу!..»

Зарок едва не полетел ко всем чертям. А зарок был: никаких. Надя порченость свою знала. Гены в ней были двойного броска. Родить и бросить. У людей разные шансы так сделать. У Нади – стопроцентные. Папа – циркач. Мама – шикса.

А Витасик сладко дышал Наде в грудь, и ручка его, рученька – дар Божий, свет нетленный – сжимала Надин палец…

Столько счастья! И никаких декретов. И зачем нам академический отпуск? Мы всей семьей! Мы сможем. Это радость такая…

Никаких декретов. Никаких криков по ночам. Дети, особенно которые родители Витасика, должны работать! Писать! Маришину диссертацию Надя написала вдохновенно. За два месяца. С Севиком – тянулось. Он стеснялся. Хотел идти в науку сам.

Зачем сам, если Надя? Надя так набила руку… Политология же. Километры пустых гулких резиновых слов. Что-то сродни сектантским учениям: ни подтвердить, ни опровергнуть. И в жизни тоже – неприменимо. Совершенно.

Но Севику было стыдно. Он кропал что-то ночами. Для «немешания написанию» Витасик путешествовал по чужим постелям. И даже по чужим домам. У Каси все ночи он пел хором революционные песни. У Натальи Борисовны «режимил». Послушный, без звука. Кряхтел только по делу. По делу высаживался на горшок. Мальчикам памперсы – вред. Что-то страшное они делают с… ну, с писюном. Или половым органом, если так правильнее. Греют его, что ли. А писюну для развития нужен лед. Если нет льда, то холод. Это Наталья Борисовна лично читала. В газете. Ага. В газетах, которые читала Наталья Борисовна, писали одну сплошную правду: о ясновидящих, маньяках, маршах протеста, Памеле Андерсон и вреде памперсов для Витасикиного писюна. У Михаила Васильевича Витасик не спал. Глазел на книги. Особенно с красными и зелеными корешками. Михаил Васильевич говорил, что красным он даже улыбался.

«Дурак и красному рад», – говорил муж Саша, путая фольклор с антикоммунизмом. Это от ревности. У Саши Витасик делал все. Все, что хотел. А Надя лишний раз на руки не брала. Боялась. Но и без рук, без тела, через стерильную даль и более мелкие расстояния что-то плавилось в ней. По́том, мокрыми руками, набегавшей слюной. Надя думала – климакс. Тридцать девять лет. Вполне. Климакс как согласие небес. Договор о запрещении распространения. Вполне.

А Мариша ночами спала. Севик говорил: «Она спит как виноградная лоза. Спит и зреет. Бродит… Набирается сладости. Терпкости тоже».

Ага. Как в воду смотрел.

Муж Саша, кстати, был против сравнения с виноградной лозой. Но он вообще не романтик. И вид у него бандитский. Как у всех членов советов. И лозу он видел только в кино. Да и там – заснул…

Мариша созрела через полтора года после рождения Витасика. Это все заметили. Даже отец ее, дядя Вова. Приехал, увидел и сказал: «Что-то глаз у Мариши – левый. Второго ждете?»

Но у Мариши и правый был. Точно такой же, как левый. Налился, наконец, цветом – зеленым, до желтизны. В глазах у нее было много солнца, но и засухи, пустыни – жаркого, равнодушного, рассыпчатого света было много тоже.

Что-то праздновали. Что-то случайное, что-то вынужденное новым календарем. Надя точно помнила, что не День святого Патрика, потому что не ирландцы. И не падение Бастилии, потому что в Париж, конечно, хотелось, и они с Сашей уже совсем собрались, но еще не прониклись так, чтобы накрывать стол во имя Дантона и всех других, отрубивших ему голову.

Это, возможно, был День Конституции. Очень важный день, обозначенный выходным. Для осознания серьезности…

За столом Мариша сказала:

– Я ухожу. Ребенок, – (так и сказала – «ребенок». Не «Витасик», не «солнышко», не «птичка», не «сынок», не «свет наших очей». Просто – «ребенок». Одиннадцать килограммов. Семьдесят девять сантиметров. Привитый. Окружность головы…), – ребенок – не ваш. Я ухожу к отцу ребенка.

У нее как раз в тарелке лежал кусок запеченного карпа. Хорошая рыба. Жирная, безобидная. Но костей много. Мариша не отрываясь смотрела на эти кости, на этот кусок, совершенно не понимая, как к нему подобраться.

К людям ей было подобраться легче. Опасные кости были только у Каси. Она и спросила:

– А кто отец?

Мариша покраснела (это потом, после ответа ее все поняли, что от гордости. От счастья даже, если честно). Марина покраснела и сказала:

– Поляк.

В тишине повисли все кривоколенные переулки, узловые станции, тупики и закрытые хранилища. Из них прямо на стол проливался яд. Жизнь вообще-то надо проветривать. Выравнивать. Заливать маслом от ржавчины. С жизнью надо разговаривать. Она приручится. Не до полной собачьей домашности, но приручится. Это точно.

В молчании – только грозовые тучи. Не к ночи помянутый циркач. Судьба как испорченный телефон: на входе любовь, на выходе мягкий знак, не обладающий никаким самостоятельным звуковым сопровождением.

– Поляк. Йозеф Штурман. Я еду знакомиться с его родителями. Завтра. Они всё поняли. Поймите и вы. – Это Мариша.

– Мы с самого начала всё поняли. – Это Наталья Борисовна. Сквозь зубы. Сквозь прямую спину. Сквозь спину, годную держать небо.

– Я пойду полежу. – Это Михаил Васильевич. Тихо и воровато даже. Воровато оглядываясь. В поисках телефона. В необходимости немедленно звонить. Ректору. А кому же еще?

– Как же ты поедешь сама? Границы – это очень опасно. Там грабят! Прямо в поездах. Как же ты поедешь сама?.. – Это Севик. Как будто оглохший. Счастливый от собственной нужности. От находчивости своей. От идиотства. Счастливый, да.

– Я тоже. Завтра. В очень хороший дом. Для VIP-ветеранов… – Это Кася. Шепотом. Ее почти не слышно было. Как она это сказала, зачем? Никто не помнил. Не помнит. Не знает теперь никто.

Потому что Витасик закричал страшно. Открывал ящик под телевизором. Дергал ручками – светом нетленным, – дергал, смеялся так. А потом закричал в грохоте. И затих.

Телевизор придавил его полностью. Голову придавил. Кровь на виске. Вместо волос – тоже кровь. И вместо глаз. И вместо ресниц.

Саша…

Саши было очень много. Сторукий и стоглазый. Стоязыкий. С матюками. С телефонами. Врачами. Реанимобилями. В секунды. В мгновения. Вихрем.

Саши было много. Витасика как будто не стало вовсе.

* * *

А волос никогда не было жалко. Кудри: колечки мелкие, как умелый сигаретный дым. Пух-пух-пух. И шапкой. Можно было вычесать в косу. И бабка старалась, краснела, пукала.

«О, нагадай кози смэрть, так вона пэрдь та пэрдь. Не вертись, дура».

Волосы напоминали бабке о смерти. Бабка была поповна и попадья. А Кася была «выблядком». Бабка прятала свое стыдное прошлое матюком. А Касин нательный крест – подушкой. Такие себе схованки. Как тесто в тепле. А из него – Самсон. Далила. Филистимлянский храм.

Когда Кася, студентка педтехникума, двадцати лет от роду, дура, дура, дура, сказала, что Александр Матросов – это Самсон наших дней, ее почти выгнали из комсомола.

Такая гадость…

Бабка умерла летом тридцать второго. Касю за это наградили путевкой в пионерский лагерь. До города везли на подводе. В городе сгинула мамка и ходили трамваи. Еще был вокзал. И паровозы. От города в лагерь Кася ехала на паровозе организованно. В вагоне было много таких же, как Кася. Награжденных. И у всех умерли бабки. Или сгинули мамки. Наверное. Потом всех посадили в грузовики. И с песнями.

Ной сказал: «Я тебя заберу…» И не забрал.

А волос не было жалко ни капельки. Касю обрили наголо. Тетка в галстуке сказала:

– Вшей больше, чем волос. – И еще сказала: – Будешь лысая, как колено.

А Кася сказала:

– Как батя буду.

– А батя твой кто? – спросила тетка в галстуке.

– Котовский… Не знаешь, что ли?

В пионерском лагере карцера не было. Но куда-то же Касю закрыли? Замки́-то были? Щеколды? Крючки? Чтобы наказывать за вранье, обязательно нужны крючки.

В охрану поставили взрослого, но городского. Ноги голые, штаны короткие. Не страшный. Смешной. Пионэр.

Закрытая Кася кувыркалась. Приседала. Садилась на шпагат. Отжималась от пола. На ладонях. И на кулаках. Потом замерла.

– Ты что? – перепугался городской.

– Лотос, – сказала Кася. – Японская гимнастика.

– Меня Миша зовут, – буркнул он и покраснел.

А каждый бы покраснел. Кася – лысая, семи почти лет от роду, из тела только кости, из одежды – синие трусы и майка. Майка – серая, застиранная. Форменная. Майку выдали для спортивных мероприятий. Сидеть в тюрьме – это «по-ихнему» спорт. Хотя Кася думала, что не спорт.

Тюрьма – это область мечты. Все приличные люди сидели в тюрьме. И Ленин. И батя. Даже бабка сидела три дня.

– Меня Миша зовут. Я поэтом буду.

– Зачем?

– Как? Воспевать!

– По пьянке? По пьянке все поют. Не перекричишь…

– Поэт – это когда стихи.

– А на турнике ты сколько раз подтягиваешься? – спросила Кася.

– Уж побольше, чем ты, – хмыкнул он.

Никто не подтягивается больше, чем Кася!

– Выводи! – потребовала она.

– Куда?

– На расстрел.

Миша вывел Касю. Сначала к турнику. А потом, после позора (он проиграл, да! Пятнадцать раз – разве подтяжка?), вывел к дырке в заборе. И рубашку свою притащил, и штаны, и веревку, чтобы подвязаться, и адрес в Ленинграде.

Но зачем Касе Ленинград?

Ной обещал забрать. И не забрал. Кася пошла в город. Нашла вокзал и паровоз. Притворилась внучкой, притулилась к пьяненькому дедку. Просочилась в вагон.

«Эй, хлопец! – кричали ей. – Куда лезешь?»

«У меня вши. Я с дедушкой!» – кричала она.

Никто не хочет вшей. Если у тебя вши, рядом образуется много свободного места. Вши – это даже больше, чем деньги.

Паровоз отвез Касю не туда. Она села в другой. Тоже притулилась. К тетке с яблоками.

И опять не туда.

Потом додумалась. Спросила у милиционера на вокзале: «Нам с мамкой в Ольгинку. А большой город рядом с нами – Харьков. Так куда садиться?»

Двадцать девять целых дней. И полдня в добавку. Вот сколько ехала.

В детдоме уже из-за этой дороги Кася никак не могла осилить арифметику. «Поезд проехал пятьдесят километров за один час. И вернулся на место с той же скоростью. Сколько времени он ехал назад?»

Назад можно ехать сколько угодно. Очень долго. И даже предолго. Это очень зависимое дело – вернуться назад.

И не факт, что попадешь туда, откуда уехал.

Села не было. Лужа, в которой купались утки и гуси, – была, дом за лужей, где Гришка, как напьется, всегда бил жену, гулящую Катьку, – был тоже. Сельсовет в перестроенной церкви – стоял. Распахнутый, расхристанный. Пыль от ветра – да. Запах сырости из бабкиного подвала. Мешок картошки, заваленный досками и тряпьем… И никого.

Кася кричала-кричала, а потом взяла мешок и пошла назад. В город.

Милиция нашла ее на дороге. Дядька-милиционер рвал из рук мешок. Кася кричала: «Ной! Ной! На помощь! Не отдам!»

И не отдала! Так и сидела с мешком. Мише-поэту потом сказала: «Была подследственной. Никого не выдала!»

Не выдала ни мамку, ни бабку, ни сгинувшее село.

Из пионерского лагеря Касю никто не забрал. Забрал Детдом. Двоюродный брат Мойдодыра.

* * *

Весна покажет, кто где срал. Это Надина грубость для личного пользования. В грубости много свободы, если она от ума. Если дозами, внутри и по разрешению. И глупости в ней нет. И вообще…

Внутренний голос – его ж никто не воспитывает. Ну не слышала Надя в своей голове ничего вежливого для личного пользования. Ну никогда чтобы «Вы, Надежда Михайловна, в этом случае непростительно ошиблись. Вам стоило бы пересмотреть свой поступок с точки зрения общечеловеческих ценностей».

«Дура, дура, дура ты, дура ты проклятая…» – и это в лучшем случае. Наверх, в звуки, все выпаривалось до стерильности. Будьте любезны, логика дискуссии в теории цивилизации… И чем больше выпаривалось, тем плотнее, тверже оставался осадок.

Угу. И так у всех.

У всех?

Весна показала. Показала, кто, где и зачем срал.

Нейрохирург (борода, усы, очки в тонкой прямоугольной оправе, перегар, табак, халат, лопнувший под давлением круглого, как мяч, живота) сказал:

– Кровь сдайте. Сколько сможете, столько и сдайте. Пригодится. Хотя операции не надо. Ничего нашего тут нет. Череп раскололся как горшок. Есть перелом в височной области. Есть в основании черепа. Сейчас в коме… Вы не родители?

– Нет, – сказал муж Саша.

– Мы – родственники, – объяснила Надя.

– Ага. Глубокая. Глубокая инвалидность. Это в случае, если он придет в себя. Вам это надо? А шансы, что придет… В общем, мало шансов. Может, и к лучшему? – Он улыбнулся. Этот нейрохирург. Как будто заговорщик. «Вы понимаете. Мы понимаем. Так не будем длить наши мучения».

– Ясно, – сказал муж Саша. По лицу его было видно: хочет убить. Хочет убить, но даст денег. Как член совета директоров муж Саша лучше всех понимал систему заложничества. Когда над тобой издеваются, надо платить. Когда издеваются сильно, надо платить больше. Надо платить столько, сколько стоит твое дело. Но ни копейкой больше. Муж Саша потом сказал Надежде Михайловне: «Я думал, садисты идут только в проверяльщики. А вот…» А Надя ему в ответ легко ударилась в крамолу: «Все бюджетники – садисты. И нас можно понять…»

– Идите домой, – ласково сказал бородатый врач.

– Не… – покачал головой муж Саша. – Вы мне кроватку, кушетку найдите тут… В ординаторской не надо. Лучше прямо в палате, но я все понимаю, поэтому в коридорчике. Или я свою привезу. Вдруг Витасик усрется? В говне ж лежать будет? Во… А у него жопа, знаете ли, склонна к покраснению. Нежная очень жопа.

– А вы точно не мать? – спросил доктор.

– А вы что, и анатомию тоже по блату сдали? – спросил муж Саша. Дернул за ремень. Себя, не доктора.

Надежда Михайловна ахнула и замерла.

Он вообще спокойный был, муж Саша. Нудный. Ладно, пусть настойчивый. Предсказуемый, как его любимый генеральный план реконструкции северных пригородных районов. Ничего такого и никогда. Даже болел по расписанию: осенью – радикулит, весной – острая вирусная инфекция. Как часы и вне эпидемий…

Замерла, но зашептала быстро-быстро:

– Ты что, бить его собираешься? Ты что? Саш? А?..

Тишина. Йод. Хлорка. Зеленые стены. (Цвет надежды? Хороший же знак?) Сквозняк. Плохое освещение. Желтые лампы. Высоко, у самого потолка. С уборкой – не достать.

– Иди домой, Надь, – сказал Саша. – Иди…

Надя закивала быстро-быстро. Потом кровь сдала. Тоже быстро. Даже в обморок не упала, хотя очень хотелось. Обморок во спасение. Но – нет.

Сдала и ушла.

* * *

Ной Краковский был анархистом. Его папа, Ламех, не дожил. Такое счастье. Ни до трех арестов сына, ни до революции, ни до чего такого страшного. Умер по время погрома. Вздохнул и умер. Ной даже не успел ему сказать, что уже анархист, что уже не мальчик, но муж, муж Доры, и что впереди – светлое будущее.

«Государство – машина насилия, – говорил Ной маленькой Касе. – Это только принято думать, что без государства никак. Оно лишает нас права на вдох, потому что старается поднести спичку на выдохе. Оно кормит некоторых, но грабит всех. Ясно?»

Кася кивала. Отчаянно соглашалась. И все запоминала: до капельки, до веревочки, до ниточки, до пушинки, севшей ему на «спинжак». «Пиджак, дура!» – говорил он ласково. Она снова соглашалась. Да.

Она и теперь соглашается. Государство – враг. Обманщик и насильник. Надо быть начеку. В партизанах. В подпольщиках. Кася всегда была в подпольщиках, и государство ни разу ее не обмануло. Ни одной денежной реформой! А потому что никаких денег на книжках. Никаких облигаций, демонстраций и проституций. Золото. Антиквариат. В маленьких формах. В очень маленьких и очень дорогих. Крупа. Мука. Сахар. Соль. Спички. Это в больших. В промышленных. И мыло. Хозяйственное и дустовое.

Банкам Кася не доверяла тоже. Но несколько сейфов-ячеек абонировала. Мыло. Вот там как раз она держала мыло.

Очень хотела увидеть лица погромщиков. Каких-нибудь новых большевиков, которые придут, вскроют, а там – дуст…

Ной сказал, что Кася – не выблядок, а очень может быть, что дочь самого́. И даже скорее всего дочь. И что погиб он здесь, неподалеку, заделывая Касю – единственную свою и неповторимую наследницу.

«Кого? Кого? Кого – самого́?» – подпрыгивала Кася и закрывала глаза, чтобы сразу, быстро, увидеть. Увидеть с той стороны глаз, где никому не видно. Только ей.

«Котовского, конечно! Мы с ним – ого! Воевали! Ого! Мы с ним – анархисты!» – брехал Ной.

Брехал, точно. Бабка так и сказала ему в глаза: «Тьху, пес. Брехун. А еще председатель…»

Но Кася верила.

Ною многие верили. В то лето, когда бабки не стало, Ной разогнал все село. Кого уговорами, кого прямо маузером в нос. Всем выписал справки от сельсовета – и айда в город. И чтобы вы сдохли, но в город. С доку́ментами. Но без коров-кормилиц. Голыми выгнал. А в самый главный сельсовет, в Кремль, написал, что, мол, так и так, села, извините, нет: все ушли на стройки пятилетки, в колхоз очень бы желали, но не сможем.

А ему что? А ему ничего. Он же анархист. Два раза за это отсидел. Первый еще при царе: грабили богатых, отдавали бедным. С батей Касиным, с Котовским. Во второй – за Сакко и Ванцетти, за международную анархическую солидарность. Ной листовки про них написал. Восемь экземпляров от руки. Мол, свободу американским гражданам Сакко и Ванцетти! Три года дали. А когда отпустили, в Одессу он уже не вернулся. В Одессе было государство. Вокзалы там, милиция, почта. Приехал в село. К теткам – Аде и Циле. И сразу в председатели! Авторитетный был. Плюс еврей. Сельчанам его было, в случае чего, не жалко. А предыдущих председателей, которые сильно проворовались и в суде во всем признались, было жалко. Свои.

Это потом… Потом… После Мойдодыра все прояснилось. Что колхоз распустил нарочно, за задумкой, что с голоду у них в селе никто – никто! – не умер. Не было голода. Некому же было голодать! Смерть пришла, а нас нет…

Сам Ной сбежал последним. Ему не до Каси было совсем.

Но Дору свою – нашел. Потому что – любовь. Потому что в Доре все дело было. В Доре, а не в Касе.

Кася спешит. Хочет захлебнуться, но цедит. Внутри – плотина. Если прорвется, то кто что поймет? «А надо, чтобы поняли?» – думает Надя.

Надо.

Ной как зеркало, разбитое на кусочки. В каждом кусочке – Кася. И ртуть. Его не собрать, это зеркало. Оно убьет раньше, чем сложится. Как убило Касю.

Да. Ною-председателю было тридцать два. Хлопчик. Вьюноша. Товарищ, конечно. Плюс гражданин. А Касе – она с двадцать шестого – четыре. В тридцатом году – четыре. Почти пять. Она все помнит. Как глянула на него в первый раз. Как обмерла. Как зарок дала – расти над своими показателями в два раза быстрее нормы. Как загадала: «Пусть не умрет от старости. Пусть дождется».

В Касины четыре Ной был старый. В Касины шесть – помолодел. Прям жених стал. «Я тебя заберу. В память про батю твоего, ага?» – подмигивал. Выпихивал. На подводу подсаживал. Сам! Сам! На вокзал вез. И Кася сделала вид, что укачалась, закашлялась, зачихалась, а он рубахой своей всё сопли вытирал, вытирал. Посмеивался: «Ты, главное дело, про зарядку не забудь! Тренируйся и закаляйся!»

«Как батя?» – шептала Кася. Или не шептала? Кричала прямо в ухо ему. А в ухе – волосы. Черные черви. Лес. Огромное ухо. Кася могла бы поместиться в нем вся.

А он – брехун! Брехун! Брехун проклятый. Колбаса!

Нет, колбаса – это уже потом. Это уже когда детдом под Москвой. Когда изобилие и большие магазины. «Колбаса краковская». Кася специально ходила это читать. Краковская! Из колбасы ей улыбался Ной. Свинина! Говядина! И свиная грудинка! Ной…

Ой, не надо… Они вообще могут улыбаться из любого говна! Это безобразие, конечно, надо себе запрещать «как отраву для человеческого желудка». Но Кася не есть ходила! А на свидание. Ну?! Скажи что-нибудь…

Дети, ответьте Касе!

Дети…

Потом выяснилось, что у него были дети. Да! Он родил себе детей с этой проклятой Дорой, не признававшей зарегистрированных браков. Он выпихнул Касю и родил себе детей: мальчика и девочку. Не мог подождать!

И он никогда не искал ее. И не собирался.

А Миша – нашел. Приезжал. На поезде! Из самого Ленинграда! С билетом! Назывался старшим братом. Касю не жалел. Ни в коем случае. Ездил для турника. Чтобы быть готовым к труду и обороне. Встать в строй, влиться в ряды. Если честно, переподтянуть Касю хотел. Но куда ему было до Каси. Поэт…

Краковский! Кася всплескивает руками. Сердится. Вдруг приседает: десять, одиннадцать, двенадцать… сорок пять. Дыхание не сбивается. Кася – тренированная старуха.

Краковский! Нет, ну кому нужна такая фамилия, чтобы даже Миша (глист же, глист и заморыш!) через запрос от комсомольской организации – де, хотим собрать воспоминания о солдатах революции, воевавших в отряде Котовского… (Кася молчит, но плакать не будет! Ей некогда сейчас. Ей надо быстрее – до сути. Но ведьмак-леший, дух домовой водит… Прячет. Запугивает временем, которого Кася никогда не боялась. Нет…)

…Зачем такая фамилия, чтобы даже Миша мог его найти?

Нет. Анархист в этой стране должен быть Ивановым.

* * *

Все подружки – по парам. Это из песни. Уборщица тетьМаша с Надиной работы пела. Все институты мыла и пела. В каждом кабинете был институт. Раньше в целом здании – один. Экономики социализма. А теперь в каждом кабинете – разные. Стол, стул и институт. Одно время соревновались в названиях. Вы нам – «мирового рынка и проблем анализа», мы вам – «технологий, стратегий и бизнеса», вы нам – «ценностей переходного периода», мы вам – «механизмов и регуляторной политики». А песня была одна: «Все подружки по парам в тишине разбрелися, только я в этот вечер засиделась одна…»

ТетьМаша – одна. А Надя – нет. Надя как раз по парам.

И Мариша. И Наталья Борисовна. Все.

Вернулись из больницы (какое домой? Какое? Надин дом – тут. Здесь. Как правильно?), Мариша сразу стала посуду мыть.

Это так бывает с людьми. Ритуальные действия. Пока чистим зубы – живем. Посуду моем – живем. Трава – главный признак смерти. Если прорастает повсюду трава, то всё… Конец. Нас нет.

А Мариша была. Мыла посуду. Сказала:

– Не хочу после себя грязь оставлять!

Севик сказал:

– Давай я.

Она улыбнулась, мягкая такая, пахучая, как банная губка:

– Давай… Мне еще собираться.

Надя схватила себя за горло. Горлом шел крик: «Ах ты, сука подзаборная, сука, на́волочь!.. Ах ты проклятая, говном напхатая!.. Сука!..»

Крику не хватало слов. И пространства. Он шел внутрь. Спазмами останавливался в животе. В коленях задерживался дрожью.

«Ну давайте же… Ну кто-нибудь, – просила Надя молча. – Там же мальчик – сопли сладкие, попа, склонная к покраснению… Ну же! Вы же!..»

– Мы его заберем, – сказал Севик. – Вернемся из Польши и заберем. Врач сказал, что нам там делать сейчас нечего. Мариша за три дня одумается. Мы вернемся…

Наталья Борисовна подошла к Севику, чашку подала, две вилки, крышку от сковороды. И хрясь его по морде.

А он – ничего. Мышка в банке. В скафандре прозрачном. Внутри вроде Севик, снаружи – идиот. Посудомоечная машина. Без совести, зато с хорошими техническими характеристиками. Сказал:

– Займете мне на самолет? Я раньше прилечу и на вокзале Маришу встречу, а?

Что? Спрятать его паспорт? И разорвать на куски? Сжечь в раковине? Ночью? Вместе с открытой шенгенской визой для научных командировок? Работника – тоже сжечь? Что? Вернуть железный занавес? Выкопать Брежнева из-под Кремлевской стены? Выстрелить ему в живот, чтобы мучился долго? Севику выстрелить, не Брежневу же, конечно…

Что-о-о-о-о?

– Деньги в серванте, – сказала Наталья Борисовна. И вызвала «скорую».

– Вам тоже плохо? – участливо спросила Мариша.

Гвозди. Гвозди бы делать из этих людей. Вот с кем надо было идти в революцию! Вот кого надо на передовую. И главное дело, под танки не жалко. Им под танками самое место.

…Кася потом скажет Наде: «Не суди. Любовь – это жестокость. Весь мир в одном человеке. Не суди, если не знаешь. Тебе повезло, если не знаешь…»

А плохо было Михаилу Васильевичу. Позвонить ректору и «сказать такое» он не мог. Разговаривать не мог тоже. Он слабый был в семейных разговорах. Сразу искал тень и валидол. Линял в цвет кушетки. «Скорую» – обязательно. Тоже ритуал. Ритуальный приезд: проходите сюда, вот чистое полотенце, аппарат Рива-Роччи у нас свой, шприцы есть, сознание не терял, гипертоническая болезнь – да, на пенсии, но работает…

Вся бригада мыла руки. Да. Это не потому, что Михаил Васильевич – профессор, заслуженный весь человек. Кого сейчас профессором испугаешь? Мыли руки, потому что Наталья Борисовна платила всегда. И кормила даже… Салфетки… Накрахмаленные.

– Я с Мишей, – сказала Наталья Борисовна. – Мне сейчас с Мишей надо… С Мишей…

– А я с Маришей! – с вызовом так, грубо, очень по-детски отозвался Севик.

А Надя все держалась за горло. Хотя крик стих… Улегся, как ветер.

Все подружки – по парам, в тишине разбрелися…

– А где Кася? – спросила Надя. – Где Кася?!!

* * *

Дора была удивительной красоты женщина. И везучести необыкновенной. Это и на фотографиях даже видно. Красоту ее видно. Крупность. Гладкость.

Знаете, дети, по-украински «гладкий» – это то, что по-русски «толстый». То, да не то… Гладкий – это восторг и упоение. Мясо, сало, здоровье, свет. Кожа… Ну с чем сравнить? Вот эти программы о ремонтах вы все смотрите… Вот кожа – как натяжной потолок. А цвет – бежевый рассвет в Сахаре.

Там под ней сила сильная. Молочные реки и кисельные берега. Дора спиной могла дом закрыть. Мазанку. А если руки расставит, то и все человечество.

Кася улыбается. Шутит. Но и злится тоже.

Человечество. Конечно. Дора была старше Ноя на семь лет. Бабка же… С Касиным возрастом ни в какое сравнение. Но разве ж он, подлец, этим мерил?

В Вене училась. Потом в Женеве еще. На врача. А в Одессе было много богатых евреев. Богатых и прогрессивных.

Дора роды могла на одной ноге принять. И баррикады тоже любила прямо из ничего строить. Уже и революция кончилась, а она все листовки строчила. Письма товарищам в Париж, в Прагу… У нее много товарищей было в эмиграции. И с Сакко и Ванцетти – это она! Она Ноя под статью подвела. Приехала: здрасьте вам, любовь всей жизни, долой узурпаторов, все жертвою пали, а ты, Ной, только о постельных делах. Он ей в доказательство от руки переписал. И сел, как идиот. На Привоз потому что понес, «своим людям» показывать.

А Доры и след простыл. Он ее не выдал, конечно. Но после разгона колхоза нашел, за волосы оттаскал. Таскал и плакал. Таскал и плакал. А ей сорок лет уже было.

Бабка Касина в сорок лет и глаз свой ехидный прятала, и юбку не задирала. Молилась, матюкалась и голову Касе всяким хламом – Олоферн, Дебора, филистимлянский храм, – забивала.

В сорок лет стыдно! Стыдно! А Дора – родила. Раз и два. Но кто тогда знал, что сорок – это только половина ее жизни? Кася, например, очень рассчитывала, что Дора, как бабка, по лестнице вверх. Или вниз. Ступенек на пять. Ну на шесть… И всё: скорбь всего прогрессивного человечества. Прощальные залпы и салюты.

Жить в расчете на чужую смерть – это как? Это как государство, дети! А Касе – позор. Утратила бдительность на личном фронте. А государство – в атаку. И получилось, что в общественном Кася всегда поперек. А в личном – в ногу! Ать-два. Маршем.

Только государство жило себе в расчете на «всехнюю», всеобщую смерть. А Кася – в личном расчете. Исключительно на Дорину.

И столько удачных моментов было. Не с Касиной подачи, спаси и сохрани! Кася и не знала тогда ничего. Потом уже считала все свои упущенные мгновения. И складывалось все так хорошо! Но без учета Дориной везучести. В пятьдесят лет ее вместе с детьми забрали. Считать умеете, дети? Кто забрал, куда… Фашисты забрали. В концлагерь. А в сорок шестом, уже без детей, – наши. Отфильтровали и перевоспитали. На всякий случай.

И никто тогда о ней ничего не знал. И Ной думал, что больше ее никогда не будет. И Кася думала, что никогда… С сорок второго года ни слуху ни духу. Ничего. В таких условиях легче поверить в смерть, чем в жизнь.

Такая большая государственная победа! Два монстра – нажрались своими и чужими гражданами. И на бочок. И по новой. Государства, дети, – это такие минотавры… И Кася – тоже. Была тогда минотавром…

…На «Флору» Тициана. Дора была похожа на «Флору».

Кася помнит, как искала подарок на юбилей подруги – инспектора роно. А ничего не было. Сувенирные чебурашки, и те шли с нагрузкой в виде копии гранитного монумента «Слава павшим героям». И тут прямо в глаза – подносы. Продавщица из-под полы достала. Из-под прилавка. По блату. Спекулянтка. Молодец. Подносы чашек на пять, металлические. Грузинские, наверное. На одном «Мадонна со щегленком», на другом – Дора собственной персоной. И смотрит прямо на Касю. С одной стороны – вроде с укором. С другой – как на пустое место.

Кася взяла два подноса. «Мадонну» – на юбилей. Флору-Дору – себе. Сейчас в кладовке. В старом чемодане. Под Севикиными ползунками.

Но если хотите…

– Я одна здесь, – говорит Надя.

– Это ты так думаешь. Одна! – фыркает Кася.

«Если хотите, можете достать. У меня теперь есть другой. Там и Дора, и Ной, и я. Все в галерее Уффици.

Может, и не понравится никому. Но я – Юдифь. Выкапанная. Через «а». Как две капли воды. Только Юдифь у Боттичелли рыжая, а я – черная. Раньше была – черная.

А Ной – Исаак. Орет, пугается, но смеется. Ужас у него на лице только для Отца. А если рот ему ладошкой прикрыть, только в глаза смотреть, то смеется… Издевается. «Жертвоприношение» картина называется. Микеланджело Меризи по прозвищу Караваджо.

Красивый. Он такой красивый… Никто не знает. И не знал…

Не в старости об этом говорить? А когда? Доре не было стыдно. А мне почему?

И не в старости дело!»

Кася смеется. Смотрит на себя в зеркало. Вдох-выдох. Медленно. Со вкусом.

– А фамилия Доры была Штурман. А сыночка их звали Йося. Девочку Берта. Но Берта сегодня ни при чем. Ясно?

* * *

По-английски «кома» – это запятая. Только по-английски с двумя «м». Да.

А по-украински – с одним. Кома – это запятая. Разделитель между позади и впереди.

После запятой обязательно еще должны быть буквы. Иначе это неграмотное использование знака.

Это Надя так сказала мужу Саше. А он сказал: «Значит, наш мальчик в троеточии. В эллипсисе…»

Надя потом в словаре посмотрела. Точно – ellipsis.

Умник. Пирожки Надины ел как вату. Ел и даже не знал, с чем.

Мариша уехала поездом. Севик – самолетом. В аэропорту сказал Наде:

– Я хороший. Ты не думай… Я его не брошу. Я знаю, какими вырастают брошенные дети-инвалиды… Я по телевизору видел…

Надя сказала:

– Я не думаю…

Еще хотела сказать, что они разными вырастают, и что Севик мог видеть не только по телевизору, и что она, Надя, не такая…

Но кому говорить? Она в этой драме – лицо второго плана. С претензией, конечно, на «Оскара», потому что это не каждый может: не мешать звездам своим эпизодом.

Все-таки есть разница между «самоустраниться» и «самонесущестовать».

Вот и муж Саша… тоже…

Ошибся адресом. Шел в институт экономики за генпланом, а попал прямо на Надежду Михайловну, которая стояла на стуле и поливала цветок. Цветок на шкафу. По прозвищу чахлык невмырущий. У него и света там не было, и воздуха… Ничего. Зато фамилия – тещин язык. И это многое в его живучести объясняло.

«Я помогу вам упасть со стула», – предложил муж Саша. Еще не муж, конечно.

«Это не имеет смысла», – сказала Надя.

«Зато будет весело».

«Мне и здесь весело».

Он не был хулиганом. И вульгарным не был. И пьяным. Это очень редко просто бывает, когда хочется так обнять человека сразу, чтобы забрать его себе. Нет, у детей это часто. Но ненадолго. А у взрослых – редкость, потому что перед объятиями есть всякие обстоятельства. Потом выясняется, что они не имели никакого значения и что надо было обнимать, бросать, бросаться…

У мужа Саши просто не было обстоятельств. Он сказал Наде, стоящей на стуле: «Я чистый как банный лист».

«А я – нет», – сказала Надя. Надежда Михайловна. Бывший старший научный сотрудник. Теперь немножко доцент и руководитель проектов. Всяких никому не нужных проектов.

Он так удивился, муж Саша, что обнял Надю за ноги. Лицо к коленям, щека к колготкам. Ну и снял со стула. Аккуратно.

Воспитание настаивало на том, что до́лжно крикнуть: «Как вы можете?! Что вы себе позволяете?!» Но организм временно попал под дождь. Организму залило водой все органы, системы, схемы и соединения. Неповрежденным остался, как ни странно, ум. Ну или что-то похожее на ум, что-то внутриговорящее.

Внутришепчущее. Внутрипоющее.

Чужой мужик. А нос, собственный, свой, уже в его пиджаке. Свернулся немножко набок. Носу неудобно. Но все остальное – дома.

Не страсть. Не любовь. Просто – дома. Это у всех так бывает?

Надя спросила у Натальи Борисовны:

– Это у всех так бывает?

Теперь только спросила. А она (усы! Усы! Можно их хотя бы красить, что ли? В блондинку?), она прямо лицом просветлела, глазами. Не карие вишни не мигали и слезились, а почти по-Касиному – рассвет в Сахаре. Только не в блеклость рассвет, а в яркость, в наглость его оттенок был.

– Дома? – Она усмехнулась. – Я с Мишей каждый день как в бою. Как в строю. Я как на параде Победы. И ненакрашенной меня никто не видел! И под ноги ему я сама бросилась…

– А перелом? А перелом до броска уже был? Специально? Это ж больно как…

– С ногой повезло просто! Сказочно повезло! Случайно вышло, но как повезло… До сих пор на погоду крутит. Я прихрамывать начинаю, а Миша умиляется. Я к старости с палкой буду ходить. Уже запланировала себе одну. Приглядела даже. Но тут – туфли. И туфли мне захотелось больше… А Витасик? Он… Витасик?..

Между. Между жизнью и нежизнью. Между палочкой и туфлями. Между всеми. А всех – нет…

– Глубоким инвалидом, Надя. Глубоким! Мы не справимся. Мне шестьдесят…

– Больше пятидесяти не даешь, – автоматически, не умом, телом ответила Надя.

– Да. В пенсионном фонде не верят. Просят удостоверение. – Тоже автоматически. Наталья Борисовна запрограммирована на комплимент не хуже, чем компьютеры Билла Гейтса. – И Мише… Ему…

– Я знаю, сколько Мише.

– Ему лучше умереть. Врач сказал, что ему лучше умереть.

– Михаилу Васильевичу? Зачем?

– Тьфу, дура какая! Мише лучше жить, потому что я без него – никак. Мне без Миши, знаешь… Палку я присмотрела, чтобы ему… – Наталья Борисовна заплакала.

Учись, Надя. Лицо сразу детское, нос шмыгает соплями, кожа натягивается солью, ни одной морщины. И реки, реки теплой домашней воды. Пригреть! Спасти! Обезвредить!

– Значит, умереть лучше Витасику? – уточнила Надя.

– Дом инвалидов. Или вы готовы? Ты и муж твой… Саша?

Не готовы. Не готовы. Не готовы.

Еще стоя рядом со стулом, еще не оторвав нос от пиджака, Надя сказала ему: «Детей не будет. Я их брошу. У меня – гены. Мне нельзя. Ладно?»

Он сказал: «Ладно. Да. Пусть…» Еще сказал: «Посмотрим».

И вот теперь гены – да. Надя, добрая, хорошая, подельчивая, послушная, взрывная, но отходчивая, еще красивая, еще почти честная (мало, мало приходилось врать; диссертации как бизнес – не в счет). Надя – вся прекрасная такая, как для внутреннего, так и для внешнего употребления, в собственной душе видела собственное омерзительное, подлое, жуткое, глухое, упрямое согласие. «Лучше умереть. Ему лучше… Не возьмем. Лучше… Витасику лучше умереть…»

А Севик прислал эсэмэс. Долетел, значит, приземлился. А в эсэмэске было: «Забудь. И удивись».

Да. Это из старого. Надя забирала Севика из детского сада.

«А кем я буду на утреннике, как ты думаешь?» – важно спросил он.

«Волком». У Нади в кармане пальто уже были слова, которые надо выучить «быстро и срочно».

«Ты знала?! – Севик остановился, отвернулся и засопел. – Ты знала?!!»

«Угу», – сказала Надя.

«Забудь! – приказал Севик. – Забудь и удивись. Ну, так кем я буду на утреннике?..»

Забудь и удивись.

– Я постараюсь, – сказала Надя. Надежда Михайловна, удочеренная Краснобаева.

* * *

И не Кася. Любка. Любовь.

Можно начинать смеяться.

Кася хихикает. Кашляет. Не плачет. Куда там?

Старики – всегда мебель. Они как велюровый диван: не выбрасывать же, пусть достоит, пока не сломается. Да? Немножко ветошь, немножко традиция. Плюс польза некоторая. Живая душа, цветы полить, чайник поставить…

Старики как почтальоны, официанты, таксисты. Люди, которых нет. Старикам надо наниматься в киллеры. Не модно? Тогда в шпионы.

Хотя на киллера определенная надежда есть. Сосед – ходит. Дышит. Стирает носки в биде. Ромео, ага…

Ромео, который убил (убьет! убьет!) Джульетту. А разве нет? Их бы на допрос в НКВД. «Как вы убили свою сожительницу? Что было орудием твоего преступления, говори мерзавец!» – «Что-то… – Это Ромео сопит, слышите? – Я убил ее своей дурью, я убил ее верой в смерть и собственной смертью!»

В дурдом Ромео, в дурдом для престарелых!!!

Ну вот… Миша узнал адрес. Город с таким смешным названием – Часов-Яр. Далеко. На паровозе надо было ехать. А чтобы ехать, сбежать из детдома. Ненадолго.

Сбежать – плевое дело. Были бы деньги. Миша денег дал и сам в хвост увязался. Сорок первый был год. Май.

Могла бы быть любовь. Миша – чудный, налитый уже… Или о мужчинах так нельзя? Жилистый, но налитый. И глаза – прощающие, не жадные. Что бы Кася ни делала – всё так, всё с пониманием. А Касе – пятнадцать. Как самовар Кася, накрытый сапогом. И чужая. Ноева Кася. Ноева Любовь.

Только смотрел. За руку даже не взял. Но и сестренкой – никогда. Не назвал.

А приехали – остался ждать на скамейке возле райсовета. Деликатный. Перед институтом работал чертежником на Харьковском тракторном. Интеллигент. Хотя и без шляпы.

Кася улыбается. И Миша улыбается ей.

С небес, откуда еще? Кому не видно, Кася не виновата.

Воскресенье было. Пыль. Там завод доломитный в городе сдали. Построили. И куры, конечно, с гусями посреди улицы.

Кася к фортке подошла. Калитка! Мы так калитку называли. И замерла. Что сказать? Как войти? Сердце прыгало, как собака. Собака с той стороны забора. Дурной пес. Не охранник. Играть с Касей лез.

Долго ли коротко ли… Два часа стояла. Дора. Рыжая старая прекрасная Дора кричала: «Йосик, Берта!» Подходила к забору. Кася – за куст. «Йосик, Берта! И шоб вы пропали, идите кушать, кому сказала!»

Дора по-французски могла, по-немецки могла. А тут притворялась. Простилась. Шутила, может. Местечковая жидовка с кожей поросенка. Знаешь, какая у поросят кожа? А ум? О-о-о!

Ной вышел из хаты. Потянулся. Пузо почесал. Был похож на жердину. Но кто сейчас знает жердину? На трость. Это понимаете? И пупок у него всегда был немножко наружу. Копейку в него не спрячешь. Плохо вязали. Не себе же. А вокруг пупка – пуговка. Как на драповом пальто: крупная, дутая, обшитая тканью и «наетая» жизнью.

Он подошел к Доре и стал ее нюхать. Дышать ею. Это не всем понятно. И не у всех было. У Ноя с Дорой было всегда. Она была его воздух.

Это больше, чем дети, чем всё. Поверьте Касе.

Ной, кстати, увидел ее. «Тебе кого, девочка?» – спросил.

«Никого», – сказала Кася. Любка тогда еще. Любовь.

…«Не реви! – сказал Миша. – Не смей реветь! Сядь и вот… Ешь пирожок!»

«Пусть он меня никогда не найдет, пусть никогда! – всхлипывала Кася. – Даже если захочет, то никогда!»

«А я?» – спросил Миша.

Уши в отношениях между мужчиной и женщиной – орган лишний. И что бы ни говорили… Уши – ни при чем! Они эгоистичные очень. И дырчатые. Ненужным людям не надо сотрясать воздух. Это бесполезно. Хотя и жалко. И еще… Глухота – не старческая болезнь. Ничего подобного! Просто в какой-то момент становится слишком много ненужных людей. А их зачем слышать? А?

«Ты? – Кася вытерла слезы. – Торжественно клянусь, что ты всегда будешь знать, где я, что я и как со мной».

Когда Любка стала Касей, Миша уже был на фронте. Батя его погиб сразу. А мама – нет, ничего, слава богу. Ей Кася и написала. Так мол и так. Эвакуировались с детским домом. Попали под бомбежку. Документы мои были утеряны. Зато найдены другие. Теперь я Кася. Так Мише и передайте.

Все было почти так. Почти.

Настоящая Кася была такая комсомолка, что хоть святых выноси. Вся ее жизнь была светлой, прекрасной и соответствовала духу всех резолюций ВКП(б). Настоящая Кася была пламенной. Голос – звонкий, глаза – лучистые, сердце – открытое. Если бы она была мальчиком, с нее Ленина, например, можно было бы лепить. Маму ее забрали в тридцать девятом. Ее саму как не очень социально опасного члена семьи изменника родины отправили в обычный детдом. В хороший очень. Настоящая Кася все время писала маме письма. «Дорогая мама, мне нужно от тебя отказаться. Но мне для этого нужно точно знать, изменила ли ты нашей советской Родине. Если да, дорогая мама, я смогу отказаться от тебя и чувствовать себя честной. А если нет, мамочка, любимая моя, то я не откажусь. Если это ошибка, советская власть ее исправит, а я не откажусь от тебя никогда. Напиши мне мама, враг ты нам или нет…»

Мама получила «без права переписки». Мамы не было уже. Но кто знал? Кто знал? Касю торопили, а она все писала, писала.

А тут – война.

Фронт и «смыть кровью». Это очень хорошее дело: смыть кровью, и всё! Настоящая Кася предложила ненастоящей, Любке то есть… Любови… «Айда», – сказала она.

До самой «войны» они, конечно, не добрались. А когда стало ясно, что кровью смыть не получится, настоящая Кася (вот оно – профессорское дитё!) решила «как Анна Каренина». Как Анна Каренина, а не как Павлик Морозов. Да.

А Любка сказала ей: «Махнемся! Я буду Касей. Ты – Любкой! И матери – врага народа у тебя не будет. Понимаешь, какая жизнь перед тобой открывается? Ты еще в партию вступишь. Ого!»

«А ты?» – спросила настоящая Кася.

«А я… я – пропажа. Мне не надо… Я еще на фронт попробую. Пусть меня там убьют. Пусть! Пусть потом поплачет…»

«Кто?»

…Тридцатого сентября у Каси день рождения был. И бабка – попадья и поповна. Вы же знали, дети! Сто раз это обсуждали! Ну ка́к попадьеву внучку, хоть и выблядка, ну с каких глаз, хоть пьяных, хоть революционных, можно было назвать Кассандрой?

Ну? Верой, Надеждой, Любовью. Или матерью их – Софией. И только так…

Эх вы…

* * *

Звонить из Польши дорого. Но Мариша тревожилась. Севик тоже переживал. Писал Наде: «Приняли нас сухо. Моего появления не ждали. Рассчитывали на цивилизованное поведение. Не знаю, чем я их так разочаровал. Ел культурно, мало. Благодарил. В прихожей не разувался. Тапок не требовал. Сидел в ботинках. Передавал хлеб. Очень он тут невкусный. Они хотели, чтобы Мариша была одна. Но как я могу? Как я могу отпустить ее одну в чужую страну?

Как мальчик?»

«Как мальчик» – это с абзаца. Отдельная мысль, отдельный вопрос.

Мариша звонила. По утрам. Мариша по утрам бегала. И здесь, и, вероятно, там. В беге много здоровья и мало зла. Зло выходит через пот. Плюс бег – это свобода. Можно умереть прямо быстро, а можно тайно останавливаться у таксофонов и звонить… Звонить сначала в Польшу. Потом из. Из Польши.

– Как он, Надя? Ты мне правду только. Я и так завралась. Мне людям тут надо всю правду о его состоянии… Надя!

– Я слышу…

– Они лечить его будут. Но сначала, конечно, ДНК. Надо сделать анализ. Ежик мне верит. И папа его верит. А мама говорит, что надо. Понимаешь?

– Да.

– Не надо так на меня смотреть. Не надо меня так презирать, ладно? Чужих детей никто не хочет. А это им еще и дорого. Ты думаешь, что тут прямо рай? Ничего не рай. И деньги они считать умеют! И мне вообще повезло, что все так случилось. Ты подумай: а если бы не Ежик, не Польша, на что бы мы лечили ребенка? Или он… умер?.. Надя! Надя!

– Я не смотрю на тебя.

Витасик вышел из комы. Врач три дня ему давал. Сказал: «Если через три дня – нет, то его больше нет. Хотя… Восемьдесят процентов за то, что без толку это всё. Растение. А сердце здоровое, имейте в виду».

Муж Саша просиял. Здоровое сердце – это большое счастье. Это почти гарантия долгой жизни. Едва «ура!» не закричал.

И убить врача уже не собирался. Да. В шахматы с ним играл на дежурствах. Наде муж Саша сказал: «Это в словах у него говна много, а на деле он от больных не отходит. Считается тут святым. Но черноротым… Как недостаток».

Витасик вышел из комы голодным и так сразу об этом и сказал: «Ку!»

Потом, когда его не сразу поняли и не сразу обслужили… (Он салфетки любил. Все дети не любят, когда им салфетки вокруг шеи повязывают, а Витасик любил. И еще требовал, чтобы чистые. Без пятен. А яблоко тертое, между прочим, не так просто отстирывается. И пятна яблочные можно всю жизнь хранить на полотенцах, салфетках и слюнявчиках! Но Наталья Борисовна знала секрет…) В общем, на третьем «Ку!» Витасик дал рев. Здоровый вполне и очень нахальный.

Муж Саша, вместо того чтобы кормить ребенка, рухнул вдруг на колени, закрыл голову руками и положил ее на кафель. Лбом. (Там, в реанимации, кафель, его мыть легче.)

«Некоторые ножки кровати еще целуют, – ухмыльнулся доктор. – А потом – жалобы. Святое дело. На взяточников и негуманное обращение с пациентами».

Муж Саша между тем не шевелился. Потом сказал Наде, что в голове сильно било громом. Он думал, что гром кончится и Витасик кончится тоже. Сказал себе: если это так зависит, буду лежать на полу жопой вверх до пенсии. Если такая зависимость есть.

А бутылочки Витасикины были, тарелки, ложки, чашка его любимая: пластмассовая с собачкой. Пюре было, каша гречневая, битая в кофемолке, на молоке. Остывшая только. Но кипятильник еще был, кружка железная, чтобы в ней… Яичко. Желточком Витася брезговал, бело́к ему еще не рекомендовали. Но огурец соленый тоже не рекомендовали, а Саша давно давал. Так, только во рту подержать.

У Нади все было готово. Каждый день – новое, свежее, диетическое. И соки жатые, и котлеты на пару́…

Витасик ел не жадно. Голодный-голодный, но достоинство – прежде всего. На Надю не смотрел. Ни на кого не смотрел. Еще не помнил. Уже не помнил? Но глотал (рефлекс есть рефлекс!).

А у Нади на месте нежности нежной прорастал подлый, брезгливый, как будто чужой, навеянный, что ли, страх. Надя его гнала-гнала, но он не уходил. Ухмылялся то инвалидным креслом, то приступами немотивированной агрессии.

Надя злилась. Надя грозно сказала тогда мужу Саше: «Жопу подними. Лоб простудишь, а там мозги!»

А Марише сказала по телефону:

– Живой. Вышел из комы. Ест.

А Мариша обрадовалась сильно и попросила прислать кровь.

– Все равно же у него все время берут анализы, да? Отдельно в чистую пробирку. И в такой специальный контейнер. Ну, там тебе подскажут, в какой… А мы тут встретим. И быстренько на ДНК отдадим. Ежик очень боится сдавать кровь, но ради этого готов хоть сто тонн.

– Где ты нашла такого большого Ежа? – спросила Надя.

* * *

На заводе, химическом секретном заводе работала уже Касей. И десятилетку кончила тоже Касей. Сначала десятилетку.

Имя заговорило. Заставило. И на фронт больше не пробовала. Как будто замерзла. Это потому что трудно, когда батя – Котовский, а мать – враг народа. Это трудно… А Любка умерла. Не ела. Есть и так было нечего почти. Но то, что давали, не ела. Собирала в мешок (из простыни сшила, выпросила старую у завхоза), матери посылала.

Кася ходила на почту. Ходила на почту, вместо того чтобы совать этой проклятой дуре Любке хлеб прямо в рот, прямо в уши, в горло ей совать.

Нет. На почту. Туда-сюда. Как поезд.

Матери чужой посылки. Мишке своему – письма. А они мертвые уже были оба! Убитые пулями. От имени государства. И за Родину тоже. Конечно.

И Любка… Улыбалась, шептала: «Мамочка мне снится… А тебе?..»

«Не Ной», – огрызалась Кася.

Большая буква. Да-да. В речи снова не видна. Не слышна. А вранье – краской в щеки.

Потому что у всех горе, а у Каси – руки его, пупок, плохо завязанный, торчком, пузо пуговкой, глаза щекотные… Снился на радость. Каждую ночь – на радость. Хоть спать не ложись.

Потому что ночью Кася – жена. Как Суламифь. И ей не стыдно. Потому что – перед кем?

Разговоры ночью – взрослые: «Ты весь мой. Весь. И ногти грязные… Надо стричь. Не обкусывать. И не выбрасывать. Потому что – мои… Весь мой…» А он ничего, ухмыляется, говорит, мол, на гимнастику нажимай. В здоровом теле – здоровый дух.

А Кася ему жмурится. Ну не себе же. Не дура – себе жмуриться. Глаза закроет, голову отведет и носом… Носом тыкается в большое ухо его, в плечо, в шею. Кася хочет быть у него везде. А он – ничего. Не сопротивляется. До самого рассвета. Хоть и старый. Старый. Седой.

А там война. Школа. Завод строился. Сернокислый цех первым был. Река Кушайка. Сытая, бессовестная, отказывающаяся от еды река. «Ты, Любка, как Ку́шайка». – «Ударение, – улыбается Любка. – Ударение на «а», а не на «у».

И умерла. Не от государства. От любви. Прямо во сне. Мамочка ее пришла, наверное, и увела.

А Ной не увел…

Дальше надо быстро. Потом что Ромео с носками и послеинсультным выпадением речи уже практически согласился на всё.

Дальше надо быстро. А Кушайка была холодная. И земля там, в Красноуральске, как будто в морщинах. В трещинах. Если летом. Трава натужная такая, короткая, без спелости и без запаха даже. А возле сернокислого цеха и не росла совсем. От ядов в землю пряталась. Прямо как люди. Чуть что – и в землю… Оттуда ведь не достать?

А зимой в Красноуральске…

Что? Что вы говорите, дети? Зимы везде одинаковы?

Пусть. Поступила в педагогический техникум. А вот взяли! Потому что трудом на благо родины… И комсомол поддержал! Хотя Кася и не просила.

И Боречка приехал уже в Свердловск.

Боречка… Мишин фронтовой друг.

Письма привез. Касины. И Мишины тоже… Он писучий был, но стеснительный… Стихи знаешь: «Славлю Котовского разум, // Который за час перед казнью // Тело свое граненое // Японской гимнастикой мучил. // Самое страшное в мире – // Это быть успокоенным…»?

Это про батю. А про «быть успокоенным» – это он разрешение такое давал. Иди, мол, Кася, беги. Будь, Кася, будь…

Не верите, дети? Ты, Надя, тоже нет?

Во что не веришь? Что это был Миша мой? Поэт такой вот величины?

Кася и сама не верит. Кася смеется. «Убил – любил». Она и сама поэт…

Старость много придумывает. Старость – хитрушка. К ней, как мухи, липнут монументы и прочие желающие остаться в веках.

Кася в веках не желает.

Дети, запомните: если вы не хотите быть найденными, то с именем Краковский Ной вам лучше быть убитыми. Но Ной был живой. Ни ранения, ни царапины. Ни цинги, ни ревматизма. Радикулита даже не было.

А главное дело – он ее узнал!

Орал, знаете, как медведь перед весной… Медведь перед весной, он чего орет-то? Срать хочет. Но стыдится обделать берлогу…

Как медведь орал: «Любка! Любушка моя! Голова в колечках! Живая! Ах, засранка, живая!» На колени бухнулся. Да. А тут камни же… Брусчатка. Это уже в Киеве было. Прямо на брусчатку эту коленями с роста один метр девяносто четыре сантиметра. Огонь по батареям! Пли! Так смешно. Галифе свои на коленях изодрал. И кровь прямо проступила. Проступила…

«Я – Кася теперь…»

«Любушка ты моя». Обнял. Прижал. Ребра чуть не сломал. Хрустнули ребра. Держал крепко. Но не вдохнул. Не вдохнул Касю в себя. Незачем это ему было.

Не вдохнул ни разу…

Как сказать, чтобы понятно было?

Стали жить. Чуть не на улице, чуть прямо на людях это не случилось. Как красное что-то плеснули Касе в глаза. Как черное что-то разлилось вокруг. Ни стыда, ни совести, только гимнастерку – не вытащить, не вытащить никак было… Кася в гимнастерке была. Боречка подарил. Сказал: «Мишина. Счастливая…»

В этой гимнастерке Мишу как раз убили. Осколком гранаты. Дырку Боречка зашил как смог, Кася потом подштопала и кровь почти отстирала. А похоронили в другой, в целой…

А вот такое, дети, у нас счастье!

Нет, никаких «люблю». Но такой жар был, такой жар, что на дровах получилось хорошо сэкономить. И на продуктах тоже. Ни есть, ни пить, ничего Касе не хотелось и не моглось. А у Ноя на заводе – столовка. Плюс карточки. Его и ее. Карточки лежали в нижнем ящике, в этажерке. А на верхней полке – Дора. Дора и дети. Дора. Дора. Потом отдельно Йосик и Берта. Без Доры. А потом снова Дора.

Все условно мертвые.

* * *

У Мариши появилась идея. Когда она поняла, что крови не будет, сразу решила идти другим путем.

Кто это сказал – «Мы пойдем другим путем»? Неужели Ленин? Точно – Ленин. Даже неудобно, что забылось.

Мариша позвонила и сказала:

– Квартира приватизирована или нет? Я спрашиваю! Приватизирована?! А даже если… Мы с сыном имеем право на жилплощадь! Я отсужу у вас метры. Мне для жизни надо много метров! У нас детей на улицах не бросают! И суд будет на моей стороне!

На конференции у смежников, в институте (в кабинете, конечно) политического анализа Надя услышала как-то: «Отец – это биологическая необходимость, но социальная случайность».

Мариша, наверное, была отец…

– Ты чего молчишь? Ты думаешь, мне тут легко? Тут все – поляки. Даже евреи и те – поляки. А у них – гонор… – Всхлипнула.

Не в те уши, Мариша. Не в те… И не так.

У Нади, Надежды Михайловны, к Марише был проект. Дело было. Подлое.

Надежда Михайловна хотела, чтобы у Витасика была мать. Семья. Чтобы нежность к пяточкам уходила в адрес, а не распылялась вокруг мелкими каплями посторонних слез. Ну, не слез.

Надежда Михайловна сказала мужу Саше: «У Витасика есть родители. Живые, дееспособные, очень активные. Не привыкай. Не пристраивайся».

Ой как муж Саша на нее, на Надю, посмотрел. Этого никому и никогда не пожелаешь. Как на гадюку посмотрел, на полумертвую. Надежду Михайловну даже затошнило. Она даже с работы отпросилась. И халтуру – «Политические партии в условиях регионального строительства» – отложила.

Она отравилась этим взглядом. И ладони были мокрые, и в глазах темно. И ночевать муж Саша, конечно, не пришел. И это было Наде наказание, хотя она, конечно, знала, что не наказание, а просто кормить и выписивать Витасика должен был кто-то свой. Хотя можно было заплатить медсестре деньги. И санитарке. Даже двум.

Тот человек, который сидел в Надежде Михайловне и отвечал за остатки порядочности… Она так и представляла себе: стол, стул, лампа, бумаги в угрожающем, просто деспотическом каком-то порядке… и человек. В руке – карандаш. Всё – под запись. Запись – на Страшный Суд. Или (раньше) в газету…

Тот человек гордился мужем Сашей, шептал: «Подвиг! Подвиг!» – и протирал очки. От умиления подвигом у многих потеют очки… Это сейчас такие знаки солидарности. Ага.

Но другой – круглый такой, мелкий, не бес, но сдутый, урезанный Весельчак-У… Другой, который отвечал за здравый смысл и прочую разную подлость, орал в Надежде Михайловне: «Кончилось твое счастье! Кончилось! Ничего у тебя больше не будет! Ни сна, ни моря, ни леса, ни плеча… Всё – Витасику. А у него, между прочим, родители есть. Захочешь – будешь терпеть и притворяться, а не захочешь – никому ты не нужна. Горшки из-под инвалидов могут специально обученные люди выносить. За деньги…»

Весельчак-У и подбил Надежду Михайловну ответить Марише, что она полностью на ее стороне, что Витасик – чудо какой ребенок, весь в маменьку и польского, наверное, папеньку (прости, Севик, но ты тут в минусе). И что будет им счастье хоть на родной земле, хоть на иностранной, только надо поторопиться, пока темные силы (имелся в виду муж Саша) не вмешались и не легли грудью.

О ноженьках говорила, о рученьках, о том, что рефлексы, тьфу-тьфу, практически в норме, о том, что Наталья Борисовна в церковь ходила. Путалась там в иконах, но смогла! Пересилила себя, спросила у местных: «Куда за здравие писать и свечку ставить?» А местные посоветовали ей заказать литургию. И лучше в трех церквях сразу. Чтобы и ноженьки, и рученьки, и попа, и все цвело в нашем Витасике так, как положено ему по возрасту и без всяких отставаний.

– Я не против, если вы хотите оформить над ним опекунство, – сказала Мариша. – Я не против. Я – за цивилизованные решения. Только за деньги.

– Откуда у тебя деньги? – удивилась Надежда Михайловна.

– У вас. У вас есть всё. У нас – ничего. Вы заплатите за опекунство. Вы же все этого хотите. А мы с Ежиком исходим из интересов ребенка… Я тогда и на квартиру претендовать не буду…

Да-да. На квартиру претендовал папа. Гришин. Маришин. Дядя Вова. Зараза.

Милый же человек, но вложился в ремонт для своей птички, а птичка улетела. И теперь – где ремонт? Где стройматериалы? И все подорожало очень. Поэтому не могли бы вы…

Позвонил сразу после Мариши: «Мы понимаем, что Михаил Васильевич не решает. Хотя я и не одобряю такие семьи. И дело – деликатное. Если Витасик – не наш внук, то хотелось бы деньгами». Бормотал. Неудобно ему было.

А «Витасик – не наш внук» – это хорошо. Это ново.

Муж Саша очень смеялся. И взгляд отравленный ушел, как не было. Еще смеялся тот, кто в Надежде Михайловне отвечал за порядочность. Кхе-кхе. Такой у него был смех. В кулачок.

Но Надежда Михайловна не смирилась. Кашу принесла. Посуду чистую. Аккумулятор для Сашиного ноутбука. Лампу купила маленькую, удобную, переносную. Чтобы мужу Саше работать. Архитектором можно и в больнице. Писателем тоже можно. И писателем диссертаций. Это удобные и компактные работы. Надежда Михайловна все принесла – для удобства, для еды, для того чтобы Саша поспал.

Но не смирилась.

И Витасик с ней согласился. Ухудшился. Резко ухудшился. Рыгал фонтаном и улыбался миролюбиво. Рыгал и улыбался. И Надежда Михайловна в знак солидарности на нервной почве и от плохого своего, подлого – тоже фонтаном.

А врач черноротый весь ушел в матюк: «Блять! – орал. – Я тя, блять, теперь не отпущу, пизденыш. Ишь, сукин кот, чего удумал… Я тебе, блять, дам по мордам…»

Орал. И капельницей в Витасика собственноручно тыкал.

А он, мальчик маленький, улыбался.

Все смотрели и удивлялись. Да.

* * *

Ной сказал: «Я – анархист. Я браков не признаю. Я государству ничего не должен. И оно мне – тоже».

Спасибо, что хоть листовки не писал. А ордена и медали у него были. И раскуроченная лопатка. На спине. Кость такая, знаете? Но это все равно считалось «ни царапины». Просто яма на спине вместо кости.

Кася ее руками обходила. Губами не трогала. Не ее место.

«Надо записаться! Надо записаться!» – твердила Кася.

Там закон был специальный. Если не записаться, то всё. Даже если отец признает ребенка, даже если захочет, а всё! Нету такого отца в документах. Палка вместо отца. Прочерк. Снова выблядок.

Кася так не хотела. В баню ходила. Со шкафа прыгала. Труднее было забираться, чем прыгать. Опять в баню. Чистая такая была, что себе противна. Траву заваривала. Пила.

От травы рвало. Но не там, где надо.

Прицепилось и сидело.

А Ной рыбу откуда-то таскал. Творог.

Кася думает, что Ной воровал. Или попрошайничал. Но скорее воровал. Сам – старый, поношенный, галифе с дырками, нос крючком, глаза слезятся. Кто б на него подумал? А он шустрый был, сильный. Сильный – всегда.

Кормил Касю. Следил, как она ест, следил, чтобы внутрь все попадало. Глаз с нее не спускал. И рук не спускал тоже.

Вся Кася со своим приложением была в нем.

Тут надо опять быстро.

Ромео умер. Подлец. Теперь вот ищи-свищи. Только кто найдется, чтобы вывести Касю из живых?

Ромео умер. Кася не плакала. Не умела. Дети его приезжали. Благодарили. За что?

Вот теперь биде – памятник ему. Он в нем носки стирал. В биде.

И мальчик умер. Понял, что Касе нужно только записаться, а не он. Постучал раньше. В туалете. А туалет – не как сейчас. На улице. Дырка. Яма. Дверь. Ни крикнуть, ни охнуть. Ни врачей позвать… А на что звать? Выкидыш. Это частый случай на почве военного истощения и карточной системы.

Ной Касю из туалета забрал. На руках нес. На второй этаж. Но поздно уже все было. Поздно.

Вот тебе и биде. А туалет – снесли.

Вы думаете, дети, что все прекратилось? Оборвалось все? Что Кася простить ему этого не смогла? Или что у него от потрясения цветок увял?

Не ждите от Каси глупостей. Не ждите от Ноя слабостей.

Кася только на подлость была способна. И то…

В институт поступила. На химию. Никто не шел на химию. А Кася – пошла. На химию и на койку в общежитии. Имела право. Чтобы Ной помучился.

И получилось все хорошо! Ему тоже комнату дали. Если бы записались плюс живот, дали бы две. Или большую – в два окна. И было бы где поставить перегородку… Но он поставил этажерку.

Ничего не изменилось. Дрова были снова не нужны. И уголь, и еда. И никаких записей. Ни за что! Смеялся. Смеялся и обнимался. Вспомнить стыдно. Но лучшего, дети, ничего лучшего никогда… Вот это бы большими буквами, которых в разговоре тоже не увидишь: НИЧЕГО и НИКОГДА ЛУЧШЕГО у Каси не было.

А в жены Касю взял Боречка.

Они совпали – Боречка и Дора.

Ной не падал, когда ее, Дору свою, увидел. Куда падать? Прислонился к дверному косяку. Выдохнул. И вдохнул.

Сразу стало ясно: без нее не дышал. Вообще не поступал в него воздух. Только сила была звериная… Антифашистская сила. Детей делать. Всем смертям назло.

Дорой дышал. Касей спасался. У мужиков это часто. Но в пользу молодых. А Ной – анархист.

Кася окно тогда в их комнате мыла. Думала: а и черт с ним, что снова это… Пусть мать-одиночка. Кому доказывать? Кроватку – в угол. Этажерку – в другой. И ширму. Ширму видела на толкучке. С китайскими коричневыми птицами, похожими на неправильных петухов.

Мыла. Думала. А тут вдруг солнце. Такое сильное, как ненастоящее. Как в книжках пишут: сияние.

Кася еще удивилась. Как это: сияет и тут, и там? Обернулась. Оторвалась от тряпки-газетки, а это и не солнце вовсе. Это Ной. Живет. После потопа.

«Йосик?! Берта?! – спросил, закричал, охрип сразу. – Йосик! Берта!..»

Дора покачала головой: «Нет…» И улыбнулась. Передних зубов у нее не было. Она потом, помните, дети, всю жизнь носила вставную челюсть. В стаканчик складывала. А Ной говорил: «Вот умрешь ты, Дорочка, а зубы твои мне достанутся…» Шутка у них такая была. Любовная.

Улыбнулась Дора. Улыбалась… А Ной закричал. На другом языке. Идиш Кася немного понимала. Но это был не идиш. Другой, древний язык. Секретный и шпионский.

Кася хотела донести. Она даже слово выучила: «сионизм». И доклад сделала на собрании комсомольском. О вреде сионизма и его последствий для школьного и другого педагогического образования.

Ной Касе сказал: «Других детей не будет… У меня не будет других детей…» И сияние его не пропало. Горчило только, если на вкус, на язык его пробовать. Сияние…

А Дора не поняла, что это он Касе сказал, и дала ей три рубля, что в ценах сорок восьмого года было нормально для мытья окон.

Она, Дора, потом еще долго извинялась за эти три рубля, за недоразумение, за то, что не знала, хотя могла бы и подумать. А она, Дора, думать разучилась, потому что война и лагерь. Лагерь плюс лагерь.

Дора улыбалась. И волос у нее тоже не было. Бритая Дора. Сейчас бы сказали, что стильно.

А ангелы, дети, бывают разные. Дед Мороз, например, – ангел, принявший советское гражданство. Некоторым и Сталин был ангел. Так воспринималось тогда. Виделось так.

Не Касе.

Ее ангел был чокнутый. Честный, бухгалтер и святой. Бухгалтер – это потом. Это после. Сначала хотел врачом стать. Боречка.

Потому что Мише слово дал: не бросать ни при каких обстоятельствах.

«Женись!» – сказала Кася насмешливо.

Он, Боречка, покраснел как цветочек. Какой цветочек? Ну, аленький, конечно. Покраснел, но сказал твердо: «Я за этим и…»

Боречку можно было обмануть… А можно было сказать правду. И то, и другое было плохо. Некультурно. И как с этим потом жить долго?

Кася врать не умеет. А правду у Каси никто не спрашивает. А у Каси правды этой – чемоданы, тюки, мешки… Но – никто. Кася – заговоренная. Волшебная Кася.

«Будет ребенок…» – сказала она.

«Будет…» – подтвердил Боречка.

Поженились…

* * *

– Я на работу устроился, – сказал Севик.

– Опять кролики? – улыбнулась Надежда Михайловна.

Он молчал. Может, плакал даже. И она молчала тоже. В общем, тратили телефонные деньги. Тратили…

– Я маме с папой путевку куплю. По за́мкам. Очень хорошие есть туры. А если они согласятся на автобус, то можно через Дрезден рвануть на Париж. Как думаешь?

– Экскурсоводом устроился? – спросила Надежда Михайловна.

– Ну да. Пока клинером в туристической фирме. Но с перспективой. С повышением… А путевки мне уже со скидкой как сотруднику. Мама и папа приедут, как думаешь?

Надя кивнула.

– А если у них не получится, то я запишусь во Французский Иностранный легион. Добровольцем. Буду убивать людей на законных основаниях! – крикнул Севик, хотя его и так было очень хорошо слышно.

– А что ты кушаешь? – спросила Надя. – Кто тебя кормит?

Надя представила, как Севик воровато, но интеллигентно роется в помойках, достает оттуда укусанные польские булочки, огурцовые попки, морковные тоже… Представила, как это его унижает и доводит до революционного желания убивать. Ужаснулась.

Она хотела сказать: зачем тебе эта дура, ради которой надо мыть чьи-то унитазы и допивать за кем-то растворимый кофе? Зачем тебе эта сволочь? Паразитка? Карманная воровка? Зачем тебе этот у́род в женском обличии? В слове «урод» ударение на первый слог. Это от Каси. Урод как Ирод. В полной ассоциации.

«Вернись, Севик», – хотела сказать Надя.

– Мариша. Мариша меня кормит. Не бросает. Ты не представляешь себе, какая она хорошая. Она и комнату мне помогла найти. С кроватью. Нас всего шесть человек. А квартира – двухкомнатная – как Букингемский дворец. На велосипеде не объедешь. Тут мне очень хорошо, Надя.

…«Как зовут детей медведей?» – спрашивала Надя. «Медвежонки!» – радостно кричал маленький Севик. «А зайчиков?» – «Зайчахи! Мама же у них – зайчиха! Да?» – «А лисиц? Детей лисиц как зовут?» – «Лисочки?» – тут Севик не был уверен. «А курочек?» – «Курятник!» – убежденно вопил Севик, все смеялись, а он отказывался заниматься дальше. Четыре года. Самый расцвет. Но заниматься – отказался. Бросил мыслить творчески, попробовал логически. И вот на́ тебе. Двухкомнатная квартира как Букингемский дворец…

И о Витасике – ни слова.

И Надя – тоже ни слова.

– А я как папа твой, циркач, да? – спросил Севик после молчания. – Погнался и канул…

– Это Мариша как циркач, – сказала Надя. – А ты – как мама моя… декабристка…

С Севиком ЭТО часто обсуждали. Вертели историю со всех сторон. Он маленький был очень трогательный, очень деликатный и умный тоже. Но любопытный.

А любопытство – как соль. Для еды вкусно, для раны больно. Севик маленьким очень хотел, чтобы у Нади все было правильно. Он даже письмо в Америку писал. С адресом: «Вашингтон. Белый дом». В строке «Кому»: «Министерство цирковой промышленности». Сам текст вообще даже без ошибок. «Просим найти и вернуть на историческую родину останки Надиных папы и мамы».

Письмо до Белого дома не дошло. Вернулось. Михаил Васильевич так орал, так вопил, кричал так, что Севик поклялся (под диктовку, ага) «навсегда возненавидеть Америку и никогда не продаваться на Запад ни за джинсы, ни за ракетно-ядерные установки». Это Михаил Васильевич Горбачеву диктовал. Ясное дело. Ясное дело, не Севику.

Так часто бывает: кричишь одним, а клятвы дают другие.

– Что топчемся, Севичек, лисочек мой, что топчемся? – спросила Надя. – Чего сказать боимся?

Давай-давай, выговаривай! Деньги, квартиру, опекунство, счет на предъявителя, суд? Что?

Надя не успела как следует закипеть. Связь оборвалась. Усрался Севичек. И она была рада.

Кипела уже одна. Самостоятельно. В смысле – одиноко. Главу одному придурку закончила. Там только список литературы оставался. Безголовая работа: из текста, из скобок копировать-вырезать, а под текст вставить. Плюс в соответствии с ГОСТом.

Еще статьи в сборник сверстала. Дело небольшое, но тоже нудное. Безмозговое.

На рынок сбегала. Поздно, под закрытие. Но все было. Творог был. Сметана. Печенка. Язык.

Язык вонючий. Надя чуть сознание не потеряла, какой вонючий язык ей на рынке втюхали.

А Витасик рыгать перестал. Отравление было банальное. Врач сказал. Белковое отравление. Кишечник мальчиковый не то что девочкин. Мальчики в плане кишечника очень долго мучаются. У Надиных коллег все сыночки поголовно на лактобактериях, бифиформах плюс на всяких антипучительных. У девочек с этим проще.

У девочек со всем, что нужно для жизни, проще. У девочек сложнее с тем, что нужно для головы.

Муж Саша вечером, когда гуляли с Витасиком (а ему – можно. Врач сказал: «Воздух – говно, но отчего бы не погулять младенцу?»), и сердился очень, и смеялся тоже. Хотя обычно – ровный как стометровка.

А начал издалека:

– Я давно хотел сказать тебе, Надя…

Надя, хоть и неумная местами, но на лавку рухнула, не наземь. Уши даже успела закрыть, голову почти к коленям подтянула. Блиндаж. Бомбите на здоровье.

Витасик ей: «Ку-ку!» А она – ноль. Глаза тоже на всякий случай закрыла.

Потому что после этого зачина у людей такой припев начинается, такой припев… После этого зачина и женщины с косами вдоль дорог стоят, и переезд на постоянное место жительства на какую-нибудь родину типа Израиль-Германия-США маячит. Еще банкротство, долги, СПИД, другая болезнь жуткая. Дети…

У Надиной коллеги после такого зачина появились дети. Почти совершеннолетние. Очень долго ее муж собирался. А тут как раз старшему ребенку поступать. Тестирование он, конечно, пройти мог, но плохо. Потому что травмированный двусмысленной ситуацией и безотцовщиной. Значит, за деньги надо было поступать. На контрактной основе. Надина коллега дала. Она хорошо зарабатывала, ей было не жалко. И хотелось выглядеть хорошо в глазах мужа. А второму, младшему, наняла репетиторов.

И радовалась. Поплакала, конечно, но радовалась. Надины коллеги доктору ее хотели показать (и надо было!), но тут дочки ее с мужем законные, правильно выращенные с отцом – две сразу, погодки – замуж пошли. Эта женщина сильно отвлеклась на свадьбы, хлопотала-хлопотала…

А потом уехала в Йемен. Переводчицей при миссии Красного Креста… Три года уже. Фотографии шлет. Счастливая. На всех фото – как фруктовое мороженое. Счастливая, свежая… У нее все хорошо.

– Я давно хотел сказать тебе, Надя… Если тебе Витасик сейчас вредный, то мы с ним можем снять квартиру. И уходить в нее ночевать.

– Что за глупости?..

– Нет, ты подожди. Я давно собирался, но все как-то не получалось. Я и сейчас не хочу тебя расстраивать, но ты должна знать, Надя…

А вот другая коллега – в двух университетах доцентом плюс в их институте на полную катушку, – так вот, она не доводила до «ты должна знать». Держала все под контролем. Все: передвижения, график питания, список блюд, дни рождения всех друзей детства и коллег по работе, марки машин начальника, учительниц (у нее мальчик был), директора школы, пристрастия всего постороннего мира. У нее муха мимо не пролетала. И что?

А то же самое. Пукнуть мужу было некогда. Но умудрился. Полюбил другую женщину. Засранку. Сейчас этот муж ходит как «халамиднык», ест в «Макдоналдсе», ездит на велосипеде и просится назад.

Если мужчина что-то хочет сказать, он скажет. Это неизбежность. К этому, как к смерти, подготовиться невозможно.

Надя открыла уши и посмотрела на мужа Сашу смело и решительно. Стреляй!

– Ты должна знать, Надя, что у нас будет ребенок…

– Витасик? – на всякий случай уточнила Надежда Михайловна.

– И Витасик. И еще один. Ты, Надя, извини, конечно, и не пугайся раньше времени, тем более что уже совсем поздно. Ты, Надя, беременная. У тебя, Надя, четыре месяца уже месячных нет. Грудь налилась. Врач сказал, что двадцать недель, не меньше.

– Какой врач? Ты сдурел, что ли? Голова уехала?!! Саша, ты идиот или где?!

– Надечка, – ласково так, как собаке уличной, но опасной, сказал муж Саша. – Надечка, ласточка. Ну, некоторые женщины это очень трагически воспринимают. Но это ничего страшного. Это у всех бывает и проходит. Пять месяцев всего осталось. Ты потерпи…

– Саша! Ку-ку! Ку-Ку! Витасик с тобой играется, видишь? А ты сидишь тут и бредишь!

– Ку-ку, Витасик. Ку-ку! – без энтузиазма спрятался муж Саша. Рассердился. Дальше говорил жестко. – Надя, мы твою кровь на хорионический гормон человека, он же хорионический гонадотропин, если тебе интересно, сдали. Ответ получили положительный. Не перебивай! Кровь твоя была не на голодный желудок плюс еще стресс, поэтому другие анализы – с большой вероятностью ошибки. И их мы делать не стали… Но потом передумали и рискнули. Хорошие получились анализы. Честное слово… В лаборатории сказали, что нужно повторить. Я бы сдал кровь, но моя, врач сказал, не подходит… Ясно тебе?!

– Не ори на меня! Мог бы и раньше сказать, если такой наблюдательный! Я тебе не крыса подопытная! У меня – культурный ранний климакс!

– Культурный? – удивился Саша.

– Не ори на меня! Юннат! Мог бы и раньше сказать! Не чужие же люди! – рассвирепела, просто рассвирепела Надя.

Муж Саша предательским образом менял ей зубные щетки. Только Надя привыкнет, а щетка – в ведре. Или вот колготки. Раз в месяц – две пары новых. Зачем? Зачем столько, если Надя любит брюки, а под брюками не видно? Но нет. Новые купит, старые выбросит. С расческами – та же история. С фильмами на дисках. Все новое – в дом, а Надя и старое не успевала. Апельсины всегда покупал дорогие. Она как-то сказала, что в детстве не наелась. Теперь наелась, обожралась, можно сказать. А он все несет и несет, несет и несет…

Надя заплакала.

Саша засмеялся.

Витасик немного подумал. Посмотрел на них обоих и присоединился к Наде.

Потому что это очень обидно, когда взрослый, почти старый мужик сидит себе и смеется…

* * *

Касе надо сделать зарядку, искупаться. Потом прическу.

Странно, но в ванной у Каси болят суставы. А в стойке на голове – не болят. И фен… Кася не любит фен. Рука затекает, немеет. Прическа получается долгой. Одну сторону наладит, а другая – мокрая. В кудрях.

Нет, что ни говорите, бигуди надежнее.

Значит, зарядку, искупаться, прическу и умереть. Дети, Касе надо умереть. Ей это уже полезно. И правильно для окружающих.

Этот поляк, этот поляк Йосик, который сделал несчастным нашего Севика. Этот проклятый поляк…

Он приходил к Касе.

С Маришей. Да-да-да. Глаза бесстыжие. Кася ей – шкаф! Перед шкафом не стыдно. А Кася всем – шкаф. И не надо, не надо… Да, странный, да, антикварный, да, с инкрустацией и надеждами на хорошую продажу. Но в сущности.

Глаза бесстыжие. А этого поляка она любит. Кася разбирается. Чует. И ноги Маришу не держали, и руки плавали. И вся – дура глупая в этом Йосике. В Севике так никогда.

О чем надо было раньше сказать?! О Маришиной подлости? О том, что она – утка подсадная. А кому сказать?! Кому? Наташе? Мише? Чтобы он побежал к ректору, а ректор не понял и ему было бы проще выгнать Мишу на пенсию из-за психиатрического диагноза? Выгнать легче, чем понять. А Миша побежал бы. У него с ректором единение.

Ректор как заместительная терапия союза бывших безбожников.

Йосик-поляк приехал не специально, но и специально тоже. По обмену молодыми лидерами общественных организаций. Нормальные люди едут обменивать себя в Штаты. А этот – к нам. Была бы граница, были бы пограничники, они бы сразу его задержали. Идиота.

Приехал – и к Касе. «Здравствуйте, я правнук Доры Штурман…»

Ждал, подлец, что Кася в маразме бросится во всякую правду и раскаяние. Но Кася сразу поняла: деньги. Квартира. Имущество. У Каси есть. От царского режима еще. Дорины, конечно. В банке с солеными огурцами закатаны. Кстати, не забудьте. Она в кладовке стоит, в мусорном углу. Кася каждый год ее перекатывает. Огурцы – свежие, бриллианты – старые. Что им сделается? А Наташка – хозяйка бестолковая. С ней удобно делать схованки.

Но этот Йосик! Сразу стало ясно: будет претендовать.

Кася тоже сказала: «Здравствуйте!» Пригласила в дом. Чайку-кофейку. Пили кофе растворимый. Они, европейцы, – кофейные люди. Хоть какую гадость в чашку набросай и скажи, что кофе, – будут пить.

Кася любит чай. И Ной…

Он издалека подбирался. Это потом уж Маришку-шпионку заслал. А сначала почти слезами плакал. Фотографии просил. Чтобы хоть просто посмотреть на нее, на Дору.

Рассказывал: когда война началась, все на Восток, а Дора с детьми – на Запад. Прямо в понедельник. Еще поезда ходили. Не в Польшу, конечно, но на Запад.

У Доры в Варшаве подруга жила. Немка. Врач.

Риск большой. А по-другому как? Дора о немцах все знала. О фашистах. Письмо к подруге, Барбаре Рапп, в подкладку юбки зашила. Мол, так и так, племянники твои и сестра твоя, Дора, очень хотели бы увидеться. И поскольку война предоставляет нам такую прекрасную возможность в виде полного отсутствия границ и прочего порядка, то решили мы идти к тебе пешком, пробираясь через страшные препятствия. Прими нас, Барбара, даже если меня по дороге убьют, все равно – прими.

Эта немка тоже была анархисткой, поэтому шанс, что ее не затянуло в арийское болото, оставался.

Дору с детьми могли убить. Шальная пуля, взрывы, авианалеты, отступающая армия, наступающая армия. Но до Львова она добралась. Немецкий у Доры был исключительный. Это – да. Кася помнит. Харкающий такой, как будто она всю жизнь доила шварцвальдских коров и ждала Парсифаля. Йосик и Берта по-немецки не говорили.

Из Львова Дора доехала до Варшавы с полным комфортом. Ее совсем немножко побили в тюрьме, но потом, когда юбку распороли в поисках рации или шифровальных кодов, нашли письмо и признали за свою. Разрешили ехать. Фашисты разрешили.

Это могло такое быть. Могло. Дора часто говорила, что в лагерях она «сидела за дело».

В немецком лагере сидела за связь с подпольем.

А в советском – за то, что была в немецком.

А на самом деле – правильно. Дора признавала. Обиды не держала. Даже за зубы.

Этот польский Йосик сказал, что первые зубы Доре выбили еще во Львове. И Барбара очень долго искала дантиста. А все дантисты в Варшаве были евреи. А евреи жили в гетто.

Дора просто хотела починить зубы, если разобраться. Поэтому держала связь с гетто. Если бы восстание прошло успешно, то какой-нибудь дантист сделал бы Доре скидку. Она очень хитрая была. И выгоду свою знала…

Касю этими рассказами не растрогаешь! Кася – начеку! Кася знает, где у кого больно, где тонко и где собаки польские хотят нос свой мокрый высушить.

Не пройдет.

Но любопытство.

Даже чай не помог. Любопытство. Уже вроде и неинтересно ничего. И заросло, затянулось. Не ныло, не плакало. Боречка говорил: «Баланс сошелся! Отчет сдан!»

Так сошелся Касин баланс, что ни шва, ни веревочки.

Но не сдержалась, спросила:

– А что, Дора знала, что дети живы?

– Конечно! А как же. Бабуся Барбара писала ей весь час. Все время. То бабуся Барбара не была пустой. Она писала, когда Сталин умер. Она знала, когда можно, а когда нельзя…

– А Дора?

– А Дора ей ответила. Отвечала. Польская дружба – это можно…

– Вот и смотрите те фотографии, которые вам присылала Дора!

Молодец, Кася. Молодец! Раскусила сразу! Ишь, хитрец…

Раскусила, но по губам уже текло – ядом, прикосновением, смехом, если он может течь. Но этот смех может, поверьте Касе, дети! Этот – может.

– Мы хотели увидеть дедуся, – сказал польский Йосик. Ему тоже Касиного яда перепало.

– Кого?

– Дедуся Ноаха.

– Не знаю такого!

– Мало знаете. Мало помните. Он был убитый в первые дни войны, – торжественно (тьфу, такая гадость, как с трибуны Мавзолея) согласился Йосик. А Мариша блеснула на него глазами. В глазах слезы. Прямо хрестоматия по химии. Тоже тьфу…

– Убитый, значит… – сказала Кася. – И могилка есть… Угу.

– Нет. Его поховали в братской могиле. Так… – Йосик все еще стоял на трибуне. В скорбном карауле.

– А поховал кто? – спросила Кася.

– Добрые люди.

Война – это когда одни добрые люди сначала убивают, а потом хоронят других добрых людей.

А Дора, дети, молодец. Ною убила Йосика и Берту. Йосику и Берте убила Ноя. И посреди всего этого встала как забор.

А Дора, дети, молодец. Потому что Ною нельзя было иметь детей. Особенно за границей. Он за Наташкой на целину рванул. В Казахстан. На перекладных.

Взъерошенный, шапка набекрень, штаны в грязи, щетина седая с пролысинами, занюханный такой, напуганный… Настоящий мишигене. Сумасшедший. Влетел в барак. А они, Кася, Боречка и Наташка, как интеллигенция в бараке жили. Не в палатке. Условия нормальные, человеческие. Электричество было.

А Ной ворвался и закричал: «Сами поднимайте! Сами тут… Надо сеять – сейте, надо жопу на мороз – выставляйте. Надо именем партии и правительства жопу на мороз – кричите, поминайте всю вашу партию. А ребенка отдайте. Ей в школу! Ей питание! Ей банты белые в косы…»

«Мы ее постригли», – сказал Боречка.

Ной на Касю не смотрел. Разговаривал только с Боречкой. Боречка тоже на Касю не смотрел.

Кася взяла Наташку и ушла. Пусть сами…

Ноева правда с питанием была мелкой, несознательной, паразитической даже. Боречкина – с газетами, рекордами, обветренными лицами, трудностями, сплоченным коллективом…

Боречкина правда была лучше. Кася признавала. Но Дора уже работала врачом. Женским. Сытная профессия. И Ной сидел в «Стройтресте» не последним человеком. Дора делала шейку, рыбу-фиш. Дора варила прозрачнейшие бульоны. А Ной кушал и плакал, потому что его дети…

Ноева правда пахла крыжовенным вареньем. А Боречкина – типографской краской. А краску нельзя есть, дети. От нее надо мыть руки.

Боречка сказал: «В интересах ребенка…»

«Зачем только мы ее стригли?» – всплеснула руками Кася. Ей было жалко Наташкиных волос.

Кася помнит. Был сильный ветер. Прямо в глаза нес траву, землю, песок, пыль, щепки… Прямо в глаза.

Кася подумала, что ей жалко Наташкиных волос. И Ноя. На таком сильном ветру она могла бы его разлюбить. Зашивалось уже сердце. Незатейливым стежком, непрочным. Зашивалось и разрывалось прямо сразу же. «А если умрет? А если его не будет совсем-совсем? Тогда для чего я? Для чего…»

Двадцать девять лет Касе было тогда. Почти тридцать. Самый долгий женский возраст. Самый худший, если разобраться.

Люблю – не люблю. Люблю – не люблю. Уже не горько, за Боречкиной спиной. Но уже и не сладко.

Кася плакала из-за Наташкиных волос. Кася хотела быстрее постареть.

И постарела. Замолчала.

* * *

В общем, всё.

Но в этом «всё» не три буквы, как кому-то кажется, а миллион миллиардов триллионов до неба.

Муж Саша сказал, что детский язык не может передать бесконечность. Поэтому нужны конкретные цифры. «До неба» – одна из них.

Детский язык и конечность, не в смысле ноги, а в смысле окончательности, тоже передать не может.

В нем нет смерти как приговора. И все можно починить. Приклеить. Да. Детский язык – это бытовой буддизм, где всякое имеет душу и уходит в нирвану.

…Долго думали, как назвать девочку. Три месяца с Витасикиной подачи она была «ляля». С маленькой буквы.

Нос у нее был картошкой, как у мужа Саши, глаза – круглые, как бусики. Не бусинки! Бусики. Круглые, темные, чуть-чуть раскосые. В раскосости признавалась татарская кровь. В темноте, в налитой черности – еврейская. Капля-то могла быть? Надежда Михайловна хотела, чтобы была. Для крепости натуры разные крови полезны.

Девочка ляля была лысая, как Котовский. И как Михаил Васильевич. Витасик говорил – «дуванчик».

Еще он говорил «бимая моя» – это Наде. А Саше говорил «папа́». С ударением на последний слог. Выходило почему-то по-гусарски. Ну не так, чтобы совсем по-гусарски, а так, как их представляют в театре или в кинематографе.

«Бимая моя» было намного дороже по смыслу. Хоть и без первого слога. «Лю» совершенно не давалось Витасику. А «ля» произносилось хорошо.

Отсюда следовали не дефекты речи, а ум и характер. Муж Саша говорил, что Витасик – хитрый. Саша тоже хотел быть «бимым». Но ему – не досталось.

Марише Гришиной тоже не досталось. Хотя она проявила свои лучшие качества: верность и силу воли. Но ни то ни другое Витасику не пригодилось.

Зато пригодилось польскому Йосику. Йосик Штурман выиграл грант на стажировку по основам демократии в Вашингтоне, и Мариша Гришина поехала за ним. На правах птицы.

Ближе к осени в Штаты уехал Севик.

Ректор сказал Михаилу Васильевичу, что это не страшно. И даже хорошо. Бродячий Севик может стать вагантом. Как Франсуа Вийон.

А Наталья Борисовна сказала (не всем, а только Касе, и очень шепотом), что в США Севик может найти Надину маму. И даже папу. И что это станет его оправданием.

«Перед кем?!» – закричала Надежда Михайловна. Она была нервная, кормящая и подслушивающая. Надежда Михайловна очень боялась, что Кася не выдержит давления обстоятельств и снова возьмется за старое: умирать или каяться. Что в принципе одно и то же.

А Севик выиграл грин-карту. Написал Наде: «Теперь Мариша не захочет со мной разводиться, правда?»

«Правда», – буркнул муж Саша и затеял судебный процесс по официальному отбору Витасика у путешествующих родителей.

Принципиальное Маришино согласие было получено. Совсем не дорого, если учитывать кризис и полную необустроенность ее в Соединенных Штатах. Мариша хотела небольших пожизненных алиментов. Муж Саша настаивал на том, чтобы выплатить ей всю сумму сразу.

Севик готов был «сделать как лучше». Но его «лучше» было там, где Марина, а не там, где Надин муж Саша.

Муж Саша сказал, что купит суд, потому что это дешевле и надежнее. На покупку суда Кася отдала драгоценности Доры. Не все. Родители польского Йосика тоже обещали помочь. Им было стыдно за сложившуюся ситуацию, но вопрос крови…

«Если это кровь наших дорогих Ноя и Доры, то мы должны участвовать!» – сказал отец польского Йосика. Он специально приехал (как турист), чтобы это сказать. Пил чай. Играл с Витасиком в «паровозики». Гудел хорошо, качественно, как будто специально тренировался в депо. Гудел и пристально смотрел на Касю.

Только Кася, после того как ее силой забрали из очень хорошего дома ветеранов неизвестно чего, дала обет молчания. Но отец польского Йосика об этом не знал. И жег. Сверлил. Подтачивал. Заливал. Взглядом.

Ой, на нашу Касю и не такие рентген-аппараты смотрели. Но наша Кася – дочь Котовского. И к старости это стало уже совсем очевидным. Да.

Отец польского Йосика уехал несолоно хлебавши. Надежда Михайловна хотела вставить ему напоследок «вопрос из зала». Ткнуть кулаком в спину и спросить, устроит ли польскую сторону половина. Кровь одного Ноя, но без Доры. Готовы ли они поддерживать разбавленные коктейли. «Вы можете смеяться, польские родственники, но хоть так, хоть этак, наш Витасик – потомок краковских кровей. Настоящий, стало быть, анархист!»

Но промолчала. Споткнулась об «наш». Наш Витасик. Идите на фиг.

Каша, заваренная временем, перченная Касей… Не расхлебать.

Судья сказал, что Маришу Гришину и Севика можно объявить в розыск. Но сильно не искать, а через три года объявить умершими. И тогда…

«Витасик – сирота? При живых отцах? – ужаснулась Наталья Борисовна. – Мы не можем себе это позволить!»

«Тогда подлог. А подлог всегда можно оспорить», – флегматично сказал судья.

Михаил Васильевич по совету ректора предложил подождать, пока у Мариши на новом месте случится настоящая жопа. Это, кстати, был уже новый ректор. Продвинутый и без комплексов. Сын старого. Некоторые вещи – институты, жены, места в Академии наук – стали теперь возможны к передаче по наследству без лишних заморочек.

Новый ректор оказался стратегом. Жопа у Мариши наступила быстро, она согласилась на всю сумму сразу и выбила для себя возможность свиданий.

Муж Саша сиял. А в сиянии устраивал идиллию. Так, как он себе ее представлял. Или в кино видел.

На скамейку перед домом он высаживал Касю. У ее ног ставил коляску с девочкой. Витасика отправлял в песочницу. А сам стоял на крыльце и наблюдал за тем, чтобы никто никого не обидел. И никто ни от кого не сбежал.

Кася бежать не собиралась. Зачем? Один древний, но молодой грек так и не смог догнать черепаху. А Кася – Дору. Древний молодой грек понятия не имел обо всей подлости и круглости Земли, на которой живет.

Кася – имела. Она перестала бежать. Еще в Казахстане. Дала себе слово: никаких. И перестала. Остановилась. Взгляды, руки, сны, дыхание, сердечный ритм и дрожь по всему телу, если Ной, не в счет.

Кася остановилась, чтобы не участвовать. Но земля… Земля… Огромное, круглое чудовище. И Дора сама догнала ее.

Утерла нос спасенными детьми (благополучными и хитрыми, не в пример Наташке). Вставной челюстью, которая ничего у них с Ноем не испортила. Завещанием: «Всё – Касе». И тайными дарами, тоже Касе. И смертью – в один день. Утром – Ной, вечером – Дора.

Экономно и романтично.

А главное, никаких «последних слов обвиняемому». Приговор – молчание. Это Кася сейчас поняла только. Сейчас только догадалась, что приговор. Догадалась и привела в исполнение.

А Дора пошуршала тихонько стоптанными тапками, покурила в форточку, сварила бульон (Наташеньке – ножку, остальное – как хотите), посмотрела «Спокойной ночи, малыши», на Ноя тоже посмотрела, пиджак на нем поправила. Ни слезинки. Спать легла.

И не проснулась.

Кася убить ее была готова. Убить просто. И тоже – ни слезинки.

Не плакалось Касе. За всю жизнь так ни разу и не поплакалось. Счастливая потому что была жизнь.

Но чтобы девочку «лялю» назвать Любовью или даже Кассандрой – это решительно нет. Решительно. Кася хмурилась и качала головой. Ни за что.

От «Наташи» тоже отказались. «Вы хотите, чтобы у нее выросли усы? – строго спросила Наталья Борисовна. – Вы хотите, чтобы однажды она бросилась под ноги мужчине и в старости ходила с палочкой?»

Нет! Да! Усов не хотели, против мужчины не возражали. Но если только такая связь, только такая зависимость…

Некоторые имена с корнями «мар» и «сев» не рассматривали вообще, чтобы не огорчать Витасика.

В результате голосовали. Анонимно, чтобы не ссориться.

Получилась Надежда.

«Надежда Надеждовна – это как раз то, что нужно», – сказал муж Саша.

И ректор, кстати, одобрил.

Пятая часть

Клочковым брезговали. Он брал взятки. Он брал взятки неделикатно! Он плевал на приличия!

Даже не плевал. Смотрел в окно. Цеплялся взглядом за троллейбус и уезжал по двадцать второму маршруту. Прямо на вокзал. Там садился в поезд. И каждому было видно: Клочкову все равно куда ехать. Лишь бы ехать.

Спина между тем оставалась в аудитории. Голова тоже. Лысая, но не глянцевая. Не светился Клочков. И яркое солнце не отражалось. Может, пудрил лысину?

Таисия Яковлевна, методист, приносила зачетки и деньги. Стеснялась. Пахла брусникой. Сама себе пахла. И сама себе была и кислой, и горькой.

– Все? – спрашивал Клочков.

– Нет, – отвечала она. – Одиннадцать человек хотят сдавать так…

– Хорошо.

Всегда находилось десять или даже двадцать человек, которые хотели сдавать сами. Учили. Писали шпаргалки. Подсказывали друг другу.

Этика. Предмет и задачи курса.

История религии.

Культурология.

Тоже предмет. И тоже задачи.

Таисия Яковлевна работала с Клочковым «из процента». Если точно, из двадцати.

Похожа на сугроб… Тут замызганная, там белоснежная, чуть подтаявшая, но и подмерзшая тоже. Чуть-чуть. Таисия Яковлевна была похожа на сугроб и хотела за Клочкова замуж. А что? Она – одна. Он – один. Оба – брошенные.

Муж Таисии играл на гитаре. Пил пиво. Лежал на диване. Стремился к славе. Лет десять стремился. Таисия не выдержала и сказала: «Или слава, или я». Ультиматум.

Муж условия принял и ушел.

Сейчас в телевизоре. Стыдно смотреть! Блондин! Крашеный блондин! Весь в патриотизме, как муха в янтаре. Жёны – год через год. А детей нет. Все дети – у Таисии. И не просто дети – сыновья. Но вычеркнутые. Отца видят часто. А он их – редко.

«Папа поет!» – кричит Таисия всякий раз, когда муж появляется в телевизоре. «И танцует», – кривится старший. «И ни тебе приветов, ни денег», – обижается младший.

«А давайте продадим папу желтой прессе?

…Только дорого!

…Да кто его купит!

…А жить после этого как?

…Знаменито!..»

Это частый их семейный разговор. Слова расписаны. Роли – нет.

Так что, если разобраться, заначка на черный день имелась. И можно, можно было не унижаться за двадцать процентов клочковских взяток.

А с другой стороны, двадцать процентов – это уже общий бюджет. Привычка «всё в дом». Шаг к будущему.

В будущее Таисия Яковлевна верила. И в «сорок пять – баба ягодка опять» тоже. Вообще верила в хорошее. Наверное, поэтому за Клочкова не вступалась. Деньги брала, но общественно брезговала.

Этика. Солидарность. Мир. Труд.

Май – пропускаем. Основные доходы в июне и в январе.

* * *

А все зло – из туалета. Вонь, курение и разговоры. Двери – хлипкие, помещение – узкое. Анна Аркадьевна моет, а толку? Она в тряпках не понимает. Ей мешок разорванный выдадут, скажут, что тряпка, – она и верит. Бывшая балерина. Прозвище – Каренина. Ну а какое? Университет. Люди начитанные, культурные.

Когда делегации из Европы приезжают, Анну Аркадьевну всегда показывают. Достопримечательность. Прима. Одетта-Одиллия. А за трактористку из балета «Целина» вообще Государственная премия.

Европейцы умилялись. Прямо как дети. Аплодировали. Анна Аркадьевна их ненавидела. И европейцев, и всех.

Но уборщица – это лучше, чем на морозе семечками торговать. Тем более что семечками торговать никто не звал. А в университет приняли.

У нее тоже – июнь и январь.

Ссыкухи заходили в кабинки и под аккомпанемент тугих струй, бьющих куда попало, только не в дырку в полу, переговаривались: «Клочков поднял? Не знаешь?» – «Вроде всё как было. Пятьдесят». – «Ага… Так говорят, что теперь в евро, а не в долларах». – «А тебе надо «пять»?» – «Шесть»! А трояк у него сколько?» – «Он трояк тебе и так поставит…»

За собой не смывали. Кафедральные тетки тоже не смывали. Выстреливались из туалета, поджав губы. Возмущались: «Позорище! Позорище какое!»

Анна Аркадьевна была согласна. Могла лично засвидетельствовать. И свидетельствовала! Да! Потому что считала хорошо. Еще с детства считала хорошо. Если бы не балет, поступала бы в финансовый институт. Жила бы сейчас как царица, а не как мокрица.

По ее расчетам выходило, что в ведре, в аккуратном конверте, завернутом в целлофан, после каждого клочковского экзамена-зачета ее ожидала пятая часть возможных доходов. Плюс-минус два процента. Погрешность.

Подкупал. А сам здоровался как ни в чем не бывало. Воду набирал в мужском туалете. Там всегда было посвободнее. Потише. Почище. В день рождения – обязательно букет. Не в ведро. В руки. Букет и духи.

А лучше бы колбасу и коньяк.

Бессовестный. Пятьдесят евро. Анна Аркадьевна готова была даже в суд. Но кафедральные тетки сказали: «Не надо сор из избы…»

Ну, им не надо, так и Анне Аркадьевне не надо.

Зато в июле и в феврале всегда получалось поехать к своим. В Коктебель.

* * *

Девочки из деканата – тоже радио. Даже радиоточка. Тут – ляп, там – ляп. Продажа билетов, оценок, зачетов. Оптом и в розницу. С ними боролись отчаянно. Чистили-меняли. Проводили беседы и жесткую кадровую политику. На собеседовании проверяли наличие деликатности. Вместо деликатных попадались тупые. «Ой, так вы об этом? Ой, так чего же стесняться? Так все же сейчас берут! И централизованно, если через деканат, даже лучше: и сами не попадетесь, и нас отмажете… Мы не при делах. Мы ж оценки не ставим…»

Матерь Божья, некоторые еще и подмигивали.

Карусель идиотизма. Беда. И много вопросов к теории естественного отбора. Потому что в деканате победили не сильные и агрессивные, а как раз наоборот – очень слабые. И здоровьем, и счастьем, и характером.

У старшей, Веры Ивановны, два года до пенсии, из образования – педучилище, из семьи – муж военный. Потомственный военный. И это очень хорошо отражалось на ее способности молчать, ходить строем и выполнять команды. Вера Ивановна была клад.

У младшей, двадцатилетней Риты, – ДЦП. При хорошей, очень хорошей реабилитации. Ну совсем чуть-чуть заикалась и тянула слова, по-птичьи закидывая голову. Левая нога не шагала, а как будто догоняла правую, подъезжала. Почти незаметно. Еще Рита была косенькая. Не косая вразнос, как когда-то Крамаров, а именно косенькая. Интимно так, по-домашнему. Одета хорошо. Была. Пока родители не разошлись. Они, собственно, разошлись мирно и для Риты честно. На ноги поставили, квартиру оставили, на работу пристроили. И взаимно выдохлись. Из желаний у них осталось только не видеть друг друга и кого-нибудь родить.

У родителей Риты все получилось. Счастья их были маленькими, немного стыдными – все-таки возраст и цена вопроса… Рита в эти счастья не вписалась.

Зато у нее был Клочков. И возможность им брезговать. Для дальнейшей Ритиной реабилитации это было очень полезно. Всегда полезно, когда есть кто-то хуже, чем ты. Явно хуже, без всяких «однако» и «несмотря».

Рита с Клочковым не здоровалась. Это раз. В расписании делала ему «окна». Огромные, в человеческий рост. Если две пары в день, то первая и пятая. Если три – первая, третья и седьмая. Окна – это два.

А три – это взгляд. Рита смотрела на Клочкова как на чудовище. Как на свежую рвотную массу. У нее очень убедительно получалось. Если бы не ДЦП, Рита пошла бы в ГИТИС. И ее бы взяли.

А конверты на столе Рита честно воспринимала как материальную помощь от дружного и сплоченного коллектива. Она их просто не соотносила – ни с календарем, ни с клочковскими экзаменами.

Такое бывает. Называется, кажется, святая простота.

В августе и в феврале Рита переодевалась. Честно ждала скидок. Экономила. В новом семестре всегда приходила во всем новом. Радовала глаз. Всем было приятно.

* * *

Жена Клочкова жила в Испании. Она вышла там замуж за жопу, которую мыла. Жопа была старая, противная, величавая. Но не жадная. И умерла быстро, на девяностом году жизни и на втором – брака.

Жена была счастлива и свободна. А дочь – страдала. Дети всегда страдают. Хоть в десять, хоть в тридцать. Детям нужна мать. А не отец. Особенно если отец – неудачник.

Тормоз. Это потому что учился в Тарту. В Эстонии все тормоза. Это не оспаривается.

У дочери все было очень хорошо. Но несправедливо и зыбко. Потому что «хорошо» пришло не от родителей, а от мужа. От постороннего человека.

Дочь Клочкова жила в постоянном напряжении. Она боялась, что ее бросят. Выгонят на улицу без всего. И еще без детей в придачу. Потому что пошла такая мода: кто богаче, с тем и дети.

В браке дочери Клочкова богаче был муж. Толик. Толигарх.

Приходилось противостоять. Дочь Клочкова собирала на адвоката. Поскольку своих денег у нее не было, собирала клочковские. Ползарплаты. Это были маленькие деньги, дочь Клочкова обижалась: «У вас там все берут! И ты бери!» – «Я беру», – отвечал Клочков. «А мне не даешь?!» – заходилась в крике дочь. «Эти не даю…» – «Жадный, да? Нет у тебя больше дочери! Так и знай!»

Клочков «так и знал», но не долго. Толигарх дорожил семейными связями. А может быть, просто самим Клочковым.

Клочков по воскресеньям гулял с Таней и Витей. С внуками. А Толигарх увязывался с ними. Дочь боялась заговора: «Не позволю сепаратных сделок за моей спиной!»

Никаких сделок. Толик рассказывал. Клочков слушал. Он очень хорошо слушал. Вникал в детали. Видел их, слышал как никто.

Толик рядом с Клочковым был как птица. И как мороженое. Летал и таял. Отдыхал душой.

В общем, Толик с Клочковым дружил. А Клочков, ну так выходило, собирал против Толика деньги. Неловкость.

От неловкости Клочков нагревался внутри, как паяльная лампа, и рассыпался рассказами. Такой у него был повествовательный импульс – от вины. Толик тоже хорошо слушал. Особенно любил Леви-Стросса. Обычная радость: думал ведь, что джинсы, оказалось – супермозг.

Клочков подарил Толику «Печальные тропики». Семьдесят два рубля. Цена маленькая, книга – немного списанная. Не бестселлер. Толик был счастлив. Читал взахлеб.

Когда Леви-Стросс умер, Клочков и Толик помянули его водкой. Сели на скамейку в парке и помянули. Пахло осенью. Под оградой жгли листья. Дым был экологически вредный, но обозначал вечность. В этом парке всегда жгли листья. «По-настоящему», – сказал Толик. Тане и Вите купили сладкую вату. Как эквивалент водки. Нельзя, но иногда нужно.

* * *

Когда умер Клочков, кафедра решила игнорировать. Если брезговать, то до конца. Хоть раз в жизни надо быть принципиальными. Если нет душевной необходимости, то зачем этот цирк? Да-да… О ком скорбеть? Позорище…

Тем более на кафедру позвонил Толик. Угрюмый и малоинтеллигентный тип, как все эти богачи… Зато Толик и, собственно, сам Клочков существенно облегчили задачу. Оказалось, что покойный еще при жизни выразил желание быть похороненным в Тарту, рядом с родителями. Такой себе недешевый каприз. Да-да… Недешевый! Ну и брал он немало…

И что теперь – церемония прощания на вокзалах и в аэропортах? На каких? Когда? И неясно, и фу! И тема закрыта!

Деканат решение кафедры поддержал. А для ректората доцент Клочков был предпенсионной мелочью. Был – хорошо. Нет – тоже хорошо. Вакансия.

Так что, по аудиториям, товарищи! Звонок! Звонок!

А в аудиториях – мажорский бунт. Невиданно! Неслыханно. Наглухо черные. Без грамма косметики. Девицы даже ногти свои пластиковые остригли. И никаких парфюмов. Только ладан. Откуда?

И сценарий – во всех группах одинаковый. Как будто эти сопляки и ссыкухи просчитывали. Как будто у них вообще есть хоть капля мозгов, чтобы мыслить стратегически. Но вот же – не ошиблись. Ни в чем. В словах было так:

– Минута молчания где?

– Фотографию в холле вы или мы?

– И это… парту откуда можно взять?

– Вы забыли нам сказать, что занятий не будет…

– А цветы мы купили. Много…

– Бойкот? Очень странно, что вы не отличаете бойкот от траура.

Траур – это когда тот, с кем ты хочешь поговорить, больше никогда не ответит. А для бойкота нужны живые… Так что не волнуйтесь, дорогие преподы, с вами мы будем разговаривать всегда.

И сели табором. Прямо на пол. Никакого опыта достойной скорби! Никакого представления! Полукругом, от парты, покрытой красной профсоюзной скатертью. Полукругом от огромной фотографии Клочкова. Он смотрит в окно, почти спина, но и полупрофиль. Кто-то отвлек его от троллейбуса двадцать второго маршрута, и на лице Клочкова счастливое детское удивление. И лысина глянцево светится, отражая солнце…

Рита по поручению деканата пришла и пересчитала всех по головам и пофамильно.

Очень хороший получился процент посещаемости. Образцовый. Скрябина в роддоме, Пастухов с переломами конечностей – в травмпункте, Говорушко женится, Крылова – тоже (нашли время!). Остальные – есть.

Рита осталась их охранять. Чтоб не сбежали. И чтобы дисциплина. Села на пол. Ей на пол нельзя. С таким диагнозом лучше не простужаться. Нельзя. Но иногда нужно.

В два часа пополудни эти мажоры обманным путем (по двадцать долларов каждому) выманили охранников и завладели кнопкой.

Дали звонок. Тридцать минут. Воробьи на крыльце оглохли. Весь корпус оглох, если разобраться. Там же еще автомобили стояли. Правильно? Ну не на такси же детям в университет ездить?

Вот. Автомобилисты сопровождали звонок сигналом. А кто дал право? И куда смотрела милиция?

А еще они аплодировали. Встали, наконец, с пола и аплодировали.

Сказано: никакого опыта достойной скорби.

Еще на парте, на красной скатерти, под фотографией, оставили записку: «Попробуйте только убрать!». Анна Аркадьевна не рискнула.

Сорок дней Клочков стоял в холле и удивлялся.

Через год забылось. Поутихло.

Через год «эти» просто обклеили весь третий этаж, особенно, конечно, кафедральную дверь, листочками. Фотография – та же. А внизу большими, от руки писаными буквами: «ДЕВЯТЬ ДНЕЙ, СОРОК ДНЕЙ, ГОД, ВСЕГДА. ПОМНИМ».

В середине восьмидесятых Таисия Яковлевна ездила в свадебное путешествие в Болгарию. Через комсомол и «Спутник». Сначала поездом до Русе, потом автобусом в Варну. В Русе бродили с мужем часов пять. Все столбы… все столбы, что поразило особенно, были заклеены там такими бумажками. «ДЕВЯТЬ ДНЕЙ, СОРОК ДНЕЙ, ГОД…»

По поводу «ВСЕГДА» Таисия Яковлевна не помнила. Было? Не было?

Вот она – Болгария. Маленькая страна, а так поражает. Прямо через поколение даже.

Утихло, в общем.

* * *

Письмо из Тарту пришло на имя ректора. На самый верх. И там, наверху, сразу, конечно, поняли, что это бред и прочий старческий маразм. Но писал уважаемый академик, очень заслуженный и очень-очень старый человек… И надо было как-то реагировать.

А как?

На самом деле академик З. и в молодости был вздорным, крикливым, истеричным. В общении – крайне неприятным. Его никто долго не выдерживал. Жены сбегали, ученики… От него однажды даже кафедра сбежала. Слилась с другой – родственной.

Крайне неприятный тип. Но мыслил. Мыслил так, что некоторым было даже страшно. Его, академика З., то одергивали в КГБ, то награждали в ЦК Компартии Эстонии.

Мучили. Портили и так сложный характер.

В письме академик З. возмущался тем, что ему, русскому еврею, ученому с мировым именем, очень сложно живется в полуфашистском окружении людей, которые предпочли материнский язык языку великой родины. Он жаловался, что мыслительный процесс не доставляет ему такого удовольствия, как прежде, и требовал объяснить, почему его именная, законная стипендия, которую он тратил исключительно на нужды поддержания мозговой деятельности (чеки прилагаются), перестала поступать без всяких объяснений со стороны уважаемого университета.

Чеки были на эстонском. Из знакомых слов читался только «кефир».

Кафедральные тетки громко возмущались в туалете. Дядьки, вероятно, тоже. Но мужской туалет Анна Аркадьевна убирала пустым, без посетителей.

Теткам Анна Аркадьевна сказала: «Смывать за собой научитесь!» – и потребовала чеки на сверку.

Финансовый гений. Такая жалость, что в Анне Аркадьевне он погиб, не родившись. Такая жалость. Трех дней – и это с учетом безотрывности от основного места работы, – трех дней хватило, чтобы понять: академик З. тоже получал двадцать процентов. Плюс-минус погрешность.

Плюс Рита. Плюс Таисия Яковлевна. Их Анна Аркадьевна вычислила давно. С самого начала.

Оставалась еще пятая часть. В ком-то из них. Из тех, кто брезговал, поджимал губы и густо презирал. Или из «этих» – с голыми пупками, проколотыми носами, с зачетками и без мозгов.

В ком-то из них…

Анна Аркадьевна сомневалась.

Ей хотелось немедленно найти, схватить за руку, поставить на вид и ткнуть пальцем. Но и не искать, оставить все как есть, хотелось тоже. Она замирала со шваброй прямо посреди коридора и задумчиво смотрела в окно. А должна была вглядываться в лица. А при чем тут лица? При чем? Если просто знать, что в ком-то из них – пятая часть? Просто знать – это намного важнее.

Двойняшки

Ее можно было закатывать в банки. И подписывать: «Сгущенная ненависть. Срок хранения – вечность».

Эти банки можно было бы варить в больших кастрюлях. Долго-долго, чтобы ненависть становилась не только приторно-сладкой, но и годной для склеивания коржей, строительства пирамид, пропитки стен и отливания наград. Медалей, орденов и почетных грамот солдатам воюющих армий.

Клементина Рудольфовна Гольденберг. Литовская принцесса, католичка, нет, не еврейка. Шведка по отцу. Подите вон! Подите вон и проверьте!

Мария Абрамовна Иванова. Плебейка. «С Одессы». И тут как раз еврейка. И не надо ля-ля! Муж Иванов не снимает ответственности за распятие Христа. И что за привычка – вечно прятаться за русскими? Они в той истории ни при чем.

Мы как философы знаем об этом лучше других!

У Клементины был Платон. Плато. И античные трагедии. У Марии – Аристотель и христианская традиция.

Они встретились и возненавидели друг друга.

Греческая трагедия и христианская традиция.

Двадцатый век как раз силился завершиться. И тихие почти, срединные восьмидесятые обещали, что дело это будет медленным и скучным. Как выяснилось позже, соврали.

…Прежде всего Клементина Рудольфовна отбила у Марии Абрамовны курс «Истории философии». Мария Абрамовна не сдалась так просто. Она была почти коммунистка. Кандидат в члены партии. В двадцать пять лет! В тихие годы это было уже не страшно, но еще почти важно.

Мария Абрамовна написала жалобу в партком и статью в «Вестник Сорбонны». Ну, может, не «Вестник». Приняли и то, и другое.

Историю философии (в министерстве!) разделили на «до» и «после». В нейтральной полосе остался XVII век. Клементина вычитывала его полностью. Мария подхватывала и вычитывала по новой. Но по-другому.

В XVII веке волосы студентов стояли дыбом. Это было неудобно. Студенты стали стричься коротко, почти под «ежик», а потом и вовсе налысо. Так родилась мода, распространившаяся вскоре на все отсталые слои населения. В основном бандитские. Неправда, конечно. Но такова легенда. Все постриглись и обрились. Хотя проще было плюнуть.

Но плюнуть было нельзя, потому что Клементина Рудольфовна (К.Р.) и Мария Абрамовна (М.А.) были для факультета всем. Или вместо всего. Это любовь сильна как смерть. А ненависть – не сильна. Зато всегда «вместо». Вместо жизни, например. Или вместо времени. Ненависть – это щит. Броня. Кто пробовал, знает.

* * *

К.Р. была богата (любовники! – М.А.) и развратна (какой стыд! – М.А.). У нее были «Волга 24–10», отдельная квартира и способность смотреть на мужчин не моргая и не отрываясь. От смотрения шел запах. М.А. называла его запахом преисподней. Но всем казалось, что от взгляда К.Р. пахнет фиалковым мылом, горчицей и яблоком-дичкой.

И именно яблоко-дичка создавало эффект набегающей слюны.

К.Р. было двадцать три. Она совмещала аспирантуру с преподаванием. Потому что была блатной. В старинном, советском смысле этого слова. Блатной (пристроенной) литовской принцессой.

К.Р. любила студентов. К.Р. любила студентов, а не толстых лысых дядек со связями и деньгами. Таких дядек и сейчас никто не любит. Правда, сейчас они уже не такие толстые, как прежде. Толстые дядьки из пыльных кабинетов были у К.Р. для денег. А любила она только студентов. Во время семинара могла сесть на стол… (Сесть?! Взгромоздиться! Взобраться! Ввалиться! Такие жопы не предполагают легких глаголов! – М.А.)

…сесть на стол, подтянуть колено к подбородку и замолчать минут на пять. Пяти минут К.Р. обычно хватало, чтобы выбрать себе одну простую и одну сложную задачу. Их она и решала весь семестр. Из задач получались пажи. Из пажей – корпус.

М.А. любила мужа и достойную бедность. В конце концов, она была старше (двадцать пять) и тогда считала, что лишние годы – это не лишний ум.

Муж М.А. Саша Иванов писал стихи и работал бригадиром на стройке. Это были акты неповиновения режиму: и стихи, и стройка. Какому именно режиму, никто точно не знал. Иванов хранил это в тайне.

М.А. была уверена, что живет с гением. И гений выбрал ее сам: подошел на остановке, предложил проводить. Проводил, вымыл руки в ванной, голову тоже, а ноги не стал, хотя соседей тогда не было дома и можно было бы не стесняться.

Потом прочел стихи. И сразу предложил жениться. Гений…

М.А. предложение приняла и так окрылилась, что выучила древнегреческий, старофранцузский, вплотную подобралась к арамейскому и санскриту, и даже к какому-то еще. (И все это лишь бы ни с кем не разговаривать и не показывать никому свою дурость! – К.Р.)

Но страсти у М.А. к Иванову особой не было. И не особой тоже. Не получилось как-то. Но чтобы ветвь гения не угасла, М.А. родила сына Диму. А в декрет не ушла. Назло К.Р., которая уже предвкушала победу в деле справедливого и педагогически обоснованного объединения курса «Истории философии».

* * *

К.Р. попала в тупик. Не из-за М.А. Много чести!

Выбранный (избранный! – К.Р.) студент Б. не решался. Ни как сложная задача, ни вообще. Не проникался прямыми цитатами из «Диотимы» и «Волгой 24–10». Пугался слова «вакханалия» и прятался в мужском туалете.

Он был тупым. Как выяснилось позже. Совершенно, банально, торжественно, звеняще тупым. Хотя тупое вроде не звенит…

Тупым, но ясноглазым. Но «в бесстыдство одетым». Но «в сознании радостном силы». И еще смуглым, как леди шекспировских сонетов, зависших на нейтральной территории XVII века.

К.Р. пролетела. М.А. пала. Сначала метафизически. Во снах и песнях (М.А. пела в ванной; там многие поют). А затем и вовсе в полный, осязаемый, значительных размеров и бесконечных объятий грех.

Хорошо, что М.А. была почти коммунисткой с новой моралью, а не католичкой со старой, как некоторые.

Студент Б. пришел просить руки М.А. на кафедру. После заседания К.Р. взяла больничный. Через окно палаты она выбросила белый флаг.

Заведующий кафедрой студенту Б. отказал, так как у того было два «хвоста». А значит, студент Б. стоял на очень низкой ступени эволюции, даже ниже кошек и собак, потому что у тех все-таки по одному хвосту. М.А. огорчилась. Она хотела как-то защитить студента Б. Привести положительные примеры. Но в голову приходили только глупости. Аквариумная рыбка двухвостый петушок. И «Кузя двухвостый» из рассказов Виталия Бианки. Рыба и птица. Даже не млекопитающие. Действительно, обидно низкая ступень эволюции.

К.Р. вышла из больницы (клиника неврозов! – К.Р.; дурдом! – М.А.) победительницей. Она завершила диссертацию и получила на нее отзыв академика Лосева. (Это почти что отзыв самого Платона, только на русском языке.) Отзыва, правда, М.А. не видела. И никто не видел. Ни в упор, ни вообще. (Отзыв – вранье! – М.А.)

Вранье…

А правдой стал разбор личного дела ассистента Ивановой М.А. на партсобрании. В повестке дня значилось так: «О моральном разложении, повлекшем за собой тяжкие последствия».

Тяжкие… Да. Студент Б. (тупой! – К.Р.; но ясноглазый – М.А.) написал прощальное письмо ректору и выбросился из окна общежития.

Божественный хор пел о роке (в смысле судьбы, а не модного тогда БГ). Стонали небеса. Языческие силы праздновали принесение жертвы.

Студент Б. жил на втором этаже. В падении он был удачлив, но неосмотрителен. Приземлился на двух котов. Они как раз готовились к поединку (двое в драку, третий в сраку! – Многолетний девиз кафедры философии).

Коты испугались и дали студенту Б. по морде. И это хорошо. Если бы Б. был девочкой, они могли бы его познать!

Варианты приговора для М.А. были такими: исключение из партии, изгнание из вуза, страшная запись в трудовой книжке. И по мелочи: развод с мужем, раздел имущества (комнаты в коммунальной квартире), бой за алименты.

Но М.А. сияла. Маленькая, страшненькая, сутулая, сделалась вдруг не просто заметной, а сразу – необыкновенной. Это был единственный раз в жизни М.А., когда она была красивой.

Но не прекрасной. Не такой прекрасной, как К.Р. На М.А. все время хотелось смотреть, любоваться, греться. На К.Р. смотреть было невозможно. Это были два разных способа красоты: можно и нельзя.

Потом, когда будет вспоминаться, все скажут: «К.Р. как будто танцевала фламенко. Без партнера. Но каждый хотел бы стать с ней в пару. Фламенко на партсобрании. Это ж надо!»

Фантазии!

К.Р. не танцевала. Это совершенно точно. Она спросила у парторга университета:

– Вот вы бы, вы – лично – кому бы сделали предложение? Мне или ей?

– Но… – Парторг залился краской (математик – скучный тип! – Кафедра философии).

– Вот именно «но»! Предложение было сделано мне. Я его, конечно, отвергла. А дальше – фарс, шутки, попытки ревности и прочие студенческие глупости. Что мы здесь обсуждаем?

К.Р. посмотрела на парторга. Отчетливый запах яблок… Поливные сады. Многие помнят.

Но парторг-математик уловил и другие ноты (ему бы в парфюмеры) – ноты очень хорошей развязки неприятного происшествия. Тем более что времена были посрединные, нестрогие, кисейные, как барышня: ни дать, ни взять.

Он расслабился. Он напрягся. Божественный эйдос победил очевидный (и глупый! – К.Р.) хаос. Мир родился. Мир упорядочился.

– Я бы тоже… Я бы тоже сделал вам предложение.

В стенограмме этих слов нет. Зато есть легенда. О динозавре. То есть, конечно, о Клементине. О прекрасной даме и рыцарях Круглого стола. О Ланселоте – Благоуханном Путешественнике (студент Б. перевелся на заочное в другой вуз – данные деканата). И о безрадостной и бездарной Марии. Бездарной в женском, но сублимированной, как все бездарности, в научное.

* * *

После разбора персонального дела жизнь М.А. изменилась. Она дала обет безбрачия. Она написала большую работу: сравнительный анализ некоторых идей Аристотеля и Лао-цзы. Она сдала сына Диму в детсад. Она напечаталась в Японии и съездила туда на конференцию за счет принимающей стороны по линии еще живого Общества советско-японской дружбы.

А Иванов ее бросил. А К.Р. – нет.

К.Р. не бросила ни ту, ни другого, ни третьего.

За Иванова К.Р. вышла замуж. Она убила в нем стихотворца, но породила спекулянта (торговца!) китайскими пуховиками. «За этот вызов обществу, – сказала К.Р. Иванову, – оно же тебе еще и будет платить!»

Выпускника Б. (время идет!) К.Р. взяла к себе в соискатели.

К.Р. создавала близнечный миф. Один – умный. Другой – дурак. Один – творец. Другой – разрушитель. И оба – ее. И оба – она. Абсолют и совершенство.

М.А. отреагировала на эти движения вяло. Неинтересно.

– Передайте К.Р., – только и сказала М.А. на заседании кафедры, – что в Литве никогда не было принцесс. Пусть в следующих поколениях выдает себя за княжну.

– Передайте М.А., – тут же откликнулась К.Р., – что я промолчала в ответ на ее очевидную глупость.

* * *

Книга М.А. о Пифиаре, Герпиллиде, Аримнесте и других женщинах в жизни Аристотеля вышла в Греции. (Тираж 5 экземпляров. Объем 5 страниц!!! – К.Р.)

М.А. уехала за книгой. В зной, в начала, в камни, нагретые солнцем, в ветры, которые знала по имени и которые, как казалось, знали ее. «Радуйся, Мария!»

Мария радовалась.

Два года, пока Иванов таскал на себе пуховики из Китая, а К.Р. пристраивала их по факультету, М.А. с сыном Димой жила в Салониках и изучала Аристотеля со вкусом оливкового масла, молодого вина и старого профессора Спироса, который позвал ее в жены.

М.А. обещала подумать. И Спирос умер во сне, совершенно счастливым, почти сразу после ее отъезда.

И все вернулось на круги своя. М.А. – на кафедру. Иванов – к М.А. (Засватана дивка завжды краща! – Уборщица философского факультета.) Соискатель Б. – в подполье. А К.Р. – в битву. Через клинику неврозов.

К.Р., хоть и католичка, очень сокрушалась, что упорядоченный мир кончился и М.А. нельзя пришить связь с иностранцем. И посадить! На десять лет без права переписки! Посадить нельзя, но презирать можно и должно…

Хотелось казни. М.А. являлась К.Р. в виде олимпийских игр, где голые мужчины (все – греки) бегали, прыгали, метали копья и диски ради статуи и лаврового венка. М.А. являлась к К.Р. и в виде Олимпиады-80 тоже, где было много асфальта, невиданных йогуртов и бойкотов, растянутых во времени до игр в Лос-Анджелесе.

Бред К.Р. сочли не тяжелым, но шизоидным. Лечили не долго. В больнице К.Р. сделала два важных дела. Приняла решение о переходе к стационарной торговле брендовыми (пусть и китайскими) вещами, завершила докторскую и получила на нее отзыв Роберта Коннела (тогда у Роберта Коннела еще была жена, и он был мужчиной. А когда жена умерла, он сменил гендер, но сохранил пол. Платон иногда менял гендер. Роберт Коннел понимал Платона. Хуже, конечно, чем академик Лосев. Но все-таки).

Отзыва никто, кроме заведующего, не видел. А заведующий ушел на пенсию.

Кафедру предложили М.А. (Как пошло пизде на пропасть, так и на родной жене триппер поймаешь! – К.Р. с подачи санитара клиники неврозов.)

М.А. кафедра была к лицу. К серому, никакущему, пустому лицу (К.Р). Унылый кабинет, продуваемые из-за плохой (уже просто невозможной) штопки рамы, расшатанный стол, крашенный – да, раз сто! – и облупившийся тоже раз сто в ста разных местах. И не выветриваемый запах дешевого курева. И мусорная корзина, сплетенная из металлических прутьев. Беленые стены. Беленый потолок. Бедность.

А какие мозги надо иметь, чтобы хотеть философию как профессию? Какие мозги? В наше время? Ни-ка-ки-е! Нездешние…

А нездешние мозги – это и есть отсутствие коррупции. А отсутствие коррупции – это отсутствие ремонта. Побелка вместо обоев и венецианской штукатурки.

* * *

А К.Р. ремонт сделала! В полуподвале. Полуподвал стал полумагазином. Чудовищное название «бутик» ему как раз подходило. Не стыдно!

Часть оборотных средств К.Р. вытащила из дела и отвезла в министерство. В пользу кафедры. Другую – в мэрию. В пользу бутика. К.Р. хотела двух стульев. Попа позволяла.

А М.А. (эта сука! – К.Р.) родила девочку, но выгнала Иванова. Девочка и Иванов не совпадали по срокам. Это всем было ясно и всей кафедрой высчитано.

Иванов сказал К.Р., что ушел сам. М.А. не говорила ничего. Но в глазах ее (наглых! крысиных! – К.Р.) светилась какая-то другая жизнь, о которой К.Р. обидно ничего не знала.

– Передайте М.А., что мой муж Иванов тоже мне много чего о ней рассказывал, – заявила К.Р. на отчетно-выборном собрании.

– Передайте К.Р., – ответила М.А., – что ее муж Иванов – скотина.

К.Р. поняла, что битве за кафедру – быть.

М.А. поняла, что битве за кафедру – не быть.

Близнечный миф распадался на глазах.

И Иванов-скотина мелко приторговывал прошлым, которое уже ни для кого не имело никакого значения. Ни для кого и ни для чего.

М.А. узнала, что мать К.Р. была тихой пьяницей, видавшей (в тумане! В тумане!) только горячий цех и рабочее общежитие. Плюс десять абортов и случайную девочку, назло всем названную по-иностранному красиво.

К.Р. еще от момента первого бегства Иванова знала, что М.А. обязана была родиться мальчиком по имени Иосиф. Или по крайней мере Исаак. Потому что ее родители, барды-байдарочники, хотели прямого или косвенного продолжения библейского сюжета.

Ну и что?

К.Р. давно знала, что М.А. была сплошным семейным разочарованием и плохой дочерью.

И М.А. знала, что К.Р. – тоже плохой дочерью, зато большой надеждой.

Иванов – скотина!!!

Мать К.Р. умерла. Родители М.А. разошлись. К.Р. искала отца. М.А. знакомилась с новыми детьми, которых привозили к ней, прямо в интернат для одаренных детей.

Отец К.Р. не нашелся.

Новые дети так и не смогли запомнить, как зовут девочку, от которой сильно пахнет столовой.

Ну и что?

Иванов – скотина…

К.Р. не приняла его назад. И он снова начал писать стихи. Стихи получались хорошие. Мелкое приторговывание прошлым приобретало в них силу, которую критики находили стихийной и непреодолимой, почти языческой.

Иванов-скотина органично вписался в ряды богемы. Ему часто наливали и даже (из уважения к таланту! – Иванов) подсовывали небольшие деньги. Комнату в рабочем общежитии и место в строительной бригаде он получил сам.

М.А. выдвинули на заведование именем факультета.

К.Р. – именем ректората.

Кафедру тошнило от них обеих.

Медали и ордена, отлитые из ненависти, никого не интересовали. Вместо принципов хотелось отдыха в хороших отелях. Вместо битвы титанов – грантовых поездок в американскую глубинку. Античная трагедия и средневековая схоластика наводили и ужас, и сон.

– Передайте К.Р., что мир не хочет, чтобы им управляли плохо. Я снимаю свою кандидатуру, – сказала М.А.

– Клянусь Гераклом, сильно же навыдумывал на меня этот юнец, – сказала К.Р.

– Девушки, идите в жопу! – сказал доцент Красильников. (Две пары кримпленовых брюк. Ни одной жены. Только мама и бутерброды, завернутые в вощеную бумагу. Откуда прыть? – Кафедра философии.)

М.А. голосовала за К.Р. Она и победила. (Бабло побеждает зло! – Черная зависть.)

Новая легенда была вялой и ленивой. Но все-таки родилась. О рыцаре без страха и упрека, Дон Кихоте китайских брендов, капитане, спасшем корабль философии в стихийных водах капитализма и спутников его, дефолта и кризиса. В этой легенде К.Р. представлялась мальчиком. Но и девочкой тоже. Девой-воительницей, если точно.

* * *

К.Р. по-прежнему была богата. Но уже не хотела слыть развратной.

Защитить докторскую диссертацию доценту Ивановой М.А. не дала. Кафедра не раз и не два указывала на чудовищные противоречия не только в самой работе, но и во взглядах Аристотеля, и настоятельно рекомендовала их устранить. Исправить.

М.А. не осталась в долгу. Председатель ученого совета по защите докторских диссертаций не рискнул взять работу К.Р., несмотря на положительные отзывы не только кафедры, но и целого ряда авторитетных деятелей из министерства.

– Черт бы их побрал, этих климактерических дур, – жаловался председатель совета своей молодой (не первой, но и не последней! – Общее мнение научного сообщества) жене.

– Взбесились совсем на гормональной почве, – соглашалась она (журнал «Космополитен»).

До климакса М.А. и К.Р. оставалось еще добрых десять лет. Но война – старит. Факт.

Плюс монография председателя. Ее как раз написала М.А. За деньги, конечно. А не за «спасибо». Но председатель деньги отдавал частями. Был должен. Сильно. Если совсем точно, то председатель не дал М.А. ни копейки.

Но и работу К.Р. не взял.

* * *

А М.А. защитилась в Салониках. И снова осталась там на год. Она больше не изучала вкус оливкового масла, но часто глядела на море, повторяя про себя названия ахейских кораблей.

На могиле Спироса М.А. высадила анютины глазки.

Дети Спироса захотели признать в Елене, дочери М.А., свою сестру. М.А. обещала подумать.

Когда М.А. снова вернулась на кафедру, из подполья вышел студент (выпускник, соискатель) Б. Из подполья и сразу в полуподвал.

Теперь К.Р. называла полуподвал «нижним цокольным этажом» и почти не стыдилась имени, добавив к «бутику» дорогущее определение «мультибрендовый». Клиент клюнул и пошел косяком – вниз по мраморной лестнице.

Бывший студент Б. тридцати пяти лет (два развода, двое детей! – Паспорт) искал на свою жопу (52–54) джинсы. А нашел К.Р.

В ней взыграла дикая природная мощь. (Хтоническая! Да! – К.Р.) Та мощь, что помнила ее развратной и брошенной в клинику неврозов.

Бывший студент Б. не сопротивлялся. Он умел и любил жениться. Был благороден. Оставлял женам и детям всё. Не боялся начинать сначала. Много врал. (Ясноглазый! – Теперь К.Р.)

В счастье К.Р. решила быть глупой. Б. представлялся ей героем. Так же, как когда-то М.А., в счастье К.Р. не слышала голоса дельфийского оракула, одетого по случаю в кримпленовые штаны. (Б. – подлец! Подлец! – Доцент Красильников.)

К.Р. любила Б. так, как когда-то ее мать полюбила несуществующего Рудольфа Гольденберга. (Б. – моя золотая гора! – К.Р.)

(Позолоченная. Уж если на то пошло. Позолоченная… – М.А.)

К.Р. отдала Б. всё: себя, автомобиль (уже не «Волгу 24–10», а «лендкрузер»), квартиру и даже мультибрендовый бутик. Она приносила Золотой Горе дары и просила взамен немного: золотую девочку или золотого мальчика. Или близнецов. Потому что экстракорпоральное оплодотворение часто дает близнецов.

Нужно только сдать анализы.

Анализов было много. Потом очень много. Потом еще больше.

Но К.Р. вся была в ослепительном сиянии. Как Зевс, явившийся Семеле, чтобы убить ее жарким огнем.

– Близнецов придется отложить, – хмуро сказал врач.

– Пусть будет один. Как скажете, – счастливо улыбнулась К.Р.

– Нет. И одного пока тоже не будет. Тут лейкемия. Будем бороться и будем надеяться, что операция поможет. Должна помочь. Сейчас есть методики. Дорого. – Он назвал сумму.

К.Р. приняла три решения.

Кафедру – Красильникову, а не этой суке.

Магазин – продать.

Выжить.

Золотые близнецы в решение задачи пока не помещались.

* * *

А вышло так. Кафедру отдали М.А. И мнения К.Р. никто не спрашивал. Магазин, а также квартиру и лендкрузер продал Б. Прислал эсэмэску с просьбой забрать носильные вещи и мебель. И сразу сменил номер.

К.Р. оставалось одно: выжить. Чтобы выжить, надо было просить. К.Р. просить не умела. Вернее, умела, но только за деньги. А это означало не просить, а покупать. А как можно купить деньги без денег? Логический парадокс.

К.Р. сняла квартиру и приняла лучи. Это было бесплатно. И кажется, бесполезно.

М.А. объединила курс истории философии и читала его сама. Монопольно.

М.А. позвонила Иванову-скотине.

М.А. позвонила председателю совета по защите докторских диссертаций.

М.А. позвонила в Салоники, детям Спироса, братьям Елены.

По-гречески М.А. говорила лучше, чем по-русски. Это если судить по результатам.

Дети Спироса нашли для М.А. огроменный грант, хотя спрос на «русского Платона» и вообще на все русское был не так велик, как в ушедшие уже девяностые.

М.А. перевела диссертацию К.Р.

М.А. подробно и нагло описала все связанные с созданием книги траты. М.А. оценила каждую запятую текста К.Р. в полтора евро. Буквы обошлись дешевле – в районе десяти евроцентов за штуку. (Работа – говно! На большее не тянула! Увы… – М.А.)

Денег от гранта хватило и на издание, и на операцию. Деньги отнес доцент Красильников.

– Передайте М.А., – сказала К.Р., – что никто никогда не узнал бы об Анникериде, если бы он не выкупил Платона из рабства.

– А кто такой Анникерид? – спросил доцент Красильников, который специализировался по позитивизму и имел право.

– Вот-вот, – согласилась К.Р. – Кто он такой, этот Анникерид?

К.Р. было сорок. Она не растрачивала себя попусту. Жила цельно, прямо и активно. Ничего не боялась. Никому не завидовала. Да!

Врачи после операции так и сказали: «Умница! Большая умница! И молодец!»

К.Р. не заикнулась, конечно, про «родить», но уточнила: реабилитационный период – три года. Можно успеть.

Купить сперму у Иванова-скотины (что хуже) или у доцента Красильникова (но стыдно). А сперма – важно. Очень. В ней движение, форма и дух.

В ночь перед выпиской К.Р. приняла решение о банке. Целом банке донорской спермы, где можно брать космический кредит, еще и капризничать и перебирать харчами. В этой мысли было много радости.

А на рассвете К.Р. присоединилась к большинству. К Платону, Аристотелю, академику Лосеву и Спиросу, которого, конечно, не узнала.

Тромб.

* * *

М.А. уволилась сразу после похорон.

Ее очень просили остаться. «Специалистов такого уровня у нас больше нет! – сказал ректор. – Образование летит в пропасть!»

Но М.А. была непреклонна. Она смеялась.

У нее родилась идея. Совершенно идиотская, но правильная и необходимая современному человечеству. (Очень масштабное мышление! Очень! – Ректор.)

Тьфу на ректора! И на масштаб – тьфу!

М.А. решила открыть магазин. Но никак не придумывалось, какое барахло (Я тебе дам – барахло!!! – К.Р.) можно продавать под вывеской «Клементина».

Анонимка

– А как это регистрировать? – спросила секретарша по имени Саша.

Саша как Саша: ничего выдающегося, кроме родины под кодовым названием «Мухосранск». Несвежее название. Не новое. Стыдное. Ни литературно, ни филологически не оправданное. Фу! Олег Сергеевич разозлился на себя, но рявкнул, конечно, на Сашу:

– Что? Что?!

– Вот… Письмо… Написано «И.о. декана филологического факультета Игнатову Олегу Сергеевичу». А даты и «от кого» – нет…

– Анонимка?

– Я не знаю.

– А Живой журнал – знаешь? Блог – знаешь? Псевдоним – знаешь?! – заорал Олег Сергеевич. От зависти заорал. И от темперамента. Он вообще не мог спокойно разговаривать, если что было не по нем. А Саша была не по нем вся. И он бы ее выгнал, если бы не временнообязанное состояние. И не подлая мысль: «Пусть следующий, тот, который будет не и.о., тоже помучается». – Сюда давай! Без регистрации. Дверь закрой!

– Не кричите! – строго сказала Саша. – Блок – не повод.

Она осторожно прикрыла дверь. Даже не расплакалась. «Гвозди бы делать из этих людей, – подумал Олег Сергеевич. И еще подумал: – Хрен!» Но это уже после того как стал читать письмо.

«Просим обратить пристальное внимание на поведение доцента кафедры теории литературы Гриценко Валентины Никитичны. Ее моральный облик не совпадает со светлыми идеалами нашего нового будущего…»

А-йо… Будущего. Моральный облик.

– Саша! – заорал Олег Сергеевич в трубку. Но через дверь тоже было слышно.

– Да?

– Я сейчас умру. Вызови ко мне проректора по административно-хозяйственной части!

– А нотариуса? – спросила Саша. Ничего особенного, черные волосы по пояс и отсутствие всякой двусмысленности.

– Зачем мне нотариус?

– Вы же сказали, что сейчас умрете!

– А почему тогда не «скорую»? Ты любишь людей, Саша?

– Нет, только родителей и мужа. Еще я раньше любила бабушку. Но бабушка умерла.

– Без нотариуса? – догадался Олег Сергеевич. – И вы остались без ее однокомнатной квартиры

– Двух, – сказала Саша. – Двухкомнатной. Так кого звать?

– Никого!

«С мест поступают тревожные сигналы. Второго ноль девятого Гриценко видели возле студенческой столовой. Третьего того же месяца – возле спортивного зала. Оба раза она была в компании студента первого курса, специальность «русский язык», Семенова Григория Григорьевича…»

Проректор по АХЧ нужен был для предъявления претензий. Это была его, проректора, идея: Игнатов – и.о. декана. На срок до окончания войны между русской и украинской филологией. И.о. с безупречной репутацией. Доктор наук, структурный лингвист, писатель-сказочник (для младшего школьного возраста) и просто хороший парень из диссидентов последней волны.

Факт «из диссидентов» был особенно важен для украинской филологии. А специализация на младших школьниках – для русской.

Олег Сергеевич должен был потушить пожар войны. А получил анонимку. «Копия в СБУ и газету «Правда» – было написано в правом верхнем углу.

«Поведение Гриценко В.Н. несовместимо с кодексом нравственных законов нашего общества. Она подает дурной пример молодежи и растлевает ее во время своих практических занятий».

Вот тут Олег Сергеевич подумал свое сакраментальное: «Хрен!», которое, конечно, не годилось ни в детские книжки, ни в должности «проводыря» филологической науки.

* * *

В восемьдесят пятом, когда он заканчивал пятый курс и метил в аспирантуру, на него тоже написали.

Анонимка была похожа на младенческий понос: настоящим говном не пахла, но реакции требовала. Предшественник Олега Сергеевича, Илья Семенович Коткин, очень расстроился. Он не любил неприятностей до такой степени, что просто их не замечал. Только седел ровными участками волос. Год назад он ушел на пенсию и, чтобы наверняка и бесповоротно, уехал в Израиль. Черными, как сажа, у него были только ресницы на правом глазу. «Украинцы» говорили, что он специально красит их тушью.

– Младенческий понос? Это ваше собственное определение? А антонимы? – заинтересовался Илья Семенович. – Какие антонимы мы можем подобрать, чтобы прояснить вашу метафору?

– Это не метафора. Это я со зла, – неуверенно сказал Олег, еще совсем не Сергеевич, а так – подающий надежды никто.

– М-да… Со зла… А со зла толку нет. Вы в курсе?

– Меня теперь никуда не возьмут? – спросил Олег.

– А что там у вас? Какой диагноз? Распитие спиртных напитков? Прогулы? Зачитайте-ка… Двух цитат хватит.

– «Всё на свете – только песня на украинском языке», – говорит он, вероятно цитируя наших врагов. «Мы нажремся этим пивом, потому что пиво в плане. Если наше пиво в плане, может, пыхнем – и с концами», – говорит он, вероятно цитируя самого себя», – прочитал Олег. – Еще?..

– Рифма хуже, чем письмо… Вы не поэт, дружище… Учитесь у автора создавать напряжение самим текстом, – сказал Илья Семенович. – «В плане – с концами» – это даже не промежуточный этап. Это нечистоплотность! – вдруг заорал он. – Вон отсюда! До полной переделки!

Но Олег не ушел. У него была такая особенность организма. Многие думали, что он – упертый или, как мягкий вариант, упрямый. Даже мама так думала. А на него просто нападал ступор. Ни рукой, ни ногой… А в голове фраза: «Стоять насмерть!»

Повзрослев, Олег Сергеевич научился гнать эту фразу криком. Самозаводом. Истерикой. Поэтому в ступоре в последние десять лет его почти никто не видел.

– Вон! – крикнул Илья Семенович. – Но если вы принципиально не хотите вон, то рифмуйте здесь.

– Я не поэт! – сказал Олег и густо покраснел.

– О! И баба Зина совершенно своевременно поставила вам и нам на вид. Чужое вы чувствуете, а своего, извините, нет…

– Баба Зина?

– Для вас – Зинаида Павловна!

Зинаида Павловна была похожа на «кадиллак» Элвиса Пресли. У нее был мощный зад-багажник, огромные подфарники под глазами, сами глаза-фары тоже были огромными. И принципы. И от всего этого исходило серебряное сияние. Она читала пятому курсу методику преподавания языка и литературы. Считалось, что она сама ее и писала вместе с Крупской и Луначарским.

– Я думал, что она меня любит.

– А она и любит. Анонимка – это такая особая форма любви. И человек выходит из нее или страдательно очищенным… – сказал Илья Семенович.

– Или арестованным, – пробормотал Олег.

– Правильно! Брак, он же арест, и есть крайняя, окончательная форма любви, – вздохнул Илья Семенович.

– Ой, – сказал тогда Олег и решил, что будет мстить бабе Зине бессмысленно и беспощадно. До первой крови. До самой смерти.

«…пример молодежи и растлевает ее во время своих практических занятий. Так, в курсе «Мировой литературы» ею используются запрещенные приемы, связанные с введением в структуру семинара тестовых работ. А тесты выхолащивают мировую литературу, превращая ее в косметический набор…»

– Саша! – заорал Олег Сергеевич. Уж позволил себе с полным правом. Анонимка в десятых годах третьего тысячелетия – это не хухры-мухры. Это как неизвестная гробница фараона Тутанхамона, в которой этот самый Тутанхамон делал заначки из своих любовниц, чтобы наведываться к ним на том свете. – Саша! Пусть ко мне Гриценко быстро зайдет!

– Она быстро не может. Ей нельзя. Она беременная! – торжественно сообщила Саша и скорбно поджала губы.

– Смотрела Петросяна? Смеялась? Чувствуешь себя ничтожеством? – строго спросил Олег Сергеевич, пытаясь избавиться от прицепившегося анекдота. – Пусть идет медленно!

– Кто смотрел-то? – выдохнула Саша с интересом. – Петросяна?

– А-а-а-а! – закричал Олег Сергеевич и завертелся на стуле. То есть вместе со стулом.

– Вам нельзя работать на такой нервной работе, – жалостливо сказала Саша и тихо прикрыла дверь.

* * *

После анонимки от бабы Зины Олег сначала напился, хотя в планах с неудачной рифмой был совсем другой сценарий. Плевать на сценарий, Олегу было грустно, но не страшно. Он почему-то не боялся Советского Союза, его органов и систем. А даже напротив – считал государство большим шутником и отличным товарищем, с которым всегда есть о чем поговорить.

Советский Союз представлялся Олегу высоким худым гражданином, похожим на актера Гринько в роли папы Карло. Крайние меры папы Карло – это рубанок для длинного носа. А разве у Олега когда-нибудь был длинный нос?

Никогда.

Олег пошел в общежитие, чтобы не огорчать пьянством маму, долго бился в разные двери. Двери открывались, и Олегу наливали что-то в металлическую кружку, которая сама собой оказалась в руках. У кого-то он ее, конечно, украл. Но кому-то же и вернул…

Потому что утром кружки не было. Зато был тазик (чистый), подушка с выраженным запахом ужасного алкогольного отравления, кровать, комната, окно и первокурсница Валя Гриценко.

Думалось и виделось Олегу трудно. Но правила общежития он знал. А потому сказал вкрадчиво:

– Дай я тебя…

– На, – согласилась Валя.

Каждая бы согласилась. Филфак – это безнадежная старая крепость, это место, где всегда «послевойна», хотя и война, конечно, тоже… В тылу и на фронте – женщины. В орденах и на пьедесталах – все остальные. Не исключено, конечно, что именно ей, рыжей первокурснице Вале, Олег нравился. Не исключено.

Ни дать, ни взять не удалось. В штанах оказалась брешь. Не так, чтобы совсем дырка… Если бы дырка, Олегу бы стало страшно. Просто штаны были отдельно, валялись на полу, а Олег – отдельно, на кровати. В этом, наверное, было все дело. Зато он спел: «Мы красные кавалеристы, и про нас рассказчики речистые ведут рассказ…»

– Дурак, – сказала Валя, когда он сфальшивил. И «подмогла». Вывела ноту на нужный уровень.

– А меня в аспирантуру из-за бабы Зины не возьмут.

– Возьмут на следующий год, не трагедия, – обнадежила Валя и медленно застегнула халат.

Халат… Это потому что у Олега только штаны были отдельно, а руки – ничего. Руки на месте. Для почти братских объятий их силы вполне хватило.

Когда Валя была на пятом, Олег Сергеевич вел в ее группе семинар. На пятом курсе, а не на пятом месяце. Когда Валя была на пятом месяце, Олег Сергеевич не заметил, но говорили, что она родила, вышла замуж и из комсомола. Но этот ее последний подвиг не успел засчитаться ни Олегом, ни в биографию. На семинарах Олег сознательно занижал Вале оценки. Его раздражали туфли… Туфли, валявшиеся под первой партой, отдельно от отекших Валиных ног. Иногда они, туфли, самоходом двигались в сторону доски. И Олег мог бы о них споткнуться. Он злился и ставил Вале пятерки с минусом.

* * *

– Мы на «ты» или на «вы»? – угрюмо спросил Олег Сергеевич.

– Дурак, – сказала Валя.

– Вообще-то, декан… И это, заметь, я еще даже не пел…

– Ну? – Она невежливо и неуклюже уселась на стул.

Олег хотел спросить: «Как тебя угораздило?», но сдержался. Не хватало еще драки в присутственном месте. Тем более с носительницей его потенциальных читателей.

– На тебя тут пишут, – сказал Олег Сергеевич.

– Не обращай внимания, – посоветовала она. – Не трагедия…

– А зачем ты тусуешься возле студенческой столовой с пацанами? Тебе есть, что ли, нечего? Ты ж доцент, между прочим.

– Я над докторской работаю, – поморщилась она.

– Тема – говно? – оживился Олег Сергеевич. – Совсем не нравится? А я тебе говорил!

– Нормальная тема. – Валя снова поморщилась и ласково обняла свой живот. – Сейчас мы тут родимся, узнаешь тогда…

– А не поздно?

– И это, заметь, ты еще даже не пел…

Валя по-прежнему была рыжей. Веснушки катались по ее лицу и были похожи на зернышки. Для полноты картины не хватало курочки. Но и без курочки Валя была красивой. И глаза – огромные, нахальные и непостижимо черные, как весь Африканский континент.

Олег вздохнул…

– Ты больше не будешь? – спросил он. – С Семеновым? Ну хотя бы в рабочее время…

– Это, между прочим, мой сын! Единственный!

– А там – дочка? – обрадовался Олег Сергеевич. По итогам маркетинговых исследований Олег Сергеевич больше любил девочек, потому что девочки больше, чем мальчики, любили его сказки.

– А там – дочка, – гордо сказала Валя. – И все это богатство от одного мужа. И Василию Петровичу я об этом говорила! Сто раз! Он не верит. Воспитывает, понимаешь… Делать ему больше нечего!

– Действительно, – согласился Олег.

* * *

Дел на факультете было много. Во-первых, война мировоззрений. Пока без обычного в таких случаях бомбометания, но с вполне конкретными баррикадами, окопами и взятыми городами. Недавно в этой войне пал Киев, мать городов русских. Украинские филологи праздновали победу и за глаза называли русских «чухной и мордвой». Русские нетерпимо шли в контратаку, размахивая петербургскими дневниками Тараса Шевченко. Их дело, конечно, не было правым. Но в агонии своего имперского сознания они могли еще ого-го-го чего наделать…

«Олег? Вы с нами? – кричали ему с обеих сторон. – Волошинское «А я один стою меж них в вселенском пламени и дыме» не пройдет. Не тот случай! Только трусы прячут голову в песок!»

«Почему в песок?» – удивлялся Олег. Он, например, если куда и прятал голову, то в «Гарри Поттера»: искал формулу успеха новой детской литературы, отчаянно завидовал тиражам и надеялся, что когда-нибудь он тоже…

Дел было много. Факультет дружно и ненавистно переходил в «болонский процесс». Модули, баллы, контрольные выстрелы, рейтинги, отчеты о выполнении. Особенно, конечно, отчеты и опять баррикады. Классики против модернистов. Линия фронта здесь была неровной. Ради сохранения «классики образования» заклятые разноязычные враги заключали временные перемирия и били тяжелыми, но академическими предметами легковесов-модернистов. По долгу службы Олег Сергеевич и тут должен был находиться на передовой. Но отлынивал… И пули свистели у виска, но пролетали мимо. Все-таки мимо.

Дел на факультете было много… Литераторы против журналистов, теоретики против методистов, лаборанты против профессоров. Стенка на стенку, кафедра на кафедру…

Война как способ не видеть реальности. Вероятно, на факультете был открыт новый метод борьбы с жизнью за окном. Но кто бы взялся его запатентовать?

Олег Сергеевич не взялся бы… Но поставлен был как раз для этого. Проректор по АХЧ так и сказал: «Пусть они все будут живы и здоровы. Главное, чтобы живы и здоровы… И пусть себе бьются…»

* * *

– Ты Петровича не ругай, – попросила Валя.

– Анонимка как высшая и конечная форма любви? – усмехнулся Олег.

– Ну да… Это же даже хорошо, что кто-то смотрит за нами внимательно. Это означает, что мы кому-то еще нужны. – Валя снова поморщилась. Ей было неудобно сидеть. Судя по размерам живота, стоять, ходить и лежать ей тоже было вряд ли удобно. Олег Сергеевич вздохнул. В голове мелькнула привычная стыдная мысль: он бы тоже хотел родить ребенка. Не получить от кого-то, а именно родить. Такие вот глупости и никакого гомосексуализма. И даже напротив… Очень сильно напротив.

Так сильно, что Олегу Сергеевичу никак не удавалось жениться дольше, чем на два года. Мама даже ругала его за это: «Женщин, сынок, все равно будет всегда больше, чем места в твоем третьем паспорте…»

Олег Сергеевич чувствовал, что это правильно, но несправедливо. Он смотрел на Валю и старым, еще общежитским, глазом, конечно, любил ее. А новым, и.о. деканским, глазом он любил совершенно другую женщину, очень молодую, наглую и аспирантку постороннего факультета.

– Валь, понимаешь, выгнать Василия Петровича я никак не могу! – вздохнул Олег Сергеевич и зажмурился. Василий Петрович читал историю мировой культуры, называл Босха Боксом, в фамилии Дали ставил ударение на первый слог, засыпал на семинарах, зато когда-то он был сыном полка, а значит, и ветераном, и героем. – Никак не могу!

– Я тебе выгоню! – снова поморщилась Валя. – Не за тем ты тут поставлен!

– Не за тем. Я тут – хранитель Мавзолея…

– А где тогда Ленин? – вздохнула Валя. Без Ленина ей, вероятно, было скучно.

– Так в Польше же, – усмехнулся Олег Сергеевич.

* * *

После бабы Зины Олег сделался борцом. В аспирантуру, как и было сказано, его взяли только через год. Четыре четверти плюс каникулы плюс «Большие перемены» Олег Сергеевич оттрубил Нестором Петровичем. В вечерней школе рабочей молодежи. Кино и жизнь сильно отличались друг от друга. Но к этому Олег привык еще в детстве. В кино в магазинах были апельсины, в школах – черепахи, во дворах – Тимур и его команда. В жизни Тимур и его команда случались не во дворах, а как раз в магазинах. Черепах и апельсинов в жизни Олег не видел вовсе.

Но такое разделение благ Олег считал красивым, а значит, справедливым. А бабу Зину он красивой не считал.

И именно это сделало его борцом. Олег Сергеевич клеймил Зинаиду Павловну за все: за искажение истории педагогической науки, за умалчивание репрессий, за верность Сталину и Крупской, за цитаты из речи Горбачева, за анонимки… Он выводил бабу Зину на чистую воду везде, где мог поймать: на партийных собраниях, советах факультета, открытых лекциях, в коридорах… Даже в столовой.

Баба Зина держалась и огрызалась. И это еще больше делало Олега Сергеевича борцом. Все было точно по Архимеду: сила действия равна силе противодействия, тело, погруженное в воду, выталкивает из нее… Что? Не важно. Важно то, что баба Зина это первое начала.

Олега предупреждали: «Отойди! Убьет!» Олегу рассказывали, как Зинаида Павловна схарчила заведующего кафедрой украинской филологии только потому, что поссорилась с его женой в парикмахерской. «И это всего лишь волосы! – шептали Олегу в ухо. – А ты ее мордой в биографию тычешь!» Раньше почему-то считалось, что биография значительно дороже, чем волосы.

О бабе Зине говорили, что она угробила карьеру собственному сыну, пожаловавшись на его моральный облик в обком партии. Еще говорили, что она прячет под подушкой кафедрального стула мышьяк и может пустить его в дело в любой момент; еще говорили, что на ее совести сотня утопленников – детей местной филологической кошки.

А Илья Семенович Коткин вызвал Олега к себе и спросил грустно:

– А если Зинаида Павловна завтра умрет от инфаркта? Как вы будете с этим жить?

– А если завтра от инфаркта умру я? Спросите у нее, как она будет жить! – ответил Олег и чувствовал себя правым, хотя на самом-то деле умирать не собирался. Но и баба Зина тоже была жива…

* * *

– И что, ты на него совсем-совсем не сердишься? – спросил Олег.

– На кого? На Василия Петровича? Да бог с тобой, – отмахнулась Валя. – Чего сердиться? У него нет никого, кроме меня…

– А дети?

– У его детей уже внуки. И они все семейно-коллективно уверены, что дед Вася впал в маразм.

– Так он и впал, – сказал Олег.

– Да. Но, заметь, на рабочем месте. На боевом посту. Это надо уважать?

– И копию анонимки в газету «Правда»?

– Олег… Сергеевич, вот у тебя какая эмоция к этому всему – главная?

– У меня? Ну, наверное, «скучно»…

– Вот. А у него – «больно». Тогда кто из нас вратарь?

– По виду, Валь, ты – вратарь. Человек с мячом – это же вратарь?

– Зато мне не скучно.

– А как? – позавидовал Олег Сергеевич.

– Страшно, знаешь… Как-то страшно. Особенно в последние дни…

– Если ты хотела, чтобы тебе было страшно, можно было фильмы ужасов смотреть, – почему-то обиделся Олег Сергеевич. Если бы он ждал ребенка, то ему бы никогда не было страшно. Он вообще был уверен, что роды – это момент, когда женщина лопается от гордости.

– Какие-то мы не такие, да? – спросила Валя. – Ничего нас не возмущает, не заставляет сомкнуть ряды, вступить во что-нибудь все как один… А?

– Ты трамваем ездишь? – спросил Олег Сергеевич. Он – ездил. Одну остановку. Во-первых, чтобы не отрываться от народа; во-вторых, за машиной – до гаража.

– Сейчас нет. Нам там мешают!

– Вот. Потому что, когда едешь в полном трамвае, очень хочется кого-то потеснить, чтобы не выпасть с подножки. А на улице это глупое желание проходит. Теснить кого-то на улице – это бр-р-р-р. Занятие для маньяков и демонстрантов.

– При чем тут демонстранты? – спросила Валя. – Для маньяков и для милиции.

– Ну пусть… А если по полю идти, так вообще… Просто не найдешь кого теснить.

– Олег Сергеевич, – усмехнулась она. – Вы – поэт.

– Сказочник, – скромно поправил он.

– И деканом вам не быть…

– Никогда, – улыбнулся он.

* * *

Баба Зина не умерла от инфаркта. И от инсульта не умерла. И на пенсию не ушла под влиянием обстоятельств в виде Олега и необходимости открыть вакансию для протеже мэра. Она была непотопляемой, эта ужасная баба Зина. Однажды взяла и заснула на заседании кафедры. В самый разгар принципиального спора. О чем? Олег не помнил. Кто же помнит темы своих принципиальных споров… Глупости какие.

Баба Зина мирно посапывала, жевала тонкими губами и даже чуть похрюкивала в сладости своего сна, а Олег все клеймил ее и клеймил. Потом будил, потом вызывал «скорую». Потом заказывал столовую, некролог и памятник.

«Ты не виноват! – сказал Илья Семенович Коткин. – Ты не виноват! Так, как баба Зина, каждый хотел бы…»

«Ничья вина! – твердо обозначил Илья Семенович. – Запомни!»

Олег запомнил: ничья вина.

Ничья.

Свой победный удар баба Зина нанесла из Израиля. Она выросла там вечнозеленым деревом в саду Праведников. Во время войны баба Зина (тогда, наверное, просто Зинка) прятала в подполе своего дома маленькую еврейскую семью: жену инженера-железнодорожника Руфину и ее сына Давида. Давиду было три года. Самого инженера-железнодорожника за два месяца до начала войны расстреляли как врага народа.

Медаль с надписью на иврите и французском: «В благодарность от еврейского народа. Кто спасает одну жизнь, спасает весь мир» лежит под портретом бабы Зины в музее университета. Там же лежит фотография дерева с ее, бабы-Зининым именем. Ее прислал Олегу Илья Семенович. На обратной стороне фотографии было написано все то же: «Ничья вина».

* * *

– Ты помнишь правило ружья? Ружья, которое висит на сцене в начале первого акта? – спросила Валя.

– Ну…

– Ну так сейчас оно выстрелит.

– Да? – спросил Олег Сергеевич, чувствуя, как сначала в ноги, потом в поясницу, грудь, шею, уши, лоб входит ступор. Вежливый, интеллигентный, неподъемный… Чудесно нежданный. Стоять насмерть. – А…

– Олег! Немного быстрее соображай. Сейчас буду кричать неприлично, – предупредила Валя.

– А… – сказал Олег.

И Валя стала кричать. И прибежала Саша. И с ней весь ее светлый практический ум. И такси приехало тотчас же. И Саша погрузила Валю и зачем-то Олега в это такси. И села сама. И командовала так, что любо-дорого было сидеть в своем счастливом ступоре и ни о чем не думать.

Стоять тоже было хорошо… Обмениваться страшными взглядами с Валиным мужем. Хорошо было отказываться от валидола и нервно курить у санпропускника. И обниматься с врачами, акушерками, с Сашей и опять же с Валиным мужем, и почему-то даже с сыном. И с Василием Петровичем, случайно заехавшим в роддом на такси. Хорошо…

И хорошо было хотеть девочку. Свою собственную маленькую девочку. Хотеть ее родить пусть даже от наглой красивой аспирантки постороннего факультета, но лучше, конечно, самому.

Родить и назвать ее Зиной…

Чтобы точно была ничья вина.

Или просто – ничья…

Суффиксы

У Галечки и Тамары Владимировны были разные представления о счастье. У Галечки – всегда неправильные.

Например, в отношении синтетики. Галечка не хотела верить, что синтетика – это не только некрасиво, но и вредно. Ситец, сатин, крепдешин – это то, что нужно.

Тамара Владимировна отдавала предпочтение сатину, хотя зимой, конечно, шерсти и драпу.

А Галечка требовала какие-то водолазки, нейлоновые лифчики, капроновые колготки.

Нет, нет и еще раз нет! Тамара Владимировна была непреклонна. Она и сама не признавала капрон, пока не стала полнеть.

Тамара Владимировна в темпах роста всегда всех опережала. Когда стала полнеть, опережала даже темпы пятилетки. Чулочно-носочная отрасль, особенно в части хлопчатобумажных изделий, за ней не поспевала.

Капрон был просто уступкой. Удобной. Да. Это Тамара Владимировна признавала.

Но не все удобное полезно.

Тамара Владимировна работала в очень престижной школе биологиней. Кому, как не ей, знать. На работу добиралась полтора часа.

Когда Галечка запросилась в школу возле дома, Тамара Владимировна наотрез отказала.

«Не все удобное полезно, дочечка», – строго сказала она.

Суффикс сводил Галю с ума. Он уменьшал мир вокруг и делал его приторным и вязким. Ничего большого. Ничего нейтрального. Тетушки, зданьица, трамвайчики, тарелочки.

Матюкаться Галя научилась раньше, чем ходить. А пошла поздно из-за не выявленной вовремя дисплазии бедренного сустава. Дисплазиечки. Суставчика.

Три года в гипсе и санаториях.

Тамара Владимировна намучилась. Галя ее мучений не помнила. Своих, впрочем, тоже. Наоборот. По сравнению с тем, что началось, когда Галя пошла, гипс был сладким, пусть и неподвижным сном, в котором сновали-бегали разные люди, в основном крикливые тетки с большими кастрюлями и ведрами. Плюс врачи. Врачей Галя запомнила цокающими. И теток – матерящимися.

Этот мир был грубым и безнадежным. Но большим.

Горочки тоже были большими. Галечка их видела в гробу. Карпаты. Приэльбрусье. Алтай. Чтобы Галечка оправилась и набралась силенок, Тамара Владимировна еще за два года до школы решила впустить деточку в мир альпинизма.

Галечку сначала привязывали к третьей, багажной, полке плацкартного вагона, чтобы она не упала ночью. Не упала и не мешала. Ночью взрослые пели. «Солнышко лесное».

Солнышко!!!

В походе Галечку тоже привязывали. К рюкзакам. К амуниции и снаряжению. И в таком виде переправляли над речушками и пропастюшками.

Галечка старалась не смотреть. Закрывала глаза. Жмурилась так, что лопались сосуды. По всему лицу. До синяков. Некоторые подружки Тамары Владимировны думали, что она Галечку бьет. Бессовестные.

А гроб привезли как раз с Алтая. Папа сорвался со скалы. Летел как птичка. Галечка этого не видела. Слава богу.

Тамара Владимировна вышла замуж за друга покойного папочки.

Галечка долгое время была уверена, что его жена тоже как папа. Как птичка. Но оказалось, что жене повезло больше, чем папе. С ней просто и без имущественных претензий развелись. Оставили квартиру и сына Дмитрия. Жена, квартира и Дмитрий были крупными. Некоторые даже толстыми. Таких к полке не привяжешь.

Галя спросила, нельзя ли развестись и с ней. Она же тоже без имущественных претензий. И могла бы жить в интернате. Или в санатории.

Тамара Владимировна чуть не умерла. Взамен на обещание жить дальше в мире и дружбе между народами, ну и просто – жить, Галя согласилась на всё. Она даже не подозревала, что является таким важным человечком в жизни Тамары Владимировны.

А в школу возле дома пошли подружки. У Гали тогда еще были подружки. Но полтора часа туда и полтора назад не оставили для них времени. Вместо подружек получились книжки. По воскресеньям приходил Дмитрий. Тамара Владимировна хотела и его забрать под свое крылышко. Но Дмитрий любил физику. А школа Тамары Владимировны была хоть и престижная, но специальная по языкам.

Галя учила немецкий и английский. Томас Манн в переводах оказался сильнее, чем в натуральном письме. А Диккенс – наоборот. На языке оригинала он звучал чище и проще.

Тамара Владимировна сказала, что дело не в Манне, а в Галином немецком.

И в самой Гале.

В ней всегда была проблема.

Именно на это ей и указал семиклассник Гена Соловьев. Он был очень красивый и взрослый. Хотя Диккенс, например, не считал разницу в два года вполне подходящей для брачных отношений. Или не Диккенс.

Галя спросила, когда Гена сможет на ней жениться. А Гена подвел ее к зеркалу. В холле школы висели целых два. Справа и слева. В левое зеркало Галя не смотрелась. Один раз только было – и сразу два по истории. Левое зеркало было несчастливым.

Гена к нему ее и подвел:

– Посмотри. Что видишь? Курица охламонская.

– Охламонская – это порода? – спросила Галя.

– Урода! – ответил Гена.

До Галечки дошло не сразу. Она вообще о красоте мало думала. Не замечала ее ни в природе, ни в себе. Наверное, последствия дисплазии и фармакологического вмешательства. Зато слова Гены сильно задели Тамару Владимировну. Не до такой степени, чтобы купить Галечке туфли. У них с Тамарой Владимировной был один размер. Такая ножка у деточки в пятом классе – будь здоров! Тамара Владимировна отдавала Галечке свои самые лучшие старые, аккуратно ношенные туфли. А себе покупала новые. Галечкина ножка, конечно, в них немного шлепала, но можно было подложить ватку. Зато туфли – взрослые. Это же чудесненько! Колготочки – детские, а туфли – взрослые. Сразу видно: семья живет по средствам. И на «Жигули» собрали из последних. Копили и во всем себе отказывали.

А Гене Соловьеву Тамара Владимировна ставила тройки. Только тройки. Это постепенно изменило его отношение к учебе, к школе и к самому себе. Он скатился и после восьмого класса ушел в ПТУ. Хотя мечтал стать врачом. Ха-ха-ха. Тамара Владимировна рассказывала и смеялась, рассказывала и смеялась.

Когда Соловьев ушел, Галечка наконец поняла, что он имел в виду. Она увидела себя. Всю. От стриженных только Тамарой Владимировной жиденьких волос, лежащих на плечах неровными засаленными прядями, до толстых, кривых ног. От лица, в котором синие глаза сливались с цветом кожи, а потому было неясно, где что начинается и где что заканчивается, губы там, например, или щеки… От короткой шеи… От формы с вшитыми подмышниками (чтобы потеть, срезать, стирать и вшивать! И сама! Как взрослая!). И до… до всего того, что у других девочек было, а у Галечки замещалось сатиновым лифчиком, наполненным ваткой для обуви.

– Зачем я такая? – спросила Галечка.

– Затем же, зачем и другие! – прикрикнула на нее Тамара Владимировна. – Для эволюции, борьбы за существование и для естественного отбора!

Летом снова поехали в горочки. К полке больше не привязывали. Но и через пропасть ни в какую. Галечка осталась «на базе». Упертая как ослик. Чтобы не сказать: как осел.

В сентябре Галя нашла Гену Соловьева. ПТУ оказалось медучилищем. Медучилище – похожим на гарем.

– Я пришла извиниться, – сказала Галя. – За себя и за Тамару Владимировну.

– Сука, – сказал Гена.

– Она за меня заступалась, – не согласилась Галя.

– И?

– Как могла. До свидания… – Галя бросилась бежать. Именно бросилась. Как сдутый резиновый мяч. Гулко и не быстро.

Гена схватил ее за локоть.

– Травиться собралась?

– Как ты знаешь?

– Надо говорить «откуда»…

– Откуда? – покорно повторила она. И добавила: – Только под машину. Думаю, она сама меня собьет… Просто интересно, откуда ты-то знаешь?

Гена Соловьев пожал плечами. Он не знал как, но знал. Потом, позже одна пациентка скажет ему: «Ведьмак». И он согласится, и бросит психиатрию, дом на знаменитом шоссе и даже виллу на знаменитой набережной Средиземного моря.

Не скоро. Не теперь. Он еще успеет сменить гражданство по причине распада родины и очень насладиться всем-всем-всем. Но все-таки и очень устанет от своего знания. И пропадет.

– Будешь дура, – сказал Гена Соловьев. – Никому ничего не докажешь.

Он еще что-то хотел сказать о счастье, которое возможно, но нормальных слов не подобрал, а от книжных его тошнило еще со школы.

– Эй, – это все, что получилось из себя выдавить.

Темы школьных сочинений были очень похожи на самодонос. «Как я провел лето» и «Моя мечта».

Галечка написала, что сама на себя стучать не будет, для этого есть ябеда – староста и прочие комсомольские организации. А лето она провела замечательно. Ни разу не вышла из дому. Ела «ленинградское» мороженое и читала книжки.

Тамара Владимировна чуть не умерла в учительской прямо. Ей все очень сочувствовали и пили корвалол на брудершафт. У всех – дети. Это так понятно. Чужим себя отдаем, своим ничего не остается.

Решили показать Галечку врачам. Врачи нашли недостаток витаминов и йода. Галечке прописали салат из морской капусты, рыбий жир и чеснок. Чтобы не травить химией, ее решили отравить народными средствами. Галечка так смеялась, что муж Тамары Владимировны предложил оставить ее в покое. А лучше поехать к фарцовщикам и купить ей то, что она хочет.

Тут снова проявилось Галечкино неправильное представление о счастье. Она готова была променять здоровье на шмотки. Успеваемость Галечки в выпускном классе тоже была не на высоте. Хотя ее тянули и на многое закрывали глаза.

Муж Тамары Владимировны купил Галечке трикотажное платье – глубокого синего цвета, синтетическое, с велюровыми вставками возле горла и широким велюровым поясом.

Но на выпускной она пошла в шитом, беленьком крепдешиновом. И в почти новых босоножках, которые Тамара Владимировна купила в Пятигорске. Поезд был проходящий, задерживался. Времени было много, и их, босножки, Тамара Владимировна выбирала тщательно.

Филологический факультет. Без блата. Не будучи колхозным крестьянством. И национальным кадром не будучи тоже, потому что Украина – не кадр, а житница и родина. А родина принимает нас любыми! Надо чувствовать масштаб! Галя не чувствовала, но и сама себе не верила. Ей казалось, что по-украински она говорит хуже, чем по-английски и по-немецки. А понимает и тоже хуже.

Университетом приманил Дмитрий, сын мужа Тамары Владимировны. Он хотел стать физиком, чтобы найти средство для мгновенной остановки уже запущенной ядерной реакции.

Дмитрий сказал, что в жизни так всегда: сначала яд, потом противоядие.

А Тамара Владимировна сказала, что Галя напрасно мучилась, потому что в этой стране жить нельзя и они уезжают. В Германию. Как будто евреи. Тем более что Галин отец оказался евреем, впрочем, как и отрезанная от семьи за мещанство и разврат мать Тамары Владимировны.

– Нет, – сказала Галя.

– Да, – сказала Тамара Владимировна и устроила Гале ознакомительную экскурсию по продуктовым магазинам. В магазинах не было ничего. Только очереди и отоваривание купонов.

– Смертечки хочешь? – спросила Тамара Владимировна.

Галя перевелась на заочное отделение.

Поселились в Трире, на родине Карла Маркса. Река Мозель мало отличалась от Северского Донца. Такая же была живописная дура.

С другой стороны, если город подходил императору Константину, значит, подходил и Тамаре Владимировне. Ее знания пригодились на винном заводе. В лаборатории по проверке качества. Кто-то же должен там мыть полики. Плюс возможный карьерный рост. Тамара Владимировна мечтала о том времени, когда сможет назвать себя лаборанткой.

Муж подался в экскурсоводы. Но слава Карла Маркса подошла к закату, а слава Симеона Затворника еще не была осознана российскими туристами.

Зарабатывали они мало. Ни о каких поездках на родину для сдачи сессии не могло быть и речи.

Галя взяла академический отпуск. И продлевала его по семейным обстоятельствам целых три года.

Тамара Владимировна много писала. Письма, что, конечно, с учетом марок тоже дорого. Но лучше, чем ничего. Она старательно рассказывала об успехах Германии в деле пополнения еврейского поголовья. Это была ее любимая шутка. Она казалась удачной и как будто уводила Тамару Владимировну в сторону от так и не осознанного и не принятого еврейства. Вести с родины ее радовали: голод сменился выстрелами прямо в центре уже чужой столицы, пахло сначала гражданской, а потом уже и не только пахло – чеченской, пахло национализмом и еврейскими погромами, американскими валенками тоже и даже «наколотыми апельсинами».

Тамара Владимировна чувствовала себя спасенной.

Галечку – жалела. Почти не трогала. Хотя пару раз порывалась показать ее врачу. Галечка молчала, редко выходила из дому, но вдруг купила себе компьютер. Тамара Владимировна дала Галечке пощечинку:

– В моем доме воришек не было и не будет!

Галечка кивнула и ушла в комнату. Оттуда – домой. На родину. Прямо из комнаты купила билеты и все такое.

– Не вернешься – я умру, – сказала Тамара Владимировна.

Галечка вернулась. Сдала сессию на одни пятерки и вернулась.

Муж Тамары Владимировны спросил, не торгует ли Галечка наркотиками. Пошутил. Но и поинтересовался – мол, откуда деньги.

Галечка, оказалось, взялась переводить книжки. На русский и на украинский. Для разных издательств и даже журналов с продолжением. Деньги за нее получал Дмитрий. Клал на счет в банке. А Галечка в Трире снимала. Или не снимала.

Питалась на свои. И постоянно покупала обувь, которую некуда было уже складывать. Злючка! Сама не носила, но и Тамаре Владимировне не давала.

И ходила такой распустехой, такой охламонской курицей, что за нее даже было стыдно.

«Стыдно за Галечку» и тоска по горочкам – вот эти два неприятных чувства забирали у Тамары Владимировны все здоровье. И все силы – тоже.

И это было даже странно, когда все силы и здоровье были забраны у Тамары Владимировны, а умер ее муж.

Тихо, за столом, в один момент. Причем тогда, когда в Трир началось православное паломничество, а сам муж Тамары Владимировны отпустил приличествующую возрасту и экскурсионной программе бороду. «Трир был первой и самой легкой ссылкой многострадального епископа…» – так начиналась последняя экскурсия мужа Тамары Владимировны. Последняя, но и новейшая. Самая свежая, если смотреть не от смерти, а от перспективы.

– Какого епископа? – спросила Галечка, вглядываясь в текст.

– Все вы мне – чужие людишки! – ответила Тамара Владимировна.

Епископа звали Афанасий Великий. Он прожил в Трире почти три года. А муж Тамары Владимировны – почти тринадцать.

Дмитрий наотрез отказался хоронить отца в Германии «у фашистов». Тамара Владимировна категорически отказалась отдавать тело на растерзание. Бились в телефонном и электронном режиме.

Дмитрий сдался. Уступил, когда Галя спросила: «Сколько раз в жизни ты собираешься навещать своего отца, если до того ты в течение двенадцати лет навещал его каждое воскресенье, а в течение следующих тринадцати – один раз?»

Гуляли с Дмитрием по Триру. Он сказал, что Трир похож на Таллин. Так многие говорили. В Таллине Галя не была. Она вообще нигде не была.

После похорон Дмитрий зашел к ним в гости и остался ночевать. Обычно Галя спала с ним в гостинице. Один раз в Трире. Все другие – дома, на родине, которая не стала почему-то бывшей.

Дмитрий был ее первый и единственный.

Галя думала, что ничего к нему не чувствует, но эти мысли оказались самообманом.

Когда Дмитрий сказал: «Женился. Взял ее с ребенком, потому что люблю», – Галя укусила себя за палец и сильно зажмурилась. Утром Тамара Владимировна увидела синяки: два непристойных на шее, два странных – на пальце и на лице.

Синее было лицо, что да, то да.

– Он тебя бил? – спросила Тамара Владимировна.

– Убил, – огрызнулась Галя.

Тринадцать плюс семнадцать – это тридцать. Первобытные люди в этом возрасте уже спокойно уходили, чтобы соединиться с тотемом. А Галечка была ни два ни полтора.

Тамара Владимировна много жаловалась на нее своим подругам. Освоила Интернет, скайп, эсэмэс и жила сегодняшним днем.

Ее сегодняшний день был все равно лучше, чем у подруг, которые едва сводили концы с концами и бесконечно боялись националистов, кризиса и безработицы. Зато у них, у этих подруг, были внучочки. Когда Тамара Владимировна думала о том, что могла бы взять внучочка в горочки, слезы подступали к горлу, глаза застилала неприятная резкая жидкость, которую даже ее язык не поворачивался назвать слезочками.

В тоске Тамара Владимировна убирала хуже, генеральный директор передал ей замечание. Но Тамара Владимировна была уже в том возрасте, когда могла себе позволить не реагировать. Ей полагалась пенсия. Этой пенсии ей лично должно было хватить на все, а если экономить, то и на поход в Альпы. Альпы были недалеко. В Европе вообще все недалеко.

Когда Дмитрия бросила жена, он позвал Галечку. Неспроста. Неспроста!

– Не вернешься – я умру, – предупредила Тамара Владимировна.

– Или я, – огрызнулась Галечка.

– Я тоже поздно вышла замуж! Я тоже поздно тебя родила! Ты никуда не опаздываешь! Имей в виду! У тебя неправильные представления о счастье! Ты даже не поёшь! Ты все время сидишь дома! В то время, как я в двадцать пять начала осваивать байдарки, а в тридцать – альпинизм! И только в тридцать пять – ты слышишь?! – в тридцать пять я встретила твоего папу…

– Были еще и байдарки? – спросила Галечка. – Мне крупно повезло… Жаль, что я раньше этого не знала.

Дмитрия бросила жена. И Дмитрия, и ребенка. Причем ребенка, поскольку официально ему Дмитрий был никто, жена бросила в детском доме. И чин-чинарем написала на него отказ. Дмитрий сказал, что жена сделала гименопластику и уехала на Ближний Восток выходить замуж за арабского шейха. Быть третьей женой арабского шейха намного лучше, чем первой украинского физика.

Галя не знала, что такое гименопластика, но догадалась.

– Давай поженимся и усыновим его, – предложил Дмитрий.

– Я гражданка Германии, – сказала Галя.

– А я уже узнал, кому, куда и сколько надо занести денег. Главное, чтобы были жена, доход и хотя бы один из родителей – гражданин Украины. Тем более спроса на него нет: пять лет, ни то ни сё, – просиял Дмитрий.

– Если надо, я добавлю. Мальчик же?

– Да. А я не сказал? Алексей…

Ни то ни сё… Гале это запомнилось. Задело.

Знакомство отложили на «после оформления», чтобы не травмировать ребенка. Но Галя ездила на него смотреть. Дмитрий был прав: ни то ни сё.

С другой стороны, это же не магазин? Не магазин. А что?

Получалось, что судьба.

Галя сказала Тамаре Владимировне, что вышла замуж за Дмитрия. Та кричала в трубку: «Теперь мне конец! На шее у вас сидеть не буду! А своих капитальчиков у меня нет! А тут – загнусь! Загнусь!»

Галя вернулась в Трир. Переводила тексты. И деньги. На счет Тамары Владимировны. И на всякий случай – на анонимный. Зачем эти шпионские игры, не знала сама.

На всякий случай…

Дмитрий писал, что процесс идет нормально. Еще писал, что скучает, что его мама уехала в Россию и живет теперь в селе Васильковом («Правда, хорошее название?»), что она не против их брака и что у него появился заказ в одном сопредельном государстве.

«На остановку ядерной реакции?» – спросила Галя.

Алексея забрали в мае. Сняли квартиру. Утром завтракали. Галя варила кашу. Дмитрий пил кофе и уходил в институт. Семейная жизнь оказалась грустной и унылой, а Алексей – смирным и неприхотливым.

Галя думала, что все они втроем – люди без желаний. И что это их цементирует. Связывает в одно.

В начале лета поехали в Васильково, к маме Дмитрия. В конце лета – в Трир, к Тамаре Владимировне.

Осенью устроили Алексея в детский сад. В понедельник он говорил: «Скоро суббота…» И еще говорил: «Не забудь меня забрать». Обращался к Гале. Она кивала. Не забывала. Но и не умилялась. Как-то так мимо это все было. Серо. Ничего не просыпа́лось. Ни теплого, ни холодного.

Месяцев через шесть-семь, когда надо было искать школу, думать о покупке квартиры, о перевозе Тамары Владимировны – она называла этот процесс «репатриацией» и отказывалась «даже думать!»… Месяцев через шесть-семь Дмитрий сказал… За ужином. Вечером. В будний день. В феврале. Двадцать второго. Двадцать минут восьмого. По киевскому.

– Я получил контракт в Абу-Даби. Первого марта у меня самолет.

Дмитрий – первый и единственный. А потому Гале не надо было спрашивать: «А как же я?» И «Как же мы?» – тоже не надо было.

Она подумала о том, что подарок – зажигалку – к двадцать третьему нужно выбросить. Но можно и спрятать до лучших времен.

– Ну не могу я без нее… Буду там. Буду рядом. А вдруг? А? Ну может же такое быть?! Ну имею же я право?!!

– Сделать арабам ядерное оружие? – спросила Галя.

– Нет! – горячо ответил Дмитрий. – Только в рабочее время. В свободное я буду пытаться найти формулу остановки. Не волнуйся!

Тамара Владимировна была возмущена до крайности. Но и рада безгранично. Это тоже. Это в ней совместилось без всяких противоречий.

Она жалела, что не может поставить Дмитрию двоечки, но в посольство Объединенных Арабских Эмиратов написала. По-русски, по-украински и по-немецки. По-немецки получилось с ошибками. Но пусть там знают! Пусть там наведут порядок! Пусть соединят работника, которого взяли по контракту делать им бомбу, с сыночком Алексеем, который одновременно является и пасынком какого-то шейха, хотя сам шейх об этом ни сном ни духом, потому что его русская жена – женщина легкого и преступного поведения. Еще Тамара Владимировна написала в институт, где работал Дмитрий. И первой жене своего второго покойного мужа.

Ответила только мамочка Дмитрия. Грубо, нецензурно, зато по электронной почте.

Тамара Владимировна звонила Галечке каждый день. Звонила в три гудка, чтобы на табло мобильненького высветился ее номер. Номерок. Чтобы Галечка – она же лучше зарабатывает – перезвонила немедленно и за свой счет.

Галечка перезванивала. Тамара Владимировна требовала сдать Алексея куда следует и понять наконец, кто Галечке дороже, кто ей по-настоящему друг, а кто – пустое и чужое место. Местечко.

Впрочем, суффиксов, скукоживающих мир, у Тамары Владимировны становилось все меньше. Что-то на нее действовало: то ли глобализация, то ли масштаб Галечкиной семейной катастрофы.

В первое лето «после Дмитрия» Галечка вернулась в Трир. С Алексеем. Чтобы жить.

– Деточка, – сказала Тамара Владимировна, – я тебя учила никогда не брать чужого? Учила? Отвечай?! Учила? Ты не знаешь, что бывает с людьми, которые берут чужое? Ты не знаешь, что раньше им отрубали ручки?

Тамара Владимировна написала письмо в муниципалитет Трира. С требованием принять меры и отвергнуть ворованное всеми силами стабильной немецкой цивилизации. Дмитрия в письме она назвала пособником исламских террористов.

Алексея не приняли ни в одну школу. Ни в государственную, ни даже в частную. На частную, если честно, у Галечки не хватило денег. А просить у Дмитрия было неприятно.

В магазинчике недалеко от Черных ворот Галечка купила Алексею рюкзак. Ее здесь знали. Помнили. Но в первый раз назвали «фрау».

А Алексей в этом магазинчике впервые взял ее за руку и сказал:

– Давай нам уехать где-нибудь.

Три языка в голове у ребенка – это много. Путаница в речи. Беда. А ладошка Алексея была мокрой. Неприятной. Галечка хотела выдернуть руку. Но устыдилась. Стерпела.

– Надо говорить «куда-нибудь».

– Куда-нибудь, – согласился Алексей. – За кудыкину гору, да? Правильно? А когда ты умрешь, я буду старый?

– Очень и очень, – сказала Галечка. Ее ладонь тоже стала мокрой. Но Алексей тоже не выдернул руку. Тоже… Стерпел. – А зачем спрашиваешь?

– Мне же будет капут. То есть приют. А ты умрешь через сколько дней?

– Через очень и очень много. Ты даже не знаешь такого числа… И я не знаю. Очень оно большое.

Через пять лет Дмитрий приехал в отпуск. У него и раньше были отпуска. Но хотелось посмотреть мир. Покататься на лыжах. Пожрать тараканов. Сделать тайский массаж. Положить цветы к памятнику Мао.

Приехал в конце ноября. В Москву. Ему так было удобнее. Остановился в отеле «Хайат». Пригласил Галю в гости. Намекнул, что с ночевкой.

Галя купила себе трусы и лифчик. Комплект. В специальном магазине, а не в супремаркете. Она очень удивилась и ассортименту, и вообще – явлению. Магазин трусов. Это ж надо.

Комплект был очень красивый. В нем хотелось предстать не только перед зеркалом, но и перед Дмитрием. С другой стороны, Галя и Алексей собирались на выходные в Питер.

В Питер приезжала немецкая авторесса, которую Галя переводила лучше всех. Ну, так считалось. «Питер тебе по пути! – радостно кричал в трубку Димочка. – Абсолютно по пути!»

К проблеме Питера и комплекта присоединялись другие: Алексей, пропуск школы (два дня – можно отстать), жилье в Москве и вопрос: «С кем там, в чужом городе, будет ночевать ребенок?»

Гале еще никогда не приходилось ради лифчика менять города и маршруты, искать жилье, обеспеченное няней, и не ночевать дома, пусть в съемной квартире, не приходилось тоже. У нее не было опыта, в котором Алексей спал бы один.

Москву смотрели из маршрутки – по пути в Бирюлево. Ничего особенного. Квартира тоже была обычной. Вместо няни – соседка, «согласная за умеренную плату присмотреть за хлопцем». Сама из Луганска. Почти земляки.

– Давай поглядим этот город, а в Питер поедем дня через три, ладно? – сказала Галя.

– А билеты? Билеты же пропадут? – спросил Алексей. Одиннадцать лет. Еще не «трудный возраст», но уже ломающийся голос. То в бас, то в писк. «Пропадут?» прозвучало в писке.

– Приехал Дмитрий. Папа… Приехал. Вот.

– Папа? Сюда? А почему не домой? – нахмурился, но и обрадовался Алексей. Встал из-за стола. Оставил свою дурацкую компьютерную игру. Подошел к двери. Прислушался.

– Почти сюда… Поспишь один? За тобой соседка посмотрит. А я рано утром приду. Поспишь?

Кивнул.

Галя не хотела видеть его лицо. Зажмурилась. Как обычно. До синяков.

Ее долго не впускали в отель, думая, что проститутка ошиблась адресом. Потом пустили. Решили, что вкусы у клиентов могут быть разными. А проститутки, соответственно, тоже. Кто-то любит черных. Кто-то синих. Бывает.

Дмитрий сказал:

– Похорошела. Расцвела просто. Надо же… – Покачал головой. Он всегда качал головой, когда искренне удивлялся. – Я вот что… Алексея хочу забрать. Контракт продлили. Еще на пять лет. Она – там. Живет за своим шейхом, представь. Две дочки. Ко мне, понимаешь, не хочет. Так я Алексея как приманку. – Дмитрий игриво подмигнул. – Как приманку и как шантаж… И никуда она от меня не денется. Ты только разрешение подпиши… Заверим у нотариуса, я уже договорился.

«Хорошо, что комплект не распаковала», – подумала Галя. И еще подумала: «Успеваем! Успеваем еще на «Экспресс»! Не пропадут билеты…»

От радости улыбнулась. Почти засмеялась. Выбежала из номера. Из отеля. Плюхнулась в такси. Деньги были. Для глупостей у Гали всегда были деньги. А на квартиру пока не хватало.

Таксист хмыкнул удовлетворенно. Решил, что Галя обобрала клиента. Таксист был за проституток. Потому что – за бедных.

Тамара Владимировна торжествовала. А потому что она знала! И предупреждала! И звонок Дмитрия, пусть и через годы, подумаешь, был знамением. Победой. Ее личной победой в борьбе за выживание и даже просто за жизнь как способ существования белковых тел.

Пока Галечка ехала, Тамара Владимировна успела не только перезвонить Алексею, но и хорошо подготовиться к разговору.

Колледжи. Лужайки для гольфа. Очень хороший климат. Океан. Залив. Пусть и Персидский, но что персидское когда было плохим?

Еще языки. Скоро весь мир будет говорить по-арабски или по-китайски. Европа вымирает, деточка.

А там – воздух. Безопасность. Девочки и мальчики из хороших семей. Технологии. Очень современные технологии, особенно в компьютерных играх. И мамочка – где-то рядом. Это же очень важненько, когда мамочка где-то рядом. Мамочка и сыночек. Эта связь неразрывна. Это пуповиночка. Даже если она разрезана, ничего! Ничего не означающий фактик. Мамонтенок все детство искал мамочку, а тут – такой случай. Просто на блюдечке, просто на тарелочке.

Тем более что Галечка – кто? Никто! А мамочка – это всё. И сама Галечка это тоже поймет рано или поздно. Главное, чтобы она сейчас, немедленно, подписала документики, пока папочка Дмитрий не передумал.

Понял, зайчик?

Борись за себя! А то потом будешь жалеть!

Тамара Владимировна не пожалела денег на повторный, как говорится, контрольный звоночек. Чтобы закрепить материал.

И вот еще что, деточка, вот еще что… Ты о Галечке тоже подумай. Ей же ребеночка надо, замуж выходить. И человечек ей найдется, будь уверен. Вот у нас тут, в Трире, у соседа замечательный сын развелся. Замечательный! Если его с Галечкой в пару поставить, просто можно даже надеяться на прогресс человечества.

Главное, конечно, в пару поставить… Ты же Галечку знаешь. Она – непослушная и со своим мнением. Но я как мамочка желаю ей правильного счастья на немецкой земле. И имею на это право.

А у тебя, деточка, тоже есть право! Права детей сейчас на самом международном уровне защищаются.

Понял, зайчик?

Тут нужна музыка. Грузинская. С принципиально понятной мелодией и невозможным языком. Чтобы на музыку, которая собирается аккордом у горла, можно было положить свои слова. Или не положить.

Нино Катамадзе. Once in the Street. Галя и Алексей ходили на эту музыку в театр. В дополнение была немецкая пьеса «Женщина из его прошлой жизни». На гастроли приезжали русские актеры с русским же разрывом аорты. Антреприза. Чёс по городам и весям. Спектакль был громкий, но Гале показалось: наигрыш. Текст был удачнее, чем игра.

Алексей сказал, что Нино Катамадзе можно было бы и дома послушать. Скачать из Интернета и не мучиться.

Выходило, что Алексей в театре мучился. А Галя – нет.

Пьеса была почти о Дмитрии. Только к Дмитрию первая любовь возвратилась раньше: через год после свадьбы, а не через двадцать. Условно, конечно, возвратилась. На уровне сознания, а не телесного обладания. Но какая разница? Для Дмитрия – никакой. Зато у Гали остался некоторый жизненный резерв. А у той женщины, жены главного героя, не остался.

Галя позвонила в дверь соседке, практически землячке, а значит, родственнице, и сказала: «Я вернулась! Вот вам подарок!» Надо же было деть куда-то этот чертов комплект! Соседка засмеялась и ответила, что у нее советский пятьдесят четвертый и что лифчик ей – на одно ухо. И то вряд ли… «Оставь себе. Мало ли…»

Галя согласилась. Мало ли. Теперь у нее было два запаса на всякий случай: зажигалка и комплект – трусы и лифчик.

– Я вернулась! И мы можем не смотреть Москву, если она тебе не нравится, – сказала Галя Алексею.

– Я понял, – ответил он басом.

Once in the Street. Горлом! Горлом! Чтобы звук был наполнен вином и кровью, чтобы в нем не было асфальта, а только растоптанные грунтовые дороги, чтобы в нем были дом и хлеб, и никаких улиц, и никаких «однажды»… Ну!

Гале надо было сказать. Она не знала как.

– Мне уже позвонили.

– Тамара Владимировна?

– И Дмитрий. Папа…

Ясно. Все было предельно ясно. Галя прожила с Алексеем пять лет. И ей не надо было спрашивать: «А как же я?» В общем, и не хотелось. Камера хранения. По имени Галя.

Ходила на собрания в школу. Проверяла уроки. Учила говорить по-немецки и по-английски. Чай еще был… Пили чай вечером. Иногда, особенно в последний год, смеялись. Не так чтобы каждый день, но было.

Ночью Галя заходила к Алексею в комнату и поправляла одеяло. Так всегда делала Тамара Владимировна. Это было правильно.

Утром, на рассвете, в комнату Гали заходил Алексей. Он шел в туалет. Босой! Галя нервничала: в туалете кафель холодный, а коврик маленький: как ноги ни ставь, все равно – кафель. Хоть пяткой, хоть мыском.

По пути из туалета Алексей останавливался возле дивана, на котором спала Галя, и тоже… поправлял одеяло.

Алексей любил шоколад, свиные ребрышки, макароны, пиццу и желе. Вредные для здоровья продукты.

Алексей не любил читать, мыть полы, выключать свет и поднимать руку на уроках. Никогда не поднимал, даже если был готов и точно знал ответ.

Алексей был худым, высоким. Плечи, как рулонная бумага, норовили заворачиваться вперед. И расправлять назад их можно было только просьбой: «Не сутулься, пожалуйста». Серые волосы. Красивыми будут, когда станут седыми. Серые глаза. Тоненький девичий нос. Тонкие губы. Никакой. Абсолютно обычный.

В первое время, в саду, например, Галя узнавала Алексея по свитеру или по куртке. В школе – по рюкзаку, потому что в школе была форма. У всех детей одинаковая.

Она – не мать. Камера хранения. Галя не чувствовала Алексея сердцем. И наверное, не старалась.

Много суеты. Мало объятий. Мало прикосновений. Тамара Владимировна могла бы Галей гордиться: она не брала чужого. Не брала…

Пауза вместо эпилога

…Я точно не знаю, как все случилось дальше. Обрывки. Недомолвки. Тени и умолчания. В сущности, это мои любимые тексты. Я хорошо в них работаю. Уютно и без напряжения. В недомолвках легко помещаются эпосы, слегка простуженные, попорченные сплетнями и тайнами. В обрывках живут «Личные дела». Папки с надписью «Хранить 75 лет».

Галя не приехала в Питер. Но мне не пришлось ничего объяснять немецкой авторессе.

В тот день в Питер не приехали многие.

Галя попала в список «без вести пропавших».

С моей легкой – а скорее, нелегкой – руки. Сначала я ждала, потом звонила, потом проверяла, потом полетела в Москву, поехала в Питер, потом снова ждала. Кричала на кого-то.

Мы виделись с Галей три раза: я восстанавливала ее на факультете. Оформляла бумаги. И слушала, потому что кто-то должен слушать. Кто-то обязательно должен слушать.

Но видела я ее только три раза. А потому могла не узнать ее в толпе. Она тоже могла не узнать меня.

Ее телефоны молчали. А электронный ящик, в котором мы почти дружили, вежливо сообщал мне, что письмо мое получено и ответ будет.

Я старалась думать о хорошем: среди мертвых Гали не было. И среди неопознанных – тоже. Я ездила специально. Я снова могла ее не узнать. Да. Но никого похожего – не было.

Тамара Владимировна написала мне, что она, Галя, – жива. Я соглашалась. Я надеялась.

Я по-прежнему работала в отделе кадров и отвечала за гуманитарные науки. Я по-прежнему подрабатывала редактированием текстов. Когда-то я сама предложила Гале переводить. И мне всегда нравилось редактировать Галины переводы.

А теперь я редактировала Галину жизнь.

…Она могла спастись и потерять память. Добрые люди подобрали ее на обочине и довезли до ближайшей деревни. До Василькова, например.

Мама Дмитрия, конечно, не оставила ее на улице. Но и не отдала в список нашедшихся. Зачем? Кому?

Тамаре Владимировне, может быть, и написала бы. У нее же там, в Василькове, был ноутбук. И Интернет. Зато не было телевизора. И воду набирали в колодце…

Память… Память могла и не потерять. Просто когда так сложилось, случилось так страшно, приняла свое решение: исчезнуть. Другими словами – сбежать.

И опять – Васильково и мама Дмитрия. Потому что бежать ей больше было некуда. Тем более с ребенком.

С Алексеем.

Его тоже не опознали среди погибших и не нашли среди живых. Дмитрий думал, что Галя его просто спрятала. И не волновался даже. Легкий человек: да так да, нет так нет. Перед отъездом звонил и просил меня «держать ситуацию под контролем».

А я – не держу. Я придумываю ее. Прописываю. Разглядываю. Наполняю деталями.

Алексей мог сказать Гале: «Колледж – это же детский дом? Давай нам би миссинг?»

Мог? Или нет? Пять лет вместе – это не кот чихнул. За пять лет плохое забывается. Тем более плохое детское.

Или не забывается? И Галя сказала ему: «А давай…»

И они, не зная ничего, просто уехали. Но не на «Невском экспрессе», а на другом поезде. Плюс еще немножко автобусом. И пешком.

…Там, в Василькове, есть школа. Средняя и действующая. Классы небольшие, по семь – десять человек. Учителей на все предметы не хватает. Англичанки нет уже десять лет. Географию, историю и литературу читает директриса. В школе свой котел. Зимой очень тепло. Есть актовый зал и рояль, случайно списанный с баланса сельского клуба. Рояль петербургского фортепианного мастера Эрнеста Хийза. Или Эрнеста Изе. Другое прочтение фамилии. Довоенный рояль, сделанный в Эстонии. Не исключено, что трофейный. Не представляю только, кто и на чем вез бы его в село Васильково?..

И напрасно Тамара Владимировна считает, что у них с Галей разные представления о счастье.

Я уверена, что Галя хотела бы работать в школе. Только в той, которая была бы близко-близко к дому. Чтобы через улицу перейти, за хату сильно пьющей бабы Лены завернуть, потом по правой стороне минуты две ходу. Это если летом. Зимой чуть дольше. Зимы в Василькове – настоящие. Со снегом, с сугробами, с санками. С водкой и самогоном. В Василькове много пьют. Сейчас везде много пьют, но в селе это просто очень видно, а потому страшно.

Зато здесь не нужна обувь. Ну разве что валенки, босоножки и туфли-лодочки, если приедут проверяющие. Кроссовки могут пригодиться. Галя могла бы вести не только английский и немецкий, но и физкультуру… И факультатив для этнических украинцев.

…Или все-таки Страна неродившихся душ? Может быть, Галя и Алексей там? И старик Время просто проспал момент, когда они выскочили за ворота? Но проснулся и вернул их на место?

Бывает же так: рожденные, но не родившиеся?

Нет. Не бывает.

Значит, как ни крути, Васильково. Мама Дмитрия. Школа. Валенки. Рояль. Грунтовая дорога и расстояния, измеряемые днями.

Они там.

Но вот однажды, когда у мамы Дмитрия заглючит Интернет… А он, верное дело, глючит. Связь – ненадежна. Особенно в непогоду. И именно поэтому Галя не дает о себе знать… Хотя когда-нибудь она обязательно захочет. Она или он. Галя или Алексей. Кто-то из них…

И станут искать возможности. Спрашивать по соседям. Нет ли в хозяйстве такой хреновины? «Соль есть, – скажет сильно пьющая баба Лена. – А хреновины и не было такой никогда… Но тетка Шурка говорила, что у ихнего ведьмака – есть. Тока далёко до тетки-Шуриной деревни. День ходу. Если через лес…»

Но что Гале лес, если она захочет появиться на свет? Какое это препятствие? Пустяк. Особенно если одеться тепло и обуться удобно.

Даже быстрее, чем за день, Галя доберется до тетки-Шуриной деревни, найдет дом ведьмака. И тот, открыв замерзшей Гале дверь, скажет, ничуть не удивляясь: «Галечка».

А деревня, мне бабушка рассказывала, отличается от села тем, что в ней нет церкви…

Галя, если тебе не трудно, напиши мне, как только будет возможность! Напиши сразу! Уверена, что Гена даст тебе попользоваться компьютером. Он теперь не жадный.

Очень вас просим, дорогие Галечка и Алешенька, найдитесь. С суффиксами или без, как вам будет удобнее. Найдитесь!

Но связь – ненадежна.

И они не откликаются. Ни молчаливый Клочков, ни воинствующая баба Зина, ни роскошная Клементина…

Они не откликаются, а я бессовестно редактирую их жизни и улыбаюсь профессору Краснобаеву, который снова и снова идет о чем-то советоваться с ректором. Улыбаюсь и передаю привет вечной Касе. Кассандре. Дочери Котовского…

В нашем отделе кадров я отвечаю за гуманитарные науки. Кто-то же должен за них отвечать…

Всё так

Никто не собирался жить именно так. Ни бабка Люули, ни Костик, ни сербка Зоряна, ни американка Мардж.

Костику всегда было холодно. А бабке Люули (Люське по-здешнему) – тепло. Бабка любила лес. Уходила и пропадала. Костик мог не видеть ее неделю. Или даже две. И самому ему казалось, что никогда он ее не ждал и никогда за нее не боялся.

Бабка Люули искала сампо, хотела намолоть столько хлеба, соли и денег, чтобы хоть каждый день устраивать пиры. Но вместо сампо она приносила клюкву. Клюква пахла больницами, которых Костик навидался из-за частых ангин. И другими больницами тоже. В школе Костика подозревали в отдельности ума. Учителя почти все, завучи и директриса. От тех врачей, что искали в Костике ум, а находили пустой взгляд и молчание, исходил этот запах. И сквозь белые халаты, сквозь улыбки и озабоченные лица пробивались клюквенный цвет и даже форма. И ягода всегда казалась похожей на мешочки с застывшей кровью.

Еще бабка приносила рыбу.

– Ты можешь нарисовать на ней карту? – спрашивал Костик.

– Зачем?

– Я хочу знать, как проехать к Снежной королеве.

Бабка Люули не отвечала. Она почти не разговаривала с Костиком. Подавала еду, книги и гантели. После смерти Костиковой матери (она пьяной заснула в сугробе) бабка Люули записалась в библиотеку и стала читать Большую медицинскую энциклопедию. Важные статьи она закладывала Костикиными тетрадями по алгебре, его носками, ручками и даже зубной щеткой.

В статьях было много смерти. Статьи угрожали семенным протокам, мочевому пузырю, печени, поджелудочной и предстательной железам, сердцу, лимфатической системе. И было совершенно ясно, что алкоголь – это яд.

Надежд в книгах тоже было много. Надежд на возможности роста костной и мышечной ткани, на победу над угревой сыпью, на развитие творческих способностей, за которые отвечало левое полушарие.

С детства Костик говорил по-русски и по-фински. Но во дворе его дразнили Японцем: за малый рост, за смуглую, но все-таки не желтую кожу, за раскосые черные глаза, за резкость, с которой он бросался в драку, за густую кровь, которая почти не лилась, а застывала ягодами-клюквами под носом.

– Разве у японцев густая кровь? – спрашивал Костик у Люули.

– Я – финка. Я – дома. Я здесь дома.

Это был тот редкий случай, когда бабка вообще отвечала на вопрос, разговаривала…

С Костиком все мало разговаривали. И бабка, и учителя. И во дворе. Во дворе с Костиком не играли. Но и не били. Изредка здоровались, как с чужим. Он и был чужим. Ощущал себя так. Но не маялся. Без людей ему было лучше, чем с людьми.

* * *

В медицинский, несмотря на глубокую начитанность, Костик не поступил. Год работал в городском архиве. Мерз. Часто болел. Тонкий, почти девчоночий голос забрала сорокалетняя ведьма Валя – заведующая читальным залом. Она заставляла Костика носить коробки из подвала наверх. Чтобы те грелись. Коробки грелись, Костик мерз, голос его ушел. И взамен не оставил ничего.

Но Костику ничего и не было нужно.

Бабка Люули пришла в архив и сказала заведующей: «Отдай! Не твое!» Ведьма Валя насмерть испугалась.

Шел восемьдесят восьмой год. И здесь, в приграничье, шепотом говорили о реституции.

Говорили, что придется отдать всё: на века построенные дома, дворец культуры работников лесной и обрабатывающей промышленности, фабрику – тоже, вокзал, магазины в нижних этажах, водокачку, старую мельницу с привидениями. Реституция – это отдать. А Люули – тут как тут. Выстиранные… выпачканные… до цвета талого снега глаза, прямые волосы с ровно отрезанной челкой, спина шириной с каменный забор у дворца культуры, кулачища размером с Валину голову. Некрасивая, неживая, как тесак в каменоломне. Люська. Хозяйка почти всего. Местная принцесса.

– Дождалась? Досидела? – прошипела Валя. – А нету документов! Сама смотрела! Выбросили все!

– Tyhmä nainen. Глупая женщина, – сказала бабка Люули.

Глупая женщина Валя выбежала из читального зала и наткнулась на Костика. Схватила за руку, потащила по коридору, на второй этаж, в комнату, где стоял обогреватель, где были диван, домашние чашки из разных сервизов, початая бутылка рябиновой настойки, два печенья «Солнышко» и конфеты-батончики.

Валя сняла свитер, свой и его, расстегнула лифчик, потом ремень на Костиковых брюках. И зашлась словами. Закипая ими, она горячечно обнимала Костика. Проклиная Люули, она выкрикивала ее судьбу, ужасаясь, гордясь и завидуя.

Утративший голос Костик узнал то, что уже знал. Некрасивая Люули, старшая дочь в семье, выбрала неправильного Степана. Степан был враг. Чужой, черный, цыган-сирота, боец Красной армии, безграмотный, певучий, легкий на улыбку, на любую юбку, на подлость тоже. Люули было пятнадцать лет, и она стала его женой. Ребенок родился, когда семья уже ушла в Суоми, оставив некрасивую старшую дочь в их хорошем, на века построенном доме. Теперь в нем живет Валя, да! И она – не отдаст! Не таковская!..

А ребенок родился и умер, когда Степан ушел на фронт во второй раз. И многие финны вернулись. И зажили почти как жили. Только не ее семья. Ее семья не пришла. Некрасивая старшая Люули до сорок четвертого была проклятой женой коммуниста. А после сорок четвертого – финской буржуйской мордой. И не сдохла она только из-за леса, где прятала свою сампо – волшебную мельницу.

Где дождалась Степана – уже в сорок седьмом, без обеих ног.

Нет, не на войне. Ему отрезало их в Москве – трамваем.

Без ног, но с девочкой двух лет.

И она приняла их! А через год уже хоронила Степана, а следом еще одного ребенка, которого не доносила до положенного срока, потому что строила – сама! – дом. И бревна таскала на себе, подложив под них его инвалидную тележку.

– Ну а тебе чего?

Голос вернулся к Костику. Вернулся чужим, ободранным, то ли бродившим по горячим пескам пустыни, то ли замерзшим в снежную бурю. Он вернулся низким, хриплым, своевольным, он вернулся, чтобы быть со всеми на «ты».

– А мне бы хоть каплю ее счастья, – прошептала Валя.

Валя, похожая на шишку, чешуйки которой раскрывались с треском, обнаруживая не семечку-орешек, а сухую деревянную пустоту. Валя – уже не ведьма. Бестолковая, безмужняя, бездетная, негулящая, в целом, баба. Хорошая, но невкусная. Шершавая и чужая.

– Замолви словечко, – попросила Валя.

– Тебе такого не надо, – сказал Костик. – Нет.

А бабке Люули сказал:

– Я с ней спал. Мне надо теперь считать, что она – моя первая женщина?

Она спросила:

– Любил?

Костик покачал головой.

– Не первая, – отрезала бабка.

Два раза еще было. Костик хотел посмотреть на дом, понюхать его, потрогать стены, открыть двери. Но двери давно ушли на дрова, а стены были заклеены обоями с выпуклым зелено-желтым узором. В доме Вали Костику было холодно.

* * *

А летом он поступил на историко-филологический факультет областного пединститута. «Сорок девок, один я». Почти один. Здесь его тоже называли Японцем. И тоже, как в детстве, сторонились. Костик был плохо одет. Костик не знал группу «Кино», никогда не слышал о БГ, кривился от «Ласкового мая», прогуливал семинары в кинотеатре хроники и повторного фильма, не пил дешевой водки, дорогой не пил тоже, курил вонючие сигареты «Прима» – без фильтра, зато с плевками.

Костик ни с кем не разговаривал, потому что так привык. Но в группе считали – брезгует. На вечеринки звали. Костик ходил. Мерз. Все время мерз. Ночами подрабатывал. Пока в магазинах было что грузить, грузил. Потом грузил на вокзале. Потом ночами сторожил фабрику, которую потихоньку разворовывали днем. Учил английский. Учил немецкий. К бабке ездил по воскресеньям. Люули немецкий знала, но говорить на нем отказывалась наотрез.

Люули и английский знала, но произношение было финское – смешное. Слова выходили порчеными. Бабка сердилась и командовала: «Сам».

Однажды Люули сказала:

– Профессии нет. Давай научу тебя строить дом.

– Из чего? – спросил Костик.

– А из чего придется.

– Не хочу из чего придется, – сказал Костик.

Люули обиделась. Замолчала. Он приезжал в субботу вечером, она коптила рыбу. Он уезжал рано утром в понедельник, она заворачивала рыбу с собой. Костик купил себе джинсы. А бабке – шарф. Шарф был серый, шерстяной, а на концах, как на лапах у местной дворняжки, белые и темные полосы. У всех модных людей тогда был такой шарф.

На третьем курсе в Костика влюбилась Оля-буфетчица. Оля работала на вокзале сутки через двое в очередь со своей матерью.

У Оли были масло, сосиски и сосисочные шкурки, из которых она варила бульон. У Оли было много хлеба – надкусанные куски она прожаривала в духовке на сухари, а хорошие, целые ела сразу. У Оли была водка – разная, слитая в одну бутылку. Но Костик не пил. И Оля иногда втирала водку Костику в спину.

– Ты такой маленький, а перец у тебя такой большой! – сказала Оля, когда Костик, приехав домой на воскресенье, не пошел к бабке, а остался ночевать у Оли.

– Перец?

– Ну я не знаю, как вы это там называете.

С Олей Костик снова узнал то, что уже знал.

Женщины ни на что не претендуют. Им просто нужен человек. Вот Костикова мать и Олина мамка были подружки и поехали строить БАМ. Ну, пусть не БАМ, а какую-то другую дорогу в Сибири… Разве за орденами? Разве за длинным рублем? И что, здесь дорог нельзя было строить? Просто женщины не знают, где их дорога. Они помнят иначе. И забывают по-другому. Чтобы как все, они ищут мужчину. А от мужчин – дети. И мальчикам легче. Когда они становятся большими, то ищут что-то другое. Простое. Водку, подвиги, шерстяные костюмы, пыжиковые шапки.

Мать Костика на этом споткнулась. Не на шапке, а на водке. Она захотела стать как мужик. А Олина мамка – нет. Привезла домой пузо и подарила его однокласснику.

Мужики бывают разные. Одни умеют считать, другие – нет. У одних семимесячные как свои, у других – хоть от целки детеныш, но чужой. У одних перец большой, у других – маленький.

К маленьким очень-очень нужны пыжиковые шапки и места в президиуме.

– А ты – финн. Давай уедем? Надо ехать. Толку не будет. Столица Финляндии – город Хельсинки. Ну?

– Я не знаю, – сказал Костик.

И Оля, маленькая, ровненькая, похожая на спичечный коробок, в котором случайно оказалась горелая вонючая спичка, гневно затарахтела в ухо о том, что можно торговать бутербродами, а можно – памятью. И какая разница: быть профессором кислых щей или сытым беженцем, у которого в запасе вагон и маленькая тележка всякого горя? Всякого горя.

Торговать горем – это такое счастье. Ну?

Оля давала Костику еду. Заветренную колбасу, грузинский, с запахом деревянной стружки чай на две заварки, сахар, подгнившие помидоры. Иногда давала мыло. Обмылки. Костик брал и нес их бабке.

Люули глядела на него снежно-талыми глазами и ничего не говорила.

* * *

В девяносто втором, когда Костик заканчивал четвертый курс, приехала Эльзе, младшая сестра Люули. Приехала без красоты, но в здоровье и в энергии. Люули взяла ее с собой в лес. Через три дня они вернулись и вместе коптили рыбу.

Был июнь. Сессия. Солнце.

Солнце было ненастоящим, не теплым. Просто нарисованным на небе. Солнце было как Эльзе, вернувшаяся из леса.

Сухая рука Эльзе разглаживала клеенку на их кухонном столе. Но в клеенке, купленной еще при маме, было намного больше сил, чем в нарисованной Эльзе. Клеенка загибалась по краям, настаивая на невозможности быть ровной и новой.

Костик, Люули и Эльзе пили Олин чай и ели настоящую финскую колбасу, порезанную тонкими кружочками. Куски были размером с блюдца. Из колбасы можно было вырезать снежинки и вешать их на елку. На вкус она показалась Косте похожей на мыло. На Олино мыло.

– Ты красивый, – сказала Эльзе. – Ты любишь наукой? Она пропустила «заниматься». Наверное, не знала такого слова.

– Ты любишь наукой? А у нас, Люули, нет детей. Ни у меня, ни у Мариты, ни у Петера. Мы старые пни. На нас не растет даже трава.

– Потому что чужая земля, – сказала бабка.

Зачем базандишь? Зачем ты врешь? Зачем ты врешь этой бедной старой куколке, которая приехала, чтобы тебя обнять? Костик хотел спросить, но не спросил.

Приграничье. Пограничье. Разделенные народы. Не карелы. Не финны. Надо выбирать своих. Других своих, кроме Люули, у него не было.

Бабка поставила на стол килью, бражку из воды, Олиного сахара и дрожжей. И еще ликер. Самодельный ликер из морошки.

Эльзе заплакала. Там, в Хельсинки, никто не делал ликер из морошки. Там никто так и не полюбил Эльзе. Зато она полюбила: трамваи, медленные закаты, холодную библиотеку, в которую в войну никто не ходил. Эльзе не скучала по дому. Она хотела исправить ошибку Айно, прекрасной дурочки из сказки, которая утопилась, лишь бы не идти за старого мудрого Вяйнямёйнена. Эльзе искала волшебника, а наткнулась на хозяина обувной мастерской, седобородого, лысого, хмурого человека. Он принял ее за проститутку и, втащив в комнату для заказчиков, набросился на ее ноги, чулки, юбку… Эльзе было пятнадцать лет, столько же, сколько было Люули, увидевшей свою погибель – Степана. Эльзе думала, что хозяин обувной мастерской и есть тот самый волшебник Вяйнямёйнен. Она не сопротивлялась и не собиралась превращаться в русалку. Она даже не кричала. Закричала только тогда, когда обувщик бросил на пол, прямо ей под ноги, деньги.

Эльзе кричала, кричала, кричала. И тогда Петер-старший, их отец, пошел и убил обувщика. Была война. Вы же помните.

– Мы не могли вернуться за тобой, Люули. Нам пришлось купить другие документы, мы прятались. Мы были неблагонадежны. И папа умер от страха, а семья обувщика думала, что их гада убили красные террористы. Нас, оказывается, даже не искали…

Через полгода Эльзе прислала Костику приглашение. Принимать Костика Эльзе у себя не могла. У нее не было «у себя» – она жила в специальном пансионате. Но это была активная, творческая, хорошая жизнь. Эльзе пошла в университет и нашла для Костика то, что нужно. Это было приглашение на конференцию по истории финского народа в XX веке. Для Костика Эльзе подчеркнула красным карандашом название секции «Разделенные финны: до и после Второй мировой войны».

Тезисы принимались на русском, финском, английском. Три разные заявки на трех разных языках.

* * *

На конференции Костик хорошо питался. Утром в столовой кампуса он завтракал, днем ел много печенья во время кофе-брейков, вечером заваривал себе суп из пакета. Грибной, вермишелевый, картофельный и овощной. Выпивал четыре чашки. Чашку и кипятильник привез с собой. В комнате жил с Аликом, аспирантом из Ленинграда, уже или снова Санкт-Петербурга.

Костик сделал три доклада. Все они были пустые. Но не хуже других. Многие делали пустые доклады. Потому что для хорошего и наполненного нужен фон. Костик был как фон. И Алик тоже как фон. Алик сказал: «Считай, что мы тренируем язык».

Мардж Рэй, американка индийского происхождения, Костика поразила. Она привезла целый вагон мыслей. Документами и фактами эти мысли не подтверждались, но и не опровергались. Это была другая историческая школа. Мардж утверждала, что искусственно разделить людей невозможно, что они всегда несут в себе зерно своей земли. Стать разными из-за политики нельзя. Прошлое можно отринуть только по собственному желанию. Так родители Мардж отринули Индию, а ее дети отринули США.

К финнам этот доклад не имел никакого отношения.

На Мардж были светло-серые брюки, в тон им – тонкий шерстяной джемпер. Шею, подбородок и нижнюю губу прятал алый шелковый шарф. В разобранном виде шарф мог быть и скатертью, и простыней, и палаткой.

Огромное красное пятно притягивало взгляд Костика. И Мардж, конечно, подумала, что Костик смотрит на нее. И он смотрел на нее. А Алик подмигивал Костику и показывал большой палец.

В Мардж Рэй было много женского: ее бедра, грудь, ноги, волосы – и все это чрезмерным, излишним, выпадающим из одежды, из делового стиля, из пастельной гаммы аудитории, в которой шло заседание конференции. От нее исходил запах, который Костик определил как пряный.

Ее запах был похож на наступающий отряд сипаев. Сипаев, не умеющих метко стрелять, не знавших военной дисциплины, но способных захватить форт, чтобы потерпеть героическое поражение.

Мардж сказала:

– Давайте выпьем чего-то вкусного.

Костик кивнул.

– Каждый платит сам за себя, – улыбнулась Мардж и повела его в O’Malley’s, ирландский паб. Старый ирландский паб.

Костик пил воду. Он любил воду. И действительно считал ее вкусной. Мардж пила виски.

В номере отеля Мардж уже не пила. Не включала свет, не говорила, не улыбалась. Кожа ее была тугой, как детский резиновый мяч, синий с красной полосой. Только не на груди. Грудь ее была мягкой, похожей на выспанную подушку. Губы ее были сухими и жаркими, как горчичник. Волосы попадали то под локоть, то под коленку. Мардж вскидывала голову. Ей было больно.

Ей было больно. Она молчала. Она была индианкой. А Костик не знал, кем он был. И как дойти ему до кампуса – тоже не знал. Он бродил по городу, осторожно увеличивая радиус поиска. В центре окружности была Мардж. Костик думал о том, что можно было не уходить. Но утро с Мардж, ее серыми брюками, красным шарфом, утро, в котором она неизбежно превратится в интеллектуальную американку, пугало Костика больше, чем ноябрьская хельсинкская ночь…

На следующий день Мардж пригласила выпить «вкусного» питерского Алика. А Костик съел свои супы и сытым лег спать.

Третий день был итоговым, пленарным. Костик прогулял заседание и поехал навестить Эльзе. Но не застал. Эльзе уехала выступать на радио. Она пела в хоре. Костик оставил для Эльзе подарок: грелку, наполовину наполненную ликером из морошки. Люули сказала, что спиртное в Финляндию надо перевозить или початым, или спрятанным.

Мардж ждала Костика у входа в кампус. Улыбнулась и сказала:

– Привет. Пойдем гулять.

Костику было холодно. Гулять не хотелось. Он покачал головой.

– Тогда проводи меня, – сказала Мардж.

Костик сказал:

– У тебя очень длинные волосы.

Она ответила:

– Я подстригусь. Я обещаю…

Мардж было сорок восемь лет. Индия ее родителей однажды превратилась в Пакистан. Они не приняли этого превращения и убежали. Мнения Мардж не спрашивали, но если бы спросили, она бы тоже выбрала Америку. Родителям было трудно, они переезжали с места на место, ночуя в фургонах. Когда Мардж было семь лет, приехали люди и забрали ее в приют. Из приюта – в семью. У Мардж было пять приемных семей и двадцать девять приемных братьев и сестер. Это очень смешно, но Мардж уже не помнит их имена. Она помнит только книги. Много книг. Мардж хотела быть самой умной, но в семнадцать лет забеременела и родила близнецов: Джину и Джея. Теперь они взрослые, живут в Норвегии и не боятся морозов. Мардж хотела учиться. Но отец Джины и Джея настоял на свадьбе. Первым жилищем семейной и беременной Мардж был фургон. Это очень смешно. Это называется «карма». Но Мардж сбежала от кармы в колледж. Близнецов забрали в приют. И это снова была карма. Мардж закончила университет. Не самый лучший. Мардж стала феминисткой. Не самой активной. Мардж забрала своих детей. Уже забывших о ней. Мардж написала книгу. Не читанную никем, кроме троих унылых, но важных профессоров. С одним из них Мардж переспала. Не надо верить всему, что говорят об Америке. Мардж делала науку, время от времени меняя должности, университеты и любовников. У Мардж не было своего дома. Не фургон, но постоянные переезды. Те же колеса. Только чуть комфортнее.

И это большое счастье, когда у тебя нет ничего своего, но на время ты можешь взять все, что хочешь. В Хельсинки Мардж хотела чего-нибудь настоящего. Русское представлялось очень настоящим. И, да, очень модным. Русских у Мардж никогда не было. Поэтому она взяла Алика и Костика. Костика – два раза. Это тоже очень смешно. Но так часто бывает: маленькие японцы-ниндзя побеждают больших белолицых колонизаторов.

– Алик – не колонизатор, – обиделся Костик.

– О, нет. Он даже не очень вооружен, – рассмеялась Мардж.

Костик заплел ее волосы в косы. Костик закрыл ее сухие губы ладонью. Костик перевернул ее на живот. Наступающие сипаи бежали. Им стреляли в спину. И они, замирая от боли и удивления, останавливались на мгновение, чтобы рухнуть и потом попробовать встать снова.

Утро оказалось совсем не страшным. И утренняя Мардж совсем не отличалась от ночной. И спина ее не отличалась тоже.

Провожая Костика и Алика к поезду «Хельсинки– Санкт-Петербург», Мардж сказала:

– Разделенные народы, нации, женщины, насилие и бедность будут модными долго. Я обещаю. Десять – двадцать лет это будут очень модные темы. А вы, мои мальчики, похожи на этих атлантов у центрального входа. Вы держите в руках свет.

– В Виипури был точно такой же вокзал, – сказал Костик, два часа назад державший в руках совсем не свет, а смуглые ягодицы Мардж. – Только там вместо атлантов были медведи.

– Виипури – это Выборг? – уточнил Алик.

В поезде Алик быстро напился, просил у Костика закурить, звал с собой в тамбур, нарывался на драку, лез обниматься, алел полными щеками, утирал пот клетчатым платком, что-то бормотал, пел, пришептывал. А потом спросил трезво и даже насмешливо:

– Ну? И что ты теперь чувствуешь?

Костик пожал плечами. Удивился: он не знал, что надо обязательно чувствовать. Сентиментальные сюжеты больших романов Костик равнодушно пролистывал. Телевизора у них с Люули не было. В документальном кино, которое Костик любил, не чувствовали, а, скорее, фиксировали. У той правды, которую Костик знал, не было эмоций. Они выдохлись еще до того, как Костик родился.

– Нас поимели! Тебя тоже! Тебя два раза поимели, – сказал Алик.

– Ой, больше. Много и сильно больше, – улыбнулся Костик.

– И что? И ты что? А я что? Кто после этого?

– Кто ты после того, как выходишь из реки? Кто ты, когда снег забирает у тебя тепло? Кто ты, когда жрешь и срешь? Кто ты после этого? – жестко спросил Костик.

– Нас поимела грязная старая черножопая индианка! – рявкнул Алик.

И Костик один раз, резко и тяжело ударил его под дых. Ударил за реку, за снег, за воду, за хлеб, за суп из пакета, за ликер из морошки. За жизнь, которая давала и брала, не спрашивая согласия. Ну и за черную жопу тоже.

Алик осел и на таможне-границе-границе-таможне вел себя тихо, интеллигентно, как подобает молодому ученому из хорошей питерской семьи. Полное имя Алика, громко зачитанное лейтенантом погранслужбы, было Альфонс. Альфонс Эдуардович. Мардж сказала бы, что это очень смешно. Unbearably funny. Невыносимо смешно. Не по-медвежьему.

Потом, позже, у Алика появилось свое место. Он приезжал к Костику и садился в углу, у холодильника. Специально ставил туда табурет. Алик постоянно худел, и стол с едой ему не был нужен. Алик занимался всем понемножку. Писал в газеты, заносил хвосты питерским политическим бонзам, торговал компьютерами, сидел в комиссиях по распределению грантов, женился, разводился, содержал глупых тонконогих сибирячек, худел, полнел, сочинял стихи, чаще плохие, и пьесы, иногда хорошие, внедрялся в управление разными компаниями, раз или два участвовал в захвате чужого бизнеса, год скрывался в лесу у Люули, где его никто не искал и потому, конечно, не мог найти.

Все это вместе, рассказанное шепотом, выкрикнутое в пьяной истерике, все это вместе – с табуретом и лесом Люули – считалось дружбой. И Костик дорожил ею.

Через два месяца после Хельсинки Костик получил приглашение на конференцию в Варшаву и адрес Мардж Рэй.

Конференция планировалась на лето, и у Костика было много времени, чтобы не быть фоном. Он работал в архивах, маленьких городских архивах большой республики и соседних с ней областей. В каждом архиве была своя Валя, которая любила сырые бумаги больше, чем сухих поджарых мужчин. Поджарых, но маленьких. Сухих, но смуглых. Тихие и девственные городские архивы отзывались на Костин интерес, который был больше похож на нежность. Нетронутые, слипшиеся отчеты, открываясь нежданной ласке, дарили Костику детей и взрослых, забывших или никогда не знавших, кем они все были когда-то.

Живые только в этих толстых, заплесневелых папках, люди не суммировались и не укладывались в тенденцию. Они разбегались и прятались от ненужных браков, преждевременного сиротства, кровавых расстрелов, переносов границ. Они, смешные, меняли фамилии и имена, они правили или писали наново биографию своих дедов, решительно выбрасывая в пустоту не только тайны родства, но и секреты приготовления килью, штруделей, рыбы-фиш, приворотного зелья… Но пустота была полна ловушками. И ордера на покупку квартиры, метрические книги, долговые расписки, жалобы царю-батюшке, императору Николаю Второму, проданный лес выбрасывали их наивные жизни назад. К фамилиям, к языкам, к порогу, к крови, которой было так много в этой глупой и неживой пустоте.

В Варшаве звезда университета Аризоны, на этот раз «фул профессор», Мардж Рэй, говорила только вступительное слово. На ее голове почти не было волос, ее чрезмерная женственность стала атлетичной, выхолощенной, а мягкая пустая грудь налилась силиконом.

– Ты умный, – сказала Мардж, выслушав доклад Костика. – Ничего, что нет тенденции. Мы уже анализировали это. Надо просто прочитать… Наши схемы будут модными еще долго…

– Я помню, – сказал Костик. – Два десятилетия, не меньше.

– Только два? – обиделась Мардж.

Конечно, они уже говорили о другом. Но Костику стало жалко тех, кто вымарывал свою жизнь, чтобы не умереть, не умереть хотя бы в детях, но в большом итоге всего лишь уложиться в давно придуманную американскую схему.

– Тебя проводить? – спросил Костик. Они снова жили в разных концах города. Жаркого, шелестящего, гонорового, пыльного и звенящего трамваями.

– Не меня, – сказала Мардж. – Позвольте представить вас друг другу: это Константин из России, это Андреа Кристи, председатель программы научного обмена южных университетов США.

Верхом на облаке в сторону Вислы проплыл ухмыляющийся Алик. Он показывал Костику то большой, то средний палец.

– Ты охренела? – спросил Костик по-русски.

– Что? Я не понимаю, – улыбнулась Мардж и, размахивая руками, стала собирать всех для общей фотографии.

У Андреа Кристи были зеленые глаза и темная, почти черная кожа. Длинный ровный нос завершался наспех слепленными ноздрями-пельменями. Ее губы постоянно пробовали улыбку. Но каждая следующая была все меньше и печальнее, чем предыдущая.

– Я после катастрофы, – сказала Андреа. – Я плохо чувствую свое лицо. Мне надо привыкнуть…

Костик молчал. Искал глазами Мардж. Находил. Она целовалась, обнималась, шепталась, смеялась. Она растворялась. Исчезала. И появлялась снова. Сухая, поджарая, чужая Мардж Рэй. Женщина с очень короткой стрижкой. Женщина, не похожая ни на кого.

– Я не хочу, – сказал Костик.

– И я! – обрадовалась Андреа. – Но Мардж расстроится. Она считает, что мне нужно снова обрести уверенность в себе. Но мы можем ей сказать, что все было…

Внутри у Андреа было много титана. В лице, в правом бедре. Но из бедра вспомогательный стержень можно вынуть. Заживление идет хорошо. А в лице, вместо части скулы и лобной кости, он останется навсегда. И шрамы тоже, хотя операции были изумительно искусными, с учетом косметического эффекта. Никаких рубцов… Нет. Просто тонкие нити, разделявшие тело зонами полного бесчувствия… Катастрофа Андреа была очень счастливой: муж, сын, свекровь – ни царапины. Психологически им, невредимым, было очень сложно. Страдания Андреа мучили их: у мужа развилась бессонница, у сына – депрессия, свекровь держалась из последних сил. И их хватило, чтобы развод с Андреа прошел тихо, мирно и комфортно.

– Ты дура? – удивился Костик.

– Ты дура… – почти без акцента повторила за ним Андреа. И улыбка ее уютно, по-хозяйски расположилась на титановых пластинах. Получилось красиво.

Костик взял Андреа за руку. И не отпускал уже до самого утра.

Контурные карты. Подробные контурные карты Африки. Учитель географии. Аномальные зоны. Границы с колючей проволокой разорванных нервных окончаний. Металлические тюрьмы для прикосновений. Пот выступал в Конго, в Эфиопии и Сомали, оставляя сухими, мертвыми Чад, Нигер, Мали… В Алжире, Ливии и Египте были боль, голод и песок. А в Южно-Африканской Республике шли дожди, и мощный циклон относил их в пустыни Намибии, Ботсвану и Зимбабве. Дожди были горячими, они проливались из темного неба, которого Костик раньше никогда не видел.

На рассвете Костик вышел из комнаты Андреа. Мардж сидела на диване в холле отеля. Дремала. Но не спала, чутко реагируя на всех выходящих из лифта людей. Костик улыбнулся и кивнул ей как доброй старой тетушке. Мардж вскочила, догнала, схватила за руку и начала красиво ругаться, выдыхая, а не выкрикивая в лицо Костику мягкие и сладкие звуки.

– Жаль, что мир захватили не индусы, а англосаксы, – сказал Костик, поцеловал Мардж в щеку и, выдернув руку из ее ладоней, прошептал, что стрижка ей очень идет. И еще Костик сказал: – Пусть в следующий раз это будет белая женщина.

– Ты расист?! – Мардж отпрянула. Закаменела.

И Костик ушел. И целый день и целую ночь гулял по Варшаве, «на Старувце». И назло Мардж фотографировал негров. Всех, что попадались ему на пути. И назло сам себе курил привезенную «Приму», сплевывая табак под стены собора Святого Яна.

Бабке из Варшавы Костик привез колбасу, консервированный печеночный паштет и печенье в огромной красивой коробке. Печенье оказалось невкусным.

И об этом думалось все время. О печенье, а не о Мардж и Андреа.

* * *

Чтобы не ходить в армию, Костик пошел в аспирантуру. Люули сказала:

– Жаль, что не девушка.

– Почему? – удивился Костик.

– Была бы надежда, что принесешь в подоле.

Костик пожал плечами.

Мир, который принял Костика, был устроен нелепо. Никак не устроен. Кандидатские экзамены, работа в архивах, замученный язвой научный руководитель – профессор Попов, пыльные аудитории, сбор денег на поездку в Питер в библиотеку.

Равнение на копейку.

Здесь, в институте, который расправил плечи и вдруг стал университетом, никто не собирался делать открытий и никто не собирался за это платить. Маленькая стипендия шелестела на счетах открывающихся банков и попадала в руки такой невинной и беспомощной, что отношения с ней казались Костику педофилическими.

Бабка говорила: «На хлеб хватает, и ладно…» Но было ясно, что она ждет от Костика чего-то мужского, связанного с большим делом, хорошим ружьем и, может быть, даже танком. Вокруг стреляли. В их маленьком городке меньше, чем в областном центре. Разбойники оказывались всегда своими. Ограбленные – тоже своими. И это было Костику особенно странно. Он думал о том, что смог бы взять чужое. Чужое незнакомое, а не чужое, вытиравшее сопли в том же саду, учившее буквы в школе через дорогу. Чужое, мать которого давала тебе хлеба в долг.

«Не связывайся», – просила Люули, но глаз ее нехорошо горел, и едва теплая кровь мудрых финнов неожиданно закипала красными пятнами на ее щеках. «Не буду», – пожимал плечами Костик. Но связался. Один раз. Его одноклассники, беззлобные шалопаи, обложили данью палатку. Не туристическую. Торговую палатку, что выросла чудовищным кабачком на грядке у городского исполкома. В палатке работала Оля. В ночь через две. В очередь со своей мамой.

Олю обещали изнасиловать, маму – только убить. Но Оля почему-то ходила на работу чаще… Плакала, но ходила. И это тоже казалось Костику странным.

Не спрашивай у женщин, отчего они плачут. Не трогай того, о чем не слышал. Не дыши, не шепчи, не пой. Будь рядом. И они позовут или отпустят. Так сказала Оля и попросила помочь.

Костик дождался одноклассников на «забитой стрелке» и сказал:

– Деньги приносит только собственность.

«Сть» в окончании слова Костик произнес плохо – удар в челюсть заставил его пошатнуться. Неожиданно пришла ярость, которой Костик за собой не знал. В бабкиной энциклопедии это называлось аффектом.

Черная пелена опустилась на глаза. И только разбойники сияли в ней маленькими яркими точками. Шумел ветер, стучали ставни деревянных домов. Бритые налысо «светлячки» издавали звуки, которых Костик не слышал, шевелились, изнемогая от боли, и темнели, сливаясь с пеленой на глазах.

– Хватит! – закричала Оля. – Хватит!

– Ну ты, Японец, даешь! – сплевывая на грунтовую дорогу зубы, сказал один из бывших одноклассников. – Дрыном-то зачем? Не по-человечески это…

– Куллерво умер, упав на собственный меч, помнишь? – спросил Костик, возвращая себя времени, из которого так неожиданно выпал.

– Умный сильно… – пробурчал в ответ кто-то из них.

– Они больше не будут, – заверила Оля. – Они будут уважать собственность.

У Костика после битвы обнаружили переломы двух ребер, осложненные пневмотораксом, трещину в височной кости, рваную рану предплечья и пару синяков. Все это вместе потянуло на инвалидность второй группы. И в целом Костик остался должен пацанам за честно полученный белый билет. И за длинный, ничем не занятый академический отпуск, часть которого он провел с Люули, а другую – в Аризоне. С Люули неожиданно для самого себя он стал ходить в лес. А в Аризоне стажировался, включаясь в исследовательский проект по «разделенным народам». Андреа и Мардж навещали его по очереди. Они много гуляли, растаптывая ногами и иногда спинами «индейское лето», яркое, прошитое паутиной, но уже бессочное, пустое.

Мардж и Андреа говорили, что сентябрь похож на разноцветные одежды индейцев.

А бабка Люули говорила, что осенью женщины всегда поворачивают время вспять и держат его в карманах длинных складчатых юбок. Играют минутами, ворожат над часами, а потом отпускают восвояси.

Не надо верить всему, что говорят об Америке. Вместо женщин временем у них до сих пор заведуют индейцы.

…Другим участникам битвы тоже повезло. Разбойник Яша побандитствовал еще с полтора года, отрастил шевелюру и женился на Оле, получив в приданое палатку, похожую на кабачок. А второго убили, но уже на повышении – в Питере. И не в пьяной драке, а в дорогой и, как говорили, эффектной перестрелке.

– Семь пуль из «макарова» съел и все был жив, все жив был братан мой, – гордился Яша. – Восьмая была лишней…

– Какая-то всегда бывает лишней, – соглашался Костик.

* * *

Профессор Попов диссертацию одобрил. Но Костик не был уверен, что читал. Профессор Попов, еще несколько лет назад веселый, счастливый и пламенный, затих. И может быть, даже замерз. Все, что происходило на его глазах, было несправедливым и незаслуженным. Превращение института в университет, стыдливое переименование кафедры, сбежавшие с книжки деньги, почти невидимая зарплата и вдруг затянувшаяся язва желудка. Профессор не верил, что такое возможно. И у него уже совсем не было сил, чтобы преодолеть свое неверие и начать сначала. Костика профессор не любил. Но не до ненависти. Не любил устало и равнодушно. «Вы подозрительный молодой человек. Вас ничего не волнует. Вас надо было чаще прорабатывать на комсомольских собраниях. Зачем вы выучили иностранные языки?»

Костику хотелось погладить профессора Попова по голове. В один момент, еще в августе девяносто первого, профессорская шевелюра рассыпалась, как за́мок, слепленный на скорую руку из сухого снега. Несколько верных присяге волос продолжали расти на макушке, сохраняя нежную, но разрозненную память о том, каким профессор Попов был во младенчестве.

Крупа, яйца, суповой набор, чай, макароны, ряженка. Попов не был гурманом, но совершенно не представлял, откуда другие люди берут продукты, когда в магазинах – пусто. Костик носил профессору Попову еду. И электрические лампочки. А он, брезгливо хмурясь, принимал пакеты и задавал Костику вопросы.

Как можно жить без боли, если у тебя есть глаза?

Почему ты не плачешь и не смеешься, если у тебя есть уши?

Зачем это все, если у тебя есть ноги и ты можешь их сделать?

Другие вопросы выходили за пределы «Красной Шапочки» и звучали, только когда профессор Попов выпивал «профилактический» шкалик водки, примирялся с действительностью и академично переходил на «вы».

Какого волка вы кормите?

Вы знаете, что бабушка ваша в молодости была красавицей необыкновенной и считалась ведьмой?

Уверены ли вы, что бесчувственность ваша когда-нибудь не сыграет на стороне противника?

Бог есть? Ленин врал?

Почем брали картофель?

В будущее с надеждой? В прошлое с презрением?

Ну и кто вы все такие?

…И мы?

Костик не помнил, почем брал картофель. Он был нелюбопытен к текущему и знал это за собой. Как знал, что Бог конечно же есть. И что Люули – ведьма, и что профессор Попов тогда, в середине пятидесятых, парторг института, не взял Люули на кафедру иностранных языков, размахивая ее прошлым, не спрятанным и совсем не смиренным.

У Люули не было ума, чтобы записаться Людмилой, не было сил, чтобы забыть Эльзе, Мариту и Петера, и не было повода, чтобы не вписать в анкету умилительную фразу «Получила домашнее образование». Люули не смотрела в прошлое с презрением. Поэтому ей не было места в большом городе, где первым делом учатся забывать. «Тебе еще будет стыдно», – сказала Люули Попову.

Теперь ему было стыдно. Предсказание сбылось. И никто из новой-старой профессуры северо-запада России не хотел связывать свое имя с именем профессора Попова, специалиста по истории КПСС и ее роли в организации социалистического соревнования в легкой промышленности в годы девятой пятилетки. Никто не хотел оппонировать Костику. Потому что никто не хотел сказать «здравствуйте» профессору Попову.

Никто, кроме Тао Чун, китаянки, американки, исследовательницы из Иллинойса, бывшей аспирантки МГУ, хунвэйбинки и знатока истории коммунистических режимов.

Тао Чун. Гончарова Весна. Она хорошо говорила по-русски. Даже гурманила, позволяя себе избегать слов с буквой «л». Она была похожа на покосившийся, припорошенный инеем пенек и прихрамывала на правую ногу. Она была предписанно улыбчива и искренне матюкалась словом «брядь». Она приехала по специальному гранту фонда Мак-Грегоров работать над проблемой провинциальных коммунизмов.

Ее судьба была удивительно счастливой. Ей было три года, когда к власти пришел великий Мао, а потому она не застала ужасов Чан Кайши. Ей было двадцать, когда великий Мао усомнился в пользе очкариков и решил спасать умников трудом. Тао Чун не носила очки. Она была студенткой и надела красную повязку, и увидела, что ее родители не верят в Мао. Она плакала и просила отца исправиться. Потому что семья жила хорошо. Потому что маме разрешили родить второго ребенка. Но папа не слушал свою дочь. Тао Чун радовалась, когда сама везла папу в коммуну на переделку. Мама умерла по дороге из-за преждевременных родов. Маме было тридцать семь. Такая же длинная и хорошая жизнь, как у Пушкина. Папа умер через три года от истощения. А Тао Чун была ошибочно арестована, ее ошибочно пытали и ошибочно уничтожили кости: сначала в бедре, потом в голени. А потом, когда все выяснилось и Мао умер, Тао Чун заказала протез и пошла работать в школу историком.

Ей всегда было легко. В сорок четыре года ее как самую лучшую из учителей отправили в МГУ, в аспирантуру. В Москве она очень хотела встретить Ленина или Горбачева, но встретила Будду. Будда всегда сам решает, кого и где ему хочется встретить. В Москве он был черный как уголь и молчаливый как подземелье. Он был коммунист. Но это на всякий случай. И уже не имело значения. Тао Чун уехала с Буддой в Африку. Африка воевала. А Тао Чун была плохим бойцом, потому что не хотела воевать. Она была против насилия. И ее муж тоже был против. Мужа Тао Чун ошибочно расстреляли. И ребенок ее не пришел в этот мир, потому что пришел в другой, к другой женщине, в другую страну и в другое время. Тао Чун подобрали американцы. Там, где стреляют, всегда есть американцы.

Тао Чун никуда не бежала. Но стала беженкой. Тао Чун ни о чем не просила, но о ней написали книгу. А потом книгу написала и она сама. «Тао» – это «гончары». «Чун» – это «весна». Глина рассказывает о мире больше, чем он сам о себе знает. Если вам не жалко слез – плачьте. Но если жалко – ждите весну. Она вымоет вам лицо сама. Она высушит его солнцем и уберет с него тени.

Тао Чун преподавала в университете Иллинойса спецкурс по тоталитарным режимам. Она исследовала их, но не хотела судить. Тао Чун сказала профессору Попову, что он очень красивый, и на все время стажировки переселилась к нему в квартиру.

После этого у Костика сразу же нашлись оппоненты. И Тао Чун тоже выступала на его защите. Уезжая, Тао Чун предложила профессору Попову жениться на ней как можно скорее. И передала Костику привет от Мардж Рэй.

Белой женщины для Костика у Мардж снова не нашлось.

Через год профессор Попов уехал в Штаты. А Костик получил место на кафедре и в общежитии для преподавателей.

* * *

Она говорила глупости.

Она была фантазерка.

Она чуть-чуть заикалась и громко смеялась всем застрявшим внутри горла буквам.

Она грызла кончик ручки.

Она морщила нос.

Она была похожа на первый снег.

Хотелось, чтобы она уткнулась в подмышку, чтобы прижать к себе и тихо качать. Или чтобы был карандаш. И чтобы им медленно, неуверенно и пьяно проводить на листе линии, которые нарисованы на всех стенах тенью ее рук.

И молчать, закусывая губу так сильно, чтобы внутрь, в рот, стала капать кровь. И чтобы кровь разлилась и нагрелась, чтобы было жарко.

Жарко, жарко, жарко.

Привет. Салют.

Сесть к ней спиной, подобрать колени к подбородку. И жить так, зная, что позвоночник врос в нее, превратив тебя в непрошеного сиамского близнеца. В калеку, сердце которого бьется только потому, что бьется ее сердце.

Свою женщину ты узнаешь сразу, даже если ешь с другой, даже если спишь с тысячами чужих, даже если твой следующий день – последний. Ты всегда узнаешь свою женщину, даже если не скажешь ей об этом. Ты узнаешь ее, даже если ты – Вяйнямёйнен, сын Калева и дочери воздуха, – родился на свет уже стариком.

Ее звали Зоряна, ей было двадцать три года, она была сербкой. Сербкой «после всего». После Белграда, после Милошевича, после гибели родителей, которые собрались разводиться, но умерли женатыми, попав под бомбежку в свою последнюю, прощальную брачную ночь.

Конференция о перспективах гуманитарного знания в Восточной Европе проходила в Вене. Мардж и Костик жили в отеле «Тюрингер Хоф», недалеко от Alma Mater Rudolphina, Венского университета. Мардж, которую Костик не видел несколько лет, постарела. Ее волосы снова были длинными, а тело, уже не такое упругое, похожее на забытый резиновый мячик, не помещалось в одежды.

– Тебе нужно носить сари, – сказал Костик.

– Да, – согласилась Мардж. – Иногда мне хочется. Но я не знаю как.

Костик нежно погладил ее по волосам. Сипаи снова были разбиты, корона торжествовала.

– Мы могли бы пожениться, – сказала Мардж.

– Мы могли бы служить в разведке, – модная песня сама напросилась на язык. Костик спел и перевел.

– Ты не хочешь? – спросила Мардж.

– Тебе надоело сдавать меня в аренду?

Она вздохнула, взяла его за руку и поцеловала в запястье. В то место, где честный пульс мирно сообщал о пустом сердце…

– Ты не знаешь, как я живу, – сказал Костик.

– Почему? Ты живешь в фургоне. Да? Там холодно. У тебя есть старая бабка. Будет две, – прошептала Мардж. – Я могу жить в фургоне. У меня климакс. Я устала.

Костик поморщился. Мардж заплакала. Они приехали на день раньше. Это было очень плохо, хотя могло быть хорошо.

Мардж предложила Костику съездить в Шенбрунн.

Зеркальный зал, Лаковая гостиная, Большая галерея. Чуть-чуть скрипел паркет, залы, когда-то парадные и сияющие, уныло поблескивали неуместными электрическими лампочками, а мебель казалась свезенной со склада, нелепой и неживой.

Костик не любил музеи. Он любил кухни. Он был уверен, что жизнь – там, где натянуты веревки и сушится белье, где через край большой кастрюли на печь переливается суп, где стол исписан, изрезан ножом и напитан луком, чесноком и перцем, как хороший кусок мяса. Жизнь – там, где тепло, где ссоры, где еда, где толстые женщины и «варикозные ноги», где пьющие мужчины и вранье о кровавых битвах.

Утром в конференц-зале Зоряна Микулич сообщила собравшимся, что «Снежная королева» – это реконструкция «Гамлета». Не реплика, но попытка переосмысления эльсинорской трагедии глазами сильного участника. Глазами Герды.

Какая разница, о чем спрашивают мальчики? Потому что они всегда спрашивают о бытии, смысле и вечности. Они всегда пытаются сложить из кубиков то, что нужно любить и поливать. Мир мальчиков – это бесконечная игра. Игра в Призраков, в друзей, в дуэли и в войны. Они много чего умеют. Кроме одного: они не умеют вернуться домой.

Офелия как Герда. Герда как Офелия. И тоже река, которой жертвуется не тело, а только красные башмачки. И тоже безумие: сон у старой волшебницы. Но Герда просыпается. Герда-Офелия находит Кая. Но тот говорит, что ему – хорошо.

Сильная женская позиция – не верить. Не поддаваться. Видеть логику мира за искривленной колючей проволокой мужских игр. Девочки не верят в вечность.

Дания – хорошая страна. Андерсен реабилитировал ее, переодев Офелию в Герду. Гамлет-Кай написал свое слово и ушел домой. И Призрак больше не беспокоил его. И Снежная королева. Никто.

– Какая чушь! – сказала Мардж. – Вы историк? Что вы исследуете?

– Я филолог! – сказала Зоряна. – Это тоже гуманитарная наука! Если вы знаете…

– Но то, что вы делаете, – вообще не наука! – разъярилась Мардж.

– Почему нет? – спросила Зоряна.

Костик улыбался. Костик смотрел на Зоряну и улыбался так, как когда-то ее дед Вукан улыбался бабке Софии. И как его дед Степан – бабке Люули. Он улыбался так, как миллионы мужчин делали это, когда узнавали своих женщин. А доклад – да – чушь. Такая же чушь, как все другие доклады с классификациями, тенденциями, статистикой и прочей ерундой.

Мардж не смотрела на Костика. Ей и не надо было смотреть, чтобы все понять. В перерыве она подошла к Зоряне и извинилась.

В перерыве она подошла к Зоряне и подозвала к ней Костика.

В перерыве Мардж сказала:

– Если вы можете помочь этому бедному русскому ученому, он подарит вам незабываемую ночь. Самую лучшую ночь. Если вы, конечно, располагаете средствами, чтобы ему помочь… Вы знаете, – еще сказала Мардж, – он живет в фургоне!

– Как Дороти Гейл? – засмеялась Зоряна. – А что там есть еще, кроме фургона?

– Лес, – сказал Костик.

Вечером того же дня, 17 июня 2001 года, Зоряна и Костик сели на поезд «Вена – Белград». На следующий день они приехали в Нови Сад, а оттуда в деревню Беочин, где жил дед Зоряны. Он спросил у Костика:

– Како радите за живот?

И Зоряна засмеялась:

– Жене помгаиут. Он није знао како. Он научник.

– Прошу руки, – сказал Костик.

Дед Вукан покачал головой и зашел в дом. Костик и Зоряна остались стоять на пороге.

Зоряна засмеялась и сказала:

– Это ничего. Он привыкнет.

– Нет, – сказал Костик. – Мы не можем ждать.

Девятнадцатого июня они уехали назад, в Австрию. Сошли с поезда и сели на электричку. Это была идея Зоряны – «идти куда глаза глядят». После электрички они сели на автобус и вышли в чистом чужом поле. Водитель не хотел останавливаться, он был хорват. Хорваты теперь не любят сербов. И еще долго, наверное, не будут любить. И сербов, и русских.

Они вышли в поле и к вечеру добрались до деревни Хоф. Здесь они пригодились фермеру Эрвину и его жене Сабине. Двадцатого июня Костик ставил новый забор, а Зоряна водила за собой коров. Двадцать первого Костик вышел с Эрвином в поле. Теперь он был не «научник», а «подручник», в глаза которому светило солнце. И из глаз – тоже светило. Двадцать второго Зоряна полола. На ее ладонях выросли пузыри. Костик дул на ладони и прижимал их к своему лицу. Он спросил у Сабины, можно ли полоть ночью. Сабина сказала: «А как ты отличишь нужное от ненужного?» Двадцать третьего Сабина и Зоряна доили коров, а Костик и Эрвин уехали в поле.

Есть такие места на земле, где история не наступает. Куда она почти никогда не приходит. Только время от времени, наливаясь злобой, протискивается между небом, землей, лесом, дорожной пылью, навозом. Только время от времени она проливается кровавым дождем, чтобы, не справившись с рассветами, утренними дойками, наглыми курами, запахом сена, снова уйти и оставить все как есть. Как было сто лет назад. И как двести. Там, в этих местах, спасались первые христиане, последние римляне, там растворялись восставшие рабы и изгнанные аристократы, там обретали надежду пропавшие без вести всех войн и всех стран.

Там, где нет истории, живут люди.

Вечером двадцать четвертого Зоряна рассказала Костику о своих родителях и спросила:

– А кто были твои?

– Снег, – сказал Костик.

Мама, уютная, маленькая, красивая, лежала в снегу. Костик нашел ее первым, рано утром, когда Люули, уставшая от ночных поисков, задремала прямо за кухонным столом. Костик вышел на улицу и увидел ее сразу. Мама лежала, подперев щеку кулачком. Она была без шапки. И белый-белый снег сделал седыми ее темные, почти черные волосы. Костик присел на корточки, а когда ноги устали, прилег. Снег был мягкий и почти не холодный. Костик обнял маму и закрыл глаза.

Расскажи маме сказку. Спой маме песню. Мама измучилась. Мама хочет спать.

– Это только в твоем докладе Офелия превращается в Герду. В моем она напивается до полного бесчувствия и забывает, что ей надо бы еще пожить! – сказал Костик.

– У меня был хороший доклад! – обиделась Зоряна.

Двадцать пятого июня они не разговаривали целый день. Вечером Костик учил Эрвина делать килью, а Зоряна слушала плеер и не ходила на вечернюю дойку.

Двадцать шестого…

– Двадцать шестого ты наконец это?.. – не выдержал Алик. – Давай ближе к телу. Исповедей онанистов я наслушался еще в школе.

Бабка Люули зашла на кухню и отвесила Алику затрещину.

– Я его, между прочим, спасаю, – обиделся тот.

Двадцать шестого приехала Кристина, дочь Эрвина и Сабины. Зоряна села в ее «рено». И они вместе уехали в город за покупками.

Костик думал, что Зоряна не вернется. Но она вернулась ближе к полуночи, зашла в их комнату и села в ногах:

– Давай ты покажешь мне свой фургон.

Зоряна потащила на себя простыню, и голый Костик пытался прикрыть руками то, чего никогда не стеснялся.

– Я хочу на тебе жениться, – строго сказал Костик.

– Конечно, обязательно, – засмеялась Зоряна. – Начнем прямо сейчас…

Двадцать седьмого Эрвин выдал Костику зарплату за неделю. За вычетом еды, электричества, воды и стоимости аренды комнаты в гостевом доме.

– Это слезы, а не деньги, – сказала Зоряна и объявила лежачую забастовку. Костик присоединился к ней, а отсоединился только следующим утром.

Двадцать восьмого вся ферма была на ушах. Готовились отметить день рождения Кристины. Костик чистил картошку, резал капусту, помешивал мучной соус, мариновал мясо для барбекю, взбивал сливки и вышивал крестиком. Зоряна вышивала поздравление для Кристины. И Костик, конечно, должен был принять в этом участие.

Подарок от двоих. К вечеру приехали друзья Кристины и слопали всё в полчаса. В другие полчаса все напились и решили идти на озеро, чтобы купаться голыми.

Над озером поднимался пар. Люули водила Костика к таким озерам. Только у Люули они были маленькими, как будто разбрызганными кем-то сверху, а это было большое, ухоженное, как бассейн с подогревом. Гости Кристины дурачились. И Зоряна тоже: смеялась, брызгалась, ныряла. Ее короткие темные волосы быстро сохли и вставали ежиком, иголки которого впивались в ладони Костика. На минуту-другую она усаживалась рядом и громко сопела, уткнув нос в его плечо. Она оттягивала резинку Костиковых трусов, щипалась и, напевая «Shape of my heart», убегала в воду.

Костик и Эрвин обсуждали проблему разведения страусов. Эрвин считал, что мясо страусов будет вскоре есть весь мир. Костику страусов было страшно жалко.

Праздник завершился на рассвете. Но Эрвин сказал Костику, что следующую забастовку ему запрещает профсоюз. Костик и Эрвин позавтракали и уехали в поле.

Вечером двадцать девятого Костик очень хотел спать. Сабина сказала, чтобы он ложился. Сабина сказала, что девочки уехали в ночной клуб. Сабина сказала, что до утра Костика никто не потревожит. И улыбнулась.

Утром тридцатого Костик проснулся и вместо Зоряны увидел конверт.

В конверте лежал билет до Санкт-Петербурга с новой датой вылета. Старый билет с новой датой: второе июля.

Пять тысяч шиллингов с портретом Моцарта. Очень красивая бумажка. Костик, имевший дело только с долларами и «слезами» от Эрвина, никогда такой не видел.

Листок в клеточку. «Желим поново виде фургон. Я обязательно приеду его посмотреть».

Мардж – сука.

* * *

Бабка Люули сказала:

– Если бы она осталась с тобой, я бы осталась без тебя. Да?

– Да, – сказал Костик. – Но это не специально. Я не думал об этом.

– Правильно, – сказала Люули и поцеловала Костика в макушку. – Все правильно.

Два месяца он думал о том, как вернуть Зоряне деньги. К сентябрю – запил. Буйствовал. Хотел выбросить компьютер, модем, монитор. Успел только растоптать мышь, утопить в ведре клавиатуру и разбить о стену мобильный телефон. Подачки Мардж. Подарки Андреа. Грантовый набор российского ученого. Люули телеграммой вызвала Алика. Алик приехал и прожил с ними две недели. С Аликом Костик не разговаривал. Только сам с собой.

В ноябре Костик завязал и задним числом оформил больничный. В декабре отметил тридцатилетие. Не пил. Вместо него напился Яша. Жаловался на жизнь, на Олю, на тещу, на лыжи, которые «эта семейка» навострила в Финляндию, на отсутствие наследника, дерева и дома. Костик сказал ему в утешение: «Та же фигня».

В начале две тысячи второго случилось страшное. Шиллинговый Моцарт утратил смысл. Костик рванул в Питер – менять. Но в двух банках ему отказали: евро еще не пришли, а в третьем сказали: «Дураков нет. Подтирайтесь теперь своим Моцартом или езжайте в Австрию и тратьте с богом». Это было не обидно, но странно. Костиковы часы остановились, а все другие продолжали тикать. Идти. Зачем-то идти, наматывая круги по циферблатам. Чужое время стало похожим на одинокого пони, который бесплатно катает на себе детей и взрослых.

Весной Костик издал монографию. Сотрудники стали подозревать его в подлом стремлении к докторской и практически перестали здороваться. Это была большая удача. И чтобы закрепить успех всеобщего молчания, Костик утвердил себе тему. В ней было все: разделенные народы, женщины, насилие и бедность. Все, что продолжало быть модным, заметным и грантоемким. В июне Костик взялся готовить школьников к поступлению. Ездил на дом, потому что приглашать их в общежитие было глупо и стыдно.

Курс евро к шиллингу, курс доллара к евро, курс рубля… Костик внимательно следил за ними, чтобы не опростоволоситься. Он решил отдать Зоряне и Моцарта, и его эквивалент. Он не знал, что скажет ей при встрече. Но в том, что хотя бы один раз он сможет ее увидеть, не сомневался.

Летом Костика пригласили в Брно и предложили прочесть несколько лекций. Девочек на семинаре было гораздо больше, чем мальчиков. Они вели себя так, что Костик мог выбирать.

Костик выбрал руководительницу проекта: крупного, тридцативосьмилетнего социолога из Кельна Дану Шульц. Она была белой. Она была похожа на кролика-альбиноса. Только глаза у Даны были не красными, а почти бесцветными, как у Люули.

Дана была вежливой, доброжелательной и холодной. Дана была польщена выбором Костика. Дана давно так не смеялась. И ей давно не было так хорошо.

– Вообще-то я лесбиянка, – сказала она по пути в душ.

– Я должен знать что-то еще? – спросил Костик.

– Нет, – покачала головой Дана.

Хорошо. Костик устал знать и не хотел догадываться. Просто семинар. В Брно. Не так далеко от Вены, если вдуматься. Не так далеко.

Дана курила. Но «Прима» ей не понравилась. Дана слушала. Почти так же хорошо, как Алик. Только Дане нельзя было дать под дых. Дана сказала, что если бы каждый мужчина оказался рядом со своей женщиной навсегда, то закончился бы хоровод и весь мир стоял бы парами.

– Лежал, – уточнил Костик.

Какая разница. Если бы каждая женщина, которая узнала своего мужчину, пошла бы за ним, то все исчезло бы в одночасье: прогресс, цивилизация, демократия, наука, литература. Тот, кто уходит, тащит за собой на веревке весь мир.

– А тот, кто остается? – спросил Костик.

– Верит, что эта веревка существует, – сказала Дана.

* * *

Инсульт у Люули случился в лесу. «Смотри, Степан, белый!» – громко сказала она, показывая палкой в пустоту. Замерла и вдруг рухнула. Костик успел ее подхватить и осторожно уложить на траву. Люули хрипло дышала, глядела в небо, почти не моргая, и старательно шевелила губами.

Уже был мобильный. Уже у всех были мобильные. Костик позвонил Оле, чтобы она привезла врача. Прямо в лес и за любые деньги. У Костика были любые деньги. Четыреста евро и пять тысяч бесполезных шиллингов…

Костик лег рядом с Люули, обнял ее и закрыл глаза. Время, остановленное Зоряной, снова пошло. Минутами падали листья, секундами топали по руке лесные муравьи. «Не спи, Люули. Люули не хочет спать. Кто же спит с самого утра?»

Оля привезла врача, «скорую» и надежду на то, что все будет хорошо.

Так и вышло. Оля родила мальчика, а Люули вернулась. Она плохо ходила. Почти не говорила по-русски, часто называла Костика Степаном, но рвалась за морошкой как в последний бой. И как в последний бой, уезжала на рыбалку. Костик катил кресло, и до озер они добирались намного быстрее, чем прежде. Люули не командовала, не приседала к каждому пеньку, не наклонялась, чтобы сорвать ягоду и тут же положить ее в рот, сделать «кислое лицо» и заставить Костика «собрать аккуратненько для ликера»…

Кресло и «одноразовые трусы для взрослых» прислала Мардж.

Яша починил крыльцо, отреставрировал дверь и подался производить «финские домики», похожие на конструктор «Сделай сам», только очень больших размеров. К этому делу приспособился и Костик. Построить дом «хоть из чего» оказалось делом нетрудным.

Не трудным.

Костик думал о том, что никто не собирался жить именно так. Ни Люули, ни Костик, ни Мардж, ни профессор Попов, ни Яша. Никто. И Зоряна и несгибаемый дед Вукан тоже не собирались.

Не хотели, не заказывали, не призывали, не планировали. Жизнь приходила к ним сама. И гнать ее было бессмысленно.

Никто и не думал гнать. Но некоторые – сопротивлялись.

Оля, например, нашла финна, готового любить ее, пока смерть не вступит в свои права. Финн был сохранный, с хорошими зубами, большой пенсией и желанием иметь своих детей. Чужих детей финн не хотел. Он был готов только на чужую мать, потому что потенциальная теща сразу предложила свои услуги в качестве домработницы, повара, экономки и чистильщицы бассейна.

Глупый, еще не разведенный Яша очень обиделся и набил жениху морду. Это было неосмотрительно. Со стороны финна неосмотрительно было приезжать вот так, без предупреждения. Со стороны Яши и вовсе глупо: сначала впускать постороннего человека в дом, а после, выяснив, что он никакой не посторонний, а практически родственник, бить прямо в челюсть. Яшу арестовали. И денег Костика хватило только на то, чтобы восемь лет, которые просил прокурор, плавно уменьшились до двух.

Оля развелась с Яшей по переписке и привела к Костику сына.

– Это Гриша, – сказала Оля.

– Мы знакомы, – сказал Костик.

– Я знаю. Я на всякий случай. В общем, вот тебе Гриша, он тебя знает, он к тебе привык…

– Оля! Ты охренела? – спросил Костик. В сложных ситуациях Костик не находил правильных слов и часто повторялся.

– Или ты его берешь, или я сдаю его в интернат. И пусть ждет своего папашу там! Когда финн сдохнет, я заберу его отсюда. Я их обоих заберу, если тебе от этого легче… Я и тебя могла бы забрать, если бы ты не был таким дураком!

На шум вышла Люули. По дому она ходила, опираясь на палку. В послеинсультные годы Люули похудела и стала меньше ростом. Она больше не стригла челку, а собирала седые волосы в пучок. С этой простой прической Люули казалась Костику похожей на королеву.

– Забирайте! Вы ж хотели! Вы мне сами говорили! Я буду деньги присылать! Типа алименты! – закричала Оля.

– En ole kuuro. Я не глухая, – сказала Люули и взяла Гришу за руку.

Грише было три года. Люули – восемьдесят три. Недавно и тот, и другая перестали пользоваться памперсами. Это была большая удача и большой прогресс. В случае Люули – неожиданный.

На конференцию в Будапешт Костик не поехал. Хотя бабка вполне справлялась. Он не поехал также в Краков, Торонто и даже в Хельсинки. Дом с Люули и Гришей стал слишком хрупким. И Костик научился удивляться. Сначала тому, что он есть, этот дом. Потом – просто удивляться.

Мардж написала: «Может быть, вам нужна мама?»

Мардж чувствовала себя виноватой и не оставляла попыток улучшить жизнь Костика.

Мардж перевела его монографию и нашла университет, который ее опубликовал. Университет был британский, а не американский. Теперь Мардж хотела жить в Европе. Поближе ко всем своим.

Костик купил подержанный автомобиль и освободил место в общежитии. Два дня в неделю он читал лекции и вел семинары. В плотном графике – по шесть пар. В другие дни он строил дома и писал диссертации за других людей. И то, и другое было несложным.

По воскресеньям Костик ждал. Гриша тоже ждал. И даже бабка Люули внимательно смотрела в окно и вслушивалась в тишину двора. По воскресеньям приходила почтальонша и забегали две собаки. Почтальонша приносила пенсию, сплетни, бесплатную газету и иногда открытки с видами Финляндии, Оли, ее мамы и мужа.

Собак Костик звал Аризоной и Иллинойсом и приглашал остаться навсегда. Сколотил две будки. Аризона иногда ночевала, завтракала и убегала по своим делам. Иллинойс приходил только по воскресеньям, когда все ждали.

Через два года вернулся Яша. Он сказал, что в тюрьме кормят за так и государство может на этом разориться. Жить Яше было негде, но строить дом себе одному он не хотел. А Гриша не хотел без Люули.

«Оставайся», – сказал Костик Яше. И тот остался. Вместе в финансовом смысле жить было легче.

Через год Гриша пошел в школу.

* * *

Больше в их жизни ничего не происходило. Ничего такого, что делало бы их жертвами или героями. Костик защитился и потихоньку привыкал называть себя Константином Андреевичем. Летом он старался попасть к своим – в архивные хранилища, где его ждали размытые линии жизней неважных, неглавных и в общем-то никому не нужных людей.

Они, эти люди, по-прежнему не укладывались в тенденцию. И Мардж написала: «Оставь их. Теперь в моде будут интеллектуалы».

«Это странно, – написал ей Костик, – странно, что их будут изучать до того, как они вымерли».

Мардж прислала Костику улыбку и приглашение во Львов, на грандиозный форум, чему-то, конечно, посвященный. Костик должен был выступить дискутантом на секции о пограничье.

В программе форума Костик не нашел ни одной известной ему фамилии. Получилось как у Оли, которая звонила из Хельсинки и жаловалась. Жаловалась на то, что по полгода ей приходится работать экскурсоводом. В это время она сильно устает, почти ничего не зарабатывает и совсем не смотрит сериалы. А когда снова начинает их смотреть, не узнаёт ни одного героя. Они все меняются и меняются, и у Оли не хватает душевных сил, чтобы принять это спокойно.

Фамилия Зоряны, которая приехала во Львов, была Кэмп.

Она заикалась. Кусала кончик ручки. Морщила нос. Говорила глупости. Была похожа на первый снег. Реконструировала сказки. Ничего не изменилось. И внутри у Костика ничего не дрогнуло.

В первом кофе-брейке Костик отдал Зоряне Моцарта и четыреста евро.

– Это больше, чем нужно, – сказала Зоряна. – И это глупо.

Костик улыбался.

Все складывалось так, как он задумал. Они снова были вместе. И когда-нибудь будут опять. И потом. И еще.

– У нас дочь, – сказала Зоряна.

– А у нас мальчик, – ответил Костик.

Она поставила на стол пластиковый стакан с чаем. Она вытерла рукавом свитера губы. Она вздохнула. Она подошла к Костику и обняла его за шею, прижавшись всем телом, уткнувшись носом в синий шелковый галстук.

А Костик обнял ее.

– Какого числа? – спросил Алик. – Какого числа началась эта нудная импотентская сага?

– А что такое «сага»? – спросил Гриша. – И что такое «если меня застраховать»?

– А зачем тебя страховать? – удивился Алик.

– Ну, понимаешь… – задумался Гриша.

И Костик задумался тоже.

С Гришей не до секса. С Гришей не до глупостей. Он очень нудный и любопытный. Алик отвлекся, потому что Гришины интересы, если разобраться, теперь важнее Костиковых.

– Я не могу изменить мужу с тобой, – строго сказала Зоряна. – Потому что это может изменить мою жизнь. А я не хочу доить коров. У меня до сих пор болят руки, а по ночам на ладонях появляются пузыри. А утром проходят…

– Конечно, – улыбнулся Костик. – Никаких коров.

Какая разница, о чем говорит твоя женщина… Какая разница, какими глупостями наполнена ее голова. Нет смысла в том, что она придумывает и планирует. И в том, что запрещает себе.

Не слушай ее. Никогда не слушай свою женщину до тех пор, пока у нее болят руки. Пока по ночам появляются пузыри.

Пока она обнимает тебя, а ты обнимаешь ее.

Потому что это будет длиться очень недолго.

Зоряна сбежала с форума сразу после кофе-брейка. Она заболела. Организаторы поменяли ей билет. И – большая удача – она успела на дневной самолет.

На Вену. Конечно, на Вену.

* * *

Мардж Рэй вышла на пенсию в шестьдесят пять. Она навестила детей в Осло и познакомилась с внучкой Марией и с внучкой Сарой. Мардж познакомилась с зятем и невесткой, но не запомнила их холодные норвежские имена, потому что не захотела.

Мардж Рэй приехала в Россию – в тот город и в тот университет, на кафедру, где в должности профессора работал Костик. Но Костика не застала. Она оставила свои вещи в гостинице и удивилась вокзалу, открытому всем ветрам и запахам. Особенно запахам – жареной картошки, мяса, капусты, пирожков, хлорки, сырости, немытых тел и дорогих парфюмов. Она села на правильную электричку. На электричку без расписания и точного следования графику. Мардж восприняла это как замечательное приключение, которое когда-то произошло с ее родителями, бежавшими из Пакистана.

Мардж Рэй легко нашла дом Костика. И он, прекрасный, надежный, понятный, совсем не был похож на фургон.

Бабка Люули встретила Мардж недоверчиво и подумала, что она – старая цыганка и аферистка. Логика никогда не была сильным местом Люули, поэтому она взяла Мардж с собой, чтобы вместе забрать из школы Гришу.

Люули не отпускала Мардж ни на минуту. Может быть, бабка видела в ней не только цыганку, но и ту женщину, которую все время ждал ее Костик.

– У нас гости! – обрадовался Яша. Он с детства любил выпить, а Костик пробовал только один раз, но долго. И ничего хорошего из этого раза не вынес.

– Кто это? – спросила Люули у Костика, чтобы тот подтвердил. Или опроверг.

– Это мой друг Мардж из Америки, – сказал Костик. – Она приехала, чтобы… Чтобы…

– Какая разница, зачем она приехала! – снова обрадовался Яша. – Может, человеку там надоело, может, ей жить негде. У вас там негры голодают? Или уже едят?

– Я не негр! – обиделась Мардж.

– Тем более оставайтесь, – улыбнулся Яша. – Ужинать будем.

Мардж осталась. Поужинала. Легла спать. Люули постелила ей в своей комнате. Утром Мардж встала, нашла старые Яшины сапоги и пошла в лес. Вернулась к полудню. С грибами – съедобными и не очень, уложенными в ветровку, которой ей не было жалко.

– Ты зачем приехала? – спросил Костик.

– Чтобы остаться, – просто сказала Мардж. – Я уже не могу быть твоей женщиной, но я могу быть твоей бабушкой.

– У меня есть, – резко сказал Костик.

– Будет две. Человек может иметь две бабушки.

– Ты здесь не выживешь, – угрюмо пообещал Костик. Но Мардж справлялась.

– Две бабки, два папки, понимаешь? – спрашивает Гриша.

– Понимаю, – отвечает Алик.

– Вот. А в школе говорят, что папки – пидорасы, а бабки – лесбиянки, – вздыхает Гриша.

– А ты?

– А я им говорю, что Куллерво погиб, упав на собственный меч!

– А Куллерво тоже живет с вами?

– Алик, ты дурак. Куллерво – это герой нашего эпоса. Мы даже в школе проходим…

– Ясно. А дальше?

– А дальше я беру палку с гвоздем и бью тех, кто не успел убежать. Потом меня вызывают к директору… Короче, неинтересно.

Камера берет Гришу крупным планом. По сценарию Алика он должен сказать, что все мужчины этой семьи ждут своих женщин. Но Гриша молчит и улыбается. В улыбке не хватает трех зубов. Одного вверху и двух внизу.

– Зубы вырастут! – наконец говорит Гриша. – Это не в драке. Это молочные выпали…

Первый документальный фильм Алика неожиданно взяли в конкурсную программу фестиваля в Амстердаме.

Зоряна приехала на премьеру специально. Приехала с мужем и с дочерью. Их семья всегда любила кино, особенно авторское. Кроме того, Зоряна не смогла отказать Мардж Рэй, которая так много сделала для нее – сербки, беженки, нищенки, глупышки. Так много сделала, познакомив с Йоганном Кэмпом, стеснительным бароном, увлеченным медиевистом, старым холостяком и будущим мужем.

Когда в зале погас свет, руки Зоряны перепутали день с ночью.

Руки болели, а ладони покрылись волдырями.

Волосы стали мокрыми, и ей показалось, будто она выходит из теплого озера, на берегу которого двое мужчин спорят о разведении страусов. Это очень смешно.

Невозможно не рассмеяться.

Невозможно.

Она громко, неприлично громко хохочет.

– Что-то не так? – спрашивает Йоганн.

– Всё так, – отвечает Зоряна.

Одиннадцатого августа утром и вообще

11 августа утром и вообще

Она – не беременная. Да – за Андрюшу. Конечно, я привыкну и мне понравится.

Я уже привыкаю. Она звонит из загса:

– Мама, у нас проблема. Мы с Андрюшей не можем подать заявление, потому что я не знаю, какую фамилию хочу взять, чтобы носить после брака.

– Можешь поносить мою.

А что? Она все время носит мои вещи, пользуется моей косметикой и постоянно ворует у Сережи гель для душа. Сережа кричит:

– Отдай, я себе покупал! Если тебе надо такой же, скажи, я тебе тоже куплю. Мне не жалко!

Она кричит в ответ:

– Нет, тебе жалко! Капли мыла!

Он обижается:

– Это не мыло, это принцип!

– Вот и купайся в своих принципах! – это уже я вступаю.

– Хорошо, что она хоть трусы мои не носит, – бурчит Сережа. (Она – носит, по дому, вместо шортов. Просто он об этом не знает.)

– Куском хлеба меня попрекаете, – бурчит она.

– Ну зачем ты его ешь?

– Я его пью!

– Вот-вот, у меня тоже ощущение, что она его пьет, а не моется. Нормальный человек не может вылить двести граммов геля на пятидесятикилограммовую тушку, – не унимается Сережа.

– Там не только тушка. У нее очень большая голова, – обижаюсь я.

– А ты подумала, как мы будем без нее жить?! – шепотом кричит Сережа.

– Без головы?

Сережа закрывает лицо руками. Он не может видеть мой цинизм. Я обнимаю его за плечи и обещаю выдавить прыщ на привычном месте. Еще я обещаю, что его гель теперь не будет пропадать и что она будет нам часто звонить…

– Звонить!!! – взвывает он. – Звонить!!!

11 августа, вечером

– Мама, он очень хороший, и теперь у нас только одна проблема…

Она – не беременна? Да – Андрюша? Я привыкну?

– С дружком!

– Ну и слава богу.

– Ты не понимаешь. – Она уютно кладет мне голову на живот и подтягивает ноги к груди. Острые коленки упираются мне в ребра. Прямо чувствую, что можно поправиться на пару килограммов и ее коленкам будет удобнее.

– А у нас есть конфеты? – спрашиваю я.

– Ты не ешь конфеты, хлеб, булки, торты, картошку, макароны, мороженое, мясо, рыбу, сахар, колбасу, сосиски, супы, сметану, майонез…

– А что я тогда ем?

– Папа тоже все время интересуется… А я спросила у Андрюши: «Кто твой лучший друг? Самый-самый?», а он сказал: «Мой самый лучший друг – это ты». Представляешь?

– Очень хорошо. Значит, ты и будешь дружком!

– Все тебе весело! Все тебе смешно! – всхлипывает она.

В общем, если честно, мы обе зачем-то плачем. Сережа этого не выносит, а Миша – выносит. Он разбегается от дверей и прыгает к нам на кровать.

– Извините, что вас перебил. – Очень вежливый мальчик, будущий школьник. – У меня к вам два вопроса: зачем человеку «Букварь» и что такое «экзистенциальная драма»?

Ночью

Мы будем притворяться. И никто не узнает. Никогда! Пообещай!

Мы будем такими хорошими, что наши зубы треснут от улыбок. Почему зубы? Не знаю. Тебе, кстати, надо вставить пломбы. И мне тоже. Иначе зубы нас выдадут.

Мы скроем от них, что выросли и постарели. Мы скроем от них, что вся твоя храпящая спина проросла родинками, как гречкой. Не хочешь гречкой? Как жемчужинами, которые устали быть белыми.

Согласен?

Ты всегда согласен…

Мы не признаемся, что нас случайно объявили ответственными за все, и мы уже немножко надорвались, и пупы наши развязались, и башки лопнули, но мы же – в домике, мы умеем прятаться. Особенно в маленьких улочках и кварталах чужих городов.

Мы будем улыбаться, веселиться. И дай мне слово, что не напьешься, иначе я тебя убью.

Мы не скажем им, что нам грустно. Что мы не любим песок, потому что его трудно вымывать из попы. И потому что песок – это мы сами.

Никто не должен знать, какой ты умный. И какая дура – я. Никто не должен подойти к нам ближе, чем мы их пустим.

Ни слезы – слышишь, старый дурак? – ни слезы. И тебе не сорок! А почти сорок два. Для склероза – рано. Мама уверила меня в этом. Дала гарантию. Ты уважаешь тещу? Вот! И с этой минуты ты – мышка в банке.

Мы – мышки в банке. Две мышки. В одной банке.

Знаешь, со временем она и ее муж могут сыпать нам корм. И не кричи, что мы сами еще ого-го. Может быть, мы захотим их корм. Может быть, это даже будут пирожные и раки. А?

И да, она не будет греметь ключами, мыть посуду, разбрасывать по всему дому вещи, особенно лифчики, и воровать у тебя гель для душа.

И не приглашай меня танцевать. Ты наступаешь мне на ноги. У тебя плоскостопие.

И да – я тоже не буду…

13 августа, вечер

Видеооператор сказал, что он – художник. Поэтому «под жопой у него все время должна быть машина, в машине – водитель, у водителя – водка». Видеооператор – гений. Без водки – ни кадра.

Час его драгоценного дыхания (он снимает, как дышит; перегаром, что ли?) стоит сто долларов. И все звезды об этом знают.

Жаль, что я не знаю, кто у нас нынче звезды.

– Мамаша, зачем вы не смотрите телевизор?

13 августа, тоже вечер

Другой. Борода клинышком. Усы. Темные глаза. Бас. Гей. Он сам сказал.

– Как гей я вижу только красоту в ее первозданном виде.

– В первозданном – это в голом?

Зачем я взяла с собой умного мальчика, почти школьника, кто мне доктор?

– Ню? – возбуждается другой.

Мы уходим.

– Не надо, – просит он. – Вот! Держите! Не стесняйтесь. Это мои достоинства. Мои достоинства, вы сами убедитесь!

– Миша, закрой глаза! – шепчу я. Мало ли какие достоинства мне придется сейчас взять в руки. Хотя я же могу не брать ничего в руки. Сказать, что у меня экзема. А лучше – лишай. Вши. И я – не рукопожатная, потому что в первом классе за низкую успеваемость мне объявили бойкот. И что мне стоило надеть перчатки? Бабушка Мила всегда говорила: «Перчатка и шляпка делают женщину женщиной». И бабушка Шура с ней соглашалась: «Только чувырла ходит с непокрытой головой».

Другой дает мне диски. Всего лишь диски.

Ну и кто из нас сексуальный маньяк, человеконенавистник и вообще?..

– Мама, глаза можно открывать?

13 августа, вечер-вечер

Мои подруги в возбуждении. Это наша первая свадьба. Мы не знаем, что с ней делать. Наши мужья, у кого они есть, тоже.

Приходится перезваниваться. Как-то поддерживать друг друга. Многим вспоминается, как невеста – тогда трехлетняя – звонко икала, напрудив в штаны, и нас пропускали без очереди в любую кассу любого магазина. Другим грезится и вовсе то, чего не было. Например, что невеста разлила двести миллилитров духов Паломы Пикассо, а я пообещала вернуть точно такой же флакон и до сих пор не вернула. Еще – как мы вязали ей шарфик. Никак не могли остановиться и потом обили им прихожую снятой квартиры.

– Что ты делаешь? – спрашивает Тома.

– Смотрю триллер.

– М-да? А у меня сопли.

– У меня тоже сопли. «Ты не стой тут, женишок, прочитай-ка нам стишок», «А невеста хороша…»

– Уродила анаша. Сценарий, что ли, пишешь?

– Кино. Вот девочке в глаз попали деньгой. А другой – по голове. Будет шишка. А мальчику в рот – пшеном.

– А зачем он открыл рот?

– То есть девочка с фингалом тебя не заинтересовала?

– Девочку можно запудрить. А у меня сын. Мне мальчиков жальче. Так что ты там смотришь?

– Свадьбу. Мастерство видеооператора оцениваю.

– Бедная. – Томина интонация сразу меняется. Мы в одной лодке. Сейчас важно сплавиться. Раскачивать и тонуть будем позже. – Не смотри! Какая тебе-то разница?

– Никакой. Но молодые тут – в цилиндрах.

– Уверена? Точно в цилиндрах? Не в треугольниках, не в кубах, не в шарах, а?

– Точно! – злюсь я. И нажимаю на кнопку «выкл.». Теперь как порядочный абонент я временно недоступна.

Только не Томе. Через полчаса она уже стоит возле моего телевизора и бьет меня подушкой по голове. У нас есть такие маленькие подушки, которые в интеллигентных домах называются «думками», а у нас используются для прикрытия носков, случайно брошенных посреди чего угодно. Чем больше у Сережи и Миши носков, тем больше у нас подушек. Некоторые считают, что мы долгое время жили на Востоке.

– И вот эти синтетические уродские шапки ты называешь цилиндрами? – говорит Тома.

– А ты их как называешь?

13 августа, ночь

Не храпи! Кто спит в такие минуты? Только не ты! Зачем ты встаешь в четыре утра? Какой рассвет? Зачем тебе рассвет, если у тебя психоз? Зачем я встаю в пять? Чтобы сделать тебе завтрак! Ты не завтракаешь? Ну и что?

Где наш общий лечащий врач?

В Канаде? В Германии? Мы отпустили их на волю, оставив здесь только твою собачатницу Марьяну. Но ты – мышка. Марьяна тебе не поможет. Не надейся.

Если лезет наверх, к горлу, – это тоже говно? Если да, то, согласись, говно – очень упорная субстанция.

И главное дело – ничего романтического. Где наша легенда, Сережа?

Где пристойная история о том, как мы познакомились?

Я – удивительная, блестящая, в турецком взрослом костюме, юбка была даже не подшита, а собрана шпильками, мелкими черными шпильками, которые выпадали то на асфальт, то на паркет.

Ты – двадцать килограммов живого веса, жестко натянутых между пятками и макушкой. Ты – с богатым внутренним миром, в который влезло литра два водки. Или больше.

Я – летящая, романтическая, окруженная толпой поклонников, все стремилась куда-то, стремилась…

Ты… А там как раз ты. Закрылся и уснул. Десять минут, двадцать, сорок. Многие хотели пи́сать. А некоторых даже тошнило. Среди нас были беременные и употребившие спирт папы хозяина дома.

Мы стучали, милый. Мы вскрыли дверь. А потом взяли тебя на поруки. «Проводите мальчика до такси», – сказал папа хозяина, вернувшись с ночного дежурства в нейрохирургии.

Мы, я и он, проводили тебя до такси, пожертвовав поцелуями в подворотне… Если бы ты не напился так сильно, я могла бы быть женой другого…

А завтра придут сваты.

Какие гранаты, Сережа? Сваты придут, а не немцы! Кого ты хочешь замочить?

В гранатовом соке? Мясо? Для шашлыка?

14 августа

Они – инженеры. И напрасно некоторые думают, что такой профессии больше не существует. Они – настоящие инженеры с изобретениями и патентами на них. Их жизнь – приборы. Они, особенно отец жениха, не поддались очарованию разоружения и конверсии.

– Нормальные, уважающие себя страны воюют всегда. Но! Но! У войны есть кинетическая энергия, а есть потенциальная.

– Потенциальная – лучше, – говорит мама жениха. Мама жениха близка с мирной жизнью лазера. Она умеет применять его в медицине и в быту. Папа жениха считает мамино занятие несерьезными объедками со стола больших внешнеполитических проектов.

А Гоша их родился очень красивым. Он был самым красивым мальчиком в роддоме, в яслях, на детских площадках, в школе и в институте. Все няньки, а их было пять, которые сидели с Гошей, уходили от них в слезах. С Гошей никто не мог ни справиться, ни совладать. Даже туго перепеленатый, он умудрялся скатиться с дивана и…

Я пропустила, что «и».

Когда Гошу носили на руках, он умудрялся сбрасывать на пол и разбивать все ценные вещи: две чашки японского сервиза, который папа привез с испытаний на Дальнем Востоке, телевизор, хрустальную вазу, будильник и нянины очки.

В школе у Гоши были хорошие оценки и много невест. Невесты его и подкосили. Папе пришлось выбивать невест из Гоши ремнем. Но было поздно. Он узнал вкус сладкой жизни и понял, что на нее надо зарабатывать.

Гоша тоже инженер. Он создал предприятие, которое патентует разные изобретения, особенно чудачества, и доводит их сначала до ума, а потом до западного покупателя. Гоша – очень талантливый. Всех его жен зовут Наташами. Даже страшнее – Натальями Владимировнами. Каждая следующая намного хуже предыдущей. А Наталья Первая до сих пор называет их мамой и папой. Не жен, конечно, а наших сватов.

– За Гошу! – говорит мой муж, которого я очень просила: «Не пей, скотина, считай, что мы сектанты».

Глаза мамы жениха заволакивает слезами. У нее очень красивые глаза. И цвет – зеленый, как у молодой травы… Папа жениха благодарно промокает салфеткой лоб.

Салфетки у нас бумажные – с большими фиолетовыми и желтыми кубиками, для «блезира», как говорила моя бабушка Шура, а не для серьезных переговоров. Часть салфетки остается на лице папы жениха.

– У тебя аппликация на щеке, – говорит Миша папе жениха. – Хорошо получилось. Красиво. А мне мама не разрешает на кожу клеить…

– За Гошу! – снова вскрикивает мой муж, заявление на развод с которым давно лежит в верхнем ящике стола, в пакете от колготок «Омса».

14 августа, ночь

Любовь неравномерно распределяется в пространстве и во времени. Хватает ее на всех. Кто-то очень хороший производит любовь в больших объемах, в разной упаковке, в твердой и мягкой обложке, в жидком, твердом и даже газообразном состоянии.

Но неравномерность есть. И это ощущается как нехватка. Как дефицит.

Миша говорит: «На первом месте я люблю нашу невесту, на втором – папу. На третьем, мама, тебя. Третье место – это тоже очень хороший результат».

15 августа, рассвет

– А зачем она выходит замуж за Гошу, а в дом к нам приводит Андрюшу?

– Надо меньше пить!

– Если я буду меньше пить, то начну спрашивать об этом у сватов. И они подумают, что наша дочь – взбалмошная.

– Я с тобой не разговариваю. Я сплю.

– А я не сплю. Мне грустно. И никто… никто не может мне объяснить, зачем…

15 августа, утро

Гоша, Игорь Эдуардович, – это старший брат нашего Андрюши. Андрея Эдуардовича.

Андрюша родился, когда Гоша уже был. Целых тринадцать лет. И за эти годы он успел полюбиться и запомниться как самое первое и самое дорогое.

У многих самое первое – это самое дорогое. Некоторые мужчины вообще едят только борщ. И второе им ни к чему. Они даже в рестораны из-за этого не ходят.

На первое почти у всех есть силы. А на все, что потом, сил нет. Все, что потом, уже не так вкусно, не так больно, не так жарко.

Во всем, что наступает потом, намного больше ясности. Но кого и когда трогало ясное, понятное и по правилам?

Папа жениха, Эдуард Петрович, лауреат Государственной премии и почетный профессор Массачусетского технологического института, просил называть его просто Эдиком. Так, как он привык. А мама сказала, что готова быть Раечкой.

А мне нравится их массачусетский девиз: «Mens et Manus». Я думала, что он переводится как «Мужиками и руками». А оказалось, нет. Головой. «Головой и руками».

Эдик и Раечка. На первом месте у них Гоша, на втором работа.

Андрюша – на третьем.

И это тоже очень хороший результат.

15 августа, день

Гостей будет сто. С нашей стороны больше, чем с их. Платить будем пополам, потому что мы порядочные люди и потому что у Андрюши много друзей. А друзья Андрюши – это «их сторона».

– Мама, а свадьба – это война или соревнование? – спрашивает Миша.

– Может, все-таки лучше дадим им деньгами и пусть едут отдыхать? – на всякий случай спрашивает Сережа.

Все мужчины – штрейкбрехеры, или только мои?

*

Платье можно взять напрокат, потом почистить в специальной химчистке «Эдельвейс» и сдать назад, в салон.

– Очень хорошо, – говорит Сережа. – А то раз наденет – и в мусор. А так сэкономим и дадим им на отпуск…

Отпуск – это его идефикс. А еще Сережа считает, что мир хочет того же, чего и он.

Мир, в котором живет Сережа, хочет куда-нибудь уехать, ни о чем не думать, чтобы все были здоровы и чтобы автопредприятие перевыполнило план по перевозкам.

«Если мои машины что-то возят, значит, есть что возить – это раз. Значит, есть куда возить – это два. Плюс бензин, который тоже надо производить и куда-то девать. Запомни! Если мои машины что-то возят, кризиса – нет!»

*

Мне на свадьбу покупали надеванное платье. Решили плюнуть на приметы и пошли к спекулянтке. Она честно сказала:

– Невеста была засранка. Под мышками воняет. Если будете стирать, оно может сесть. А может и не сесть! Думайте сами…

– Пришьем подмышники, – сказала моя мама.

– А он ее, когда разденет, что? А он ее разденет, а там – рейтузы? – спросила бабушка Шура, мама моего папы.

– Я не собираюсь пришивать туда рейтузы!

– А я говорю: зима! Внизу у нее мало того что рейтузы, а вверху еще и подмышники?

– Тогда забьем запах духами! – сказала мама.

А бабушка Мила, мама другого моего папы, упала в обморок. Я бы тоже упала. Но в квартире спекулянтки было тесно. В качестве торговой площади она выделяла только кухню размером в шесть квадратных метров. И хорошее место для обморока – на стуле, между холодильником, столом и подоконником – было только одно.

Зачем мы купили это платье? Мы купили это платье, чтобы с ним бороться!

Бабушка Мила застирала область подмышек хозяйственным мылом. Запах исчез. Но появились разводы, похожие на контурные карты Австралии и Океании.

Бабушка Шура замочила платье в холодной воде. Контурные карты растворились, но платье «подпрыгнуло»: стало короче, у́же и немножко перекосилось. Бабушка Мила распорола его по бокам и вшила две атласные ленты. Немножко кремового цвета. Бабушка Шура пристрочила понизу кружевную оборку. Кружева она плела сама. Они были накрахмаленные и иссиня-белые.

Папа сказал: «Наталья! Если ты вот прямо сейчас или даже совсем накануне откажешься от этой свадьбы, клянусь: я куплю тебе «шестерку»!»

А сейчас он говорит: «Если бы ты тогда сдуру выбрала «шестерку», у нас бы не было Катьки…»

Нашу невесту зовут Катя.

15 августа, ночь

Уже пять дней я не называю ее по имени. Не обнимаю. Не целую.

Боюсь.

Боюсь, что названная, обцелованная и объятая, она перестанет быть моей. Тут немножко непонятно. Мне и самой непонятно. Это потому что три или даже четыре логических звена пропущены и утеряны навсегда.

…Я не называю, не целую и не обнимаю, потому что тренируюсь. Я ищу дозу, с которой мне придется жить дальше. Доза будет маленькая. Это ясно. Хотя кто мешает мне ходить по квартире и твердить без остановки: «Катя, Катя, Катя»?

Никто не мешает. Просто мне кажется, что это как-то нездорово.

Какая-то война все-таки эта свадьба.

Какая-то прямо война…

16 августа, утро

– Мне кажется, мы им не понравились, – говорит Сережа в четыре часа двадцать две минуты.

– Да. И мне, – радуюсь я.

Радуюсь, потому что все еще можно «отмотать назад», объявить недействительным. Перенести на более поздний срок, наконец. Чтобы как-то привыкнуть.

– Зачем вот тебя, например, зовут Наташа? – спрашивает муж. – Как людям теперь с этим справляться? У них одни Наташи! Они икоту на них набили.

– Оскомину.

– Какая разница? Надо что-то тебе делать с именем. Надо как-то исхитриться. Понимаешь? – Сережа приподнимается на локте и заглядывает мне в ухо. Я лежу к нему спиной и не собираюсь поворачиваться. Потому что обижаюсь.

Он вздыхает.

Мы молчим.

– А может, мы им не подходим по статусу? Может, мы для них неравный брак и все такое? – говорит Сережа в четыре часа пятьдесят девять минут. – Может, мы – бедные люди? Так я сейчас стал неплохо зарабатывать. И в следующем квартале выйду на принципиально новую сумму. Надо им сказать! Я прямо сейчас позвоню Эдику и скажу…

– Пока машины ездят, кризиса нет, – подбрасываю я Сереже начало разговора.

– А они, наверное, спят, – говорит он.

Мы снова молчим.

– Потому что самозванцы, – говорит Сережа в пять часов тридцать три минуты. – Мы.

Полчасика еще полежим и будем вставать. В шесть – можно. Шесть – не четыре.

Самозванцы. Зато мы можем всех удивить.

У нас много престижных и оригинальных родственников. На любой вкус.

*

Страшные проблемы! Страшные!

Надо ли покупать альбом для пожеланий?

Клип из их молодости? Будем? Не будем?

Потом – шар, высыпающий на голову конфетти. Это очень красиво. Лучше, чем голуби…

– Которые срут на гостей? – уточняет Сережа.

– В момент свадьбы они такие перепуганные, не срут вообще, – важно сообщает наша невеста. – Но шар все равно лучше, чем голуби… И чем бабочки и божьи коровки. В строго определенный момент шар взрывается, и…

– И мы все дружно беремся за огнетушители! – радуется Сережа.

– Или лучше фейерверк? Или выездную церемонию?

– А куда едем? – спрашивает Сережа.

– А по прошествии лет выездная церемония смотрится лучше, чем голосящая тетка из загса! Нам видеооператор сказал! – обижается невеста.

Новый видеооператор – кинодокументалист. В последние годы специализируется на спортивных трансляциях. Хорошо снимает футбол, хоккей и водное поло. График расписан по минутам. Двести долларов в час, поэтому надо точно определиться, кто попадает в кадр, а кого потом доснимем сами (что, у нас камеры нет?) и вставим в «перебивки».

Танец. Танец молодых – это очень трудно. Его надо репетировать. У «бальников». А все хорошие бальники сейчас в телевизоре. Достать их оттуда – даже за большие деньги – невозможно. А плохой бальник – это плохой шаг, плохой поворот и полное непопадание в музыку. И в фильме будет некрасиво.

По знакомству одного удалось найти. Он как раз сломал ногу и не может участвовать в телешоу.

– Это большая удача! – говорит наша невеста. – Мы уже и не надеялись, что нам так повезет!

– И сколько он берет в час? – спрашивает Сережа, почесывая подбородок.

– Он – не проститутка! – обижается наша невеста. – Он сказал, что если мы его вдохновим, то вообще бесплатно.

Лицо Сережи становится бурым. Он – фантазер. Иногда – буйный. Он воображает, чем могут вдохновить сломанного бальника наша невеста и почти наш Андрюша. И никто не виноват, что немецкие порнофильмы повлияли на Сережу больше, чем все неореалисты вместе взятые.

– Я убью его, – обещает Сережа и уходит на работу.

Катя, позевывая, отправляется досыпать.

16 августа, день

Выбери музыку – сделай себе больно.

Пяти дней и одного объезда свадебных салонов достаточно, чтобы понять: свадьбе быть?

Выбери музыку. Включи громко. Пусть она будет автобаном, бобслейной трассой, шоссе Роммеля. Пусть будет водопадом. Пусть она будет запахом осени, ранней, тревожной, только что желтой…

Запахом осени, которая больше не наша.

Выбери музыку. Ноты не буквы: пленных не берут.

Выбери музыку…

Разреши памяти.

Купи пистолет.

Выбери музыку.

Выстрели.

На меня напал пафос. И что теперь с этим делать?

*

Коротко: Слава хотела в Израиль. Славины родители собирали документы. В восемьдесят девятом эта процедура была почти беззубой, но привычно считалась опасной. От страха Слава не поступила в институт (а смысл?) и забеременела от Валерика. Валерик на Славе женился. Тайно, но по любви.

Ее родители не заметили ни того, ни другого, ни третьего.

Его родители тоже. Не заметили.

Валерик и Слава жили раздельно. И встречались на чужих квартирах.

Когда документы были готовы, разразился скандал. Валерик был лишний, на него не рассчитывали. И задерживаться ради него не собирались.

А Славку вообще вызвали в райком. Папа Валерика никогда не умел по-человечески. Коммунизм был его идеей и колбасой одновременно. Он сказал Славке: «Отрекайся, и мы примем тебя в семью!»

Но Славка хотела в Израиль. И дело было даже не в родителях. Она мечтала увидеть мир с той стороны. Она не была уверена, что Земля – круглая. Ей надо было убедиться. Израиль – первая точка, место для полета – только по праву крови. Была бы немкой – стремилась бы в Германию. Славка всегда хотела жить где-нибудь там, где не существует границ. Она была художницей и сказала райкому: «Нет!»

И Валерик сказал: «Нет!» Только не своим родителям, а Славкиным.

Случившееся было названо горем. И Славка согласилась на искусственные роды.

Папа Валерика сам завел на себя персональное дело и ушел каяться в ЦК. Его не было три дня. Утром четвертого, просветленный, почти невесомый, он ворвался в палату к Славке и закричал: «ЦК не отдаст сионистам нашего маленького советского гражданина!»

Куратор Валеркиного папы отменил искусственные роды, ужаснувшись кровожадности пархатых жидов.

В свидетельстве о рождении в графе «мать» был поставлен прочерк. Не безотцовщина, что у нас – часто, а безматерщина, что на словах в общем-то даже смешно.

Родители Славы через месяц после приезда погибли от взрыва в супермаркете. Погибли, восхищенные изобилием. Погибли, замешкавшись у прилавка с бакалеей. Любуясь на сахар… Улыбаясь…

Слава позвонила и сказала: «Всё. Теперь у меня здесь корни. И памятник русско-еврейской дружбе».

Тетя Люда, Славкина мама, была русской, евреем был папа – дядя Яша. И это очень-очень-очень затрудняло отъезд.

*

Количество картошек в супе должно быть кратно количеству членов семьи. Раньше волшебной цифрой была «четыре».

Теперь – «пять».

Потом думаю: зачем мне пять, когда надо шесть? Или даже семь.

Пусть будет семь: вдруг двойня?

Больше не буду носить синюю футболку. Но и не выброшу. В синей футболке я узнала, что Андрюша будет любить Катю всегда, но для этого ему нужна Катина рука.

Не покупаю книг в среду. Однажды я купила книги в среду, а в пятницу умерла Сережина мама. Теперь она больше уже не умрет никогда. Я знаю-знаю. Но я не покупаю книг в среду.

16 августа, вечер

В тонком следе я добавляю в мыло сухую ромашку, мяту, чабрец, апельсиновую пыль. А потом мешаю-мешаю-мешаю.

Мои друзья – едкий натр, щелок, зола, касторовое масло, оливковое тоже, кокосовое. Смалец, если кто еще его помнит.

Мои враги – техника безопасности, санстанция и пожарная инспекция. Мои враги – это корпорации и торговые марки. Впрочем, мы заключили с ними договор о ненападении. Я никому не рассказываю, из чего они делают шампунь. А они… А они делают вид, что меня и вовсе нет.

Я варю мыло.

И совершенно не важно, кем я хотела быть, когда вырасту. Ну, предположим, я хотела быть режиссером документального кино. И по этому поводу у меня есть диплом и что-то очень личное ко всем этим гениям «по двести долларов в час».

Ну и что? Сережа вообще хотел быть врачом.

Двадцать лет назад у нас были такие чудовищные самомнения.

И нам ничего не пригодилось: ни бритва Оккама, ни Дзига Вертов, ни патофизиология, ни законы Бойля – Мариотта.

Ничего, кроме учебника химии и атласа автомобильных дорог.

А щелочь для первой партии на продажу я купила у сторожа за две бутылки водки. Можно считать, украла.

– Поиграй со мной в лото, – просит Миша.

– Поиграй сам с собой, очень тебя прошу, – отвечаю я.

– Не могу. Когда я играю сам с собой, всегда жульничаю.

Это гены. Мои.

– Совсем не могу работать. Все время думаю и думаю, – говорит Сережа за ужином.

– То же самое, – отвечаю я.

– Надо искать, – говорит он. – Надо искать, звонить, потому что…

– А если я не хочу? – спрашивает Катя. – Если мне – не надо?

– Ты вырастешь, подобреешь, и будет стыдно, – обещаю я. – Тем более что, пока ты подобреешь, они уже могут умереть! Это ж люди. Очень непрочный материал.

– А после смерти они могут встретиться в раю? Да? – тревожится Миша, почти школьник.

– Началось, – вздыхает Сережа.

Мыло созревает четыре-шесть недель. Сутки стынет, потом зреет. Зрелое мыло можно хранить очень долго.

16 августа, ночь

Меняли постельное белье, обвинив предыдущее в бессоннице. Пили коньяк. Спали без разговоров. Ждали похмелья, но оно не пришло.

17 августа, утро

– Посмотри на эти картинки, – говорит детский психолог по имени Татьяна Ивановна.

Она симпатичная, кудрявая, не ленивая: встает рано, моет голову, вертит бигуди, сушит их феном, потом, не расчесывая, укладывает прядки. К вечеру прядки обвиснут, но это – ничего. Вечером мы ее не увидим.

– Посмотри на эти картинки. Они нам расскажут одну историю.

Психологу лет тридцать – сорок. Раньше она была инженером. Хорошо, если бы химиком. Толкового химика сейчас днем с огнем… Была инженером, работать негде, она и переучилась. Тем более что с детства мечтала. Но родители были против. Надо ли слушать родителей до самой собственной пенсии, на которую все равно жить нельзя?

Молодец Татьяна Ивановна! Вырвалась на свободу! Сначала, как водится, курсы. Тренинги. Консалтинг. Потом институт. Летел как ангел, упал как черт. Но без диплома никуда.

– …Маленькая девочка строит башню из кубиков, она рада, что башня получается такая красивая. Это первая картинка. Вдруг пришел один озорной мальчик и нарочно ногой разрушил башню. Это вторая, видишь? Девочка очень расстроилась и заплакала горькими слезами. Это третья…

– А где мальчик? Сквозь землю провалился? – спрашивает Миша. Без заключения психолога нас не возьмут в гимназию. А мы ее уже присмотрели.

– Какой мальчик? – тревожится Татьяна Ивановна. – Девочка плачет, а мальчика и след простыл!

– Все мужики – сволочи? Он ее бросил? – изо всех сил сочувствует Миша. – У моего друга Степана – знаете его, из моей группы? – папа тоже маму бросил… И зачем только она строила башню одна? Что за интерес? Она девочка-аутист?

– Миша, а скажи, пожалуйста, что сейчас надето на твоей маме? – Татьяна Ивановна не сдается. У нее навыки. И может быть, даже талант.

– Я не знаю. – Миша морщит нос: вспоминает меня. Визуализирует. Пытается повернуться и посмотреть.

– Нет-нет, не подглядывай.

– Черные брюки и зеленая рубашка? Синяя юбка и белая кофта? Пальто, плащ, шуба летом висят в шкафу. Я не знаю!

А я и сама не знаю, что на мне надето.

Татьяна Ивановна тяжело вздыхает. Она пишет нам «низкий уровень наблюдательности», «использование простых речевых оборотов» и «высокий уровень в умении находить нестандартные решения».

– Ее, кажется, тоже муж бросил, – говорит мне Миша, когда мы тихонько закрываем за собой дверь кабинета.

*

При разводе со мной родители Валерика Савельева вели себя здраво, спокойно и объективно. Отец (мы называли его «папа Гена») для порядка печалился, но черти сидели в его темных круглых глазах, черти плясали по лысине и катались, как с горки, по темным, но уже крашеным вискам.

Папа Гена неожиданно стал свободным. Вышел из партии, выбросил костюмы, оставил старую любовницу, защитил диссертацию по философии и порезал все галстуки на тряпочки. Он купил себе джинсы. И почти перестал бояться. «Не знаю, как тебе это объяснить, деточка, не знаю. Но ты вырастешь и поймешь, что так – лучше. Ты могла бы всю жизнь прожить в оковах… Один муж, одна жена, одна страна. Ужас».

Валерик рассказывал, что папа Гена и мама Маша были на «Нахимове». Тогда. В последний раз.

Им повезло: они ругались на верхней палубе, когда качнуло в первый раз. Папа Гена, случайно перепутавший прошлой ночью каюты, упал на колени и расстегнул мамы-Машины босоножки. Поцеловал ее щиколотки и с криком «Прости за всё!» прыгнул в воду, крепко прижимая к себе маму Машу и спасательный круг. Валерик говорит, что папа был выпивший, а мама – обалдевшая. Она вообще ничего вокруг не видела минут тридцать. Сначала думала о том, что папа шутит, и о том, что босоножки (чековые, из «Березки») кто-нибудь обязательно сопрет.

А когда пришла в себя, услышала, что папа Гена орет: «Маша! Ко мне! Я здесь! Маша! Ты где?! Я здесь!»

Орал и плыл. Плыл и держал ее крепко, под пояс. Орал и держал. Но не видел. В упор.

Это у них в семье было часто.

Валерик рассказывал, что они сами доплыли до берега, подцепив на круг еще парочку посторонних Маш детородного возраста.

В восемьдесят шестом году им, папе Гене и маме Маше, было лет по сорок…

Хорош врать! (Это я себе.) Я точно знаю, сколько им было лет. Я и теперь помню даты их рождений. Маше было сорок, Гене – сорок пять.

А в сорок восемь папа Гена сказал мне:

– Ужас.

Ужас, какую жизнь ты могла бы прожить.

Ужас, если ты будешь претендовать на нашу площадь.

Ужас, когда каждый день ты знаешь, что будет с тобой завтра.

Ужас, если ты подашь на алименты. Зачем тебе эти копейки?

Ужас, если ты будешь надеяться на то, что он вернется. Или кто-нибудь. Вернуться можешь только ты сама.

«Да, – согласилась с ним Маша. – И кольца, пожалуйста, отдай. Мы не очень тебе доверяем, поэтому не только кольца, но и набор серебряных ложек, часы, две фарфоровые чашки, они, между прочим, антикварные, если ты не знаешь. Цепочку тебе Валерик дарил? Так она – моя. Кулон с рубином – это еще Гениной мамы. Я никогда не вру. Мы тебя не знаем. Мы боимся, что ты все это пропьешь, прогуляешь, а ребенок будет голодать. А у меня как в сейфе. Вот соберется она замуж, ты нам позвони, мы приедем и все нашей девочке привезем».

«По описи?» – пискнула я. Размерчик дерзости у меня был тогда два икса эс.

С тех пор вырос, но не намного.

17 августа, день

Мои подруги не в форме. От Люси-олигарха ушел муж-миллионер. К отцу. Отец разрешает ему пить водку и гонять чертей, а Люся-олигарх – нет.

Не то чтобы Люся-олигарх за чертей, она просто хочет, чтобы до окончательного распада личности ее Игорь успел составить нормальные дарственные и прочие завещания – ей и детям, а не папе и чертям.

Игорь двадцать пять лет подозревает Люсю-олигарха в корысти. Люся привыкла, но устала.

На свадьбу придет, но обещает быть грустной и одинокой. «А что Савельев? Будет?» – спрашивает она.

Инна тоже интересуется. И тоже не в форме. Отечество послало ее мужа модернизировать экономику регионов. Инна говорит, что пока не ясно, каких. Врет. Потому что стесняется. Инна хотела бы модернизировать экономику Парижа. Но у нее никто не спрашивает. У жен в нашей стране вообще не принято спрашивать. Они обычно ездят по путевкам, выписанным мужьям. Началось с декабристок, которых, кстати, никто не уполномочивал создавать такую сомнительную традицию.

– Ты сейчас где? – спрашиваю я.

– Ой, – вздыхает Инна. – Я уже обсмотрела здесь все музеи и театры, ночные клубы и spa-салоны. Я даже на рынке была… Такая серость! А что Савельев?

Что Савельев? Что? Что?

Марина, кстати, тоже не в форме. Который год на ночь она читает телефон Руслана. Мы с девочками пытались этому как-то воспрепятствовать. Инна предлагала заменить телефон на Коэльо и Дарью Донцову, Люся-олигарх – на Баха, «хоть Иоганна – в ухо, хоть Ричарда – в глаз». Но Марина сказала, что слов и музыки в телефоне Руслана достаточно для ее развития и удержания ситуации под контролем. Руслан – перформансист. Он с детства воспитывал мир творчеством: красил кошек хной, переодевался в бабушкину одежду и побирался возле храма Николая Чудотворца, рисовал на стеклах. На стеклах очков, классной комнаты, папиной «Волги». Еще он пел, сочинял короткую прозу, которую можно читать со сцены, показывал фокусы.

В общем, этим он живет и сейчас. Этим, Мариной и любовью публики. Любовь публики аккумулируется в эсэмэсках. Там рождаются дети, венерические заболевания, долги и угрозы «в следующий раз оторвать яйца».

Если разобраться, у Марины в телефоне действительно большое жанровое разнообразие. А у Руслана в день свадьбы будет гастроль. На ней, как говорит Марина, он и заночует.

Хуже всего у Томки… У ее бывшего асцит. Асцит – это жидкость в животе. Интернет дает восемьдесят процентов за то, что это цирроз печени. Врач дает все сто. Томкин бывший умрет, но не верит в это. Томка говорит: «Лишь бы не совпало, да?»

Да. Новая жена Томкиного бывшего не справляется с ситуацией. Томка злится и платит за палату, лекарства и специальную диетическую еду, которую ей готовят в корпоративной столовой. Еда без соли, жира, огня и вкуса. Полезная и печальная.

«Интересно, – спрашивает Томка, – а Савельев вообще живой?»

17 августа, вечер

Мои подруги – очень разные. Марина – брюнетка, Люся-олигарх – блондинка, Томка – принципиально седая, за Инной – не уследишь. Надо звонить и специально спрашивать.

У них разные интересы. Люся-олигарх управляет сетью фитнес-клубов. Ничего себе, всё людям. У Люси двадцать пять лишних килограммов – по одному на каждый год нашей дружбы. С ее мужем-миллионером я училась в одном классе. А ее мы нашли на помойке, возле столовой, в летнем трудовом лагере «Патриот». Люся была из другой, недружественной нам школы. В тот день, когда у них с Игорем случилась любовь, Люся дежурила в столовой, а мы прятались от полевых работ: Игорь, Инна, Руслан, Валерик, Слава и я.

Инна не любит Люсю. И едва терпит Марину. Для нее они обе – чужие женщины, которые увели наших мужчин. Инна уверена, что с ней бы Игорь не запил, а поднимал бы регионы.

А Люся Инну жалеет. Потому что у Инны – только муж и ни одной своей копейки. И ни одного ребенка – ни в семье, ни на стороне. И вместо того чтобы плюнуть и забеременеть от здорового незнакомца или открыть парикмахерский салон, Инна терпеливо ждет. «А чего ждет? – спрашивает Люся-олигарх и сама себе отвечает: – Была дурой, дура и есть».

Зато Инна нравится Марине. Марина тоже хотела снимать документальное кино. Она была лучшей на нашем курсе. Она умела видеть простые вещи. Это редкий дар, между прочим. И наверное, опасный.

Простые вещи довольно бескомпромиссны: в кувшин не наливают бензин, а яблоками не стреляют из пушек. У них есть предназначение и достоинство. Они не мучаются вопросом «Зачем?».

Марина видела простые вещи в людях, в улицах, в рисунках, в стихах… А теперь она снимает клипы и читает телефон Руслана. Марина считает Инну цельной и настоящей. «Ты – как кусок хлеба», – говорит Инне Марина. После этого Инна год сидит на диете и тоскливо шепчет мне в трубку: «Почему она обозвала меня пампушкой?»

Они очень разные, мои подруги. И очень похожие.

Они все спросили: «А что Савельев?» И ни одна: «А что Слава?»

17 августа, ночь

Когда моя мама вышла замуж за папу, я уже была. Я ходила в детский сад, носила две тонкие косицы, упрямый взгляд и короткое платье в горох. Еще у меня были всегда приспущенные колготки, белые сандалии вместо правильных тапок в клетку, нелюбовь к молоку и иногда – глисты.

Глисты в детском саду хотели иметь все. Это было модно. «Глистовые дети» приносили пять сменных трусов, каждые двадцать минут их водили мыть руки, а раз в неделю в спичечных коробках они приносили кал.

Чтобы глисты поселились в организме, нужно было грызть ногти и «контактировать» с зараженными. Инна уже была среди них. А я нет. И это было очень обидно.

Пока я зарабатывала себе глисты, мама нашла папу. Воспитательницы детского сада называли его «неродным». И очень завидовали.

Когда папа повел маму знакомиться с родителями, я тоже уже была. Очень нарядная, в специальных белых колготках и голубом платье «на выход», с двумя «хвостами» и в новой шубе из меха натурального кролика.

Маме и мне все были рады. Особенно папина мама – бабушка Шура. Она вызвала маму в ванную, обняла и по секрету сказала, что кругом – колдуны. Для убедительности она взяла себя за волосы и сняла их. Так моя мама познакомилась с париками. Голова бабушки Шуры была совершенно лысой. Увидев ее, я подумала, что она – большая счастливица, потому что ей некуда вязать банты.

Бабушка Шура считалась сумасшедшей. Это было такое же постоянное явление, как погода, трехразовое питание, книги и поездка к морю в отпуск.

Иногда Шуру сдавали в дурдом. За побеги из дому, за уничтожение польской мебели, слив супов и бриллиантов в унитаз, за мгновенный обмен квартир с ухудшением жилищных условий всей семьи.

Если разобраться, вроде бы было за что. С другой стороны, лечить ее было уже поздно. И не очень честно.

Сумасшествие – удобный социальный диагноз. Гибкий.

18 августа, раннее утро

Она считалась нормальной, когда «забыла» французский, заменила отца-сахарозаводчика на «беднейшее крестьянство», перестала понимать немецкий и отправила Ге те в нужник…

…когда заговорила «чувырлами» и стала фрикативно выдыхать «хородская булка», когда однажды надела фуфайку, отрезала волосы и поехала на шахты, когда она одна из всей большой семьи «с высшим образованием» знала, что такое митенки и фрикасе, когда она, читая Чехова, не заглядывала в книгу, а, прикрыв глаза, декламировала, почти пела – по памяти…

…когда крестила всех попавшихся под руку еврейских детей и, выкрашивая губы предвоенным бантиком, ходила на «немецкие танцы» в клуб, а возвратившись, спала с мужем, бежавшим из фашистского плена красноармейцем Павлом, под кроватью…

…когда «спекулировала» мукой и сидела в «режимном заведении» в ожидании Павлуши, который поменяет ее – Шуру, а не муку – на союзнические сигареты, когда купила у безногого попрошайки пистолет и держала его под матрасом «на случай», когда играла на гитаре и тонким, но выученным, вышколенным голосом пела блатные песни вперемежку с Вертинским…

Нет, тогда она не считалась сумасшедшей.

Ее сдавали в дурдом только тогда, когда бабушка Шура заявляла, что этот мир – заколдован. И другого объяснения у нее нет, но есть средства, чтобы бороться. Бороться с колдунами, которые время от времени вселяются в детей, в мужа, в унитазы, в компоты и соленые помидоры. Злые колдуны иногда вселяются в каждого.

Мою судьбу после развода решали на семейных советах, потому что она «не лезла ни в какие рамки».

Мама сказала: «Надо отнести и положить ее прямо на порог их квартиры. Позвонить и убежать. Это их! Пусть забирают…»

Папина сестра Танечка сказала: «Это как же так? Это ж взять и просто так поломать жизнь молодой девке! Это ж взять и навесить!»

Папин брат Гриша согласился: «Одно дело – хотя бы наполовину свое, а другое – вообще чужое».

Папа и дед Павел молча вздыхали. А бабушка Шура вызвала меня в коридор, скомандовала: «Бери ребенка, никаких колясок, будем делать ноги! Видишь, как оно? Вот как! А никто не верит! Заколдованные они, точно тебе говорю. Заколдованные…»

И мы убежали. Неделю ночевали у бабы-Шуриных знакомых, людей странных, немытых, но добрых. Катькины штаны стирали у одних, сушили у других. Но гладить не гладили. Бабы-Шурины знакомые были люди без утюга. А в конце недели мы ее окрестили. Катьку, а не бабу Шуру. Катьку и меня, если точно.

Свою дурную комсомольскую совесть я успокоила мыслью о том, что хотя бы раз в неделю младенцев надо купать.

18 августа, день

– Привет. – Сережа звонит с работы. – Как ты?

– Нормально.

– А я – нет.

– Что случилось?

– Ты знаешь, я – толстый. У меня висит живот. Я его втягиваю, а он не втягивается. Что делать, а?

– Давай купим тебе костюм.

– Зачем?! Я ж толстый, а не в гроб!!!

– Не кричи, – говорю я. – В гроб мы купим тебе другой…

– Ты думаешь, что я еще больше поправлюсь?! – перебивает меня Сережа.

– Нет. Просто на свадьбу нужно идти в костюме, а не в джинсах.

– А ты в чем пойдешь, если не в джинсах?

*

Варю мыло для собаки налогового инспектора. Старый каламбур, но люди очень давно любят собак. Даже если они не совсем чтобы люди, а налоговые инспекторы.

Мне было бы намного проще, если бы собаки или маленькие дети были у санитарного контроля, пожарников, коммунальщиков и прочих проверяющих органов. Платить мылом почему-то не так жалко, как деньгами.

И потом – мыло… Оно же должно делать человека чище. Человека или его собаку.

Собаку налогового инспектора зовут Грек. Грек – американский бульдог и жуткий аллергик. Ему все нельзя. От всего он покрывается волдырями и расчесывает их до крови. Греку надо сменить климат. Врач собаки говорит, что лучше всего подойдет Крым или Средиземноморье. Каждый визит к врачу обходится инспектору в сто долларов. Но доктор очень хороший. По воскресеньям он ведет курсы психоанализа для собак. Потому что Эдипов комплекс бывает у всех, у кого есть отец. Особенно если пациент – кобель. Курсы, визиты, прививки, смена климата… В общем, пока налоговый инспектор собирает деньги на переезд, я варю мыло для Грека по специальному рецепту. Мыло для лап на кукурузном масле. Мыло с чабрецом и ромашкой.

Раньше я думала, что налоговый инспектор – вымогатель. Теперь считаю его двигателем прогресса. Без Грека я бы ни за что не додумалась делать мыло для собак.

– Мама! – кричит в трубку Катя. – А нам надо заказывать шишки?

– Драку, в смысле? У нас уже и драку надо заказывать?! Ужас какой…

– Нет! Шишки для гостей. На память! Ну шишки… – ноет Катя. – Они нам подарок, а мы им шишку.

– Это неприлично…

– Это такой обычай. Нам сказали. Будет красиво.

– Позвони папе. Он лучше разбирается.

– А папа сказал, что по шишечкам у нас ты.

– Да как он смеет меня так оскорблять!

– Здравствуйте, Наташа, – берет трубку мой будущий зять. (Обязуюсь любить его нежно. Торжественно даже клянусь. Но зачем-то скрещиваю пальцы… Ай-ай-ай.) – Вы не волнуйтесь, пожалуйста. Если вы так категорически против шишек, мы можем заказать уточек…

– Хорошо, – говорю я. – Уточек – это хорошо. Тем более если обычай.

18 августа, ночь

– Вот эти шишки-уточки… Наш зять – еврей? – спрашивает Сережа.

– При чем тут евреи? Ты не знаешь традиций собственного народа…

– Почему? Я знаю: закрывать грудью вражеский дзот, упасть самолетом на колонну фашистских танков, вынести бабушку из горящего троллейбуса или еще как-нибудь геройски умереть.

18 августа, опять ночь

– Слушай, а вот если разобраться, то мы кто по национальности? – шепчет Сережа.

– Негры. Если разобраться.

– Значит, через несколько столетий я смогу стать президентом США?

18 августа, все еще ночь

Если мне одинаково страшно в прошлом и в будущем, означает ли это, что я научилась жить сегодняшним днем?

19 августа, утро

– Вы хотите узнать сказку про селезенку? – спрашивает Миша, рассматривая сосиски на тарелке.

– Ешь! – говорю я.

– А почему не про печень? – интересуется Сережа.

Миша пожимает плечами:

– Не знаю. Такое нам дали название.

Вчера Миша ходил на пробный урок.

Пробный урок – это такая специальная последняя возможность для побега. Что-то типа гражданского брака, только в укороченной версии. Я, кстати, против гражданских браков. Потому что ханжа и консерватор. Все мои подруги сказали: «А зачем, если не беременная, жениться? Пусть живут так». А я сказала: «Живут-живут, а потом забеременеют и прикроют грех?» – «А разве дети – это грех?» – спросил Миша. И нам стало стыдно…

– В общем, два мальчика сделали из глины специальной змею. И назвали ее Селезенкой. И пошли в кино. А змею они положили на стул, который был рядом. На этот стул сел дядька. Он тоже пришел в кино. Но забыл купить попкорн и ушел. А один мальчик как закричит: «Где моя Селезенка?!» И другой тоже как закричит: «Где моя Селезенка?!» А дядя с попкорном вернулся и сел на место, а мальчики, вместо того чтобы смотреть кино, стали лазить под стульями и искать. Но так ничего и не нашли. А когда фильм кончился, включили свет. Дядя повернулся к мальчикам попой, а там – она. Один мальчик сказал: «Вот она, моя змея Селезенка. Прямо у вас на штанах!» А другой сказал: «И моя Селезенка-змея у вас на штанах». А дядя как закричит, как побежит. Штаны, наверное, стирать. Или в зоопарк. А мальчики загрустили, потому что остались без Селезенки.

– Сам придумал? – тревожно спросила я.

– Нет, это нам библиотекарь рассказал.

– Накуренный, очень сильно накуренный библиотекарь… – заметил Сережа.

– Может, они там, в школе, органами торгуют? – испугалась я.

– Или коноплю выращивают, – предположил Сережа.

– У нас еще есть время передумать.

– Свадьба назначена на семнадцатое сентября. Времени – вагон…

– Я о школе!

– М-м? О школе? Так в школах сейчас везде так: или конопля, или драки, или педофилы, или садисты. Тебе все-таки надо иногда смотреть телевизор, – ласково сказал Сережа.

– Так а как же? Как же мы? Что же мы с Мишей?

– То есть ты думаешь, что брак – это намного безопасней, чем школа? То есть одного ребенка тебе жалко, а другого – вообще нет?! Подумаешь, селезенка! Ты Катю представь у плиты. А в магазине? И это не считая беременности и родов! А если она кран, как обычно, не закроет, утюг не выключит? Пожар, потоп и электрическое замыкание – это тебя совершенно, как вижу, не волнует? А пожар с горящими котлетами – это тебе не торговля органами! Нам профессор Аркадин говорил, что человек может прожить без селезенки! Тем более если она – змея, прицепившаяся к заднице престарелого киномана!

– Про престарелого киномана – тоже профессор Аркадин?

– А хотите, я вам еще стихотворение прочитаю? – заискивающе спрашивает Миша.

– Нет!!! – кричим мы хором.

19 августа, день

Мама сказала: «Надо звать стариков Савельевых». Эти слова – большой подвиг.

Потому что мы их вычеркнули из нашей жизни. Мама уверена, что мы. Мы вычеркнули, а не они.

Тут можно считаться сколько угодно. Некоторые семьи тратят на это всю жизнь и даже жизнь последующих поколений. В результате обязательно образуются либо семейные тайны, либо бродячие сюжеты.

Из системы взаиморасчетов может вырасти великая литература, но чаще вырастают судебные тяжбы.

Мы вычеркнули их, они вычеркнули нас.

«Но они Катины кровные дедушка и бабушка, – сказала мама и вздохнула. – Они имеют право… Если тебе больно, давай я сама позвоню».

Это подвиг номер два. Но мне не больно. Мне – никак.

Я пробую расковырять старую рану и не нахожу ее вовсе.

Мои родители и «старики Савельевы» были ровесниками. Они даже дружили: сначала как родственники одноклассников, потом – как семьи жениха и невесты.

Папа Гена ухаживал за моей мамой. Мой папа не смог сделать ответного одолжения: мама Маша вызывала у него аллергию. От ее малого роста папу тошнило, от визгливого голоса папа задыхался, от страсти «собирать пенки на говне» покрывался пятнами, от рассуждений о смысле жизни напивался вдрызг и дурным, но громким голосом пел песню «Взвейтесь кострами, синие ночи. Мы – пионеры, дети рабочих». Маму Машу как музыкального работника папино пение оскорбляло до глубины души.

Но они продолжали дружить, потому что из-за нас с Валериком считали себя одной семьей.

Они вместе ели салаты оливье и «мимозу», свиные отбивные в кляре (мама Маша упорно предлагала заменить убогое слово «кляр» на правильное «эклер»). Еще они вместе слушали новогоднее поздравление Горбачева и указы о назначении новых министров и замминистров. Некоторым папа Гена звонил. Звонил и долго поздравлял, называя их Серегами, Вальками и Колянами. Так папа Гена потрясал воображение моей мамы. Еще он звонил в посольства, чаще всего во французское, потому что там у него были друзья-экзистенциалисты. Когда мы дружили семьями, папа Гена уже был философом, а потому мы вместе мыли посуду и вместе протирали хрустальные бокалы, рассматривая наличие разводов на свет. Моя мама протирала хуже, чем мама Маша. За моей мамой приходилось все переделывать. Но папе никогда не было трудно исправлять мамины ошибки.

Еще они танцевали под Джо Дассена и Аллу Пугачеву. Мама – с Геной, а папа – со мной.

Утром, после праздников, папа покупал газеты и внимательно читал первые полосы. Никаких министров и замминистров по имени Серега, Валька или Колян там не было. Были другие – Семены, Викторы и даже Никодимы.

«Зачем ты врешь, Гена?» – однажды спросил мой папа.

«Я? Не знаю. Мне просто хочется, чтобы вам не было скучно…»

Чтобы нам не было скучно, папа Гена рассказывал, как однажды в маленьком пригороде Парижа бежал по маковому полю, бежал, не помня себя от счастья, потому что ему навстречу спешила Мирей Матье. Спешила и пела на весь пригород. И люди, заслышав ее прекрасный голос, бросали свои дела, садились на автомобили и велосипеды, чтобы успеть увидеть… А Гена все бежал по маковому полю…

«Удивительно, что ты не заснул, как Тотошка», – ревниво буркнул мой папа.

«Он у меня очень выносливый, – отрезала мама Маша. – И сравнивать его с каким-то Тотошкой! Кстати, кто это?..»

Странно: честно ищу рану, а нахожу акварельные пейзажи. Художник слабенький, кисть неуверенно обозначает контуры, краски то слишком яркие, то стертые, сливающиеся с цветом старой бумаги.

Все это похоже на острова, но моя нога как будто не ступала на них. Моя взрослая нога.

Моя старая, какой ужас, нога…

Мама, куда делось мое живое, яркое чувство?

Может быть, правильно, что я варю мыло, а не снимаю кино?

Девочки, если я считаюсь инфантильной, то почему меня не рвет на части? И почему я все время слышу «Et si tu n’existais pas…»

Et si tu n’existais pas…

Если б не было тебя…

Ну?

19 августа, вечер

– Как ты думаешь, чем нас лучше посыпать – зерном, пшеном, деньгами, конфетами или лепестками роз? – спрашивает Катя.

– А разве пшено – не зерно?

– Не знаю. И какая разница, да?

– Да.

– И чем тогда лучше?

Мы лежим на кровати. В нашей квартире у всех есть спальни, но ни у кого нет гостиной. Близкие друзья собираются у нас на кухне. С далекими мы ходим в рестораны. В рестораны мы ходим чаще, чем сидим на кухне. Как-то так получилось…

Наша спальня – самая большая, потому что нас двое, потому что нам надоело собирать-разбирать на время диван. Диван – не автомат Калашникова. Из него не выстрелишь. От сборки-разборки у него расшатывается механизм, болеют пружины и соскакивают колесики. Кровать – совсем другое дело. Прямо барское дело, если честно.

Мы живем в новой квартире всего два года. Она кажется нам незаслуженно большой. Мы стесняемся сказать, что в ней сто три метра. Обычно говорим: «Что-то около ста…»

– Ну? Так чем? – настаивает Катя.

– Я конфеты люблю.

– Ага, как живопись. Чтобы только смотреть.

– А мне нужны деньги! Я собираю! – говорит Миша и с разбега запрыгивает на кровать. Он протискивается между мной и Катей, забрасывает на меня ногу, а на Катин живот осторожно кладет голову. (Она точно не беременная?) – Мне очень нужны деньги!

– А лепестки роз – это так красиво…

– Деньги – тоже красиво, – не соглашается Миша.

– Нет, розы!

– Нет, деньги!

Катя и Миша начинают валтузиться. Я не знаю, у кого подобрала это слово. Я не знаю, правильно ли я его услышала и правильно ли использую хороших двадцать лет. Валтузятся. Пихаются. Толкаются. Смеются. Щипаются. Обнимаются.

Очень подвижное у меня счастье, если разобраться.

19 августа, ночь

Не спим. Сережины вздохи похожи на попутный ветер. Если он не прекратит, я продам его Посейдону. Или в Нидерланды. На мельницы.

– Когда вы были в восьмом, а мы в десятом, я был влюблен в Славку. И предложил ей ходить…

– И тащил под лестницу целоваться! А она сказала, что у тебя – короткие брюки. А потом пришел трудовик и вас прогнал.

– Ты знала?! – На лице Сережи, наверное, ужасный ужас. Но кому он нужен, если совсем не виден?

– Конечно, знала! Я всегда знала, что ты женился на мне из любопытства.

*

– Наташ!

– Несколько дней назад ты предложил мне изменить имя. Так что на Наташу я не отзываюсь.

– А как тебя теперь зовут?

– Толик!

*

– Толик! Не обижайся! После Славки я влюбился еще десять раз.

– Кобель! Зануда! Все имена записаны? Особенно Марьяна-собачатница? Не пропустил ее, нет?

– Толик! Ну пожалуйста…

Сережа сгребает меня, махровую простыню и подушку в охапку и поступает с некоторыми из нас подло. Простыне и подушке из-под кровати вообще ничего не видно. Только слышно.

Ну и кто мы с Сережей после этого? Особенно если я – Толик?

20 августа, утро

О государстве. Когда мне не хочется думать о трудном, я разговариваю с государством. Не то чтобы я политически активная особь. Нет, просто мне его жалко. Оно неуклюжее, вороватое, непропорционально сложенное, закомплексованное и, если разобраться, никому не нужное.

У него нет смысла. Только цели. Мишени. Мишени надо поразить, чтобы потом что? На них жениться?

С другой стороны, это хорошо. Машину со смыслом трудно обмануть. Она сама кого захочешь обманет, задавит и не заметит. А если только цели… Цели как вода из душа. Между струями много свободного места для жизни.

Я не сетую на государство, когда оно говорит глупости, а то и просто врет.

Однажды оно меня выручило. Непропорционально сложенное, ожиревшее и вечно голодное, однажды оно оказалось на моей стороне. Со всей своей системой, ее винтиками и механизмами.

Славка приехала и сказала, что будет забирать Катю. Кате было пять лет, она ходила в детский сад и искала мне женихов. Тогда ей особенно нравились таксисты. «А вы женаты? – спрашивала она невинно и даже подобострастно. – И мама моя тоже… ищет мужа».

«Какая хорошая у вас девочка», – говорили мне заинтересованные таксисты, просили «телефончик, чтобы позвонить», и не брали денег за поездку.

Катя знала, что есть Слава и Валерик. Она умела важно выговаривать «мои биологические родители». Она легко находила их на всех наших общих фотографиях.

«До тех пор пока мы не уладим все формальности, я с Катей встречаться не буду. Чтобы не травмировать!» – сказала Слава.

Она прилетела из Тель-Авива с адвокатом и твердым намерением стать матерью. Адвокат, Игорь Андреевич, сказал: «Отдайте по-хорошему. Слава готова заплатить все издержки плюс премию за пребывание ребенка у вас».

Славины аргументы были такими: «У вас всегда тут будет говно и неразбериха. Ребенку нужны возможности и весь мир, а не сарай с видом на уличный туалет. Она – моя кровь. И у меня никого больше нет…»

Переговоры проходили на кухне. На моей стороне были Люся-олигарх со словами «Наконец-то, Слава-сука, я набью тебе морду» и Руслан, изображавший голую собаку (как будто они бывают одетыми) и готовность найти Валерика, чтобы он выступил третейским судьей.

А я, Кать, не знала, как лучше.

А я, Сережа, сто раз тебе говорила, что и сейчас не знаю.

«Цивилизованно, вижу, не получится», – сказала Слава.

«Гав-гав», – согласился Руслан.

Слава ушла. Мы остались, выпили водки. Потом еще водки. И еще. Потом пришел мой папа и привел Катю. «А давайте все переедем в Израиль? Думаю, что евреи у нас в роду были… Не были – найдем. А? И будем там с Катькой. Потому что куда же мы без нее?»

Папа тоже выпил водки.

Можно, можно было убежать, спрятаться, раствориться, сменить фамилию, профессию… Тем более что тогда я уже варила мыло. Я варила мыло, потому что не было мыла и надо было стирать. И хозяйственное у меня до сих пор получается лучше всего. Хозяйственное – мое любимое. И продается оно очень хорошо…

И киллера можно было нанять. Недорого. Тогда в киллеры легко шли и безработные инженеры, и бывшие студенты. Приличные, в общем, люди. Можно было найти Валерика, старших Савельевых, того дядьку из ЦК, который запретил Катьке рождаться искусственно. Он часто мелькал по телевизору и казался вполне демократичным и досягаемым.

Можно было собрать денег, сунуть их Славке, броситься в ноги и кричать: «Не губи!!!»

Но я, Кать, и сейчас не знаю, как лучше.

20 августа, день

А Слава отступила.

Государство в виде уставшей тетки из районного суда спросило у нее: «А на каком основании вы хотите забрать ребенка у матери?»

Слава сказала: «На основании кровного родства». А тетка спросила: «Где вы были раньше? Какой страны вы гражданка? Официальная мать ребенка пьет? Занимается проституцией? Не имеет жилищных условий для воспитания? Написала отказ на девочку?»

«А если напишет?» – спросила Слава.

«А если напишет, то ребенка отдадут отцу. А если и тот напишет, то ближайшим родственникам – по бумагам родственникам, а не по крови. Но скорее всего – в детдом. А уж из детдома, если вам сильно повезет, вы сможете ее удочерить. Если, конечно, соответствующий договор об усыновлении иностранными гражданами существует между нашими государствами».

«Какая бюрократия!» – сказала Слава.

«Какая есть!» – злобно улыбнулась тетка.

Откуда знаю, что злобно? От Игоря Андреевича, которого Марина и Руслан к тому моменту растворили в спирту и пропитали духом богемы.

Игорь Андреевич две недели работал у Руслана арт-объектом. Они выставлялись на разных шоу. Голый еврей и голая собака. Заработали кучу денег. Обнаженка была тогда в моде.

«А если тест на ДНК?» – это был последний Славкин удар.

«И что? – Тетка пожала плечами. – Согласно тесту ДНК вы можете быть даже матерью Чебурашки. Но по закону его матерью является писатель Успенский».

20 августа, все еще день

На самом деле Славка – не такая. Она очень хорошая, она добрая, веселая, честная, свободная. Она нахальная и такая красивая, что, глядя на нее, хочется зажмуриться и потом две недели вообще не смотреть в зеркало.

В этой истории на нее просто свалилось. Свалилось всякое – и подлость, и беда, и любовь, и любопытство.

На самом деле Славка не такая.

Правда, честное слово! Катя, запомни, она – не такая.

Собираясь уезжать, Слава позвонила и сказала: «Покажи хоть…»

Мы договорились встретиться в кафе. «Элефанта» тогда еще не было даже в проекте, поэтому «Штирлиц с женой» вынуждены были встречаться в «Макдоналдсе».

Когда Слава вошла, мы с Катей заливали кипяток в кока-колу. Кате холодное нельзя. Тем более был декабрь. И Деда Мороза хотелось встретить какой-нибудь песней, а не хрипами в легких и лакунарной ангиной.

Слава села за столик у окна. Она пила кофе медленными, но какими-то судорожными глотками.

На улице мело. Снег был мелкий, но твердый, как манная крупа. На асфальте он быстро таял, схватываясь льдом только в самых подлых и неожиданных местах. Мы добирались до «Макдоналдса» два часа. Мы не были, конечно, единственными идиотами, вышедшими в такой день из дома. Но посетителей было мало.

«Там сидит Слава, – сказала Катя. – Мой биологический родитель. Да?»

«Да», – сказала я.

«Пойдем здороваться, да?»

«Да», – сказала я.

Мы подошли.

«Я – Катя, это – моя мама Наташа, мы скоро выходим замуж. А ты – Слава. Я тебя знаю».

«И я тебя», – сказала Слава.

Почему у барной стойки «Макдоналдса» нельзя курить, поглядывая на часы и смахивая слезу в маленькую фарфоровую чашечку? Почему в «Макдоналдсе» не играет музыка Таривердиева, а играет какая-то чухня? «Oh! Jingle bells, jingle bells, // Jingle all the way! // Oh what fun it is to ride // In a one-horse open sleigh, hey!»

«Приезжай ко мне в гости», – сказала Слава.

«И ты ко мне приезжай. Да, мама? Пусть приезжает же?»

Катя обняла Славу и нежно погладила по волосам.

Больше Слава не приезжала. Можно сказать «никогда». А можно «пока никогда».

Катя утверждает, что не помнит этого эпизода. Вообще не помнит. Такое у нее устройство памяти. У Миши – тоже.

Они не помнят того, что считают неглавным.

Но Слава – точно не такая, какой вспомнилась мне сейчас.

Я просто ревную.

Боюсь и ревную.

20 августа, вечер

– Мама, ты не могла бы сфотографировать падлу и переслать на телефон Милы?

– Прабабушки Милы, – автоматически поправляю я.

– Прабабушки, – соглашается Миша.

Утром Сережа отвез будущего школьника на дачу. Дача у бабушки Милы в городе. В другом. Но город – очень маленький и похож на село. Бабушка Мила и еще несколько представителей рабоче-крестьянской интеллигенции живут в пятиэтажке. Считается, что они мучаются и даром коптят небо.

У них нет огорода, сарая, погреба. Сада тоже нет. Чтобы бабушка Мила была как все, мы купили ей маленький домик неподалеку от пятиэтажки и медсестры, недавно вышедшей на пенсию.

В пятиэтажке бабушка Мила живет только зимой. И тогда ей многие завидуют. В квартире есть батареи, газовая колонка, государственное электричество, которое при хороших, работящих руках и смекалке можно повернуть вспять. Не до полного идиотизма, не до того, чтобы прямо украсть. Так, по чуть-чуть, сэкономить.

Мой биологический отец – здесь его называют Вовкой – режиссер. Можно шире – известный режиссер.

Поэтому я все время слышу голоса: «Как? Как при таком отце? Ты? Ты не сделала карьеры? Как?» Слышу голоса и вижу, как некоторые люди, особенно мои подруги, особенно Инна, заламывают руки.

Еще у бабушки Милы есть два младших сына. Дядя Петя – он работает таксистом в Нью-Йорке, и дядя Жора – он бай в Астане. Бай, потому что очень хороший хирург. Самый лучший. Ему в Астане построили дом, клинику и даже конюшню. Потому что у хорошего бая обязательно должны быть хорошие лошади.

Сыновья бабушку Милу берут. И ненадолго, и насовсем. Как она захочет. Но она не хочет насовсем. Хотя Нью-Йорк ей понравился. И Астана. Особенно если не летом. А в Санкт-Петербурге, где чаще всего живет Вовка, бабушке Миле совершенно не подходит климат. Еще ей повсеместно не подходят невестки, внуки, говорящие со странными акцентами, и правнуки, почти не говорящие по-русски. Бабушке Миле не хватает на них здоровья.

Хотя медсестра, тетя Света, говорит, что на ней пахать можно. Тетя Света не очень деликатная, но других, согласных смотреть за нашей бабушкой так, чтобы и хозяйство рядом, и пациент, не нашлось.

В этом городе бабушка Мила – Королевишна. Она – гораздо лучше, чем телевизор, потому что из всех своих поездок привозит чистую правду и разные подарки. К ней ходят за советом и чтобы просто послушать «про другую жизнь».

«Другая жизнь» в исполнении бабушки Милы гораздо хуже, чем своя. «Другая жизнь» – дороже, продукты в ней химические, женщины – несвежие, одежда – очень маленьких размеров, и официанты плюют в суп.

«Только смотри, чтоб вернулась! – говорят бабушке Миле соседи и знакомые. – Смотри там! Мы ж тебя ждем!»

Это с ее слов. Но, думаю, ждут. Еще думаю, что бабушка Мила считает себя виноватой перед моей мамой. За то, что Вовка-паразит пил, дебоширил и водил актрис прямо под окно роддома, когда там рождалась я.

Еще я думаю, что бабушке Миле нравится мой папа. Мой папа Леша. Папе Леше тоже нравится бабушка Мила. Он говорит: «У всех нормальных людей – тещи, а у меня – свекровь!»

Когда я была маленькой, бабушка Мила и дед Дима писали мне письма и присылали открытки. Я не отвечала им. Мы ведь и так виделись раз в месяц. Они, нагруженные соленьями, вареньями, сушеными грибами, свежими ягодами и подсолнечным маслом, приезжали к нам в воскресный день. И бабушка Мила вместе с папой лепила пельмени. Много-премного пельменей. Так много, что мы не успевали их съесть. В субботу, перед приездом бабушки Милы, папа вытаскивал пельмени из морозилки, раскладывал их в целлофановые пакеты и ехал с ними на работу. Там в ординаторской у папы был общий холодильник для дежурантов. Папа стеснялся вручать пельмени лично. Говорил так: «Люди, в холодильнике подарки от моей свекрови».

Люди с папиной работы тоже любили бабушку Милу.

А я так и не ответила ни на одно письмо.

А они, дед и баба, подходили к почтовому ящику и дважды в день (на всякий случай) открывали его маленьким ключиком. А в ящике были газеты. И больше ничего.

Хорошо, что бабушка Мила дождалась, пока я повзрослею и научусь так же тревожно и бесполезно заглядывать на gmail.com. Научусь ждать ненаписанных писем…

Я приехала. Миша сидел и смотрел на сарай медсестры Светы.

Медсестра Света носилась по двору и кричала: «Ути-ути, уточки. Цыпы-цыпы, лапочки. Куда, падла? Куда, кому сказала? Ути-ути, уточки. Цыпы-цыпа, курочки… Ах ты падла гонористая! Поймаю – голову оторву. Ути-ути, уточки…»

– Вот, – сказал Миша. – Вот. Уток видел, кур и цыплят тоже. Корову узнал по книжке. И индюков. Собака у нее Джек. Кошка Маруська. Но падлы нет… Где она ее прячет? Как думаешь?

21 августа, ночь

Я сняла два документальных фильма. Как режиссер и как сценарист. Марина была моим соавтором, и мы мечтали с ней поехать на фестиваль. На фестивале нас должны были заметить и прославить.

Один фильм был об очереди. О разных очередях и всяких правилах их организации. Нам очень повезло: мы сняли интервью двух супружеских пар. Одна в очереди познакомилась, а другая приняла решение развестись. Вот эта вторая стояла в очереди на жилье. Еще мы сняли детей, потерянных в очереди и в ней же обретенных. И чудеса: когда то, что дают, не кончается, а попадает в руки и уносится домой. И анекдоты еще. И иностранцев, заболевших от раздвоения личности по дороге между кассой и прилавком.

«Кино, пусть даже документальное, должно показывать то, чего в жизни нет, – сказал мой биологический родитель, именуемый некоторыми Вовкой. – Твое кино – скучное. Я не смог его посмотреть. У меня не было времени. Как-нибудь позже, ладно? Или сними другое. И я посмотрю их оптом, ладно?»

Второй фильм мы сняли о Руслане и его превращениях в голую собаку. Это было кино о границах безумия. Я хотела посвятить его бабушке Шуре. Поэтому мы много работали в психиатрических клиниках. Записывали людей с разными маниями и стилями жизни. Два раза нас побили родственники больных. Но потом, когда съемки кончились, мы пригласили родственников на премьеру. Родственники сочли нашу главную идею правильной. Все сегодняшние сумасшедшие триста лет назад ни за что бы не сошли с ума. А если бы горе или что другое повредило их рассудок, они считались бы людьми божьими, а не медицинскими.

Руслан до сих пор пытается пристроить этот фильм на какой-нибудь фестиваль. И Марина покорно доснимает «свежак». Я иногда помогаю ей расспрашивать все новых и новых пациентов психиатрических клиник. Я вижу, что их психозы и мании растут вместе с цивилизацией: Наполеонов становится все меньше, забыты Цезари, Сталины, и голоса ушедших почти не беспокоят. Наши новые герои – человеки-пауки, черепахи, президенты межгалактических союзов и даже Гарри Поттеры.

Я вышла замуж за Савельева, когда в моде были Наполеоны.

22 августа, утро

Отвечая на вопрос «Зачем?», я вру до сих пор. Я пересматриваю мотивы, как карты, сданные для игры в дурака. Я могу зайти с шестерки и сказать, что мне было его жалко. А могу зажмуриться, сбросить тузы и…

Я (всегда?) завидовала Славке и хотела доказать, что я – лучше.

Я ждала (примерно с пятого класса), когда Савельев наконец увидит, что я – это и есть его настоящая любовь.

Я хотела, чтобы Валериков отец помог мне с кино. Связи в ЦК и все такое. Ластиком стираются только буквы. Или не ластиком. Если буквы гранитные, то их можно отбить. Залить бетоном. Буквы – стираются, люди – остаются. ЦК. Да. И пусть бы тогда отцу моему Владимиру было стыдно.

И еще я просто хотела замуж. Потому что все вокруг об этом говорили. И летом, и, что странно, зимой, это бесконечное жужжание «замуж-замуж-замуж», эти свадебные пчелы, и белые платья, и проблема, кого взять свидетелем… Я хотела замуж. Я хотела быть как все.

Мотивы Валерика были еще хуже.

Во-первых, он устал жить с родителями. Но папа Гена и мама Маша поставили жесткое условие: «Делить квартиру не будем. На снятую уйдешь только вместе с ребенком».

Во-вторых, Валерик был очень беспомощным в вопросах быта. Ни в десятом классе, ни на втором курсе института он не знал, где хранятся его чистые вещи, готовые продукты. Он не знал, что такое ЖЭК и для чего существуют слесари. Впрочем, он также не знал, почему идет дождь и почему так хрупки бывают тарелки, почему плачут дети и зачем они какают. Он не знал о существовании множества полезных вещей. Зато он шил джинсы и клепал на них фирменные лейблы. Тогда он считался спекулянтом.

В-третьих, Валерик хотел свободы. И личной, и материальной, и сексуальной. И это желание у него почему-то связывалось с браком.

А четвертого туза у Валерика никогда не было. Поэтому в честной игре я всегда одерживала победу. А во всех других к Валерику приходил джокер – волшебная карта. И тогда он придумывал, как смело и честно будет служить Отечеству, станет специальным агентом, построит завод по сборке важнейших деталей для космических кораблей и будет приторговывать не только джинсами, но и сигаретами, произведенными по космическим рецептам.

Валерик Савельев был фантазером. Однажды он позвонил и сказал: «Давай ты будешь моей женой». И я ответила: «Давай».

23 августа, раннее утро

Какая разница, какое утро, если мы все равно не спим? Только я не сплю у бабушки Милы. А Сережа – дома. Он звонит примерно в пять:

– Когда ты не отбираешь у меня одеяло, пропадает вообще весь смысл постели.

– Сейчас лето. Зачем ты взял одеяло?

– Я взял два. Одно – себе, одно – тебе. Очень большая кровать, понимаешь. Надо чем-то заполнять.

– Значит, только для того, чтобы заполнять кровать, да?

23 августа, день

Иногда мне говорят: «Девушка, подвиньтесь». Иногда: «Женщина, вам что-нибудь показать?»

Из магазинов с «женщиной» я бегу, поджав губы. Они и так у меня не слишком модные. Так что бегу почти без рта. Ужжжасное у меня лицо получается. Зато тренировка. Потому что впереди еще: «Садитесь, бабушка…»

А троллейбусы и прочие транспортные средства, в которых из-за плохого освещения почти не видно, сколько мне лет, я люблю. Езжу. Сережа сердится. Как бывший врач он считает, что моя экономия и нежелание водить машину приносят нам в дом лишние вирусы, бактерии и сплетни, которые нас не касаются. А касаются, например, курса доллара, развода Мела Гибсона или отказа Перельмана от миллиона долларов.

Еще Сережа сердится из-за головы. Он боится, что в транспорте меня ограбят и «дадут в дыню». И «дыня» будет синяя. И может быть, даже придется делать пластическую операцию по исправлению носа. Сережа считает, что нос – это мое слабое место…

А я его всегда утешаю тем, что обязательно вошью карман для денег в трусы.

Но оба мы давно уже пользуемся карточками.

…Есть три платья для матери невесты. Мать невесты при этом никто не спрашивает, готова ли она, как ей это всё… Напротив, все жадно поздравляют эту бедную женщину с моим перепуганным лицом.

Красное платье – по фигуре, цвет хороший, глубокий, не пошлый, особенно для тех, кто никогда не видел пионерских галстуков. Длина – приличная – до колен. С внутренней стороны платье почему-то леопардовое. Продавщица говорит, что это специально «для скрытой сексуальности». Снаружи – «взвейтесь кострами», внутри – леопард. «Тот, кто будет вас раздевать, – громко говорит продавщица, – будет искренне удивлен».

«Чем?» – спрашиваю я. И это не последний мой вопрос. Мне еще интересно, кто меня будет раздевать и для чего это может ему понадобиться.

«Ну…» – она так мило смущается. И я смущаюсь тоже. В крайнем случае, разденусь и удивлюсь сама.

Второе – коралловое. Чехол. Длинный-длинный замо́к через всю спину. Дышать можно только с аппаратом искусственной вентиляции легких. Воротник – стойка. Шеи – нет. Зато хорошо видны талия и грудь, особенно если она будет заложена в пристойный лифчик.

Третье – черное. Семимильный шаг в Европу. Мы к ней, она от нас. Считается, что в черном Европу можно догнать быстрее, она не так пугается. Но… пусть бегут другие. У меня свадьба.

– Миша, а я красивая?

– Красивая, – отвечает почти школьник, не отрываясь от сбора яиц, что падают невесть откуда на экране электронной игры.

– А как женщина я на кого похожа?

Сережа бы сказал: «На лошадь. На породистую лошадь средних лет».

А Миша говорит:

– Если тебя из этого всего переодеть догола и обратно, то на Снежную королеву.

Он поправляет очки и смотрит на меня внимательно:

– Да. Ты очень похожа. Очень, мама… И я не знаю, хорошо это или плохо.

Что там нам написала психолог? «Использует простые речевые обороты»?

Простые речевые обороты.

24 августа, ночь

Если я умру, свадьбу придется отложить. Отложенный жених может сбежать. Или хуже того: Катя передумает и вернется. А куда вернется? В дом, где больше не будет меня?

Если я умру, Марина скажет: «Она всегда была бесстыжей и думала только о себе». «Почему?» – вступится за меня Инна. «Потому что мы собирались с ней вернуться в кино! В большое кино!»

«Уберите с ее губ розовую помаду! – скажет Люся. – Это не модно. В нашем возрасте розовая помада – это признак сексуальной неудовлетворенности». А бабушка Шура будет улыбаться. Потому что она считает, что все умершие становятся расколдованными. И им уже ничего не угрожает.

Миша будет смотреть на небо. Я заблаговременно расселила на нем некоторых людей, которые были нами любимы, но ушли, чтобы, как говорят англичане, присоединиться к большинству. Миша будет смотреть на небо. А какая-то звезда, комета или метеорит обязательно ему мигнет. Миша поправит очки на переносице и скажет: «Связь установлена».

Если я умру прямо сейчас, то Савельев и Слава точно приедут. Из экономии: свадьба и похороны – это очень удобно. Из экономии и чтобы взять Катину судьбу в свои руки. На моих поминках они могут воссоединиться. А Сережу, конечно, вычеркнут. Потому что у Сережи для Кати ни крови, ни бумаг, ни закона.

– Мне придется жить долго! – говорю я. – Очень и очень долго…

– Ты мне угрожаешь? – спрашивает Сережа. Молчит, а потом повторяет, меняя акцент: – Ты мне угрожаешь или кому-то другому?

25 августа, ночь

– А почему ее до сих пор нет дома? – спрашивает Сережа.

– Позвони и спроси! – огрызаюсь я.

– Ну, невесты себя так не ведут! – заявляет он. – Надо же себя… это… блюсти!

А Валерик, например, не считал, что невесты должны себя блюсти. В этих вопросах он был широким человеком.

И не в этих. Вообще – широким человеком, похожим на воздух или на Мировой океан. Ему ничего из себя не было жалко: ни денег, ни времени, ни выпить водки с хорошим человеком, ни пресловутой рубашки. При этом Валерик никогда не жертвовал: просто отдавал. И брал тоже просто. Валерик был такой атомный, такой заранее сведенный к единой и неделимой частице, что его невозможно было ни прибрать к рукам, ни призвать к ответу.

Люся, случайно спавшая с ним два первых месяца нашего брака, хотела его убить. Успокоилась, только когда вышла замуж за Игоря.

Могу соврать: никто из нас не посыпал голову пеплом. Валерик ничего не отрицал и называл то, что у него было с Люсей-олигархом, родственным, дрейфующим сексом. «Вы всю жизнь брили при нас ноги! Подтягивали колготки! Искали лифчики и подкладывали в них вату! И после всего этого ты говоришь о сексе?»

Могу соврать, что я смеялась и соглашалась. Могу соврать, что не знала, кого мне следует бросить: лучшую подругу Люсю или эту сволочь Валерика Савельева.

Могу не врать: небо упало мне на голову и всем тем, что у него есть, разорвало мне кожу. У меня не было кожи, поэтому я не могла одеваться, мыться, разговаривать, двигаться и разговаривать. Даже по телефону.

Видишь, Катя, тебя здесь еще нет. Ты еще не аргумент. Не аргумент, только крик, еда, официальное удочерение, стирка, прогулка, зубы, горшок и заколка с малюсенькой божьей коровкой. До года мы тебя не стригли.

Валерик сказал: «Девочки, не стоит из-за меня ссориться! Считайте, что мы все вместе сходили на физкультуру».

За эти слова Люська хотела его убить. Но она не готовилась. Аффект же – плохой помощник в убийствах. Люська сломала Валерику нос. И он очень смеялся, рассказывая фельдшеру «скорой», что упал и ударился о тумбочку.

А в сентябре, который был ветреным, наполненным чаем с ромашкой, сушеной мятой на подоконнике снятой квартиры… В сентябре, который в один день стал желтым, а в другой – лысым… В сентябре, когда Катя уже называла меня мамой, а Валерик разворачивал систему кабельного телевидения…

В сентябре, когда мы оба поняли, что любим по-настоящему, не друг друга, а трагически разных людей, я сказала: «Давай разведемся…»

«Хорошо», – сказал Валерик. И ушел.

…Когда меня спросят: «Что вы делали в поздние восьмидесятые? Что вы чувствовали?» (интересно, кто меня спросит?), у меня не будет приличного ответа. Ни для поздних восьмидесятых, ни для ранних девяностых.

*

Для десятых и двадцатых тоже нет.

У меня нет приличного ответа по поводу того, что я делала все эти годы.

Или «варила мыло» подходит?

26 августа, раннее утро

Мы повезем бабушке Миле приглашение на свадьбу. А почему мы?

«Мы» – очень непостоянное занятие. Кто-то все время выпадает. Уходит, просеивается. В результате от «мы» остается только «я». И то очень сомнительного качества.

Но мы все-таки повезем бабушке Миле приглашение. Она накроет стол: оливье, «мимоза» с сайрой, сердце с корейской морковкой и грибами, худая утка, картошка-пюре.

Чтобы поместить Андрюшу, мы пересядем и на один стул будем ближе к бабушкиному креслу.

– Ужас! – кричу я.

– Что? Он ее бросил? – Сережа вскакивает с кровати, стремительно надевает джинсы и начинает метаться по комнате. – Говори! – кричит он. – Я смогу! Смогу это пережить! Убью его и смогу…

– Мы скоро допересаживаемся до дедушкиного места! – кричу я.

– Типун тебе на язык!

– Ну не скоро, ну когда-нибудь!

– Я не доживу, – обещает Сережа, снимает джинсы и возвращается в кровать.

Спать нам еще целых два часа.

27 августа

Приезжал Андрюша. Завтракал. По-семейному. Чтобы ему было комфортно, мне пришлось лить на голову воду, потом на нее же направлять горячий воздух из фена. Еще мне пришлось надеть «уличную футболку», испечь блины, пожарить котлеты, сварить овсянку, сделать салат из помидоров и огурцов.

Кроме головы, я еще помыла полы, плиту, Мишино лицо от шоколада.

Помыть лицо Сережи мне не удалось. Он решил остаться себе верным и грязным.

Андрюша пришел. Улыбался. Ел. Курил в вытяжку. Катя потягивалась и зевала. Пила молоко. Сережа и чайник кипели. Зря.

Андрюша сказал:

– В «Наташе» предлагают свое меню, свое спиртное и свою музыку. Где-то тридцать долларов на человека. И если в эту «Ларису» отвезти деньги прямо сейчас, то они сделают скидку. А еще в «Галине» бывают цирковые артисты. Нам надо?

На прощание он поцеловал Катю в губы, а меня – в руку.

– Какой бабник! Если по Фрейду! – прошипел Сережа в закрытую за Андрюшей дверь.

– Склеротик! Кафе называется «Ольга», – не согласилась я.

– Ой, ну не надо ссориться, – пропела Катя и обняла нас обоих. – Зато одно имя из девичьего списка мы можем вычеркнуть. Это же нехорошо, когда папа не может запомнить, как зовут дочь? И мы не будем напрягать папу. Так что Ольге – точно нет.

28 августа

Смотрели фильм «Отец невесты». Сережа сказал: «Ну точно про меня. Ненавижу этих Макензи».

Ходили на перекличку. Миша спросил: «Вы уверены, что школа – это обязательно?»

29 августа

Позвонила бабушке Маше. Зажмурилась и сказала:

– Это я, Наташа. Мама, – тут запнулась, – вашей внучки Кати. У Кати свадьба. Приезжайте.

– Деточка, – заплакала она в трубку. – Деточка… Мой Геннадий умер. Умер совсем. Его теперь вообще нет. Два месяца назад. И операция, знаешь, прошла успешно. Очень хорошие хирурги в Бакулевском центре. И дорого очень берут. За такие деньги можно было сделать и две, и три операции. Но сделали одну. Очень хорошую. Он хотел пить, курить и быть физически сильным. Сказал, что жить инвалидом-диетником не собирается. Только не вы́ходили мы его. Три месяца, деточка. Три месяца. И я сейчас уже в сорок втором размере. А ты, как обычно, в пятидесятом? Главное – это уход. Вся больница мне удивлялась. И кашки ему, и супчики, и все время рядом. А он, Гена мой, глаза откроет, посмотрит – и назад, в свой мир. Никогда меня в свой мир не пускал. И тут… То же самое. Взял и сбежал. Ему меня очень жалко было. Он ради меня только и жил. И умер ради меня. Чтобы я этими кашами не мучилась, через всю Москву не ездила. И Валера нам очень помог. За все заплатил. Ты помнишь Валеру? А теперь осталась собака. И эта собака, мы назвали ее Джерри, все время ждет Геночку. Но Геночка, как обычно, не приходит. А Джерри ждет. Мы ходим с ним гулять, и все прохожие смотрят на нас и очень сочувствуют, потому что мы выглядим красивыми, одинокими и неприкаянными. И как нам теперь жить, деточка?

*

«Ужас, – сказал мне когда-то давно папа Гена, – это если ты будешь надеяться на то, что он вернется. Или кто-нибудь. Вернуться можешь только ты сама».

Я позвонила маме:

– Знаешь, савельевский папа Гена на свадьбу не приедет. Потому что он умер…

– Зачем? – спросила мама.

Я пожала плечами.

Мы молчали друг другу в трубку. Мама тихонько плакала, стараясь, чтобы мне не было слышно.

– Ты помнишь?.. – спросила мама. – Ты помнишь?

– О маковом поле? – усмехнулась я.

– Угу, – всхлипнула мама.

Да, о поле. Теперь я видела его совершенно отчетливо. Много солнца, много красного, много нежного, много хрупкого и несуществующего. Много такого, к чему нельзя прикасаться, если ты не бежишь навстречу. Если там, с другой стороны, тебе не улыбается судьба. Женщина по имени Мирей Матье.

30 августа, утро

– Двадцать лет эти люди не интересовались ни Катькой, ни тобой. Двадцать лет их не было в твоей жизни. Я не понимаю, почему ты вздыхаешь уже шестой час подряд? – сказал Сережа.

– Мне хотелось их победить…

Мой биологический отец приезжал крепить узы родства не часто. Великий режиссер. Известность плюс занятость. Гениальные идеи, битвы за бюджет, поиски сценария, кинопробы… В общем, получалось примерно раз в год.

Мама и папа готовились неделю: закупали продукты, чистили хрусталь и кастрюли, стирали шторы и мыли окна, крахмалили скатерть. Мама делала прическу, папа стригся и немножко злился.

Великий режиссер приносил маме большой букет роз, папе – коньяк, мне – разные подарки. Часы, например, или серьги с бирюзой, которая в нашей семье считалась девичьим камнем.

После застолья родители, размягченные едой и тягучими непрозрачными разговорами, брались за меня.

Меня – предъявляли. Я примеряла шубу, купленную на вырост, итальянские сапоги на каблуке и чешские на «манке», показывала дневник и грамоты за участие в олимпиадах, фотографии с морских курортов – Ялта, Адлер, Сочи, Анапа.

Мои успехи были материальны. И мама торжествующе улыбалась. Ребенку, то есть мне, было очень хорошо в новом мамином замужестве. Ребенок рос гармонично развитым, сытым и отдохнувшим. У него были шубы, шапки и платья «на выход». У него даже джинсы были.

Моими достижениями мама побеждала всех своих врагов. Всех тех, кто ее бросил и не оценил. Всех, кто бросил и меня тоже.

Я никогда в жизни не носила часы. Не ношу и сейчас.

И никогда не прокалывала уши.

У меня много серег на все случаи жизни: от девичьих бирюзовых до солидных, коллекционных, с южноафриканскими бриллиантами.

И я – мамина дочь. Я хотела предъявить Катю – во всей ее красе, – чтобы победить.

– Понимаешь, Сережа?

31 августа

Сваты как одноклассники. Только одноклассников нам выбирают родители, а сватов – дети.

Мы заказываем меню. Сначала пробуем все, что есть. Есть и пить. Заказываем, пробуем и слушаем администратора. Он говорит, что свое спиртное покупать нам будет не выгодно. Де-юре бутылка своего выходит на тридцать процентов дешевле. Де-факто – на десять дороже.

Приличное заведение берет двадцать-тридцать долларов за обслуживание.

Обслужить бутылку в теплый осенний день нелегко. Во-первых, ее надо принять. По описи. По черной-черной-черной описи. Во-вторых, охладить. Она будет занимать койко-место в холодильнике. И этим нанесет ущерб всему пищеблоку ресторана.

В-третьих, ее надо вытащить, вытереть и открыть.

В-четвертых, в обслуживание бутылки входит «разнос» и «налив».

В-пятых, есть моральный ущерб. Местным бутылкам обидно. Кроме того, может набежать налоговая и поинтересоваться приходными документами и лицензиями. И от налоговой придется откупаться, потому что садиться за чужую водку в тюрьму никому не интересно.

– У свадьбы, – сказал наш будущий сват Эдик, – оказывается, есть тактико-технические характеристики.

– Не смешно, – сказал Сережа.

– Если бы я пытался вас насмешить, то рассказывал бы анекдоты. Я же призываю вас включиться в аналитическую дискуссию. Без женщин и детей.

Внутри Эдика на момент организации конференции было пятьсот миллилитров водки. Внутри Сережи – четыреста миллилитров коньяка.

– Уйдите, – сказали они хором и махнули на нас рукой.

На Катю, Андрюшу, Мишу и на нас с будущей сватьей.

– Тебе есть куда уйти? – сочувственно спросила сватья.

– О да! – гордо сказала я.

*

О да. Мне всегда есть куда уйти. Потому что самое полезное приобретение в жизни женщины – это трагическая любовь.

Не важно, как его звали и зовут. Всё – не важно.

Валерик первым обратил на него внимание. Сказал: «Смотри, он тебя любит…»

«Не может быть!» – отрезала я.

Сто школьных и институтских лет мы провели вместе. Иногда он приводил к нам с Валериком своих женщин. Часто ночевал, чтобы не ехать ночью через весь город. Он видел меня ненакрашенную, с непомытой головой и посудой, с веником и телефоном на длинном-длинном проводе. Однажды мы затопили соседей, потому что вечером отключили воду, а ночью Катины штаны забили водосток. Утром, когда воду дали, воде некуда было деться. Она переливалась через края ванны на пол, просачивалась сквозь бетонные перекрытия и весело бежала по стенам седьмого, шестого и даже пятого этажа.

«Совок! Тряпки! Фен! Быстро!» – закричал он в семь часов утра.

Валерик даже не проснулся.

Он собирал воду совком в ведра, потом полотенцами. А я сушила полы феном. Через полчаса в нашу дверь стучали (хотя звонок работал) соседи.

Валерик снова не проснулся.

Он открыл дверь и, потягиваясь, спросил: «В чем дело?»

«Вы нас залили! Вы ответите за это! Будете делать ремонт! Мы вас отсюда выселим как наркоманский притон!!!»

«Да? – удивился он. – Залили? А чем?»

«Немедленно пропустите нас к ванной!!!»

«Пожалуйста. Только у нас все сухо».

У нас действительно все было сухо.

31 августа, ночь

Наша любовь была такая же, как этот «залив». Когда ее дали, нам некуда было деться. Она проливалась, просачивалась и весело бежала, сбивая с ног. Падать было совсем не больно.

Он не кричал: «Тряпки! Фен! Совок!» И я тоже не кричала.

Я знала, что это Валерик, паршивец, «нацелил» его взгляд на меня. Чтобы мне было не скучно и не обидно терпеть его гульки. Это сводничество дурно пахло. Конечно. Еще как дурно.

Но в какой-то момент это уже не играло роли. И не играет.

Для этой истории у меня нет ни карандаша, ни акварели, ни масла. Только щелочь. У меня такая качественная ко всему этому щелочь, что мое мыло получило гран-при на выставке в Берлине.

Это с ним мы провожали Сережу домой и усаживали его в такси. Это с ним я хотела прожить всю свою жизнь, не размыкая объятий. Я не помню теперь ни его голоса, ни запаха. Ничего.

Но он – единственный человек среди всех моих больших и малых посторонних, которого я никогда не хотела победить. Он у меня сразу поселился по ту сторону баррикады, где были родители, Катька, куда потом, через связи в Сопротивлении, попал Сережа и пришел Миша…

«Мы родим сына, – сказал он однажды. – Мы родим сына и назовем его Бонч-Бруевич».

«Мы родим сына, – сказал он однажды. – А Катю придется оставить ее отцу…»

«Пожалуйста, – сказала я. – Только у нас все сухо».

Мне хочется наврать, чтобы выглядеть красиво. Ну, например, так: я сказала об этом своем «сухо» и гордо ушла. Куда-нибудь в ночь. Куда-нибудь в «навсегда».

Но я не ушла. Я зачем-то вступила в переговоры.

Переговоры – самый надежный способ все разрушить. В словах правды нет. И тепла в них как в зажигалке. И это, Катя, очень хорошо для развития человечества.

Если бы люди грелись словами, они бы не совершали поступки. Мы прячемся от холода в том, что делаем. Ну, как-то так…

В общем, сейчас у него нефть и дочь.

И никаких Бонч-Бруевичей.

*

Эдик принес Сережу и уложил его в коридоре. И сам тоже прилег. Они хрипели и стонали, как таежные ветры. Я укрыла их пледами, позвонила Раечке, чтобы узнать, чем кормить Эдика утром. Раечка сказала, что вообще-то лучше всего накормить его «пенделями под сраку». И через полчаса была уже у меня. С фотоаппаратом, фотографом и бригадой экстренного медицинского выведения пострадавших из запоя.

1 сентября, очень раннее, дорассветное утро

Написала Валере. Старалась быть милой и честной. Текст получился таким:

«Привет, Валера.

Я говорила с мамой Машей. Прими мои соболезнования. Мне правда очень жаль. Очень и очень. Мне бы хотелось, чтобы папа Гена приехал на Катину свадьбу. Я не знаю, в силах ли ты, входит ли ее свадьба в твои планы, но, наверное, было бы правильно, если бы вы с бабушкой Машей приехали.

Свадьба будет 17 сентября, в 16.00 роспись. Что будет дальше, мы пока не знаем. Если тебе не трудно, ответь так быстро, как сможешь».

И номера телефонов. Все, кроме Катиного.

1 сентября, утро

– Мне жмут туфли. Этого достаточно, чтобы мои детские права кто-то уже начал защищать? – спросил Миша, прокладывая дорогу к коридорному зеркалу между телами Сережи и Эдика.

– Пойдешь босиком, – сказал Сережа, переворачиваясь на другой бок.

– Ну хоть какие-нибудь шансы не пойти в эту школу у меня есть?

– Первый звонок – такой праздник… хороший, – сказала я «голосом для гостей».

– Ты привыкнешь, – сказала Раечка грустно. – К этому все привыкают…

– Вы имеете в виду пьянство вашего мужа или моего папы? – уточнил Миша.

– Улыбочки! – закричал фотограф. – Снимаю!!!

1 сентября, день

– Алё, привет, я на море с очень красивой женщиной. Отличный президентский номер. Много комнат. Приехали поздно ночью, так что я даже не успел по всем пройтись, представляешь?

Последний раз мы разговаривали с Валериком по телефону пять или шесть лет назад. Мне нужно было получить от него разрешение на вывоз Катиной тушки за границу. Пограничная служба не хотела, чтобы мы торговали детьми. Они спохватились как раз вовремя. К тому моменту мы («мы» – в широком смысле, а не мы с Сережей) продали почти все, что имели. И некоторые начали поглядывать на детей. Если вдуматься, дети довольно просты в производстве…

Мы не вдумывались! Ни боже мой. Даже наоборот.

Я сказала Валерику: «Мне нужно разрешение, заверенное у нотариуса. Иначе ее не выпустят».

«Я работаю на государство. Я не могу. Я очень засекречен, понимаешь?»

«Ты потерял паспорт?»

«Ну, можно и так сказать… Кстати, если уж ты хочешь вывезти ее за границу, то, может, нам познакомиться? А? Давай, значит, так. Это будет вилла в Испании. Вы заедете на нее как будто случайно. Разложите вещи, соберетесь на пляж. А я выйду из спальни. В шелковом халате от Бриони. В руках у меня будет бутылка «Хеннесси», на запястье – часы «Вашерон Константин», на ногах…»

«Педикюр?»

«Ну чего ты сразу хамишь? Не хочешь по-человечески – не надо. Просто мы так давно с ней не виделись, что мне надо поразить ее великолепием и роскошью. Всем тем, чего ты не могла ей дать. Понимаешь? Поразить!!!»

«Пришли мне, пожалуйста, бумагу, а?»

«А хочешь, я устрою ее спасательницей на пляж? В Австралии? У меня там друзья. Поработает сезон-другой, будем вам что есть… А бумагу жди. Мой личный курьер и мой нотариус в вашем регионе свяжутся с тобой по телефону. Пароль… Не знаю, какой будет пароль, я тебе напишу, потому что телефоны могут прослушиваться».

Многие думали, что Валерик – сумасшедший. Но не я. И не Сережа. Катя не думала о нем вовсе.

На самом деле Валерик был просто крепкий. Крепче нас всех. И не предатель. У нас у всех когда-то были иллюзии. Но ими не дорожили. И плевать хотели. На космос, на балет, на Нобелевскую премию хоть за что-нибудь, на «нашу родину СССР» тоже. Мы раздали наши иллюзии кому зря. Сменяли на талоны на сахар, турецкие джинсы, банковские кредиты. На мелочи. А Валерик все еще хотел быть разведчиком и космонавтом.

Хотел и был.

1 сентября, дальше

– Привет, – наконец сказала я.

– Как ты думаешь, что ей подарить? Ну, так, чтобы не обидеть жениха размахом и уровнем. Кстати, на какой машине он ездит?

– Приезжай сам. Этого будет достаточно.

Сама себе не верю, но почему-то сглатываю комок. Мне не больно и не хочется плакать. Просто откуда-то издалека на меня идет песчаная буря. Я знакома с ней. Это она когда-то накрыла нас всех с головой. Я знакома с ней, но в руках у меня снова совок и ведерко. Я уверена, что буду делать куличи. Или паски.

Или мыло…

– Полмиллиона долларов будет нормально? На твое имя? Чтобы этот герой-жених не претендовал на нашу собственность? А?

– Он хороший парень…

– Ой, ну вспомни меня. Я тоже был хорошим парнем. И что у тебя осталось, кроме Кати? Эти подонки все на одно лицо…

1 сентября, день

– Какие у меня шансы? – спрашивает Миша по дороге домой. – Я могу объявить голодовку? Или лучше заболеть, как думаешь?

– Тебе совсем не понравилось? – вздыхаю я.

– Совсем…

– Ну, может быть, появятся друзья, получится какая-нибудь банда, как-то устроится…

– Я буду, конечно, стараться много спать. И время пойдет быстрее. Как думаешь, почему «Спящая красавица» была, а «Спящий красавец» – нет? Потому что спящие красавцы не любят целоваться? Вот у бабушки Милы…

– Прабабушки.

– Да. Прабабушки. У нее очень мокрые губы. Я хотел заснуть у нее столетним сном, чтобы потренироваться перед школой, но она меня поцеловала. И мне пришлось вытираться. Я надеюсь, что у вас с папой ничего такого мокрого нет?

1 сентября, ночь

Нет. Ни мокрого, ни сухого, ни комковатого. Я не разговариваю с Сережей. Раечка не разговаривает с Эдиком. Возможно, это саботаж. Или заговор. Не исключено, что эти «пионеры-герои» решили развестись с нами, чтобы предотвратить свадьбу.

Наша Катя не нравится Эдику?

Значит, Сережа, пьющий на стороне врага, – коллаборационист?

*

Когда будущее рисовали в плакатной графике, оно всегда получалось прямоугольным, бетонным, металлическим, стеклянным, открытым и светлым. Светло-голубым или светло-серым. Когда будущее рисовали в графике, оно виделось солнечным, но холодным, окончательно и безнадежно разлинеенным.

Я не думала о будущем уже много-много лет. Оно подсылало связных: реже – президентские выборы, дефолты, войны и кризисы, чаще – суетливые новогодние ночи. Связные называли пароли, а я упрямо делала вид, что не знаю отзыва. Когда связные кончились, будущее обиделось и пришло само. Вместе с прошлым.

Они на меня давят. На нас, если вместе с настоящим. Мы сжимаемся до точки. Окопы в тылу и на фронте.

Везде, если разобраться, окопы. А дорог, как обычно, нет. Одни сплошные окольные пути.

Второй раз за месяц я думаю о будущем. Может быть, я созрела к тому, чтобы стать президентом?

2 сентября, утро

Когда мы отдали Мишу в детский сад, он почти не спал ночами. Каждый час вставал и спрашивал: «Скажите, пожалуйста, еще не утро?»

Потом он понял, что по-хорошему с нами нельзя, и объявил сидячую забастовку. Чтобы не расстраивать соседей, он спокойно входил в лифт, но возле подъезда его ноги подгибались в коленях. Он садился и обнимал себя руками.

«Ты кокон?» – спрашивала я.

Он кивал. Не мог разговаривать, но не хотел показывать мне свои слезы. Потому что слезы врагам показывать нельзя.

«У меня будет инфаркт!» – хвастался Сережа. И я ему завидовала. В нашей семье я всегда считалась самой психически устойчивой. Поэтому развитие Мишиных социальных навыков было поручено мне.

«В садике хорошо, – говорила я, – там люди, там ходят гулять… И вообще».

Иногда я тащила Мишу волоком за шиворот. Но он никогда не разжимал объятий. И не выпрямлял коленей.

Иногда я несла его на руках.

Сразу после завтрака Миша заходил в спальню и ложился на кровать, натягивая на голову одеяло. Два раза воспитательницы звонили нам на работу и сообщали, что мальчик потерялся на прогулке.

На самом деле наш мальчик на прогулку не выходил. Просто никому не подумалось о том, что он спит.

Сон – очень надежное укрытие.

Через месяц «еще не утра» я решила варить мыло дома. А Миша сказал: «Ладно. Я буду туда ходить».

Нет, никакой Клавы К. Никаких любовей. Слава богу. Миша сказал: «Я понял. Когда люди вырастают, то у них уже нет никакого выхода. Правильно?»

В школу мы идем гораздо лучше. Теперь колени его не гнутся, руки висят как плети, в спине стержень.

«Пока, мама. Не забудь меня забрать», – говорит он строго.

*

У меня вредное производство. Могут быть утечки, пожары и аллергии. На меня можно подать в суд за всё. Меня можно закрыть. Как предприятие и как опасного для общества человека.

Бизнес – это такая бесконечная экзистенциальная драма, в которой всякая смерть участника есть обязательное условие его развития.

– Вы где берете ромашку для мыла? – спрашивает санитарный инспектор. – Вы сами собираете? Покупаете? У вас есть экологический сертификат? Кто проводил пробы?

Мы давно знакомы. Игорь Иванович – хороший человек, умеренно жадный. Пишет стихи, голосует за коммунистов. И им же эти стихи читает. Он бы давно хотел уйти на пенсию. Но как тогда жить? Без меня, без людей, без денег?

Ему стыдно сказать о деньгах напрямую. Он не верит в инфляцию и не знает слов «форс-мажор». Тем более что в августе мы уже платили…

– А вот, к примеру, чабрец? Те же вопросы…

– И мята, – говорю я.

– У меня внук женится…

– Андрей? – настораживаюсь я, потому что еще не знаю всех родственников «с той стороны».

– Почему сразу Андрей? Виктор.

– Фух…

– Не понимаю я вашего выдоха, уважаемая Наталья Владимировна. Это даже обидно как-то. Витя – хороший мальчик. Модель… Не подумайте, никакого секса. Он модель для рекламы технического оборудования. Он в математике разбирается. И вообще – почему я должен оправдываться?

– Нет-нет, вы не должны. Просто у меня тоже.

– Внук? Модель?

Вот. Когда женщина долго не смотрится в зеркало, у нее вполне может завестись внук. И даже его улучшенная форма – внук-модель.

Мне бы обидеться. Кокетливо улыбнуться, едко спросить: «А что, я уже похожа на бабушку?» Но Игорь Иванович – человек почти честный. И если он мне скажет: «Очень даже, уважаемая Наталья Владимировна. Вот как увидел вас, так сразу и подумал…» – что мне тогда делать?

А ведь Инна давно говорила: «Пора спасать душу уколами в лицо».

– Нет, у меня тоже свадьба. Дочь.

– М-да, стало быть, расходы. – Игорь Иванович обиженно поджимает губы. У него со мной неожиданные трудности. Потому что по сути Игорь Иванович не вымогатель. Его все время заставляет жизнь. То жена хочет на курорт, то сыну надо помочь с кредитом, теперь вот – свадьба. К моему санинспектору, как к поэту, жизнь является в образах. – А хотите, я сам проведу пробы вашей ромашки?

– И мяты…

– Да-да, всего. И на год вы будете совершенно свободны.

Ничего-ничего. Это всего лишь деньги. Ничего-ничего. Это давным-давно, в далеком вчера я думала, что однажды напишу заявление и всех этих инспекторов посадят в тюрьму и отправят в Сибирь.

Потом добрые люди объяснили мне, что каждый следующий будет хуже предыдущего (и дороже), а некоторые захотят не только денег, но и со мной дружить. И вот это уже будет настоящая трагедия. У Люси-олигарха такая есть. Налоговая дамочка тягает мою Люсю по саунам, кинопремьерам и закрытым тусовкам, где на бис подпрыгивает Дима Билан.

У меня в кошельке сумма, не годная для взятки. Меньше сотни евро давать государеву человеку стыдно. Он же не крохобор какой-нибудь…

– А давайте завтра? Мне надо подготовить… материалы…

– Вы!.. – вдруг начинает задыхаться Игорь Иванович. – Вы!.. Вы что это себе удумали? Вы!.. Да как же так? Ну как же так?!

Он разводит руками. Нижняя губа искривляется в копытце. Щеки пылают. (Или у коммунистов они всегда алеют?) На лбу выступают капли пота. И я боюсь-боюсь столкнуться с ним взглядом.

– Мне не надо… Я просто зашел помочь. Мне ничего не надо! Виктор, знаете ли, не пригласил меня на свадьбу. Понимаете: не пригласил!!!

2 сентября, день

Грабители и воры – это очень одинокие люди. Им не с кем поговорить. И некому пожаловаться. Им ничего не остается, как вступать в отношения с жертвами. Это стокгольмский синдром наоборот. У нас так все время: людей берут в заложники, держат на мушке, грабят – вежливо и не очень. А потом выясняется, что только им, этим самым заложникам, можно рассказать о свадьбе, о боли в коленном суставе, о плеши, которую проел начальник, и о планах построения великого завтра в одной отдельно взятой стране.

Мы платим нашим грабителям еще и за то, что их слушаем.

Или так: мы хотим, чтобы нас любили те, кого мы сделали бедными и несчастными.

Это только кажется, что есть люди – прирожденные жертвы, а есть – прирожденные палачи. На самом деле мы усердно бегаем через линию фронта. И каждый хотя бы раз в жизни бывает Игорем Ивановичем. Хочет он этого или нет.

Я – Игорь Иванович для Славы.

Я – проверяльщица ее ромашек, ее личный грабитель. И да – человек, который хочет быть понятым. С ударением на первый слог.

Она терпит меня, лишь изредка взрываясь громкими ругательствами на неизвестных мне языках.

*

Мы с Мишей идем из школы. Молчим. Рассматриваем неочевидную осень. Еще нет желтых листьев. Нет луж. И в них нельзя постоять. И это плохо. Зато Катя все еще ночует дома.

– Как думаешь, моя папина бабушка, ну та, что умерла, она точно на небе?

– Конечно. Она точно на небе. И она любит тебя и оберегает тебя…

– Все время?

– Даже больше, чем все время.

– И там же Бог, да? На небе? Есть?

– Да…

– Значит, ей удалось познакомиться там хотя бы с одним очень хорошим человеком?

2 сентября, вечер

Сережа борется за право коньяка считаться благородным напитком. Я с ними не разговариваю. С коньяком давно, с Сережей третий день. Хотя мне очень хочется с кем-нибудь поругаться.

3 сентября, утро

Мама звонит в пять утра.

– Что случилось? – почти кричу я. И просто сразу начинаю мечтать о том, чтобы оглохнуть и никогда не слышать плохих вестей. Я и видеть их не хочу. Но приходится выбирать.

– Ничего-ничего. Не хотела тревожить вечером. У меня проблема.

– Угу…

– Ты не знаешь причин, по которым люди используют чашки? А расческу? Или вот туалетную бумагу?

– Это должна быть одна общая причина?

Жалко, что мы поссорились с Сережей. Он очень хорошо решает логические задачи, особенно если они совсем не связаны с жизнью.

– Ну какая может быть общая причина в использовании расчески и туалетной бумаги?! – сердится мама. – Мы получили телефонограмму!

Моя мама – работающая пенсионерка. Она преподает основы экономической теории. Но за экономическую практику принципиально не отвечает. По практике у нас папа. И теперь еще я. Мама говорит, что есть женщины, рожденные для любви, а есть – для работы. Она – для любви.

Но в университет пришел новый ректор. Никто точно не знает, чем он управлял раньше и в чем заключался смысл его другой жизни. Смысл новой был очевиден. Ректор хотел порядка и реформ. Больше всего его раздражали чашки, найденные в тумбочках профессорско-преподавательского состава. Никто не знает, зачем он заглядывал в тумбочки. Ректор, как и любой другой начальник, не должен объяснять подчиненным свои психозы. Он просто должен их иметь. Иначе с чем еще он может войти в историю?

В телефонограмме сообщалось, что «все преподаватели должны составить перечень личных вещей (мебель, оргтехника, вентиляторы, кондиционеры, чайники, чашки, ложки и т. д.), находящихся на рабочем месте. В перечне должны быть указаны не только личные вещи, но и причины их использования. Все не зарегистрированное в требуемом списке будет считаться излишками и изыматься».

Это цитата. Мама прочитала мне в трубку. В ее голосе было смятение. И наверное, даже испуг. Она почему-то не могла смеяться над словом «излишки». И верила в то, что кто-то всегда может прийти и изъять расческу. Особенно если владелец не может внятно написать докладную о причинах ее использования.

Похоже, что столетие Октября мы будем отмечать очень творчески и с большим размахом.

*

В девяностые Слава передавала мне деньги. Почти всегда с оказией. Оказии были нервными, торопливыми и брезгливыми людьми. «О боже, в этой стране до сих пор ссут в подъездах!», «Продавцы мяса работают без перчаток! Какое варварство…», «На улицах – темень, в лифтах – темень, вы что, жрете эти лампочки, что ли?», «Скоро здесь будет голод. И все границы снова закроют. И о чем вы только думаете?»

Я думала о том, что Славка молодец. Сначала я была очень ветрена с ее деньгами. Ветрена и свободна. Совесть по отношению к ним спала очень долго, а когда проснулась, я стала собирать, а не тратить. С тех пор моя совесть (очень гибкая и иногда невидимая) часто оказывается связанной с планами на завтра.

На Славкины деньги я купила квартиру. Пять тысяч долларов и тысяча марок. Такие были цены. Многие сегодня не могут в это поверить. Говорят, что надо было покупать две. Или три.

Я писала Славке письма. Оказии брали их неохотно. Письма – не деньги, смысла не имеют. Я грабила Славку и хотела быть понятой. С ударением на первом слоге. Иногда она отвечала мне на Главпочтамт. До востребования.

Сначала она работала. Конюхом, сиделкой, таксисткой, маникюршей, учительницей русского языка, помощником ветеринара, курьером, рабочей сцены, тамадой на свадьбах, чтицей, фотографом, мойщицей витрин. Иногда – гражданской женой. Она нигде не задерживалась надолго. Из Израиля перебралась в Испанию. Из Испании в Китай, потом в Индию. Из Индии в Ботсвану. В конце девяностых она полюбила острова. Корсику, Сицилию, Санта-Круз де Тенерифе, Британию…

Она перемещалась так быстро, что иногда казалась мне несуществующей. Мои подруги в один голос утверждали, что Славка врет.

А бабушка Шура, рассматривая Славкины фотографии, сказала: «Жизнь парует».

И я почему-то не спросила, кого она парует. Валерика и Славку или Славку и меня.

3 сентября, еще

– Что такое зубное золото?

Катя отвела Мишу в школу и приехала ко мне на фабрику. Почему-то нервная.

– Что такое зубное золото?

Ну, и в каком заповеднике рос этот ребенок?

– Это золото, из которого делают вставные зубы.

– Людям? А зачем? Это модно, что ли? А почему я это пропустила?

– Катя!!! Отстань, а? Это было модно давно. Золотые зубы были только у богатых людей. С одной стороны, зубы, а с другой – никто не украдет. Как сейф. Но вот фашисты…

– Только не про фашистов, ладно? Эдик сказал, что кольца нам с Андрюшей сделают из зубного золота. Мне это не нравится, а тебе? Это как-то негигиенично. Кто-то ими жевал, а мы будем связываться ими же навеки, да?

– Нет!

У меня, например, нет кольца. Считается, что оно было красивое и с бриллиантами. А потом я поправилась, кольцо въелось мне в палец, палец чуть не отпал. И кольцо пришлось снимать в операционной. Опытный и для смелости выпивший хирург (наш друг) ассистировал ювелиру. При вскрытии выяснилось, что кольцо безвозвратно погибло. Еще считается, что я так прикипела душой к этому кольцу, что от всех других отказывалась категорически (также категорически я отказывалась от шубы, автомобиля, домработницы и поездки в Испанию (два раза)).

Я сочинила эти истории «на выход» и «для гостей». Теперь все их участники, особенно Сережа, верят, что все так и было на самом деле.

– Ты не будешь носить кольцо из зубного золота! – торжественно говорю я, обретая под ногами твердую почву. – Ты вообще никакого кольца носить не будешь, если они так!

– Мама, ты что? Ты что? – шепчет Катя. У нее в глазах стоят слезы.

3 сентября, ночь

Если бы я спала, то всю ночь мне снилась бы тетя Фарида. А поскольку я не спала, она просто стояла у меня перед глазами. Тетя Фарида жила в Судаке. Еще в Судаке было море и кролики. И я – унылая пятилетняя отдыхающая, в душе – принцесса, с виду – мальчик. Тетя Фарида тоже с виду была мальчик. Она курила. И у нее были усы. Я ей не нравилась. Не как пустое место, а сильно. Глядя на меня, она фыркала и отворачивалась. Ее воротило с души.

Зато кролики!

Они жили в большой клетке. Ели траву, шевелили ушами, смотрели прямо в глаза. Я сказала тете Фариде, что ее кролики похожи на Луиса Корвалана, потому что им тоже нужна свобода. «Зачэм?» – удивилась тетя Фарида. «В клетке – плохо!» – сказала я. «Так выпусти своего Луиса и не мешай жить моим кроликам!»

Я не мешала. Я открывала клетку. Вытаскивала их по одному. Выгуливала. Немножко дрессировала. Один, вы не поверите, научился носить мне газеты. Кусочками. Я собиралась отправить его в цирк. Но отправляла обратно в клетку. Плакала. Кормила.

«Любишь их?» – спросила тетя Фарида.

Я кивнула.

«А они – срут! Если любишь, чисти клетку!»

Я могла бы сделать вывод о том, что любовь – это когда много говна. Но я сделала другой: пока любишь – чистишь.

«Следи внимательно. Убегут – не выживут. Собаки злые. Разорвут. Да…» – сказала тетя Фарида.

«А если в лес? К родственникам? К зайцам?»

«Зачэм?» – удивилась тетя Фарида.

Через двадцать дней мы уехали.

В поезде я думала о кроликах. Ночью проснулась: я не помнила, не помнила, не могла вспомнить… Не могла… Закрыла ли клетку? Закрыла ли клетку?

Растерзанные, несчастные кролики, покладистые и добрые, бархатные уши, ласковые глаза… Растерзанные злыми собаками.

Мною! Мною! Брошенные, преданные и растерзанные…

Телефона у тети Фариды не было. Мы с папой дали ей телеграмму: «Кролики живы вопр ответьте срочно по адресу…»

«Все живы», – телеграфировала тетя Фарида. А через неделю она прислала фотографию. Клетка, кролики, двор, в кадр также попали ноги – табуретки, тети Фариды и петуха по имени Эдик.

Каждый год в конце августа тетя Фарида присылала фотографии кроликов. Двадцать пять лет подряд. Только фотографии. Сначала черно-белые, потом – цветные с подписью «Судак», потом поляроидные – плохого качества, но быстрого изготовления. За это время успело рухнуть многое. А мои кролики были живы.

4 сентября, утро

– Тебе надо помириться с Сережей. Кролики снятся к сексу, – сказала моя подруга Томка.

– Нет, я думаю, что тетя Фарида приснилась мне к свадебному путешествию.

– Тетя – может быть. А кролики – точно к сексу, потому что они – маньяки.

И мы чуть не поссорились навсегда. Потому что в моем сне было много добра и света, а в Томкиной версии только сексуально озабоченный домашний кролик.

Она сказала: «Это был мой первый сексуальный опыт! Это я прошу уважать! Это не у каждого есть знакомый кролик, а глаза – красные, налитые, а зубы – оскалил, уши – дыбом, на ногу мне – прыг. И весь – в движении… А кругом люди смотрят… Это травма! Это надо уважать…»

Я хотела спросить, точно ли это был кролик, но промолчала и пообещала уважать.

А еще Томка сказала, что ее бывшему мужу – хуже. И поэтому теперь она не спит не дома, как все нормальные люди, а в его палате. По очереди с новой женой.

Мы вздохнули друг другу в телефон и решили вставать.

Сережа попытался подлизаться и сказал мне: «Доброе утро», но какое в четыре часа оно доброе?

*

В пять тридцать под мое одеяло залезла Катя.

– А знаешь, их семья считает нас евреями по женской линии, – сказала она.

– Мы их тоже. По всем линиям. Особенно по шишечкам, – пробурчал Сережа. – И что? Они еще и антисемиты?

– Они сказали, что это не имеет значения, просто интересно, – зевнула Катя и поцеловала меня в плечо.

Если кому интересно, то пожалуйста.

Отец моей мамы умер до моего рождения. Но при жизни был инженером и пламенным большевиком. В детстве меня всегда интересовало, зачем он горел и зачем они все горели. Чтобы было лучше видно? Когда я спросила об этом у учительницы, она пообещала никогда не принимать меня в октябрята. От греха подальше (ребенок без Володи Ульянова на груди – это грех?) меня перевели в другую школу.

По дороге в другую школу мне обещали дать ремня и объяснили, что «пламенный» – это фигура речи. И этой фигурой каждый может пользоваться по своему усмотрению. И пламенными могут быть не только большевики, но и приветы, поцелуи и взгляды. И это все метафоры. Специальные слова для преувеличенных чувств. Для гостей и на выход. Ну, для вранья, в общем.

А дед, Петр Евграфович, был пламенный большевик без всякого вранья. Он строил социализм на шахте. То есть сначала саму шахту, потом транспортные пути, разгрузочно-погрузочные механизмы, товарные станции. А собственно социализм – не успел.

Его очень похвалили, назвали «специалистом», потом «старым специалистом» и съели. То есть посадили в лагерь.

С этой историей тоже было много вопросов. Я их задавала, на меня махали руками, газетой (папа), водили в библиотеку, нарочно оставляя меня один на один с ящиками из зала каталогов. Из-за этих вопросов меня даже проверяли у психиатра, который специализировался на диссидентах.

Кто такие диссиденты, я не знала, а врач сказал: «Спрашивай только по теме своего психоза, то есть по теме дедушки…»

Вопросы мои были такие: «Кто его ел? Вкусно ли им было? Остались ли шрамы? Почему его начали есть старым, если известно, что молодое мясо – лучше? И в какой лагерь? В тот же лагерь труда и отдыха «Патриот», куда сдавали меня? Или все это тоже – фигура речи?»

Врач сказал, что я ребенок, а не диссидент. И мои родители очень обрадовались. И от радости рассказали всю семейную историю, хотя она была и не для детских ушей. Потому что жена Петра Евграфовича, пока он сидел в лагере, гульнула и стала «gravida». Причем гульнула она на поселении в Сусумане. Это недалеко от Магадана.

Это только потом выяснилось, что она ничего не гульнула, а взяла на себя чужой грех. И чтобы грех освоился и всем был виден, она носила под платьями подушки разных размеров. А настоящий живот рос у одной старой сорокалетней женщины (простите, девочки, теперь бы я сказала, что у молодой), срок поселения которой подходил к концу, а впереди была новая интересная жизнь без жилья, денег, работы… И ребенок в нее не вписывался. Еще, конечно, у ребенка был отец. Но он как-то сразу канул. А у жены Петра Евграфовича был муж. И в отношении ребенка перспективы были лучше.

Отец зэк – это намного лучше, чем никакого отца.

А в это время в лагере Петра Евграфовича соблазнили евреи.

– Не ври, в Советском Союзе не было секса, а значит, и педерастов! – закричала Катя из-под одеяла.

– Не смей оскорблять своего деда! – закричал Сережа, чтобы лишний раз ко мне подлизаться.

– Так ты хочешь сказать, что они его… обрезали? – прошептала Катя.

– Они его полюбили, они его поняли, они с ним разговаривали…

– Все?

– Почему все? Только те, которые мыли с ним золото.

– И что? – Лицо Кати застыло в предположении самого страшного.

– И ничего! Они были его друзья! И когда родилась девочка, Петр Евграфович назвал ее в честь них. Своих друзей…

– Мойшей? – спокойно и очень вежливо спросила Катя.

– Вот ты, ты, человек, который зачем-то выходит замуж, – сказал Сережа, – ты бы назвала свою девочку Мойшей?

– Я один раз назвала кота Барсиком, а он через восемь месяцев родил котят, – пожала плечами Катя.

Это – да. Мы действительно не учили Катю и Мишу отличать девочек от мальчиков, а особенно кошек от котов, потому что считали, что это как-то само собой разумеется. В результате Барса (я ее помню) была очень агрессивной, маскулинно ориентированной кошкой, плюющей на патриархальные установки. Она была любимой кошкой прабабушки Милы.

А девочку назвали Сарой. Потом учитель в украинской школе говорил: «Люди, що робиться? У нас всі жиди в школі то Маруськи, то Миколки, а цю кацапську морду і Сарой об паркан!»

Паркан, люди, – это забор.

Первая мама Сары умерла в сорок седьмом. Сразу после поселения. Она вернулась на родину и, как обещала, умерла от голода. А вторая, жена Петра Евграфовича, попала под трамвай. Как испанский архитектор Гауди.

Почему-то считается, что смерть – разная. Если в войну или в подвиге, то героическая, если под трамваем – стыдная и даже смешная. Я никогда не буду умной, это еще в детстве было видно. Но я и не хочу. А потому могу себе позволить не видеть разницы в смерти.

А Сара, между прочим, могла родить Исаака. А родила меня…

И я сто раз это все уже рассказывала!

– М-да… – сказал Сережа. – У нас в семье такая длинная и трудная правда, Катя, что лучше согласиться на евреев.

– Ага, – обиделась я. – А страну тогда назвать Израилем.

– Я пойду уже к себе. Досплю, да? – сказала Катя.

*

– Изя. Ласково от Исаака – это Изя? – спросил Сережа хрипло. – Гораздо лучше, чем Толик. Гораздо.

Кролики – это к сексу. Томка оказалась права.

*

– Почему вы мне вчера не сказали, что завтра суббота? – Миша стоит в дверях нашей комнаты в красных спальных трусах. На попе – маленькая дырка. И я ее сейчас не вижу. Просто знаю – есть дырка. – Почему вы не сказали? Если бы вы сказали, то я бы ждал счастья. А теперь оно уже наступило, а я его не ждал. – Он почти плачет.

– Опять? – грозно рычит Сережа, вскакивая с кровати. – Ты мужик или сюсюпон?

– Я мужик, – вздыхает Миша.

– Тогда сопли подбери. И иди наслаждайся.

– Как можно наслаждаться, если я не ждал?

4 сентября, тоже

Наслаждаться нежданным – большое искусство. У нас оно иногда проходит по разряду мужества. А иногда даже считается сотрудничеством с врагом. Вот.

Раньше я думала, что ждать счастья – это социализм. Теперь вижу – гены. Какие-то всеобщие гены ожидания.

*

У меня есть электронный адрес Славы. Он как Ленин. Мертвый, но в костюме и с идеями.

Никто не может быть твердо уверен, что пишет именно Слава. Но кто-то иногда пишет. И даже присылает фотографии. Пейзажи.

«Катя выходит замуж. Свадьба 17. Если что, она не беременна. Кажется. Напиши, заказывать ли тебе гостиницу».

4 сентября, вечер

Упала с лодки. Выстрелила в грудь прохожему. Обыграла клоуна в шашки. Не смеялась в комнате с кривыми зеркалами. Поругалась с хозяином батута. Назло ему прыгала на асфальте. Красиво стояла на коньках у борта. Дважды прокатилась на американских горках. В первый раз по глупости. Второй – потому что не смогла отстегнуть ремень.

Миша сказал, что я молодец. А я сказала, что завтра – воскресенье.

5 сентября, ночь

Первых зубов у Кати было сразу два. Два маленьких нижних. Это было очень красиво. Она улыбалась во весь рот, а оттуда – такое счастье.

Слава была тогда угрозой. Много лет она была угрозой. А сейчас стала элементом декора. Как Берлинская стена.

Можно выбросить и забыть, а можно считать сувениром.

Накануне миллениума Слава позвонила моей маме (у нас просто легкий номер телефона – много двоек, четверок и есть стабильность. Мама живет здесь с самого своего рождения. А папа – «в приймаках»)… Позвонила моей маме и сказала, что у нее все хорошо, она осела, похудела, стала блондинкой и ночует на улице, потому что нет денег на аренду квартиры. Еще она сказала, что климат хороший, но ночами холодно. Зато на деревьях растут апельсины, есть еще виноградники, но они хорошо охраняются, хотя зимой похожи на унылые изгороди брошенных сел. «В общем, – сказала Слава, – если вы не пришлете мне деньги, то мне придется сесть в тюрьму. Потому что в тюрьме на Рождество и Новый год все-таки лучше, чем на пляже».

Мама забыла спросить, сколько ей нужно денег.

Этот вопрос задала я. Чтобы «закрыть вопрос» надолго, нужно было несколько тысяч франков. В долларах – тоже несколько тысяч. Слава хотела десять тысяч и сразу. У меня сразу было пятьдесят. Пятьдесят долларов.

Мы общались целый год. По чуть-чуть. По мере сбора и отправки.

Слава честно звонила и сообщала, что деньги получила, что на свете есть любовь и работа. В ее случае это совпадало, потому что она мыла полы в большой клинической больнице, а начальник этой больницы любил чистоту и Славу.

Только у него уже была жена. Гражданская, но все-таки…

Начальника звали Гвидо. Ему было пятьдесят пять лет, и за всю свою жизнь он никогда не видел, чтобы кто-то так отмывал плинтусы. Он проводил по ним пальцем, потом засовывал палец в рот и громко причмокивал от удовольствия.

Гвидо, кажется, был немного извращенцем. Но Славу это радовало, она стирала ему рубашки и халаты, утюжила брюки. А однажды гражданская жена принесла ей вечернее платье в соевом соусе и попросила его спасти. И Слава спасла.

Мы все – Люся, Инна, Марина и я – знали, что Гвидо не женится на Славке. А Инна даже вызвалась поехать летом на Корсику, чтобы проверить это лично. Но Слава сказала, что летом они с Гвидо едут на Сицилию, потому что она любит острова и все, что с ними связано. Инна сказала, что Сицилия для нее тоже не проблема.

Тогда Слава попросила меня оставить ее в покое. А мои подруги решили, что никакого Гвидо не существует.

5 сентября

Сегодня воскресенье. И я его слышу и вижу. Нет, не на календаре. Я слышу его в Сережином храпе, который в десять утра становится просто неприличным. Я вижу его в телевизоре, по экрану которого шмыгают все кулинары мира. В Мишиных зубах, которые по случаю великого праздника «мы сегодня в школу не идем» объявили чистке бойкот.

Я уже могу называть ее Катей и вижу воскресенье. Это большой прогресс.

Большой, но, как все прогрессы, вредный.

Прогрессы дают время на раздумья. Не надо носить воду из колодца, рубка дров – бессмысленна, хлеб и молоко можно купить в магазине.

Но если цивилизация рухнет, я буду важным и нужным человеком. Я всем пригожусь. Потому что мыть и чистить – это навсегда.

Чтобы мир узнал о моем величии, ему надо исчезнуть.

Вряд ли я хороший человек. Зато я знаю секреты жизни после. Не после смерти. А после всего.

Если кончится всякая химия, я все равно смогу. Всего лишь жир и зола. Но со щелочью, конечно, надежнее.

Сейчас мое мыло – забава для богатых и сознательных. («Дай им Бог здоровья», – говорит Сережа). Но завтра я смогу останавливать эпидемии. А останавливать эпидемии гораздо лучше, чем снимать кино.

Наверное, лучше.

*

Туфли от Валентино с большой сезонной скидкой. Шестьсот евро. Натуральная кожа цвета киселя из вишни-шпанки. Белыми их можно назвать только в случае неожиданного удара в глаз. Каблук четырнадцать сантиметров. Опираясь на стену, на них даже можно стоять. Очень удобная колодка.

– Нет, – говорю я Кате. – Давай что-нибудь попроще.

– Точно нет? – Катя вздыхает.

Я вижу, что у них уже роман. Какая-то искра проскочила между Катей и Валентино. И они уже не размыкают объятий. Прижимаются друг к другу где-то в районе Катиного лица.

– Их не будет видно из-под платья! – говорю я и считаю, что это весомый аргумент.

– Зато в них можно будет ходить после. А просто белые туфли – непрактично. Я их потом вообще ни разу не надену!

Под эти туфли, Катя, надо покупать другую жизнь. Другую квартиру, другие дороги, можно даже другие ноги. И это невозможно, когда то, чего не видно, стоит дороже, чем то, что у всех на виду.

Последнюю фразу я говорю вслух.

– Подожди, – обижается Катя, – подожди, давай разберемся. Ты уверена? Ты же сама мне говорила, что то, чего не видно, всегда стоит дороже. Душа там, любовь… Всякая правда. Ну? Тем более что у Люси-олигарха здесь еще личная скидка двадцать процентов.

М-да. Если Сережа спросит, о чем я думала в момент покупки, придется признаться, что я думала о пятистах тысячах долларов, которые Савельев подарит Кате на свадьбу.

И о сейфе. Строители предлагали нам сделать сейф для ценных вещей. Но мы отказались, потому что нам нечего было прятать. А вот теперь – есть. Будет…

*

Марина говорит:

– Могла бы сама сделать детям видео. Боялась, корона упадет? Теща с камерой – не прикольно? Зачем искали оператора, если есть я? Тварища эта, Руслан, меня бросил. Позвонил вчера, по телефону ему не страшно: в морду не вцеплюсь. Сказал, останемся друзьями. Клиенты пополам. А сам на студии сменил замок. Глаза у него слезятся, сам же ничего снять не может. Гавкает неубедительно. Жирный стал, волосы красит. Красит-красит! Говном каким-то польским. Лицо обколол филлером у моего мастера. Я ему говорю: «Бухать перестань, тебе никакая гиалуронка не поможет!» А он лопается от счастья и заявляет: «Я вошел в структуры власти». А я ему: «Если ты показываешь фокусы водителю замминистра, это еще не означает, что ты вошел в структуры власти». Он говорит: «Вернусь с гастролей – разделим активы». А я все оборудование на свои закупала. Что делить? А он, представляете, решил продюсером стать. Девок в студию водит. В ученицы берет. Ага, порнография – моя первая профессия. Дай дураку хуй хрустальный, он и хуй разобьет, и руки порежет. А главное, знаете, сказал, что никогда меня не любил. Можно подумать, что я его любила. Вообще… Сниму свадьбу. Фотографа ищи, я могу только в динамике. Заплатите по средневысокому. Деньги все, сволочь, с карточки снял, из ящика тоже выгреб. Вещи теплые вывез. Бабу нашел. Как холода наступят, вернется. Ничего-ничего. Мне и мужика уже подобрали. Коля Хримли. Сорок шесть лет. Учился с нами, не помнишь? Какая-то фамилия знакомая. Вот придет эта тварища, Руслан, а у меня на диване вместо него Коля Хримли лежит. И в гамаке лежит, и в джакузи, и на столе обеденном… А везде. Он у меня еще петь будет, этот Коля Хримли. Кстати, твой жених не поет? Потому что жить надо дальше. Раз нет людей, будем делать звезд. Еще сказал: «Нам в семье двух гениев не надо». А кто гений, ё, кто гений-то? Ничего, говорит, не чувствую, ничего, говорит, нет уже… вообще ничего.

Марина молчит. Катя тихо плачет. Я пью и нарочно сербаю. Знаю, что Марина не любит свинских звуков. Я сербаю, сербаю… Кадр затянутый. Нужны трезвые и суровые ножницы. Но своим клипам Марина делает монтаж сама.

– Знаешь, – говорит она, – мне как будто песок в глаза насыпали. И ни открыть, ни закрыть. Пупок его вижу. Тот, старый. Когда он в первый раз у меня разделся. Пупок, в который помещался пятак…

– Или кофейная ложка, – говорю я, потому что помню.

*

– А зачем вы засовывали дяде Руслану в пупок разные вещи? – спрашивает Катя.

*

Все мои джинсы – длинные. Я их подворачиваю. Подворачиваю, а не обрезаю. Я все еще думаю, что когда-нибудь вырасту. Брюс Уиллис делает точно так же. Глупости в наших с ним головах разные, а результаты одни. Мы называем их стилем.

*

Когда от Славы пришло письмо о том, что она умирает и хочет стать мужчиной, в путь отправился как раз Руслан. Я хотела дать ему денег на операцию для Славы, но он сказал, что голову вполне способен оторвать и бесплатно.

На Корсике ее не было, на Сицилии, Сардинии, Гаити, Балеарских и Канарских островах тоже. Ее не было ни на Кубе, ни на Ямайке.

Руслан звонил из Лиона, там в штаб-квартире Интерпола работал его постоянный клиент – большой любитель инсталляций, Толкиена, ролевых игр и нейролептического программирования.

В общем, Славу нашли быстро, но виртуально. Руслан не поленился и нагрянул к ней без предупреждения.

«Не скажу где, не скажу с кем, не скажу как. Я обещал! – объявил Руслан после возвращения домой. – Не просите, девочки. Ваши секреты я тоже храню… Бережно!»

«Она уже мужчина?» – спросила я.

«Я успел вовремя. Еще день-два, и мы бы ее потеряли», – строго сказал Руслан.

«То есть ты вот так вот запросто мне сейчас говоришь, что поехал неизвестно куда и трахнул эту дуру Славу? – возмутилась Марина. – Я же жена тебе пока еще все-таки…»

«Это ты дура, если хочешь знать, – обиделся Руслан. – Мы десять дней имитировали…»

«Оргазм?» – ахнула Марина.

«Бритье. Щеки, подбородок, подносица, шея, виски… Ну?»

6 сентября, ночь

Марина читала не только телефон Руслана, но и его паспорт.

Руслан пересекал границу во Франции. И потом еще одну. В Израиле.

«Не думай о славе. В ней нет ничего трагического, кроме скуки», – сказал мне Руслан однажды. Ни с того ни с сего. По пьяному, конечно, делу.

6 сентября, раннее утро

Слава с большой, слава с маленькой…

«Я так рассчитывал на нее. Я думал, что она и есть жизнь», – сказал мне тогда Руслан.

И я его неправильно поняла. Вообще никак не поняла, если честно.

*

Если не врать, то я пишу не дневник, а сценарий.

Сценарий полнометражного документального фильма, в котором у каждого из моих людей есть своя правда и своя роль.

Я знаю, что всякая статика убийственна для кино. Я знаю, что нужно менять планы и ракурсы. Я знаю, что крупно будут видны морщины, прожилки, прыщи и капли пота. Никто не выглядит привлекательно, если брать очень крупный план и не брать гримера. Еще я знаю, что время от времени камера должна отворачиваться. Наш мастер говорил: «Отворачиваться, как стыдливая девушка».

«Дайте зрителю моргнуть! – кричал он. – Кино – не пытка. Пусть он моргает и дышит… ваш зритель…»

Мой зритель – Сережа. И он все время моргает и дышит. Еще храпит, чавкает, грызет ногти и смотрит футбол с пивом.

6 сентября, утро

Я еду в Одессу.

Слава написала, что ей удобно встретиться со мной там.

7 сентября

Хватит. Мне не интересно. Утром я варю детям кашу. У меня трое детей. И все они хотят есть. Я выношу мусор, мою посуду. Три и даже четыре раза в день я мою посуду, потому что мой муж любит чистые раковины. Я экономлю воду, но все равно мою посуду. Я хожу в магазин сама, потому что он считает, что ходить в магазин – это женское дело. Он считает, что все продукты должны быть свежими. Поэтому я хожу на рынок. Еще я все время боюсь, что не вернусь домой. Тогда кто будет варить моим детям кашу? Пушкин? Или снова ты?

Я устала от тебя. Мне уже не интересно. Мы тебе ничего не должны. Ты мне ничего не должна. Мой муж сказал, что ты сама все это выбрала. Тогда почему я должна за это отвечать? Я устала, мне жарко. Я люблю зиму. Надо было прожить сто лет в пустыне, чтобы понять: я люблю зиму. Но тебя это не касается.

Я хотела послать тебя грубо и по почте. Но мой муж сказал, что надо ехать. Он тоже еврей. Мы все время знаем, что надо ехать, но не знаем куда.

Не надо изображать жертву. Ты еще заплачь, это будет смешно.

Я все время придумывала себе жизнь. Мой муж сказал, что это совершенно понятно. Если у тебя ничего нет, ты стараешься придумать себе жизнь. Я ему сказала, что у Толстого все было, а он сказал, что не уверен.

Зачем ты втягиваешь меня в это? Что я должна делать? Плакать, кричать и каяться? Вот официантка, у нее на ноге пластырь. Тебе ее жалко? Нет. Ты даже не видишь, что она тут ходит. Ты будешь каяться за то, что не увидела пластырь на ее ноге?

Мы не убиваемся по незнакомым людям.

Я не люблю острова. Я врала тебе. Я всем вам врала. Когда ты уезжаешь, нужно, чтобы все оставшиеся чувствовали себя в жопе. Иначе какой смысл уезжать? Мой муж сказал мне, что имеет значение вектор. Если ты уезжаешь не от, а на… на родину, например, тогда ты можешь жить. Тогда за тобой закрываются двери.

А если ты бежишь, они просто шлепают туда-сюда. Они все время открыты. Он сказал: «Если бежишь, ты уже соляной столб».

Соляной столб, а не героиня. Ты же хотела быть героиней? Признайся. И сейчас хочешь. Тебе нравится бежать и оглядываться назад, потому что когда-то у тебя был шанс, а потом ты просто просирала свою жизнь. Ума тебе выдали много, и надо же как-то объяснять, да?

Мой муж сказал, что это последнее дело – заполнять свою жизнь чужими грехами. Мне не в чем каяться, понимаешь? Ты выбрала это, я выбрала другое. Всё. Вопрос закрыт. Десять лет назад я была такой же дурой, как ты. Но мой муж сказал мне, что теперь я буду умной.

У нас нет для тебя денег. И я не буду вписывать никого в свое завещание. Надо уметь останавливаться. Особенно в безумии.

Когда Руслан приехал ко мне, он сказал: «Слава, на фига ты так гонишь?» А я сказала ему: «Ну, вам же это нравится. У вас же рефлекс спасателя. Вы же любите ходить с голым задом и помогать детям Африки…»

Он сказал мне, что я толстая сволочь. И мой муж, он тоже мне так сказал. Мы уже были знакомы тогда.

Я перестала тебе писать. А ты – нет. Ну? В чем я не права?

Иметь шалую мать-подружку-предательницу с экзотическими причудами где-то очень за границей – вам же всем это нравилось. Ну не я ли была темой номер один, когда вам не о чем было поговорить? Ну?

И я не плачу в подушку. Я очень занята для того, чтобы плакать в подушку. Миллионы людей не воспитывают своих детей и ничего при этом не чувствуют. Многие из них считаются не просто приличными – они считаются талантливыми, продвинутыми и авторитетными. И Нобелевские лауреаты среди них тоже есть.

Вы мне надоели. Мой муж сказал, что вы мне давно должны были надоесть. Он удивлен, что я так долго терпела приписанный мне статус подлючьего фокусника.

8 сентября

– Она хоть страшная как моя жизнь? – спросила Люся-олигарх.

– И Гвидо тоже никакого не было? – спросила Инна, отложив на время свадьбы подъем регионов.

– А Руслан ее наверняка тогда трахнул, – вздохнула Марина. – Тварища.

*

Мне бы хотелось, чтобы кто-нибудь квалифицированно объяснил мне, что Слава не права. Мне бы хотелось, чтобы ее тронную речь кто-нибудь добрый и умный разобрал на тезисы и свел к нулю. Мне бы хотелось, чтобы во рту не было этого кислого привкуса.

Мне бы хотелось закрыть двери. Забить их наглухо и уйти.

И еще мне бы хотелось с ней помириться.

С ней. Со Славой.

*

– Я грустный, – говорит Миша. – Я очень грустный. Мне детей жалко. Особенно всех.

*

А Тома не приезжала осуждать Славу. Они лично не знакомы, и вообще. Тома – философ, специалист по концепциям апокалипсиса в домодерной Европе. Она хорошо разбирается в концах света. Поэтому риелтор. Она говорит, что дом – это первое и последнее убежище человека. Она говорит, что еще есть кровь. И кровь – такая же архаика, как и дом. Но дом, кажется, старше, важнее и архетипичнее. Даже если этот дом просто пещера или, например, квартира.

Я потом додумаю эту мысль, а пока удивляюсь. Тома сидит у нас на кухне и больше не седая. И не принципиальная.

– Может быть, на этой свадьбе я встречу своего человека? – спрашивает она.

– Двадцати двух-четырех лет? Ты хочешь такого маленького своего человека? – удивляюсь я.

– Теперь, когда я цвета баклажана, почему бы и нет?

– А в городе бабушки Милы баклажаны называют синенькими…

– Нет, синенького я не хочу… Только зелененького, незрелого. А еще очень важно, чтобы у него была здоровая печень.

В этом месте надо плакать, но мы смеемся.

9 сентября, раннее утро

А мы все время смеемся, когда надо плакать. Кто-то сказал нам, что слезы – это стыдная слабость. И наши враги не должны ее видеть. Мы всегда живем с оглядкой на врагов. Хотя со многими из них мы даже не знакомы.

Враги – тоже метафора. Фигура речи. Лучше думать, что кругом враги, чем знать, что кругом пусто.

Получается, что, кроме невидимых и, наверное, несуществующих врагов, мы никому не нужны.

Спрашивается: зачем тогда смеемся, если хочется плакать?

А Сережа спит.

Предатель.

9 сентября, утро

И я тоже буду… А проснусь через девять дней на десятый, и все уже будет в порядке. А семнадцатого все будут подбегать к этому предателю и спрашивать: «Ой, а где же наша Наташенька (она же Толик, она же Изя)?» А он будет говорить: «Спит, спит себе, знаете ли, и плевать хотела…»

И ему будет стыдно и грустно. Как сейчас мне.

*

Выясняется, что Гоша, брат Андрюши, на свадьбе пить не будет, потому что ему за руль и в отпуск. У него бархатный сезон. Поэтому банкет лучше перенести.

Еще выясняется, что у Вовки, который считается моим биологическим отцом, на семнадцатое намечены встречи с избирателями и с телекамерами. У него, оказывается, старт кампании. И нам должно быть лестно запустить его избирателей в ресторан. Но хочется почему-то запустить не избирателей, а тяжелый предмет, и не в ресторан, а прямо в голову. Вовке в голову.

Еще из крупных проблем – неожиданно запивший тамада, «моей-маме-нечего-надеть», дождь в прогнозе погоды и вопрос Кати: «А что делают люди после свадьбы?»

*

А из хорошего – смирение.

Мы неожиданно привыкли, что Катя теперь всегда будет сначала женой, а потом, может быть, дочерью.

– Я не люблю жареную картошку, порезанную кубиками, – говорит Сережа. – Пусть теперь Андрюша думает, как сказать ей об этом.

– А вдруг он как раз любит?

– Кубиками? Извращенец!

Не остро, не остро, не остро. Я ищу в себе дыры и пропасти, в которые так сладко падала все это время, и не нахожу. Не остро. И кое-где даже растет трава.

9 сентября, день

– Ваш сын укусил Макара, – строго говорит учительница.

– За что? – спрашиваю я.

– А это имеет значение? – удивляется она. – Ну, за руку. Можно подумать, если бы он укусил Макара за ногу, это бы меняло дело…

Я киваю. Не меняло бы, конечно.

Но вопрос не в месте нанесенных увечий, а в причине. У человека могут быть причины, по которым он превращается в собаку. Деньги, например, могут быть причиной. Или другие травмирующие обстоятельства.

– За что? – снова спрашиваю я.

– За солнце, – нехотя отвечает Миша. – Я считаю, что если солнце садится, то у него есть попа.

– А Макар?

– А Макар говорит, что попа и пися – это плохие слова и их говорить нельзя. А сам пошел к Ольге Ивановне и сказал.

Он морщит нос. Поправляет очки, подсовывает под стекла указательные пальцы. В глазах собираются слезы. И важно поймать их руками и сразу, на выходе.

– Он больше не будет, – говорю я.

– Не уверен, – вздыхает Миша.

Учительница сурово качает головой. Ей грустно. Но немножко смешно. А Макар – ябеда. Я бы сама его укусила.

10 сентября

В ресторане – траур по поверженным леопардам. Почему-то по синтетическим. Стулья наряжены в пятнистые чехлы, официанты – в шапочки с ушами. У официанток на юбках – хвостик. На стенах висят трофеи – пустые бутылки, кобуры, сабли, лицо убиенной косули, три фотографии медведя и грамота кабинета министров «Лучшему охотнику страны».

Все это считается концептуальным.

Только можно мы не будем здесь жениться?

– О да! – говорит выглянувший из запоя тамада. – Ваш ресторан классом похуже. И это меня эстетически оскорбляет. Я не могу писать сценарий для вечности в забегаловках.

Мне не смешно. Не зло. Не агрессивно. И не страшно, что все пойдет прахом.

Ненаписанный для вечности сценарий – это какая-никакая, а гарантия.

Конец света временно откладывается. По причине эстетического возмущения автора.

11 сентября

А мы спим. Еще не долго, не глубоко, по очереди: Сережа в первой части ночи, я – во второй. Но это большой прогресс.

*

Бабушка Шура нарядилась и пришла к загсу. Это – в итоге. А сначала она пропала и ее искали. В моргах, в больницах, в милиции, в церкви. Еще у соседей.

Нас спасли прогресс, цивилизация и функция «последний набранный номер». Это был номер такси…

Когда мы ее нашли, папа сказал шепотом: «Я еще не готов быть сиротой».

«А никто не готов, Лешенька! – лучезарно улыбнулась бабушка Шура. И добавила: – Сыночек».

Иногда бабушка Шура знает, что у нее склероз. И когда знает, очень стесняется. Ей неловко. Склероз – большое беспокойство для окружающих. Зато ее личная война закончилась миром.

Первыми забылись колдуны. Рассосались как не было. Ушли враги, дэмоны, желание менять квартиры… И другие желания, считавшиеся странными. Их место занял немецкий язык. И детство, в котором были бонна, фарфоровая кукла, привезенная отцом из Парижа, пони, подаренный крестным, и бесконечный поиск салфетницы, без которой невозможно начинать обед.

Врачи говорят, что в склерозе только детство и имеет значение. Только оно и помнится хорошо.

«Мне надо чаще бывать в свете, – говорит бабушка Шура. – Я провела здесь буквально полчаса, и меня трижды расцеловали и угостили шампанским».

«У тебя диабет! – возмущается папа. – Тебе нельзя спиртного!»

«Неужели? Ты думаешь, что это может мне навредить?»

Бабушка Шура у нас ровесница Первой мировой.

И мне кажется, что по поводу пони она врет.

12 сентября

План взятия Бастилии такой: в два часа дня Андрюша приедет к нам домой забирать Катю. В четыре факт передачи собственности подтвердит специально обученная женщина из Дворца бракосочетаний. В шесть по этому поводу можно будет напиться. В ресторане без леопардов. Без леопардов – это пока единственная хорошая новость.

– Что тебе не нравится? – спрашивает Катя.

– Промежутки, – говорю я. – Что мы все будем делать в промежутках?

– Фотографироваться!

– У нас дома?

– Немножко дома. Потом поедем в театры… Нам дали много абонементов за это.

– Катя?! – рычит Сережа. – Я чего-то еще не знаю о твоей жизни? За что вам дали абонементы?

– Ну это как наказание.

– Это я понял… Дальше…

– Мы будем фотографироваться на сценах, в ямах, в пустом зрительном зале и в ложах… Бесплатно нас не пускали. Пришлось покупать много билетов. А много билетов – это же абонемент?

– В яме – зачем? – уточняет Сережа.

– Это романтично. Пюпитры, стулья, приглушенный свет. И мы…

– А мы? – спрашиваю я.

– А вы пока побудете дома. Или начнете потихоньку ехать. В общем, найдете чем заняться… Да?

Раечка сказала, что забирать Катю приедут самые близкие двадцать – двадцать пять человек. Многих из них она не видела сто лет, но от этого они не перестали быть близкими. Я понимаю. У нас всё так же. И наших «самых близких» примерно столько же. Вижу я их, правда, чаще, чем Раечка. И еще неизвестно, кому из нас больше повезло.

В общем, двадцать пять плюс двадцать пять… Комиссия по проверке качества. ОТК. Госприемка. Стенка на стенку. Много шампанского. Непредсказуемые последствия. И полтора часа непринужденного общения.

Мне надо научиться по-новому любить людей. Много людей.

*

«Что делать? Что делать? Ты подумала вообще своей головой, что делать???!»

Нет, я не подумала. Но мне интересно. Сережины реакции иногда бывают такими захватывающими. Он настоящий выдумщик. Иногда даже творец.

Носится вокруг кровати. Из одежды – очки. Обычно он стесняется в очках. Считается, что они даны ему для чтения. В темноте.

– Мы пропали!

– Почему?

– У тебя есть шестьдесят бокалов? Или хоть стаканов? Шестьдесят хоть каких-нибудь пьющих сосудов? Есть?

– А у тебя?

Три рюмки из разных сервизов – одна водочная, две коньячные. Два пузатых бокала на ножке. Два худеньких, хрустальных. Тоже на ножке. Четыре емкости для пития мартини (откуда они у нас?). Два синеньких стакана для сока. Зато много чашек. Почти двенадцать штук, если считать мою любимую, которую я лично никому давать не собираюсь.

Мы сидим на кухне, не зажигая света.

– Припомни хорошенько, может быть, кто-то дарил нам когда-нибудь, а ты спрятала? А?

Я не вижу его лица. Но уверена: лицо трагическое, честное и красивое.

– Знаешь, – говорю я, – тебе очень идут очки.

И мы держимся.

Мы держимся за руки.

13 сентября

Потратили деньги впустую: семьдесят бокалов (а вдруг побьются?), мне платье (надену один раз, но буду здороваться с ним при встрече в шкафу; втайне буду еще гордиться, что оно у меня есть), Мише и Сереже – по костюму, проценты по кредиту (до «тела» пока не добрались; и точно не знаем, есть ли у него вообще тело). Два… нет, три, потом сразу пять номеров в гостинице (Савельев? Великий Вовка? Его другие дети? Вдруг Слава? Несколько Раечкиных неизвестных родственников?). Взяли десять.

Мешок пшена. Потому что оптом дешевле, потому что в посыпании захотят участвовать все. Что останется – съедим зимой. Мы любим пшенную кашу.

Мешок розовых (красных, белых, оранжевых) лепестков, которые пока еще цветы… Заберем в пятницу, чтобы не завяли. Тоже на присыпку.

Скатерть на кухонный стол. У меня есть две, но Сережа об этом не знает. Две одинаковые, но их могут пропалить, запачкать, порвать. А я лично после свадьбы еще собираюсь жить. На вопрос «Как?» уже почти не отвечаю.

Еще купили полотенца, три по восемь рулонов туалетной бумаги («Они все зайдут к нам покакать, да?» – брезгливо спросил Миша), четыре освежителя воздуха, пылесос (у нас не было потому что), три подноса для бутербродов, электрические лампочки, салфетки, удобрения для домашних растений (я почему-то уверена, что гости будут сыпать в горшки пепел и тушить о землю в них окурки), аптечку, отдельно еще бинты, зеленку, йод, физрастворы (семь флаконов), системы для капельниц (Сережа сказал: «Физраствор без капельниц – деньги на ветер!» Раньше он так говорил про водку и пиво).

И что-то еще – по мелочи.

Деньги кончились, а ощущение, что мы о чем-то забыли, – нет.

14 сентября

– Как думаешь, а Бог… Он создал всё-всё-всё? Всё на свете? – с надеждой спрашивает Миша по дороге из школы домой.

Мне трудно ответить на этот вопрос. И себе трудно, и другим. Особенно тем, кто потихоньку разговаривает с собственной шапкой (она считается предательницей, потому что все время сползает на лоб. «Какая же ты… И слов у меня для тебя нет!» – говорит ей Миша шепотом. И это большое шапкино везение, потому что с зубной щеткой он вообще в состоянии бойкота…).

– Всё? – Миша дергает меня за руку.

– Да, – соглашаюсь я. Потому что это только кажется, что значительную часть нашего материального мира сегодня создали китайцы. Я не против китайцев. Я просто уверена, что им самим приятнее было бы думать, что их создал Бог, а не Мао Цзэдун. – Да! – говорю я уже совсем родительским голосом. Голосом, в котором нет никаких сомнений.

– Значит, и ластик тоже? Да? Значит, Он в принципе не против, чтобы я немножко подтирал в тетради?

15 сентября

– А если Андрюша ей потом разонравится? – спрашивает Сережа.

– А если она ему?

– Как это? – Он пытается удержать брови, но они предательски ползут на лоб.

– Ты похож на Брежнева, – говорю я. – А если не понравится, то они, представь, разведутся.

– Ты очень легко и безответственно относишься к институту брака…

Ага.

А еще иногда я специально тихо-тихо дышу по ночам. Делаю вид, что меня нет. Сережа пугается, трогает меня за плечо (осторожно трогает – а вдруг я труп?), потом договаривается со смелостью, переваливается через меня, наклоняется над моим носом и сердится: «Почему я уже пять минут не слышу, как ты сопишь?!»

Десять. Обычно проходит десять минут. Но это не имеет значения.

А еще он на меня смотрит. В его глазах у меня такая талия и грудь (и, скорее всего, попа), что я сама себе завидую.

Когда мы идем через дорогу, он берет меня за руку. Считается, что я боюсь машин. И я правда их боюсь.

Еще есть много всего… Всего, в чем нет слов. И ничего такого специального тоже нет.

И все это не похоже на изюм из булки. Это похоже на большой-пребольшой зонтик из неба, солнца, шоколадных конфет, безе, маринованного мяса, жареных каштанов и теплого одеяла.

Такой себе странный зонтик. Но у меня есть.

*

И – да. Да, я очень безответственно отношусь к институту брака. И говорит это человек, который женился на мне ради распределения по месту жительства! Нагло, фиктивно и чисто по-дружески.

Когда он заканчивал институт, у меня уже были высшее образование и Катя. И прописка. А у него – только перспектива отправиться в сельскую больницу куда-нибудь к черту на рога. В пределах, конечно, нашей большой и знаменитой родины, которой он успел отслужить, а потому получил представление о том, какими замысловатыми могут оказаться рога этого самого черта.

«Давай поженимся, – сказал он. – Поженимся, и я останусь».

«Почему нет?» – ответила я.

Мы скрепили наш фиктивный союз установкой нового кухонного гарнитура. Гарнитур – почти новый – достался мне от Игоря и Инны. Им случайно дали два. В результате какой-то бартерной сделки с талонами, водкой, сахаром и машинным маслом.

После свадьбы мы с Сережей иногда встречались в компаниях. У него, подлеца, были разные девушки-брюнетки. У меня тоже – великая любовь. С надеждой на Бонч-Бруевича.

В общем, он мне изменял целых два года. Конечно, я терпела. И не открывала глаз. Ни себе, ни всем этим Маринам-Оксанам-Верам и даже одной девушке с именем Эмма тоже не открывала.

Теперь я больше не хотела бы жить с закрытыми глазами и быть хозяйкой подресничного мира. А тогда я была уверена, что других миров не существует…

Иногда при встрече я говорила Сереже: «Давай уже разведемся!» А он соглашался: «Конечно, конечно… Просто сейчас совсем нет времени. Совсем нет».

Сережа, кстати, ни дня не работал врачом.

Наверное, он женился на мне на всякий случай.

Просто ждал, когда вернутся коммунисты и позовут в больницы всех женатых врачей с пропиской.

*

Дальше у меня нет четкой версии событий.

Я точно знаю, что была осень. И Сережа говорит: «Осень».

Я сказала ему: «Привет». И обрадовалась. Я очень-очень-очень обрадовалась. Он был один. Без Марины-Оксаны-Веры и даже без Эммы. Он курил тогда сигареты «Монте-Карло», носил рыжую кожаную куртку. И она была ему коротковата.

Он шел, немного подпрыгивая, и улыбался. Я считаю, что он был нетрезвым. Но Сережа говорит: «Осень». И еще говорит: «Не смей в своих воспоминаниях делать из меня алкоголика». А я говорю: «Это мои воспоминания, между прочим». А он говорит: «Эти – уже наши».

Он спросил: «А как Катюха?» И мы почему-то пошли забирать ее из сада.

Потом мы гуляли, потом чистили картошку, лепили из пластилина слона, собаку и их друга – шкафчик с игрушками.

А потом как-то сразу наступило утро. И мне не казалось, что я пропустила что-то важное.

В Сережиной версии я была Пенелопой, от которой нужно было все время отгонять женихов. Отгонять, пережидать в засаде (с Эммой и прочими санитарками), вызывать на смертный бой, обзывать их поляками и заводить в болота, превращать их в лягушек и комаров… И конечно, показывать им паспорт. И штамп.

– Но ты же всех победил? – волнуется Миша.

– А то! – веселится Сережа.

– Долго ли, коротко ли? Или сразу?

– Ну и у кого из вас есть правильный ответ на этот вопрос? – спрашивает Катя.

И мы хором отвечаем: «У тебя!»

– Эй, – продолжает тревожиться Миша. – Я все-таки не понял, почему мама так неправильно себя вела…

– У нее безответственное отношение к браку. Было, – говорит Сережа.

– А сейчас же – нет? Уже нет? Ты больше так не будешь? – Миша берет меня за руку и заглядывает в глаза.

Я качаю головой.

Эти странные мужчины облегченно вздыхают. Они верят в тайну вечной женственности. Моей. А я между тем рассчитываю скоро стать бабушкой.

Да, Катя?

16 сентября

В Киеве лето. Несовпадение календаря и погоды – это наша общая надежда. Несовпадение календаря и погоды, возраста и вида, зарплаты и цен. Общая надежда и общее чудо.

У нас семинар. Коллеги из Риги устраивают его седьмой год. На семинаре мы подаем друг другу сигнал. Перекликаемся. Обозначаем на карте места наших стоянок. Города, в которых мы варим мыло, считаются взятыми. Освобожденными и потенциально спасенными.

Нас, варящих мыло вне корпораций, немного. И мы никакая, конечно, не сила. Если разобраться, мы – балованные и везучие люди. Но в этом нельзя признаваться.

Нельзя и глупо. А потому мы, взрослые, продолжаем играть во взрослых. И делаем при этом очень важные лица.

Мы собираемся, чтобы обменяться новостями, послушать предложения от упаковщиков, рекламистов, химиков-технологов и выбрать Королевский Кусок.

– Как можно? – спросила меня мама накануне. – Как можно бросать всех в самый решающий день своей жизни?

– Сознательно, – сказала я. – Мы договорились об этой встрече год назад. А Катя с Андрюшей договорились всего месяц.

*

Я уже большая девочка, в общем даже, как ни обидно, тетка. И мама не говорит: «Не ври мне». Или просто «не ври». Но мы обе понимаем, что корабль плывет, а я бегу с него не потому, что крыса или хомяк или боюсь морской болезни, а потому, что кто-то должен встретить бабушку Машу Савельеву. И этим кем-то не хочу быть я.

Хотя, по логике, больше некому.

Мне стоило бы сказать кому-нибудь честно: «Боюсь, боюсь, боюсь…»

Но я сказала: «Мне очень надо поехать в Киев». И Сережа вздохнул и ответил: «Конечно».

Иногда я думаю, что после этой свадьбы у него вырастут крылья. И что-нибудь даже начнется светиться над головой.

С другой стороны, он обязательно напьется. И мы сразу станем квиты.

Я прилечу домой вечером. А здесь, на семинаре, у меня есть время подумать о том, что лучше – сделать людям из комиссии по забору сто бутербродов или себе одну прическу и прочую лицевую красоту?

Катя сказала, что лицевая красота отразится на фотографиях и останется надолго. А Сережа сказал, что гостевой голод тоже останется надолго. Но никаких доказательств, кроме памяти поколений, тому, конечно, не будет.

У нас вся история, если разобраться, построена на памяти, у которой нет никаких доказательств… Но я все равно не выбрала бутерброды.

*

Они не приедут. Я сижу в Борисполе, пью чай и жду регистрации. А Сережа звонит и звонит.

Звонит, чтобы в итоге сказать: они не приедут.

Сначала эти они целый день не брали трубку. Потом отключили мобильные. А потом часть из них откликнулась по домашнему номеру. Хотя по нашим подсчетам в это время она уже должна была либо ехать в поезде, либо даже лететь. На метле…

Она сказала: «Как хорошо, что вы наконец соизволили выйти на связь. Это же просто неприлично – так меня нервировать, как будто мне не из-за чего нервничать! У меня собака, на мне дом, по которому я не хожу распустехой, как некоторые. Я слежу за собой, за порядком. У меня слишком много дел, чтобы стоять у телефона и бесконечно слушать ваши гудки. Это странно, что вы ничего не знаете о нашем несчастье, которое произошло исключительно по вашей вине. Из-за вас, в который уже раз, я не смогу повидать свою внучку… Я так могу вообще ее никогда не повидать. Из-за вашей алчности и беспринципности! Ответьте мне как матери, какое право вы имели вымогать у моего сына миллион долларов? Вы хоть понимаете, какие это деньги? Как трудно их доставать, упаковывать, а тем более перевозить. Вы и ваша жена принудили моего сына к действиям глупым и подозрительным. Валерик попытался выполнить свой гражданский долг, подошел к банкомату и заказал всю сумму. Потому что он широкий человек, отец и патриот. Его, разумеется, сразу же зафиксировала камера слежения. И передала сигнал куда следует. Два сотрудника ФСБ прибыли незамедлительно. Они были без погон, но не узнать сотрудника ФСБ в вашем возрасте уже просто неприлично. Валерик, например, узнал их сразу. Нет, его не арестовали, потому что он много сделал и еще сделает для нашего государства. Но миллион долларов – это очень крупная сумма. Поэтому его задержали. И сейчас он пишет объяснительную. Дело будет разбираться на самом высоком уровне. Двое его самых преданных соратников уже дежурят на телефоне. А двое других поехали прямо туда, где его держат. Больше ничего сказать не могу, это государственная тайна».

– А что она еще сказала? – спросила я, почему-то собираясь плакать прямо перед стойкой регистрации.

– Это всё. Это всё, и это почти дословно, – ответил Сережа. – Ну и что ты так трагически сопишь? Ну хочешь, на следующие выходные мы съездим к ней сами? Возьмем Катьку, Мишу, родителей твоих и махнем? А?

…Боюсь, что он столько не выпьет. Не выпьет так, чтобы мы сразу стали квиты. Мой Сережа.

17 сентября

Ничего особенного. Ничего особенного и страшного.

Моисею пришлось хуже. Он водил своих и чужих родственников по пустыне сорок лет. А я – по квартире с кондиционерами – всего два с половиной часа.

Потом еще два с половиной часа мы с Сережей водили их и примкнувших к ним друзей по летней площадке ресторана. Многие люди хотели есть, но им приходилось пить.

Сережа шипел мне в ухо: «Я не понимаю, что можно делать в яме пять часов? Кто-нибудь мне может это объяснить?»

Мы стареем незаметно. Вот мне, например, еще ясно, что можно делать в яме. Еще ясно, но уже незачем. Я теперь скучная буржуазная ханжа. Мне нравятся правила и не нравятся революции. Всё мое, конечно, немного награбленное. И это не явка с повинной. С наших жизненных грабежей вряд ли можно заплатить налоги.

– Тебе приклеили ресницы? – громко спрашивает Тома. Ей, как и всем, пришлось пить. С вином внутри она становится ужасно любопытной.

Я улыбаюсь и отхожу в надежде, что никто не слышал.

– Ну чё ты стесняешься? Тут у половины гостей или рот накачан, или сиськи, – успокаивает меня Марина. – У меня у самой приплет.

Марина с камерой. Ее закадровый голос теперь навеки. Хотя можно, конечно, стереть.

А утром мы с Катей плакали, потому что очень смешно было надевать платье набросом через голову. Я стояла на столе и набрасывала. Попала почти сразу.

А сейчас мне жмут туфли.

*

Все наши важные жизненные события сопровождаются только глупыми мыслями. Когда женщина с советским голосом объявила Катю и Андрюшу мужем и женой, я заметила стрелку на своих колготках и бросилась было бежать переодеваться (секунда дела!), но Сережа успел схватить меня за подол.

Было бы неэстетично, если бы на фото вместо меня осталось ничем не заполненное пространство.

А так получилось хорошо. Стоим парой. Держимся. Он за подол. Я за его руку.

*

Пригодились пшено, лепестки, мелкие деньги, воздушные шары, хлопушки и блестки.

– Почти как Новый год, – сказал Миша. – Только снега нет и подарки не мне.

*

А девочки сказали, что свадьба удалась. Особенно им понравились уточки, хороводы (неужели были?), возможность украсть невесту, чтобы получить за нее выкуп. И зачем им только этот выкуп, вроде же не бедные люди? Но Тома сказала, что это на них на всех напала архаика. И они откликнулись на зов родовых корней. А я сказала, что не надо путать зов корней и монологи, исполняемые водкой. И мы чуть не поссорились навеки.

Но Люся-олигарх сказала, что еще им понравился мой тост, с содержанием которого была не согласна одна Марина. И то, потому что у нее обстоятельства.

В тосте я чистосердечно призналась, что меня совсем не раздражают мужские вещи, разбросанные по всему дому, еда без морковки, храп на любом боку. И еще я сказала, что мне понадобилось очень много времени, чтобы однажды проснуться в холодном поту и понять: ничего, ничего – ни дождя, ни моря, ни пирожных, ни кино, ни потопов, ни скандалов – я ничего этого не хочу. Если без него, то не хочу. А с ним – конечно, пожалуйста.

А фотографии и фильм я посмотрю через двадцать лет. Марина, извини. Через двадцать лет любой боярский в старом кино похож на настоящего д’Артаньяна. Тем более что Савельев прислал Сереже эсэмэску, в которой назвал его «дорогой доченькой Катей» и обещал приехать в самое ближайшее время.

Двадцать лет – это очень даже ближайшее время. Посмотрим фотографии вместе.

Мы никогда не мыли вместе посуду

Мы никогда не мыли вместе посуду.

Вру. Мыли. В гостях. Я – упавшую вилку. Он – пепельницу. Он терпеть не мог переполненные пепельницы. Даже если это были консервные банки. Банки из-под шпрот. Он мыл их тоже. Вытирал вафельным полотенцем. Теперь не все знают, что такое вафельные полотенца. Их нерентабельно держать в приличных домах.

Надо же, я не заметила, кто и когда объявил войну вафельным полотенцам. Я не заметила. И пропустила полную и окончательную победу над ними и их союзниками – пепельницами в виде консервных банок из-под шпрот.

…Мы никогда не мыли вместе посуду, кроме этого случая. Не выносили мусор, не дрались из-за программы, которую «точно надо смотреть».

В общем, ничего такого. Ничего такого – важного, главного, настоящего – нас не объединяло.

Кроме времени. Кроме времени, которое впереди и которого много.

Хотя… У него времени больше, чем у меня. Но он говорит, что это физическое недоразумение (он родился на два года позже, чем я) легко устраняется демографическими законами. В том смысле, что мужчины умирают раньше.

Можно подумать, что его смерть может что-то изменить во времени, которое впереди.

Я с ним не спорю. Он вообще вундеркинд. Его кости, мозг и другие органы развивались так быстро, что в возрасте шести лет его приняли в наш 2-й «Б». Мне лично тогда было восемь. И я едва умела читать. Я так ненавидела книги, что меня можно было ими пытать. Я и фашистам собиралась об этом сказать. Что, мол, не надо мне под ногти иголки. Душите меня книгами. И может быть, я сдамся.

Фашисты, черная рука, гонка вооружений, гроб на колесиках – это были мои любимые детские страхи. Половина из них считались социально одобряемыми. О них даже говорили по телевизору. В программе «Время».

Он программу «Время» не смотрел.

Его звали Илья. Сейчас зовут Илья Сергеевич.

И он не смотрел программу «Время» не потому, что его звали Илья… Хотя в этом замечании что-то есть: тридцать три года пролежать на печи, потом встать и вставить пистон Соловью-разбойнику. «Не смотреть «Время» равно «лежать на печи».

Если не забуду, я обязательно скажу ему об этом. Если не забуду и если мы совпадем по фазе.

Потому что обычно одно из условий не срабатывает.

Получается черт-те что.

В одну из наших встреч мы столкнулись в туалете ресторана. То есть сначала сидели за столом большой-большой компанией – он с женой, я с мужем, еще три или четыре пары из нашего общего детства. Мы ели, пили и вели общий разговор. Я – с помидором без всего, он – с нашим общим другом и официантом о качестве коньяка «Хеннесси». У Ильи тогда появились первые лишние деньги. Но появились недавно. Поэтому тратить их хотелось вкусно, а на душе еще было жадно.

Я не люблю коньяк. И «Хеннесси» тоже.

Я и помидоры не люблю. Но часто толстею. Поэтому обычно я убеждаю помидор в том, что он – пирожное, потом крепко зажмуриваюсь и съедаю. Получается минус три килограмма в неделю.

Мы сидели за общим столом, но жили уже в разных городах. И даже в разных странах. Ресторан был по случаю его визита. Многие зачем-то хотели повидаться с Ильей.

А я не знаю, хотела ли…

Мне пора было домой. Собирался дождь, а у меня на балконе висели детские колготки. Розовые, девичьи. Потому что у меня дома была дочка. А в сумке – ее фотографии. Я думала: а вдруг он захочет их посмотреть? И скажет, что она похожа на меня, только в глубоком детстве. Что он помнит меня именно такой в момент нашей первой встречи…

Вот… Фотографии в сумке. Колготки на балконе. Дождь в перспективе. Если колготки не снять, то моей копии не в чем будет пойти в садик.

А жена Ильи была из дворянок. Она даже восстановила свою родословную, и ее приняли в Собрание. Дворянское.

Илья сказал, что это не очень дорого. Он красиво тратил свои первые деньги.

Что ему было до моих фотографий?

Домой мне надо было добираться двумя троллейбусами. Муж предлагал вызвать такси. Но мы оба знали, что «Баунти» – лучше, чем такси.

Перед дальней дорогой я зашла в туалет. Он был общий. Красивый, большой, но общий. Никаких девочек налево и мальчиков направо. Кабинки, правда, закрывались изнутри. А возле раковины стояла стиральная машина.

Илья тоже пошел в туалет. Сразу. Прямо за мной. Я хлопнула дверью кабинки перед его носом, немного постеснялась, а потом подумала – пустяки. За двадцать лет с момента первой встречи он должен был смириться с мыслью, что фарфоровых меня не бывает.

Я вышла из кабинки и помыла руки. Он сел на стиральную машинку и сказал мне: «Привет…»

И я сказала ему: «Привет…»

Он взял меня за запястье. Правой рукой за левую. Это такой специальный захват. В общем, даже объятие. Никуда не деться. Потому что его большой палец оказался у меня в ладони. А ладонь почему-то сама сомкнулась над ним. А потом Илья положил наши обнявшиеся руки себе на грудь. Моя ладонь раскрылась и тесно прижалась к нему. А он погладил ее по голове. Много-много раз.

У ладони нет головы? Да неужели? А еще чего у нее нет?

У моей есть. У моей ладони есть всё.

* * *

Ко всем своим вундеркиндовским недостаткам он еще был полукореец. А все думали, что полукитаец. Или вообще полуказах. Сейчас бы я сказала, что в детстве он был похож на латиноса. Или на индейца. В исполнении немецкого актера Гойко Митича. Китайцем или казахом его считали из-за фамилии Ким.

Как по мне, нормальная русская революционная фамилия. Коммунистический интернационал молодежи. Красиво даже. Но в качестве семейной фамилии она казалась мне неподходящей. Марина Ким. Слишком коротко и неясно.

Его первая жена из Дворянского собрания тоже не захотела стать Ким. И вторая не захотела. Третья пока думает, потому что она еще гражданская. И времени, которое впереди, у нее достаточно. Хотя и не так много, как у нас.

А еще Илья быстро рос. Он рос значительно быстрее всех своих штанов. Даже спортивных. Он мог бы стать красой и гордостью корейского баскетбола, потому что в баскетбол играют в трусах и их длина не имеет значения.

А длина брюк – имеет.

Кто бы стал ходить с мальчиком в коротких брюках?

Никто.

Поэтому мы с ним сидели. Он пересказывал мне содержание прочитанных книг. А я ему улыбалась. По-моему, это было честно. Я и на школьных дискотеках ему улыбалась и даже сидела рядом. Мы и целовались сидя. Но не часто.

Несовпадения по фазе начались с самого начала. Когда я хотела мороженого, у него всегда не хватало двух копеек, которые он бездумно тратил, чтобы помолчать мне из телефона-автомата. Когда у него хватало двух копеек (он сдавал бутылки, мы все тогда сдавали бутылки – это был самый распространенный детский бизнес), и даже двадцати двух, и еще плюс десять на кино, я обычно получала двойку и находилась под домашним арестом.

С поцелуями выходила та же нестыковка. Конечно, он был идеальным первым кандидатом на пробу процесса. В тех книгах, о которых он мне рассказывал, целовались бесконечно: граф Монте-Кристо с госпожой де Реналь, Жюльен Сорель с госпожой Бовари, всадник без головы с лошадью… В общем, я уже не помню, кто с кем. Не помню, просто знаю теперь… Теперь уже знаю…

Но это не важно.

Важно, что он не умел. Где бы ему было учиться? В химической лаборатории нашего университета? В шахматном клубе? На бесконечных олимпиадах школьников и школьниц, которые отличались от этих самых школьников только кроем одежды?

Мне пришлось пройти курсы с другими. Курсы первой любви, хождения в кино, чтобы держаться за руки, целования в подъездах… Расставания, конечно, тоже пришлось пережить. И разные душевные травмы, а еще соперниц, изменения прически и отношения к учебе. Имена соперниц сегодня не имеют решительно никакого значения. Зато на этой волне меня даже выбрали в комсомольское бюро. А Илью в бюро выбирали всегда. Еще с октябрятских времен. Не помню, какое у нас, у октябрят, было бюро, но было же… Как же это – дети, и без бюро?

Не знаю, что было раньше – курица или яйцо. Илья говорил, что яйцо. В смысле, идея… Но лично он одними идеями не ограничивался. И одну олимпийку привел прямо на школьную дискотеку. Ужас, конечно, на курьих ножках. Зато сразу были видны мозги. Он потом и других приводил. Тоже с мозгами, но без шампуня. И даже без детского мыла. Я тогда сразу поняла, что победа в олимпиаде равна немытью головы. И сказала об этом Илье.

– Как тебе не стыдно? – спросил он.

– Мне? – удивилась я. Ну настоящая же наглость – он привел, а мне же еще и стыдно!

– Марина, – сказал он.

– Что? – спросила я.

Ничего. Он меня поцеловал. Лучше, чем «курс первой любви». И лучше, чем «подготовительное отделение второй».

Я пожала плечами. Но мне почему-то стало грустно.

Илья танцевал с олимпийкой. И пошел провожать ее домой.

Я долго и сладко ссорилась в подъезде с одним мальчиком, имя которого тоже не имеет сегодня решительно никакого значения.

Той ночью я уже знала, что Илья мне обязательно позвонит. Я взяла в кровать желтый, заслуженно переплетенный изолентой телефонный аппарат и положила его под подушку.

Скоро-скоро. Может быть, прямо сейчас.

Илья никогда не обманывал моих ожиданий.

Он позвонил примерно через год.

В детстве «скоро-скоро» у нас наступало гораздо раньше, чем теперь.

* * *

В предпоследний раз мы встречались еще до вторых детей. У меня тоже уже были деньги. И одежка от Антонио Марраса. Один костюмчик и одна кофточка.

Была осень. Очень кстати для костюмчика. Осень без дождя. Горы желтых листьев. Я бы сказала «кучи», но это неромантическое слово.

В нашем городе листья по-прежнему жгли. И терпкий мужской запах костров смешивался с холодным полынным дыханием Ильи. Он пил абсент. Нет. Он предпочитал абсент, который присылали для него специально из Франции. Он возил с собой несколько бутылок. Возил в автомобиле, на яхте и маленьком личном самолетике.

С этим своим самолетиком он мог стать главным летчиком-истребителем Северной Кореи. И победить всех врагов. Но ему, наверное, было лень.

Он тогда был во второй раз не женат. Я – во второй раз не замужем. Кайф…

Нам обоим было больно. Мы очень не любили, когда нас бросали.

Мы постарели, ушли в бизнес, утратили бдительность и не успели хлопнуть дверью первыми.

Кроме того, розовые девичьи колготки у меня на балконе сменились джинсами «ниже трусов». Зато их стирала машина-автомат. В моей сумке снова были фотографии. А моя копия, на этот раз в подростковом варианте, отбыла в тур выходного дня. Смотреть ковыль. Я надеялась, что ковыль – это не конопля. И Илья уверил меня в том, что ковыль и конопля – это большая разница.

Он по-прежнему был вундеркиндом. И в его голове водились бесконечные километры твердых, точных и лишних знаний.

А ковыль спасал меня от проблемы дождя и забытых на балконе джинсов.

Я была свободна.

А его сын был моложе моей дочери на два года. В день рождения Илья купил ему пропуск в Дворянское собрание. Сергей Ильич, он же Сер Иль Ким, – потомственный российский князь. Прямо из Долгоруких. Он учился где-то в Англии.

Ну а где же еще?

В тот предпоследний раз была моя очередь. В нашей любимой ленинской польке «Шаг вперед, два шага назад» была моя очередь ставить ногу.

Мы с Ильей никогда не нарушали наших железных правил.

Только очень хотелось плакать. Приходилось пить вино мелкими-мелкими глотками и делать вид, что я борюсь с икотой.

Икота – удел сильных. И худых. Я ела пирожные, не уговаривая их в том, что они помидоры. И не чувствуя вкуса. Резиновые бисквиты с привкусом стирального порошка.

– Икота-икота, перейди на Федота, с Федота на Якова, с Якова на всякого, – сказал Илья.

– Может, ты наконец прекратишь? – возмутилась я. – Сил нет никаких.

– Ладно. – Он равнодушно пожал плечами. – А что прекратить?

– Прекратить мне сниться! – Я стукнула кулаком по столу. – У меня сейчас нет на тебя сил! Я не могу жить двойной жизнью. Мне надо разобраться с реальностью! Я встаю измотанная, искрученная…

– Ис… какая? – спросил он.

– Так да или нет? – строго спросила я.

– Конечно, нет.

– Тогда я прекращу! Я сама это прекращу. Вот.

– Нет, – испугался он, но быстро взял себя в руки. – Впрочем, со своими снами ты вольна делать все что хочешь. А с моими, уж позволь…

«Вольна». «Позволь». Етить-колотить-подпрыгивать. Дворянское собрание. Город Санкт-Петербург. Улица Рубинштейна. Мертвые заговорили.

Но я сыграла свою партию.

Шаг вперед.

Два назад.

Фотографии снова остались в сумке. И он забыл спросить, как я, где я, кто я и с кем…

Ну и ладно. Не лопнуть же мне было от любопытства. Я, конечно, гордая, но не до такой степени, чтобы не рассмотреть Сергея Кима, мать его и не мать его тоже. Илья становился сентиментальным. В его глубоко «от кутюрном» портмоне была предусмотрена фотогалерея. Наверное, кошелечек шили на заказ. Мне без разницы. Главная сила Ильи была в его постоянстве. Вторая, та, которая не мать Сергея Кима и вообще ничья не мать, была такая же олимпийка, как и первая.

В городе Санкт-Петербурге, видимо, были перебои с водой. Вся она, наверное, пошла на наводнения. Я не стала заострять на этом внимания.

Он сказал, что занимается синтезом белка. В промышленных масштабах.

Удивил.

Можно подумать, что чудо Интернета так и не посетило глубокую провинцию моей квартиры. Конечно, я знала, что он синтезирует этот дурацкий белок. Я даже могла бы встретиться с ним в колбасе, крабовых палочках и сосисках.

Но не встречалась. Потому что у нас было правило: встречаться друг с другом не часто. И друг с другом, и с белка́ми и прочими продуктами нашего распада.

– Ты думаешь, что я распадаюсь? – испугался Илья.

– Ну… Целым тебя назвать трудно.

– Гонишь…

Грубо. Старо. Здравствуй, школа. Вундеркиндам можно было бы почаще обновлять лексику. В период нашей предпоследней встречи модно было бы сказать «чёс чистый» (вариант – «не чеши»), «жесть» (с презрительной интонацией) и «та ладно!» (с выраженно простоватым пропуском звука «д»).

– Гоню, – согласилась я, чтобы не спорить по пустякам.

Осень пахла сама собой. Натурально и не обидно. В тот год она вообще пришла теткой без претензий. Пыталась, наверное, своей левитановской простотой уравновесить наш сюр критическим реализмом.

Можно подумать, что мы ее видели… Эту дурацкую осень.

Илья сказал, что он вычитал в книжке историю об одной фигне. Он назвал эту фигню по имени. Имя влетело в одно мое ухо и вылетело из другого. Кажется, из левого.

Дело не в имени, конечно, но что вылетело – жаль.

А фигня эта функционировала в душе каждого человека какой-то посторонней нам планеты. Она жила там (в душе, а не на планете) так тихонько, как будто спала. Но все дело заключалось в том, что она была. То есть даже в своем латентном состоянии она определяла тревоги и радости.

– Осмысливала? – спросила я.

– Нет. Была. Как рука. Вот часть человека, без которой он – ничто. Понятно? Дальше объяснять?

Я кивнула. Конечно, объяснять. Это ему в его тридцать два все предельно понятно. А мне, в мои тридцать четыре, – извините. Книги перестали быть для меня пыткой. Но не в части фантастики. Истории о посторонних планетах могли бы во мне уже не поместиться. Я же все-таки не корейка.

– Что непонятного, Марина? Ты для меня – вот эта фигня и есть.

Конечно, он не сказал «фигня». Он снова назвал имя… Но слово – не воробей. Раз вылетит – не поймаешь.

Я и не ловила.

Потом долго рылась в Интернете в поисках названия этой самой фигни. Я и сейчас иногда роюсь. Почти без азарта.

Но никак не могу найти.

Зато теперь я могу разговаривать с любителями фантастики. И даже люблю это дело. Я надеюсь, что кто-то из них тоже читал об этой планете. И значит, подскажет мне имя.

Кажется, оно начинается на букву «э».

* * *

В десятом классе у него была така-а-а-ая любовь… Такая огромная любовь…

Прямо как у меня.

Повторюшка тетя Хрюшка.

Только не знаю, кто из нас был повторюшка. Не помню.

Но у него все равно была больше.

Если бы такая любовь случилась у него в Корее, то там, а не в Китае, случился бы хронический демографический взрыв.

В общем, у них было все! И он хотел от нее детей. Только через две пятилетки. Или через одну.

И волосы у нее были чистые, и глаза. А на ночь она читала Фицджеральда. Надеюсь, что не вслух – прямо ему на ухо.

От счастья у Ильи выросли даже штаны. Выросли и размножились. Их стало две пары. Ну, кроме тех, в которых он продолжал ходить на школьные олимпиады. Кстати, в десятом (нашем выпускном классе) он не выиграл ни одной.

Зато он мне звонил каждый день. И почти каждую ночь. Предпочитал меня ночи, которая у Фицджеральда была нежна. Я думала, что мы шептались и шушукались, а оказалось, устанавливали правила. Например, я сказала: «Девочки никогда не должны звонить мальчикам первыми». Он согласился. Через полчаса в трубке что-то тренькнуло. Ким сказал: «Ой», – и посыпался в ухо короткими гудками. Я подумала: «А вдруг его убили?» – и тут же набрала «02». Но потом испугалась говорить с милицией и решила уточнить у него, точно ли умер. Я позвонила. Он сказал: «Ну что же ты? Девочки ведь не должны…»

Я бросила трубку. И с тех пор первая не звоню никогда. Но он усердно сует мне все свои номера телефонов (теперь у него много секретных) и настоятельно требует: «Будешь в Питере – обязательно».

Обязательно.

Но только мы с ним знаем, что девочки не должны делать это первыми.

Звонить – нельзя. Говорить – можно. Строго по очереди. Потому что если только он или только я – это вешалка, игра в одни ворота и насилие над личностью.

А если без очереди… Если мы станем говорить без очереди? Вместе? То что?

После выпускного сочинения он попросил руки у своей чисто вымытой сердечной подруги. Это была помолвка, отсроченная на пять лет. Все вундеркинды такие основательные или только этот? После института они должны были пожениться. Илья Ким и девица товарного вида, имя которой сегодня ни для кого уже не имеет значения.

Родители дали согласие. Вроде не корейцы, но какие-то точно шальные. Мои бы никогда не дали такого глупого согласия.

Они и не дали.

Я вышла замуж убёгом. Илья Ким был моим дружкой. Он ржал, как лошадь, наступая на мою фату.

У меня была фата. Несмотря на убёг.

– Ужас, – сказала я, отправляясь в подъезд, ведущий к брачному ложу.

– Ага, – согласился он, хотя в принципе это было не в наших правилах.

Потому что он был умнее меня в три раза. И я обычно говорила одни глупости.

Еще он сказал: «Эй». Прямо в спину. Как ножом. Я оглянулась.

Привет всем женам Лота.

Вот так раз оглянешься, потом всю жизнь – соляной столб.

С другой стороны, соляные столбы крайне полезны в хозяйстве: соскребешь с себя кусок кожи – улаживается куча продовольственных проблем. С пивом тоже хорошо. С текилой, если еще есть лимон.

– Вот есть всякая жизнь, – сказал он.

– Да, – согласилась я.

Теория о происхождении видов – это как раз то, что мне было нужно. Люблю на сон грядущий перелистать старину Энгельса и добряка Дарвина. Особенно перед брачными ночами.

– А есть ты. Понимаешь? Жизнь и ты – это то, что нельзя смешивать.

– Никому нельзя? – расстроилась я.

– Мне.

Ну и не было никакой ночи. И брака тоже не случилось. Мой первый муж был не дурак и не садист.

Мазохист он был. И буддист. И Плюшкин в вопросах сохранения сексуальной энергии. Подозреваю, что он хотел лечь в гроб с ни разу не надеванным писюном. Я вышла замуж за него позже. Через брак. В третий раз как в первый. Кстати, мой первый-третий муж очень даже хотел меня смешивать с жизнью. Зато он не смешивал с жизнью постель. То есть абсолютно.

…А вместо брачной ночи мы с Кимом сидели в беседке во дворе. Беседки, кстати, теперь тоже живут только в кино. И на глубоко охраняемых территориях всяких вилл и дач.

Если вы хотите спросить, кому мешали беседки, я отвечу… Я отвечу: «Мне!»

Видеть их не могу после всего этого.

А тогда могла. Я в ней, в беседке, и переоделась. У меня были с собой халат, тапочки, расческа и зубная щетка.

Сидели, курили, ржали, обсуждая, как он наступал на мою фату. Придурок настоящий.

Даже не поцеловались ни разу. Наверное, чтобы не смешивать.

На рассвете он мне сказал: «Теперь будет твоя очередь говорить. Да?»

И уехал в Питер. Учиться синтезировать белок.

А его девица с чистыми волосами вышла замуж. Наверное, назло.

* * *

Хорошо, что в компьютере есть калькулятор. Он меня очень успокоил. Потому что помог посчитать человеко-часы. Девять школьных лет, примерно сто девяносто девять дней в одном году, если без каникул, выходных и праздничных. Возьмем даже двести. Как бонус. По шесть часов каждый день. Это десять тысяч восемьсот часов. Плюс в среднем час в день на телефоны и просто поболтать. В среднем, конечно, можно взять и больше. Но я стараюсь себе не врать. Были же годы без единого звонка? Были. С другой стороны, были и целые четверти «белых ночей»? И как горло только выдерживало – столько болтать? В общем, еще три тысячи восемьдесят пять часов. (Я тут умножала не на двести, а на все триста шестьдесят пять. Потому что «в среднем» же? Что не ясно?)

Плюс еще во сне. Двадцать пять лет по шесть часов. Это тоже приблизительная цифра. Потому что, во-первых, не все ночи я спала. На Новый год я, например, никогда не сплю. И присниться мне в эту чудесную ночь физически невозможно. Мне, наверное, и позвонить в эту чудесную ночь нельзя. Потому что я всегда в гостях! Дома просто не застать…

А во-вторых, иногда же мы ссорились. Он уходил. Хлопал дверью. Объявлял мне бойкот. Уезжал в командировки. Снился другим теткам. Прятался от налоговой. Перепивал. Болел. Один раз у него была даже маленькая кома. В общем, всяко.

И получается (это если без високосных лет) еще пятьдесят четыре тысячи семьсот пятьдесят часов.

Дневные переброски сигналами я не учитываю. Потому что я не уверена, установлена ли обратная связь. День – это столько забот, что сигнал может быть просто случайным. А случайности я не считаю. Я их честно списываю на погрешность, хотя, опять же в среднем, полчаса в день – это было бы еще двадцать семь тысяч триста семьдесят пять.

Если мы проживем семьдесят лет, а вся эта байда кончится уже сегодня, то и тогда выйдет, что вместе мы провели одиннадцать процентов всего своего земного присутствия.

А?

* * *

Его вторым ребенком была девочка. Догадайтесь, как он ее назвал.

Правильно. Белла. А как еще мог назвать свою девочку человек, всю жизнь синтезирующий белок?

Беллу рожали в Соединенных Штатах Америки. Это очень удобно в плане гражданства.

Но лично я, если бы у меня была возможность, рожала бы в Ирландии. Там такая же схема автоматического гражданства. Но Ирландия – не Америка. Она лучше. Хотя бы потому что меньше.

А Белле в Соединенных Штатах купили дом. Потому что девочка с рождения полюбила плавать. Особенно в бассейнах.

Белла Ким. Почти как Бела Кун – пламенный венгерский герой революции и Гражданской войны.

Мой второй ребенок был мальчик и тоже герой. Я купила его у одной тетки в переходе.

Если бы Илья ходил через переходы, а не летал самолетами, он бы тоже купил.

Трудно было удержаться. Потому что для перехода мальчик был «не кондиция». Несмотря на свои три с половиной года, он сильно отставал в развитии и не мог жалостно гундосить: «Дайте на хлебушек». Хозяйка мальчика сама купила его по случаю – у одного инвалида афганской войны. Она же не знала, что он такой «кот в мешке» и одновременно «свинья неблагодарная». А вернуть его и получить свои деньги никак не получалось – инвалид афганской войны поехал на заработки в Москву.

Мой муж, буддист, сказал, что мы небедные люди и можем себе позволить. И вообще, деньги просили маленькие. Но даже если бы и большие.

Мои друзья и родственники, имена которых не имеют решительно никакого значения, а также родители и коллеги по работе категорически не советовали. Предупреждали и отговаривали. Предлагали сдать его «куда следует» и не заморачиваться, потому что наследственность, явное отставание в развитии, в перспективе – выраженные преступные наклонности и убийство нас топором.

Почему топором? Они, наверное, считали, что отставание в развитии не позволит моему сыну совладать с пистолетом.

На балконе по-прежнему сушились джинсы «ниже трусов». Долгая какая-то оказалась мода, особенно в пересчете на человеко-часы. Зато их обладательница, моя точная копия в юности (фотографии по-прежнему в сумке), сказала, что на веревках отлично поместятся пацанячьи колготки и тогда джинсам не будет так беспредельно скучно. И что травить американские штаны одиночеством – это настоящее извращение. И еще она сказала, что с последствиями урбанизации надо уметь примиряться: раньше детей находили в капусте, теперь – в переходе. А разницы – никакой.

* * *

В последний раз… Или надо думать как летчики – «в крайний раз»? В общем, в тот раз, когда была моя очередь, мы встречались в Вене.

И не ой-ой-ой…

Наш общий друг жил в Вене. И по месту жительства праздновал промежуточный юбилей.

Он вообще часто праздновал промежуточные юбилеи, чтобы «не умереть, не повидав вас всех перед уходом». Обычно мы виделись с ним через видеокарту компьютера. Даже выпивали – и так, по карте, и просто по телефону. По телефону он мне и сказал, что будет Ким.

Нет, он сказал, что будет Ким и не будет жены другого нашего одноклассника. Она погибла при взрыве на дискотеке в Израиле. А еще грядущий именинник сказал, что будет Ким, но не будет нашего старосты, которого в десятом мы выбрали комсоргом, наверное, для того чтобы он оценил мое изменившееся отношение к учебе и заслуженно ввел меня в бюро. Он умер во сне от инфаркта прямо в своем навороченном стоматологическом кабинете в городе Сан-Франциско. И еще не будет нашей общей подруги, она училась в параллельном, а лет пять назад так удачно вышла замуж за какого-то шейха, что теперь разговаривает только через губу, закрытую паранджой и исключительно на арабском языке.

Все это, видимо, и было поводом для промежуточного юбилея.

Сорок два года. Четыре и два будет шесть. А «6» – очень круглая цифра. Во всяком случае, на вид.

Впрочем, с поводом я была, наверное, согласна.

…Мы снова не мыли вместе посуду. Кто бы нас пустил на кухню ресторана «Бейм Новак», единственную в мире кухню, где способны приготовить запеченную летучую мышь? Ладно бы только приготовить. А поймать?

Именинник тихо и уютно спал, сложив голову прямо на стол. Он, кстати, так и не смог притронуться к этой летучей мыши. Зачем мы ее только заказали? Чтобы уютно прикорнуть у ее жареного хвоста?

Других гостей, кроме нас с Кимом, не было. Зато у меня был билет на автобус. Я приехала в Вену на автобусе и на нем же собиралась вернуться домой. Я люблю экстремальный туризм.

И не люблю, когда моя очередь.

В самый первый раз, через год после «свадьбы убёгом», когда была моя очередь, я едва не опозорилась.

За тот год, что мы учились и не виделись, а только изредка разговаривали по телефону – раз в три дня, не чаще (на чаще не хватало стипендии), – за тот год у меня накопилась масса вопросов абсолютно дурацкого содержания. Например, едят ли корейцы корейку и корейскую морковку, болеют ли корью каким-то особенным образом, кого корят и что под этим подразумевается, считаются ли четверть-корейские дети настоящими потомками Ким Ир Сена или три четверти славянской крови начисто лишают их этого права. Еще я хотела спросить, скоро ли мы будем окончательно и бесповоротно вместе.

Ну и спросила. Потому что у меня рот до ушей, хоть завязочки пришей. Вот действительно: были бы завязочки, я бы успела понять, что на такие вопросы распространяется правило «девочки не должны…».

Я спросила, он ответил.

Так, мол, и так. Времени, которое есть у нас впереди, много. И даже очень много. Оно буквально все наше. И больше ничье. Так что, куда спешить?

Конечно, у вундеркиндов свои, особые отношения со временем.

У простых людей – свои.

Опытным путем я тотчас же опровергла его теорию.

Вышла себе замуж, думая, что нашего времени больше нет.

Ага…

* * *

Потом, когда наступила его очередь, многое прояснилось. Например, если бы я приехала в Питер, то где бы мы жили? И на что? На какие такие шиши? Что бы мы ели? А пили? Пили – это очень важно. Илья сказал, что если без еды человек еще может прожить от месяца до трех, то без воды погибает буквально на третьи сутки.

Он, конечно, не подумал, что мы могли бы пить воду из луж. Абсолютно бесплатно.

Еще прояснилось, что он не уверен, что мною вообще можно овладеть.

Тоже странно – марксизмом, например, овладели даже самые отсталые слои, а я ведь гораздо удобнее, чем марксизм.

И еще он сказал, что я такая непредсказуемая, что могу помешать процессу синтеза белка и вообще его карьере. Он так и сказал: «Если ты, то все другое – мимо».

А другое же тоже – важно.

Я его понимала. Почти… Потому что как раз ожидала свою точную копию, думая почему-то, что это будет мальчик. Такая глупость… Хотя живота еще не было видно, я все время говорила ему: «Только ты, дружище, а все остальное – мимо». Какое мне дело было до всего остального? Все остальное, в случае чего, можно было подшить после.

…В общем, после «моих очередей» нам всегда было о чем поговорить. До полной разрядки международной напряженности. Но с каждым годом разговаривали мы всё меньше и меньше.

О чем говорить, если ничего не менялось?

Ничего…

– Ты взяла мальчика? – спросил Илья, глядя в свою малюсенькую чашку кофе.

– Мальчика, – обрадовалась я. В сумке у меня были фотографии. Одной рукой я уже нащупала конверт, чтобы быстро достать. Кажется, левой.

– Генетика – наука точная, как приговор. Отклонения могут быть самыми разнообразными, уродливыми и страшными.

Я кивнула. У моего мальчика уже были отклонения. Мне и воспитательница в детском саду об этом сказала. Но деликатно. Сейчас, когда всё за деньги, можно рассчитывать на деликатность.

Она такая внимательная оказалась, эта воспитательница. Я думала, она не заметит. Все-таки в группе еще двадцать два ребенка.

Но не все воруют.

То есть не все воруют жареную рыбу. Многие берут домой машинки, карандаши, чужие тапочки, заколки в волосы. Но у меня мальчик, ему заколки в волосы не нужны.

Ему нужна жареная рыба. Он ворует ее из собственной тарелки и еще меняет на компот, печенье и леденцы у некоторых других мальчиков. Но только у тех, которые жареную рыбу не любят.

Не любят так, как люблю ее я.

– Ты же не знал, что я люблю жареную рыбу? – так, чисто на всякий случай, уточнила я у Ильи.

– Нет. А что? При чем здесь рыба? – Он очень ласково смотрел на меня. Очень… Даже страшно…

Ни при чем. Просто мой мальчик заворачивал эту несчастную рыбу в бумажную салфетку.

Совершенно невозможно было отодрать. Если только отмыть под струей горячей воды?.. Но кто же станет мыть жареную рыбу? Я ела ее прямо с бумагой.

И успокоила воспитательницу: я сказала ей, что теперь мы воруем вместе. Что я – заказчик. И снабжаю исполнителя полиэтиленовыми пакетиками, и за свои салфетки она может быть теперь совершенно спокойна. Они очень невкусные.

Теперь воспитательница держит нашу рыбу в холодильнике.

Кто бы мог подумать, что эти вот генетические отклонения могут быть не только самыми разнообразными, но и передаваться воздушно-капельным путем?

Бедная воспитательница.

– Марин… – сказал Ким. – Марин…

* * *

«Марин» и еще «Маринка» – это крайний случай. Это из категории «нельзя». Девочки не должны… И мальчики не должны тоже…

Это стратегические запасы нежности.

Мы не называем друг друга по имени. Один или два раза… Может быть, три. Если на двоих…

Значит, этот – седьмой.

Я не умею считать?

Да. Я не умею. Я же не вундеркинд.

Мы не называем друг друга по имени.

Перебирая буквы, можно не сдержаться и задохнуться.

И это… Очень много лишнего. Шесть букв – мои. Четыре – его. В среднем – пять. Мы же не можем сказать друг другу так много лишнего.

Мы… боимся. Да?

Мы не называем друг друга по имени, потому что в имени – тысячи страниц и миллионы слов, которых никогда и ни при каких обстоятельствах мы друг другу не скажем.

От имени можно дрогнуть.

Прямо сильно.

До инфаркта. Со смертельным исходом.

Правда, он настаивает на инсульте. Наверное, потому что рассчитывает получить свою дурацкую Нобелевскую премию хоть тушкой, хоть чучелом. В смысле – в инвалидной коляске.

– Марин… – почти простонал Ким.

– Что? – Я уже минут пять не дышала. И могла не дышать еще целую вечность. Вот зачем мне тогда было дышать? В таком состоянии я могла бы стать Ихтиандром и собрать все жемчужины со дна морского.

Я еще подумала: «А потом мне зачем дышать, после этого вот «Марин»?» Но это так… Случайная вышла мысль. Если б только глупая, а подлая какая…

– Ты с ума сошла! А документы? Вы же, сто процентов, купили ему липовые документы? А болезни? А дурная наследственность? Эпилепсия? Наркозависимость? А с липовыми документами и липовой медицинской картой ты же его нигде не вылечишь! Вас же никуда в приличную страну не пустят!

– Придурок настоящий, – ласково сказала я. – А Монте-Кристо? Монте-Кристо, о котором ты прожужжал мне все уши в двух томах? У него какие были документы? Не липовые? А медицинская карта? И пускали его везде как миленького! В лучшие дома Европы! И на прочие сопредельные территории…

– Остров Монте-Кристо не имел сопредельных территорий, – сказал Илья.

– Тем более.

– Детей нельзя покупать в переходах. Им там не место!

– Правильно.

– Неправильно!

– Да. Неправильно, – согласилась я. – Детей вообще нельзя покупать. Просто так получилось, что у нас теперь все продается. Практически…

– Ты не понимаешь! Ты правда не понимаешь? Сейчас очень строго проверяют. Тебя не выпустят с ним. И мы не сможем… Быть… Никак. Быть вместе… Верни его назад, пока не поздно, а?

Варианты ответа. Первый: «Поздно!». Второй: «Куда? В переход?». Третий: «Придурок настоящий…». Четвертый: «Я лейтенантов на маршалов не меняю. Я вообще никого ни на кого не меняю».

Пятый – самый лучший: встать и уйти на автобус. И пусть сами платят за мышь. Кстати, это, кажется, совсем не мышь… То есть если не знать, то и не мышь. А платили мы всегда каждый за себя. Как в Европе и Америке.

Я встала и пошла.

А Илья заплакал.

Ужасным клокочущим звуком в каждой из шести моих букв.

Натуральный плачущий кореец, похожий на сильно располневшего немецкого индейца Гойко Митича.

Нечестно…

Он не плакал, когда я выбросила в урну привезенное из Питера обручальное кольцо для свадьбы «когда-нибудь». Он не плакал, когда я сидела с ним и его ожоговой комой в славном городе Черкассы.

Почему Черкассы? Там был химзавод, на котором синтезировали его белок. Завод от белка взорвался. А меня принесло в Черкассы совсем не взрывной волной, а очень даже поездом. Очень плохой туалет был в вагоне.

Он не плакал, когда сказал мне: «Все кончено. Я женюсь». Так, всхлипывал только.

Он не плакал, когда мы не мыли вместе посуду. Просто молча простояли всю ночь возле раковины на кухне. Я с вилкой в левой руке, он с пепельницей в правой. Зато плечом к плечу. Тело к телу. Иногда он целовал меня в макушку. И волосы у меня были абсолютно чистые. Кто после этого скажет, что мы не были близки?

Ага…

Но я встала и ушла. На свой рейсовый автобус «Вена – Львов». Во Львове у меня пересадка.

Я знала, что он никогда в жизни не побежит вслед.

Он и не побежал.

* * *

Думаете, что это всё?

Я тоже думала. Минут пять – семь.

Ладно, вру. До самой польской границы я думала, что это – всё.

Гитлер и Ким – капут.

До свидания, корейский летчик-эгоист.

Нет, прощай! Прощай навсегда… Прощай навсегда, потому что ты ладно бы придурок, но ведь на самом деле – настоящий.

И я никогда и никому не позволю…

Вмешиваться. В мою жизнь.

(Жизнь же – отдельно, а я – отдельно? Надо же верить в то, что сам говоришь! Или помнить…)

И никто не может овладеть.

И особенно нарушать очередь. Не надо…

И вообще.

Вот зачем было нарушать очередь? Я же приготовила свои слова. Их было совсем немного. Три…

«Иди на фиг» – это тоже три слова. Но я хотела сказать другие слова. Раз в тридцать пять лет-то можно.

Ну ладно, раз в тридцать четыре…

Но я бы в жизни их не сказала. Лопни, но держи фасон. Какой фасон? А?

Молодец Ким. Он правильно нарушил очередь. Вундеркинд – одно слово. Хотя и придурок. Настоящий.

…Это я так всхлипываю.

Разношу точки навзрыд. Так смешно получается. Если бы кто-нибудь это слышал.

Ага…

В этом году его выдвинули на Нобелевскую премию. Но не дали.

Может, из-за морального облика? Или корейцам решили в этом году вообще не давать? Господи, а им-то за что?

Моя очередь…

Опять моя очередь…

На Новый год по-прежнему ночую в гостях. Дома меня не застать.

А в другие дни я не жду чуда. Совсем.

Я не жду, оно не происходит. Бойкот так бойкот. Хотя можно было бы уже и присниться. Особенно если так трудно позвонить.

Ничего. У меня же двойной ход. Двойной удар.

Главное, чтобы он пришел в пиджаке. Пришел. Приехал, прилетел, приплыл – не важно.

Мне нужны лацканы. Широкие, качественные, крепкие лацканы.

Им очень не повезло. Я схвачу их обеими руками. Вцеплюсь и повисну. Вот почему нужна крепкая ткань.

«Эй, – я скажу. – Эй».

И плевать, что мы не называем друг друга по имени. Пусть это будет десятый раз. Или какой?

Я скажу: «Эй, Илюха, мы никогда не сможем быть вместе? Да? Ты точно в этом уверен?»

Вот тут я сделаю паузу и добавлю: «А сейчас мы, по-твоему, как? Если это называется «не вместе», то я лично съем треуголку твоего графа Монте-Кристо».

Ладно, не Монте-Кристо.

Мюнхгаузена.

И не графа, а барона.

Ага…

Content

Елена Стяжкина
Всё так (сборник)

Очень гуманитарные науки Роман в пяти новеллах и паузе вместо эпилога

Божьи одуванчики

Пятая часть

Двойняшки

Анонимка

Суффиксы

Пауза вместо эпилога

Всё так

Одиннадцатого августа утром и вообще

Мы никогда не мыли вместе посуду