Леонов Леонид Максимович

Нашествие

Леонид Леонов

Нашествие

Пьеса в четырех действиях

Действующие лица:

Таланов Иван Тихонович, врач.

Анна Николаевна, его жена.

Федор, их сын.

Ольга, их дочь.

Демидьевна, свой человек в доме.

Аниска, внучка ее.

Колесников, предрайисполкома.

Фаюнин Николай Сергеевич, из мертвецов.

Кокорышкин Семен Ильич, восходящая звезда.

Татаров, Егоров, люди из группы Андрея.

Мосальский, бывший русский.

Виббель, комендант города.

Шпурре, дракон из гестапо.

Кунц, адъютант Виббеля.

Старик.

Мальчик Прокофий.

Паренек в шинелке.

Партизаны, офицеры, женщина в мужском пальто, официант, сумасшедший, солдаты конвоя и другие.

Действие происходит в маленьком русском городе в дни Отечественной войны.

Действие первое

Низенькая комната в старинном каменном доме. Это квартира доктора Таланова, обставленная по моде начала века, когда доктор лишь начинал свою деятельность. Влево двустворчатая дверь в соседние комнаты, с матовыми стеклами до пояса. Простая девичья кровать и туалетный столик, отгороженный ширмой в углу. Уйма фотографий в рамочках, и над всеми главенствует одна — огромный портрет худенького большелобого мальчика в матроске. В широком среднем окне видна черная улица провинциального русского городка с колокольней вдали, на бугре. Сумерки. Анна Николаевна дописывает письмо на краешке стола; на другом его конце Демидьевна собирает обед.

Демидьевна. А ночью тараканы с кухни ушли.

Нетерпеливый жест Анны Николаевны.

От немца бегут. Послушала бы на улице-то.

Анна Николаевна. И все-то ты в дом тащишь. То подкову битую, то слух поганый.

Стучат в дверь.

Демидьевна. Войди. Кто еще там ломится?

Кокорышкин (просунув голову). Это я, извиняюсь, Кокорышкин. Нигде Ивана Тихоновича застать не могу.

Анна Николаевна. У него операционный день сегодня. Скоро вернется. Пройдите, подождите.

Кокорышкин. Ничего, я тут-с.

И дверь закрылась.

Анна Николаевна. Кокорышкин!.. Чудак какой!

Она идет за ним и приводит его, упирающегося. Это подслеповатый неопределенного возраста человек в пальтишке с чужого плеча.

Кокорышкин. Тогда уж дозвольте не раздеваться, в домашнем виде я. Мне и дела-то — только бумаги подписать.

Демидьевна. Приткнись и не мешай. Письмо Федору Ивановичу пишем.

Кокорышкин сел, кашлянул разок и замер с папкой на коленях.

Точно с ума повскакали. Боровков всем домом укатил. Наверху тетка сидит, самовар держит. Уезжают люди-то.

Анна Николаевна. Никто никуда не уезжает. Спроси вон Кокорышкина, он все знает.

Кокорышкин (привстав). Точно. Уезжают-с.

Анна Николаевна. Сейчас звонил Колесников и ничего не сказал. А уж ему-то, как председателю райисполкома, было бы известно.

Кокорышкин. И он уедет-с.

Анна Николаевна. И пускай едут. (Склоняясь над письмом.) И перестань бубнить, Демидьевна.

Демидьевна. Мне бубнить нечего… а вещи закопать, пока земля не задубенела, это всякий скажет. (Кокорышкину.) У Аниски три рубахи исподних забрали. Ленточка сверху лежала, стираная, косу заплетать… и на ту польстились.

Кокорышкин. Это которая же Аниска?

Демидьевна. Внучка, даве из Ломтева, от немцев, прибежала. За сорок верст пешком махнула. Значит, сладко!

Кокорышкин сочувственно почмокал и снова замер.

Еле чаем отпоила, дрожмя девка дрожит. Сейчас за сахаром послала постоять. Уж такова-то ласкова у меня: всё баушка да баушка… (Анне Николаевне.) Я ее на сундучке пристроила. Она и полы нам помоет и постирает что.

Анна Николаевна. Конечно, пускай отдохнет. (Закончив письмо.) Ломтево! Там Иван Тихонович работу начинал, Федя родился, на каникулы туда приезжал. Как все обернулось!

Демидьевна. Пиши, пиши, обливай его материнскими слезами. (С сердцем взглянув на портрет мальчика.) Может, хоть открыточку пришлет!

Анна Николаевна (заклеивая конверт). Последнее! Если и на это не откликнется, бог с ним. (Стеснительно, сквозь полуслезы.) Извините нас. Мы к вам так привыкли, Кокорышкин.

Кокорышкин. Сердечно понимаю. (С чувством.) Хотя сам по состоянию здоровья детей не имел… однако в мыслях моих всем владел и, насладясь, простился… (Коснувшись глаз украдкой.) Не встречал я их у вас, Федора-то Иваныча.

Анна Николаевна. Он в отъезде… Закрывай окна, Демидьевна, скоро самолеты полетят.

Кокорышкин. И давно они в этом самом… в отъезде?

Анна Николаевна. Три года уже… и восемь дней. Сегодня девятый пошел. (Со вздохом.) Внезапность… непонятная.

Демидьевна. Незадачник он у нас.

Анна Николаевна. Он вообще был хилого здоровья. Только нянька его и выходила. А добрый, только горячий очень был… (Поднявшись.) Кажется, Иван Тихонович вернулся.

Демидьевна закрыла окна фанерными щитами, включила свет и вышла к себе на кухню. С портфелем, в осеннем пальто и простенькой шляпе, вернулась с работы Ольга. Минуту она, щурясь, смотрит на лампу, потом произносит тихо: «Добрый вечер, мама» — и проходит за ширму. И вот тревога улицы вошла в дом вместе с сыростью на ее подошвах. Раздевшись, Ольга бездумно стоит, закинув руки к затылку.

Разогреть тебе или отца с обедом подождешь?

Ольга. Спасибо, я в школе завтракала.

Анна Николаевна (заглянув к ней). Ты чем-то расстроена, Оленька?

Ольга. Нет, тебе показалось. (Достав из портфеля кипу тетрадей.) Устала, а надо еще вот контрольную просмотреть.

Анна Николаевна. А почему Оленька в глаза не смотрит?

Ольга. Так. Давеча войска мимо школы шли. Молча. Отступление. Ребята сидели присмире-евшие. И сразу как-то пусто стало… даже собаки затихли. (Очень строго). На фронте плохо, мама.

Анна Николаевна. Когда же… случилось-то?

Ольга. Прошлой ночью. Они ударили танками в обход Пыжовского узла и вышли клином на Медведиху. К Колесникову по дороге забежала: бумаги жгут.

Кокорышкин. Копоть везде летает, точно черный снег идет. Тяжелое зрелище!

Ольга. Простите, я вас и не заметила, Кокорышкин.

Кокорышкин (жестко). Их бы теперь проволокой окружить да артиллерией всех и уничтожить.

Ольга. Легко нам, в тылу, судить о войне. А там…

Анна Николаевна. А еще что случилось, Оленька?

Та молчит.

Вы не обедали, Кокорышкин? Идите на кухню. (В дверь.) Демидьевна, покорми Кокорышкина.

Кокорышкин. Балуете, растолстею я у вас, Анна Николаевна.

Он уходит. Мать выжидательно смотрит на дочь.

Ольга. Только не пугайся, мамочка… он жив и здоров. И все хорошо. Я сейчас Федю видела.

Анна Николаевна. Где, где?

Ольга. На площади… Лужа большая, и рябь по ней бежит. А он стоит на мостках, нащурился во тьму, один…

Анна Николаевна. Рваный, верно, страшный, в опорках… да?

Ольга. Нет… похудел очень. Только по кашлю его и признала.

Анна Николаевна. Давно приехал-то?

Ольга. Я не подошла, я из ворот смотрела. Потом домой кинулась предупредить.

Анна Николаевна. Что же мы стоим здесь… Демидьевна, Демидьевна!

Демидьевна вбежала.

Демидьевна, Федя приехал. Собирай на стол, да настоечки достань из буфета. Уж, верно, выпьет с холоду-то. Дайте мне надеть что-нибудь, я сбегаю. А то закатится опять на тыщу лет…

Демидьевна. Коротка у тебя память на сыновнюю обиду, Анна Николаевна.

Ольга (за руки удержав мать). Никуда ты не побежишь. Сам от нас ушел, пусть сам и вернется. (Слушая тишину.) Кто-то у нас в чулане ходит.

Они прислушиваются. Жестяной дребезжащий звук.

Корыто плечом задел. Верно, больной к отцу, впотьмах заблудился.

Демидьевна (шагнув к прихожей). Опять двери у нас не заперты.

Анна Николаевна. Не надо, я сама запру.

Она выходит, и тотчас же слышен слабый стонущий вскрик. Так может только мать. Затем раздается снисходительный мужской басок: «Ладно, перестань, мать. Руки-ноги на местах, голова под мышкой, все в порядке!»

Демидьевна. Дождалася мать своего праздничка.

На пороге мать и сын: такая маленькая сейчас, она придерживает его локоть — тому это явно неприятно. Федор — высокий, с большим, как у отца, лбом; настороженная дерзость посверкивает в глубоко запавших глазах. К нему не идут эти франтовские, ниточкой, усики. Кожаное пальто отвердело от времени, плечо испачкано мелом, сапоги в грязи. В зубах дымится папироска.

Федор (избавившись от цепких рук матери). Здравствуй, сестра. Руку-то не побрезгуешь протянуть?

Ольга (неуверенно двинувшись к нему). Федор! Федька, милый…

Смущенный ее порывом, он отступил.

Федор. Я, знаешь, простудился… в дороге. Не торопись.

И вдруг яростный приступ кашля потряс его. Папироска выпала на пол. Ольга растерянно подняла ее в пепельницу. Он приложил ко рту платок, потом привычно спрятал его в рукав.

Вот видишь, какой стал…

Анна Николаевна. У печки-то погрейся, Феденька. У нас печка горячая. Стаскивай кожу-то свою. Давай я ее повешу.

Федор. Ладно, я сам. (Нетерпеливей.) Пусти же, я сказал.

Мать стала еще меньше, попятилась. Он ставит пальто торчком у двери на полу.

Не по чину на вешалку-то, постоит и так. (Пригрозив пальцем, как собаке.) Стоять. (И только теперь, вместо приветствия.) А постарела, нянька. Не скувырнулась еще?

Ни один мускул не шевельнулся на лице Демидьевны.

Анна Николаевна. Оля, ты займи Федора… я пока закусочку приготовлю. (Федору робко.) Без ужина не отпустим тебя.

Ольга. Демидьевна приготовит, мама.

Демидьевна. Не трожь, дай ей руки-то чем-нибудь занять.

Анна Николаевна торопится убежать с закушенными губами.

Ольга. Видимо, тюрьма все в тебе вытравила, даже чувство к матери. Мог и помягче с нею… Она хорошая, консерваторию для нас с тобой бросила, а какую ей карьеру пророчили!

Без ответа Федор обходит комнату, с боязливым любопытством касаясь знакомых вещей.

Федор. Все прежнее, на тех же местах. (Открыл пианино, тронул клавишу.) Мать еще играет?

Ольга. Редко… Даже не написал ей ни разу. Стыдился?

Молчание

Или срочным делом занят был?

Федор. Вот именно: через болото, тысячеверстное, трассу вели… по самый подбородок. (С усмешкой.) Так что буквально по горло занят был.

Ольга с тревогой смотрит, как мимоходом, остановившись возле своей фотографии на стене, брат машинально воспроизводит ту же позу, с тем же наклоном головы, что и на портрете.

Все мы бываем ребенками, и вот что из ребенков получается. (Не оглядываясь, няньке, через плечо.) Чего, старая, уставилась?.. даже в спине щекотно.

Демидьевна. Любуюсь, Феденька. Уж больно хорош ты стал!

Ольга. И у тебя нечего сказать нам? Срок твой, по крайней мере, кончился?.. значит, вчистую вышел?

Федор. Не беглый, не трусь, не подведу.

Непослушными пальцами, из холщового мешочка на груди он достает — в осьмушку, на плохой бумаге и с расплывшимся лиловым пятном — отпускной документ и, как бы защищаясь им, издали показывает сестре.

Ольга. Ты зря со мной так, ведь я сестра тебе, Федор… Посиди с ним, Демидьевна, я пойду маме помочь.

Она уходит с опущенной головой, и в ожидании последнего натиска Федор медленно оборачивается лицом к няньке.

Демидьевна. Ну, всех разогнал… теперь, видать, мой черед. Давай поиграемся, расправь жилочки-то… Да глазом-то не замахивайся! Береги силу: скоро папаша с работы воротятся.

Усевшись на стул посреди, Федор бережно прячет назад драгоценное удостоверение, потом одергивает слишком короткие ему, как из стирки, рукава пиджака.

Чего зубы-то щеришь, не волки мы. Перед людьми согрешил, люди тебя и наказали… Война опять же, малые ребята жизни не щадят, с горем бьются, а он все в сердце свое черствое глядит. Уж поделись грешком с нянькой-то, разгони страх. За что взяли-то, в самые болота рассибирские загнали?

Молчание.

Совестно, так шепотком… облегчи душу. Подрался сгоряча, девчонку обидел по пьяному угару ай чужое что без спросу взял?

Молчание.

Уж тайком-то и богу намекала, прибрал бы тебя, скорбного да бесталанного… ан нет! (С горьким смешком.) И ведь что: в ту пору, пальто племяннику, семисезонное, обыденкой у бога вымолила, а про тебя не дошла до уха божия моя молитва. (Еле слышно.) А то, бывает, словцо неосторожное при плохом товарище произнес? Разомкни уста-то, Феденька!

Федор. Они у меня, нянька, самым главным железом запечатаны. Только верь мне: народу моему я не вор… (Поежившись.) Продрог шибко, на всю жизнья теперь продрог.

Демидьевна. То-то, продрог. Тебе бы, горький ты мой, самую какую ни есть шинелишку солдатскую. Она шибче тысячных бобров греет. Да в самый огонь-то с головой, по маковку!

Федор. Не возьмут меня. (Тихо и оглянувшись.) Грудь у меня плохая стала.

Демидьевна. А ты попытайся, пробейся, поклонись.

Заглянула Аниска; ей лет пятнадцать, на ней цветастое платьице и толстые полосатые шерстяные чулки. Она робеет при виде незнакомого человека.

Входи, девка, не робей. Мы тута не рогатые.

Аниска. Я, бабушка, сахарок принесла.

Демидьевна. Положь на буфет, умница. Носом не шмыгай, сапогами не грохай, люди смотрят.

Благоговейно, на цыпочках, в вытянутых руках Аниска относит пакетик. У нее так светятся глаза и горят с холоду щеки, такая пугливая свежесть сквозит в движеньях, что нельзя смотреть на нее без улыбки. Лицо Федора смягчается.

Не признаёшь?

Федор. Важная краля. Кто такая?

Демидьевна. А помнишь, кубарик такой по двору в Ломтеве катался, спать тебе не давал? Она, Аниска. Ишь вытянулась. От немцев убежала. (Аниске.) Поздоровкайся, это Федор Иваныч, сын хозяйский. Он из путешествия воротился.

Аниска кланяется, облизывая губы. Федор недвижен.

Федор. Чего смеешься, курносая?

Аниска. Это я не смеюсь. Это у меня лицо такое.

Демидьевна. Ты поговори с ней, она у меня на язык-то бойкая.

Федор (не зная, о чем спросить). Ну, как немцы-то у вас там?

Аниска. А чево им! Ничево, живут.

Федор. В разговоре-то они как, обходительные?

Аниска. Ничего, в общем обходительные. Что и взять надоть — всё на иностранном языке.

Федор (Демидьевне). Все ребята в Ломтеве приятели мне были. У длинного-то Табакова, поди, уж и дети. Много у него?

Аниска. Трое, меньшенькому годок. (Оживясь, Демидьевне.) Забыла тебе сказать, баушка… Как повели его с Табачихой на виселку, шавочка ихняя немца за руку и укуси. Аккуратненькая така была у них собачка, беленькая! Так они шавочку рядом с хозяйкой вздернули… (Содрогнувшись, как от озноба.) Видать, уж и собаки воюют.

Федор (угрюмо). Та-ак… А Статнов Петр?

Аниска. Этот с первочасья в леса ушел. В баньке попарился напоследок и баньку спалил. И парнишку увел с собой, из шестого класса. Прошкой звать.

Федор улыбнулся на ее певучие интонации.

А ты чево смеешься, путешественник?

Федор. Так, смотрю на тебя: смешная. Кабы все люди такие были!

Ольга, приоткрыв дверь, произносит одно лишь слово: «Отец». Все приходит в движение. Демидьевна отставляет стул, Аниска исчезает. Заметно волнуясь, Федор заправляет под пиджак концы серенького шарфа, которым обмотана шея.

Демидьевна. Не лай отца-то. Дай ему покричать на себя, непоклонный.

Федор отходит к окну. Входит Таланов — маленький, бритый, стремительный. Кажется, он не знает о возвращении сына.

Таланов. Обедать не буду. Чаю в кабинет, погуще. Демидьевна, пришей же мне, милочка, вешалку наконец. Третий день прошу. (Заметив сына и тоном, точно видел его еще вчера.) А, Федор… вернулся в отчий дом? Отлично.

Федор собирается ответить — ему мешает глухой, мучительный кашель. Склонив голову набок, Таланов почти профессионально слушает и ждет окончания припадка.

Давно прибыл?

Федор. Дня три уже…

Таланов. И что ж, забыл отцовский адрес?

Федор. Так, в раздумьях шлялся… мимо всякий раз. Идешь, и чей-то длинный темный глаз, как ветер в спину, мимо гонит. Извини, если доставил вам с матерью это… ну, надгробное рыдание.

Таланов. Мы тоже виноваты, Федор: так всегда бывает с первенцами. Когда их слишком берегут от несчастий, они решают, что все только для них одних в этом мире.

Подобие конвульсии проструилось в лице Федора, стоящего перед отцом с закрытыми глазами.

Мы про тебя тут с догадок сбились… сделай милость, объясни. Чего-нибудь… нашалил? Мне на днях в больницу одного привезли: молодой господин призывного возраста, тоже мамина утеха, стрелял в такую же юную барыньку, потом в себя: неразделенная любовь. Нашел время! (Пытливо.) Но, во всяком случае, это лучше тех зловещих слухов, что дошли до нас стороной…

Словно толкнули, Федор делает движение вперед и, сдержась, искоса оглядывается на окно за спиной.

Что тебя там беспокоит?.. мы же одни тут.

Федор (чуть иронически). Молчок, всему молчок.

Как сквозь глухое стекло, они вглядываются друг в друга, и вот тень виноватого прозренья появляется в лице Таланова… Новый приступ жестокого кашля у Федора мешает отцу дочитать ответ в глазах сына.

Я пришел к тебе как к врачу.

Таланов (поспешно.). Отлично… только садись поближе к свету. Вечерами плохо видеть стал…

Он приподнимает край матерчатого абажура и потом, держа запястье Федора, невольно всматривается в то же самое окно.

Правду сказать, кашель твой мне не нравится… и этот глянц-ауген[1], и руки твои влажные, горячие…

Федор. Это всё пустяки. Я другое имел в виду.

Таланов. И другое. Ты растерян, резкость твоя от смущения… и эти усики тоже. Значит, ищешь выхода, это уже хорошо. (Вдруг, как в детстве когда-то.) Оглянись, Федя… горе-то какое ползет на нашу землю. Многострадальная русская баба сгорбилась у лесного огнища, и детишечки при ней, пропахшие дымом пожарищ… и никогда он не выветрится из их душ. Сколько этих недобитых цыпляток прошло через мои руки. Вчера, например… (Махнув рукой.) Боль и гнев туманят голову, боль и гнев. А болезнь твоя излечимая, Федор!

Федор. Ну, раз диагноз поставлен, садись, сочиняй рецепт тогда.

Таланов. Он уже написан. Это — справедливость к людям!

Гортанный звук непроизвольно вырывается у Федора, и он покачивается потом с закрытыми глазами, словно кислоту пролили в рану.

Федор. Справедливость? Обожаю эти всемирные лекарства в нарядной упаковке. (Возгораясь темным огоньком.) А к тебе, к тебе самому справедливы они, которых ты лечил тридцать лет? Это ты первый, еще до знаменитостей, стал делать операции на сердце. Это ты, на свои кровные копейки, зачинал поликлинику… стал принадлежностью города, коммунальным инвентарем, как его пожарная каланча…

Таланов (постукивая пальцами о стол). Отлично сказано, продолжай.

Федор. И вот нибелунги движутся на восток, сметая всё. Людишки бегут, самовары вывозят и теток глухонемых. Так что же они тебя-то забыли, старый лекарь? Выдь на перекресот, ухватись за сундук с чужим барахлом: авось, подсадят… (И вновь зашелся в кашле.) Прости, все клокочет там… и горит, горит.

Таланов. Не то плохо, что горит, а что дурной огонь тебя сжигает.

Ольга приоткрыла дверь.

Не мешай нам, Ольга.

Ольга. Папа, извини… там Колесников приехал. Ему непременно нужно видеть тебя.

Таланов (с досадой). Да, он звонил мне в поликлинику. Проси. (Сыну.) У меня с ним минутный разговор. Ты покури в уголке.

Федор. Мне не хотелось бы встречаться с ним. Черный ход у вас не забит?

Ольга. Зайди пока за ширму. Он спешит, это недолго.

Федор отправляется за ширму. Ольга открыла дверь.

Ольга. Папа просит вас зайти, товарищ Колесников.

Тот входит в меховой куртке и уже с кобурой на поясном ремне. Он тоже лобаст, высок и чем-то похож на Федора, который из-за ширмы слушает последующий разговор.

Колесников. Я за вами, Иван Тихонович. Машина у ворот, два обещанных места свободны. (Ища глазами.) У вас много набралось вещей?

Таланов. Я не изменил решения. Я никуда не еду, милый Колесников. Здесь я буду нужнее.

Колесников. Я знал, что вы это скажете, Иван Тихонович.

Ольга (тихо, ни на кого не глядя). Времени в обрез. Небо ясное, скоро будет налет.

Таланов (Колесникову). Торопитесь, не успеете мост проскочить… Ну… попрощаемся!

Колесников не протянул руки в ответ.

Вы ведь тоже уезжаете?

Колесников (помедлив). Нас никто не слышит… из соседней квартиры?

Таланов. У нас булочная по соседству.

Ольга хочет уйти.

Колесников. Вы не мешаете нам, Ольга. (Таланову.) Дело в том, что… сам я задержусь в городе… на некоторое время. Я член партии и, пока я жив…

Таланов. Вот видите! (В тон ему.) Я тоже не тюк с мануфактурой и не произведение искусства. Я родился в этом городе. Я стал его принадлежностью… (для Федора), как его пожарная каланча. И в степени этой необходимости вижу особую честь для себя. За эти тридцать с лишком лет я полгорода принял на свои руки во время родов…

Колесников (улыбнувшись). И меня!

Таланов. И вас. Я помню время, когда ваш отец был дворником у покойного купца Фаюнина. (Иронически.) Постарели с тех пор, доложу вам. Мало на лыжах ходите.

Колесников (взглянув на Ольгу). Ну, теперь будет время и на лыжах походить.

Федор задел какую-то вещь на столике. Она упала.

(Насторожился.) Нас кто-то слушает там… Иван Тихонович.

Таланов. Нет… Никто.

Колесников заметил пальто Федора и молча поднял глаза на Таланова. В ту же минуту Федор выступает из-за ширмы.

Федор. Никто — это, по-видимому, я. Как говорится в романах, из стены вышел призрак средних лет. Гутен абенд[2], бояре!

Таланов (смущенно). Вы не знакомы? Это Федор. Сын.

Федор. Когда-то мы встречались с гражданином Колесниковым. В детстве даже дрались не раз. Припоминаете?

Колесников. Это правда. У нас в ремесленном не любили гимназистов. (С упреком Таланову.) Не понимаю только, что дурного в том, что сын… после долгой разлуки… навестил отца!

Федор. Ну, во-первых, сынок-то меченый. Тавро-с! А во-вторых, прифронтовая полоса. Может, он без пропуска за сто километров с поезда сошел да этак болотишками сюда… с тайными целями пробирался?

Ольга. Чем ты дразнишь нас, Федор?.. чем?

Колесников. Вы напрасно черните себя. (В ответ на дерзкую улыбку Федора.) Не вижу, что здесь смешного. Вы споткнулись, правда… но, если вас выпустили, значит, общество снова доверяет вам.

Федор. Так полагаете?.. ага. Тогда… вот вы обронили давеча, что остаетесь в городе. Разумеется, с группкой верных людей. Как говорится — добро пожаловать, немецкие друзья, на русскую рогатину: пиф-паф!.. Так вот, не хотите ли взять к себе в отряд одного такого… исправившегося человека? Правда, у него нет солидных рекомендаций, но… (твердо, в глаза) несмотря на обиду, он будет выполнять все. И смерти он не боится: он с нею три года в обнимку спал.

Неловкое молчание.

Не подходит?

Колесников (помедлив). Я остаюсь только до завтра. Я тоже покидаю город.

Федор. Понятно. (Поглаживая усики.) Не потому ли так настойчиво и рекомендуете папаше драпануть отсюда?

Таланов. Я прошу тебя быть вежливым с моими друзьями, Федор.

Колесников. Я отвечу ему. Иван Тихонович безраздельно подарил себя людям. К нему ездят даже из соседних районов. Нам хотелось избавить его от опасностей. К тому же здесь будет довольно шумно, начнут оживать всякие мертвецы. Уже и теперь высовываются кое-где из подполья змеиные головки…

Федор. Значит, сестре моей, например, полезен этот шум?

Ольга. Я остаюсь со школой, Федор.

Федор (руки в карманах и покачиваясь). А не проще? Немцам потребуются видные фигуры для разных должностей…

Ольга (с намеком, резко). Боюсь, что они уже нашли их, Федор!

Колесников. Кончайте вашу мысль. Меня мать ждет в машине.

Федор. А не опасаетесь ли вы, что папаша здесь глупостей без вашего присмотра натворит?

Колесников. Вы озлоблены, но в вашем несчастье повинны только вы. Кроме того, мне некогда вникать в ваши душевные переливы. В другой раз. До свиданья, Иван Тихонович!

Они обнялись. Колесников перевел взгляд на Ольгу.

Ольга (тихо). Я провожу вас до машины.

Колесников (Федору). От души желаю вам найти себе место в жизни.

Федор (фальцетом). Мерси-и.

Ольга выходит вслед за Колесниковым.

Таланов. Догони и извинись, Федор.

Федор. Доктор Таланов никогда не сек своих детей… тем более без вины. С годами его взгляды на воспитание изменились?

Таланов устало полузакрыл глаза. Вернулась Ольга. Она зябко обхватила руками плечи.

Ольга. Звезды, звезды… И, кажется, уже летят.

Федор (полувиновато, отцу). Слушай, неужели ты и теперь боишься его? Сколько я понимаю в артиллерии, эта пушка уже не стреляет.

Таланов (гневно). Теперь я знаю твою болезнь. Это гангрена, Федор.

Ему дурно; ухватясь за край скатерти, он оседает в кресло. Ольга кинулась к нему.

Ольга. Папа, ты заболел?.. дать тебе воды, папа?

Вошедшая с ужином Демидьевна, торопится помочь ей.

Только тихо, тихо, чтоб мама не услышала.

Они успевают дать ему воды и подсунуть подушку под голову, когда приходит Анна Николаевна.

Мама, ему уже лучше. Ведь тебе уже лучше, папа?

Таланов. Трудный день выпал. Всё дети, дети…

Демидьевна (Федору). Ступай уж пока, ожесточенный. Потом постучишься… (совсем тихо) я тебя впущу.

Через плечо няньки Федор все смотрит на отца и суетящихся вокруг него женщин. Он, кажется, не верит, что пустяки могут вызвать такие следствия.

Ольга (подойдя к Федору). В самом деле, тебе лучше уйти теперь. Отец рано поднимается… работы много, очень устает. Пожалуйста…

Федор (беря пальто). Я не сразу понял, Оля, что это твой жених. Извини!

Ольга (с горечью). И это все, что ты понял за целый вечер, Федор?

Издалека, все повышаясь и усиливаясь, возникает сигнал воздушной тревоги. Федор слушает, подняв голову, потом уходит, никем не провожаемый. Молчание. Присев к столу и сжав уши ладонями, Ольга принимается за правку тетрадей.

Анна Николаевна (мужу). К тебе Кокорышкин с бумагами. Позови его, Демидьевна.

Демидьевна (на кухню). Войди, казенная бумага. Засох поди у печки-то.

Она уходит, взамен появляется Кокорышкин и уже на ходу достает чернильницу из кармана.

Таланов. Задержал я вас, Кокорышкин.

Кокорышкин. Пустяк-с. Зато помечтал на досуге.

Анна Николаевна. О чем же вам мечтается? (С болью.) Не о сыне ли?

Кокорышкин. Мои мечтания больше все из области сельского хозяйства. (Копаясь в портфеле.) Диоклетиан, царь, удалился от государственных дел для ращения капусты. В Иллирию! (Подняв палец.) Громадные кочны выращивал. (Подавая бумагу.) О проведении оборонных мероприятий.

Таланов. Это о курсах медсестер? (Подписывая.) А ведь был день, Аня… и у нас все наше, мечтанное, было впереди. И ты держишь экзамен, на тебе майское платье. И ты играла тогда… уже забываю, как это?

Анна Николаевна идет к пианино. Одной рукой и стоя она воспроизводит знаменитую музыкальную фразу.

И дальше, дальше. Там есть место, где врываются ветер и надежды.

Тогда она садится и играет в полную силу. Молча Кокорышкин подает, а Таланов подписывает бумаги.

Кокорышкин. И последнюю, Иван Тихонович.

Слышен разрыв бомбы, и второй — ближе. Музыка продолжается. Это борьба двух противоположных стихий. Когда героическая мелодия заполняет все, следует третий, совсем близкий разрыв. Дребезг стекла и грохот обвала. Свет гаснет. С разбегу Анна Николаевна успевает сыграть два последующих такта. Потом тишина.

Чернил не опрокиньте, Иван Тихонович. Погодите, я вам спичечку чиркну.

Анна Николаевна. Оля, зажги лампу. На окне стояла.

Вспыхнула спичка в потемках. Ольга уже у окна. Громадные тени колеблются на стенах. Короткая пальба и непонятный шум с улицы. Лампа разгорается плохо. Все на ногах. Портрет Феди лежит на полу, и как будто уже наступил другой вечер другого мира. Демидьевна с огарком входит из кухни.

Ольга. Принеси метлу, Демидьевна, стекла вымести. Федя упал.

Демидьевна уходит. Слабый шорох у двери. Только теперь Талановы замечают на стуле возле выхода незнакомого старичка с суковатой палкой между колен. Он улыбается и кивает, кивает плешивой головой, то ли здравствуясь, то ли милости прося и пристанища.

Таланов (с почтенного расстояния). А ты как попал сюда, отец?

Старик. Со страху заполз, хозяин. Небеса рушатся.

Ольга подносит лампу ближе. На госте грязные стеганые штаны и такая же кофта, сума и ветхая шапчонка лежат у ног. Точно принюхиваясь, Кокорышкин со всех сторон осматривает старика.

Ольга. Ты сам-то откуда, старик?

Старик. Странствую, как Лазарь… в пеленах, в коих был схоронен. И, эва, плита гроба моего еще глядит мне вслед.

И, стуча палкой, таким обострившимся взором уставился в угол, что все невольно покосились туда же.

Чево, чево чресла-то разверзла, вдовица каменная!

Анна Николаевна (вполголоса). Наверно, больной… на прием к тебе притащился.

Таланов (уже профессионально). И давно странствуешь, отец?

Старик. Ведь как: ум-то жадный, немилосливый, шепчет — год, год, а ноги-то стонут — триста, триста! Так и бреду, в два кнута.

Ольга. Так ты не туда забрел, дедушка.

Старик. Дом-то фаюнинской?

Таланов. Дом-то фаюнинский, да тебе через площадь надо. Номера не помню, тоже бывшего купца Фаюнина дом. И там проживает доктор вроде меня, с бородочкой. Он как раз специалист по странникам. К нему и ступай.

Анна Николаевна. Пускай переждет, пока налет кончится.

Старик. Спасибо, Анна Николаевна, за жалость твою.

Анна Николаевна (насторожась). А вы меня откуда знаете?

Старик. Может, и во сну встренулись ненароком. Вот креслице стоит, мягонькое… и креслице снилось не раз. На нем еще подпалинка снизу есть.

Ольга. Никакой подпалинки там нет, вы ошибаетесь.

Старик. Есть, дочка, есть. Сон был такой: колечко золотое закатилось, а дворник свечку под низ и поставь. Чуть пожара не наделал.

Таланов. Я такого случая не помню.

Старик. А давай взглянем, Иван Тихонович. Подержи-ка батожок мой, хозяюшка. (Кокорышкину.) Помоги, мушиная чахотка.

Вдвоем с Кокорышкиным они кладут кресло набок. На холщовой подбивке явственно видно большое горелое пятно. Талановы переглянулись.

Тебя, дочка, еще на свете не было, а вещь эта уже в конторе у Николая Сергеевича Фаюнина стояла.

И что-то в отношениях решительно меняется. Кокорышкин почтительно и чинно кланяется старику.

Кокорышкин. Добро пожаловать, Николай Сергеевич. Измучились, ожидамши. Свершилось, значит?

Старик. А потерпи, сейчас разведаем. (Жесткий, даже помолодевший, он идет к старомодному телефонному аппарату и долго крутит ручку.) Станция, станция… (Властно.) Ты что же, канарейка, к телефону долго не идешь? Это градский голова, Фаюнин, говорит. А ты не дрожи, я тебя не кушаю. Милицию мне. Любую дай. (Снова покрутив ручку.) Милиция, милиция… Ай-ай, не слыхать властей-то!

Кокорышкин (выгибаясь и ластясь к Фаюнину). Может, со страху в чернильницы залезли, Николай Сергеевич, хе-хе!

Фаюнин вешает трубку и сурово крестится.

Фаюнин. Лета наша новая, господи, благослови.

Теперь уже и сквозь прочные каменные стены сюда сочится треск пулеметных очередей, крики и лязг наползающего железа.

Ныне отпущаеши, владыко, раба своего по глаголу твоему с миром. Яко видеста очи мои…

Его бесстрастное бормотанье заглушается яростным звоном стекла. Снаружи вышибли раму прикладом. В прямоугольнике ночного окна — искаженные ожесточением боя, освещенные сбоку заревом, люди в касках. Сквозь плывущий дым они заглядывают внутрь. Это немцы.

Действие второе

Картина первая

И вот беда грозного нашествия застлала небо городка. Та же комната, но что-то безвозвратно ушло из нее: стала тусклой и тесной. Фотографии Федора уже нет, только срамное, в паутине и с гвоздем посреди, пятно зияет на обоях. Сдвинутые вещи, неубранная посуда на столе. Утро. В среднее окно видна снежная улица с тою же, но уже срезанной наполовину колокольней на бугре. Соседнее, высаженное в памятную ночь, забито поверх одеяла планками фанеры. Откуда-то сверху — то усилится, то затихнет — доносится унылое, от безделья мужское пение. Ольга, одетая по-зимнему, собралась уходить. Анна Николаевна держит дверь за скобку.

Ольга. Мама, мне каждая минута дорога… Мама!

Анна Николаевна. А я не пущу тебя, Ольга, не пущу.

Ольга. Пойми, дети могли собраться… Из шестидесяти хоть трое. Что будет с ними?

Анна Николаевна. Сядь и рассуди: какие же занятия сегодня? И кто, безголовый, пошлет своего ребенка в школу!

Два, один за другим выстрела. Пригнув голову, кто-то суматошно и беззвучно пробежал под окном.

Отойди от окна, Ольга.

Ольга (переменив место). Некоторые живут при глухих бабках, а те и землетрясенья не услышат, если бы случилось… Я должна, мне нужно пойти. Я деньги за это получаю, мама!

Таланов (из соседней комнаты). Дай человеку что-нибудь делать, Анна.

Анна Николаевна. Ты хочешь потерять и дочь? Последнюю, Иван.

Демидьевне, которая вошла из кухни.

Чего они там распелись-то? Точно отпевают кого…

Демидьевна. И верх и флигелек во дворе заняли. Куды ни глянь — солдат торчит. (Доверительно.) Опять нонче четверых немцев нашли заколотых. А сверху записочка на всех общая.

Анна Николаевна. А в записке что?

Демидьевна. А в записочке надпись, сказывают, — «добро пожаловать». Наро-оду похватали! И у нас на дому синяя бумага висит. Большие деньги сулят, кто докажет. Ищут…

Анна Николаевна. Кого же ищут-то?

Демидьевна. Кто его знает, Андрея какого-то. А у нас в городу Андреев-то штук тридцать поди наберется.

Ольга. Нам это неинтересно, Демидьевна. Мы люди мирные. И вам лучше заниматься своим делом.

Демидьевна. В немки, что ль, записаться? (Обиженно.) Картошка-то у нас на погребе, мимо немца идти. Рази Аниску послать? Она, как ветерок, проскочит.

Анна Николаевна. Пока не стихнет, никому из квартиры не выходить. Пошли ее сюда, на столе прибрать. (Ольге, после ухода Демидьевны.) Расспроси-ка ее сама, что в Ломтеве-то делается!

Ольга, не раздеваясь, терпеливо садится на стул. Вошла Аниска.

Аниска. Меня баушка послала. Что делать-то надо?

Анна Николаевна. Прибери посуду, девочка, только не побей чего-нибудь.

Пыхтя от важности порученного дела, Аниска приступает к работе.

А вот Ольга говорит, что зря ты из Ломтева убежала.

Аниска (рассудительно). Чево зря! Лютовать стали, Анна Миколавна. Избу вытопят, сестры нашей, бабенок, нагонят, распатронят как следовает быть… и пошла карусель. У меня подружка была, на одной парте сидели, Клавушка… Так, нагишом, в ледяную воду и кинулась. (По-бабьи, концом головного платка она коснулась глаз.) Чать, помните озерышко-то наше?

Анна Николаевна. Помнишь, Оля, ломтевские озерки? Ивы старые кругом… помнишь?

Ольга безучастно смотрит в окно.

Аниска. Офицер один боле всех зверовал. Белобрысый, ровно дым, а хроменькой. Надругается да еще спину сургучом припечатает. С чего бы это, Анна Миколавнушка? Ведь баба-то, чать, не письмо.

Ольга (решительно поднявшись). Ну, мамочка, я пошла. А то мне поздно станет.

Анна Николаевна. Платок-то порванéй надень. Да горбься, горбься на улице-то. Горбатая да убогая кому глянется.

Ольга отворила дверь и тотчас закрыла. Долетел шум ссоры: ворчливый басок Демидьевны и знакомый тенорок Фаюнина.

Ольга (отцу, в соседнюю комнату). Иди, папа. Начинается светлая жизнь. К тебе власть с визитом. Я черным ходом пройду. (Обернувшись.) Не беспокойся, мама… я скоро вернусь.

Она ушла. Обороняясь от наступающего гостя, появляется Демидьевна. На Фаюнине летний просторный пиджак со складками от лежанья в заветной укладке. Сапоги, стоячий воротничок и лысина блестят, как натертые воском. У него вид и повадки дореволюционного филера.

Фаюнин. Не заигрывай, голубушка, старик я. Пусти руки, не заигрывай.

Демидьевна. Не посмотрю, что Лазарь. Вдругорядь уже поглубже закопаем, чтоб не вылезал.

Фаюнин. Ай-ай, дуреха какая. Уйди, не расстраивай меня, уйди.

Таланов (выходя к Фаюнину). И правда, уйди, Демидьевна.

Косясь и ворча, та отходит в сторону.

Фаюнин. Разве можно такие слова, да на людях, да под горячую руку, да кому? Мне! Ай, дуреха. (Всем.) Поздравляю вас, родные мои. Не за горами, не за горами свет.

Все молчат. Он напрасно ждет ответа.

А вы не молчите со мной, родные. Не за платой квартирной, с миром пришел. И пришел к вам один. Мог бы и во множестве нагрянуть, а один пришел. Эва, весь тут.

Анна Николаевна. Зачем же вы нас пугаете, Фаюнин?

Фаюнин. Чем тебя, хозяюшка, птаха сирая испугать может, чем? Твой дом — полная чаща, а мое гнездо где? Где слава моя, фирма где? Одна газетина парижская писала, что де лён фаюнинский нежней, чем локоны Ланкло Ниноны… Нету! Где птенец мой любимый? В тесной земляной каморке почивает.

Демидьевна. В богадельню, что ли, его, краснорожего? Уж он людей травить зачал.

Фаюнин (круто повернув голову, так что воротничок врезался в шею). Чего-с? У сирой пташки востры зубки прорезались. Как бы ей тебя, старушечка, не прокусить!

Таланов. Ты, Демидьевна, так и не пришила мне вешалки. Принеси в кабинет. Пусть Анна Николаевна займется.

Обе поняли и уходят.

Вы, конечно, по делу ко мне, господин Фаюнин?

Фаюнин. Угадали. Второй день стремлюсь задушевно поговорить с вами, Иван Тихонович. (Аниске, которая подметает пол, намеренно пыля на Фаюнина.) Стань, деточка, в подъезде. Как машина подкатит, упреди. Брысь!

Аниска убежала.

Сядем, Иван Тихонович. Старики, а ровно на дуели стоим.

Таланов. Я слушаю вас.

Они сели.

Фаюнин. Где пешком, где опрометью — светлый день грядет. Уже скоро, шапки снявши у святых ворот Спасских, войдем мы с вами в самый Архангельский собор. И падем на плиты и восплачем, изгнанники рая. (Мельком.) Давно в Кремле-то не бывали?

Таланов. Давно.

Фаюнин (иронически). Я тоже, все как-то собраться не мог. Сперва, знаете, скитался, потом в одиночестве томился, затем строительством занимался, в горах Акатуя… (Заметив движение Таланова.) Виноват?!

Таланов. Мне непонятно… чем я вызвал такое доверие ваше.

Фаюнин. Сходность судьбы-с. Милостями от прежних оба мы не отягощены; сынки наши, может, на одних нарах в казенном доме спали. Кроме того… (Он щелкнул крышкой часов и почмокал.) Ай-ай, время-то. Давайте уж пряменько. Домичек этот со всей его начинкой предназначен под комендатуру. Сперва в школу метили, где Ольга Ивановна ваша, да поскольку сгорела дотла, а ремонт нонче, сами знаете… Словом, сейчас сюда прибудут для осмотра адъютант Виббеля, коменданта, и Мосальский-господин. Значит, вас с супругой тряханут отсюда на старости лет. Но… (почти на ухо, по-приятельски) бог-то силен! Виббель, по слухам, на тигров охотился, но, подобно Первому Петру, государю, ужасно мышек боится. Вот мы бы его мышками, а?

Таланов. Вы покороче, я понятливый.

Фаюнин. Слушаю-с. (Деловито.) Утречком опять четверых нашли. Все одним почерком, в бочок, заколоты. И с записочкой… Следовательно, остался в городе один какой-то шутник. Андреем его зовут, Андреем. Кто бы это мог быть, а? Хоть бы фотографию взглянуть, что за Бова такой бесстрашный.

Таланов. Фотографией не занимаюсь. Андреев знакомых не имею. Всё больше Иваны. И сам я тоже Иван.

Фаюнин. Теперь неповинные пострадают. Виббель-то отходчив, да с него Шпурре требует. А Шпурре этот… известно вам, что такое дьявол? Так вот, господин Шпурре этим самым дьяволом кровь у себя в управлении, как тряпкой, вытирает. Вытрет, выжмет насухо и сушиться на веревочку повесит. Да-с! А уж чего, казалось бы, этому Андрею руками махать. Можайск-то пал, уж в подзорную трубу воробьев на Архангельском соборе видать… (В самые глаза.) Убедили бы вы его при личном свидании, чтоб сокрылся от греха, не мутил бы нашего города!

Таланов. Это кого же убедить?.. Шпурре, дьявола или самый Архангельский собор?

Фаюнин (почти по-детски). Нет, а этого самого, Андрея.

Таланов. На площадь, что ли, выйти и кричать, пока не услышит?

Фаюнин. Разве так дозовешься!.. А вы черканите ему письмишечко, чтоб пришел по срочному делу. Кокорышкин так полагает, что адресок его вам непременно известен. Вот и повидаетесь.

Он ласково поглаживает рукав Таланова. Тот поднялся, шумно отставив стул.

Таланов. И опять не туда вы забрели, Фаюнин. В должности этой я никогда еще не состоял.

Фаюнин (тоже встав). Это… в какой должности?

Таланов. А вот в должности палача. Не справиться мне, силы не те. Тут, знаете, и веревку надо намылить и труп на плече оттащить…

Фаюнин. Жаль, жаль! Боюсь… больно Кокорышкин кругом вьется. С Мосальским снюхается, из зубов кусок вырвут… (С надеждой.) Ведь не к спеху, можно и завтра, а?

С перепуганным видом Аниска влетает из прихожей.

Ну, что там?

Аниска. Енерал приехал!

Пометавшись, она потом незаметно прячется за портьерку. Фаюнин выглянул в окно.

Фаюнин. Хватайтесь за свое счастье, Иван Тихонович. Сам Виббель прикатил.

Он заранее замирает в полупоклоне. Входит Мосальский, из эмигрантского поколенья, в русском, видимо отцовском, башлыке и дубленом командирском полушубке. Он пропускает вперед похрамывающего адъютанта Кунца, белобрысого, как дым.

Кунц. Achtung![3]

Затем, потирая подмерзшие уши, появляется Виббель, высокий пожилой офицер в шинели. Фаюнин устремляется навстречу.

Фаюнин (скороговоркой). Рад приветствовать в собственном доме, где познал жизнь и сам родил сына моего, павшего в беззаветном бою с коммунизмом. Фаюнин… градский голова. Фаюнин.

Кунц. Zurück![4].

Виббель (Кунцу, гладко и медленно, точно читает упражнение). Я уже давал приказ моим офицерам говорить в этой стране по-русску. (Полуобернувшись.) Sklave?

Мосальский (переводит на ухо). Раб.

Виббель. Раб может не знать язык господина, aber[5] господин обьязан знать язык раба.

Кунц (покраснев и с усилием). Это та-ак трудно, господин майор.

Виббель (сердясь). Но я сам говору по-русску. (Указав пальцем на Таланова.) Кто этот?

Фаюнин (самозабвенно). Таланов — знаменитый здешний, извините за выражение, эскулап-с.

Виббель склонил голову к Мосальскому.

Мосальский (на ухо). Arzt![6].

Виббель. Пошему молшит?

Фаюнин. Доктор Таланов взволнован честью видеть господина Виббеля.

Мосальский. Тебе приличнее, Фаюнин, называть господина коменданта — господин майор.

Виббель. Нишево. (Таланову.) Надо говорит, мой дружок.

Фаюнин. Господина Таланова сын известен нам как борец против Советской власти.

Таланов (вспыхнув и со стыдом). Это все неправда… Ложь и неправда.

Фаюнин. От скромности!.. Господина Таланова сын совместно с геройски погибшим сыном моим Гавриилом…

Виббель хмурится.

Мосальский. Когда ты напомнишь это в десятый раз, Фаюнин, мы отправим тебя в долговременную побывку к твоему сыну. (Таланову.) Отвечай. Сколько здесь комнат и выходов?

Таланов. Когда вы родились, молодой человек, я уже лет десять верно служил моей родине. (Помолчав.) Три и кухня. Выходов два.

Мосальский (опустив глаза). Подвальное помещение у вас имеется?

Таланов отрицательно качнул головой.

Угодно господину майору осмотреть расположение комнат?

Фаюнин (забегая вперед). Здесь, изволите видеть, у них кабинет. Имеется неудобство: как ни кинь, стол приходится против окна. А за окном-то русские ходят! Конечно, если поставить дополнительно часового…

Мосальский останавливает его за плечо.

Мосальский. Останешься здесь, Фаюнин.

Таланов. Могу я уйти теперь?

Ему не отвечают. Виббель взглянул на Кунца, тот остается. Мосальский с Виббелем уходят.

Фаюнин (желчно). Уж если вы, Иван Тихонович, сами выгоды своей не понимаете, так мне по крайней мере не мешайте. Они же вам тут кровью всё загадят!

Таланов. Ах, не трогайте вы меня, Фаюнин.

У окна, где стоит Кунц, дрогнула портьера. Кунц с интересом отводит ее в сторону. Прижавшись к косяку, Аниска в ужасе молчит. Кунц узнал свою беглянку.

Кунц. Ah, du, mein feiner Käfer![7]

Он тянется пальцами к ее подбородку. Аниска с визгом бросается наутек. Приговаривая: «Komm mal her, komm mal her, Liebchen»[8], — Кунц спешит за нею. В сопровожденье Мосальского возвращается встревоженный Виббель.

Мосальский. Кто тут кричал?

Фаюнин (разводя руками). Такая оказия! Мышка скользнула да прямо девчонке под подол…

Виббель (тихо). Что есть мишка?

Мосальский (на ухо). Maus[9].

Фаюнин. Их тут и раньше пропасть бегало. По причине соседства булочной. За обоями так, бывало, стайками и шурстят.

Виббель в нерешительности посматривает под ноги себе. Виновато посмеиваясь, возвращается Кунц.

Только они тута ласковые, господин майор, ровно канарейки…

Виббель (содрогнувшись). А, ньет. Этот плохой дом. Ньет этот, ну… Kein Raum für die Wachtmannschaft[10].

Мосальский. Конвойная рота.

Виббель. Да, так. Wir müssen ins alte Loch zurück[11].

Вскинув два пальца к козырьку и все еще поглядывая по углам, он поворачивается к выходу. Для прочности воздействия Фаюнин решается даже преградить ему путь.

Фаюнин. А ведь только, господин майор, от них вреда нету… от мышек. (Действием показывая, как это делается.) Ее в уголочек загонишь, пальчиками этак сдавишь шеечку… и в форточку. Сальто-морталь — и все!

Виббель ускоряет шаг. Не отставая, Фаюнин убегает за ним.

Мосальский (уже вежливо). Скажите, доктор… Я не очень верю этой лисе. Сюда действительно забегали мыши?

Таланов (в лицо). И крысы, господин офицер.

В глазах Таланова не читается и следа насмешки. Мосальский неохотно берется за скобку двери. Вернувшийся Фаюнин, облизывая губы, сторонится в дверях.

Фаюнин. Видали, — как пробка у меня вылетел! Вопите ура, Иван Тихонович: сам буду жить у вас. (На радостях он даже пытается обнять Таланова.) Зато уж потесню маненько, кабинетик-то отберу. Временно! Крупной фирме место только в Москве. Кстати, я сего генерала и на новоселье пригласил. Четверть века именин не справлял… теперь уж по новому стилю их отпляшем. Подарков не жду, а уж с супругой пожалуйте!

Таланов. Вряд ли выйдет, — мы люди больные…

Фаюнин. Не пренебрегайте: сам Шпурре будет. Пригодится! Насчет Андрея подумайте. И хотя… (загадочно) мы его, возможно, еще нынче вечерком сами увидим, политически важно, чтоб это исходило именно от вас. А ведь ловко придумано: добро пожаловать! Шпурре так распалился, что аж искры от него летят, как эти словца услышит.

Таланов. Я устал, я устал от вас, Фаюнин.

Фаюнин. Лечу. Еще в управу надо, потом мертвяков немецких хоронить, потом с жителями совещание… Дела! Вы пока вещи-то переносите, а вечерком я и сам сюда переберусь. Ауфвидерзен, что значит — будьте здоровеньки, господин эскулап!

И, сделав ногами балетный росчерк, убежал. Минуту Таланов стоит посреди, повторяя: «Обезьяны, обезьяны…» Потом начинает снимать фотографии со стен. За этим делом застает его Анна Николаевна.

Анна Николаевна. Что ты делаешь, Иван?

Таланов. Освобождаю место, Аня. Здесь предполагается обезьянник.

Анна Николаевна закутывает голову шерстяным платком.

Далеко собралась?

Анна Николаевна (с досадой). И ведь запретила из дому выходить. Солдаты шляются по городу, трезвые хуже пьяных… Аниска пропала, Иван.

Войдя через заднюю дверь, Ольга проходит к себе за ширму.

Хоть Ольга-то вернулась, слава богу. (Громко.) Оля, к тебе два каких-то товарища пришли по школьным делам.

Ольга. Ничего, подождут.

Анна Николаевна ушла.

Таланов. Что у тебя в школе, Ольга?

Ольга (Почти беспечно). Как всегда, мама оказалась права. Из ребят никто не явился. (Вышла, взяла хлеб со стола.) Ужасно проголодалась.

Таланов. Что же ты делала в школе?

Ольга. Заглянула в класс. Пустой, неприбранный… И только сквозняк Африку на стенке шевелит. Там окно разбито.

Таланов. Одно разбито… или несколько?

Опустив руку с хлебом, Ольга пристально смотрит на отца.

Мы жили дружно, Оля. И у тебя никогда не было от нас секретов. Но вот приходят испытания, и ты выдумываешь разбитое окно… и целую Африку, как могильный камень, нагромождаешь на нашу дружбу. Ты рассеянная. Ты даже не заметила, что школа-то сгорела, Оля.

Ольга (ловя руку отца). Милый, я не могла иначе. Я не имею права. Ты же сам требуешь, чтоб я дралась с ними… мысленно требуешь. Кого же мы — Федора туда пошлем? (Нежно и горько.) И я уже не твоя, папа. И если пожалеешь меня — уйду. (И сквозь слезы еще неизвестная Таланову нотка зазвучала в ее голосе.) Ах, как я ненавижу их… Речь их, походку, всё. Мы им дадим, мы им дадим урок скромности! И если пушек не хватит и ногти сорвут, пусть кровь моя станет ядом для тех, кто в ней промочит ноги!

Таланов. Вот ты какая выросла у меня. Но разве я упрекаю или отговариваю тебя, Ольга, Оленька!

Ольга. И не бойся за меня. Я сильная… и страшная сейчас. В чужую жалобу не поверю, но и сама не пожалуюсь.

Таланов. Вытри слезы, мать увидит. Я пока взгляну, что она, а ты прими своих гостей. (С полдороги, не обернувшись.) Фаюнин обмолвился, что вечером намечается облава. Так что, если соберешься в школу…

Ольга (без выражения). Спасибо. Я буду осторожна.

Отец ушел. Ольга отворила дверь на кухню. Она не произносит ни слова. Так же молча входят: Егоров, рябоватый, в крестьянском армяке, и другой, тощий, с живыми черными глазами, — Татаров, в перешитом из шинели пальтишке. Говорят быстро, негромко, без ударений и стоя.

Кто из вас придумал назваться школьными работниками? На себя-то посмотрите! А что в доме живет врач и вы могли порознь прийти к нему на прием, это и в голову не пришло?

Татаров. Верно. Сноровки еще нет. Учимся, Ольга Ивановна.

Егоров. Ничего. Ненависть научит. Мужики-то как порох стали, только спичку поднесть. (Передавая сверток в мешковине.) Старик Шарапов велел свининки Ивану Тихоновичу передать: жену лечил у него… Видела Андрея?

Ольга. Да. Он очень недоволен. В Прудках разбили колунами сельскохозяйственные машины. Зачем? В Германию увезут или стрелять из молотилок станут? Паника. А в Ратном пшеницу семенную пожгли. Прятать нужно было.

Егоров. Не успели, Ольга Ивановна.

Татаров (зло). А свою успели?

Ольга. И все забывают непрерывность действия. Чтоб каждую минуту чувствовали нас. Выбывает один — немедля, с тем же именем заменять другим. Партизан не умирает… Это — гнев народа!

Дверь распахнулась. Ничего не понять сперва: шум, плач, чей-то востренький смешок. Не замечая посторонних, вбежала Анна Николаевна.

Анна Николаевна. Быстро, дай что-нибудь теплое… юбку, одеяло, все равно!

Ольга. Что случилось?.. с папой? Ты вся дрожишь, мама.

С силой, непривычной для женщины, Анна Николаевна выдернула из-под кровати чемодан Ольги и наспех выхватывает вещи. Ольга выглянула в прихожую.

Она под машину попала, мама?

Анна Николаевна (убегая с ворохом вещей). Самовар поставь… и корыто железное из чулана сюда!

Ольга (гостям). На кухню. Там договорим.

Егоров и Ольга уходят. Татаров задержался: ему видна прихожая. По его посуровевшему лицу можно прочесть о происходящем там.

Голос Таланова. Я подержу под руки пока… Освободи диван, Демидьевна!

Голос Анны Николаевны. Ничего, милочка, ничего. Здесь их нету… успокойся.

Пятясь и не сводя глаз с Аниски, которую сейчас введут в комнаты, появляется Демидьевна.

Демидьевна (причитая). Махонькая ты моя, зве-ездочка, потушили тебя злые во-ороги…

Горе ее бесконечно.

Картина вторая

И вот переселение состоялось. Теперь жилище Таланова ограничено пределами одной комнаты, заваленной вещами: еще не успели разобраться. Вдоль стен наспех расставлены кровати: одна из них, видимо, спрятана за ширмой. Веселенькая ситцевая занавеска протянута от шкафа к окну, закрытому фанерой. В углу, рядом со всякой хозяйственно-обиходной мелочью — щетка, самовар, еще не прибитая вешалка, — стоит разбитый, вверх ногами, портрет мальчика Феди. Поздний, по военному времени, час. У Фаюнина передвигают мебель, натирают полы: торопятся устроиться до ночи… Только что закончилось чаепитие на новом месте. Присев на тюк возле стола, Анна Николаевна моет посуду. Таланов склонился над книжкой журнала.

Таланов (откладывая книгу). Так рождается новая область медицины; детская полевая хирургия!

С фаюнинской половины слышен визгливый голос Кокорышкина: «Краем, краем заноси… Люстра, люстра! В ноги надо смотреть…» Треск мебели, жалобный звон хрустальных подвесок, что-то упало и покатилось. «Мильонная вещь, деревенщина!» Какой-то огромный предмет протаскивают за открытой дверью. В жилетке, с перекошенным лицом, влетает, обмахиваясь картонкой, Кокорышкин, произносит: «Упарят они меня нынче. Откажуся, откажусь… Капусту стану садить!» — и исчезает. Таланов идет закрыть дверь, но и после сюда сочится брань и скрежет; кажется, нечистая сила переставляет там стены с места на место, а на матовом стекле появляются размахивающие руками силуэты и тени фантомов, занятых благоустроением фаюнинского уголка.

Помяни мое слово: съест Фаюнина наш Кокорышкин. В гору пошел!.. Ну, спать пора, Аня, поздно.

Анна Николаевна. Надо еще Ольги дождаться. (Вдруг.) Как ты думаешь, зачем сюда приехал Федор?

Таланов. Не надо о нем, Аня. Мы похоронили его еще тогда, три года назад.

Анна Николаевна. (обычным голосом). Не пора давать лекарство?

Таланов. Через десять минут.

Анна Николаевна. Через десять минут уже нельзя ходить по улицам, а Ольги еще нет.

Таланов. Открыла бы дверь на всякий случай.

Анна Николаевна. У нее есть ключ.

На кухне хлопнула дверь.

Легка на помине.

Рванув на себя дверь, вся в снегу вошла Ольга. Стоя к родителям спиной, она отряхивает шубку за порогом. Так удается ей скрыть одышку от долгого бега.

Ольга (еле переводя дыхание). Кажется… я опять опоздала к чаю?

Анна Николаевна. Чайник еще горячий. Пей. Что на улице?

Ольга. Снег идет… вьюга. По двору на ощупь шла.

На стекле сгущается силуэт Кокорышкина, потом входит он сам. Ольга делает вид, что не замечает его.

Жалко часовых в такую ночь!.. Вам что-нибудь нужно, Семен Ильич?

Кокорышкин. Метелочки у вас не найдется? Пыль обмести.

Ольга. Конечно. (Она подает ему щетку.) И вообще, если что-нибудь потребуется… Устраиваетесь?

Кокорышкин. Расставляемся. Все фаюнинские вещи разыскал. Стол письменный в исполкоме, буфет из детских яслей вырвал… Бесстрашно по улицам ходите, Ольга Ивановна!

Ольга. О, у меня еще семь минут в запасе, Семен Ильич.

Голос Фаюнина. Симе-он!

Кокорышкин. Несу-у… (Проникновенно и с намеком.) Ну, на новом-то месте приснись жених невесте!

Он убегает, Ольга прикрывает за ним дверь.

Анна Николаевна. Я даже не знала, что его зовут Семен Ильич. Что же ты стоишь? Садись, пей чай, раз пришла.

Ольга (неуверенно). Видишь ли… я не одна пришла. Такое совпадение, знаешь. Я уже во двор входила, гляжу, а он бежит…

Таланов. Кто бежит?

Ольга. Ну, этот, как его… Колесников! А с угла патрульные появились. Я его впустила…

Родители не смотрят друг на друга: каждый порознь боится выдать то, что знает об Ольге.

Он уйдет, если нельзя. Он минут через шесть… или десять… уйдет.

Таланов. Так зови его. Где же он сам-то?

Ольга. Видишь ли, он ранен немножко. Пуля случайно задела. Пустяки, плечо…

Таланов быстро уходит на кухню.

Мамочка, ничего не будет. Папа перевяжет ему, и он уйдет… домой. Я так прямо ему и сказала… Он понимает.

Анна Николаевна. Посмотри мне в глаза, Оля.

Она приподняла за подбородок ее опущенную голову.

Ты у нас смелая и честная девочка, но ты… последняя. Федор не вернется. Отец стар. Несчастье убьет его.

Ольга порывисто целует ее в лоб. Таланов впускает Колесникова. Он в той же меховой, уже потрепанной куртке, небритый, рука бессильно висит вдоль тела.

Ольга. Что с ним?

Таланов. Сейчас посмотрим. Оля, воду и тазик. За ширму. Стань у двери, Анна.

Беззвучная стремительная суета. Все на своих местах.

Пройдите сюда, на кровать.

Колесников (идя за ширму). Как нескладно все получилось. И спать вам не даю, да и нагрянуть за мною могут. Снег бы не подвел!

Таланов. Придумаем что-нибудь. Снимайте ваш камзол. (Уходит следом за Колесниковым.)

Сцена пуста. Дальнейший разговор происходит за ширмой. Льется и булькает вода. Таланов моет руки.

Снимите совсем. Помоги, Ольга. Не торопитесь, вытяните руку…

Треск разрываемой ткани.

Здесь больно?

Колесников. Немножко… Тоже нет, только ноет. А как странно все это, Иван Тихонович! (Его интонация меняется в зависимости от степени боли при перевязке раны.) Я говорю, как странно: восемь лет мы работали с вами вместе. Я вам сметы больничные резал, дров в меру не давал, на заседаниях бранились. Жили рядом…

Он замолк. Упали ножницы.

Таланов. Спирт. Потерпите, сейчас закончим. Выше, выше… Бинт.

Потом из молчания снова возникает голос Колесникова.

Колесников. И за все время ни разу не поговорили по душам. А ведь есть о чем. Нет, теперь не больно… И сколько таких неопознанных друзей у нас в стране…

Таланов. Пока все. Утром еще посмотрим. Где мы его положим. Аня?

Та не успевает ответить. Резкий и властный стук в раму окна. Смятенье. С усилием натаскивая на себя куртку, Колесников первым выходит из-за ширмы.

Колесников. Это за мной. Вот и вас-то подвел. (Идет к выходу.) Я встречу их во дворе. Сразу тушите весь свет — и спать.

Анна Николаевна. Оставайтесь здесь.

Колесников. Они будут стрелять… Да и я так, запросто, им не дамся.

Анна Николаевна уходит, сделав знак молчать. Текут томительные минуты. От Фаюнина несется игривая музычка: музыкальный ящик, аристон. На кухне голоса. Колесников отступает за ширму. Обессилевшая, хотя опасность миновала, Анна Николаевна пропускает в комнату Федора. Он щурится после ночи, из которой пришел: непонятный, темный, тяжелый. Усики сбриты. Позже создается впечатление, что он немножко пьян.

Анна Николаевна. А мы уж спать собрались, Федя.

Федор. Я так, мимоходом зашел. Тоже, пора б и мне бай-бай: уста-ал. (Садится, потягиваясь и не замечая, что все стоят и терпеливо ждут его ухода.) Деревни кругом полыхают. Снег ро-озовый летит, и в нем патрули штыками шарят. (С зевком.) Облава! (Подмигнул Ольге.) А я знаю, по ком рыщут… Найдут, черта с два! Он глядит где-нибудь из щелочки и ухмыляется. Бравый товарищ, я бы взял в компанию такого.

Ольга. А сам-то как же прошел? У тебя ночной пропуск есть?!

Федор. У меня в каждом заборе пропуск. (Задиристо.) Стрельнули бы, так и у меня есть. (Хлопнув по карману.) Пуля за пулю, баш на баш.

Таланов. Выдали, что ли… оружие-то?

Федор. Из земли вырыл, товарищ завещал. (И только теперь заметив обступившую его выжидательную тишину, поднимается.) Я ведь, собственно, по делу. У вас выпить чего-нибудь не найдется? Иззяб весь.

Таланов. Странно, Федор. Русские деревни горят кольцом, а тебе холодно. Зашел бы да и погрелся у головешек… (Резко.) Нет у нас водки, Федор.

Федор. У доктора да нету… Смешно!

Ольга (примирительно). Я на днях зарплату получила.

У нее все падает из сумочки при этом от спешки.

Возьми, купи себе… только там, там…

Анна Николаевна. Убери свои деньги, Ольга. (И вдруг, сорвавшимся голосом.) Подлец… как тебе не стыдно! Волки, убийцы в дом твой ворвались, девочек распинают, старух на перекладину тащат… а ты пьяный-пьяный приходишь к отцу. Ты уже испугался, испугался их, бездомный бродяга? (Мужу.) Он трус, трус…

Таланов (дочери). Уведи на кухню. Фаюнин услышит.

Ольга. Мама, пойдем, мамочка. Там, за печкой и поплачешь. (Гладя ее руку.) Он сейчас уйдет. Осталось же в нем хоть немножко сердца: сам уйдет.

Анна Николаевна. Пусть бог, пусть бог его рассудит!

Ольга увела мать, обняв ее беззвучно содрогающиеся плечи. Сутулясь и с обвисшими руками Таланов выжидательно смотрит на сына, который не уходит. Похоже, ему уже безразлично состояние Федора — хмель, бред болезни или раздумье над пропастью.

Федор. И опять сорвалось… Три дня без сна по городу мотаюсь, додумать не умею. Нитка мелькнет и рвется. Если мильон — единица со множеством безмолвных нулей, так почему ж меня зачеркнули, а они не исчезают? (Пытаясь согреться, он переплетенными руками подтягивает к телу локти.) Погоди, сейчас уйду… Ах, лекарь, как я простыл весь в той жиже ледяной. Слушай, дай мне глоток чего-нибудь, чтоб спалило все внутри… дай!

Таланов (не сразу). Хорошо, я дам тебе лекарство, сильней которого нет на свете.

Федор (хрипло). От смерти глоток… сейчас дай.

Таланов. Сейчас дам. Выпей его залпом, если сможешь.

Он неторопливо отдергивает веселенькую занавесочку. Сперва и не поймешь, в чем дело. Сгорбясь, сидит Демидьевна, поглаживая кого-то, лежащего на кровати и накрытого почти с головой. Из-под одеяла посверкивают горячечные точечные зрачки.

Можно к вам, Демидьевна?.. не задремала?

Демидьевна. Не может. (С глухой мужицкой лаской.) Спи ты, касатка. Спи ты, яблонька моя полевая. Спи…

Таланов. Вот тебе лекарство, Федор. Оно на человечьей крови замешано.

Федор (почти спокойно). Кто же это?

Таланов. Ты видал ее у нас. Смешную Аниску помнишь?.. она. Ей пятнадцать. Их было много, рыжих, беспощадных. Твоя мать нашла ее уже на дровах, в сарае. Всю в занозах.

Демидьевна. Была смешная, да и ни смешиночки в ей не осталося.

Аниска (высвободив голову и каким-то дрожким, пылающим голосом). Ска-азку давай… баушка. Где ты там, где?

Демидьевна. Тут я, тут, яблонька. (Напевно и меланхолично.) И вот, махонька моя, лишь успел он вымолвить свое прошение, глянь — идут к нему полем четыре великих мастера. За руки держутся, голова в облаках. Один в сером, другой в полосатом пальте, в белом третéй, а четвертый в черном. Ветер, дождь, мороз-воевода…

Аниска (с проблеском сознанья). А в черном-то кто же, баушка?

Демидьевна. А в черном пальте — солнышко. В черном-то, чтоб ему ненароком не спалить чего. Оно куда и полюбовно глянет, а там огонь бурлит.

Аниска заулыбалась, довольная, поднялась на локте. Демидьевна откидывает со лба ее волосы.

И пошла меж их дружная работа. Ветер пыхтит — дорожки подметает, дожжик рощу моет, а солнышко радугу над воротами ме-елким гвоздичком приколачивает…

Федор (грубовато, тронув Демидьевну за плечо). А ну, пусти меня посидеть близ нее, нянька.

Демидьевна смотрит на Таланова, тот разрешительно кивает.

Таланов (вполголоса). Приподними ее немножко.

Демидьевна. Подымайся, звездочка. Ты его не бойсь. Это сынок хозяйский, Федор Иваныч. Он тебе пряничек преподнесет.

Безотрывно, опершись локтем в колено, Федор смотрит в горящие глаза Аниски.

Федор. Есть у ней кто-нибудь из родни-то?

Демидьевна. Были. Были у ей и браты, соколиной рати. Один-то убит, в десантной частѝ. А другой и пононче бессонно бьется. Танкист он подмосковный. Одна я у ей тута. А и самоё — утресь завязало в узелок, и развязаться не могу…

Федор (в самые глаза). Здравствуй, Аниска.

В лице Аниски родится ужас.

Аниска. Ой, беги, беги… они тебя за шею повесят, беги-и!

Она бессильно отваливается к стене. Федор поднимается, разминаясь.

Федор. Хватит мне, пожалуй. Уж больно жжет…

Демидьевна (Таланову). Спиночку-то ейную не показать ему? Спиночка-то всея сургучом закапана. (Решительно Аниске.) Сыми, давай, рубашечку-то, чернавушка. Пускай Федор Иванович посмотрит. Он из путешествия воротился, еще не знает…

И вот начала было приподымать розовую, с прошивками, Ольгину сорочку, но Таланов остановил ее, а Федор уже отошел.

Таланов (поверх уже задернутой занавески). Лекарство пора, Демидьевна… Вот и всё, Федор. Ну, спать нам тебя положить негде, а уж ночь во дворе…

Федор (смотря на свой портрет). Слушай… у тебя здесь никого нет?

Таланов. За дверью — Фаюнин, а здесь — нет. А что?

Федор. Поцелуй меня, отец. В лоб. Вперед и за все разом поцелуй… Можешь?

Таланов криво усмехнулся на непонятную просьбу сына. Вернулась на цыпочках Ольга. И вдруг оказывается, сами того не замечая, все смотрят на один и тот же предмет: тазик с ярко-красными бинтами после перевязки. Ольга делает прерывистое движение убрать таз, и это выдает тайну. Сдержанное лукавство проступает в лице Федора. Зайдя сбоку, он сильным и неожиданным движением сдвигает ширму гармоникой. Там стоит Колесников.

Э, да у вас тут совсем лазарет. Комплект!.. Ну, как, приятно стоять за ширмой?

Ольга. Понимаешь, он случайно вывихнул руку, и вот…

Федор (насмешливо). Не вижу смысла скрывать… что к врачу на прием зашел такой знаменитый человек. (В лицо.) А за вас большой приз назначили, гражданин Колесников.

Колесников. Мне это известно, гражданин Таланов.

Федор. И все-таки за тебя — мало. Я бы вдесятеро дал. (Тихо и не без вызова.) Вникни, старик, в мои душевные переливы. Я такого в жизни моей хлебнул, что мне ничего теперь не боязно. Сейчас я пойду из этого дома вон… пока не выгнали. Никаких поручений мне не дашь?.. могу что-нибудь твоим передать, а?

Колесников. Да видишь ли… нечего мне передавать, пожалуй. Да и некому.

Федор. Та-ак, понятно… Как говорится в романах — «и злодей удалился, низко опустив голову». Зря забрел, наследил только. (Наклонясь к ногам.) Вы чего тут наделали в благородном семействе?.. Пошли вон!

По его уходе все тревожно переглядываются: какую именно решимость уносит он под этим шутовством. Ольга рванулась брату вдогонку.

Ольга. Большие деньги можешь заработать одним ударом… на выпивку!

Федор обернулся на эту пощечину. Высоко приподняв бровь, он обводит всех почти смеющимися глазами. Так он пятится в дверь, Анна Николаевна бросается следом. Хлопнула дверь, что-то упало и разбилось на кухне, и — молчание.

Шут гороховый… (Плача и кусая пальцы) На выпивку сорвать отправился, шут гороховый…

Таланов. Это ты зря сделала, Ольга. Теперь, я боюсь, вам придется быстро уходить отсюда, Андрей Петрович.

Колесников двигается к выходу. На пороге его останавливает вернувшаяся Анна Николаевна.

Выпусти Андрея Петровича.

Анна Николаевна (шепотом). Нельзя. Во дворе какой-то человек стоит. В шляпенке. Мычит и весь дрожит при этом.

Таланов. Может, больной ко мне?

Анна Николаевна. Какие же теперь больные! Не думаю.

Ольга. Как же Федор-то ушел в таком случае?

Анна Николаевна. Значит, не Федор ему нужен.

Двустворчатая дверь торжественно открывается. В одной жилетке, с приятностью в лице, в упоении от достигнутого могущества, входит Фаюнин. Сзади, с подносом, на котором позванивают налитые бокалы, семенит Кокорышкин. Шустренькая мелодия сопровождает это парадное шествие.

Фаюнин. Виноват. Хотел начерно новосельишко справить… Да у вас гости, оказывается?

Выхода нет. Точно в воду бросаясь, Анна Николаевна делает шаг вперед.

Анна Николаевна (про Колесникова). Гости и радость, Николай Сергеевич. Только что сын к нам воротился.

Таланов. Через фронт пробирался. И, как видите, пулей его оттуда проводили.

Ольга. Знакомьтесь. Федор Таланов. А это градоправитель наш, Фаюнин.

Церемонный поклон. Кокорышкин подслеповато и безучастно смотрит в сторону.

Колесников. Простите, не могу подать вам руки.

Фаюнин. Много и еще издалека наслышан о вас. Присоединяйтесь!

Все разбирают бокалы. У Кокорышкина дрожат руки, стекло позванивает.

Возьми и себе бокалишко да поздравь с возвращением молодого человека, муха.

Не спеша Кокорышкин ставит поднос на стол, выбирает бокал пополнее.

Кокорышкин. Добро пожаловать… Федор Иваныч!

Все смущены. Кажется, Кокорышкин и сам понял свою оговорку — завертелся, заюлил. И, может быть, это только танец его сокровенного ликованья.

Ольга. Забудьте эти слова, Семен Ильич. Попадете вы в историю!

Все смеются над смущением Кокорышкина.

Фаюнин. Он теперь и наяву бредит: тайну бы раскрыть… (Поднимая бокал.) Ну, будем радехоньки!

Действие третье

Та же, что и вначале, комната Таланова, теперь улучшенная и дополненная во вкусе нового жильца: ковры, пальма, аристон, солидная мебель, вернувшаяся по мановению старинного ее владельца. Длинный, уже накрытый стол пересекает сцену по диагонали. К нему приставлены стулья — много, по числу ожидаемых гостей. На переднем плане высокое, спинкой к рампе, кресло для Виббеля. Кривой и волосатый официант, весь в белом, завершает приготовления к новоселью. Сам Фаюнин, в золотых очках и дымя сигарой в отставленной руке, подписывает у столика бумаги, подаваемые Кокорышкиным. Тот уже побрит, приодет, в воротничке, как у Фаюнина, даже как будто немножко поправился. День клонится к вечеру. На месте Фединой фотографии висит меньшего размера портрет человека с крохотными усиками и как бы мокрой прядью через лоб. Разговаривая, все украдкой на него поглядывают.

Кокорышкин. И еще одну, Николай Сергеич.

Фаюнин. Что-то мне, братец, голову от твоих бумаг заломило.

Кокорышкин. Государственное дело только с непривычки утомляет. А как обмахаешься, так и ничего. (Подавая следующую.) О сокрытии от германских властей пригодного для них имущества. Не беспокойтесь, сам Шпурре составлял-с!

Фаюнин подписывает.

И последнюю, Николай Сергеич. (Злорадствуя чему-то.) При мне господин Федотов, начальник полиции, от Шпурре выходили. Утирали платком красное лицо. Видимо, получивши личное внушение. От собственной, господина Шпурре, руки… Плохо Андрея ловит-с! (Подавая бумагу.) О расстреле за укрытие лиц партизанской принадлежности.

Фаюнин (беря бумагу). Что с облавой?

Кокорышкин. Осьмнадцать душ с половиной. Один — мальчишечка. Из них, полагают, двое соприкосновенны шайке помянутого Андрея.

Фаюнин. Эх, его бы самого хоть пальчиком коснуться.

Кокорышкин (тихо и внятно). Это можно-с, Николай Сергеич.

Выронив бумагу на колени, Фаюнин уставился на него поверх очков. Кокорышкин многозначительно косится на официанта.

Фаюнин. Слетай, ангелок, проведай там телятину. Не готова ли!

Официант уносится на талановскую половину.

Кокорышкин. Есть у меня один приятель… да дорого просит.

Фаюнин. Ну!

Кокорышкин. Смеяться станете!.. Имея довоенный еще позыв к политической деятельности, а также стремление искать и находить… Словом, поскольку господина Федотова теперь турнут за непригодность.

Фаюнин (сообразив). В начальники метит твой приятель?.. да он в своем уме? Это же к самому дракону в пасть лезть. Его сам Виббель трясется. Да ты сам-то видал Шпурре хоть раз?

Кокорышкин (благоговейно вдыхая воздух). Уму непостижимо. Сила!

Фаюнин. Деньги же дают, муха.

Кокорышкин. Я с ним и так и сяк, — отказывается. Деньги, говорит, есть условный знак мирного времени. Теперь ничего на них не укупишь, а после взятия Москвы другие выпустят.

Фаюнин. Еще когда выпустят-то! За Москвой-то еще Волга. А за ней Урал лежит в шубе снеговой. А еще дале — Сибирь, с речищами, с лесищами. А уж позади ее и невесть что! Только сполохи шатаются… Россия — это, брат, такой пирог, что чем боле его ешь, тем боле остается!

Кокорышкин пожал плечами: дескать, мое дело сторона.

Ты выуди адресок-то, да и обмани.

Кокорышкин. Эх, Николай Сергеич! Нонче еще три солдатика задобропожаловали. Может, и сейчас заготовка на завтра идет. А ведь за это с градского головы взыщут… Скажут: всё сигары курили-с?

Фаюнин суеверно откладывает сигару.

Повременим — может, и дешевше подвернется.

Он складывает бумаги в портфель; Фаюнин сердится. В сопровождении официанта, осунувшаяся и строгая, в зловещем черном платье, Демидьевна вносит блюдо с телятиной.

Демидьевна (почти величаво). Куды падаль-то ставить, коршуны?

Кокорышкин. Не задевай. Зачем, зачем торопишься? Час настанет — сама помрешь.

Демидьевна. Эх, недоглядела я тебя, Семен Ильич.

Кокорышкин. Еще придешь ко мне в стряпухи наниматься. И прогоню… и прогоню!..

Фаюнин (шикнув на Кокорышкина). Сюда, на срединку, ставь, старушечка. Ой, хорошо ли ужарилась-то? (Отрезав кусок.) Ну-ка, пожуй, не жестка ли?

Демидьевна. По моим зубам и каша тверда.

Фаюнин. А все равно пожуй, старушечка.

Усмехнувшись на его опасения, Демидьевна ест мясо. Тогда, осмелев, и Фаюнин лакомится куском поменьше.

Ай-ай, ровно бы горчит маненько, а?.. Пригаринка, видно. А не смейся. Видала на стенках-то? Уж ищут одного такого, Андрейкой звать. (Подмигнув.) Вот бы тебе хватануть капиталец, на черный-то день, а?

Демидьевна. Куды мне! Капиталу в могилу не возьмешь. Кабы еще продуктами выдавали.

Фаюнин. Можно, можно и продуктами.

Демидьевна. Еще смотря, какие продукты. Сухие аль в консервах?

Фаюнин. По желанию. Мыло да крупка хоть век пролежат.

Кокорышкин. В Египте мумию нашли. При ей пшено и кусок мыла. Как вчера положено!

Демидьевна. А как уладимся-то, змей? По чистому весу, с нагиша, станешь платить аль с одежей? А ну-к, у ево бомбы в карманах?.. поди чугунные?

Деликатно отвернувшись, Кокорышкин беззвучно смеется. Плечики его вздрагивают. Официант вторит ему, прикрываясь салфеткой.

Фаюнин. Не омрачай мне праздника, старушечка. Именинник я. Уйди, уйди от греха.

Официант усердно перетирает бутылки. Медленная и прямая Демидьевна уходит, бросив на прощание: «Чушки!» Фаюнин толкает в бок Кокорышкина.

Кокорышкин. Уж дайте досмеяться, Николай Сергеич. Хуже нет, когда недосмеюсь!

Фаюнин. Полно, рассержусь, полно.

Кокорышкин. Ну, чево, чево вам от меня? Ей-богу, Мосальский дороже даст. Только мигнуть.

Фаюнин. Человек-то он верный, приятель твой?

Кокорышкин. Господи! (Вкладывая всю душу.) Он является сыном бедного околоточного надзирателя. Пятен в прошлом не имел. И даже наоборот, судился за растрату канцелярских средств. Сто сорок два рубля-с.

Фаюнин. Больше-то, — аль рука дрогнула?

Кокорышкин. Больше не доверили, Николай Сергеич.

Фаюнин. Ты?

Кокорышкин. Я-с!

Оба смеются.

Фаюнин. Ну, показывай товар лицом, а то гости собираться станут.

Кокорышкин. Увольте, сам тыщу лет ждал. Вся душа перегорела.

Фаюнин. Хоть за ниточку-то дай подержаться. Может, ты только завлекаешь меня!

Кокорышкин. Разве уж ниточку!..

Косясь на дверь к Талановым, он шепчет только: «Ольга Ивановна!» — и отскакивает. Фаюнин раздумчиво мычит.

Фаюнин. Сам-то он далеко отсюда находится?

Кокорышкин. Небыстрой ходьбы… минут двадцать семь.

Фаюнин. А не сбежит он у тебя?

Кокорышкин. Я враз, как прознал, шляпу одну во дворе поставил. Сам не пойдет, чтоб своих не выдать… Все одно как на текущем счету лежит.

Фаюнин. Ну, муха, быть тебе слоном. Бумаги отнесешь, надушись… и покрепче надушись… Пахнешь ты нехорошо! И приходи. Я тебя на Шпурре выпущу, а уж ты сам яви ему свое усердие.

С дороги Кокорышкин оглядывается, опасаясь за врученную тайну: «Не спугните, Николай Сергеич!» И верно, оставшись один, Фаюнин сразу оказывается у талановской двери. Он дважды собирается постучать туда, но еще прежде на стекле появляется силуэт Таланова и раздается стук. Отскочив в противоположный угол, Фаюнин сурово вертит ручку телефона.

Комендатуру. Фаюнин. Подожду.

Повторный стук.

Войдите.

Это Таланов. Он очень теряется в своей новой роли просителя.

Ай-ай, а супругу-то на кухне забыл, просвещенный человек?

Таланов. Я не в гости, я по делу, Николай Сергеич!

Фаюнин (суше). Личному?

Таланов. Не совсем.

Фаюнин. Присядьте пока. (В трубку.) Не освободилась еще? Подожду. (Раздумчиво, глядя на стол.) Четверть века зажмурясь жил в надежде: проснусь… и всё позади. Отшумело, как дождь ночной. И солнышко. И яблонька в окошко просится. И раскрылись очи, и, эва, яства райские стоят, а на душе — ровно на собственные поминки попал. Как эта болезнь прозывается, доктор?

Таланов. Предчувствие, Николай Сергеич.

Фаюнин. Предчувствие?.. (В трубку.) Спасибо, деточка. Битте, мне фирте нуммер нужен. Данке[12]. (Почтительно.) Это помощник господина Шпурре? Фаюнин беспокоит. Да опять насчет новоселья-с. Обещались. Что?.. Плохо слышно, что? (Он трясет и дует в трубку.) Комендант тоже обещались… в целях поддержания авторитета градского головы. Да, кое-кто уже собирается. Что?.. Не слышу, не слышу, что? (Таланову.) Визг какой-то. И кричит-то как, послушайте-ка!

Таланов (склоняясь ухом к трубке). Это женщина кричит.

Фаюнин. Допрашивают… Ай-ай, и голос знакомый будто. (Озабоченно.) Ваша-то Ольга Иванна дома ли?

Таланов (вздрогнув). Была дома… А что?

Фаюнин. Ну и слава богу. (Бережно повесив трубку.) Не будем мешать им. Вот я и готов, Иван Тихонович.

Таланов собирается с силами. Фаюнин слушает, откинувшись к спинке, прикрыв глаза и играя цепкой часов.

Таланов. Я пришел выразить свою глубокую обиду.

Фаюнин. Чем именно?

Таланов. Вам известно, что ко мне вернулся сын. Временно он живет у меня. Вчера он собрался в баню с дороги…

Фаюнин. С прострелянной-то рукой? Ай-ай, не бережется наша молодежь… Виноват, слушаю, слушаю!

Таланов (решаясь после промаха идти напролом). И тогда оказалось, что к моим дверям приставлена какая-то гнусная фигура… в шляпенке да еще с обмороженными ушами.

Фаюнин приоткрыл один глаз, глянул, словно клювом ударил, и снова замер. И только засуетившиеся пальцы обнаружили его волнение.

Таланов. Ясно, Федору стало противно… и он вернулся домой. (Горячо и убежденно.) Слушайте, Фаюнин. Мне шестьдесят. Меня никто никогда не трогал. И я прошу господ завоевателей оставить мою семью в покое и теперь!

Он даже стукнул ладонью по столу, Фаюнин ловит его руку.

Фаюнин. Да успокойтесь вы, Иван Тихонович. Голубчик, придите в себя, успокойтесь. Господи, да кто же вас обидеть собирается! Людей-то ведь нету… я да Кокорышкин на весь город. Ведь вы, к примеру, не согласитесь у чужих ворот постоять… ведь нет? Ну, вот! Вот и берут всякую шваль. (Возмущенно.) Да еще с обмороженными ушами… ай-ай-ай! И вид из окна портит, да еще и заразу занесет. Скажу, непременно скажу… чтоб заменили!

Часы-кукушка в соседней комнате глухо кричат шесть раз. Окончательно смерклось.

Не идут гости-то. Вот вам и точность немецкая.

Фаюнин намеренно молчит, а Таланов все не уходит. Его мучит подозрение, что Фаюнину что-то известно.

Кстати, как вы решили насчет того письмеца?

Таланов. Это какого письмеца?

Фаюнин. Написали бы, говорю, а дочка ваша, Ольга Ивановна, и отнесла бы, поскольку она и теперь с ним видается. С Андреем-то!.. А вот и гости сползаются…

Просочился откуда-то в щель длинный, со стоячими волосами и в слежавшемся сюртуке господин артистических манер и лошадиной внешности. Он поклонился в пространство и сел, сложившись в коленях. Впорхнули — толстячок с университетским значком на толстовке под руку с вострушечкой в мелких бантиках. Они задержались у столика, а когда отошли, оказалось, что там уже обмахивается веером старушка в бальном платье, под которым видны подшитые валенки. Гости двоятся и троятся, как шарики под чашкой фокусника, переставляемой с места на место. И между всеми уже носится с одухотворенным лицом, теперь даже шикарный Кокорышкин. Таланов кланяется. Фаюнин провожает его.

А Федору Ивановичу я и пропуск выхлопочу. Пускай хоть ночью в баню ходит… (Заслышав оживление в прихожей и заглянув туда.) Я это ему, пожалуй, и сам скажу. (Уходя с Талановым.) Принимай гостей, Семен Ильич!

Кокорышкин включает свет. Теперь видны и гости второго плана, уже плакатные, с ограниченными манекенными движениями. Нерусская речь из прихожей. Кокорышкин выглянул и даже будто уменьшился в размерах.

Кокорышкин (молитвенно). Внимание, господа. Шпурре!

Все взоры обращены к двери. Быстро входит Мосальский.

Мосальский (конфиденциально). Господа… я должен предупредить друзей, что Вальтер Вальтерович является сюда сразу после работы. Вальтер Вальтерович не спал ночь. И потому лучше не раздражать его… громкой русской речью…

Тишина испуга. Кое-кто попятился к дверям.

Нет, зачем же… вы разговаривайте, общайтесь. Вальтер Вальтерович сам любит повеселиться.

Все затаили дыханье. Мелким шажком, точно его катят на колесиках, появляется плотный, кубического сложения человек с желтоватым лицом, в штатском, фиолетовых тонов и в обтяжку, костюме. Шея поворачивается у него лишь вместе с туловищем. На пиджаке, под сердцем, железный крест первой степени. Он останавливается и глядит. Кокорышкин приближается, делая изящные движения кистями рук, точно плывет.

Кокорышкин (просветленно). Добро пожаловать, добро пожа…

Это производит впечатление выстрела из пушки в упор. Вострушка ахнула. Середина сцены опустела. Рыжая щетка усов у Шпурре становится перпендикулярно к губе. Лицо меняет цвет. Он испускает странный свистящий звук. Помертвевший Кокорышкин пятится назад.

Извиняюсь, нет, нет…

Шпурре (шагнув на него, как в пустоту). A, Himmelarsch![13]

Кокорышкин жмется к столу, падают позади него бутылки. В его лице закаменелое выражение какого-то смертельного восхищения. Шпурре запускает ему ладонь за стоячий воротничок. Суматоха.

Колесникофф?

Он, как перышко, поворачивает Кокорышкина спиной к двери и ведет его вытянутой рукой. Они уходят ритмично, как в танце, нога в ногу и глаза в глаза. Кокорышкин не сопротивляется, он только очень боится наступить на ногу Шпурре. Процентов на тридцать пять он уже умер. При выходе его, как дитя, перенимает рослый динстфельдфебель. Затем карьера Семена Ильича идет много быстрее. Откуда-то сквозь стену доносится его сдавленный и, скорее всего, удивленный вопль: «Николай Сергеевич!» И все стихает. Самый выстрел похож на то, будто кто-то гулко кашлянул на улице. В ту же минуту, покусывая усы, возвращается Фаюнин. Он с первого взгляда понимает все.

Фаюнин (поискав глазами). Тут у меня старичок был такой. Где ж это он?

Гость-лошадь (в октаву). Прекратился старичок.

Мосальский (нервно поламывая пальцы). Пустили бы какую-нибудь музыку, господа.

Кто-то запускает аристон. Погромыхивая на стертых валах, звучит полька-пиччикато. Шпурре вернулся.

Шпурре. Уфф! (И, странно, из него выходил дым при этом.) Он… пошел… домой. (С юмором.) Немножко!

Мосальский (тихо). Das war eine alte russishe Redensart[14].

Мгновение Шпурре быковато молчит, потом разражается громовым смехом. Тогда уже и все начинают подсмеиваться над блистательной неудачей Кокорышкина.

Шпурре (хохоча). Redensart? Ha, Trottel![15]

Входят три немецких офицера. Фаюнин аплодирует, гости следуют его примеру. На губах переднего офицера родится язвительная усмешка.

Первый офицер. Das ist ja das reinste Paradies[16].

Второй офицер. Sofern's, im Paradies Bordelle gibt[17].

Третий офицер (явно под хмельком). Aber es scheint, wir sind in die Abteilung für Pferde geraten[18].

Они залпом и металлически смеются. Шпурре скосил глаза.

Шпурре (ворчливо). Hier hängt das Bild des Führers, meine Herren![19]

Струхнув, офицеры отходят в сторону. Их привлекает вострушка в бантиках, к неудовольствию толстячка. Мосальский жестом подзывает Фаюнина.

Мосальский. Тебе лично известен весь этот зверинец?

Фаюнин. Помилуйте, Александр Митрофанович. Промышленность, адвокатура-с! Даже бас имеется, только прославиться не успел.

Мосальский. Отвечаешь за благополучие вечера. Шампанское в доме найдется?

Фаюнин. На столе-с. Победы ждут, извиняюсь, али приезжает кто?

Мосальский. Я скажу. Комендант будет через четверть часа. Приглашай к столу.

Фаюнин. Прошу дорогих гостей закусить, чем бог послал.

Орава движется к столу. Влево от кресла, предназначенного для Виббеля, садится Шпурре. Пространство вокруг него знаменательно пусто. Мосальский кладет перед ним часы и стучит ножом о бокал, требуя внимания. Это приходится повторить, так как один офицер через стол рассказывает другому анекдот: «Ach, übrigens… Kennen sie schon den neuen Witz? Also, zu einem Mädchen kommt ein Jude…»[20]. Тот уже хохочет.

Мосальский. Хозяин просит налить бокалы.

В тишине булькает разливаемое вино.

Господин комендант, который уже вышел сюда, поручил мне сказать эту речь. Времени нет, господа, я буду краток. (К Шпурре.) Можно говорить по-русски?

Тот монументально кивает головой.

Сейчас, господа, когда мы так приятно сидим у радушного хозяина, пишется последний абзац исторической справедливости. Германская раса, как в бутылку запертая славянами в старой тесной Европе, вышибла пробку и стремительно потекла на восток, неся новый порядок и повелевающую волю. В эту минуту мы ожидаем телефонных сообщений колоссального значения.

Шпурре. Zeit[21].

Среди тишины он по прямой идет к телефону и выжидательно кладет руку на рычаг.

Мосальский (звеняще). Ржавый замок, тысячу лет провисевший на воротах Востока, взломан. Господа… сейчас взята Москва!

Фаюнин украдкой крестится. Артист-лошадь вытирает лоб громадным носовым платком. Стоя, все берутся за бокалы. Телефонный звонок. Шпурре срывает трубку.

Шпурре. Hier Hauptmann Spurre. Wer dort? (И вдруг, почти наваливаясь на аппарат.) Ermordet… wer? Uff!! Wer noch? Lorenz, Pfau, Mülle… Ja![22]

Откинув стулья, офицеры обступают Шпурре.

Фаюнин (подталкивая Масальского). Что, что там? Эх, спросить бы его, стоят ли еще московские-то соборы?

Мосальский (переводя междометия Шпурре). Тихо!.. Виббель убит. И с ним трое, из штаба. По дороге сюда.

Фаюнин схватился за голову.

Шпурре. Wer ist der Täter? (Яростно.) Antworten Sie auf meine Fragen und stottern sich doch nicht. Waschlappen! Einer? Jawohl. Ha, sechs Schüsse![23]

Мосальский (для Фаюнина). Стрелял один. Шесть выстрелов… К черту руку!

Фаюнин отдергивает руку от его локтя. Тем временем артист-лошадь под шумок подносит бокал к губам. Мосальский с силой ударяет его по руке.

За что пьешь, скотина?

Артист-лошадь (оскорбленно). Как вас понимать… в переносном смысле или буквально?

Мосальский (сквозь зубы). Буквально. Понимать.

Артист-лошадь (стряхивая брызги с сюртука). Ну, тогда другое дело.

Шпурре шипит на них. Вид его страшен, воротник ему тесен. Гостей сразу становится вдвое меньше. Они растушевываются так же незаметно, как и появились.

Шпурре. Haben sie ihn geschnappt? So richtig. Ich bleibe hier. Bringen sie ihn her![24]

Он вешает трубку и валится на случайный стул, одиноко стоящий посреди. Офицеры уже стоя и пальцами подкрепляют силы у стола.

Raus mit der Bande da![25]

Мосальский (гостям, толпящимся у двери). Здесь будет происходить допрос, милорды. Продолжение увидите на площади. Покойной ночи, господа.

Он сам выпроваживает гостей. Шпурре недвижен. Кого-то ударили в прихожей. И тогда, не подозревая о случившемся, являются запоздавшие гости: муж и жена Талановы.

Таланов. Гостей еще принимают, Николай Сергеич?

Анна Николаевна. Федор придет попозже. Ему делают перевязку.

Фаюнин скользит к ним, прижав палец к губам.

Фаюнин. Слышали, камуфлет какой? Виббеля угрохали. И не пикнул. И с ним еще шестерых. Допрыгались.

Анна Николаевна. Не может быть… Это ужасно!

Фаюнин. Десять пуль, одна в одну всадил. Наповал.

Таланов. Кто же это, кто стрелял-то?

Фаюнин. Должно быть, этот… не то Обозников, не то Хомутников. Ай-ай, Виббеля-то как жаль. В Амстердаме и сейчас еще его постановления на стенках висят. И угодил с размаху в русскую окрошку!

Таланов (берясь за скобку). Нам тогда, пожалуй, лучше…

Фаюнин (преграждая выход). Наоборот, самое интересное начинается… Сейчас его сюда приволокут. (Кивнув на Шпурре, сидящего к ним спиной.) Самому невтерпеж стало взглянуть, что такой за Тележников. Присаживайтесь тихонько в уголок.

Шпурре. Tisch! Papier![26]

Он не меняет позы мешка с мукой, вкось поставленного на стул. К нему приставляют ломберный столик, приносят чернильницу, бумагу, графин с водой, расставляют стулья для участников предстоящего допроса.

Nehmen sie Platz, meine Herren![27]

Офицеры, дожевывая, занимают места. Грохот сапог и стук оружия. Деловито возвращается Мосальский.

Мосальский (к Шпурре). Он здесь. Разрешите ввести его?

Тот делает движение указательным пальцем. Склонившись, Мосальский уходит. Солдаты занимают места у выходов. Команда, — потом слышен надрывный, уже знакомый кашель. Анна Николаевна тревожно поднимается навстречу звуку, Таланов едва успевает удержать ее. В ту же минуту быстро вводят Федора. С непокрытой головой, в пальто, он своеобычно прячет платок в рукаве. Он кажется строже и выше. С каким-то обостренным интересом он оглядывает комнату, в которой провел детство. Конвойный офицер кладет перед Шпурре пистолет Федора и при этом на ухо сообщает дополнительные сведения. Тишина, как перед началом обедни. Шпурре обходит свою жертву, снимает неприметную пушинку с плеча Федора, потом в зловещем молчании садится на место.

Шпурре (Масальскому). Verhören Sie ihn![28]

Мосальский (со злой и подчеркнутой вежливостью). Встаньте дальше.

Федор. Не бойтесь. У меня всё отобрали.

Мосальский. Встать дальше.

Федор отступает на шаг, зябко потирая руки.

Рекомендую отвечать правду. Так будет короче и менее болезненно. Это вы стреляли в германского коменданта?

Федор. Прежде всего я прошу убрать отсюда посторонних. Это не театр… с одним актером.

Обернувшись в направлении его взгляда, Мосальский замечает Таланова.

Мосальский. Зачем эти люди здесь?

Фаюнин (привстав). Свидетели-с. Для опознания личности изверга.

Мосальский. Я разрешаю им остаться. Займите место ближе, мадам. Вы тоже… (указывая место Таланову) сюда! (Федору.) Имя и фамилия?

Федор. Я хочу курить.

Мосальский смотрит на Шпурре. Тот делает разрешительное движение пальцем. Держа папиросу за табак, Мосальский протягивает ее Федору.

И спичку.

Шпурре усмехнулся. Мосальский подносит спичку. Они смотрят в глаза друг другу. Огонь жжет пальцы, но ненависть еще сильнее. Мосальский отворачивается, когда падает свернувшийся уголек спички.

Фаюнин (в величайшем оживлении). Видать, закоулистый господин!

Шпурре. Wer ist der Mann?[29]

Мосальский. Итак, кто вы?

Федор. Меня зовут Андрей. Фамилия моя — Колесников.

Общее движение, происходящее от одного гипноза знаменитого имени. Анна Николаевна подняла руку, точно хочет остановить в разбеге судьбу сына: «Нет, нет…» Шпурре вопросительно, всем туловищем, повернулся к ней, — она уже справилась с собою.

Записывайте, второй раз повторять не стану.

Мосальский (с сомнением). Это точно… ваша фамилия?

Федор. Думаете, что я хочу присвоить себе честь поболтаться за него на виселице? Это, пожалуй, слишком высокая честь для самозванца.

Мосальский (офицеру). Bitte, schreiben Sie auf![30] (Федору.) Ваше звание, сословие, занятие?

Федор. Я русский. Защищаю родину.

Мосальский (смутясь). Я понимаю, но… нам нужно знать вашу последнюю должность.

Молчание.

Фаюнин. Разрешите пояснить. Председатель уездной советской власти.

Мосальский вполголоса диктует офицеру, который записывает.

Точно-с. Вот хоть и господина Таланова спросите. Им, как врачу, все жители известны.

Мосальский. Вы подтверждаете?

Таланов (не очень уверенно). Да… Мы встречались на заседаниях.

Фаюнин. И мамашу спросите заодно.

Мосальский переводит глаза на Анну Николаевну.

Анна Николаевна (не отрывая глаз от Федора). Да. И хотя, мне кажется, десять лет прошло с последней встречи, я узнаю его. Я могу уйти?

Мосальский. Еще минуточку, мадам.

Талановы сели.

Шпурре. Wieviel Männer hat er gehabt?[31]

Мосальский. Сколько людей состояло в вашей…

Федор. Я понял вопрос, офицер. Нас было пятеро.

Шпурре жмурится в усмешке.

Мосальский (почти вкрадчиво). А вы не ошибаетесь, господин Колесников?

Федор (в тон ему). Да нет, я в арифметике силен.

Все кратко посмеялись.

Мосальский. Но ваши люди действовали одновременно в десяти местах. Минимально мы считали вас за тридцать — сорок.

Федор. А это мы так хорошо работали, что вам показалось за сорок. (Сдержанно.) Погодите, когда их останется четверо, они померещатся вам за тысячу.

Фаюнин возмущенно подталкивает в бок Таланова, — какова, дескать, дерзость.

Мосальский (подавив в себе ярость). Если ты не перестанешь скалиться, потаскуха, я сам сдеру этот смех с твоей морды…

Федор (так же негромко и с потемневшими зрачками). Это твоя мама обучала тебя на чужбине русскому языку?

Шпурре бьет кулаком по столу. Звон стакана о графин. От прежней элегантности Мосальского не остается и следа. Со словами: «Скорой смерти ищешь, дьявол?» — он пружинно поднимается и, схватив пистолет за ствол, кидается к арестованному. Два солдата привычно, со спины, выпрямляют Федора. Нахмурив брови, Анна Николаевна безотрывно смотрит в лицо сына.

Фаюнин (вцепясь в локоть Мосальского). Только не здесь, Александр Митрофанович, ради Христа, миленький… не здесь! Тут же еда, вы мне всю обстановку забрызгаете. Там у нас тихий чуланчик есть… Александр Митрофанович!

Шпурре также показывает жестом, что делать это предпочтительнее там. Федора уводят.

Анна Николаевна. Если не уйти… то хоть отвернуться я могу, господин офицер? Я не люблю жандармских удовольствий.

Мосальский (смешавшись). Вы свободны. Благодарю вас, мадам.

На ходу расстегивая рукав сорочки, он спешит догнать ушедших.

Анна Николаевна. У меня закружилась голова. Проводи меня, Иван.

Видит на полу оброненный платок Федора. Вот она стоит над ним. Она поднимает его. В его центре большое красное пятно… Все смотрят. Она роняет платок.

И тут кровь. Какая кровь над миром…

Фаюнин любезно провожает Талановых до дверей. Анна Николаевна уходит первою.

Фаюнин. Железная у тебя старушка, доктор. (Притворяя за ними дверь.) Ты послабже будешь.

Исподлобья поглядывая на телефон и внезапно меняя направления, Шпурре ходит по комнате. Он даже берет трубку, свистит, стучит по ящику, как бы стремясь разбудить в нем голоса победы. Потом очень обеспокоенный Мосальский вводит мотоциклиста. Отдание чести. Из громадного штабного конверта Шпурре извлекает крохотную, в несколько слов, записку. Он вертит ее в руках. Мосальский воровски заглянул через плечо. В его лице отразилась растерянность.

Шпурре. Verhör vertagen![32]

Уходит мотоциклист. Удаляются офицеры. Конвойный командир снимает караул: «Wegtreten, marsch!»[33] Шпурре все еще смотрит в записку.

Фаюнин. Ай новости есть, милый человек?

Мосальский (торопливо застегивая запонку на обшлаге). Не пришлось бы тебе, Фаюнин, где-нибудь в канаве новоселье справлять. Плохо под Москвой.

Фаюнин (зловеще). Убегаете, значит… милый человек? А мы?

Уходит и Мосальский. Шпурре все стоит. Фаюнин осторожно, чтоб разведать обстановку, подходит к нему с бокалом вина.

Не позволите винца… для поддержания сил?

Точно не узнавая, Шпурре смотрит на него сверху вниз и вдруг хватает за плечи. Это разрядка бешенства. Оба бормочут что-то — Шпурре и Фаюнин, раскачивающийся в его лапах. Вино расплескивается из бокала. Откинув градского голову в кресло и оглашая тишину одышкой, Шпурре покидает гостеприимного именинника. Фаюнин долго сидит зажмурясь: судьба Кокорышкина еще витает над ним. Когда он открывает глаза, в меховой куртке, надетой на одну руку, другая на перевязи, перед ним стоит Колесников и с любопытством разглядывает его.

Колесников. Шею-то не повредил он тебе?

Фаюнин щурко смотрит на него.

Я бы и раньше зашел, да вижу — ты с гостем занят… (И показал жестом.) Мешать не хотел.

Фаюнин (с ядом). В баню, что ль, собрался, сынок?

Колесников. Уходить мне пора. Засиделся в отцовском доме.

Фаюнин. Посиди со стариком напоследок… Федор Иваныч.

Колесников садится: задуманное предприятие стоит таких задержек.

Поближе сядь.

Колесников. Поймали, слыхать, злодея-то. Что ж не радуешься?

Фаюнин. Задумался я, Федор Иваныч… Как отступали красные-то, я эдак при обочинке стоял. Тишина, кашлянуть страшно. А они идут, идут… И не то зубы, знаешь, не то снег под лыжами поскрипывает. Тут соскочил ко мне паренек один в шинелке, молоденький, обнял, дыханьем обжег… «Не горюй, говорит, дедушка. Русские вернутся. Русские всегда возвращаются…» (Поежась.) Как полагаешь, сдержит свое слово паренек?

Колесников. Тебе видней, Николай Сергеич. Не меня паренек-то обнимал.

Фаюнин. И вспомнилось еще: как зайдешь, бывало, в дворницкую, к родителю твоему: «Запрягай, Петруха, рыженькую, а в пристяжку Гамаюна да Сербиянку возьми!» Вскинет он кафтанишко, кушаком опояшется, ровно пламенем… да как вдаримся с ним во льны, в самый ветер луговой… Э-эх!

Ничто не изменилось в позе Колесникова, равно и в лице Фаюнина, раскрывающего свои карты.

Мы Петра Колесникова не забижали. К праздникам обновки, малюточкам сластей. (Толкнув в колено.) Ай забыл фаюнинские прянички?

Колесников. С кем говоришь, Николай Сергеич? Невдомек мне.

Фаюнин (строго). Бог тебя нонче спас. Бог и я, Фаюнин. Это мы с ним петелку с тебя сняли.

Два громких аккорда на талановской половине, и потом музыка, почти затухающая порою.

Железная старушка играет. Доказать мне стремится, что не жалко ей родимого сынка… (Тихо.) Сдавайся, Андрей Петрович. Ведь я тебя держу.

Колесников стремительно поднимается, оглянулся. В залитом луною заиндевелом окне постояла тень в шлеме и со штыкоми снова двинулась взад-вперед. Тогда он садится и закуривает.

Колесников. Куда уж сдаваться? И так в паутине твоей сижу. Сказывай, зачем звал?

Фаюнин. В непогодную ночь мы с тобой встретились. Какие дерева-то ветер ломит, оглянись. И мы с тобой в обнимку рухнем посередь людского бурелому… А может, полюбовно разойтись?

Колесников. Так ведь не пустишь, хорь.

Фаюнин. Милый, дверку сам открою… А как вернется паренек в шинелке, и ты мою старость приютишь. Не о фирме мечтаю. Не до локонов Ниноны: сыновья на отцовские кости ложатся мертвым сном спать! Хоть бы конюхом аль сторожем на складу… Мигни — и уходи! (Помолчав.) Выход только в эту дверь. Там не выйдешь!

Колесников. Значит, бьют ваших под Москвой… русские-то?

Фаюнин. Всё — весна и жизнь лежат перед тобою. Нюхни, сынок, пахнут-то как! Хватай, прячь, дарма отдаю… Ночь ведь, ночь, никто не услышит нас.

Глубоко, во всю грудь затягиваясь, Колесников курит папироску.

Сыми веревку-то с Ольги Ивановны… Шаршавая!

Он отваливается назад в кресло. Колесников тушит окурок о каблук.

Колесников. Да, вернется твой паренек, Николай Сергеич. Уж в обойме твоя пуля и в затвор вложена. Предателей в плен не берут. Думалось мне сперва, что обиду утолить на русском пожарище ищешь. Гордый три раза смертью за право мести заплатит. А ты уж все простил. Нет тебя, Фаюнин. Ветер войны поднял тебя, клуб смрадной пыли… Кажется тебе — ты городу хозяин, а хозяин-то я. Вот я стою — безоружный, пленник твой. Плечо мое болит… и все-таки ты боишься меня. Трус даже и в силе больше всего надеется на милосердие врага. Вот я пойду… и ты даже крикнуть не посмеешь, чтоб застрелил меня в спину немецкий часовой. Мертвые, мы еще страшней, Фаюнин. (Ему трудно застегивать куртку одной левой рукой.) Ну, мне пора. Заговорился я с тобой. Меня ждут.

Без движения, постаревший и маленький, Фаюнин глядит ушедшему вслед. Кукушка кричит время. Вопль вырывается у Фаюнина. В прыжок он оказывается у телефона.

Фаюнин. Комендатуру! Разъединить! …здесь Фаюнин. (Крутя ручку телефона.) Врешь, мой ножик вострей твоего, врешь… (В трубку.) Цвай. Это Шпурре? Фаюнин здесь. Давай, миленький, людишек быстренько сюда… я тебе подарочек припас… то-то! (Бросив трубку.) За Оленькой-то вернешься, сынок. Ой, ночь длинна, ой, не торопись с ответом!

Действие четвертое

Приспособленное под временную тюрьму подвальное складское помещение. Два полукруглых окна под высоким сводчатым потолком: одно забито вглухую, с дощатыми склизами для спуска товарных тюков, другое — веселое, в розовой оторочке недавней метели. За ним редкий для декабря, с восходящими дымами погожий полдень. Словно задуваемые ветерком, блики солнца мерцают на выбеленной кирпичной стене со следами надписей — «Лукоянов, 1907» и «Не кури а кто заку 1 ру». На нарах, сооруженных из ящичной тары, разместились люди, которым назначено провести здесь остаток дня и жизни. Это старик в кожухе и дремлющий у него в коленях мальчик, да еще рябой и громадный Егоров, вышагивает взад-вперед вдоль стены, словно ищет выхода из этой братской ямы. Ольга в меховой жакетке убеждает в чем-то маленькую зябнущую женщину в непомерно широком мужском пальто, и сумасшедший в заерзанной шляпе пирожком переезжает из угла в угол на своей рогожке по делам служебной надобности. Другие без движения расположились на нарах. Правая, за аркой, половина подвала пропадает в потемках; там видна лишь железная решетчатая дверь да разбитый, на крюке, лабазный фонарь. Изредка доносится безнадежно далекая пулеметная очередь, и на этой прерывистой пунктирной линейке — то ветер в щели, то сумасшедший, то немецкий часовой у входа посменно тянут все те же две-три томительно длинные ноты. И, наконец, Татаров, привставший на ящик с поднятыми к окну руками, греет в зимнем солнышке свои изуродованные, невесть чем обинтованные пальцы.

Татаров Смотри, зима глухая, а щекочет теплом-то, сквозь тряпье пробивается… славная какая вещь, солнышко. Уж и мастеровиты были бедные пальчики мои, всё на свете могли. Думается, кабы протянуть их туда, поближе к нему, верст на двадцать, быстрей бы на поправку пошло.

Ольга. Не думай о них, Татаров, боли меньше… И что же, на допросе-то?

Татаров. Ну, тут кэ-эк пустит он меня по всей немецкой матушке: «Ты, — кричит и ножками топочет, — это ты, стерва, сообща с Колесниковым эшелон под откос пустил?» — «Извиняюсь, господин младший фюрер, — сквозь кровь ему смеюся, — оно и рад бы, да ведь враз за всем-то не угонишься. А Колесникова самому хоть издаля бы посмотреть, что за личность такая неуловимая». Тотчас отдается приказ привести его вроде для нашего персонального знакомства. А пока последний мой, мизинчик, раздевать принялися. (и потряс пальцами от боли.) Аккуратно, черти, работают.

Егоров. Нация — аккуратнее нету, окурка наземь не кинешь. Чуть что — сразу с тебя штраф семь копеек.

Татаров. И опять вроде мглой меня затянуло, а слышу сквозь одурь-то — ведут. По звуку конвой человек двенадцать, аж позвякивает. Вижу чьи-то ноги искоса, а взглянуть не смею: струсил за милого дружка. И вдруг как зайдется он в кашле, Колесников мой, ровно холстину рвут. Вскинул я очи…

Егоров (с надеждой). …не он?

Ольга. Не битый, не раненый… не заметил?

Татаров В том и дело, что цельный весь. А я тебе Колесникова в любом виде из тыщи выберу: с малых лет знавал… и мать его и деда.

Старик. Подставная фигура, не иначе. Могут и к нам сюда подсадить…

Егоров. …и запросто. Знаешь, сколько их нонче вокруг нас насовано?

Следом за ним все оборачиваются к замолкшему было сумасшедшему, который, тотчас перекинувшись в безопасную зону, возобновляет там свои жалостные упражнения.

Тоже человек… А какая-то несчастная песенкой его баюкала, у бога счастья для него просила (Татарову.) Чего вздыхаешь? Болит?

Татаров (мечтательно). В тихий бы, тихий вечерок, когда цветики на ночь засыпают, встренуться мне с палачиком моим у овражка один на один. И не надо мне ничего, ни твоего вострого ножичка…

Егоров. Интересное намерение. Еще чего тебе охота?.. заказывай, не стесняйся.

Татаров (виновато). Тоже щец бы покислее напоследок похлебать. А пуще — посмотреть бы, что там, на воле-то, делается.

Егоров. Вот это другое дело, тут мы тебя уважим, пожалуй… (И принимается составлять шаткую постройку из ящиков.) Выясним сейчас, чего на свете новенького.

Старик. Смотри, загремишь. Лучше паренька моего снарядим, он полегше.

Ольга. Внучек, что ли?

Старик. Еще роднее… внуком-то он мне и раньше был. (Тормоша мальчика.) Прокофий, а Прокофий…

Татаров. Не будил бы, больно спит-то сладко.

Старик. Ничего, привышный. (С какой-то пронизывающей лаской) Пускай свою долю несет… Прокофий, полно на коньках-то кататься, нос обморозил совсем. Очкнись!

Мальчик садится, спросонок протирая глаза.

А ну, полезай за новостями наверх. Мир просит.

Часовому не видно за выступом стены, как мальчик карабкается к окошку. Старик снизу поддерживает это шаткое сооружение.

Прокофий. Ух, снегу намело-о!

Егоров. Ты дело гляди. Столбы-то стоят?

Прокофий. Не видать. Тут какой-то шут ноги греет.

В окно видно: рядом с неподвижным ружейным прикладом беззвучно топчутся две иззябших немецких ноги в военных обмотках.

Пляши, пляши, подождем.

Он даже припевает: «У-уторвали от жилетки рукава, уторвали от жилетки рукава…» Движенья ног и припев, к общему удовольствию, совпадают.

Старик. Не озоруй, парень. Услышит.

Ноги наконец отошли.

Прокофий (удивленно). На качель похоже, дедушка.

Татаров (зло и негромко). Не туды смотришь. В небо выглянь: чье гудит-то… Наши аль ихние?

И тотчас же доносится отдаленная стрельба зениток.

Прокофий. Тоже спрашивает. Рази они по своим станут палить! (Старику.) А боле ничего, дедушка! Только воробьев массыя летает.

Старик. Слезай, еще застрелит.

Пирамиду успевают разобрать вполне своевременно: нарастающий шум и лязг вдалеке за дверью. Татаров бормочет сквозь зубы: «Правильно, в распоследнюю минуту завсегда ключи тюремные должны звенеть. Я в описаниях читал…» Безмолвное смятение, все взоры выжидательно устремлены на входное пятно в потемках.

Ольга. Спокойствие, товарищи, спокойствие. Кажется, еще одного с допроса ведут.

Гремят засовы. Солдаты вводят полуживого Федора и, прислонив к стенке, удаляются. Он совсем другой, хотя кроме надорванного рукава, никакого повреждения на нем не видно. Перед уходом старшина конвоя поправляет склоненную набок голову мнимого Колесникова, косвенным взглядом как бы рекомендуя его вниманию Татарова.

Егоров (вполголоса). Это он, твой?

Татаров (с заминкой). Что-то не разберу, но судя по сапогам… вроде тот самый.

Егоров (иронически). Ничего не скажешь, шибко изменился Андрей Петрович.

Обступив молчаливым кольцом, заключенные издали изучают новичка. И даже Ольге требуется время примириться с этой очевидной подменой.

Ольга (стараясь пробиться в затемненное сознанье брата). Андрей, как страшно ты смотришь… ты слышишь мой голос? Это я, Ольга. Пойдем, я уложу тебя на койку. Помогите кто-нибудь, товарищи.

Молчание.

Старик. Давай, бабочка, я тебе подмогну. Ничего, к весне, к поправке дело идет. Ему отлежаться — самолучшее дело теперь.

Вдвоем, на глазах у всей недоверчиво затаившейся камеры, они отводят Федора на свободное место. Отвалившись к стене, тот благодарит их подобием улыбки.

Ишь как, в лохмотья человека обратили. Знать, сурьезная была беседа.

Прокофий. Уж больно осерчали они, дедушка, на Колесникова-то…

Ольга. В самом деле, тебе немножко отлежаться надо, все вчерашнее забыть… а я пока зашью тебе рукав.

Федор (вразбивку и с той же странной улыбкой). Лишняя роскошь, Ольга.

Ольга. Колесников должен быть всегда опрятен… Именно сегодня, там. (Федору.) Прости, еще побеспокою тебя.

Выдернув из-под Федора сползший пиджак, она взваливает на койку его непослушные ноги, потом накрывает грудь своей жакеткой. Тотчас Егоров по нетерпеливому знаку Татарова сдергивает с себя шинель и остается в одной кочегарской тельняшке.

Егоров. Накинь на него лучше телогрейку мою, Ольга Ивановна. Остудишься… (В ответ на ее колебанье.) Бери, бери, нашему брату перед смертью и холодок в самую сласть!

Ольга. Спасибо. (Женщине, наугад.) Не вы ли мне иголку предлагали давеча?.. о, и с ниткой!

Женщина. Позвольте мне, я сама… рукам что-то делать надо, делать, делать.

Подчиняясь безмолвному приказанию Ольги, заключенные расходятся по своим местам. Женщина торопливо принимается за работу. Снова вступают в дело ветер, сумасшедший и часовой… Видимо, чувство вины удерживает Ольгу возле брата.

Ольга. Хочешь пить?.. Можно натаять снега. Холодный, жгучий, хорошо.

Ей не сразу удается донести свою речь до его сознания, прочесть неразборчивое шевеление его губ.

Что, что ты сказал?.. повтори!

Та же, еле уловимая улыбка родится в лице у Федора в ответ на смятенную, смешанную с неподдельным отчаянием, радость сестры.

Боюсь, тебе уж не до нас, Федор, и все же… (Порывисто.) Какое счастье, что ты с нами, даже такой, на этой койке. Но теперь-то, когда уже ничего больнее нет впереди, скажи, хоть глазами мне признайся… так в чем же та твоя смертная вина?

Федор неподвижен, и видно лишь, как его пальцы поглаживают колено Ольги.

Тогда я сама откроюсь… надо же произнести необходимые слова. Все это время только о тебе и думали: и боялись остаться с тобой наедине. Но верь мне, Федор: не только от стыда и страха молчали мы, нет. Есть такое, чего нельзя узнать во всем разбеге, чтоб не разбиться, чтоб не сойти с ума. Иное знанье разъединяет душу и цель, самое железо точит. (Шепотом.) А нам нельзя, никак нельзя сегодня… Значит, история как порох — иногда сильней тех, кто его делает!

И снова шероховатая, полная то пугающих, то обнадеживающих звуков, тюремная тишина. В трехнотную, тянущую за сердце мелодию зимы вплетаются подозрительные стуки и как бы сверхчеловеческие, с площади, радиоголоса.

Федор. Накрой меня с головой, Ольга. Так надо…

С кивком согласия Ольга исполняет просьбу брата и отходит к своим товарищам. Пока там происходит краткое совещание, луч солнца перебирается на старика с мальчиком. Прокофий открывает глаза.

Прокофий. Дедушка, а дедушка…

Старик. Чего не спишь, человек. Рано еще, спи.

Прокофий. Дедушка, это больно?

Старик. Это недолго, милый. (С суровой нежностью.) Зато с кем сравняешься! Поди проходили в школе и про Минина Кузьму и про Сусанина Ивана?

Прищурясь, мальчик смотрит в необъятность перед собою, и так хрупок в тишине его голосок, так значительна речь старика, что еще задолго до середины рассказа все живое вокруг — партизаны с Ольгой во главе, затихший на это время сумасшедший и даже Федор, через силу приподнявшись на локте, все прислушиваются к рождению легенды.

То бородачи были, могучие дубы. Какие ветры о них разбивалися. А ты еще отрок, а вровень с ними стоишь. И ты, и ты землю русскую оборонял. Вот ты сидишь, коньки твои отобрали, сон тебя бежит… а уж Сталину про тебя известно. На таком посту виду показывать нельзя, его должность строгая. Послы держав пред им чередуются, армии стоят, генералы приказов ждут… все народ бывалый, неулыбчатый: бровинкой не шевельни… А может, внутри у него одна дума, что томится в лукояновском подвале русский солдат тринадцати годков, Статнов Прокофий, ожидает казни от ерманского палача… Так-то, спи… побегай там по снежку-то, порезвися! Кликнут, как понадобимся. Накройся кожушком с головою… и спи.

Мальчик укладывается в ногах у деда. Взволнованная рассказом, Ольга возвращается к брату, захватив по дороге готовую починку у давешней швеи; чуть позже сюда подойдут остальные члены колесниковского отряда. Солнечное пятно неторопливо переползает на койку Федора.

Ольга. Оденься, Федя, все готово.

Ей приходится повторить дважды, чтобы пробиться в молчание брата.

Вижу, согрелся немножко… это хорошо.

Федор (улыбнувшись). Даже кашлять перестал. Должно быть, выздоравливаю… Слышала сказку?

Ольга. Позволь мне промолчать об этом…

Федор. Две грани мифа. Смежные при этом… и какого мифа!..

Ольга. Товарищи твои хотят говорить с тобою. (Подав условный знак Егорову.) Можно, он не спит.

Партизаны приближаются к койке Федора, возле которой, незаметно и заранее появившийся, уже приготовился подслушивать сумасшедший.

Татаров. Видать, это я за болью моей сразу не признал тебя, Андрей Петрович… извини. А вместе за смертью-то рыскали. Эва, как буря людей наизнанку-то выворачивает. Большие мастера над тобой работали. Вон, даже Катерину Ивановну не пощадили, а надо бы: она не одна.

Егоров. Тут все битые. Наш с тобой черед, Ольга Ивановна… (Резко наклонясь к сумасшедшему.) А тебя били, браток?

Пауза.

Не люблю, когда со мной молчат.

Сумасшедший (плачевно). Би-или…

Егоров. Незаметно, неумелые тебе попалися. Зато я кузнецкого сословья… и как стукну иного подлеца промеж бровов, то остается сильное впечатление на всю жизнь. (Поднеся кулак к глазам.) Взгляни, какая прелесть! (Распрямившись.) Нам заседанье срочное надо провесть. Сядь у двери выходной да скули погромче, чтобы часовой не скучал. Ну, давай…

В мгновенье ока тот переселяется со своей рогожей на указанное место.

Оно, конечно, какое там заседанье… перед смертью! Можно б и попроще обойтись.

Татаров. Тут-то и следует построже быть… ничего не уступать без бою. Деды, бывало, в новую одежу, во все регалии перед ею облачалися.

Федор делает попытку подняться.

Я в описаниях читал…

Ольга. Можно и лежать, Федор.

Татаров. Хочет сесть, помоги ему, Ольга Ивановна. (Егорову.) Доложи собранию покороче, нас могут прервать каждую минуту.

Егоров (с гордыней смертника). Ну, президиум не станем выбирать. Пусть будут там те, кто раньше нас отдал жизнь за это… за самое дорогое на свете. Вот, еще один человек стучится к нам, товарищи. Ольга Ивановна вам все про него рассказывала. Так сказать, строчка из летописи…

До дребезга близкое гуденье самолета, прошедшего на бреющем полете. Пулеметные очереди вдогонку. Единодушный вздох, и вдруг женщина кричит навзрыд, запрокинув голову и разрывая платок на себе.

Женщина. Отомстите за нас, отомстите. Убивайте убийц, убивайте убийц!

Все сдвигается с места, кроме мальчика, который сурово, из-под приспущенных век смотрит на обезумевшую. Задвигалось за дверью, щелкнул затвор винтовки, к решетке приник часовой. Ольга торопится отвести женщину в сторону. Приходит успокоение, и снова — тишина.

Ольга. К порядку, к порядку, товарищи…

Егоров. Этот человек дважды просился к Андрею, в его партизанскую дружбу. Андрей проявил осторожность, обязательную для всех нас. Оставшись в одиночестве, этот человек вел себя хорошо. (Чуть повысив голос.) Он убивал убийц, ворвавшихся в наш дом. Когда Андрей выбыл из строя, он взял на себя его имя…

Татаров. И не уронил его.

Егоров…и не уронил его. (Федору.) И ты лихо придумал это, Таланов. Пусть им вдвое страшней станет, когда убитый, расстрелянный Колесников снова нагрянет из пурги. Уж он тем временем не спит, никто нонче не спит в России. Нам крепко пригодится твой пай, Таланов… Предлагаю принять его в наш истребительный отряд!

Старик. Чего там, в герои не просятся, туда самовольно вступают.

Татаров. Везде, отец, порядок нужен. (Егорову.) Спроси товарищей, — может, у кого вопросы есть?

Солдатские ноги с приглушенным шелестом проходят вверху, в окне, и все невольно косятся на пробегающую по нарам множественную тень.

Тогда я хочу спросить. (Федору.) А именно: почему ж ты после всего, столького, к нам сюда воротился?.. не из обиды ли? Дескать, получайте чего осталося, и расписки в получении не требую… Так нам таких не надо. То наш внутренний, домашний счет. Как слова из песни, так и нитки из знамени не выдернешь… особливо в бою!

Ольга (не сдержась). Ах, не все так в жизни происходит, как в описаньях. Человечней иногда и проще. А может, он просто за сиротку заступился? (Примирительно.) И этот человек умрет сегодня первым.

Татаров. Что ж, это большая честь, умереть Колесниковым!

Егоров. Словом, единогласно. Дай я поцелую тебя, Федор Таланов.

Татаров (зло и огненно). В губы, в губы…

Федор спустил ноги с койки, и вот его уже не отличить от прочих. В ожидании событий некоторое время все смотрят с опущенной головой, как гаснет на полу солнечное пятно. Идет на убыль зимний денек. Никто не оборачивается на возникающую за спиной, с лязгом оружья смешанную иноземную речь.

Хорошо, в самый обрез управились.

Следует команда: «Ganzer Zug, halt! Links um! Richt' euch!»[34] Bee сбиваются в кучку на левом ближнем плане. Скинув личину, сумасшедший устрашенно прижимается к стене.

В барабаны полагается при этом. Что-то не слыхать…

Ольга. Идти в ногу, глядеть легко, весело. На нас смотрят те, кто еще нынче, до вечера сменит нас. Красивыми быть, товарищи!

Мальчик шарит шапку на нарах.

Старик. Шапку-то оставь, Прокофий. Тут недалеко.

Входят солдаты, Шпурре, Мосальский, Фаюнин в шубе с громадным воротником плакатно торчит возле двери. У офицера фотоаппарат на ремне.

Прокофий. Гляди, дедушка, никак, карточку сымать на память будут…

Шпурре (показывая на выход, свистяще). Добро пожаловат.

Толпа разом двигается с места. Конвойный офицер предупредительно выставляет руку — три пальца.

Егоров. По трое, значит. Ну, я пойду, Татарова в компанию прихватим… (Выбирая глазами, Федору.) И ты, конечно. Помочь тебе, Андрей Петрович?

Ольга. Пусть он сам, сам…

Молчаливая прощальная переглядка. Затем происходит быстрая деловая перетасовка, и вот первая тройка, чуть поодаль, готова в последний путь. Все парализуется, однако, когда над головой, где-то в недоступно-отвлеченной высоте начинается прохожденье бомбардировщиков. Волна следует за волной… В этом нарастающем звуке тонут слова немецкой команды и чей-то одиночный всхлип. Торжественное и грозное гуденье буквально насквозь, до дребезга, пропитывает ранние сумерки, лукояновскую окрестность, самый зрительный зал. Все с поднятыми головами, смятенный враг в том числе, провожают взглядом органную тающую ноту возмездия… Суматоха возобновляется, Шпурре уходит вслед за конвоем… Последним подвал покидает Мосальский.

Минуточку, офицер… Офицер говорит по-русски?

Тот склоняет голову.

Здесь имеются беременные.

Мосальский (поморщась от слова). Веревка выдержит, мадемуазель.

Ольга (упавшим голосом). …и дети!

Мосальский. Вы, право же, зря задерживаете меня, мадемуазель. (Прокофию.) Сколько тебе лет, Статнов?

Прокофий (с вызовом). Семнадцать.

Мосальский удаляется с ироническим полупоклоном. И тотчас мальчик, уже по своему почину, взбирается к окну. Все наблюдают за ним снизу.

Прокофий. Ух, народишку сколько нагнали! А вон и наших ведут…

Ольга. Слезай, мальчик. Нечего тебе делать там.

Словно зачарованный зрелищем, тот не может сразу оторваться от окна, отворачивается, лишь когда с площади доносится неразборчивый возглас, прорвавшийся сквозь шквальную, как истерика, пальбу зениток.

Прокофий. И воробьев всех распугали… только снежок идет. (И вдруг, краем глаза выглянув в окно, разражается нестыдными ребячьими слезами.) Дедушка, парашюты, парашюты. Смотри, в небе тесно стало… Наши, наши пришли!

Ровный гул над головой снова сдвигает в сторону начавшуюся было пальбу. Громадное полотнище, розовое от пожара поблизости, застилает левое окно, отчего в подвале светлеет ненадолго. И потом все население подвала смятенно наблюдает, как рушатся и крошатся доски на правом. Тотчас через образовавшийся пролом несколько осатанелых от боя стрелков скатываются по склизам в сумрак ямы. Последний, паренек в шинелке, пронзительно и с ходу всматривается в лица уцелевших; развязавшийся на руке бинт волочится за ним по полу.

Старик. Чего ищешь, милый, тут чужих нету. Да утрися, кровь на щеке…

Паренек в шинелке (еще в запале атаки). Разве убережешься в экой суматохе. Пока не утихнет, никому наружу не выходить. (Двум товарищам с карабинами.) А пошарь на всякий случай под корягами. Глядишь, еще один налимишко найдется.

Те исчезают во мраке соседней половины. С досадой крайней спешки паренек пытается перебинтовать сбившуюся на запястье повязку.

В том-то и дело, что не чужих я — своих разыскиваю…

Старик (присаживаясь к нему на нары). Не с руки тебе. Да-кось, я живей перемотаю.

Однако работа у него не ладится, и вскоре старика сменяет Ольга.

Паренек в шинелке (возбужденно). Случилося — как отступали мы в позапрошлом месяце, плелися, как под хворостиной, то старичка одного я заприметил. Рваный да нищий, на ветру весь… и так он жалостно нас глазами провожал, сердце дрогнуло. Сбежал я к нему на обочину, ко грудкам прижал. «Не горюй, говорю, дедушка: еще не закопанные!» И последнюю горбушечку в пазуху ему сунул. И весь месяц во снах его видел. Подойду — «потерпи, скажу, дедушка, скоро вернемся… дай только разогреться маненько. Ведь русского обозлить — проголодаешься!».

Ольга. Вот и все, только не шибко гните в локте.

Паренек в шинелке. А у меня такая установка: дал зарок — держись до последнего…

Он замолкает при виде входящего Колесникова. Следует молчаливая встреча с Ольгой. В ту же минуту, гоня перед собой смущенного Фаюнина в нарядной бекешке, появляется один из давешних, с карабином.

Партизан. Гляди, всамделе поймал налима-то… Там у них запасный вход имеется. Чуть сунулся, а он тут и есть. А слизкой, черт, всю руку впотьмах облизал…

Колесников. Какой же это налим?.. полная щука. А еще рыбак!

Паренек в шинелке растерянно, со всех сторон обходит поникшего Фаюнина, и, конечно, их встреча — самая значительная во всей этой суетливой сцене розысков и узнаваний.

Никак, наш-то нашел своего старичка с обочинки.

Паренек в шинелке. А поправился ты, папаша, с горбушечки-то моей. (И в ласке его звучит железо.) Чего ж повял… и обняться не тянет на радостях?

Колесников. Кажется, постихло, можно всем выходить понемножку. (Пареньку.) И вы тоже: там на свежем воздухе и обниметесь.

Паренек уводит Фаюнина. Подвал пустеет. Колесникову удается заглянуть в лицо Ольги, уткнувшейся в его плечо.

Ступай наверх, встреть мать.

Ольга. Она уже видела?

Колесников. Да… Чего же ты плачешь, Оля? Это и есть наша великая победа!

Ольга (как эхо). Великая победа…

1941–1942

О пьесе Леонида Леонова «Нашествие»

Прежде чем читать эту пьесу, посмотрите на карту нашей страны. Конечно, из уроков истории, из рассказов старших, из книг вам хорошо знакомы и места великих битв эпохи Великой Отечественной войны, и имена замечательных ее героев, и знаменательные даты наших побед. Но если отыскать в библиотеке старые газеты первых месяцев войны, прочитать названия городов, за которые шли тогда бои на тысячекилометровом фронте, если рассмотреть на карте, где проходила линия нашего героического отпора врагу в ноябре 1941 года, когда Леонид Леонов начал писать пьесу «Нашествие», — только тогда можно представить, каким было нашествие врага, ощутить его зловещую близость к родному дому — где бы он ни был, этот дом, — потому что в те дни фронт приближался к столице. Уже прогнали, как в глубокой древности, громадные стада скота, спасенного от врага, по Садовому кольцу Москвы. По опустевшим ее улицам мчались к фронту военные грузовики, крытые пятнистым маскировочным брезентом. Черный ночной город освещали только взрывы бомб, зенитные снаряды, зарева пожаров и линии трассирующих пуль. Вой сирен, означавших воздушную тревогу, раздавался каждые пятнадцать — двадцать минут. Главные магистрали были перегорожены железными надолбами. Так было по эту линию фронта.

6 декабря 1941 года советские войска перешли в наступление и навсегда отбросили врага от Москвы. Впервые за вторую мировую войну, длившуюся к этому времени уже более двух лет, гитлеровские войска потерпели поражение в Европе. Впервые мы получили возможность увидеть, что творили враги на нашей земле. В январе 1942 года в «Правде» появилась статья «Таня». Из нее люди узнали о судьбе и подвиге московской комсомолки, повешенной фашистами в селе Петрищево. Вскоре на весь мир стало известно подлинное имя героини — Зоя Космодемьянская. Леонид Леонов рассказывал впоследствии, что известие о гибели Зои, прекрасное лицо погибшей «Тани», сфотографированное для «Правды» и для истории, оказало сильное воздействие на его работу над пьесой «Нашествие».

Эту работу писатель завершил летом 1942 года в атмосфере столь же грозной, в какой она начиналась. Фашистов отогнали от Москвы, но линия обороны проходила еще через Ржев. В то же время гитлеровские полчища двигались на восток по донецким и приволжским степям, и в августе 1942 года, когда пьеса Леонова была напечатана в журнале «Новый мир», вражеское нашествие достигло Волги. Начиналась битва за Сталинград.

Леонов писал пьесу в волжском городе Чистополе. Древняя колокольня на широкой площади. Опустевший базар. Старинные одноэтажные дома. Скромные обиталища скромных людей. Кафельные печи, старый рояль, книжный шкаф, где, наверное, еще хранятся комплекты «Нивы» за десятые годы, фотографии на стенах… И живописная речь стариков, так что кажется, что в самых ее звуках хранится память о древних страницах нашей истории, когда в иные времена иные чужеземцы рвались к Москве. Все — знакомое с детства, все — родное, и сама тишина города обостряет неутихающую боль за землю, полыхающую огнем и грохочущую взрывами и на западе и на юге. И здесь так неотвратимо представляется, как врываются вражеские мотоциклисты на такие же тихие улицы маленького русского городка, как стучит вражеский приклад в такой же точно старинный ставень окна, что делается на душе человека, когда в его доме за стеной звучат наглые голоса чужеземных солдат.

Таков был круг впечатлений, сложившихся в пьесу «Нашествие».

К тому времени когда Леонов писал эту пьесу, он был уже очень известным писателем и прославился в первую очередь как романист. Леонов начал писать рано, свои юношеские стихи и статьи он публиковал уже в 1915 году, когда ему было около шестнадцати лет. Революция, участие в гражданской войне, работа в армейской газете «Красный воин» дали Леонову богатый жизненный опыт для профессиональной работы прозаика. В 1922 году появились в свет его небольшие рассказы и сказки. А в 1924 году двадцатипятилетний писатель уже издал свой первый роман «Барсуки», вобравший в себя и воспоминания детства, и черты характеров отца и деда, и картины гражданской войны в деревне. Этот роман был замечен и А.В.Луначарским, и М.Горьким. С тех пор Горький всегда пристально следил за творчеством Леонова и очень высоко ценил почти все его произведения 20-х годов. А их было написано немало: у автора романов «Барсуки», «Вор», «Соть», рассказов, повестей и пьес к началу 30-х годов уже выходило первое его собрание сочинений. Романы Леонова 30-х годов «Скутаревский» и «Дорога на Океан» вызывали всеобщий интерес и бурные дискуссии.

Леонов прочно вошел в советскую литературу как писатель, смело ставящий самые острые социальные проблемы времени, как глубокий психолог и мастер красочного метафорического языка. Без имени Леонова, без его книг уже к началу 30-х годов нельзя было себе представить историю советской литературы, он по праву считался и считается одним из ее основоположников. Его книгами во многом определяется круг наиболее типичных тем и проблем послеоктябрьской литературы. Деревня эпохи гражданской войны и город времен нэпа, старая русская интеллигенция на перепутье исторических дорог и деклассированные личности, не нашедшие на этих новых дорогах себе места, стройки первой пятилетки и высокие мечты романтиков о далеком будущем человечества — все это интересовало Леонова, все входило в его книги. Каждая из его книг представляет собою особый мир, окрашенный в свои цвета и выстроенный художником по точно выверенной композиции. Это чувство композиции, конструкции очень сильно у Леонова. Поэтому очень сложные переплетения очень сложных людских судеб точно укладываются в его книгах в слаженный четкий сюжет. Эта четкость свидетельствует об определенности позиции автора. Он действительно всегда ее искал, добивался. Следы этих упорных, а иногда и мучительных поисков видны в мыслях леоновских героев.

С самого начала литературного пути Леонов сознательно ориентировался в своей работе на опыт предшествующей русской литературы — и той, что давно стала классической, и той, что к 20–30-м годам еще не успела ею стать и становится только сегодня. Но из всех предшественников важнейшим и высочайшим примером для Леонова всегда был Достоевский. От традиции Достоевского, сознательно воспринятой и пристрастно проверяемой на новом историческом материале, идет и такая особенность героев Леонова, как умение думать. Люди драматической эпохи бурных социальных столкновений, они не только борются, действуют, но еще и страдают сомнениями, поисками правды, они облекают свои чувства и свои мысли в точные выверенные слова афористического звучания. И думают, говорят, спорят герои Леонова о самом трудном, иногда неразрешимо сложном. И считают они, что лучше признаться в незнании ответа на вопрос, чем делать вид, что и вопроса нет. Вопрос всегда есть, он непрестанно возникает перед человеком. Леонов умеет его выявить при помощи своих героев, людей думающих. А если они молчат, их молчание многозначительнее всяких слов: за ним нужно искать мысль особой важности. И часто, очень часто за словами даже второстепенных, даже «отрицательных» героев Леонова угадывается голос автора, его напряженная мысль о своем времени, растворенная в лирическом настроении его эпических и драматических произведений.

В объемных романах (а Леонов их опубликовал шесть) писатель имеет возможность не ограничивать своих героев местом для размышлений и диалогов. Но Леонов, как уже упоминалось, с молодых лет писал еще и пьесы. Здесь, на строго отмеренном пространстве текста, он научился особому лаконизму выражения сложных духовных и интеллектуальных проблем. Среди ранних пьес Леонова самой известной была пьеса «Унтиловск». В конце 20-х годов она шла в Художественном театре, а это было мерой значительности произведения и его признания. Потом, в первой половине 30-х годов, большие эпические полотна целиком заняли писателя. Но как раз в последние годы перед войной, в период между 1937 и 1941 годами, Леонов целиком отдался драматургии. Тогда им были написаны «Половчанские сады», «Волк», «Метель», «Обыкновенный человек» — пьесы разных стилей, жанров и достоинств. Предвоенное творчество Леонова во многом помогает понять, почему именно пьесой в первую очередь откликнулся Леонов на события войны и почему его первое произведение военной поры оказалось столь сложным. Ведь «Нашествие», кроме общего патриотического пафоса, гнева и боли писателя, содержало в себе еще и ответы на многие вопросы, поставленные писателем в своих предвоенных пьесах.

Долгие годы «Нашествие» было наиболее популярным произведением Леонова. Пьесу ставили в громадном количестве театров. Лучшие советские актеры испытывали в ней свои силы. Об этой пьесе писали известные критики, выражали о ней свое мнение и режиссеры, и писатели, и исполнители главных ролей. Приветствуя премьеру «Нашествия» в Малом театре, в июне 1943 года «Известия» писали: «Талантливый советский писатель и старейший русский театр соединили свое искусство, чтобы держать речь о беде народной, о горе, ползущем по родной земле». В зиму 1943/44 года «Нашествие» шло в осажденном Ленинграде, и голодные зрители отвечали аплодисментами на леоновские слова: «Россия такой пирог, что, чем больше ешь, тем больше остается». Как всенародное заклинание и обещание звучали в разных концах страны со сцен десятков театров и другие слова из «Нашествия»: «Русские вернутся! Русские всегда возвращаются!» Осенью 1944 года советские газеты сообщали, что знаменитая русская пьеса перешла океан и идет в далеком Мехико. В том же, 1944 году «Нашествие» появилось на киноэкранах нашей страны. Поставил картину М. Роом. Не прекращалась сценическая жизнь пьесы и после войны. А в 1949 году в Ленинграде была поставлена опера композитора В. Дехтерева «Федор Таланов», названная так по имени героя «Нашествия» и созданная на сюжет пьесы. Обсуждение же «Нашествия» критикой как сложного и важного литературного явления продолжалось еще многие годы.

Необычайный успех пьесы убедительно свидетельствовал, что произошло очевидное совпадение мыслей и настроений ее автора с мыслями и настроениями ее читателей и зрителей.

И как было не произойти такому совпадению? Патриотическая пьеса, созданная в самые страшные месяцы войны, проникнутая болью и гневом за человеческие страдания, верой в родную землю, в грядущую победу, написанная прекрасным языком, — как могла такая пьеса не найти отклика в сердцах соотечественников и современников, не стать выражением массовых чувств?

«Оглянись, Федя… горе-то какое ползет на нашу землю. Многострадальная русская баба сгорбилась у лесного огнища, и детишечки при ней, пропахшие дымом пожарищ… и никогда он не выветрится из их душ… Боль и гнев туманят голову, боль и гнев». Такие строки входят в хрестоматии и в комментариях не нуждаются.

Но были в «Нашествии» и другие мотивы, обеспечившие этой пьесе и громадный успех у современников, и значительную историческую роль. Критики, писавшие в свое время о «Нашествии», отмечая и высокое значение ее патриотического пафоса, и художественные достоинства пьесы, в то же время выражали некоторое недоумение по поводу ее «странного героя» — Федора Таланова, отверженного от родного дома, но отдавшего за него свою жизнь. Его судьба, его трудное положение в мире, казалось нетипичным, а потому его центральное положение в пьесе словно нуждалось в оправдании. А вместе с тем именно этому «странному герою», именно сложности пьесы, обусловленной присутствием «странного героя», видимо, и обязан был успех пьесы, вызвавшей к себе напряженный интерес читателя, зрителя, режиссеров и критики.

Дело в том, что во многих произведениях первых месяцев и даже лет войны события и лица носили обобщенный, почти плакатный характер. Это было вполне объяснимо и закономерно. Все внимание современников в первую очередь сосредоточилось на одном главном конфликте времени: мы и наши враги — две силы, вступившие в отчаянное противоборство. И при всем трагизме начала войны, при огромности наших жертв, очевидность нашей грядущей победы виделась в правоте нашего дела, в нашей духовной монолитности. Таков был и конфликт большинства произведений советской литературы этого периода.

В «Нашествии» все представало гораздо сложнее. Там само наше духовное единство выявлялось как проблема, как задача, требующая разрешения многих вопросов. Мы и фашисты — этот водораздел истории оставался главным. Да и как могло быть иначе? Но этот общий конфликт времени — Советский Союз и фашизм, русские и немцы — становится в пьесе Леонова еще и условием для постановки своих внутренних «русских вопросов», для поисков новых ответов на них. Перед лицом фашистского нашествия, в условиях небывалой чрезвычайности выяснилось, что многое надо еще и еще пересмотреть, проверить, переоценить.

Казалось бы, все в «Нашествии» — и тема, и атмосфера, и сюжет, и трагический пафос — определено событиями первой военной зимы, ее тяжким отступлением, ее первыми победами, первым столкновением лицом к лицу с фашизмом. А вместе с тем, как уже отмечалось выше, это произведение очень тесно связано и с предвоенным творчеством Леонова, особенно с его пьесами конца 30-х годов. И в «Половчанских садах», и в «Волке», и в «Метели» настойчиво повторялась одна и та же ситуация: в мирный дом обыкновенной советской семьи внезапно возвращается из какого-то таинственного далека нежданный пришелец, «блудный сын», то ли родственник, то ли бывший друг, в силу каких-то причин ставший врагом этого некогда родного ему дома, а теперь несущий ему какую-то опасность и таящий перед ним какую-то неясную вину. Эта ситуация видоизменялась от пьесы к пьесе: то выступала упрощенно-прямолинейно («Половчанские сады»), то предельно усложнялась.

Война, трагические обстоятельства, ею созданные, предложили драматургу иную обостренную постановку тех же вопросов и потребовали жесткой проверки старых ответов на них. Все усложнилось и упростилось одновременно.

Сложность исходной драматической ситуации в «Нашествии», кроме общей военной беды, заключается в том, что в тот день, когда город оставляют советские войска, в дом врача Таланова возвращаются сразу два человека: бывший, то есть еще дореволюционный, домовладелец этого уже давнего обиталища семьи старого доктора и его сын, недавно выпущенный из тюрьмы. Как это часто бывает в жизни, как это бывало во время войны, общее громадное горе (ужас фашистского нашествия, позор отступления, крушение всех привычных устоев и норм жизни) удваивается своими собственными особенными горестями и трудностями. Как должны Талановы отнестись к двум внезапным пришельцам? Какова будет их роль в грядущих трагических событиях? Какова должна быть степень доверия к собственному сыну, вероятно затаившему мстительное чувство к власти, его покаравшей? Какова мера его вины перед родным домом и мера собственной ответственности за его отверженность? На пороге, нет, уже в самом доме чужие солдаты, они убивают, жгут, оскверняют и грабят, а Талановым надо не только терпеть, сопротивляться, бороться, им надо еще решать и свои внутренние семейные вопросы, которые вдруг приобрели силу общенародных. Война не позволяет их больше откладывать. А платить за любое их решение теперь приходится кровью и жизнью — своей или своих близких. В этом и заключалась «простота» военной эпохи. Так ведь просто: согласен ты заплатить жизнью за право защищать свой дом, за чистоту своей совести?

Федор Таланов был согласен на эту цену. И доказал свое добровольное согласие смертью на фашистской виселице. Бессчетно число подвигов, совершенных советскими людьми во время Великой Отечественной войны, поэтому она так и названа народом. Но тот подвиг, который изобразил Леонов в судьбе Федора Таланова, — особый, двойной подвиг. Прежде чем его совершить, человек должен был много думать, он должен был окончательно понять, что его собственные беда и обида, какими бы они ни были, померкли перед неисчислимостью общенародных бедствий, он должен был окончательно решить, что, чтобы ни случилось в прошлом и будущем, его судьба неотделима от судьбы его дома. «Блудный сын», которого родная мать готова была принять за врага, отец оттолкнул как отщепенца, сестра не удостоила доверием принять в партизаны, — он муками пыток и смертью на виселице доказал, что перед общей бедой родной земли можно и должно забыть собственные обиды, а мученическая смерть и беззаветная жертва снимает с человека вину, даже если она была. Таков общий урок судьбы дома Талановых, таков общий итог пьесы Леонова «Нашествие».

Сложности проблем этой пьесы соответствует и сложность ее построения. Появление в доме Талановых одновременно с сыном другого пришельца — Фаюнина — углубляет конфликт пьесы.

Леонов всем своим предшествующим писательским опытом был подготовлен к мастерскому созданию живописной фигуры «бывшего человека», зловещего призрака прошлого, вынесенного на поверхность истории волной фашистского нашествия, мертвеца, предъявляющего просроченный счет живым. Леонов ведь хорошо знал таких, как его Фаюнин, видел и слышал их сам, еще в детстве, живя у деда в московском торговом Зарядье, наблюдал их последующие метаморфозы и превратности их судеб. И не в первый раз писал подобные образы, эту живописную, старинного народного образца речь, наполненную ядом сарказма. Писатель легко представил, как именно могут они вести себя там, за линией фронта, прислуживая оккупантам в надежде вернуть утраченные привилегии. Обратите внимание, как сладострастно осматривает этот зловещий коршун свое креслице с заветной отметиной — старую рухлядь, служащую для него реликвией прошлого и залогом надежд на никогда не сбывшееся будущее. Ни у кого из обитателей дома Талановых нет ничего двойственного ни в отношении к самому Фаюнину, ни в отношении к мелкому предателю Кокорышкину, прихлопнутому той самой мышеловкой, которую он расставлял другим. Но пребывание двух этих «бывших русских» в, доме и на сцене должно помочь читателю и зрителю понять, почему так настороженно приняли Талановы сына. А вдруг он стал таким же, как Фаюнин, а вдруг он может поступить как Кокорышкин? Атмосфера, в которой живут Талановы, научила их недоверию, от которого их во многом излечит война.

Пока же Федору Таланову приходится не просто мстить немцам, как делают друзья его сестры — партизаны, но принести себя в жертву за другого, чтобы еще или даже прежде всего реабилитировать себя как человека в глазах матери, отца, сестры, старой няньки. И не парадоксально ли, что пьеса о гибели сына кончается облегченными словами матери: «Он вернулся, он мой, он с нами»?

В творчестве Леонова Федор Таланов — фигура значительная. Она как узловое звено в цепи размышлений писателя, скрепляющее его довоенное творчество с послевоенным. В «Нашествии» стало очевидно, что счет с «блудными сыновьями» гораздо сложнее, чем казалось в середине 30-х годов. В романе «Русский лес», то есть уже в 50-х годах, Леонов будет подробно исследовать ситуацию, как бы зеркальную по отношению к «Нашествию». Как историк и как психолог он покажет в романе, что и дети могут глубоко заблуждаться в бедах и винах своих отцов. Эти подросшие дети, так доблестно и беззаветно защитившие свою родину, должны будут еще научиться различать, кто же ее истинные сыновья, а кто мнимые. Но это уже другая история — история о Поле Вихровой, ее отце Иване Матвеевиче и его коварном друге Грацианском.

Двойному конфликту «Нашествия» — внешнему и внутреннему — соответствуют и различные, можно сказать контрастные художественные средства, при помощи которых создана пьеса. Ее краски взяты как бы с двух различных палитр, однако в результате они сливаются в единое гармоническое целое.

Все действие пьесы, кроме последнего акта, не выходит из пределов дома Талановых. Интимный интерьер семейной драмы (рояль, лампа, фотографии) подчеркивает сосредоточенность на внутреннем конфликте. Обратите внимание хотя бы на положение портрета мальчика Феди, акцентированное авторскими ремарками: вот он висит на почетном месте как самая важная реликвия дома, его центр; вот нашествие врагов смахнет его со стены на пол, и он уже выступает знаком попранных святынь; но вот он стоит у стены ненужным, перевернутым, как сдвинулись и перевернулись представления обитателей дома о человеке, изображенном на портрете. И так же значительна каждая реплика, каждый оттенок слова в диалогах героев, всегда указывая на скрытую сложность семейной тайны и на ее глубинную причастность к общенародной беде.

Вся драма заключена в стенах дома Талановых. Пьеса о войне, а нет ни одной уличной или батальной сцены. И только последнее действие перенесено в подвал, в фашистский застенок, из окна которого видна площадь с виселицей, на которой погибнет Федор. Леонов давно еще говорил, что он ценит мастерство писателя, который умеет показать пожар города по блику отраженного огня на поверхности, скажем, чайной чашки. По этому экономному «чеховскому» принципу строилось и «Нашествие»; грандиозность исторических катаклизмов должна была здесь угадываться по событиям в двух комнатах докторского дома. И все-таки оказалось недостаточно одних этих приемов психологической драмы для передачи народной трагедии. И так же как пришлось драматургу в финале раздвинуть стены талановского жилища, чтобы хотя бы скупо, но прямо показать воюющий народ, народ-освободитель, открывающий двери темниц, точно так же психологический анализ в этой пьесе пришлось соединить со средствами плаката, карикатуры и гротеска. Этими резкими средствами, этими красками без оттенков написаны те, кто для писателя и его героев — не люди: оккупанты и предатели. Страшными и смешными призраками выступают на сцене «гости» Фаюнина в третьем действии пьесы, уродливыми карикатурами выглядят в ней гитлеровские оккупанты. Подобные приемы символической драмы знакомы были Леонову и раньше. Широко применит он их в хронологически следующем за «Нашествием» своем произведении военных же времен — в пьесе «Лёнушка». Но в «Нашествии» была найдена наиболее точная мера реалистического психологизма и обобщающей символики, органично объединивших правду чувств отдельных людей с правдой громадных масс воюющего народа, с правдой истории. И глубиной своего содержания, и мастерством своего построения пьеса Леонова «Нашествие» осталась не только памятником самых трагических событий в жизни нашего народа, но и стала на многие годы классическим образцом советской литературы.

Е. Старикова

Примечания

1

Блеск глаз (медиц.). Здесь и далее в подстрочных примечаниях — перевод с немецкого.

2

Добрый вечер.

3

Смирно!

4

Назад!

5

Но.

6

Врач.

7

А, это ты, милочка!

8

Поди сюда, поди сюда, красотка!

9

Мышь.

10

Нет помещения для охраны.

11

Придется возвращаться в прежнюю дыру.

12

Пожалуйста, мне нужен четвертый номер. Спасибо.

13

Солдатское ругательство.

14

Это было старинное русское выражение.

15

Выражение? Ха, идиот!

16

Да это просто рай!

17

Если только в раю имеются бордели.

18

Но, видимо, мы попали в лошадиное отделение.

19

Здесь висит портрет фюрера, господа!

20

Кстати, знаете новый анекдот? К одной девушке приходит еврей…

21

Здесь в значении: пора!

22

У телефона капитан Шпурре. Кто говорит?.. Убит… кто?.. Уфф! Кто еще?.. Лоренц, Пфау, Мюлле… Да!

23

Кто убийца? Отвечать на вопросы и не заикаться, тряпка! Один? Конечно. Ха, шесть выстрелов!

24

Схватили его? Хорошо. Я остаюсь здесь. Доставить его сюда!

25

Вон эту сволочь!

26

Стол! Бумагу!

27

Займите места, господа!

28

Допрашивайте его!

29

Кто этот человек?

30

Пожалуйста, записывайте!

31

Сколько людей у него было?

32

Допрос отложить на завтра!

33

Разойдись!

34

Взвод, стой! Налево, равняйся!

Content

Леонов Леонид Максимович Нашествие

Леонид Леонов Нашествие

Действие первое

Действие второе

Картина первая

Картина вторая

Действие третье

Действие четвертое

О пьесе Леонида Леонова «Нашествие»

Примечания