Ефим Курганов

Забытые генералы 1812 года. Книга вторая. Генерал-шпион, или Жизнь графа Витта

(Невероятный, но правдивый роман)

© ЭИ «@элита» 2012

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

©Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

Историческая справка

Витт, граф Иван Осипович, генерал от кавалерии, состоявший при Особе Его Величества, родился в 1781 году. По происхождению полуполяк, полугрек, он был сыном коменданта польской крепости Каменец-Подольский графа Витта, перешедшего затем в русскую службу: его мать – красавица-гречанка, известная авантюристка своего времени, вышедшая потом замуж за графа Потоцкого.

Одиннадцати лет Витт был записан в конную гвардию, из которой был переведён в кавалергардский полк. В 1801 году получил чин полковника и Мальтийский крест. Перейдя в 1802 году в лейб-кирасирский Её Величества полк, он принял участие в кампании 1805 года и был контужен под Аустерлицем. В 1807 году, вследствие служебных недоразумений, вышел в отставку. В 1809 году поступил волонтёром в армию Наполеона, участвовал с нею во многих сражениях, а в 1811-м году был тайным агентом Наполеона в герцогстве Варшавском.

В июне 1812 года Витт вернулся на русскую службу, и ему было поручено сформировать в Киевской и Подольской губерниях четыре украинских казачьих полка, с которыми он и принял участие в Отечественной войне.

1-го февраля 1813 года Витт отличился при взятии Калиша, за что был награждён орденом Святого Георгия третьей степени, затем участвовал в сражениях при Вейсенфельде, Люцене, Бауцене, Кацбахе и Лейпциге. 19 августа 1814 года Витт был назначен начальником украинской казачьей дивизии, переименованной 26 октября 1816 года в уланскую.

Когда 8 октября 1817 года украинские уланские полки были развёрнуты в две дивизии – Украинскую и Бугскую, Витту было поручено формирование последней, и поселение её на юге России. За успешное исполнение этого поручения Витт 6-го мая 1818 был произведён в генерал-лейтенанты…

В 1823 году Витт был назначен командиром третьего резервного кавалерийского корпуса…

21 апреля 1829 года Витт был произведён в генералы от кавалерии, а 22 сентября того же года, за успешное сформирование резервов, своевременное усиление действующей армии, и отличное состояние вверенных ему войск, получил особую Высочайшую признательность, и был причислен к генералам, состоящим при Особе Его Императорского Величества.

(из Военной энциклопедии)

Добавление:

В этой точнейшей справке не сказано главное: граф Иван Витт представлял собой личную тайную полицию императора Александра Первого, и эту свою функцию он, в общем-то, сохранил и при Николае Первом.

В нижеследующем повествовании отсутствуют вымышленные факты, но зато, наряду с реальными, присутствуют и вымышленные документы, впрочем, вполне достоверные.

Автор

Часть первая. Вблизи двух императоров, или предыстория 1812 года

ЧИСТОСЕРДЕЧНЫЕ ПРИЗНАНИЯ КАСАТЕЛЬНО МОЕЙ КАРЬЕРЫ

ПРЕДНАЗНАЧАЕТСЯ ДЛЯ ЛЮБОПЫТСТВУЮЩЕГО ПОТОМСТВА

Из записок генерала от кавалерии графа Ивана Осиповича Витта, кавалера ордена Святого Иоанна Иерусалимского и других российских и иностранных орденов

Откровенное предуведомление

Стоял я как-то со своими лейб-кирасирами на карауле перед входом в Каменностровский дворец, столь излюбленный государем. Смотрю – возвращается Его величество из прогулки по парку. Я отдал честь и застыл, словно статуя. Александр Павлович махнул рукою, давая знак мне расслабиться. Затем подошёл, отвёл меня в сторону, и стал болтать со мною, чуть ли не домашним образом.

Государь почти неизменно был прост, учтив, абсолютно не высокомерен. К тому же он знал моё семейство, волочился, и не без успеха, за несравненною моею матушкою. Кроме того, я оказал Александру Павловичу несколько услуг весьма интимного свойства, и в результате прыгнул из ротмистров в полковники кавалергардского полка, став в 25 лет самым молодым российским полковником. В общем, можно сказать, мы были совсем не чужие друг другу люди. Отчего государь, завидя меня, и решил со мною поболтать.

Его величество расспросил, как живётся мне в лейб-кирасирах (в 1802 году я попросился сам из кавалергардов в лейб-кирасиры), говорил с восхищением о матушке моей, интересовался, не рассказывала ли она мне о своих отношениях с князем Потёмкиным-Таврическим. А в конце перешли мы на девчонок, до которых Александр Павлович был сверхвеличайший охотник. А ещё с намёком сказал, нет ли у меня на примете какой-нибудь пикантной свежатинки.

О ту пору случился у меня бурный амурчик с одной прелестною галантерейщицею, служившею в новомодном магазине французского белья на углу Невского и Большой Морской. Звали её Анн Лафон. Была она чистокровная парижаночка. Маленькая, чернявенькая, носатенькая, но в глазках такие бесенята прыгают, что за это всё отдашь. Игрива, расчётлива, охоча невероятно до изысканнейших удовольствий и золотой монеты. В общем – прелесть.

Молвил я государю, что готов я из верноподданнических чувств презентовать ему Анн Лафон. Александр Павлович рассмеялся, и сказал, что принимает драгоценный подарок, но ежели Анн не оправдает его надежд, то подаю я в отставку, а ежели оправдает, то он будет способствовать дальнейшему продвижению карьеры моей.

Слава богу, прелестной галантерейщицею государь остался чрезвычайно доволен. Признаюсь, с этого, собственно, и началось моё восхождение к служебным высотам.

Граф Иван де Витт

В собственном моём имении

«Верхняя Ореанда»

Мая 18 дня 1837 года

Извлечения из записок генерала Ивана Витта. Материалы тома «Встречи с бонапартом». Тильзит и после

Глава первая. 1807–1809 годы.

1

Александр Павлович, как правило, совершал ежедневные прогулки к Тильзитской крепости, стоявшей над городом, на холме. Его неизменно сопровождали при этом адъютант фон Ливен, и я, бывший тогда полковником лейб-кирасирского Её Императорского величества полка и состоявший при главном штабе гвардейского корпуса.

Поездки эти происходили, когда уже начинали сгущаться сумерки, правда, той порою сгущение сумерек было некою гиперболою. Ну, может, было немного темнее, чем в полдень. Только тишина стояла совершенно исключительная: всё вокруг спало.

Замок, выстроенный ещё в тринадцатом что ли веке тевтонскими рыцарями, не имел особой боевой славы. Но, как видно, он чем-то манил государя. Но была тут и меркантильная, а скорее, амурная причина.

Как я узнал, Тильзитский замок уже со второй половины осьмнадцатого столетия принадлежал седьмому драгунскому полку прусской королевской службы, и принадлежал на правах казарм. Но в 1803 году, шеф полка генерал-майор фон Пастау продал Тильзитский замок городу за 250 тысяч гульденов. Город же распорядился сим приобретением вполне с пользою – превратил бывшую тевтонскую крепость в тюрьму. Однако всё правое крыло замка было при этом сохранено за тильзитским бургомистром государственным советником Георгом Нейховеном и семейством его (он был вдовец), состоявшим из одной семнадцатилетней голубоглазой пухляшки Луизы. Во всяком случае, в июньские дни приснопамятного 1807 года, бургомистр обитал в правом крыле замка, а именно в суровых апартаментах магистра тевтонского ордена.

К бургомистровой дочке как раз и ездил государь – на партию в шахматы. Государственный советник при виде Александра Павловича источал полнейший восторг и буквально таял от счастья.

И я, и фон Ливен в замок никогда не заходили, дожидаясь Его Величества внизу у холма. Расстелив на траве походный коврик, мы усаживались по-турецки и резались в картишки.

Александр Павлович неизменно возвращался усталым, довольным и весёлым. Перемолвившись с адъютантом своим парой слов, он отсылал его вперёд, а сам начинал вести со мною неторопливую беседу касательно дел шпионских.

Всё дело в том, что матушка моя, графиня София Потоцкая-Витт, в своё время, по поручению светлейшего князя Потёмкина, ездила по Европе, покоряла королей и знатнейших вельмож во славу Российской империи. И Александр Павлович полагал, что я, как её отпрыск, унаследовал хоть что-то из дарований матери моей, и могу сослужить службу ему на шпионском поприще. И мне кажется, что кой-какие надежды государя тут вполне оправдались.

Итак, на обратном пути из замка, беседы у нас велись совершенно сериозные. Между тем, ситуация складывалась очень не простая, и даже опасная для международного авторитета Александра Павловича.

Я отличнейшим образом помню, например, о чём мы говорили июня 11 дня 1807 года. Ночь была светлая-пресветлая – как сейчас представляю.

Состоявшуюся тогда беседу воспроизвожу, ясное дело, не дословно, а, так сказать, по основным её тематическим узлам. Собственно, это то, о чём с предельною откровенностию поведал мне Александр Павлович, хотя он если славился, то отнюдь не откровенностию. Но, как видно, допекло порядком.

Прусский король, этот самонадеянный болван, не дожидаясь подхода российских корпусов, объявил войну Буонапартию, и в течение одной недели прусская армия была разбита. Наши войска ускоренным маршем были брошены вперёд, но, как панически вопил командовавший ими генерал Беннингсен, сил было явно недостаточно. Ещё прежде был объявлен дополнительный рекрутский набор, и были даже уже собраны резервные корпуса, но военное министерство наше по преступной медлительности, кажется, просто не знает себе равных.

Спланировать маршрут передвижения корпусов к границе и затем по территории прусского королевства – это для чиновников военного министерства была задачка, требовавшая неимоверного напряжения всех их очень небогатых умственных сил, задачка, которая никак не могла быть быстро и своевременно решена. Генерал Беннингсен с ума сходил от паники, государь нервничал, но военное министерство отнюдь не спешило.

Но вот, наконец, планы и предписания из военного министерства были получены, и резервные корпуса наши двинулись, и государь собирался ехать к границе и их инспектировать. Обо всём этом мы и говорили по пути из замка, той неимоверно светлой ночью.

Я было попросился ехать с Его Величеством, однако Александр Павлович резонно заметил, что будет себя спокойнее чувствовать, если я останусь в Тильзите при цесаревиче Константине Павловиче, который по причине болезненно буйного своего нрава вполне мог выкинуть что-нибудь невозможное.

И ещё государь, близко приблизившись ко мне, шепнул, что чует сердцем: Буонапартий рано или поздно, но двинется на нашу Русь. «Знаешь, Витт, хотел бы знать всё о намерениях этого изверга и потому намерен как-нибудь подослать тебя к нему. Ты уж имей это в виду».

А на рассвете июня 12 дня Александр Павлович в сопровождении обширной свиты своей отправился к границе, инспектировать резервные корпуса, шедшие на спасение российской армии и прусского королевства.

Меня грызли какие-то недобрые предчувствия, и, как выяснилось, неспроста.

Да, наши резервные корпуса опоздали, и как ещё опоздали! За такое опоздание весь штат военного министерства надо было бы заковать в кандалы и прямиком отправить в Сибирь. Но государь Александр Павлович был хоть и злопамятен, да милостив и ласков.

14 июня при Фридланде корсиканский злодей наголову разбил российскую армию. Переполох, который это известие произвело в Тильзите, трудно даже вообразить. Казалось, происходит светопреставление, не иначе. Но когда в город прибыл великий князь Константин Павлович, то поистине началась просто какая-то вакханалия паники.

Поразительно, цесаревич ведь участвовал в швейцарском походе Суворова, в ходе коего погибла почти вся наша армия. И вообще он ведь сызмальства приучен к военному делу. И так строг в соблюдении армейского артикула! Но при всём том более сумасбродного труса я в своей жизни просто не видывал.

Великий князь прибыл из действующей армии в Тильзит уже июня 15 дня, и в тот же день устроил у себя совещание. Все более или менее высказывались за начало мирных переговоров (один только министр иностранных дел Будберг стоял за продолжение войны и предлагал подключить к боевым действиям поляков и ополчение), но Константин Павлович и тут отличился. Он даже не кричал, а буквально стонал: «Нет у нас резервной армии, нет оружия, нет денег, нет провианта!»

Предложение же министра подключить ополчение вызвало у великого князя бешеный, безумный страх: «Но как, как можно вручить орудие нашему дикому народу? А без него он от Боунапартия не защитится никак».

Да, Константин Павлович застращал всех. И так было ясно, что французы подошли к самым границам нашей великой империи, но после панических излияний великого князя озноб продрал едва ли не всех, кроме железного пруссака – министра нашего Будберга.

Но вернулся государь, и живо приструнил своего братца. Александр Павлович собрал новое совещание и без обиняков заявил: «Я согласен пойти в настоящих обстоятельствах на мировую с Бонапарте, но при соблюдении неукоснительном одного условия: от границ империи нашей злодей не отколет ни единого кусочка, даже самого махонького».

Совещание это закончилось в шестом часу вечера. Стоял 17 день июня. А в одиннадцатом часу ночи Его величество в сопровождении фон Ливена и меня, уже направлялся, как ни в чём не бывало, в сторону Тильзитского замка.

На возвратном пути Александр Павлович был устал и весел (как видно, шахматная партия опять оказалась удачной). Поначалу Его величество молчал, и просто ласково улыбался, а потом заговорил, и как-то особенно проникновенно, должен сказать:

«Видишь ли, Витт, мир со злодеем, кажется, сейчас неизбежен, и был бы для нас наилучшим выходом теперь. Но я никогда (запомни: никогда!) не смирюсь с этим извергом рода человеческого. Никогда не прощу сделанных им мне унижений. И придёт час – я его ещё одолею. И ты мне тут поможешь. Имей в виду: я весьма рассчитываю на твоё содействие. Тебе таки придётся доказать, что ты сын знаменитой Софии Потоцкой, не раз выручавшей наше отечество».

Я молча склонил в знак согласия голову, и весь оставшийся путь мы проделали молча.

Эта была, между прочим, последняя до заключения мира с французами поездка наша в Тильзитскую крепость.

Всё дело в том, что уже следующей ночью, а именно июня 18 дня 1807 года, наши войска оставили Тильзит и переправились на правый, разорённый берег Немана. И утром июня 19 дня в Тильзит въехал ненасытный завоеватель. Шахматные партии нашего государя с дочкою бургомистра были прерваны, но, как оказалось, не так уж на долго, к счастию Александра Павловича, Луизы и отца её бургомистра. Вскорости, забегая вперёд, замечу, турниры были продолжены.

Уже в тот же день, а именно 19 числа, в Тильзит был отправлен, в качестве переговорщика, командир резервного корпуса генерал Димитрий Лобанов-Ростовский. Как это ни удивительно, но на сей раз Боунапартий вдруг отступил от своих наглых обыкновений, и не потребовал от нас никаких территориальных уступок, и уже июня 21 перемирие было заключено.

Однако странности продолжались. Корсиканский злодей решил вдруг не ограничиваться военным перемирием, и запросил полноценного мира, хотя и был ведь полноценным победителем. Александр Павлович, обладавший несравненной проницательностию, разгадал уловку Боунапартия. Государь, беседуя со мною, заметил:

«Он просит мира, но скоро, я знаю, запросит ещё большего: военного союза с нами. И знаешь, почему, Витт? Он хочет расколоть направленную против него коалицию, хочет расколоть наш союз с британцами, худо-бедно, но снабжающими нас деньгами на военные нужды. Ну что ж, сделаем вид, что мы поддаёмся злодею. Он расслабится – тут мы его и поймаем».

Поразительно, но всё именно так и произошло, точь-в-точь.

2

После заключения перемирия, Боунапартий предложил личную встречу двух императоров двух величайших империй.

Не стану описывать (это давно уже сделано другими) знаменитые два павильона, устроенные по распоряжению злодея на плотах посреди Немана, и как на них появились 25–26 числа, Александр Павлович и Боунапартий.

Отмечу только два весьма небезынтересных, как мне кажется, обстоятельства.

Государь поведал мне (это было уже потом, когда мы обосновались опять в Тильзите), что британский посланник перед занятием Тильзита французами переместившийся в городишко Мемель, накануне встречи императоров на плотах стал настоятельно требовать аудиенции, но Александр Павлович решительно отказал ему. И июня 26 дня во время последней, заключительной встречи на плотах, Боунапартий приблизился вдруг к Его Величеству, и шепнул, что чрезвычайно признателен ему. «За что?» – спросил изумлённый государь. – «За то, что Вы отказались принять лорда Гоуэра», – последовал ответ.

И второе. Государь был в Преображенском мундире, и караул его на плоту состоял из преображенцев, во главе коих должен был состоять командир первого баталиона новоиспеченный полковник Михайла Воронцов, сын бывшего посланника нашего в Англии. Но Воронцов сей, сказавшись больным, не явился.

Я особо занялся выяснением этого случая, и узнал, что Воронцов болен отнюдь не был, и преспокойненько резался в это время в картишки с ротмистром Грибовским, из второго баталиона преображенцев. Обо всём этом я почёл долгом своим доложить государю.

Александр Павлович горько усмехнулся и прошептал только: «Всё ясно».

И в самом деле, всё ясно. Отец и сын Воронцовы ведь яростные англоманы, и горой стоят за союз России с Англиею, и разрыва сего союза ни на миг не признают. Вот Михайла Воронцов и не хотел запятнать себя участием, пусть даже в роли караульщика, в русско-французских переговорах.

Вот два дополнения моих к общеизвестным описаниям исторического свидания на плотах двух императоров.

Свидания эти скорее были предварительные, разведочные. Главное значение их в том, что Боунапартий пред расставанием клятвенно заверил Его Величество, что объявляет отныне Тильзит нейтральным городом и приглашает российского императора со свитою своею перебраться туда назад и продолжить переговоры. Александр Павлович самым благосклоннейшим образом принял сделанное ему предложение.

Государь наш, помимо великого князя Константина Павловича, посланника нашего в Австрии Александра Куракина («бриллиантового князя»), министра Будберга, генерал-прокурора Беклешова, генерала Беннингсена, многих других важнейших сановников, и ещё меня, грешного (правда, безо всякого официального назначения; я ему нужен был токмо для тайных собеседований), включил в свиту свою и полковника Михайлу Воронцова во главе с баталионом преображенцев. Собственно же караульные функции были возложены на пол-эскадрона кавалергардов и пол-эскадрона лейб-гусар.

И всё. Остальным из всех наших было строжайше запрещено появляться в Тильзите.

Призывая Воронцова во главе преображенцев, Александр Павлович в полной мере проявил свою неуклонную, сугубо последовательную мстительность. И пришлось таки Михайле Семёновичу обосноваться в Тильзите и стать свидетелем утверждения российско-французского противуанглийского союза. Покусал он себе тогда локоточки, на радость нашему императору, и как ещё покусал.

Государь обосновался в небольшом двухэтажном особнячке, пред входом в который стояли каменные львы. Отведённая мне комнатка прямо примыкала к кабинету, в коем обычно Александр Павлович работал. Там же он и принимал императора Франции.

После ужина Его Величество обычно отправлялся запросто к Бонапарте (тот жил неподалёку совсем), или же тот оставался у нас или приходил к нам (последнее зависело от того, у кого именно из них был ужин).

Ежели Бонапарте приходил к нам, то меня это особенно устраивало, ибо мне почти всё из бесед их удавалось расслышать. А длились беседы часов до двух ночи.

Александр Павлович, конечно, совершенно преднамеренно велел предоставить мне комнатушку, примыкавшую к его кабинету. Его Величеству крайне важно было, услышать мнение человека со стороны о беседах его с Бонапарте, важно было понять, кто, собственно, одолевает в сих полуночных поединках.

Наш государь был хитрее и гораздо пронырливее, чем Бонапарте, легко и даже с блеском ставил его в двусмысленные положения, но вот устоять пред невероятным напором бешеного корсиканца никак не мог, и в итоге сдавал достигнутые в трудной борьбе позиции, хотя всё же и не до конца.

Прежде всего Александру Павловичу пришлось признать все титулы, которые Бонапарте себе присвоил, и значит, все прежние анафемы корсиканскому самозванцу, захватывавшему европейские престолы, просто-напросто отменялись. И пришлось признать те переделы европейских королевств и княжеств, которые за последние годы произвёл Бонапарте.

При такой ситуации последний выглядел очень даже хорошо, а наш государь не очень.

«За что же, Ваше величество, столь высокая плата»? – вопрошал я, ведь фактически Александр Павлович расплачивался собственною репутациею.

«Витт, но ведь Бонапарте подошёл к нашим границам. Ежели не пойти на его предложения о мире, он сможет переправиться через Неман, и это грозит исчезновением нашей империи», – заметил мне государь.

Я покорно потупил голову, и не стал объяснять Александру Павловичу, что Бонапарте ещё не готов к войне с нами на нашей территории, что у него нет резервных корпусов, а у нас есть и т. д.

И тогда я считал, и до сих пор полагаю, что в 1807 году Бонапарте вряд ли бы решился переправиться через Неман, да и причины не было ещё. А вот в 1812 году она был – Бонапарте был тогда обозлён, что мы не выполняем совместные соглашения, не воюем против Англии, потихоньку торгуем с ней.

Но я не стал расстраивать государя, и не решился сказать ему, что приносимые жертвы напрасны, и что зря он позорит себя, признавая Бонапарте законным императором Франции.

Итак, первый наш проигрыш был чисто моральный. Наши прежние анафемы в адрес Бонапарте, как самозванцу и узурпатору, снимались, и он оказывался вдруг нашим другом и совершенно законным властителем. Это было и неловко и нечистоплотно. Но государь и сам всё это отлично понимал. Так что я не стал ему на сие особо указывать.

Но одним моральным проигрышем дело тут, увы, не ограничилось.

Из подслушанных мною бесед, и из рассказов самого Александра Павловича, я знал, что Бонапарте намеревался полностью стереть с европейских карт Пруссию как государственное образование. Более того, он намеревался полностью расчленить Пруссию, а земли королевства распределить между собою и российским императором.

Александр Павлович решительнейшим образом воспротивился этому плану, и заявил, что не примет его ни при каких условиях. И это понятно? Исчезновение Пруссии лишало нас крупного союзника.

Я думаю, что Бонапарте предполагал такую реакцию и даже хорошо подготовился к ней. Злодей знал, что наш благородный государь откажется. И тогда Бонапарте предложил второй вариант, предложил, КАК БЫ идя на уступки Александру Павловичу.

Суть этого варианта заключалась в следующем: ладно, оставляем вам Пруссию, но слегка подрезать ей крылышки всё ж таки придётся – из одного её края образуем Вестфальское королевство, а из польских земель, отошедших прежде к Пруссии, образуем Герцогство Варшавское.

И это нашему государю пришлось уже принять, тем более, что Бонапарте оторвал от Пруссии и бросил нам худородный кусочек – Белостокскую область.

Мне этот второй вариант, кстати, сразу же не пришёлся по душе, и даже очень. Ну, Белосток – это жалкая подачка, но дело даже не в этом.

Совершенно ясно, что отторгнутые от Пруссии области прямо попадают в самую прямую зависимость от Бонапарте. Так что с образованием Герцогства Варшавского наглый корсиканец получает окно в нашу империю, и вот уже опасно, и чревато плохими последствиями.

Об этом я уже не мог смолчать, и изложил государю прямо свою точку зрения. Александр Павлович признал мою правоту, но вместе с тем прибавил, что не может же всё время отказываться от предложений, которые делает Бонапарте, тем более, что все эти предложения сопровождаются дарами.

Что на это мог отвечать я Его Величеству? Только согласным кивком головы, что я и сделал.

Однако мне сразу было понятно, что за согласие государя с планом Бонапарте нам всем ещё придётся расплачиваться, и достаточно тяжело. Создание Герцогства Варшавского есть самый настоящий удар по российской империи. Было ясно, что там Бонапарте сосредоточит целые отряды своих лазутчиков.

Признаюсь, я совсем не предполагал при этом, что за это согласие государя, которое я всё же малодушно одобрил, придётся расплачиваться и лично мне самому.

Конечно, истинная верность своему государю и потворствование ему есть вещи совершенно разные, но тогда, в 1807 году, я ещё не решился это признать пред самим собою. Осознание верных форм своего верноподданничества пришло у меня гораздо позже. Но сейчас вернёмся в Тильзит, ставший обиталищем для двух императоров двух величайших империй.

Итак, независимо от того, где Александр Павлович встречался с Бонапарте – у себя или у него, – он заходил ко мне, и тут начиналось обсуждение собеседований двух императоров. Оно, как правило, бывало не очень долгим (длилось минут тридцать, не более), но зато чрезвычайно содержательным.

Но собственно, сидя у меня в комнатке, мы в основном предавались более или менее общим рассуждениям, затем переходили в императорский кабинет, выпивали по паре стаканов липового чая. После чего государь призывал своего адъютанта фон Ливена, и мы отправлялись в Тильзитскую крепость, сопровождая его величество на возобновившиеся шахматные турниры с бургомистровой дочкой.

И уже на возвратном пути, государь усылал вперёд своего адъютанта, и тут-то мы по-настоящему и предавались детальнейшему обсуждению собеседований Александра Павловича с Буонапарте.

Так продолжалось две недели, вплоть до июля 7 дня 1807 года, когда был подписан мирный сепаратный договор с французскою империей.

Да, каждую буквально ночь, после многочасовых и очень напряжённых встреч двух императоров, начинались тайные и даже бурные наши разговоры и вояжи в замок, на шахматные поединки, которые, судя по всему, также были и бурными и напряжёнными. Его величество был молод, горяч, и поистине неутомим.

Мир был подписан, но Александр Павлович сразу как-то не решался покидать Тильзит. Кажется, его удерживали шахматные поединки, столь привязавшие его к захолустному прусскому городку.

В плане же государственно-политическом, возник один сюжетец, который Его величество просил меня всенепременно распутать.

Как известно, помимо мирного договора, российская и французская империи заключили ещё и секретный военный союз. Так вот, пока ещё шли переговоры, наш министр иностранных дел Будберг получил от британского министра иностранных дел ноту, к коей была приложена черновая бумага – первоначальный вариант секретного военного союза.

Александр Павлович настоятельно просил меня узнать, как сия черновая бумага исчезла из его собственного кабинета. Я, используя собственную методу, провёл целое расследование, и установил, что бумага исчезла в тот самый день, когда кабинет был патронирован стражею из преображенцев во главе с полковником Михайлою Воронцовым.

Узнал и я то, что в тот же самый день, сей Воронцов спешно послал нарочного с депешею на имя своего отца, отставного английского посланника нашего графа Семёна Воронцова, отказавшегося вернуться в Россию и жительствовавшего в Вильтоне, поместье зятя своего, графа Пемброка.

Естественно, обо всех произведённых разысканиях я доложил государю. Его Величество наивнимательнейшим образом выслушал меня, и тут же заявил, что никогда не доверял Воронцовым – и Михаилу, и отцу его Семёну, и деду Роману, прославившемуся особым казнокрадством, от чего того и прозвали «Роман большой карман».

Однако внешне Александр Павлович по-прежнему оказывал Михайле Воронцову все признаки особого монаршего благоволения.

Вообще государь наш был по натуре своей величайший шахматный игрок: он продумывал шаги свои на множество ходов вперёд. Особо убедился я в этом пред отъездом своим из Тильзита.

Александр Павлович зашёл ко мне в комнатку, тихо, почти вкрадчиво притворил за собою дверь, и очень плотно притворил, затем присел на краешек кровати и завёл долгий, проникновенный разговор со мною.

Перво-наперво, извиняясь, и даже как бы смущаясь, Его Величество неожиданно покраснел, и заметил, тяжело вздохнув при этом:

«Да, мир заключён. Его называют постыдным и даже гибельным для России. Но, голубчик Витт, ты-то понимаешь меня и двигавшие мною побуждения?!»

Я кивнул головою, и Александр Павлович, чуть успокоившись, продолжал, хотя на огромных голубых глазах его блестели самые настоящие слёзы:

«Чую, что ты всё понимаешь, но всё же объяснюсь – скоро узнаешь, почему. Союз с Буонапарте нужен мне для того, дабы иметь возможность некоторое время хотя бы дышать свободно и увеличивать в течение этого столь драгоценного времени наши средства и силы. А для этого мы должны работать в глубочайшей тайне, и не кричать о наших вооружениях и приготовлениях публично, не высказываться открыто против того, к кому мы питаем недоверие. И, конечно, мне совершенно необходимо знать, что задумывает наш мнимый друг, и он же наш жесточайший враг. Мне нужен свой человек в окружении корсиканского злодея. И вот тут-то как раз и понадобится твоя помощь, дружочек. Хочу представить тебя как перебежчика, ты вроде бы изменишь мне и бросишься к Буонапарте. Но только он не должен заметить подвоха и должен поверить тебе, для чего имеет смысл нам воспользоваться некоторыми злыми слухами, до тебя непосредственно касающимися».

Но тут мне придётся прервать речь Его величества и сделать кой-какие необходимые разъяснения.

3

В октябре месяце 1801 года я был произведён в полковники. Было мне тогда двадцать лет от роду, и стал я, между прочим, самым молодым полковником в российской армии. Но строевая служба мало меня прельщала. Я отказался от командования баталионом в гвардии, и предпочёл при Главном штабе делать разного рода разведочные разыскания, касавшиеся армии Буонапарте. Эта работёнка была очень мне по душе. Но когда возникла первая антибоунапартовская коалиция, и мой полк был пущен в дело, а с ним отправился и я.

Принял участие в страшной для нас аустерлицкой бойне, был ранен в ногу и унесён с поля боя. Однако недоброжелатели мои, бешено завидовавшие моему столь раннему полковничеству, стали распространять мерзейшие россказни, что я вовсе не был ранен, а просто струсил, и, прикрываясь придуманной контузиею, самовольно покинул поле боя.

И особливо старались очернить меня всячески генерал-лейтенант Пётр Багратион (отчаянный смельчак, но завистник неимоверный, обладавший просто грязнейшим языком) и злостный интриган генерал-майор Пётр Витгенштейн, тоже вояка совсем не плохой, но он сызмальства прошёл выучку при родиче своём Николае Ивановиче Салтыкове, воспитателе государя. Исключительно светском человеке и интригане высочайшего класса.

Я даже вызывал их обоих (Багратиона и Витгенштейна) на дуэль, но они посмели от оной ловко уклониться.

4

Всё сие произошло ещё за два года до позорного Тильзита, а именно в 1805 году. Но именно эту, отшумевшую как будто, историю, помянул вдруг в своей речи Александр Павлович. А теперь опять предоставляю опять ему слово – мне ведь, увы, пришлось прервать речь государя, дабы внести необходимые пояснения:

«Любезнейший Витт, я знаю всё о гнусных слухах на твой счёт, и знаю отлично то, что все они абсолютно безосновательны. И я уже журил в приватной беседе и князя Багратиона, и графа Витгенштейна. Но я хочу, чтобы общество опять всколыхнули эти слухи. Ты согласен? Это необходимо для спасения России. Видишь ли, я намерен подослать тебя к Буонапарте, но он должен поверить, что ты и в самом деле обижен и на меня, и на Россию…»

Кровь ударила мне в лицо, в висках заколотило, но, стараясь держаться спокойным, тихо, но внятно промолвил:

«Ваше величество, что же именно мне следует предпринять?»

Александр Павлович радостно улыбнулся и сказал:

«Ты согласен, голубчик? Вот и прекрасно. Это очень умно с твоей стороны… Что тебе следует предпринять?.. А вызови и князя Багратиона и графа Витгенштейна повторно на дуэль. Ну, при свидетелях, разумеется. В обществе тут же возникнет скандал. Я должен буду принять соответствующие меры, дабы сии дуэли не состоялись. Ты оскорбишься, выйдешь в отставку и сбежишь за границу, а там через некоторое время вступишь в армию Буонапарте. Я просто уверен, что он при таком раскладе он непременно приблизит тебя к себе, не сразу, но явно приблизит. Ну, как тебе мой планчик, любезнейший?…»

Да, придумано было лихо, и даже более того. Думаю, что государь – самый способный, ежели не гениальный, ученик графа Салтыкова, бывшего дядьки его. Куда уж до него прусского рубаке Витгенштейну!

А вот понравился ли мне «планчик»? Да, не очень. Я ведь должен был пожертвовать своей репутацией, заполучить клеймо «изменника», и возбудить ненависть и презрение в своих однополчанах.

Но что же мне было делать? Как я мог оказать своему государю? Тем более, он говорил, что это нужно совершить во имя спасения России и победы над злодеем человечества.

Что говорить?! Я вынужден был согласиться, и ещё изобразить при этом полнейшую готовность, и даже радость, что привело Александра Павловича в совершеннейший восторг. Он радостно забил в ладоши, потом подскочил ко мне, обнял и прошептал на ушко, что никогда не забудет самоотверженности моей.

Затем мы вышли в императорский кабинет, государь вызвал фон Ливена, и мы все отправились в Тильзитскую крепость: Александр Павлович поспешал на очередной свой шахматный поединок.

Да, Его величество был шахматный игрок, и вообще игрок.

5

Когда мы вернулись в Петербург, то разговору только и было, что о тильзитском несмываем позоре, об унижении нашего императора, признавшем узурпатора и самозванца законным государем. Случилось небывалое: наше циничное равнодушное общество вдруг почувствовало себя глубоко оскорблённым. И Тильзитский мир получил совершенно неожиданный результат – он способствовал росту патриотических и даже верноподданнических настроений: русские люди почувствовали себя оскорбленными за своего государя.

Однако сам Александр Павлович, знаю сие абсолютно доподлинно, ещё по тильзитским ночным нашим собеседованиям, оскорблённым себя отнюдь не почитал. Даже наоборот, Его Величество необычайно гордился, что сумел добиться для себя и империи своей хоть некоторой передышки, которую надо было использовать на подготовку к новой войне.

В Петербурге я с государем встречался лишь изредка, как правило, на больших собраниях, которые устраивал у себя граф Николай Иванович Салтыков, бывший в том году председателем комитета земского ополчения (милиции).

Государь подходил ко мне, чтобы перекинуться, и, приветливо улыбаясь, вопрошал: «Любезнейший Витт, ты не забыл часом о нашем планчике?»

Я понял, что мне не отвертеться никак, и что старые грязные сплетни таки придётся опять пускать в оборот. Вскорости и князю Багратиону и графу Витгенштейну я вручил мой rappel, составленный весьма грубо, и ещё для наглядности я ещё резко пихнул и того и другого, чего бравые генералы, как мне показалось, никак не ожидали.

В обществе тут же поползли слухи, и не все лестные для меня. Опять поминали не раз проклятый Аустерлиц, и как я со своим баталионом покинул поле боя, хотя побожусь, что меня вынесли оттуда, тяжело раненного в ногу. Всё шло, как по маслу, государь должен был быть доволен, но я переживал мгновения, мало приятные для своего человеческого самолюбия и дворянского достоинства. Захотелось уехать даже вон из Петербурга, что я с превеликим наслаждением и сделал. Но прежде я вышел в отставку (произошло сие сентября четвёртого дня 1807 года).

Когда я находился в Подольской губернии, нагнало меня долгожданное государево распоряжение, непосредственно до меня относящееся.

Подольский губернатор, по негласному указанию полученному им из Петербурга, дал мне снять копию с сего распоряжения. С этой драгоценностию и я бежал за границу – это истинно был мой пропуск к Буонапарте.

Я демонстрировал означенное государево распоряжение и маршалу Нею, и принцессе Полине Боргезе, и министру Фуше, и самому императору Франции. И все они в итоге поверили, что я нахожусь в жестокой обиде на государя Александра Павловича и бравых его генералов.

Вот это бесценное распоряжение:

«Господину действительному статскому советнику, Подольскому гражданскому губернатору Чевкину. Разнёсся тут слух, что полковник Витт намеревается вызвать на поединок генерал-майора графа Витгенштейна, и что, может статься, и был уже между ними сей поединок. Причина вражды полковника Витта против генерал-майора графа Витгенштейна, по сказаниям, есть неудовольствие по службе. К сему слуху присоединяется здесь молва, что полковник Витт решился по сей самой причине вызвать также на поединок и генерал-лейтенанта князя Багратиона. В том уважении, что никакие, а тем ещё более таковые между подчинённых и начальников поединки, весь порядок службы и дисциплину её разрушающие, отнюдь не должны быть терпимы, по сведениям о пребывании полковника Витта в Подольской или Волынской губернии, я повелеваю вам:

1) Если слухи сии в Подольской губернии неизвестны, то, не оглашая их, ограничиться ближайшим и точнейшим надзором за поведением полковника Витта, как в том случае, буде он в губернии сей ныне находится, так и в том, когда в оную возвратится.

2) Если слухи сии справедливы, и достоверно, что полковник Витт похваляется или ищет случая иметь поединок с генерал-майором графом Витгенштейном, то в таком случае немедленно оградить самым надёжным присмотром, посредством коего всё то, что он ни делает, было бы нам известно, и который бы, конечно, отнюдь не допустил полковника Витта иметь сей поединок.

3) Если сей поединок, сверх чаяния, был уже на самом деле, в таком случае полковника Витта, буде он находится в Подольской губернии, или коль скоро в оной покажется, взять под стражу и мне о сём донести.

4) Между тем, в сём последнем случае, представить мне, каким образом и где было сие происшествие, какие оно имело последствия и кто были с той и с другой стороны секунданты, равно как и том, как, где и кем полковник Витт без предписанного паспорта пропущен за границу, если дошедший сюда слух основателен, якобы он имел уже поединок и после него уехал за границу.

АЛЕКСАНДР

В Санкт-Петербурге. Генваря 26 дня 1808 года»

Вышеприведённая бумага прямо доказывала, что самолично российским императором было санкционировано в отношение меня полицейское преследование. А большего мне ведь и надо было, да и самому Александру Павловичу.

Да. Бумага отменная. Я бежал, токмо заполучив сие предписание, хотя из него как будто следует, что я уже бежал, ещё до того, как был объявлен розыск. Просто распоряжение было составлено в высшей степени толково.

Кстати, когда в петербургском обществе стало распространяться известие о моём бегстве, и когда мои бывшие однополчане обратились к государю, дабы он подписал указ об исключении моём из списков гвардии, то Александр Павлович ответил решительным отказом, ничем, естественно, не мотивировав такое своё решение.

До поры до времени реакция государя, конечно, показалась всем загадочной – всё разъяснилось гораздо позднее, а именно лишь страшным летом 181 года.

И ещё прелюбопытный фактик. Полагаю, он внесёт некоторую ясность в одно из свойств натуры Его Величества, а натура эта была очень даже не простой и тоже по-своему загадочной, очень даже загадочной.

После множества попыток я попал, наконец, в ближайшее окружение императора Франции. К этому времени, по личному указанию Александра Павловича, я опять был принят на российскую службу, но только не в гвардию, а высшую воинскую полицию, которая незадолго до того была создана.

И вот что интересно: приписали мне к высшей воинской полиции не первой западной армии Барклая де Толли, а к полиции Второй западной армии, коею командовал князь Пётр Багратион, заклятый недруг мой.

Зачем это было нужно нашему государю? Зачем-то, видимо, было нужно.

И ещё. В Тильзите, к одному из ужинов, Александр Павлович пригласил вдруг и меня. Там я впервые и увидел совсем близко Буонапарте. Впрочем, император Франции в мою сторону даже не смотрел; лишь один раз, как мне показалось, оглядел искоса своим насквозь пронизывающим взглядом.

Теперь я только в полной мере постигаю, что позвал меня тогда Его величество совсем неспроста. Он, как видно, уже задумал свой «планчик», и ему важно было, хотя бы разок, но свести нас.

Глава вторая. 1808–1809 годы

1

Вена, безо всякого сомнения, наипрелестнейший город. Но самое главное для меня было то, что это город, неизменно набитый шпионами и дипломатами. А уж лазутчиков Боунапарте тут хоть пруд пруди.

После же оглушительной победе при Ваграме, в Вене летом 1809 года объявился самолично Буонапарте. Правда, обосновался он не в самой Вене, а занял Шенбрунн, великолепную резиденцию австрийских императоров.

Стало известно, что Буонапарте вызвал в Вену свою возлюбленную Марию Валевскую, для которой был снят и меблирован очаровательный дом в пригороде Вены, совсем близко от Шенбрунна. Узнал я и то, что каждый вечер сию Валевскую тайно привозили в закрытой карете с единственным слугой без ливреи: она входила в замок чрез потайную дверь и затем препровождалась в императорские апартаменты.

Но вот дальше уже был тупик. Как попасть в ближний круг корсиканского злодея, я не имел ни малейшего представления. И сей тупик образовался задолго до победы до Ваграме и задолго до появления в Вене самого Буонапарте.

Собственно, когда император Франции обосновался в Шенбрунне, все главные препятствия для меня уже были преодолены. Сложности появились зимою 1808-го года, когда я только что обосновался в Вене.

Спасла меня и вывела из труднейшего положения любовь к кофейне «Хавелка», приютившейся у подножия Святого Штефана (Штефи, как любовно говорят венцы). Там я познакомился с поистине очаровательной парою – графом Михаем Валевским и графинею Юзефою Валевской (она призналась, правда, что предпочитает, чтобы её называли Жозефиною).

Как выяснилось в завязавшейся меж нами беседе, граф Михай является младшим братом престарелого супруга Марии Валевской. Как можно догадаться, данное обстоятельство страшно меня заинтересовало. Более того, граф рассказал, что Мария частенько навещает их, что ещё более подогрело мой интерес к новым моим знакомцам. Прощаясь, мы обменялись адресами.

В этот же день я навёл необходимые справки, и выяснил, что графиня Юзефа Валевская является урождённою княжною Любомирскою: причём отцом её приходится никто иной, как князь Каспер (Гаспар) Любомирский, генерал-поручик русской службы. Всё это очень даже обнадёживало.

Буквально на следующее утро мне принесли записку от графини Юзефы. Она назначала мне встречу в пять часов, в той же прелестной кофейне «Хавелка». Конечно же, я явился, будучи при этом уверен, что встречу опять же обоих супругов. Но на сей раз графиня была одна. Более того, она прямо заявила, что давно уже не живёт с графом Михаем, и, можно сказать, свободна.

Всё услышанное меня сильно обескуражило, но при этом ничуть не огорчило. Однако графиня ещё не закончила своё признание. Грациозно улыбнувшись, она молвила, что вчера за утренним кофе страстно полюбила меня и предпочитает жить со мною, о чём поставила уже в известность графа Михая.

Скажу честно, что столь решительных особ дотоле я ещё не встречал, ежели не считать, Конечно, моей матушки. В общем, я переехал в особняк графов Валевских. Я и графиня Юзефа заняли два верхних этажа, граф же Михай взял себе нижний.

Втроём мы встречались за ужином и завтраком: обедали же с графом порознь. И иногда графиня отправлялась ночевать на нижний этаж, говоря, что ей надобно поговорить с графом Михаем по поводу неотложных финансовых расчётов.

Я на всё был согласен, памятуя о том, что Юзефа моя в дружбе с Мариею Валевской, и была даже гораздо даже ближе ей, чем граф Михай. Вообще Юзефа (я стал называть её «Жоззи») довольно много порассказала мне о Марии, и её отношениях с императором Франции.

И наконец, настал истинно великий праздник: в Вену прибыла Мария Валевская, и остановилась она не где-нибудь, а в особняке графа Михая и графини Юзефы. За одно только это известие государь Александр Павлович удостоил меня весьма солидной денежной награды. Когда же Его величество узнал, что я истинно очаровал Марию, то по его распоряжению мне была выделена двойная награда.

Для Марии Валевской Буонапарте приобрёл в Париже очаровательный домик на шоссе д'Антен, и она разрешила мне навещать её там, когда я появлюсь в пределах буонапартовой империи. Это уже была самая настоящая победа, плодами которой я намеревался воспользоваться! И таки воспользовался со временем! Более того, в этом домике на шоссе д'Антен я встретился с самим корсиканским злодеем. Но покамест вернёмся в блистательную Вену.

Расскажу хотя бы вкратце о маленьких моих личных радостях.

2

В сентябре 1808 года Юзефа родила мне дочь Изабеллу, совершенно прелестного ребёнка, который оказался просто копией знаменитой матери моей графини Софии Потоцкой-Витт. Это было, конечно, чудесно!

Я в девочке души не чаял, и особливо мне было приятно то, что её обожал нижний сосед наш, и вместе владелец дворца – граф Михай. Он с первого же дня рождения стал делать Изабелле моей подарки, и какие ещё подарки! До сих пор я не могу забыть одно старинное бриллиантовое колье…

Всё это было настолько удивительно, что злые языки, коих в Вене было предостаточно, стали поговаривать, будто он-то и является истинным отцом Изабеллы, но это, конечно, гнусная ложь, и более ничего. Юзефа не раз клятвенно заверяла меня, что отец Изабеллы есть токмо я, и никто иной.

Впрочем, всё это – признаюсь – не суть важно. Я ведь, говоря со всею откровенностию, сошёлся, а потом и женился на графине Юзефе Валевской прежде ради государя своего, направившего меня в Вену с особою миссиею, то бишь с целию близкого знакомства с Марию Валевской, дабы можно было проникнуть затем к самому злодею Буонапарте.

И Юзефа, конечно же, знала это, ведь она была дама не только совершенно поразительной красоты, но ещё и исключительной проницательности и острейшего ума при этом. И она, кстати, сильно мне помогла, ибо, как выяснилось потом, имела на Марию просто громадное влияние.

А вот зачем влияние это нужно было самой Юзефе, я и до сих пор не постигаю. Между тем, я видел, что она последовательно и обдуманно воздействует всячески на возлюбленную корсиканского чудовища. Самого же Буонапарте Юзефа моя терпеть не могла, но при Марии на сей счёт неизменно помалкивала. Как относилась Юзефа к нашему государю, я так и не понял. Но я доподлинно уже тогда знал, что ей принадлежат имения, располагающиеся в пределах Российской империи.

Граф Михай тоже был не так прост и очевиден. Он, правда, не был столь решителен и стремителен, как моя (а точнее, наша) Юзефа, которая была истинною валькирией, но и он мягко-незаметно да подбирался к Марии. Занятно, что при этом и граф Михай, подобно Юзефе, вовсе не был, судя по всему, поклонником Буонапарте. Так мне казалось, во всяком случае.

Так мирно мы и жили – можно сказать, вчетвером; когда же в Вене появлялась Мария, то и впятером.

Когда Боунапарте снял ей домик неподалёку от Шенбрунна, и она наведывалась к нам буквально каждый день, а если что-то её задерживало, то мы (я, графиня Юзефа и граф Михай) её навещали, но с властителем мира мы там ни разу не встретились, что понятно, ведь это именно Мария ездила к нему в Шенбрунн. Однако она явно рассказывала своему божеству о нас, что для меня, понятное дело, было исключительно важно. Все мы фигурировали как родня её супруга, графа Валевского.

3

В Вене Мария, увы, бывала только наездами, более или менее постоянное жительство обретя в Париже, куда переехала по предложению императора. И как-то уговорила нас всех навестить её в Париже, где ужасно скучала, ибо сидела всё в своём очаровательном домике, лишь ночью за ней приезжала чёрная наглухо задрапированная карета, и увозила её к её кумиру.

И мы решились поехать. Да, все втроём, плюс двухмесячная крошка Изабелла. В общем, в полном семейном составе – к великой радости Марии Валевской. Но особенно был счастлив я, ибо возможность оказаться в непосредственной близости от Боунапарте становилась всё более реальной. А в ушах у меня уже звучали и сверкали звон и блеск будущих наград.

Выехали мы во второй половине октября, и ещё успели оказаться в более или менее тёплом, и, значит, ласковом Париже.

Шоссе д’Антен, где корсиканец поселил свою пассию, оказалось совершенно потрясающим местом. Это, безусловно, светский квартал Парижа, но одновременно тихий и даже пустынный. Всё дело в том, что ещё в начале осьмнадцатого столетия это был сплошной лесной массив, состоящий из парков, принадлежавших откупщикам, и обширных земель одного аббатства. Только году в 1720 квартал начали делить на участки для продажи, и тут потихоньку стали селиться банкиры и художники. Домик, в коем жила Мария, окружён громадным тенистым парком, переходящим в самый настоящий лес. Чистое чудо! Каждое утро, после завтрака, мы всей нашей куомпанией гуляли буквально по несколько часов кряду.

Вообще Мария весь день была с нами. Лишь в одиннадцатом часу за ней, как правило, присылали карету, и встречались мы с нею уже за завтраком. После одного из своих ночных возвращений, Мария вдруг заговорщически улыбнулась нам и радостно воскликнула: «А я рассказала вчера императору, что у меня гостят родственники моего мужа, и представляете – он пожелал со всеми вами познакомиться!»

Тут воцарилось гробовое молчание, пронизанное испугом, одна лишь Изабелла продолжала, как ни в чём не бывало, щебетать!

«Вы что, не желаете?» – осведомилась Мария.

Ну, конечно же мы желал, страстно желали, просто не ожидали подобного поворота событий.

«Ну, что ж, дорогие мои! В таком случае сегодня я никуда не еду. Император явится к нам, на ужин, но очень поздний, часам к двенадцати ночи, ранее его не отпустят дела».

И действительно, ровно в двенадцать, в оглушительной ночной тишине раздался шум подъезжающей кареты, и вскоре раздались необычайно резкие и быстрые шаги, и в залу в самом деле вошёл великий человек собственною персоной. Был он в мундире старой гвардии, и на нём была лента Почётного легиона, чрез плечо по мундиру.

Поначалу мы мало что соображали, и едва могли говорить со страху, но император явно был настроен чрезвычайно благодушно, и вскоре мы освоились, и даже разболтались.

Меня император сразу же припомнил, в точности восстановив встречу в Тильзите, и тут же предложил мне вступить в польский легион, который он готовил к отправке в Испанию.

Затем властелин Европы добавил: «И мне, как видно, придётся туда ехать. Маршалы мои безрассудно храбры, но именно в моём присутствии. Стоит мне отворотиться, они становятся тупы и неповоротливы. Так что придётся ехать. У вас, граф, есть шанс составить мне компанию».

От этих слов я был на седьмом небе от счастья.

На следующий день камердинер императора Констан Вери, более известный как просто Констан, вручил мне собственноручную записку Буонапарте, в коей было сказано, что отныне прикомандирован к походной канцелярии императора, и что мне сохраняется мой полковничий чин, и что мне велено немедленно явиться в Тюильри, дабы там ожидать отбытия к театру военных действий.

Всё это немедленно было мною исполнено. Я нежнейше расцеловал Юзефу и Изабеллу, дружески пожал руку графу Михаю и отбыл вместе с Констаном.

Ну, как я мог не обожать красавицу Юзефу?! Если бы не она, вряд ли мне удалось выполнить приказ моего государя и попасть в ближайшее окружение Буонапарте.

4

В пути император всё изливал гнев на грязных испанских мужиков и яростно рычал, что задаст им жару. А потом, успокоившись, говорил, что нужно очень спешить, ибо австрияки вот-вот нападут, и, значит, в Испании всё нужно устроить по-быстрому.

В самом деле, Буонапарте необычайно торопился, был предельно, а вернее беспредельно жесток и напорист – для меня это была настоящая наука. И ещё, конечно, потрясающе полезно было то, что фактически я, состоя баталионным командиром в польском легионе, возглавил при императоре временную походную канцелярию.

Уж только за это мне полагается крест Георгия! Вообще удача мне сопутствовала совершенно немыслимая. Такое никому и не приснится: российский гвардейский офицер, доверенное лицо государя, руководит походной канцелярией самого Буонапарте!

При Бургосе, ноября 10 дня 1808 года император нанёс испанцам страшное поражение. В ближайшие дни произошло ещё два сражения, и испанская армия, казалось, совсем уничтожена. Ноября 30 дня Буонапарте двинулся на Мадрид, хоть тот был защищён весьма сильным гарнизоном. Декабря 4 дня мы вошли в Мадрид. Город встретил нас гробовым молчанием.

Затем император выступил против англичан. Генерал Мур был разбит и убит во время преследования остатков английской армии. А вот в Сарагосе пришлось задержаться. Но января 27 дня 1809 года мы взяли её. Однако резня продолжалась ещё три недели в уже взятом городе.

Мы были вынуждены вырезать до двадцати тысяч гарнизона и тридцати двух тысяч городского населения. Бесчисленные трупы вповалку лежали в домах и перед домами. Я думал тогда неустанно: «Неужели подобная дикая жестокость простится ему?»

Конечно, если бы Бонапарте остался ещё в Испании, тамошнее сопротивление было бы полностью подавлено. Но остаться он никак не мог: начиналась война с Австрией.

Несколько месяцев я наблюдал вблизи сего великого и страшного человека, и понял безоговорочно: ежели не одолеть его (а это неимоверно трудно), то России не быть.

Ко мне император Франции испытывал самое несомненное доверие, и оно всё более укреплялось. Как оказалось, это чудовище было в некоторых отношениях доверчивым: я понял, что его нельзя подчинить себе, но зато можно обмануть. Сие, без сомнения, надлежало непременно взять на заметку.

До самого конца стремительного испанского похода сохранял я права директора временной походной канцелярии французского императора.

Причём, с наиболее примечательных документов, с коими пришлось мне столкнуться, когда довелось заведовать оной канцеляриею, я тайком самолично снял копии, и как следует припрятал в надежде, что со временем удастся их переправить (так и случилось) государю Александру Павловичу или военному министру или – в крайнем случае – непосредственному шефу моему генерал-лейтенанту князю Петру Ивановичу Багратиону, храброму вояке, ничего не смыслившему в разведочной деятельности.

5

По завершении испанского похода, я вернулся в Париж (император Франции расстался со мною необыкновенно милостиво, и, пожалуй, даже тепло), а оттуда уже прямиком отправился в Вену, надеясь успеть ещё до начала новой кампании понежиться с прелестною Юзефой и приласкать крошку Изабеллу, что мне полностию и удалось, к обоюдному счастию моему и моих двух дам. Должен сказать, что встретили меня просто великолепно – с исключительной нежностию.

Очень доволен я остался и встречею с графом Михаем Валевским. Должен сказать, что дружба моя с графом, как оказалось, крепла всё более и более. Я окончательно убедился, что это была совершенно надёжная личность, и на время отлучек своих я вполне мог доверить ему и жену и дочь, двух несравненных красавиц.

А покамест граф Михай с истинным удовольствием сопровождал меня в прогулках по весенней благоухающей Вене, которые я каждодневно совершал совместно с Юзефой и Изабеллой.

Между прочим, во время одной из этих прогулок произошёл один презанятный случай. Юзефу мою он, правда, сильно напугал, но меня токмо позабавил, и не более того.

Вот что произошло. Ко мне подошёл граф Андрей Кириллович Разумовский, бывший российский посланник при дворе австрийского императора, а ныне счастливый мирный венец, и поведал, что несколько бывших однополчан моих по лейб-кирасирскому полку, прознав, что я был приближён к самому Буонапарте, намереваются вызвать меня на дуэль.

Какие же они всё-таки болваны, что могли поверить в измену графа Витта!

Впоследствии я узнал, что Андрей Кириллович Разумовский сказал мне сущую правду, и что государь Александр Павлович, прознав об глупых замыслах моих однополчан, наложил запрет на сии дуэльные прожекты патриотов-завистников.

А ещё я знаю, что в Санкт-Петербурге упорно поговаривали тогда, будто Боунапарте завербовал меня прямо в Тильзите, чуть ли не на глазах у нашего государя.

Так что обо мне в столице российской империи не забывали. Отнюдь! Да, после Тильзита мы были как бы союзники, и один наш корпус (правда, чисто мифически) даже воевал с австрияками, но то, что я оказался вдруг полковником французской армии, воспринималось очень плохо. И Буонапарте знал об этом, что для меня было совсем даже не плохо.

Вообще собирать и изучать слухи есть, без всякого сомнения, преинтереснейшее и прелюбопытнейшее занятие. Вообще мне кажется, что ни в чём так не проявляется дурость и подлость человеческой нашей природы, как в слухах. В слухах частенько проскальзывают весьма существенные штришки касательно некоторых занятных или даже важных личностей.

Слухи насчёт собственной моей особы были крайне важны для меня, и вот по какой именно причине. Всё дело в том, что репутация изменника – это был истинно мой большой козырь, который должен обеспечить карьеру мою при дворе корсиканского злодея.

6

Как и ожидалось, я недолго, увы, наслаждался пребыванием в лоне чудесной семьи своей, но этого ведь и следовало ожидать. Буонапарте, кстати, не раз предупреждал меня, а точнее, говорил при мне вслух, что австрияки непременно вскорости нападут на его войска, стоящие в германских землях, и неизменно при этом добавлял, между прочим: «Но они жестоко поплатятся за это. Очень жестоко».

Австрийский поход таки начался в самое ближайшее время, и я проделал его до победного завершения, до сражения при Ваграме, имевшего прямым следствием своим едва ли не полное уничтожение армии эрцгерцога Карла.

Потом я составил целый трактат о сём удивительном и совершенно блистательном походе, но самым интересным для меня в нём была не завершительная блистательная победа, а одно поражение, которое потерпел несокрушимый до той поры Боунапарте.

Сей трактат, составленный мною на досуге в Вене, впоследствии мне удалось переправить государю. Его величество, в свою очередь, передал мою рукопись военному министру (разумею Михаила Богдановича Барклая де Толли), и он дал ей самую высокую оценку, назвав полезной и даже неоценимой по своему значению.

Итак, апреля 12 дня 1809 года австрийский эрцгерцог Карл вступил в Баварию и переправился чрез реку Инн без какого-либо предварительного объявления войны. В Тюильри. Как узнал я потом, сие известие пришло по телеграфному сообщению. И уже апреля 13 дня покинул дворец свой и умчался с такой невероятной скоростию, что добрался до штаб-квартиры своей уже на пятый день. Уже в первом же большом сражении, состоявшемся в Баварии, австрийцы были отброшены за Дунай. Там-то и присоединился я к своему польскому легиону.

Я участвовал в страшном, безумном, немыслимом деле при Эберсберге. Император наголову разбил войска эрцгерцога Карла, а потом приказал сжечь город со всем населением. И тогда это не укладывалось у меня в голове, и сейчас. Правда, я видел, что Буонапарте находится в состоянии всё возрастающего бешенства. Со мною он говорил токмо об Испании: «Вот уничтожу тут и всех, и слетаю в Испанию – надобно добить этих грязных пастухов. Мы не имеем никакого права быть мягкотелыми, иначе добьют нас».

До сих пор помню, как мы шли в Эберсберге по месиву из жареного человеческого мяса. В этой покрывавшей улицы каше даже вязли копыта лошадей. Было это мая 3 дня, а уже восьмого числа Буонапарте ночевал в Шенбрунне, дворце австрийских императоров, но кампания отнюдь не была ещё завершена.

Спасая свою разбитую армию, эрцгерцог перебросил её чрез венские мосты на левый берег Дуная, после чего сжёг мосты. Корсиканец ещё более разъярился, и решил во что бы то ни стало добить австрияков, и вот что злодей задумал.

Совсем близко от венского (правого) берега Дуная начинается отмель, ведущая к острову Лобау. Боунапарте приказал навести понтонный мост до этой отмели, дабы переправить туда главные силы своей армии, а затем уже двинуться всем с этого острова чрез узенький рукав реки, отделяющей Лобау от левого (северного) берега Дуная.

Первая переправа (к отмели) прошла благополучно, и тогда император велел наводить понтонный мост чрез узкий рукав с острова на левый берег. Всё шло, как задумано. Корсиканский злодей явно был доволен. Я видел, что в его удлинённых миндалевидных глазах горит радостный огонёк.

Первым переправился корпус Ланна, в составе коего находился и мой польский легион, зарабатывавший право на восстановление великой Польши, вторым переправился корпус Массена. Оба эти корпуса заняли две близлежащие деревушки – Асперн и Эсслинг. Я с польскими легионерами стоял в Асперне. Но тут началось непредвиденное, во всяком случае, со стороны императора, который, казалось, всё мог предвидеть; причём такое непредвиденное, которое напоминало самую настоящую катастрофу.

И оба корпуса, и другие двигавшиеся за ними части французской армии, подверглись вдруг нападению эрцгерцога Карла. Разгорелась необычайно яростная битва. Австрияки в итоге стали поддаваться назад, и когда маршал Ланн с кавалерией бросился рубить отступавших австрийцев, мост, соединявший правый (венский) берег с островом, вдруг надломился, и в результате французская армия лишилась регулярно до той поры подвозимых снарядов. В общем, рухнул не только мост. Но и нечто гораздо важное и большее.

Боунапарте повелел маршалу Ланну немедленно отходить. Но несчастья у французов не закончились, а только начинались, собственно.

Отступление совершалось с боем, с громадными потерями. Но это не всё, увы. Во время этого боя в маршала Ланна попало ядро. Оно раздробило и почти оторвало ему обе ноги. Когда сообщили об этом императору, тот не медля подскочил. Это исчадие ада, этот злодей, ни к кому, кажется, не знавший жалости, рыдал, как ребёнок, и был совершенно неутешен. Французская армия ушла обратно, на остров Лобау.

Австрийский двор ликовал и готовился к возвращению в столицу, из коей он в страхе бежал. Но поразительно: Боунапарте был, как всегда, исключительно бодр. И он вдохнул в своих солдат и офицеров уверенность в скорой победе. Скоро пришли подкрепления (на остров были переведено несколько новых корпусов), что позволило укрепить остров Лобау отличнейшим образом.

В первых числах июля император отдал приказ о начале переправы с острова на левый берег. Переправа была совершена без сучка и задоринки, безукоризненно, если не гениально.

Июля 5 дня началось сражение. Оно было жесточайшим. Центральная колонна, неся огромные потери, прорвала центр австрийской армии. За ней двинулись и резервы. Корпус Даву маршал направил на высоты, где ютилась деревенька Ваграм, и с боем вошёл в село. Вся австрийская армия была разбита.

Целую неделю продолжалось преследование её остатков. Кавалерийские отряды, в их числе были и польские легионеры, добивали, кого успевали нагнать.

Боунапарте подъехал к нам, и, радостно осклабившись, крикнул: «Если и впредь вы будете так же безжалостны, как при Ваграме, то и в самом деле отвоюете великую Польшу».

Октября 12 дня Боунапарте производил перед дворцом в Шенбрунне смотр своей гвардии. Австрийская империя лежала у его ног покорною рабою.

А я нежился в венском особняке графов Валевских, играл с дочуркой, а когда Юзефа спускалась на нижний этаж, к графу Михаю (сие, кстати, бывало каждодневно и занимало достаточно продолжительное время), то тут же принимался за писание подробнейшего отчёта, который предназначался для государя Александра Павловича.

Частенько мы все (Юзефа, Изабелла и граф Михай) отправлялись за Шенбрунн, в окрестностях которого император снял домик для Марии Валевский. Она бывала неизменно занята по вечерам, и мы, как правило. отправлялись к ней утром – на завтрак, который всегда проходил у нас исключительно весело и с полнейшим душевным комфортом.

Мария несколько раз говорила мне, что император весьма ко мне расположен, и чрезвычайно ценит услуги, которые я ему успел оказать.

Услышав такие слова, Юзефа настолько загордилась мною, что на какое-то время даже перестала спускаться на нижний этаж, к графу Михаю. Но вскорости для меня это перестало играть существенное значение.

Всё дело в том, что император развёлся, сочетался браком с австрийскою принцессою и окончательно расстался с Марией Валевской. Увы, это способствовало тому, что и я остыл к Юзефе, хотя и не прекратил с нею отношений. Лишь к одной Изабелле чувства мои оставались неизменны, хотя после моего отъезда из Вены мы более никогда не виделись. Но она единственная моя наследница, и после смерти моей вступит во владение всеми моими обширными имениями.

Что касается моей Юзефы, то, между прочим, много лет спустя я узнал (от государя Николая Павловича), что она, оказывается, состояла в приватной переписке с Александром Павловичем. И теперь я понимаю, что Юзефа по поручению Его величества следила за мною, видимо, чтобы выяснить, а не перешёл ли я действительно на сторону Буонапарте.

Всё-таки что за выдающийся шпионский деятель был наш покойный государь! И совсем не удивительно, что в итоге он одолел Буонапарте! Где уж бывшему корсиканскому разбойнику до российского императора!

Глава третья. Из бумаг, хранящихся в рукописном собрании генерала от кавалерии графа Ивана Осиповича Витта

Письмо необычайно глупое, вздорное, крайне недоброжелательное (собственно, это самый настоящий донос, недостойный того важного лица, коим он был сочинён), но при этом достаточно любопытное.

Во-первых, оно отражает ни на чём не основанное предубеждение против меня у князя Петра Багратиона, но самое главное то, что при всей недоброжелательности сего документа, из него всё же более или менее ясно видно, о чём именно я информировал российское военное командование в ходе пребывния моего в Варшаве в 1811–1812 годах.

Писарская копия, снятая с сего письма, была любезно предоставлена мне князем Михаилом Богдановичем Барклаем де Толли, за что я ему был и остаюсь крайне признателен.

граф Иван Витт,

генерал от кавалерии,

кавалер многих орденов.

Письмо кн. Багратиона Барклаю де Толли об отставном полковнике графе Витте

Октября 19 дня 1811 года.

Прежде сего сообщал я вам сведения, полученные мною от отставного полковника графа Витта, а сей раз упомяну и нём самом. Сколько я его знаю, он лжец и самый неосновательный человек; но жена его, как умная и хорошая женщина управляет его поступками так, чтобы не лишился он доверенности у нас, равно и в герцогстве Варшавском не потерял хорошего о себе мнения.

По моему замечанию кажется, что он ДВУЛИЧКА. Сие не дурно бы было, когда бы справедливо обо всём нас извещал, и показания его со стороны их были бы верны. Я сидел с ним глаз на глаз довольно долго и всячески выспрашивал, каким образом знает он все обстоятельства тамошнего края, и по какой связи так часто туда ездит. На сие отвечал мне, что имеет там много дел по домашним оборотам и при том тесную связь со многими особами, да и будто о каждом отъезде его известно всем.

Между прочим, обещается он доставить нам хорошую и весьма верную связь, посредством которой может получать обо всех происшествиях не токмо в Варшаве, но и в кабинете самого Наполеона происходящих.

Есть в Варшаве одна женщина по фамилии мадам Вобан – я сам её знаю лично, но большого знакомства не имею. Граф же Витт даёт мне слово, что, быв с нею весьма знаком и на дружеской ноге, непременно склонит её на нашу сторону.

Женщина сия хитрая. Умная и интриганка, находится безотлучно при князе Понятовском, который к ней так привязан и столь слепо во всём доверяет, что без её совета ничего не предпринимает, как по делам военным, так и гражданским. Словом сказать – она истинный его друг и совершенный для него закон.

Особа сия предвидит, что герцогство Варшавское не что иное есть, как одно мечтание, следовательно, охотно пожелает убедить и князя Понятовского придерживаться стороны верной и надёжной.

Всё сие граф Витт обещает устроить чрез одного хорошего своего знакомого италианца, сущего врага французской нации, живущего теперь в Вене и которого он хочет для сего вызвать, как человека, имеющего большую связь и дружбу с мадам Вобан. Что всё непременно исполнено им будет, коль скоро примется в нашу службу.

Из сих объяснений замечаю я, что единственная цель исканий и одно желание графа Витта есть войти в нашу службу какими бы то средствами ни было.

Пояснение графа Витта:

Когда бежал я за границу, у меня было лишь тайное устное соглашение с государем. В Российской империи тогда ещё не существовало Высшей воинской полиции. Когда же она стала проектироваться, Александр Павлович в одной из записок своих настоятельно рекомендовал мне приписаться к оной, написав прошение на имя князя Багратиона, что я и сделал.

Поразительно всё-таки! Я бежал из-за дуэли с князем Багратионом. И к нему же меня вынудили обратиться, дабы он ходатайствовал о зачислении моём в штат Высшей воинской полиции.

Безо всякого сомнения, государь был величайший шутник! В самом деле, именно князь Багратион, злейший враг мой, просил государя чрез военного министра о включении меня в штат Высшей воинской полиции.

гр. И.В.

По мнению моему, из виду его упускать не должно. А потому всепокорнейше прошу вас, милостивый государь, написать ко мне, что будто уважая представление моё, свидетельствуемое о усердии и приверженности графа Витта, неоднократное нам оказанные, охотно желаете явить в том своё пособие.

Коль скоро обещанное им будет выполнено, и связь предполагаемая действительно устроится, то за большое удовольствие почтёте исходатайствовать ему у государя императора высочайшее соизволение о принятии его в службу.

Открывая сим мысли мои о графе Витте, полагаю я, что, обольщая его таковым обнадёживанием, употребит он все силы к выполнению, и ежели предпринимаемое успех возымеет, то большею послужит для нас выгодою.

P.S. От человека, достойного всякого вероятия, который получил равно от надёжных же людей, имею я сведение, что Наполеон единственно тем только занят и всё напрягает силы, чтобы склонить ласкою, либо понудить угрозами, прусского короля присоединиться к Рейнскому союзу.

Сведения сии, хотя, конечно, уже вам известно, но, получа за достоверное, вам сообщаю.

В таковом положении дел весьма нужно, чтоб и наши не дремали.

Пояснение графа Витта:

Признаюсь, в доношениях своих ко князю Багратиону я в одном покривил душою.

Никакого итальянца, живущего в Вене и ненавидящего французов, я никогда не знал. Однако я сам заделался возлюбленным мадам Вобан и прежде всего потому, что она находилась на содержании у князя Юзефа Понятовского, который был тогда военным министром герцогства Варшавского. И командующим всеми войсками герцогства.

Сия связь моя, между прочим, немало принесла пользы Российской империи.

Правда, повлиять на генерала Понятовского никак не удалось, ибо прилепился душою и телом он к корсиканскому злодею, но зато чрез мадам Вобан я смог узнать множество наисекретнейших и наиважнейших сведений.

А на Понятовского я бросил в атаку мою Юзефу, дабы тот не имел ни малейшей возможности следить, как я приударяю за мадам Вобан.

гр. И. де В.

Глава четвёртая. 1811 год, начиная с февраля месяца

1

Боунапарте, и в самом деле, был, как видно, расположен ко мне, и милостиво, благожелательно оценивал то, как я исполнял разные его поручения.

Однако вторая женитьба и вынужденное удаление Марии Валевской, делали в глазах императора не очень удобным моё постоянное присутствие при его дворе – я ведь попал туда в качестве как бы родича Марии.

Ещё я попал в особый фавор к единоутробной сестре императора, белокожей красавице Полине Боргезе, став на некоторое время её интимным другом, что, кажется, вызвало лёгкое неудовольствие у Буонапарте.

Вообще-то сия Полина (Паулина), увековеченная в мраморе Кановой, использовалась Боунапартием как самая настоящая приманка. Звучит безобразно, но это так. Он кидал её на людей, в коих испытывал некоторые сомнения; так сказать, для проверки. Однако Паулина была чрезвычайно резвая и предприимчивая любовная охотница, и, вполне успевая поработать на братца, преследовала и свои личные интересы, в амурном смысле весьма обширные, ежели не безграничные.

Не исключаю, что император поручил ей испытать меня на верность, но он, как видно, не ожидал, что я задержусь при Полине. А я именно задержался. Всё началось с того, что Паулина устроила балет «Шахматы». в котором на роли всех фигур были взяты тогдашние её любовники. Скажем, Жюль де Канновиль, офицер связи при маршале Массена, изображал коня, а Септей, офицер генерального штаба маршала Бертье, был слоном.

Я попал на это забавнейшее представление. Меня привёл туда Александр Чернышёв, флигель-адъютант нашего императора, в качестве императорского почтаря курсировавший меж Петербургом и Парижем. Чернышёв постоянно бывал при дворе Паулины, но она (как и все, впрочем) знал, что он шпион, и не доверяла ему. В ответ на слова одного из дипломатов, что Чернышёв – «русская оса», она забавно ответила: «нет, он – русская муха».

Чернышёв хотел всем показать, что и он любовник Каролины, но он никогда им не был. И на представлении «Шахмат» присутствовал именно как зритель.

Вскорости после упомянутого балета Жюль Канновиль был замечен в измене и по просьбе Паулина сослан в армию (его отправили в Испанию; погиб же он в 1812 году в Москве). Септей стал строить глазки мадам Барраль, придворной даме Паулины, и посланные им сигналы были благосклонно приняты. Но пострадал он гораздо менее, чем коллега его Канновиль.

Септея выслали в Испанию, где в бою при Фуенте де Оноро он потерял ногу. Когда об этом рассказали Паулине, она лишь заметила: «Что ж, на одного танцора стало меньше».

В общем, и Канновиль и Септей выбыли из мужского гарема Паулины, и на вакантные места принцесса взяла других. Одним из счастливчиков оказался и я, и мне удалось даже закрепиться (Чернышёв с той поры люто меня возненавидел и сделался заклятым моим врагом). И в следующем представлении «Шахмат» слона изображал уже я.

Надо отметить и то, что Боунапарте, используя роскошную сестричку свою как приманку, вместе с тем одновременно неоднократно пытался утихомирить разгульный нрав Полины, но безуспешно.

Её бурно изобретательные выходки отдавались скандальным эхом по всей Европе. То становилось известным, что она сидит на спинах своих служанок как на стульях, или что каждое утро чернокожий камердинер берёт её на руки совершенно обнажённой и относит и окунает в бочку с горячим молоком (так она принимала ванные процедуры).

А уж любовные похождения её были одно экстравагантнее другого. По слухам, разумеется. Реальный любовный пантеон Полины вряд ли когда-нибудь будет описан. А если это и было бы вдруг возможно, то не исключено, что всё оказалось бы гораздо скучнее и однообразней тех картинок, что нарисовала светская молва.

Всё бы ничего. Имею в виду то, что Боунапарте с грехом пополам терпел любовные выходки бурной своей сестрицы. Да тут ещё Полина открыто, и, главное, всерьёз, заамурила со мною, а потом ещё встретила в штыки женитьбу братца своего на принцессе Марии Луизе. Тут-то чаша императорского терпения и переполнилась.

Конечно, княгиню Боргезе Буонапарте изгнать из Парижа не мог, но он мог наказать её, лишив фаворита, и мог услать меня подалее, что и сделал, причём с несомненною пользою для себя.

И в 1810 году Боунапарте отправил меня в разведывательную командировку на Балканы.

Я всё с честью выполнил, отправил оттуда тайные депеши государю и князю Багратиону, а затем вернулся в Париж.

И Боунапарте и российский государь остались мною чрезвычайно довольны (князь Пётр Иванович Багратион на моё послание и сообщённые в нём данные не отреагировал почему-то).

Долго мне в Париже засидеться не дали, ибо герцогиня Боргезе всё ещё не вычёркивала меня из числа своих амантёров. Боунапарте назначил меня своим агентом в герцогстве Варшавском; причём агентом с совершенно особыми полномочиями. Это, конечно, была огромная честь для меня, но одновременно – что уж тут скрывать – и ссылка, удаление от Полины.

Со мною по своей воле отправились в Варшаву Юзефа моя и граф Михай Валевский. Прихватили мы и малютку Изабеллу.

У графа в окрестностях Варшавы был родовой замок, где мы все и поселились. Впрочем, Юзефа вместе с бывшим супругом своим частенько ездили в имение Валевских, дабы навестить Марию, и подолгу там гостили. Но я совсем не скучал, ибо дел навалилось сразу столько, что было просто не продохнуть.

2

Герцогство Варшавское в ту пору было буквально наводнено шпионами всяких мастей. Кажется, они тогда составляли чуть ли не половину всего населения.

Прежде всего надобно упомянуть, что в Варшаве было устроено бюро французского резидента. Формально оно подчинялось министерству иностранных дел империи, но на самом деле делами его ведал сам Боунапарте.

Бюро возглавлял опытный как будто дипломат Жан Серра, однако деятельность его на сём посту была признана мало эффективной, и в феврале 1811 года он был смещён. На смену ему направили барона Пьера Луи Биньона, впоследствии по завещанию узника Святой Елены написавшего историю французской дипломатии с 1792 по 1815 годы. Ещё барон оставил записки о пребывании своём в герцогстве Варшавском, весьма лживые. Но возвращаемся в 1811 год.

Руководствуясь полученной от императора инструкцией, барон Биньон должен был довершить то дело, которое исподволь подготовляли агенты французского императора, рассыпанные между поляками.

В инструкции (у меня сохранилась её копия), в частности, было сказано, что «император поверяет вам поручение высшей политической важности. Поручение это требует опытности, расторопности и умения сохранять тайну».

Барону было предписано реорганизовать бюро французского резидента в Варшаве, но этим отнюдь не исчерпывались его обязанности. Ещё ему надлежало стать дирижёром, так сказать, польского общественного мнения, что было совсем не просто.

Да, в большинстве своём поляки страстно тянулись к императору и чрезвычайно на него рассчитывали, но они ведь хотели воскрешения великой Польши, то бишь восстановления королевства польского во всём его территориальном объёме. Буонапарте же не хотел отвоевать великую Польшу, а заполучить поляков как пушечное мясо, в коем у него была острейшая необходимость.

И барону Биньону вменялось раздавать сладкие и при этом убедительные посулы польским патриотам, но тут возникали просто громаднейшие сложности, и вот почему.

Ещё не успела Варшава отпраздновать венский мир 1809-го года, как император Франции приказал увеличить польскую армию до 60.000 человек. Армия же эта нуждалась в значительном числе верховых и обозных лошадей.

И было повелено переписать всех лошадей в целом герцогстве, и потом несколько тысяч их было отобрано у частных лиц, частию в счёт недоимок, частию же за обещанием уплаты за них, никогда, впрочем, не осуществлённой.

И возникла ещё одна великая сложность. Доставка новонабранных рекрут в сборные места и привод лошадей в войсковые обозы потребовали множество подвод, которые стали взимать с сельчан, и за которые вместо прямой уплаты предписывалось уменьшить подати.

И ещё. Доставка фуража давала не очень хорошие результаты, и тогда было решено брать у арендаторов государственных земель их жизненные припасы, в счёт арендной платы.

Тут остановлюсь и замечу, что народонаселение герцогства Варшавского буквально стонало от боунапартовых поборов, а ведь территория герцогства при этом отнюдь не увеличивалась.

Барону Биньону же следовало каким-то образом настраивать общественное мнение на мажорный лад, и убеждать, что поляки сами должны начинать борьбу за великую Польшу, а потом император, в свою очередь, им поможет.

Барон Биньон был тонкий и опытный дипломат, но он, к счастию для меня, не был закоренелый и наглый обманщик. В общем, пришлось ему совсем не сладко.

Был ещё один, очень неблагоприятный для него и чрезвычайно удачный для меня фактор.

Изустно барону Буонапарте дал распоряжение, дабы в особо сложных случаях он сносился со мною, как личным представителем императора в герцогстве Варшавском. И барон таки советовался со мною, и даже не раз. Это, в первую очередь, и способствовало тому, что ответственнейшая миссия, возложенная на Биньона, с треском провалилась, и в мае 1812-го года он по указанию императора был отозван.

Покидая Варшаву, барон оставил у меня на хранение всю канцелярию своего бюро, чему я не мог не обрадоваться, конечно. Можно даже сказать, что я был счастлив. О таком можно было только мечтать!

Просмотрев быстренько целые кипы полученных бумаг, совсем уж малозначащие из них я сжёг, а остальное более или менее рассортировал, как следует разложил по портфелям. Пометив их номерами, и с сим драгоценнейшим грузом переправился чрез Неман и явился в Вильну, к военному министру Барклаю де Толли – но об этом расскажу в своё время, присовокупив довольно-таки любопытные подробности, которые, может, кого и заинтересуют.

Глава пятая. 1811 год, с марта по сентябрь

Помимо бюро французского резидента в Варшаве, которое мне вполне удалось охватить и опутать, император направил в герцогство жандармского полковника Луи Сонье. Прежде сия довольно страшноватая и не склонная ни к каким обобщениям личность находилась при маршале Даву, который, как командующий Эльбского корпуса, имел штаб-квартиру в Гамбурге. В общем, Сонье прошел выучку у этого совершенно бестрепетного и беспримерно последовательного военачальника.

Так что совсем не случайно император направил в Варшаву именно Сонье, предназначив ему место коменданта столицы герцогства. Кроме прямых своих комендантских обязанностей, тот должен был ещё выискивать российских лазутчиков. Слава Господу, успех в этом отношении не слишком сопутствовал Сонье.

Всё дело в том, что российские лазутчики, регулярнейшим образом залетавшие в герцогство, – это были жидовские торговцы и их агенты. То была совершенно особая стихия, с коей чужому человеку враз не справиться. А тут времени-то особо не было, чтобы освоиться в замкнутом, густом жидовском мирке. Так что даже выученику «железного маршала», как называли все Даву, было не одолеть жидовских торговцев, сновавших неустанно по герцогству и проворачивавших весьма ловко не только денежные операции, но и вызнававших кое-что важненькое для подручных Барклая (разумею прежде всего директора Высшей воинской полиции де Санглена).

Да, пару раз Сонье арестовал Гирша Альперна, Захарию Фреденталя и некоторых других, но потом пришлось отпустить, ибо доказать вину их не было никакой возможности. Так что неустрашимый полковник ничего не смог поделать с жидовскою напастию, защититься от которой французы никак не могли даже и тогда, когда уже понимали, откуда идёт угроза для их безопасности.

Несколько раз Сонье обращался за помощию ко мне, но я и в самом деле ничего не мог поделать; только радовался катастрофическим его неудачам. Наконец, Даву не выдержал, и прислал в Варшаву полковника Феликса Кобылинского, возглавлявшего при его корпусе разведывательную службу. Но и сей Кобылинский, как ни бился, уехал ни с чем. В общем, щёлкнули мы Боунапартия по корсиканскому его носу.

Особо хочу остановиться на истории с упомянутым Гиршем Альперном, ибо я имел к ней некоторое касательство.

Сей белостокский житель в мае месяце 1811 года ездил в герцогство Варшавское. По пути, в Цехановце, он по подозрению в шпионстве был арестован поляками. Находился две недели под стражей, но допросы его ничего не дали, и он был отпущен. На основании добытых Гиршем сведений, я составил подробный отчёт и препроводил его к военному министру, то бишь, к Барклаю.

В местечке Радзивиллов, Луцкого уезда тамошний почтмейстер (Грис) был наш человек, и чрез него я переправлял все свои доношения. Так же было поступлено и с отчётом по поводу Альперна.

В сентябре того же года Гирш Альперн был отряжен в Санкт-Петербург, к самому военному министру. Михаил Богданович, в частности, заметил Гиршу: «Его Величество, в вознаграждение ревности вашей повелел соизволить вручить вам подарок (это был перстень в 400 рублей – примечание графа Витта). Исполняя высочайшую волю, мне приятно надеяться, что вы и впредь потщитесь оказывать ваше усердие».

Я очень горжусь тем, что именно чрез меня история с Альперном дошла до начальства и даже до государя. Но более всего отрадно то, что случай с Альперном вовсе не был с исключением (имею в виду не награду, а то, что Гирш совершил).

В герцогстве жидовских лазутчиков ловили. Подозревали со всеми на то основаниями, а вот толку от этого не было никакого. Не пускать же их на территорию герцогства тоже было нельзя. Торговля с приграничными областями шла оживлённейшая, и запрещать её было бы крайне глупо, иначе жизнь герцогства, обременённого тяжелейшими военными поборами, совсем бы задохнулась. Вот жидки и расползались, как тараканы, по территории герцогства. И вот что ещё тут нужно помнить.

Услуги в отношении разведочной части оказывали не только отдельные жиды, но и целиком ихние кагалы, которые заботились о поставлении нам необходимых сведений, и указывали для этой цели наиболее надёжных и расторопных лиц. Где уж тут было справиться Буонапартию и его самоуверенным соглядатаям в герцогстве Варшавском?!

Глава шестая. 1811 год. Октябрь

Кроме бюро французского резидента, во главе с бароном Биньоном и репрессивного аппарата коменданта Сонье, на Боунапартия целиком работали разведочные службы герцогства Варшавского.

Начальник Генерального штаба герцогства, генерал Станислав Фишер, ведал ближней, то бишь приграничной, разведкой. А вот за глубинную, настоящую разведку, направленную супротив нас, ответствен был Юзеф Понятовский, блистательный генерал и военный министр герцогства. Естественно, последний находился под особым моим присмотром.

Как уже говорилось, я решительнейшим образом приударял за милой его сердцу мадам Вобан, а Юзефа моя, в свою очередь, интриговала с самим князем. И в этих обоюдных усилиях мы достигли немалых в общем-то результатов.

Как я уже говорил, я не знал тогда, что Юзефа находилась в тайной переписке с нашим государем, но я заметил, что она послеживает за мной и любит рыться в моих бумагах. Тогда я это приписал тому, что она ревнует к отношениям моим с наипрелестнейшей мадам Вобан, подозревая подлинную страсть. Я пробовал разуверить Юзефу. Но она не оставляла своих регулярных досмотров.

Теперь-то я понимаю, что Юзефа действовала по распоряжению Александра Павловича, но то было время хоть и суровое, но романтическое, и я был ещё романтик и не подозревал истинных мотивов поступков Юзефы.

Итак, мы атаковали князя Понятовского и пассию его. Должен признаться, что первой добилась успеха Юзефа. Воинственный князь сдался первым, не выдержав волшебных чар жены моей. Это только подстегнуло меня, и я со всёусиливающимся упорством продолжал действовать, и вскоре пала прельстительная крепость, именуемая мадам Вобан.

Сходясь в супружеской нашей постели, мы неизменно делились достигнутыми результатами и обменивались добытыми сведениями. Должен сказать, что мадам Вобан почему-то оказалась менее болтливой, чем военный министр герцогства, но, конечно, и от неё я узнавал в итоге массу полезного, захватывающего и даже представляющего чрезвычайный международный интерес. Но всё-таки моя прелестная валькирия Юзефа, признаюсь, частенько опережала меня; на первых порах, во всяком случае.

А сейчас позволю себе одно маленькое отступление.

В первых числах октября 1811 года Варшаву прибыл инкогнито, с тайным визитом, новоиспечённый полковник Мишо (в будущем граф российской империи и генерал-адъютант) – в ту пору он состоял в свите Его величества Александра Павловича по квартирмейстерской части.

Остановился Мишо у нас, в особняке Валевских, под видом пьемонтского путешественника (он и был родом из Пъемонта).

Истинной цели своего визита Мишо никоим образом не разглашал, отделываясь разного рода фантазийными объяснениями. Soit!

На сей раз истину открыла обычно малословоохотливая мадам Вобан.

Наконец-то я с величайшим трудом и после многократнейших усилий добился от неё полнейшей физической взаимности. И вот посреди самых настоящих любовных утех, мадам Вобан вдруг чрезвычайно игриво округлила живые игривейшие свои глазки, даже подмигнула, а затем шепнула мне на ушко:

«Ян (в герцогстве я фигурировал как Ян), душка, могу тебя сильно изумить. Знаешь, что предложили на днях князю Юзефу?! Ты не поверишь никогда. Император Александр предложил перейти ему на русскую службу…»

Вот это была новость! И тут-то я и понял, зачем прибыл в Варшаву полковник Мишо. Я догадывался, что он прибыл от нашего государя. Но не знал, с какою целию.

Но мадам Вобан ещё не окончила своё феноменальное признание: она только начала его, самое пикантное припрятав под конец:

«Князь ответил весьма уклончиво, но он не примет сего предложения. Более того, он известил уже обо всём французского императора».

При этих словах мадам Вобан засмеялась, обвила мне шею лебедиными своими ручками и подарила один из нежнейших поцелуев.

Мадам Вобан явно гордилась своим покровителем, а для нас сообщённая ею новость была очень даже грустная. Выходит, теперь Боунапарте уже точно знает, что не только он, но и мы готовимся к новой войне, и уже не на жизнь, а на смерть.

Мишо я ничего не рассказал, но быстренько сочинил докладную записку, слетал в Радзивиллов, вручил почтмейстеру Гирсу, а тот уже переправил срочный мой пакет в Вильну, к Барклаю.

Между прочим, князь Юзеф Понятовский был ведь очень давним врагом российской империи. Ещё при Екатерине Великой он воевал с нами, и успешно. Потом император Павел, желая задобрить князя и насолить покойной матушке своей, произвёл его в российские генерал-поручики, но Понятовский отказался. То была самая откровенная оплеуха, нанесённая нам. В октябре же 1811 года сыну Павла была нанесена оплеуха хоть и не публичная, но весьма обидная и с последствиями.

Полковник Мишо узнал о досаднейшем провале своей миссии уже в Санкт-Петербурге, когда государь показал ему моё послание к Барклаю.

Глава седьмая. Ноябрь-декабрь 1811 года

Князь Юзеф Понятовский, как я уже подчёркивал выше был военным министром герцогства. Но одновременно он ещё возглавлял все военные силы герцогства, был главнокомандующим. В этом качестве своём он проявлял совершенно особый интерес к разведочной деятельности, и даже более того.

Понятовский, явно превышая свои полномочия польского главнокомандующего, курировал и даже самолично засылал лазутчиков на глубинные территории Российской империи.

Я доподлинно знал, что планы сих экспедиций он разрабатывал совместно с самим Боунапартом. Во всяком случае, французский император в том или ином виде знал обо всех этих планах, и они были им одобрены. Вообще предлагать князю Юзефу перейти на русскую службу – было верх легкомыслия. Он был заклятый наш враг, и было ясно, что все подчинённые ему войска при начале боевых действий вольются в армию Боунапартия.

Кто и с какою целию засылается к нам – вызнать об этом было совершенно необходимо, и тут уже мадам Вобан явно не могла помочь. И всё же сия прелестнейшая особа и в данном случае оказала и мне и империи Российской неоценимую услугу, и вот какую.

Мадам Вобан всё более привязывалась ко мне, много, нежно и подолгу стала ворковать со мною. И вот как-то в её капризной болтовне я различил одну мало значащую как будто фразу, которая очень даже привлекла моё внимание. Вот что именно сорвалось с чудных губок моей новой избранницы: «Дружок, Янек, ты всё-таки такой милый. А вот Юзеф совсем отбился от рук, и даже совсем чепуховые мои просьбочки перестал исполнять. Представляешь?»

«О чём же ты просила его, как всегда, о чем-нибудь невозможном?» – со смехом спросил я.

«Ну что ты, Янек. Я просила о сущей-сущей чепухе. Понимаешь, к нам зачастил с некоторых пор один препротивнейший субъект – пан Ян Володкевич. Ну и что, что он генерал, ну и что, что он известен хорошо самому императору! Я не желаю его видеть у себя в гостях. Но князь стал такой противный: ни в какую, и всё тут. И Володкевич каждый день у нас».

Message, посланный мне прелестною мадам Вобан (случилось это в последних числах ноября 1811 года), я оценил в полной мере и сделал соответствующие выводы.

Переговорив с задушевным другом моим графом Михалом Валевским, и сказав, что я ревную к генералу Голодкевичу, ухаживающему будто бы за мадам Вобан, попросил графа приглядеть за сим Володкевичем. Граф с удовольствием согласился и вскорости доложил о своих результатах.

Оказывается, пан Володкевич каждый вечер, с семи до одиннадцати часов, проводит в особнячке мадам Вобан; правда, там эти часы неизменно проводит и князь Понятовский. «Так что причин для волнений нет никаких: успокойся!» – присовокупил к своему рассказу Валевский. И ещё он поведал, что Володкевич никогда не расстаётся с объёмистым портфелем, выделанным из яркой светло-жёлтой кожи. Это уже было важно, и даже очень.

Через пару дней я ловко разыграл пред графом Михаем приступ ревности и заверил его, что в жёлтом портфеле пана Володкевича непременно должны находиться любовные записочки его к мадам Вобан. Я попросил графа раздобыть мне сей портфель, дабы убедиться: его содержимое заключает в себе признания влюблённого генерала.

Валевский обещал мне оказать всемерное содействие. И вот числа, кажется, пятнадцатого того же ноября месяца, он, прихватив с собою слугу своего англичанина, отлично боксировавшего, подкараулил генерала Володкевича, поздно ночью выходившего из особняка мадам Вобан. Генерала порядком поколотили, а портфель был доставлен мне.

На следующий день граф Михай спросил у меня: «Ну, что, она и в самом деле вам изменяет?» Я отвечал, что граф был, видимо, прав – искомые записочки обнаружен не были. «Ну, вот видите» – отвечал Валевский, а потом шутливо осклабился: «Может, теперь поколотить князя Понятовского? Имейте в виду: я готов».

Вообще, мне кажется, Валевский каким-то образом догадывался о двойном характере деятельности моей в герцогстве, но никаких подтверждений на сей счёт у меня не было и нет.

Подробнейшим образом изучив портфель генерала Володкевича, я скоро убедился, что содержимое его имеет для нас просто неоценимое значение.

Оказывается, сей Володкевич, получая задание от Понятовского (читай: императора), брал отпуск и отправлялся в Россию. В тайных своих командировках он занимался сбором сведений о топографических съёмках, данных об урожайности и возможности доставки кормов для кавалерий. Заполучить всё это император просто жаждал.

Отобрав наиболее ценные бумаги и сопроводив их своим отчётом, я отправился в Радзивиллов, а почтмейстер Гирс переправил оттуда бесценный мой пакет в Вильно, к Барклаю.

Добытые документы, конечно же. были исключительно важны, но самое главное было то, что генерала Володкевича нам более никак нельзя было выпускать из виду, и особенно быть начеку, когда тот просится в отпуск.

Декабря 4 дня 1811 года мадам Вобан получила от меня в подарок отличнейший перстенёк, украшенный настоящим бриллиантиком, но, конечно, даже и представить себе не могла, отчего это я так вдруг расщедрился. Она не догадывалось, что заслужила сей перстенёк не только потрясающими своими ласками.

А Юзефу и графа Михала я пригласил на ужин в один обнаруженный мною недавно в предместьи Варшавы совершенно потрясающий погребок, и мы отличнейше провели вечер. Между прочим, когда уже подали десерт, Юзефа моя, сохраняя совершенно невинный вид, вдруг сказала:

«Мы вот разгуливаем по ночам. А ведь тут становится опасно. Слышали, недавно ограбили и ещё поколотили при этом самого генерала Володкевича?»

При этих словах граф Михал лукаво ухмыльнулся, в моём же лице не шевельнулся буквально ни единый мускул.

Я думаю, они оба могли довольно о многом догадываться, но на самом деле какое это имеет значение?!

Глава восьмая. С марта 1811 по май 1812 года

У меня с генералом Понятовским были и свои собственные отношения. Но только их неизменно отличал сухой официальный тон. Чем это было вызвано? В точности до сих пор не знаю.

Конечно, князь Юзеф был прекрасно осведомлен, что я – доверенное лицо Боунапарте, но и это отнюдь не располагало его почему-то к особой доверенности на мой счёт.

Может, ему не нравилось, что у меня и мадам Вобан – отношения? Думаю, это не слишком его волновало. Он ведь и сам имел отношения с моею Юзефою (может, ему было неудобно?). Так что всё как будто было компенсировано.

Так или иначе, но по каким-то причинам князь не имел намерений со мною сближаться. Побаивался, что ли? Тоже не знаю. Не доверял, подозревал во мне шпиона? – возможно, но не думаю.

Понятовский ведь знал, что мне доверяет сам император Франции, и полностью доверяет. Потом, ежели он и в самом деле подозревал меня, то должен было довести своё мнение до сведения Боунапарте, и тот как-нибудь бы отреагировал, но ведь никакой реакции не последовало – выходит, и доноса не было.

Тем не менее князь Понятовский не делился со мною своими шпионскими тайнами, и в результате мне приходилось действовать окольными путями, дабы можно было вызнать хоть какие-то из его секретов.

Но я, собственно, и не пытался влезть в доверие к великому польскому военачальнику, и сам держался довольно-таки в сторонке. Мне вполне хватало того, что я узнавал от мадам Вобан, и что моя Юзефа узнавала от князя в минуты интимной близости.

Так что официальность отношений моих с военным министром герцогства и польским главнокомандующим не имела на самом деле ровно никаких отрицательных последствий.

Не исключено даже, что самая официальность эта являлась как раз тем, что было очень даже необходимо, ведь в случае сближения нашего, князь, военный божиею милостию и тончайший знаток шпионских дел, мог бы вполне догадаться, что я на самом-то деле верен вовсе не Буонапартию, а исключительно российскому императору Александру Павловичу.

Так что всё, что было, было к лучшему – я совершенно убеждён в этом.

Глава девятая. 1812 год. Месяц май

В мае 12-года барон Биньон был отставлен с поста директора бюро французского резидента в герцогстве Варшавском. При этом сей умный, но бесконечно наивный человек, хоть и дипломат, как видно, даже и не думал предполагать, что неудача его миссии напрямую прежде всего связана именно со многими моими действиями. Он считал, что едва ли не всё дело в жидах, наводнивших герцогство. Это, конечно, важный фактор, но всё же отнюдь не исключительный.

Итак, барон ничуть не догадывался и об моих кознях, и он совершил, как я уже писал выше, может быть, самую большую ошибку в своей жизни – отбывая в Париж, оставил у меня на сохранение все бумаги своего бюро, дабы я их вручил тому, кто займёт его место.

Архиепископ Прадт, назначенный на место барона, прибыл в Варшаву мая 25-го дня. Я обещал ему доставить биньоновские портфели, но так и не успел. Зато такая возможность вскоре представилась Барклаю де Толли, военному министру российской империи.

Вообще зная то недоверие, которое Боунапарте имел к духовенству, все в Варшаве были поражены таким назначением, но всё дело в том, что Прадт был агентом императора ещё в испанских делах и находился в ссоре с римским папою. Ещё в апреле месяце Прадт получил приказание следовать за императором в Дрезден, а оттуда он был отправлен в Варшаву с поручением приготовлять поляков к предстоящим военным действиям против Российской империи.

При этом, сказывают, Боуанапарте заявил с присущей ему цинической резкостию: «Вы должны понимать, что я призвал вас не для того, чтобы отправлять там церковную службу. Надобно держать в руках целое государство. И смотрите за женщинами: они имеют большое значение в стране. Доведите поляков до восторга, но не до безумия».

Ещё архиепископу дана была и письменная инструкция (он мне показывал её). Прадт должен был возбуждать и говорить полякам о военных приготовлениях, но не был уполномочен обещать им восстановление Польши. Как писал потом саркастически Биньон в своих записках, «Польша должна была сама победить Россию (!!!). Таковы были желания, намерения и инструкции, данные Наполеоном новому чрезвычайному посланнику».

Прибыв в Варшаву, Прадт поместился во дворце Станислава Потоцкого. Вообще он обнаружил вдруг и сразу пышность в образе жизни своей и открыл свой дом для всех, кто желал засвидетельствовать ему своё почтение, как представителю великого Боунапарте.

Архиепископ начал давать вечера, на которых появлялось множество дам. Полякам внове было видеть человека, имевшего веский духовный сан, окружённого красивыми молодыми слушательницами, старающимся занимать их и удовлетворять малейшие их прихоти со всею угодливостию французского придворного.

Как поляки ни любили роскошь, как ни подчинялись они охотно власти французского императора, но с трудом переносили поступки его посланника. Поляки увидели в архиепископе лишь высокомерного болтуна, и Прадт незаметно для себя сделался орудием многих из тех, о ком так презрительно отзывался. А тем. что он был исключительнейший дамский угодник, этим нельзя было не воспользоваться, и этим мы воспользовались.

Мне ясно было сразу: Прадт с легкостию упустит даже то немногое, что удалось сделать барону Биньону. Так что новая кандидатура главного координатора разведочных действий в герцогстве меня устраивала полностию.

Почти одновременно с посланником-архиепископом в Варшаву въехал и новый комендант – генерал Дютальи (полковник Сонье был смещён), но это уже по сути ничего не меняло. Шпионская битва была Боунапартием проиграна.

Да, и последнее, наконец.

Моя ненаглядная Юзефа произвела на архиепископа Прадта просто грандиозное впечатление, и это было совершенно великолепно – понял я сразу и возрадовался необычайно. Князь Михал меня полностью поддержал. Успех Юзефы был очень многообещающим.

Отныне мне можно было смело покидать территорию герцогства, что я и сделал. Доставшуюся мне канцелярию барона Биньона надо было спешно вывозить – это был не один пакет и даже не два пакета, а с десяток портфелей.

Улов был поистине богатейший! Это вскорости безоговорочно признали и Барклай и сам государь Александр Павлович.

Глава десятая. 1812 год. Первые числа июня

«Милёночек мой Янек! Я страх как по тебе соскучилась, просто изнываю вся. Поверь уж мне, родной.

Приходи ко мне сегодня вечерком, часам к девяти. Князя Юзефа к этому времени уже у меня не будет: он зван на ужин к архиепископу Прадту.

Приходи, Янечек. Никоим образом не пожалеешь. Буду ласкать тебя и нежить до полнейшего изнеможения. И никаких капризов с моей стороны более не будет.

Твоя ненаглядная В.»

Это записка ко мне от мадам Вобан, дамы прелестнейшей и своенравной.

Дата на записке не проставлена, но помню, что получил её я буквально в первых числах июня 12-го года, совсем незадолго до отбытия моего из герцогства.

Должен сказать, что мадам Вобан крайне тяжело переживала скорый мой отъезд из Варшавы. Я говорил ей, что возвращаюсь в Париж. В самом деле, не мог же я ей сказать, что собираюсь в Россию, ведь мы знали уже, что война вот-вот начнётся, и что счёт идёт буквально на считанные дни.

Хотя мадам Вобан и делила себя между мною и князем Понятовским, я уверен, что в первую очередь был ей мил именно я. Всё дело в том, что в подарках был я гораздо щедрее, да и опытность моя любовная значительно больше.

Правда, как писала мне потом моя Юзефа, мадам Вобан по моём отъезде почти сразу же утешилась и опять стала безоговорочно боготворить своего князя.

Или Юзефа наговаривала на чаровницу мадам Вобан? Нет, не думаю. Должен сказать, чем никогда в отношениях со мною Юзефа не отличалась, так это как раз ревностию. Хотя, кто знает…

Впрочем, главное совсем не это. Существенно было вот что: после отъезда моему Юзефа моя регулярно пересылала мне записочки, и в них, между, прочем, регулярно сообщила о действиях и разговорах архиепископа Прадта.

А с мадам Вобан я встретился через три года (в 1815-м), во Франции, в Мобеже, где была штаб-квартира нашего экспедиционного корпуса. Мадам Вобан находилась тогда на содержании у графа Михайлы Воронцова, командира корпуса, а я был при нём генералом для особых поручений.

Между прочим, государь назначил графа Воронцова командиром экспедиционного корпуса по представлению герцога Веллингтона. Сам же Александр Павлович не очень доверял графу, ещё со времён Тильзита.

Меня Его Величество сделал генералом для особых поручений при командующем экспедиционного корпуса, дав конфиденциальное поручение присматривать за ним.

Так что я возобновил отношения свои с мадам Вобан. Пришлось, можно сказать.

Она не мало могла поведать весьма любопытного и важного о графе Михайле Семёновиче, и таки поведала.

Государь остался мною весьма доволен, а я, в свою очередь, был доволен мадам Вобан.

Кстати, о былом своём покровителе, князе Понятовском, она в обильных разговорах со мною ни разу даже не вспомнила.

Но что-то я забежал вперёд. Возвращаюсь назад, в герцогство Варшавское.

Глава одиннадцатая. 1812 года, июня 13 дня. Побег, а точнее возвращение на круги своя

1

Я был осведомлён, что в те июньские дни Боунаппарте, бесовская энергия коего возросла просто тысячекратно, метался просто как бешеный. Из Дрездена ринулся в Познань, а оттуда помчался в Данциг, и там даже задержался – совсем не случайно, между прочим. Из Данцига полетел в Вильковитки, там подписал прокламацию «Россия увлекается злым роком», хотя злым роком увлекался он сам, и потом уже к Неману, чрез который было наведено три моста.

Но сейчас остановлюсь на Данциге – это ещё с 1810-го года был для Боунапарте крайне важный шпионский пункт.

В Данциге именно было расположено разведочное бюро Эльбского корпуса маршала Даву. Директором сего бюро был генерал Жан Рапп, одновременно назначенный и губернатором Данцига. К нему стекались сведения, добытые французскими лазутчиками в герцогстве Варшавском. Он сам засылал своих людей на территорию Российской империи. Кроме того, в Данциге под его началом гнездилась целая флотилия «корсаров», которая использовалась для разведочных целей и перехвата российских судов.

Так вот, когда Боунапарте примчался в Данциг, то генерал Рапп без обиняков заявил ему (адъютант Раппа был моим человеком и всегда своевременно сообщал мне, что происходило в данцигском бюро), что считает русскую кампанию гибельной по своим последствиям.

Император пришёл в состояние крайнего бешенства, наорал, чуть ли не влепил оплеуху, и ринулся в Вилковитки, а потом и к Неману.

От адъютанта Раппа я и узнал, что переправа начнётся в ночь с 23-го на 24-е число. А затем мне об этом же сообщила и прелестнейшая мадам Вобан, вызнавшая об сей страшной дате у покровителя своего Понятовского.

Я понял, что и мне пора возвращаться восвояси. У меня ведь накопилась масса ценнейших бумаг плюс канцелярия барона Биньона – это ведь, почитай, целый клад с сокровищами, коему вообще цены нет. Надобно было всё это без промедления доставить к государю, который ещё с апреля месяца находился в Вильне. Да дату переправы сообщить следовало. В общем, я засобирался.

Граф Михал Валевский помог уложить мне портфели с бумагами, Юзефа с горничною своею в отдельный саквояжик аккуратненько и красиво уложили мои личные вещи. Всё это лакей графа (тот самый, боксёр, что отправил в нокдаун генерала Володкевича) снёс в большую поместительную карету, и мы все отправились (прихватили крошку Изабеллу) в путешествие, к берегу Немана. Там уже нас ждал жид, державший прибрежную корчму и владевший отличнейшею лодкой с маленьким парусом. С ним я уговорился заблаговременно.

Прощание с Юзефой, графом Михалом, и дочуркой моей, было нежным, трогательным и даже, пожалуй, задушевным. Кажется, мне не хватало только прелестной мадам Вобан – я ведь и к ней привязался всем моим любвеобильным сердцем.

Переправился я совершенно благополучно. На сердце только было тревожно: я ведь знал, что еду в страшную, жесточайшую войну, от которой всех нас отделяло всего десять дней.

2

Уже июня 15-го дня был я в Виленском замке. Барклай де Толли, военный министр, командующий Первою западною армиею, принял меня, не смотря на обилие наисрочнейших дел, буквально незамедлительно. За мною тут же внесли мои сокровища – портфели с бумагами.

Барклай приступил ко мне с неотвязными расспросами, но как только узнал от меня, что переправа «Великой армии» назначена на 23-е число, тут же ринулся вон из кабинета.

Вскоре он вернулся, но не один – с ним был высочайший гость: государь Александр Павлович.

И сели мы втроём разбирать портфели. Не прошло и получаса, как Его Величество с нескрываемым восторгом отметил: «Витт, это и подлинно сокровища. И им нет цены, как и тебе».

Барклай, сухо и сдержанно, сообразно своей натуре, дал доставленным мною бумагам замечательную и профессионально необычайно точную оценку.

А затем мы продолжили разборку портфелей. Прошло часа четыре, никак не менее. Все мы страшно устали, но счастие не сходило с наших лиц.

Когда с бумагами было покончено, государь увёл меня в свой кабинет. Мы проговорили три часа кряду. Я ничего не утаил от Его Величества, в том числе и отношений моих с мадам Вобан, возлюбленной военного министра князя Юзефа Понятовского. Вообще история сия Александра Павловича страшно позабавила.

А вышел я из императорского кабинета генерал-майором (правда, бумагу о своём производстве в новый чин получил я только в октябре) и с новым назначением. На прощание государь даже облобызал меня.

Глава двенадцатая. 1812 год. С 15 по 29 июня

Первое время моя Юзефа довольно исправно мне писала, и у меня даже сохранилась каким-то образом целая связка тех её посланий; вот некоторые из них.

Июня 15-го дня 1812-го года. Варшава.

Любезный и обожаемый супруг мой!

Без тебя жизнь моя тут совсем тошна сделалась, и подвергалась бы она ещё и неминуемой опасности, ежели бы не граф Михал, верный рыцарь мой и твой преданный друг.

В Варшаве творится нечто совершенно невообразимое. Поляки здешние как будто совсем с ума посходили, или как будто напало на их всех повальное бешенство.

Уже празднуют восстановление великой и единой Польши. А при одном имени Буонапарте просто бьются в экстазе. Ей-богу. Приехал сюда старик Чарторыйский, отец царского фаворита, и, как видно, полагает на полном серьёзе, что он и есть новый польский король. Вот старый осёл, а вернее чистый FOU. Вот кошмар!

Ежели бы граф Михал не утешал меня в меру сил своих (а они у него есть), то, думаю, я бы не вынесла всего этого безумства и сама рехнулась бы.

Архиепископ же Прадт, кажется, более всего озабочен успехом своим у дамского полу. Успех же преогромный, ведь он тут представитель самого Боунапартия и, значит, ему готова отдаться буквально каждая польская дама. Представляешь? Нет, сие представить невозможно.

Вся до кончиков пальцев твоя

Юзефа.

Июня 16 дня. 1812 года. Варшава.

Ненаглядный мой Янек!

Спешу сообщить тебе, что в здешнем крае повальное умопомешательство не просто продолжается, а ещё и возрастает тысячекратно. Именно так!

Старик Чарторыйский, смехотворность коего уже бьёт все возможные пределы, избран председателем сейма и уже постановил, что все поляки, состоящие в российской службе, обязаны незамедлительно выйти из оной. Однако самое страшное то, что герцогство не только не превратилось в великую Польшу, а находится, наоборот, на грани полнейшего распада и нищеты.

Перехваленный поляками Бонапарт нас всех ограбил и пустил по миру.

Все польские войска целиком вливаются в армию Буонапарте, от нас забирают всех лошадей, последние подводы и жизненные припасы. В имениях Михала остановлены уже почти все работы. И так всюду.

Никогда герцогство не было так далеко от великой Польши, как сейчас. И именно благодаря императору Франции. Но это мало кто тут замечает. Едва ли не все ослеплены.

И я, и Михал в ужасе, и мы ещё не смеем выражать сей ужас открыто и должны делать вид, что радуемся и счастливы.

Вот так, родной мой.

Безмерно и неизменно обожающая тебя Жозефа.

Июня 16 1812 года. Варшава

Любимый муж мой!

Кошмар тут продолжается. Старик Чарторыйский заявил на одном из заседаний сейма: «Если в прежние времена всё соединялось на нашу погибель, то теперь всё помогает народному движению. Великая Польша! Что я говорю? Она уже есть!..» И в ответ раздались рукоплескания, вот что поистине ужасно.

Но долго такое невероятное ослепление, полагаю, продолжаться не может. И архиепископ Прадт на одном из своих официальных приёмов вынужден был открыто признать, что великая армия, проходя через герцогство в Россию, поглотила все запасы, которые могла найти в городах и сёлах герцогства.

Вообще, кажется, прозрение всё же наступает, хотя на Боунапартия поляки ещё чуть ли не молятся, хоть обрушившаяся на нас нищета вносит свои суровые пояснения.

Вот случай. Когда комендант Варшавы, генерал Дютальи, приказал отбирать последних лошадей у богатых жителей Варшавы, чтобы снарядить небольшой отряд для защиты города, если нападут на него русские партизаны, то княгиня Радзивилл объявила, что велит размозжить голову тому, кто осмелится войти в её конюшню. Однако до общего отрезвления, кажется, ещё очень далеко. Для этого нужна катастрофа, и она будет.

Я держусь за князя Михала, как утопающий за соломинку. У меня ведь ещё на руках наше чудное создание – крошка Изабелла.

Твоя верная, страждущая

Юзефа.

Июня 18 дня 1812 года. Варшава

Ненаглядный мой Янек!

Тут недовольство как будто начинает прорываться уже. Но поразительно: поляки никак не хотят признавать, что это Боунапарте их только ограбил и ничего не дал. И очень надеются, как видно, что в скором времени он победит русских и добавит к территориям герцогства хотя бы несколько жирных кусков. Ну, как тут не согласиться с нашим Немцовичем, как никто знавшем свой народ, который написал:

«Над миром глупость царствует. И это

Для всех столетий общая примета».

Михал по-прежнему всемерно поддерживает меня. Он самолично отвозит меня в своей карете к Прадту, когда архиепископ по окончании ежедневных вечерних приёмов призывает меня на долгие ночные беседы, длящиеся чуть ли не до рассвета.

И вот новость! Знай, что сей посланник Боунапарте, оказывается, отнюдь не в восторге ныне от своего верховного повелителя. Во всяком случае, он весьма недоволен, что император столь жестоко обескровил герцогство и тем поставил его на край бездны. «И вообще» – сказал мне буквально вчера архиепископ: «что это за государство, если у него нет армии?!». В самом деле, у герцогства отныне нет армии. Вся она растворена в воинстве Боунапарте, двинувшемся на Россию.

Так что ты уж имей в виду, родненький, что я веду с Прадтом и вполне глубокомысленные разговоры, а не только кокетничаю напропалую.

И не беспокойся, милый: Михал всегда приезжает за мною и отвозит домой.

Изабелла очень подросла и уже совсем красавица, и, кажется, ещё более стала походить на свою знаменитую бабку.

Безраздельно тебя любящая и неизменно тебе преданная

Юзефа.

Июня 19 дня 1812 года. Варшава

Любимый мой супруг!

Радость моя!

Представь себе, заходила прощаться к нам мадам Вобан. Она, кстати, возвращается в Париж, к мужу и детям. Поведала, что отбыл уже в действующую армию, к Буонапартию, и это уже «до победы» – её собственные слова.

Рассказала также, что князь Юзеф пред отправлением своим был в страшно раздражённом и даже сердитом расположении духа. Он возмущён тем обстоятельством, что дал в распоряжение императора Франции всю армию герцогства. А тот в ответ выкинул вот что.

Боунапарте поставил Понятовского командиром пятого армейского корпуса, но включил туда лишь малую часть войск герцогства (собственно, совсем небольшой отряд), рассредоточив польские войска по всей своей громадной армии. Иначе говоря, теперь польского воинства, которое князь Юзеф пестовал аж с 1807-го года, как бы и нет вовсе.

Так что обиду генерала Понятовского вполне можно понять – любой бы на его месте оскорбился, я думаю.

Не помогла даже, как поведала мадам Вобан, и графиня Тышкевич. Сия графиня – единоутробная сестра князя Понятовского. Она крутилась в Париже при дворе Боунапарте, прорвалась к самому императору, вела с ним многочасовые беседы, агитируя за своего братца и за великую Польшу. Но, как видно, не помогло. И Боунапарте растворил преднамеренно всю польскую армию (числом своим она доходила где-то до ста тысяч человек) в своей Великой армии.

А о тебе мадам Вобан, между прочим, и не вспоминала вовсе. Говорила о том, как тяжело далось ей расставание с князем Понятовским, и что она ужасно боится за его жизнь.

Да. ещё она рассказала (со слов Понятовского), что на Немане уже начали наводить мосты.

Обнимаю тебя, родной мой. Целую в лоб и всюду.

Вечно твоя

Юзефа.

Маленькое пояснение: пару раз написал мне и граф Михал Валевский. Написал очень дружески и задушевно. Но вот почему сейчас об этом я вспоминаю.

К одному из тех посланий своих он приложил записочку от мадам Вобан, и, как по всему видно, втайне от Юзефы; вот текст этой записочки:

«Обожаемый мой Янек, где бы ты ни был сей час, знай, что тоска моя по тебе неизбывна. Ужасно, до содрогания, хочется мне быть с тобою».

Подписи не было, но почерк был именно её (я признал сразу) – мадам Вобан Сам же Валевский сказал, что записочку принесла горничная одной совершенно ему неизвестной дамы, не пожелавшей пред ним раскрыть своего инкогнито.

Граф Иван Витт.

Июня 20 дня 1812 года. Варшава

Родной мой!

Кажется, нет ничего проще, чем завоевать сейчас Варшаву. Тут один генерал Дютальи, однорукий, и с ним отряд инвалидов, таких же увечных, как он сам. Вот и вся оборона столицы герцогства. И смех, и грех! И сделал всё это Боунапарте.

Архиепископ Прадт уже вполне понимает, при всём легкомыслии своём, что император его жутко подставил, но волю раздражению своему даёт лишь в моём присутствии. Я утешаю его святейшество, как могу, но истину того немыслимого безобразного положения, в коем оказалось герцогство ныне Варшавское, ведь не скроешь.

И всё же моими утешениями Прадт как будто очень даже доволен, что только способствует его откровенности со мною, что, надеюсь, тебе, единственный мой, не может не прийтись по душе.

Неизменно твоя

Юзефа

Июня 21 дня 1812 года. Варшава

Обожаемый супруг мой!

Мы все тут ужасно боимся разбоев, и они уже начались. Да и как не происходить им?! Вся армия герцогства уже на берегу Немана и готовится к переправе (как будто она начнётся завтра; так, во всяком случае, упорно поговаривают). И прекрасная наша Варшава, увы, всё более оказывается в страшном кольце мародёров.

Дрожу и за себя, и за нашу Изабеллу. Вся надежда теперь у меня на графа Михала, и он, слава Господу, не отходит от меня ни на шаг, ни днём, ни ночью.

А французского императора, судя по разговорам, которые слышу я лично, у нас уже как будто более не боготворят, как прежде. О восстановлении великой Польши уже теперь почти и не помышляют. Пелена безумия вроде бы спадает с глаз. Но надолго ли?

Хотя есть старый болван старик Чарторыйский, до сих пор твердящий, что великая Польша уже стала реальностью. Каково? И до сих пор ведь находятся придурки, которые к нему прислушиваются.

Нет, всё-таки пора трезвости ещё не пришла на эту несчастную землю. Вот если русским удастся вдруг разбить Боунапартия, опьянение поляков уж точно улетучится вмиг.

Тоскующая без тебя безмерно,

Верная твоя

Юзефа.

Июня 22-го дня 1812-го года. Варшава

Янек! Любимый супруг мой!

Спешу сообщить тебе, что резко участившиеся грабежи, и невозможность содержать в нынешних обстоятельствах наш дом в предместье Варшавы, вынуждают нас принять приглашение Марии Валевской и её мужа погостить у них в имении. Сейчас едем (я, Изабелла и граф Михал).

Здесь всё довольно безотрадно. Местные аристократки, впадавшие совсем недавно в истерику от одного имени французского императора, теперь озлились, и, не скрываясь, кричат, что у Польши злодей забрал польских мальчиков. Между прочим, на сей раз они правы, хотя вопли их и возникают со значительным опозданием. Ты согласен со мною, дорогой?

Однако некоторые безумцы тут ещё всё же надеются, что Боунапарте, коего по-прежнему почитают непобедимым, разобьёт скоро наголову русских, и тогда вместо герцогства Варшавского таки возникнет великая Польша.

Сие есть безумие, сильно перемешанное с самым настоящим идиотизмом. Но имей уж в виду, что такие люди остались покамест, и они, как и прежде, бьются, орут буквально с пеною у рта.

Да, милый, не слышно ли чего от управляющего моими российскими поместьями? Не получал ли ты сей счёт писем каких? Если сообщения есть, то ты уж непременно уведомь меня.

Неизменно и только твоя,

Целиком и безраздельно.

Мысленно целую тебя, Янек,

сладко и бесконечно долго.

Юзефа.

Июня 24 дня 1812 года. Поместье «Валевицы»

Обожаемый мой супруг!

Дражайший моя Янек!

Мы уже, слава Господу, гостим в Валевицах, у Валевских. Спокойствие полнейшее. Изабелла наша целыми днями резвится в парке. Хозяева принимают всех нас троих отменно.

Михал проводит целые часы со своим старшим братцем, а я – с Марией. И все довольны. А по вечерам, уложив Изабеллу, остаюсь я с Михалом, и говорю с ним о тебе с превеликим наслаждением.

Между прочим, Михал ставит тебя необыкновенно высоко. Он уверен, что ты скоро поднимешься во мнении российского императора ещё выше.

Да, хотя мы удалились из Варшавы, вместе с тем от мира отнюдь не отрезаны.

Имеется уже доподлинное известие, и абсолютно точное: идёт уже переправа Великой армии через Неман. Сие означает, любимый мой: война началась. И первыми, между прочим, переправились 300 поляков 13-го полка.

13-й полк – это плохое предзнаменование. Не так ли, родной?

Передаю тебе большой и дружественный поклон от графа Михала. Я так благодарна ему за заботу обо мне и об Изабелле. Времена-то страшные настают.

Преданная и тоскующая

Юзефа.

Июня 25 дня 1812 года.

Поместье «Валевицы»

Родной мой, любимый, обожаемый!

Великая армия переправилась через Неман и спешно направляется к Вильне – можно сказать, бегом. Как говорят, Боунапартовой махине не оказывается ни малейшего сопротивления. Ну, и какое можно оказать сопротивление этой армаде?! Говорить тут не о чём.

Я очень надеюсь, обожаемый мой Янек, что ты не останешься в Вильне и вовремя покинешь её в составе свиты государя. Успокой меня как можно скорее на сей счёт.

Ты никоим образом не должен там попасться ни французам, ни полякам – повесят тут же. Ты же понимаешь, повсеместно известно уже, что ты сбежал, прихватив с собою наисекретнейшие бумаги. Заклинаю: будь осторожен! Хотя бы ради нашей крошки Изабеллы.

Напиши мне непременно и не откладывая: мы все тут страшно волнуемся за тебя, и более всего я, и граф Михал.

Между прочим, Мария Валевская с возмущением поведала мне, что в варшавском обществе наиболее рьяные последовательницы злодея Боунапарте рассказывают и пересказывают разного рода отвратительную чушь о том удивительном, чудеснейшем союзе, что связывает тебя и меня с графом Михалом.

Но нам ли бояться злопыхателей?! Мы будем выше этого. Не так ли, любимый мой?

Неизменно и бесконечно

верная тебе

Юзефа Валевская-Витт

Пояснение:

Почти вслед за сим письмом моей Юзефы я получил совсем кратенькую, но зато чрезвычайно любезную записку от графа Михала Валевского, к коей безо всяких объяснений была приложена ещё более сжатая записка от мадам Вобан, обращённая лично ко мне:

«Дорогой и нежно любимый Ян.

Только что из послания князя Юзефа Понятовского мне стало доподлинно известно, что императором Франции подписан указ о твоей поимке и повешении.

Береги себя, родной: ты мне нужен живой и невредимый.

Вечно твоя…».

Подписи не было, но я тут же узнал незабываемый почерк очаровательницы мадам Вобан.

гр. Иван Витт.

Июня 27 дня 1812 года.

Поместье «Валевицы»

Родной Мой Янек!

Неужели всё кончено? Здесь упорно говорят, что Великая армия находится уже на самых подступах к Вильне. И, как видно, столицу княжества литовского никто оборонять не собирается. Как я понимаю, русские уже оставили город. Вот я думаю, да гадаю: где же ты сейчас, любимый?

Что касается Боунапарте и полчищ, собранных им, то, судя по всему, происходит ничто иное, как просто самый настоящий бег без препятствий, совершаемый бесчисленным боунапартовым воинством. Бег вперёд и надолго. Увы, но так, хотя мне сейчас очень хотелось бы оказаться не правой.

Князь Михал довольно-таки спокоен, хоть и утешает меня весьма исправно и якобы даже с дрожью в голосе. Но я-то понимаю, что покамест тревожиться ему ведь особенно и не с чего, ведь все его обширные поместья расположены тут, в герцогстве Варшавском, тогда как всё, что оставил мне отец мой, генерал-поручик Каспер Любомирский, находится, как ты знаешь, исключительно в пределах российской империи.

Вот я и дрожу беспрестанно за себя и за крошку Изабеллу, и с каждым днём – по мере продвижения Великой армии – всё более.

Хоть бы Господь помог российскому императору одолеть страшного корсиканского злодея! Иначе… О! не хочу даже думать об этом.

Знаешь, милый, ужасно не хочется быть несчастной и сделать ещё несчастной нашу дочурку.

Страстно любящая

и безмерно страждущая

твоя

Юзефа.

Июня 29 дня 1812 года. Варшава

Обожаемый супруг мой!

Гощенье наше в чудных «Валевицах» закончилось, и мы опять в Варшаве.

Тут теперь всё шумно, буйно, голосисто и весело. Даже мародёры вдруг притихли как будто. Все радуются (и как ещё радуются!) победам Буонапарте.

Взятие Вильны вызвало просто бурю восторга; я бы даже сказала, что неслыханную бурю. Во всяком случае я ничего подобного даже не ожидала, хотя думала, что понимаю поляков, ибо сама ведь к ним принадлежу. Однако степень их экзальтированности и тяга к постоянным самообольщениям превзошли все возможные пределы. Истинно так, любимый.

Старик Чарторыйский опять воспрянул духом. Он везде, где только можно, произносит речи в том духе, что территории великого княжества литовского целиком должны влиться в герцогство Варшавское, способствуя тем образованию великой Польши.

Но, конечно, совершенно особо ждут тут все взятия Москвы. Представь себе: на первопрестольную столицу здесь тоже зарятся, и как ещё!

Может, втайне кто думает иначе (как я и Михал), но публично Варшава бьётся в экстазе, и сие до боли грустно мне. Мне, пожалуй, даже ещё и стыдно за всё, что я вижу в эти дни.

В общем, настроение не улучшается, отнюдь. Одно утешение у меня – наша дочурка и ещё заботы, коими неизменно окружает меня и её граф Михал.

Родной, не можешь ли ты каким-либо образом узнать, как там в моих имениях? Нет ли возможности снестись с управляющим?

Есть будто бы случаи и пожаров и грабежей. Говорят, теперь по всей России стало неспокойно. Мужичкам лишь бы побунтовать: они за любой повод готовы ухватиться, а корсиканский злодей – это ведь очень даже повод!

Я волнуюсь и боюсь при этом не только за себя, но прежде всего за нашу крошку Изабеллу, за будущее малютки, за её благосостояние.

Страшная война, очень страшная война началась, сие несомненно, но хотя бы ради нашей крошки разузнай, милый, при случае, что там сейчас творится в моих имениях. Ладно, любимый?

А я, как и прежде, буду аккуратненько сообщать тебе все наши варшавские новости.

Да, поклон тебе от графа Михала. Он вспоминает о тебе с неизменною симпатией и много хорошего рассказывает о тебе нашей Изабелле.

Мысленно обнимаю тебя, родной.

Твоя верная

Юзефа

P.S.

Любимый, береги себя и не забывай нас.

Тринадцатая, и последняя. Июня 15 дня 1812 года. Вильна

Возвращаясь к нежданному моему появлению в июне 12-го года в Виленском замке, хочу заметить, что оно произвело эффект, который, на мой взгляд, практически просто не поддаётся никакому описанию. Но всё же попробую сейчас по мере скромных сил своих восстановить происшедшее тогда.

То, что Барклай де Толли незамедлительно принял «дезертира» Витта, – это был первый удар молнии. Все ведь ещё прекрасно помнили, как полковой гвардейский суд офицерской чести в 1807-м году требовал меня разжаловать, судить и сослать в Сибирь навечно. И только теперь, по возвращении моём, стало понятно, почему государь оставил тогда такую непонятную резолюцию, повергшую многих в ужас: «В ходатайстве отказать. Оставить полковника Ивана Витта в списках русской гвардии. Александр».

Когда Барклай сначала обнял меня, горячо поздравил с возвращением, а потом заперся со мною в кабинете своём – это был второй громогласный удар молнии. Ещё более мощный. Гораздо более мощный, чем первый.

Обитатели замка задрожали. Говорю сие фигурально, конечно, но внутренняя дрожь пробрала едва ли не всех. Никто ничего подобного не ожидал, ибо репутация изменника всё ещё сопровождала меня.

А когда военный министр выскочил из своего кабинета и буквально ринулся вдруг, презрев совершенно всякую свою начальническую степенность, за самим государем – это уже был удар непередаваемой силы. Кажется, он просто добил и так уже вконец изумлённых обитателей Виленского замка. Но ведь это было ещё далеко не всё. Главный гром был впереди.

Александр Павлович, переговорив какое-то время со мною и с Барклаем, затем взял меня за руку и увёл к себе в кабинет, и мы провели вместе кряду не один час, беседуя и разбирая бумаги.

Представляю, каково было провести эти томительные часы ожидания обитателям замка, не понимавшим, что вообще происходит, ведь меня не только не арестовали, а прямо молниеносно приняли, и даже высочайше удостоили многочасовой беседы, что было за пределом того, что могли вообразить себе придворные и военные чиновники.

И тут уже казалось, что своды замка просто рухнут сейчас от неимоверного сотрясения нервов придворных, флигель-адъютантов, генерал-адъютантов и всякой ещё военной шушеры.

И особливо вне себя, как мне думается, был всезнающий директор Высшей воинской полиции и величайший проныра, военный советник Яков Иванович де Санглен (в ту пору очень даже большой человек, ибо пользовался совершенно особым доверием государя).

Он был изумлён происходившим в стенах Виленского замка едва ли не более всех, и, конечно, ему не терпелось узнать поскорее, о чём же именно я поведал государю и Барклаю, и что заставило государя провести со мною несколько часов. Несомненно, это было связано с безопасностию Российской империи, и, значит, заслуживало самого пристального внимания военного советника.

Как видно, де Санглен, наисообразительнейший гасконец, уже постигал, что моя беседа с Александром Павловичем напрямую касалась его, Санглена, интересов, как директора Высшей воинской полиции, постигал, что, как видно, я поведал нечто такое, чего он, Санглен, ещё не знает, хотя и должен, видимо, знать.

Санглен ведь был прекрасно осведомлён, что я – доверенное лицо Боунапарте в герцогстве Варшавском, и вот я тут, в Вильне, и беседую с российским военным министром и с российским императором. Так что крайнее нетерпение нетерпеливого гасконца можно понять, я думаю.

Но доволен происходящим де Санглен явно не был, и не мог быть доволен, и понятно почему: я ведь совершенно неожиданно и буквально враз стал вдруг резко обходить его, как знатока шпионских тайн. И значит, влияние моё на государя стало превосходить его, Санглена, влияние, что, конечно, не могло его обрадовать, зато насторожило, смутило, раздосадовало и даже расстроило.

В общем, моим нежданным появлением в замке военный советник был более чем взволнован, как удалось мне заметить, что было видно буквально невооружённым глазом. Но хватит пока о Санглене.

Меня самого Его Величество тоже вдруг сильно поразил, если не потряс совсем, и вот каким образом это произошло.

Когда наша многочасовая беседа была уже во многом как будто завершена, Александр Павлович вдруг спросил меня, обрушив на мою скромную особу целый каскад вопросов, которые могли смутить кого угодно:

«Кстати, Витт, а как тебе мадам Вобан? Ты остался доволен ею? Правда, ведь хороша? Правда, ведь прелесть? Но как тебе только удалось похитить её у генерала Понятовского, нашего заклятого недруга?! С твоей стороны это было настоящее завоевание, своего рода военный подвиг!»

Я совершенно онемел и застыл на манер статуи, так и не придумав, что же мне следует отвечать императору и как реагировать на сделанную Его Величеством похвалу об моём любовном приключении с мадам Вобан как «военном подвиге».

Я так и не постигаю до сих пор, откуда государь узнал про мадам Вобан и про мои приватные отношения с нею.

Может, Александр Павлович всё ещё состоял в переписке с моею супружницею Юзефою, и это она ему сообщила обо мне и мадам Вобан?! Не знаю. Может быть.

Не исключено и то, что наш император узнал про мадам Вобан, когда попросил (и может быть, того же Санглена) собрать для него сведения о военном министре герцогства Варшавского генерале Понятовском. Или каким-то непостижимым образом он знал её лично?

На самом деле, всё может быть, даже и то, что Александр Павлович сам когда-то был в связи с мадам Вобан. Ибо с кем он только не был в связи?! Он ведь тут был совершенно неутомим.

Задав мне свой крайне неожиданный вопрос, и не дождавшись ответа, государь вышел из своего кабинета с совершенно сияющим, счастливым лицом, что выглядело крайне необычным в той наитревожнейшей предвоенной обстановке (собственно, кампания Боунапарте уже началась). А ведь для сияния такого на прекрасном императорском лице были все основания, я думаю.

В самом деле, я сообщил Его Величеству и Барклаю не что-нибудь, а даты и маршруты вторжения Великой армии, указал основные места переправы через Неман, и представил списки завербованных шпионов на нашей стороне, а также представил письмо самого Боунапарте, из которого ясно было, что устроенный нами Дрисский лагерь он превратит в самую настоящую ловушку, которая погубит всю нашу армию. И это заключалось лишь в самой малой части доставленных мною весьма обширных сокровищ, ждавших ещё своего самого досконального обследования.

В общем, произошедшая в Виленском замке июня 15-го дня сценка была истинно ошеломительная (можно сказать, это было своего рода весьма сильное землетрясение в российском военно-придворном мире) – изменник и дезертир, коего требовали предать суду чести, оказывался на самом-то деле самым настоящим героем, который обвёл вокруг пальца самого Боунапарте.

Александр Павлович мигом уловил и отличнейшим образом оценил впечатление, произведённое моим появлением в Виленским замке. Его Величество лукаво мне с полнейшим пониманием подмигнул, и даже несколько раз, между прочим.

По моему разумению, подмигивание сие не иначе как означало следующее: вижу, вижу, любезнейший, что происходит; ну, и отлично, что удивил их всех – будут знать теперь, как таких молодцов, как ты, в предательстве обвинять, не знаючи на самом деле ничего, и имея в запасе одно недоброжелательство.

Думаю, что я верно распознал наивыразительнейшую мимику прекрасного государева лика, когда мы вышли из императорского кабинета, и тогдашние обитатели замка тут же сбежались глазеть на нас.

А вот Барклай-то был ничуть не изумлён и как-то торжественно серьёзен. Впрочем, как всегда: нет, всё-таки гораздо более, чем обычно, и даже понятно почему серьозность физиономии военного министра вдруг увеличилась, и морщинки раздумий сильнее и резче стали бороздить его чело.

Без всякого сомнения, Михаил Богданович уже готовился к скрупулезнейшему и одновременно чрезвычайно быстрому (французы-то уже были на носу, можно сказать), но совсем не скоропалительному изучению привезённых мною портфелей французской разведочной службы.

Он, кстати, подошёл ко мне, и внятно и даже, пожалуй, что и громко шепнул: «Господин полковник, вы не только оправдали все мои ожидания, но ещё и намного превзошли их все. Я в истинном восхищении и подлинно горжусь вами».

Те, кто услышали слова военного министра, выглядели как будто совершенно потерянными, поникшими, обескураженными, и это понятно: таких слов от столь скупого на похвалу и вообще малословоохотливого Барклая никто не ожидал. Было удивительно и то, что он сказал это вдруг по-русски – с языком этим он был не в ладах и обычно старался им не пользоваться.

Я, признаюсь, несколько расстроился, когда понял, что кое-кто в Виленском замке понял, что именно мне шепнул Барклай: ясно было, что опять теперь начнутся направленные против меня разного рода мерзкие интриги. Увы, так всё и было: сплошные интриги опять окружили меня плотнейшим кольцом.

И, пожалуй, едва ли не самым первым из опешивших и озлившихся был военный советник Яков де Санглен, напрямую – как директор Высшей воинской полиции – подчинявшийся Барклаю – как военному министру и командующему Первой западной армией – и особо ещё государю, как исполнитель его приватных поручений, в том числе и шпионских.

С другой стороны, ко всем этим интригам был я вполне уже готов, ибо ясно отдавал себе отчёт, что их неизбежно должно породить уже самое появление моё в Виленском замке, а также тот почёт, с коим сразу же приняли меня командующий и министр Барклай де Толли, обычно сухой, строгий и редко проявлявший чувствования свои, и сам государь Александр Павлович, отнюдь не пожелавший скрывать своей радости при выходе нашем из своего кабинета.

До занятия Виленского замка императором Франции оставалось чуть более десяти дней, правда, об этом знали покамест только я, Барклай, да наш государь.

Позднейшее авторское послесловие графа Ивана Осиповича Витта к собственноручным запискам

Виленский замок я покинул в составе государевой свиты. Произошло это ровнёхонько через десять дней после прибытия моего в Вильну, а именно июня 25 дня 1812 года. Я, между прочим, ещё успел принять участие в знаменитом, даже историческом, бале в имении «Закрет», состоявшемся июня 23 дня. После этого бала, собственно, и началось наше запланированное бегство.

Сей бал в «Закрете» чуть ведь не перевернул весь ход истории российской.

Злодей Боунапарте придумал совершенно диавольский план, в соответствии с коим во время бала крыша танцевального павильона должна была обрушиться и погрести под собою и российского императора, и Барклая, и весь цвет нашей армии.

Я не знал точно о подробностях сего умысла, но знал, что точно готовится что-то чудовищное, и даже слышал, как вдруг в одной бесед посланника Прадта со мною пару раз промелькнули слова «Закрет» и «покушение».

Я поведал обо всём этом военному советнику де Санглену, а он уже предпринял, как директор Высшей воинской полиции, надлежащие меры, и смог умело предотвратить ужасную катастрофу, правда, все лавры спасителя государя, военного министра и отечества полностию приписав при этом одному себе.

Ну, да бог с ним, с Сангленом! Самое главное, что Его Величество и Барклай по окончании сего чудовищного бала остались целёхоньки.

Итак, после бала, столь счастливо для нас всех окончившегося, Первая Западная армия Барклая стала двигаться в направлении Свенцян, однако, должен сказать, мне с нею было совсем не по пути, и вот по какой причине.

Всё дело в том, что я направлялся в Малороссию, имея при себе устные инструкции Александра Павловича и письменные указания Барклая. Однако же я отнюдь не сразу покинул государеву свиту, и на то были совсем немаловажные обстоятельства, а пожалуй что и очень даже важные обстоятельства.

А Боунапарте тем временем почти что и без боя занял Вильну, и целых пятнадцать дней имел пребывание своё в Виленском замке, занимая, между прочим. те же апартаменты, что и наш государь.

Местные встречали императора Франции как истинного своего освободителя. Радовались несказанно, и дабы подкрепить свой восторг делом, начали образовывать литовские полки для включения их в состав Великой армии. И включили ведь – на свою собственную погибель! Но тогда, конечно, все они свято верили в победу Боанапарте, оттого так легко и пошли на измену. Правда, некоторые вельможи, не желавшие иметь никаких дел с корсиканцем и его разбойниками, загодя покинули виленский край.

Что касается нас, то, выйдя на Свенцянское направление, Первая Западная армия Барклая заняла заранее приуготовленный Дрисский лагерь. Это было как раз то, о чём только смел мечтать Буонапарте.

В сём лагере корсиканский злодей просто уничтожил бы всю нашу Первую западную армию, перемолотил бы её всю. Она оказывалась как бы в мешке, отданная на полное истребление жестокого, безжалостного противника. Выбраться не смог бы никто.

Оставаться в Дриссах было для нас смерти подобно. Но так полагали далеко не все с нашей стороны. Потому-то до поры, до времени я оставался ещё при государе, ибо никак не мог покинуть Его Величество в такой наитревожнейший исторический момент, в полном смысле слова переломный для всех нас, для подданных российской империи.

Погибнем мы или возродимся для борьбы со злодеем – это должно было стать ясно именно тогда.

Был собран совет, на коем решалось: оставаться ли нам в Дриссах в ожидании Буонапартия, в соответствии с первоначальным планом, или же уходить.

Я выступил на том совете с сообщением, представил письмо Буонапарте, в коем прямо говорилось, что ежели русские задержатся в Дриссах, то этим себе устроят гибельную западню, из коей им уже никак не выбраться.

Меня поддержали военный министр Барклай, военный советник де Санглен, и в итоге сам государь Александр Павлович, хотя вначале Его Величество колебался, ибо наиболее ретивые в его окружении стояли на том, что надо дать Буонапартию тут же генеральное сражение.

В общем, на совете было принято решение оставить Дриссы и уходить далее, двигаясь в направлении Смоленска.

Только после этого я мог позволить себе приступить к новому своему назначению.

Мне поручалось отправиться в Киевскую и Подольскую губернии, сформировать там четыре казачьих полка и затем принять над ними командование.

Была образована казачья бригада, принявшая затем под моим началом участие в Заграничном походе и побывавшая в самой гуще многих тяжелейших боёв и вышедшая из них со славою.

За Каннбах я получил орден Святой Анны первой степени и прусский орден Красного орла, а за Лейпциг – шведский орден Военного меча. За всю кампанию в целом был удостоен я прусского ордена «pour le mèrite». За сражение же при Люцене мне было объявлено – что, конечно, особенно ценно – Высочайшее благоволение.

Однако всё сие происходило уже в 13–14 годах. А покамест возвратимся-ка в страшный, непонятный июнь 12 года, суливший явные беды и оставлявший мало радужных надежд.

Помимо задачи сформировать казачьи полки, было ещё государем дано мне и тайное предписание, причём весьма немаловажное: полностию раскрыть и подвергнуть аресту всех лазутчиков Боунапарте, в изобилии и довольно-таки умело рассыпанных в то время по Малороссии, и особливо по родной для моего сердца Подолии (знаю, что маршал Ней предлагал даже поднять на Малороссии восстание).

Все высочайше поставленные предо мною задачи – и явные, и тайные – были полностию выполнены. Казачьи полки были сформированы, а все без исключения французские лазутчики были изобличены, посажены под тюремный замок, основательно по нескольку раз допрошены, а потом уже и высланы в Сибирь.

Тогда – по формировании казачьих полков и изобличении французских лазутчиков – российским императором, собственно, и были подписаны бумаги о производстве моём в генерал-майоры, хотя на словах Его Величество с нескрываемым воодушевлением поздравил меня с новым чином ещё июня 15 дня в Виленском замке, сразу же как только понял, что именно за бумаги доставил я из герцогства Варшавского.

Любопытно, что именно находясь в 1808 году в Подольской губернии (там у меня не только обширные поместья, но и целый городок – Тульчин), я как раз и бежал в Вену, имея на то изустные распоряжения государя (они касались прежде всего того, как и с какой целию попасть мне в окружение императора Франции).

Теперь я возвращался туда же, в Подольскую губернию, на благословенную, родную для меня Подолию, имея при себе новые распоряжения императора Александра Павловича и указания военного министра Барклая де Толли – для отыскания и искоренения врагов России.

И, кстати, ещё держал я при себе один списочек, счастливо отысканный мною среди бумаг барона Биньона – в нём были отмечены имена и местоположение лазутчиков Буонапарте, действовавших на Подолии. И списочек сей не просто очень даже пригодился – он буквально спас меня, да, по сути, и не только меня.

Иван де Витт,

граф, генерал от кавалерии

мая 18 дня 1837 года

имение «Верхняя Ореанда»

Приложение: краткое, но необходимое добавление к запискам моим

Уже в те предвоенные и военные годы на меня все, в первую очередь, смотрели, как на отпрыска великой, ни с кем не сравнимой Софии Потоцкой-Витт, и ожидали чего-то, хотя бы отдалённо напоминающего деяния знаменитой моей матери, которая могла совершать и совершала поистине невозможное.

Ну, я и пытался по мере сил своих не омрачить возлагавшихся на меня ожиданий.

Дабы было понятно, чего же всё-таки ожидали от меня в рубежные, страшные 1811–1812 годы, думаю, необходимо сказать хотя бы несколько слов о личности и об судьбе матери моей, так и не удостоившейся (и это уже чистая несправедливость) достославного жизнеописания своего.

Всем, кажется, известно, что Польша была присоединена к российской империи в царствование Екатерины Великой. Но далеко не все уже помнят, что сие присоединение фактически является прямою заслугою Софии Потоцкой (впрочем, тогда она ещё была графинею Витт, а точнее, была просто мадам Витт, ибо графское достоинство отец мой получил впоследствии и чрез князя Григория Потёмкина).

Дело в том, что исключительно ради неё, исполняя настоятельное пожелание Софии, Станислав Феликс Потоцкий (он был просто бешено влюблён в мою матушку) подписал акт конфедерации, что означало передел границ Польши, отказ от конституции и ввод туда русских войск.

Итак, пошёл на сей шаг Потоцкий ради Софии. Она же действовала по поручению светлейшего князя Григория Потёмкина, как его дипломатический агент и его возлюбленная. Светлейший, правда, уже преставился, совершенно нежданно для всех. Но матушка моя продолжала начатое им дело по обольщению магната Потоцкого и по отданию Польши под скипетр Российской империи.

Однако начну всё по порядку. Но предупреждаю: неожиданностей будет немало. Судьба феноменальной российской шпионши имеет множество совершенно потрясающих поворотов и изгибов.

* * *

В одном из занюханных константинопольских трактиров секретарь польского посольства приобрёл себе за сущие гроши чудную тринадцатилетнюю гречаночку Софию Глявоне (впрочем, это фамилия её тётки, у которой девочка жила; фамилия же матери Софии была иная – Челиче), а затем выгодно перепродал её польскому посланнику Каролю Лясопольскому. Тот и вывез новокупленную рабыню свою в Польшу.

Маленькая оговорка. Вместе с тринадцатилетней Софией в Константинополе была приобретена и её старшая сестра Мария, пятнадцати лет. Обе девочки были проданы за одну общую сумму. Их обоих перекупил польский посланник. Обоих вывез.

Софию и Марию выгрузили на берег вместе с другим имуществом королевского посла в Каменец-Подольской пограничной крепости. Тут-то Софию и заприметил и без памяти влюбился сын коменданта крепости майор Осип Витт, будущий отец мой.

Он вывалил перед посланником целую кучу золота и приобрёл гречаночку. Кароль Лясопольский, как видно, полагал, что он заключил с секретарём своего посольства очень выгодную сделку, но по прошествии лет посланник понял, что очень сильно продешевил.

София отказалась стать наложницею майора Витта, и тогда он сделал ей предложение. Они поженились. Венчание состоялось июня 17 дня 1779 года.

Мать Витта, бабка моя, не выдержала: её хватил апоплексический удар, и она скончалась.

Молодые справили медовый месяц в Париже, и София Витт произвела там огромный фурор, в первый, но не в последний раз.

Когда они вернулись в Каменец-Подольск, умер мой дед. Комендантом крепости стал мой отец. Пока Осип Витт осваивался со своими комендантскими обязанностями, матушка стала разъезжать, дабы развеяться. Тяжело, муторно было ей в Каменец-Подольске.

И вот оказалась графиня Витт под Хотином, при командующем русскими войсками Салтыкове. Тот прекратил военные действия и занят был только матушкой моей. Пушки молчали, что вызвало страшный гнев князя Григория Потёмкина. И тогда Салтыков отправил в лагерь светлейшего прекрасного и неотразимого посла, и заслужил полнейшее прощение. Но посол назад не вернулся – графиня Витт осталась у Потёмкина. Не вернулась она и в Каменец-Подольск, за что светлейший выплачивал коменданту солидную пеню.

А матушке моей светлейший подарил греческую деревушку Массандра, а также имения в Симеизе и Мисхоре. И не пожалел об этом. Он, величайший ценитель любви, в полной мере оценил, что за райское яблочко ему досталось.

Но светлейший князь думал не только о собственных удовольствиях. Распознав в Софии Витт великий дар завоёвывать сердца, он отправил её в Варшаву, где она и свела с ума Станислава Феликса Потоцкого, бывшего до того яростнейшим защитником интересов независимой Польши.

Да, это была великая победа, о которой даже нельзя было и мечтать. Но это было только начало.

Потоцкий ринулся на поиски графини Витт, и нашёл её в потёмкинском лагере под Очаковом. Там и возник план грандиознейшей сделки.

Светлейший согласился отдать Потоцкому мою матушку, но только ценою Польши. И Потоцкий подписал акт конфедерации, забрал с собою графиню Витт. Но в Варшаву возвращаться нельзя было: там уже Потоцкого прокляли, как изменника. Но зато граф Потоцкий заполучил наконец-то мою матушку.

Светлейший князь призвал пред очи свои коменданта Витта. И, как рассказывала со смехом моя матушка, произнёс целую речь: «Слушай, Витт! Ты только-то худородный польский генералишко, комендант завалящей крепостишки. Переходи в нашу службу. Я назначаю тебя обер-комендантом града Херсон, оклад ставлю шесть тысяч рубликов. И из царской казны даю тебе два миллиона злотых. Да, ты не слышался. Два миллиона, не меньше. И ещё испрашиваю у приятеля моего, австрийского императора, дабы он даровал тебе графское достоинство. И не сумневайся: он мне не откажет. Но только отныне ты должен просто забыть, как зовут жену твою и где она пребывает и будет пребывать. Она – королева, и не тебе чета».

Ясное дело, Витт согласился, и не раздумывая.

Поселились молодые (матушка моя и граф Станислав-Феликс) в Тульчине, полностью принадлежавшем Потоцкому, а потом жили в Гамбурге. Когда умерла официальная жена его, Юзефина, Станислав Феликс и София смогли обвенчаться. И стала матушка моя одной из богатейших женщин российской империи. Её потом безобразно ограбил брат мой Мечислав Потоцкий, украв все её драгоценности. Но после Софии Потоцкой-Витт, кроме дворцов и поместий, осталось ещё шестьдесят миллионов рублей, никак не менее.

Она родила Станиславу Феликсу пятерых детей (трёх сыновей и двух дочек), но вот задача – неизвестно от кого они: от законного супруга или от сына его Феликса (некоторые называют его Юрием), с которым у Софии Витт возникла страстная любовь.

И принадлежала моя матушка и отцу и сыну Потоцким (и я по стопам матушки пошёл; разумею Юзефу мою и себя с графом Михалом Валевским).

Чуть ли не это, как поговаривали, и свело Станислава Феликса в могилу. Правда, потом София отослала прочь Феликса (Юрия) Потоцкого, ибо тот оказался неисправимым картёжным игроком, но Потоцкий-папа уже помер.

Правда, насколько Станислав Феликс был законным супругом моей матушки – это ещё вопрос, и даже очень большой вопрос. Оставался ведь ещё жив отец мой, граф Осип Витт. Правда, от него откупился ещё светлейший князь Григорий Потёмкин, заплатив два миллиона и взяв на русскую службу (сделал комендантом Херсона). Но развода ведь всё-таки не было.

Между прочим, когда Станислав-Феликс помер, то семеро детей его от первого брака затеяли процесс, оспаривая законность второго брака отца своего, ведь отец мой, граф Осип Витт, был ещё жив (он умер в 1814 году – София Витт пережила его на восемь лет) и не разведён, когда матушка обвенчалась с графом Потоцким.

Однако пасынки матушки моей так и не смогли выиграть процесс. Сказывают, всё дело объясняется романом её с государем Александром Павловичем, не сумевшем и не пожелавшем уклониться от волшебных, потрясающих чар графини Софии Потоцкой-Витт.

В общем, по некоторым весьма упорным слухам, это именно Его Величество не допустил, чтобы второй брак её был признан незаконным.

И в результате матушка моя была включена вместе с семью пасынками своими в число наследников графа Станислава-Феликса Потоцкого. И тут заслуга не только государя, но и государственного секретаря Михайлы Сперанского. И сей неподкупный не смог устоять пред чарами матушки моей.

По разделу имущества ей досталась Умань. Именно там супруг её в последние годы жизни своей успел возвести в честь её роскошнейший парк (не парк, а целая поэма о любви!), названный им Софиевка. Парк был подарен моей матушке ко дню именин в мае 1802 года.

Там было всё, что только можно было пожелать и представить себе: зеркальные озёра, водопады, подземная река Ахеронт, дивные заморские растения. Парк украшали скалы (Левкадская, Тарпейская), гроты (Венеры, Орешек, Страха и сомнений, Калипсо), павильоны (Флоры и Розовый), Остров Любви. Были там виртуознейше устроены и Долина гигантов и Элизейские поля.

В целом это была грандиозная, потрясающая, небывалая иллюстрация к великой «Одиссее» грека Гомера. И это был её, моей матушки, Версаль, и он был оставлен ей по праву, по закону, а вернее, благодаря милости государя Александра Павловича, не допустившего, дабы матушка моя была лишена Умани и Софиевки.

Это был её Версаль, а она была его подлинная королева, ежели не богиня. Между прочим, матушка рассказывала мне, что у светлейшего князя Потёмкина был прожект отвоевать у турок Константинополь и сделать её византийскою царицею.

Что касается вопроса о вмешательстве российского императора в упомянутый судебный процесс, то я крепко-накрепко убеждён в следующем.

То, что государь не допустил того, дабы второй брак матушки моей был признан незаконным, в первую очередь объясняется не амурами, не той краткой связью, что была между ним и Софией Потоцкой-Витт, а теми громадными и неоспоримыми заслугами, которые, безо всякого сомнения, имела матушка моя пред российскою короною.

И государь, конечно, прекраснейшим образом был обо всём этом осведомлён.

Более того, Его Величество самолично не раз мне говорил об этом.

Вообще Александр Павлович чрезвычайно высоко оценивал не только беспримерную красоту, необычайную страстность, но и совершенно удивительные, даже уникальные, пожалуй, шпионо-дипломатические способности графини Потоцкой-Витт.

И Государь был необычайно благодарен моей матушке за Польшу!

Ещё бы! Ежели б не София Потоцкая-Витт, неизвестно, имел ли бы он когда-нибудь возможность и право именоваться царём польским.

А ещё в 12 году, ещё до образования царства польского, до дарования полякам конституции, Его Величество уже мечтал о создании такого царства под своею эгидою, мечтал о восстановлении великой Польши, но только под скипетром российским.

Александр Павлович прямо намекал об этом мне в том достопамятном разговоре в Виленском замке, что состоялся у нас июня 15 дня 12 года.

И по окончании заграничных походов и Венского конгресса таки и было образовано царство польское, и российский император получил титул царя польского.

А началось ведь всё с того, как моя матушка соблазнила и склонила на измену графа Станислава-Феликса Потоцкого, коронного гетмана и маршала конфедерации. И тот в награду, кроме моей бесподобной и несравненной матушки, получил ещё звание российского генерал-аншефа, но, конечно, первая награда гораздо ценнее и лакомее генеральского звания.

Теперь, надеюсь, читателям сих кратких записок стало вполне понятно, почему это вдруг именно меня император Александр Павлович послал в 1808 году к самому Буонапарте, да и почему впоследствии удостаивал меня наисложнейших поручений, требовавших особых розыскных дарований?! (между прочим, Боунапарте, непобедимый до поры до времени, также знал отлично, что я сын графини Софии Потоцкой-Витт, но сие его совсем не насторожило, а ведь зря, как теперь безусловно известно)

Конечно, я вполне постигаю и признаю: то, что я предпринимал, как офицер и приближённый российского императора, никак не может быть сопоставлено с деяниями моей матушки на благо империи российской, ведь фактически это она, слабая женщина (!), завоевала Польшу! Но я по мере скромных сил своих неуклонно и неизменно шёл по её стопам и в 1830-31 годах делал всё, дабы Польша не была отторгнута от пределов российской империи.

И, кроме того, полагаю, мне удалось оказать несколько личных и при этом крайне важных услуг государю Александру Павловичу и в 1812 году, и потом, и ежели бы не его, увы, слишком ранняя и неожиданная кончина, из-за которой он не успел воспользоваться моими подробнейшими доношениями, то заговор 1825 точно бы изначально провалился, и дело никак не дошло бы до восстания, столь пагубно сказавшегося на дальнейшей судьбе Российской империи.

Да, я отнюдь не равен великой женщине Софии Потоцкой-Витт, но я весьма многим столь счастливо похожу на неё, и очень даже многому с пользою научился у неё, никогда ни на минуту не забывая, что являюсь первым её отпрыском. И не забуду этого до последнего своего часа.

граф Иван де Витт.

Августа 10 дня 1839 года.

Поместье «Верхняя Ореанда» – то самое, дар светлейшего князя Григория Потёмкина матушке моей.

Часть вторая. Мобеж. 1818, или путешествие в Брюссель

Из записок графа Ивана Витта

(выдержка из тома «Жизнь после Бонапарта»)

1

Штаб российского экспедиционного корпуса во Франции (1815–1818 годы) сначала располагался в Нанси, а потом в Мобеже.

Мобеж был тогда крохотным, но чрезвычайно тесно застроенным городком. Он был весь окружён довольно ветхими уже крепостными укреплениями, около коих обвивается река Самбра.

Собственно, Мобеж – это паршивенькая деревенька, пристроившаяся к крепости, давно уже потерявшей какое-либо военное значение.

Незадолго до первой французской революции Мобеж принадлежал каким-то канониссам, то бишь монахиням женского католического монастыря, которые по поручению аббатисы заведуют какой-нибудь частью монастырского хозяйства: уходом за больными, обучением в монастырских школах, сбором милостыни и т. д.

Так вот, какие-то неведомые мне канониссы будто бы и владели городком Мобеж. В революцию всё добро, принадлежавшее неведомым мне канониссам, разграбили. И канонисс с того времени след простыл.

Стоявший в центре Мобежа большой дом, в два этажа, с весьма обширным садом – резиденция сбежавших канонисс – занял владелец местной мясной лавки. Однако с вводом российского экспедиционного корпуса дом был отдан командующему корпусом генерал-лейтенанту Михайле Воронцову.

Я был при нём в качестве генерала для особых поручений, и потому поселился рядышком, в домишке мобежского аптекаря, препротивного, скажу я вам, старикашки, невероятная скупость коего просто выводила меня из бешенства. Кормил меня всякой дрянью, давал спитой чай, а свечи у него были такие вонючие, что меня всё время душил кашель.

Со мною у аптекаря квартировал Иван Петрович Липранди, сын мавританского испанца, жившего в Италии, а потом на ловлю чинов бросившегося в Россию. Сей Иван Петрович (а точнее Педрович) Липранди правдами и неправдами дослужился до чина подполковника Генерального штаба. Был он отчаянный забияка, дуэлянт, мастер на разного рода каверзы, картёжный шулер. Местные жители, включая и моего аптекаря, его явно побаивались. Я же просто его терпеть не мог.

Однако граф Воронцов отчего-то этому прохвосту во всём доверял, и доверял настолько, что когда у него знаменитый парижский префект Видок, глава парижских шпионов, мушаров, как их называли, попросил у российского командования помощника для поисков заговорщиков-бонапартистов, то Воронцов ему указал именно на Липранди.

Липранди заведовал военною полициею при нашем экспедиционном корпусе. Он довольно часто отлучался в Париж (ездил как раз к вышеупомянутому Видоку), и эти отлучки были самой приятной частью нашего соседства.

Когда же Липранди оставался в Мобеже, то он всегда следил за мной, и когда я выходил из дому, то рылся в моих бумагах, отчего я всё самое ценное носил с собою. И знаю доподлинно, что Липранди доносил обо мне графу Воронцову просто регулярно. Но и я не оставался в долгу.

В своих докладных записках на имя государя Александра Павловича, я сообщал обо всех предосудительных или подозрительных действиях Михайлы Семёновича, не упуская при этом из виду и всякие пакости моего тёзки Липранди. Не исключено, что как раз по этой именно причине сей Липранди, по возвращении в Россию, был переведён в захудалый армейский полк и вскорости вынужден был выйти в отставку.

Но за Липранди и правда был грешок. Он убил на дуэли сынка почтенного мобежского лавочника (они оба волочились за одной местной красоткой). И я сообщил об этом государю, что привело потом обычно спокойного графа Воронцова в подлинное бешенство.

Однако чисто внешне отношения мои с Липранди был не просто корректные, но и дружеские. Забавно, что хозяин наш аптекарь принимал это за самую чистую монету и считал меня и Липранди за самых ближайших приятелей. Dadais, истинный dadais!

2

В первых числах октября 1818 года из Ахена, с конгресса, на котором, кстати, было решено, что российский экспедиционный корпус оставит пределы французского королевства и вернётся на родину, прибыл в Мобеж император Александр Павлович.

Остановился Его Величество в доме, который занимал граф Воронцов. Причём Александр Павлович каждый день после завтрака наведывался ко мне, и мы совершал совместный обход Мобежа, что вызывало у моего соседа (разумею, ясное дело, Липранди) просто приступы нескрываемого уже озлобления. Он меня возненавидел пуще прежнего. И я даже подумывал, что скоро быть дуэли.

Дом, который был занят графом Воронцовым, при всей своей поместительности, не имел помещения, пригодного для танцевальной залы, тем более что наш государь, помимо свиты своей, прибыл с прусским королём, принцами и множеством придворных дам. И вот что было придумано. Прямо к нижнему этажу приделали две большие палатки, богато убранные, так что в них был выход прямо из комнат.

Во время одного из балов, устроенном в этих палатках, я самолично видел, как граф Воронцов подвёл к нашему государю соседа моего Липранди и милостиво представил его Александру Павловичу. Я легко мог предположить, что именно говорил Воронцов. Конечно же, расхваливал на все лады сего Липранди и аттестовал его как величайшего ловца шпионов.

Так и оказалось. На следующее утро, во время очередной нашей прогулки по Мобежу, Александр Павлович со смехом поведал мне, что граф Воронцов и в самом деле рассказывал о Липранди всякие чудеса, как тот помогает знаменитому Видоку ловить бонапартистов.

Однако жизнь показала вскоре, кто более знает толк в бонапартистах-заговорщиках, я или Липранди.

Государь из Мобежа должен был отправиться в Валанасьен, на смотр нашего экспедиционного корпуса, а потом Его Величество собирался в Брюссель.

Между тем, знакомый мне комиссар из брюссельской полиции прислал мне срочную записку, в коей говорилось, что французский офицер Пульо де ла Круа рассказал о существовании заговора отставных военных и контрабандистов, имеющем целью захватить в плен нашего императора по дороге в Брюссель и заставить его подписать декларацию об освобождении Наполеона с острова Святой Елены.

В местечке Буссю, где должен был отобедать государь, кожевник Пише должен был под видом трактирного слуги подойти и отрезать постромки у лошадей, запряжённых в коляску государя. Остальное должны довершить бывшие офицеры наполеоновской гвардии, числом около сорока.

Я тут же рассказал обо всём государю. Александр Павлович отвечал, что он не собирается отменять поездку свою в Брюссель. Тогда я вызвался его сопровождать. Государь согласился и взял меня в свою коляску.

Когда в Буссю к нам подошёл трактирный слуга, я со всей силы ударил его хлыстом по руке. Пише заорал от дикой боли и отшатнулся. В толпе раздался ответный крик, полный паники, и тут же несколько десятков человек выбежали из толпы и бросились наутёк.

Государь был спасён. Потом, когда я вернулся в Мобеж, полковник Липранди съехал уже из дома аптекаря, поселился у Воронцова, и меня обходил стороной. Аптекарь был страшно огорчён потерей одного постояльца (он ведь и из-за одного су готов был удавиться), а я вот перемещением Липранди под крылышко графа Воронцова ничуть огорчен не был.

Граф Михайла Семёнович невзлюбил меня пуще прежнего, и всё-таки я оставался при нём генералом для особых поручений, но уже недолго: наш оккупационный корпус возвращался в Россию.

3

Нерасположение ко мне графа Воронцова подпитывалось вот ещё каким обстоятельством, чисто приватного свойства.

Дом, в котором он жил в Мобеже, стал пристанищем и для мадам Вобан. Уж не знаю, на каким именно правах она там находилась. Это – бывшая возлюбленная наполеоновского маршала Юзефа Понятовского.

Она потом вернулась к своей семье в Париж, а в 1815 году вдруг оказалась в Мобеже и при Воронцове. При этом граф уже был жених: за него уже была просватана Елизавета Ксаверьевна Браницкая, будущая его супруга.

И всё-таки мадам Вобан жила при Воронцове и с Воронцовым. Вместе с тем меня с нею связывали весьма давние отношения, и мы не собирались их прерывать. Отнюдь. И не собирались скрывать этого.

Мадам Вобан навещала меня почти каждый день, о чём мой сосед Липранди, конечно же, извещал графа. Судя по всему, Михайле Семеновичу это всё страшно не нравилось. Возможно, он был и не против наших амуров, но вот открытость наших отношений ему казалась не очень корректной.

Однако с приездом в Мобеж государя Александра Павловича в этом плане многое изменилось. Граф уже не мог более жаловаться на неприличность моих встреч с мадам Вобан, ибо все обсуждали теперь то, что упомянутая мадам каждую ночь стала проводить в опочивальне российского императора.

А вскоре вообще весь этот сюжет был исчерпан или доведён до логического своего конца: мадам Вобан вместе с Его Величеством отправилась в Брюссель.

Правда, отношения мои с графом Воронцовым так и не улучшились. Но всё остальное-то оставалось, да и Липранди-то всё время интриговал, употребляя на это всё полномочия свои директора воинской полиции оккупационного корпуса.

4

После смотра в Валансьене, государь вернулся ещё в Мобеж. И был устроен в палатках при воронцовском доме прощальный бал.

Граф был нескрываемо грустен, и не из-за отъезда своего императора. Причина была в ином. Он ожидал за командование оккупационным корпусом получить полного генерала, а ему после смотра дали лишь Владимира первой степени.

Не очень был доволен и государь – из-за валансьенского смотра. Его Величество даже сделал замечание Воронцову, что наши войска шли недостаточно быстрым шагом. На что Михайла Семёнович посмел ответить: «Государь, этим шагом мы пришли в Париж». Александр Павлович не стал парировать, хотя мог бы заметить с полнейшим на то основанием, что это не воронцовский корпус брал Париж.

А Воронцов, думаю, был огорчён ещё и тем, что император забирал у него окончательно мадам Вобан, ибо она отправлялась с Александром Павловичем в Брюссель.

Да, из Мобежа мы отправились в Брюссель, куда государь был приглашён императором Нидерландов. Причём и я, и мадам Вобан, сидели в императорской коляске.

После проезда Буссю, когда стало ясно, что заговор окончательно лопнул, я более-менее успокоился, хотя и до того знал, что по личному распоряжению короля Нидерландов переменные отряды конницы следовали на некотором расстоянии от коляски нашего государя.

И всё-таки даже и после того, как я стегнул кнутом по рукам Пише, который намеревался подрезать постромки у лошадей, и после того, как остальные заговорщики бежали, я не позволил себе расслабиться и был настороже.

В Брюсселе, не смотря на сведения, что город переполнен заговорщиками и подозрительными личностями, Александр Павлович являлся на гуляньях среди множества народа один, без охраны. Правда, с ним неизменно были я и мадам Вобан, а это уже немало.

Из Брюсселя император отправился назад в Ахен (с мадам Вобан, разумеется), а я вернулся в Мобеж, в штаб-квартиру корпуса, собиравшегося уже восвояси.

Граф Воронцов смотрел уже на меня совсем косо, хотя не я, его Липранди прошляпил заговор. Но сердился Михайла Семёнович почему-то именно на меня – как видно, за расторопность.

Немногочисленные обитатели Мобежа провожали нас буквально со слезами, и совсем не одни только мобежки, терявшие бравых своих кавалеров и предававшиеся по этой причине самому настоящему отчаянию.

Так, мой аптекарь буквально рыдал, расставаясь со мною. Не преувеличиваю ни в малейшей степени. Этот скупец вдруг весьма сильно расчувствовался. И на то были свои достаточно серьёзные причины. Расскажу о них хотя бы вкратце.

С отъездом единственного своего постояльца – то бишь меня —, аптекарь терял мешочек, набитый франками. Да, мешочек небольшой, не скрою, и всё-таки он ведь наполнен заветной звонкой монетой – дело-то нешуточное.

Нужно иметь при этом в виду, что обитатели Мобежа заглядывали в аптеку лишь в самом крайнем случае, и то, что я платил за жильё, составляло весомую часть аптекарских доходов. В общем, расставанье наше было в высшей степени душевным – со слезою.

Ещё два слова об уходе нашем из Мобежа. Произошёл тогда и самый настоящий скандальчик, нарушивший всю благопристойность происходившего.

Две мобежки, благосклонностию коих, как выяснилось, пользовался попеременно бывший мой сосед Липранди, придя на проводы, оказались вдруг рядом, и страшно передрались, исцарапав друг друга до крови. Получилась настоящая женская дуэль – зрелище препотешное.

Липранди ужасно веселился, даже хохотал при этом, прочие же были смущены, и особливо мэр Мобежа и его почтенная супруга.

Между прочим, с отъездом подполковника связана одна чуть ли не криминальная история.

Надо сказать, что Иван Петрович, при всей дикости своих повадок, был очень большой книгочей. И он увозил с собою целую библиотеку, собранную им во Франции.

Всё бы ничего, но несколько сотен томов из тысячи вывозимых им фолиантов имели на своих страницах королевскую печать, и были из библиотеки Бурбонов. Вот загадка – откуда Липранди их взял: перекупил, украл, или получил в дар от приятеля своего Видока?

Всё может быть. Но в любом случае, негоже русскому офицеру, директору воинской полиции оккупационного корпуса вывозить из Франции старинные фолианты, имеющие на себе королевскую печать.

Я вынужден был довести о сём случае до сведения государя императора. И Александр Павлович справедливо вознегодовал на Липранди.

Может, и по этой тоже причине блестящий подполковник Генерального штаба оказался через некоторое время в захудалом армейском полку, и где – в Бессарабии! Но зато с сокровищами из библиотеки Бурбонов – замечу. Королевские книги никто у него так и не забрал.

Правда, Иван Петрович на юге страдал не слишком долго. Граф Воронцов, став новороссийским губернатором, спас бедствовавшего Липранди (тот уже был в отставке) и сделал его при себе чиновником по особым поручениям. Но всё это произошло впоследствии. А пока что стоит вспомнить осень 1818 года, раздосадованных мобежцев и страждущих, рыдающих мобежек.

А ведь тогда происходили ещё и тайные расставания. Дело-то всё в том, что многие наши офицеры и даже солдаты путались не только с мобежскими девицами, но и имели ещё и самые настоящие амуры с мобежскими дамами. И вот с последними как раз попрощаться можно было лишь тайно, дабы не порождать ненужных пересудов.

Знаю, что несколько мобежских дам были метрессами графа Воронцова, и слышал, что, покидая Мобеж, он сделал им напоследок несколько весьма ценных подарков; уж не знаю, как потом они объяснили это своим мужьям.

Большим успехом пользовался у мобежских дам Сергей Тургенев, представлявший дипломатическую миссию при оккупационном корпусе. Так что и тут была у него, видимо, целая гирлянда интимных прощаний.

И меня, грешного, баловали мобежские дамы. Все они (по отдельности, разумеется) прибегали ко мне тайком проститься, от чего бедный аптекарь просто ошалел. И каждая из них пролила на мою грудь буквально потоки слёз. А прощальные ласки их были особенно безудержными, и даже бешеными, именно в силу своей прощальности.

В общем, были открытые проводы и были проводы тайные, хотя на самом-то деле тайность их была весьма прозрачна или призрачна. В целом же можно сказать, что все мобежки отпускали нас с громадным и нескрываемым сожалением, хотя открыто могли себе позволить неистовствовать лишь девицы.

И мы оставляли Мобеж с превеликою грустью, унося в своём сердце образы тамошних девиц и дам, искромётных, своенравных и одновременно расчётливых. Более того, не все даже из нас решились покинуть Мобеж – были случаи дезертирства, за что граф Воронцов получил потом очередной нагоняй от императора.

Так что некоторые из нас так и не смогли расстаться с прелестными мобежками. Я их вполне понимаю, хотя в то же время и осуждаю. Меня самого заставил вернуться мой долг пред императором и всей августейшей семьёй его.

Часть третья. Командировка на юг. 1817–1820 годы.

Расправа над славным бугским казачеством

(исторические заметки, не предназначаемые для печати)

* * *

Граф Витт, хоть и был прикомандирован ко мне в качестве генерала для особых поручений, отнюдь не всё время находился при штабе оккупационного корпуса в Мобеже.

Так, Иван Осипович отсутствовал добрую половину 1817 года и даже в начале 1818, и отнюдь не по своей воле.

Государь Александр Павлович спешно поручил Витту сформировать Бугскую уланскую дивизию на основе двух полков Украинской уланской дивизии и Бугского казачьего войска. По этой законной причине граф на время и вынужден был оставил штаб оккупационного корпуса, и, соответственно, Мобеж.

Государь лично прибыл для осмотра вновь сформированной дивизии, и остался крайне доволен. Вот что заявил Его Величество: «Всё, что я видел сегодня, превзошло мои ожидания». Витт был произведён в генерал-лейтенанты. Но вернуться сразу в Мобеж он не смог, и по причине уважительной, но при этом, скажу прямо, совсем не уважаемой.

Всё дело в том, что Его Величество подписал указ о роспуске Бугского казачьего войска, и только после этого Витт смог приступить к исполнению своей задачи. Да, граф всё сделал вовремя и в намеченные сроки, но бугское казачье войско вдруг взбунтовалось, не пожелав отчего-то распускаться.

Собственно, поднялось всё бугское население, от мало до велика, не пожелав переходить на подневольное, крепостное положение.

Началось самое настоящее вооружённое восстание. Так что Витту пришлось ещё задержаться на юге, с миссией ответственной, тревожной, хлопотной и крайне неприятной.

* * *

Маленькая, но совершенно необходимая справка.

Бугское казачье войско возникло на основе кавалерийского полка, который состоял из казаков-некрасовцев, сербов, валахов и представителей других православных народов. Полк был сформирован из жителей Турции немусульманского вероисповедания и направлен на борьбу против Российской империи. В 1769 году под Хотиным полк в полном составе перешёл на нашу сторону, их с радостию принял командовавший российскими войсками в той войне Пётр Румянцев (впоследствии Задунайский), и полк стал воевать против турок.

Впоследствии, а именно в 1775 году, по распоряжению светлейшего князя Григория Потёмкина, перебежчикам были отданы земли на Южном Буге, на границе с Турцией. Тогда были основаны поселения Новогригорьевское, Арнаутовка, Скаржинка, Троицкое, и другие. Там же, вдоль границы по Южному Бугу, поселили казаков Новонавербованного казацкого полка, набранного из беглецов от польской резни.

Скоро к буграм стали присоединяться новые беглецы из Турции, спасавшиеся от религиозных преследований, а также волонтёры-арнауты, выходцы из Сербии, Валахии, Болгарии. Князь Потёмкин ещё выкупил у многих помещиков юга России более трёх тысяч крестьян и также поселил ни землях Южного Буга.

Так и возникло Бугское казачество, столицей коего стала станица Соколы (ныне – город Вознесенск). Вокруг возникали ещё казачьи станицы, которые довольно быстро начали процветать: Раково, Михайловка, Федоровская, Касперовка и многие другие. Поселенцам было выделено в собственность 109 407 десятин земли. Тут князь Потёмкин не для себя только старался: он, как губернатор Новороссийского края, был заинтересован в успешной колонизации обретённых пространств от Днестра до Азовского моря.

Именно в хозяйстве бугцев как раз и был культивирован сорт ценнейшей пшеницы по прозванью арнаутовка. Сия арнаутовка не страшилась ровно никаких засух. Между прочим, именно из арнаутовки как раз и стали выпекать лучшие в России французские булки.

Но самое главное всё-таки то, что бугские казаки оказались наипревосходнейшими воинами. Так, в декабре 1790-го года, когда стали необычайно жёсткие морозы, бугцы, вооружённые одними укороченными пиками, сумели одолеть стены одного из неприступных бастионов Измаила, чем заслужили сердечную благодарность самого Александра Васильевича Суворова. Собственно, история такая.

Уже были две попытки взять Измаил, но они кончились неудачею. И тогда светлейший князь Григорий Потёмкин призвал Суворова и приказал ему взять Измаил. Суворов привёл с собою недавно сформированный им Фанагорийский гренадерский полк, в который входила и тысяча арнаутов, то бишь бугцев (это албанцы-христиане, коих приняла Екатерина и присоединила к бугскому казаческому войску). Полк не ударил лицом в грязь, и особливо отличились как раз арнауты.

Участвовали бугцы и в штурме Очакова, отличились в боях у Бендер и Аккермана.

* * *

После кончины светлейшего князя Потёмкина, императрица Екатерина Великая не оставила забот о бугском казачестве.

Её величество сначала занималась этим сама, а затем назначила верховным правителем бугцев графа Платона Зубова, и тот непосредственно занялся благоустройством бугского казачества, только полки бугцев были переименованы в Вознесенское казачье войско. Так что благое начинание светлейшего князя Потёмкина было продолжено.

Первые серьёзные беды для бугского казачества начались с восшествием на престол Павла Петровича.

В 1797 году, назло покойной матушке своей Екатерине, император Павел Первый приказал расформировать Бугское казачье войско. Однако в 1803 году, в преддверии войн с Наполеоном, государь Александр Павлович восстановил бугское войско в составе трёх полков, и восстановил бугское казачество как таковое, со всеми его вполне установившимися традициями.

Мая 8-го дня появился долгожданный императорский указ, в коем Бугское казачье войско было объявлено существующим по образцу Донского войска, то есть на полном собственном обеспечении, но с освобождением от всех налогов. К этому времени бугцы уже заселили 7 станиц и хуторов, и их численный состав превышал 12 тысяч человек.

Войско, в соответствии с императорским указом, должно было состоять из трёх пятисотенных полков во главе с наказным атаманом. Столицею войска был назначен Вознесенск. А к территории войска были присовокуплены два болгарских поселения Шербаки и Димовка, с шестьюстами жителями.

С восстановлением Бугского казачества, бугцы перестали быть государственными крестьянами и вернулись к пограничной службе. А с началом в 1806 году русско-турецкой войны, бугские казачьи полки приняли в ней активнейшее участие.

* * *

Три бугских полка приняли участие и в войне 1812 года с Бонапартом и его «Великой армией».

Между прочим, казаки одного из этих полков в июне 1812 года несли охранную службу на реке Неман, и его разъезды ПЕРВЫМИ вступили в боевое столкновение с переправившимися частями «Великой армии». Командира у полка тогда не было – за него выступал есаул Семён Жекул, личность отважная и героическая. С июля же 1812 года полк возглавил полковник Александр Чеченский (интересная история: чеченец родом, родители погибли, был взят на воспитание славным генералом Николаем Раевским, вырастившим из него не только замечательного боевого офицера, но и русского патриота).

Во время Бородинского сражения бугцы под командованием Александра Чеченского геройски участвовали в дерзком рейде Платова-Уварова в тыл вражеских позиций. Сам рейд оказался малоудачным (фельдмаршал Кутузов утверждал, что атаман Платов был пьян), но сами бугцы были на высоте.

Наконец, с октября по декабрь 1812 года Первый бугский казачий полк под управлением ротмистра Александра Чеченского входил в отряд прославленного нашего партизана Дениса Давыдова и успешно действовал во вражеском тылу в районе Вязьмы и Дорогобужа. Второй бугский полк был разделён на команды, и состоял при Главной квартире Первой Западной армии. Третий бугский казачий полк находился в конвое при Главной квартире Второй Западной армии.

Участвовали все три бугских казачьих полка и в Заграничном походе 1813-14 годов, зарекомендовали себя отлично, в том числе и во взятии Дрездена и Парижа. Между прочим, в рапорте Дениса Давыдова о захвате Дрездена есть следующие весьма примечательные строки: «Вчерашнего дня я предпринял усиленное обозрение Дрездена. Ротмистр Чеченский, командующий 1 Бугским казачьим полком отличился; это его привычка».

В 1816 году Первому бугскому казачьему полку был пожалован Георгиевский штандарт с надписью «В воздаяние отличных подвигов, оказанных в минувшую войну в сражениях при Вязьме, Краоне, Лаоне и Арси».

Однако государь Александр Павлович, увы, как видно, плохо помнил оказанное ему добро.

* * *

Как только Бонапарт был заперт на острове Святой Елены, император Александр Павлович пошёл по стопам безумного своего родителя, а не мудрой бабки, решив опять и теперь уже навсегда расформировать бугское казачество.

И тут же воспоследовала соответствующая реакция: уже летом 1817 года вспыхнуло восстание бугцев, требовавших восстановления тех гарантий, что дала им некогда императрица Екатерина Великая.

Восстание продолжалось целых три месяца, с июля по сентябрь. Вообще довольно интересно получилось.

В мае месяце 1817 года государь Александр Павлович остановился в Вознесенске, объезжал в сопровождении Витта военные поселения в Херсонской губернии, делал смотр новоиспечённой бугской уланской дивизии, взросшей на костях бугского казачества, и всем виденным остался чрезвычайно доволен.

На радостях Его Величество произвёл Витта в генерал-лейтенанты. А уже в июле поднялось всё бугское казачество, И Витту срочно пришлось отрабатывать своё генерал-лейтенантство. Ну, он и отработал, даже с лихвою. Бугская уланская дивизия таки возникла. Бугское же казаческое войско исчезло, как будто его и не было никогда.

* * *

Про мятеж Кондратия Булавина не забыли, про бунт Стеньки Разина помнят, на самозванца Емельку Пугачёва изведены у нас просто горы бумаги, а вот восстание всего поголовно бугского казачества, случившееся уже в наше цивилизованное столетие, и при этом ещё в царствование самого «Александра Благословенного», власть предержащие решили замолчать, начисто вычеркнуть восстание бугцев из российской истории.

Надеюсь, что когда-нибудь мой голос всё же будет услышан. Хотя бы через сто или двести лет.

Несомненно одно: правда о бугском восстании не должна исчезнуть втуне.

* * *

Усмирять взбунтовавшихся бугцев, никак не желавших становиться крепостными, должен был Витт, и он сделал это, сделал безжалостно и кроваво. Но по требованию недоброжелателя своего, графа Аракчеева, этого зверя в человеческом облике.

Витт бросил на славные бугские полки десятитысячное войско, никак не менее.

Казаков рубили саблями, пронзали пиками, сотнями топили в Буге. Затем Витт нарядил суд, и утвердил 63 смертным приговора, которые, правда, государь потом отменил, удовлетворившись шпицрутенами и ссылкой в Сибирь.

Бугское казачество было фактически уничтожено. Исчезло и бугское войско. На его основе Витт создал потом на юге России довольно-таки разветвлённые южные военные поселения. Своего рода государство в государстве. Но это произошло позже, в 1819 году, когда оккупационный корпус окончательно оставил Мобеж и отправился домой, в пределы Российской империи.

А в 1817 граф Витт сформировал Бугскую уланскую дивизию, жестоко смяв сопротивление казаков, и вернулся под моё начало, в штаб оккупационного корпуса. Его у нас встретили с ропотом, с неодобрением, хотя он всего лишь исполнял указание нашего императора.

Липранди Иван Петрович с той поры иначе как «царским сатрапом» Витта и не называл. И делал он это, как правило, публично; впрочем. он всегда был большой эпатажник.

* * *

Главную станицу бугских казаков Витт превратил в столицу южных поселений, то бишь в свою столицу. Но самое страшное и неприглядное, пожалуй, даже не это, а то, что те, кто преумножали славу нашей империи, защищали её южные границы, не щадя живота своего, были зверски уничтожены, а оставшиеся в живых были безжалостно разбросаны по отдалённым закоулкам государства российского. Это было и глупо, и подло, и могло пойти только во вред нашему бедному отечеству.

То, что некогда светлейший князь Григорий Потёмкин принял, благоустроил беженцев-православных из Турции и Польши, создал фактически бугское казачество, посадил его на границе с турками, создав своего рода защитную стену, – это полезнейшее начинание светлейшего было безвозвратно уничтожено, и, что поистине ужасно, сделано это было по высочайшему соизволению государя Александра Павловича.

* * *

Императором казни казаков были милостиво отменены, это правда, но справедливость отнюдь не восторжествовала, скорее, наоборот.

Бугское казачество, вольный, но ревностный защитник южных рубежей наших, исчезло напрочь. Его убили.

Так было задумано государем и так было исполнено Виттом и его сподручными. Зато появилась бугская уланская дивизия, состав которой был приписан к разряду государственных крестьян, что доставило военным чиновникам-казнокрадам массу поживы.

Увы, зачастую не враги наши. а мы сами уничтожаем те сокровища, которыми обладаем, в том числе и человеческие.

Измена прежде всего зреет в нас самих.

* * *

В августе 1820 года император Александр Павлович делал новый смотр бугской уланской дивизии, образовавшей военное поселение Херсонской губернии, и остался более чем доволен увиденным, и особливо услышанным: как будто, по утверждению Витта во всяком случае, кавалеристы-поселенцы добывали весь фураж и половину всего провианта.

Даже если всё это и так, и Витт ничуть не преувеличивал (а он был соловей неумолкаемый), то всё равно тут ведь имела место лишь самая жалкая замена злодейски загубленного богатейшего хозяйства бугских казаков, исключительное процветание коего было прервано насильно в 1817 году.

Однако российский император был чрезвычайно горд достигнутым. Он ведь не сравнивал сельскохозяйственные работы подневольных уланов-кавалеристов с теми чудесами, что творили бугцы: они вывели замечательную серую породу крупного рогатого скота, заложили основы виноделия на юге России, первыми за пределами Кавказа стали производить грецкие орехи, сеяли потрясающую пшеницу. Александр Павлович сравнивал хозяйство улан-крестьян с бедственным положением Новгородской или Могилёвской губерний и радовался успехам Витта как главного управляющего южных военных поселений. И награды не заставили себя ждать.

Графу Витту был пожалован орден Святого Александра Невского и были объявлены высочайшие благодарность и удовольствие. Это была благодарность за уничтожение бугского казачества, и удовольствие от того, что оно было уничтожено.

Цинизм поистине страшный и даже немыслимый!

* * *

Не смею обвинять графа Витта, он явился всего лишь неукоснительным исполнителем монаршей воли. Ему было приказано любою ценою подавить восстание бугского казачества. Это передал, правда, Витту граф Аракчеев, но передал именно повеление императора Александра Павловича.

А вот самая эта монаршая воля была в данном случае несомненно преступной, и замолчать это чудовищное обстоятельство нет, увы, никакой возможности.

Бугцы – это прямые потомки тех, кто, испытывая гонения за свою христианскую веру, перешли под опеку христианской российской государыни, и она превратила их в свободных, процветающих граждан могучей своей империи.

И вот теперь родной внук этой самой государыни, грубо поправ гарантии, которые дала некогда Екатерина Великая, приказал превратить свободных, независимых, процветающих бугцев в самых настоящих рабов. Это было и бесчестно, и несправедливо, и неблагодарно со стороны Александра Павловича. Ничего не поделаешь, это именно так.

А что Витт! Он сделал то, что ему велели. Да, действовал очень жёстко, но именно этого от него ведь и ожидали. И граф полностию оправдал все возлагавшиеся на него упования. Самоуправством вроде бы не грешил.

Нет, в одном своё собственное желание граф всё же и проявил, и в полной мере даже осуществил. Вот что я имею в виду.

Главным пунктом южных военных поселений был назначен Елизаветград, но Витт его отчего-то не взлюбил. И он выбрал бывшую столицу бугского казачества, уничтоженного и размётанного по свету, и превратил её в столицу военных поселений – Вознесенск.

Витту, выходит, мало было убрать главных зачинщиков восстания, а они все были вознесенские – бугская, так сказать, элита.

Так, он упорно добивался смертной казни для некоего Барвинского, который пытался уверить казаков, что существует особая грамота Екатерины Великой касательно бугского казачества, и, значит, бугское войско не может быть подвергнуто никакому переформированию. Однако государь не утвердил смертный приговор. И Барвинский был «всего лишь» лишён офицерского звания, орденов, дворянского достоинства и выслан за пределы Вознесенска. И больше о нём с той поры ни слуху, ни духу.

Эта «милость», думаю, в общем-то вполне устраивала графа, в первую очередь стремившегося если не убить, то хотя удалить из Вознесенска живые воплощения бугского самосознания, к числу коих принадлежал и сей Барвинский.

Это был вполне просвещённый офицер бугского казачьего войска (я лично был с ним знаком; он бывал не раз на вечерах, которые устраивала в Одессе моя жена, и имел там, между прочим, несколько бурных словесных перепалок с графом, впрочем, совершенно невинных: споры шли на исторические темы).

Но это ещё совсем не всё, что касается тех мер, что были намечены и осуществлённых полностью Виттом по случаю подавления восстания бугских казаков.

Он, чтобы ничего в Вознесенске не напоминало о недавней казацкой вольнице, превратил его во вполне как будто европейский городок, отутюженный, чистенький, выстроенный по ранжиру, имеющий в центре своём дворец и парк, как в каком-нибудь немецком княжестве. Так что от бугского духа и в самом деле скоро совершенно ничего не осталось. Увы, увы, увы! Граф таки добился своего, обильно сдобрив вознесенскую землю кровью славных бугцев.

* * *

Меньше всего я пытаюсь сейчас осуждать, или, наоборот, защищать графа Ивана Витта, личность для меня малосимпатичную (правда, я его не столько не любил, сколько, признаюсь, побаивался: он был чрезвычайно опасен в своё время, пока был в силе). По большому счёту, дело-то совсем не в нём, не в графе Иване Витте.

На его месте, собственно, мог быть совершенно кто угодно, и вёл бы он себя примерно также – ну, может, не столь резво, как Иван Осипович, необычайно пылкий, быстрый, услужливый. Но вне зависимости от характера и степени подлости, другой сделал бы в принципе ровно то же самое, дабы заслужить расположение своего государя.

Хочу подчеркнуть, что в уничтожении бугского казачества Витт был лишь исполнителем высочайшей воли, и не более того, но, правда, исполнителем не только образцовым, но и ревностным. Однако, как видно, он отнюдь не превышал данных ему полномочий, тем более что они были предоставлены ему практически неограниченные.

* * *

Собственно, всё, что происходило, развивалось по высочайшему плану: генерал Витт устроил зверскую расправу, а государь Александр Павлович потом явил свою особую «милость».

В результате зачинщиков и участников восстания оставили в живых, но зато их отделали шпицрутенами по милую душу и выслали потом в Сибирь, и они пропали там, сгинули бесследно, а бугское казачество, как таковое, исчезло напрочь, уступив место военным поселениям юга России. Вот и вся «милость».

И картинка вырисовывается соответствующая: плохой сатрап Витт, и добрый царь, прощающий бунтовщиков. А ведь ежели бы не воля императора, пожелавшего превратить процветающее бугское казачество в крепостных военных поселян, то Витт в данном направлении не стал бы вообще ничего предпринимать.

Повторяю: я отнюдь не желаю выгородить графа Витта (вина его понятна, очевидна и обжалованию не подлежит), а просто говорю о том, что именно произошло, что, собственно, по большому счёту предшествовало восстанию, и что последовало за ним.

Я убеждён, что самой преступной и бесчеловечной была сама идея военных поселений, засевшая в императорской голове, – вот где главная, корневая причина восстания, поднятого бугским казачеством.

* * *

Когда я думаю о сей ужасной катастрофе, до сих пор кровь закипает у меня в жилах, и я ощущаю, как начинается во мне приступ бешенства, или как дикое отчаяние душит меня.

Да, грозное у нас отечество и зачастую такое безжалостное к собственным гражданам своим, даже если они и служат ему верой и правдой!

Теперь-то я в отставке, но ещё совсем недавно у меня была власть, очень много власти, но на самом деле я всё время чувствовал, что сам, в первую очередь, принадлежу ей, а не она мне, и что в любой момент она вольна распорядится мною по своему бесконтрольному и даже дикому усмотрению.

Пребываю нынче на покое и радуюсь несказанно, что не пострадал особо от власти своей, и что вышестоящие не угробили меня в ответ за верную службу мою.

А вот бугцев, этих самоотверженных, свободолюбивых воинов, мне от всей души жаль, и даже более: мне томительно больно за них всех, да ещё больно и за отечество моё, столь вероломно с ними поступившее.

Бугцы искали защиты у единоверной с ними православной Руси, а что нашли? Даже страшно вымолвить…

* * *

Между прочим, государя в бугском вопросе осуждали даже лица, всегда бывшие исключительно лояльными по отношению к Его Величеству.

Когда я сообщил генералу Павлу Дмитриевичу Киселёву о восстании бугцев, то он ответил мне мягко, осторожно, но при этом с совершенно недвусмысленным осуждением жуткого императорского замысла: «Сейчас получил письмо твоё от 20 июля сего 1817 года и спешу тебе на оное ответствовать с нарочно посланным фельдъегерем, касательно Бугского войска, для усмирения коего велено послать столько войска, сколько потребует граф Витт. Вот новые плоды цветущему и обдуманному поселению, и если во всех местах, где будут поселяться войска, появится сия новость, то не совсем последствия могут быть приятные…»

Под «последствиями не совсем приятными» (выражение вкрадчивое, сказанное с опаской, но при этом ясное) разумелся, конечно же, мятеж, жестоко усмирённый и при этом ещё подвергнутый общественному умолчанию.

Возмущение вероломством и беспощадностью императора и его приспешников в бесславном, позорном бугском деле можно было тогда выражать лишь в частной переписке, да и то более или менее закамуфлированным образом.

* * *

Итак, бугцы оказались вдруг в смертельной ловушке. За что, за что им такая страшная «награда»? За исключительную преданность новому отечеству своему?!

Их родители и деды пришли в пределы нашей империи, в основном, из оттоманской Порты, то бишь из Турции, ибо никак не желали потерять личной своей свободы, но попали в итоге из огня да в полымя, ибо оказались уже в самом настоящем, самом неприкрытом рабстве.

Что касается Витта, то он просто сделал то, что ему велели. А велели ему сделать очень большую гнусность. И сие есть чистейшая правда. Но самое ужасное то, что в царствование Николая Павловича эта гнусность была многократно усилена.

Так что подавление восстания бугского казачества фактически было только началом, симптомом конца, предвестием нынешнего крымского позора.

Проблема-то вся в том, что верное, по договору, по кодексу дворянской чести, служение вассалов своему сюзерену отчего-то никак не устраивало и не устраивает российских монархов. Они непременно хотели и хотят не свободного, а именно рабского служения, что привело уже у нас, и не раз, к таким ужасающим последствиям.

Поразительно всё-таки! Вольное служение себе вызывает у наших монархов глубочайшее недоверие (они как бы не верят в него), и предпочтение отдаётся служению только подневольному. Вот он страшный, трагический парадокс!

Бугцы служили царю верой и правдой, бились за него истово. Так нет, этого оказалось недостаточно: надобно было их ещё сделать рабами.

И что же? Кто выиграл? Да никто, а вернее, все проиграли.

* * *

То, что содеял со славным бугским казачеством Александр Благословенный, а довершил брат его Николай, было не чем иным, как самым настоящим государственным вредительством.

Бугское казачество – это была своего рода охранная стража, к тому же безупречно функционировавшая. Зачем нужно было его расформировать, а прекраснейшее бугское хозяйство превращать в полунищее и недоходное, приносящее убытки?! Непостижимо!

И поразительно всё-таки, что император Александр Павлович пошёл в бугском деле не по пути своей сверхразумной бабки, тщательно пестовавшей его, а по кривой дорожке своего безумного родителя, многие действия и обыкновения коего он как будто прежде осуждал.

Светлейший князь М. С. Воронцов,

генерал-фельдмаршал.

г. Одесса

Октябрь 1856 года

(из секретной папки)

Часть четвёртая. Ян и Каролина или заговор. Годы 1821 – 1825

Ефим Курганов. Генерал И. О. Витт, тайный сыск и движение декабристов

(научно-популярный очерк)

Вводный этюд: вена. 1808–1815 годы

Когда в 1808–1809 годах Иван (Ян) Осипович Витт оказался вдруг в Вене, и сошёлся, а затем женился на Юзефе Валевской, то это привело к необычайно крутому витку в судьбе отставного полковника русской гвардии, и витку очень даже не простому.

С одной стороны, сойдясь с прелестною Юзефой, Витт прямиком попадал в окружение Наполеона, ибо новоиспечённая пассия его по мужу ведь приходилась роднёю Марии Валевской и даже дружила с нею, избранницею императора Франции.

Судя по всему, Юзефа и была выбрана Виттом как своего рода тропинка в окружение Наполеона. Скорее всего, Иван Осипович действовал по плану, самолично утверждённому царём Александром Павловичем.

Хочу напомнить, что Юзефа Валевская (1778–1875) была урождённою княжною Любомирской. Отец её – генерал-лейтенант российской службы Каспер Любомирский (умер в 1780 году).

Однако соединившись с Юзефой, Витт не только вышел на Валевских, а достиг ещё одной немаловажной цели.

Всё дело в том, что у Юзефы Валевской, помимо Марии, был в Вене ещё один близкий и важный человек.

Я имею в виду Розалию Ржевусскую, урождённую княжну Любомирскую. Она был дочкой княгини Любомирской, погибшей на эшафоте вместе с Марией Антуанеттой и приходилась Юзефе роднёй по своему отцу.

Юзефа нередко посещала Розалию (а сойдясь с Виттом, они являлись втроём: Юзефа, её муж граф Михал и Ян Витт; в польской среде последний проходил как Ян).

Розалия Ржевусская была хозяйкою одного из самых блистательных венских салонов, и он даже слыл едва ли не первым в Европе по уму, любезности и просвещённости его посетителей. Попасть в этот салон для тайного доверенного лица российского императора, каковым являлся граф Витт, было крайне важно.

Интересно при этом, что Розалия Ржевусская была вполне лояльна к Александру Павловичу, и даже выполняла кой-какие его дипломатические поручения. Впрочем, тогда об этом почти никто не догадывался. Более или менее узнали о прорусской ориентации Розалии лишь в 1815-м году во время Венского конгресса, когда российский император зачастил к ней. А в 1808–1809 годах Витт посещал знаменитый салон, не вызывая никаких подозрений.

В Вене Розалия Ржевусская имела прозвище «страшная тётушка», ибо была известна своими довольно-таки мрачными пророчествами, и очень резкими, хотя и остроумными умозаключениями.

И граф Витт и Юзефа просто обожали её слушать, а Иван Осипович даже неоднократно публично заявлял, что он просто без ума от «страшной тётушки».

В период Венского конгресса Витт (к тому времени он уже расстался с Юзефой) был постоянным и активнейшим посетителем салона Розалии Ржевусской; там он, кстати, регулярно встречался с Александром Павловичем, весьма благоволившем к «страшной тётушке». Нередко царь отзывал Витта и уводил его в библиотеку, для беседы.

У Розалии тогда жила её племянница (по мужу) – Текла Ржевусская – домашнее прозвище её было Лоли —, впоследствии ставшая известной и даже знаменитой (её воспели Пушкин и Мицкевич) как Каролина Собаньская.

Тогда это была тощая (ни исключительной стати, ни роскошных плеч не ощущалось и в помине) востроносая девица с диким горящим взглядом: ничего не предвещало в ней будущей красавицы и жесточайшей, немилосердной кокетки, губительницы мужских сердец.

У тётушки своей девица эта получала тогда высшее светское образование. И Розалия оставила ей множество своих назиданий; вот некоторые из них: «уши служат не только для того, чтобы выслушивать волшебные клятвы»; «уста женщины служат не только для поцелуев, а глаза не только для того, чтобы смотреть в лицо любимому»; «женская красота только тогда имеет цену, когда её увенчивают две драгоценности: искусство жить и ловкость».

Александр Павлович любил поболтать с Лоли и находил её бойкой умницей и неплохой музыкантшей.

А Витт сразу положил на неё глаз и поначалу даже пробовал вести не совсем скромные, двусмысленные беседы, но Текла быстренько проявила свой крутой нрав и выпустила коготки, и Иван Осипович стал более осторожен, хотя амурных атак не оставил. Но видимо, он всё же никак не мог предположить, что уже буквально через несколько лет это юное создание станет его наложницею и агентом, и агентом очень высокого класса.

Венский конгресс ещё вовсю бушевал, а Теклу Ржевусскую уже отозвали на Подолию, в родовое имение «Погребищенский ключ» – ей уже приискали жениха. Это был Иероним Собаньский. Он был старше невесты на тридцать три года, не отрывался от рюмки, был малообразованный провинциал, но Адам Ржевусский (отец Теклы) сумел промотать почти всё своё обширное состояние и спешил пристроить своих красавиц-дочек.

Текла Ржевусская вскоре превратилась в Каролину Собаньскую, родила дочь Констанцию (потом она её выкрала), несказанно расцвела, превратилась в неотразимую красавицу, великолепную светскую львицу и оставила своего престарелого пьяницу.

Она даже раздобыла от консистории бумагу, что забота о пошатнувшемся здоровье вынуждает её постоянно находиться под присмотром одесских докторов.

И Каролина Собаньская отныне имела едва ли не постоянное местопребывание своё в Одессе, который на тогдашнем юге слыл самым европейским городом. Именно там и встретил её Витт, к тому времени возглавивший тайную полицию всего юга России, управлявший Ришельевским лицеем и военными поселениями Херсонской губернии, командовавший резервным кавалерийским корпусом – в общем, обладавший колоссальной властью и распоряжавшийся свободно грандиозными казёнными суммами.

Витт сразу же, хотя и с изумлением, признал в роскошной одесской даме, высокомерной, утончённой, насмешливой, блистательно остроумной, племянницу Розалии Ржевусской. И судьба Каролины была отныне решена.

Генерал-лейтенанту Витту вряд ли тогда могла бы отказать хотя бы одна из представительниц одесского общества. Так, во всяком случае, там говорили. В самом деле, слишком уж велика была сосредоточенная в его руках власть. К тому же он пользовался совершенно особым расположением государя Александра Павловича.

И что же произошло? Возник и тут же утвердился на одесском светском небосклоне прочный скандально знаменитый союз Яна и Каролины. Было это в 1821 году.

Витт потом громогласно заявил на балу у генерал-губернатора Воронцова, что наконец-то нашёл женщину, напоминающую его великую мать – графиню Софию Потоцкую.

Немного о карьере Ивана (Яна) Витта

То, что старший сын графини Софии Потоцкой-Витт сумел перехитрить самого Наполеона, об этом в высшем петербургском обществе хранили воспоминания далеко не всё, но вот император Александр Павлович помнил об этом превосходно – отсюда и его непрекращавшееся доверие к графу Витту. Это во многом объясняет стремительные рывки в карьере Ивана Осиповича, наблюдавшиеся и по окончании войн с Наполеоном.

В 1817 году царь поручил Витту сформировать Бугскую уланскую дивизию как основу для формирования южных военных поселений. В мае 1818 года Александр Павлович лично прибыл инспектировать проделанную Виттом работу и вот какое заключение он сделал: «Всё, что я видел сегодня, намного превзошло мои ожидания». За скорое и успешное формирование дивизии Витт был произведён в генерал-лейтенанты.

В 1819 году в Херсонской губернии появилось уже и военное поселение. За это Витту был пожалован орден Святого Владимира второй степени.

В августе 1820 года царь вторично делал смотр Бугской дивизии, в результате которого Витту был пожалован орден святого Александра Невского и были объявлены Высочайшая благодарность и удовольствие.

В октябре 1823 года дивизия Витта принимала участив манёврах в присутствии императора. После смотра Витт за успехи в начальном устройстве военного поселения был награждён орденом Святого Владимира первой степени и назначен командиром резервного кавалерийского корпуса. В том же 1823 году Витту высочайшим рескриптом от 15 апреля было поручено управление Одесским Ришельевским лицеем. При этом лицей был изъят из ведения попечителя Харьковского университета. Кроме того, Витту же были переданы обязанности председателя правления лицея, до того исполнявшиеся одесским градоначальником.

Как и видим, царь доверил в южном крае весьма многое. Но Ивану Осиповичу этого всё же показалось маловато. И он решил подсидеть губернатора графа Ланжерона.

Витт ловко поссорил Ланжерона с императором Александром Павловичем. Ланжерон разобиделся, вышел в отставку и уехал во Францию, где и находился до воцарения Николая Павловича. Однако губернатором Новороссийского края Витт так и не стал.

На место Ланжерона Александр Павлович поставил графа Михаила Семёновича Воронцова, которому давно уже особо не доверял, подозревая, и не без оснований, в либерализме. И родовой боярской оппозиционности.

Император, с окончанием Заграничного похода 1813–1814 годов, по желанию герцога Веллингтона прежде назначил его командиром российского оккупационного корпуса во Франции, а Витта сделал при нём генералом по особым поручениям, то есть уже тогда не доверял. И Витт исправно следил тогда за графом Воронцовым и регулярно доносил о нём государю.

Определив Воронцова в губернаторы Новороссийского края, Александр Павлович предложил Витту опять послеживать за ним, что Витт и исполнял.

Воронцова царь обвинял в излишнем либерализме. Кроме того, Воронцов воспитывался в Англии и был сыном российского посланника в Англии, который отказался возвращаться в Россию. В общем, Воронцовых царь числил как врагов России, и опеку Витта почитал совершенно необходимой и крайне полезной.

Вообще в некотором роде Витт был гораздо важнее и значимее самого губернатора Новороссийского края.

Витт был в южном крае в полном смысле оком государевым. Как тут было беглой жене Каролине Собаньской не полюбить его?! И она полюбила, и стала не только наложницею Витта, но и самым доверенным его агентом. Он называл её «моя София», подчёркивая, что подразумевает её мистическую связь с матерью своей, графиней Софией Потоцкой.

Ян, Каролина и одесское общество. 1821–1825 годы

Рабочею столицею графа Витта был город Вознесенск – средоточие военных поселений юга. Оттуда он прибывал чуть ли не ежедневно к Каролине Собаньской, для которой снял дом и хутор на Тираспольской заставе, при въезде в Одессу. Оттуда к ней съезжались жёны офицеров и генералов, съезжались на истинное поклонение.

Дамская аристократическая часть одесского общества как будто брезговала прекрасной Каролиною, но сама губернаторша, бесподобная Елизавета Ксаверьевна Воронцова, наезжала, чтобы не обижать Витта, который мог нажаловаться государю. Ездила, чтобы мужа своего не подвести.

Интересно, что в числе брезговавших были и сёстры Витта по матери его – Ольга Нарышкина (урожд. Потоцкая) и Софья Киселёва (урожд. Потоцкая). Они обе – на Тираспольскую заставу ни ногой, о чём многократно объявляли, хотя по сравнению с их знаменитою матерью Каролина была невиннейшим ребёнком.

И неизменно у Собаньской бывало отборнейшее мужское общество, стекавшееся к ней со всего юга России. Прибегал Пушкин, и не только не брезговал, а наоборот – заискивал пред Каролиною, наивно надеясь, что хоть разочек она дрогнет. Но она не дрогнула, ибо Пушкин не был в числе заговорщиков, и, значит, не был для неё интересен. Интересно, догадывался ли поэт, что она не только любовница Витта, но ещё и осведомительница, действующая по его указке?!

И всегда бывало исключительно много поляков, политически весьма подозрительных. Наезжал граф Густав Олизар. Попался в сети Каролины и Адам Мицкевич. Влюбился не на шутку, даже добился короткой взаимности, но был тут же отставлен, как только стало ясно, что он не принадлежит к польскому повстанческому движению. К тому же по матери Мицкевич оказался крещёный еврей, что для Каролины было страшно неприятно.

Очень часто бывал блестящий молодой человек князь Антоний Яблоновский, томный, таинственный и буквально таявший пред Каролиною. Последняя, как только учуяла, что князь что-то такое знает, сделала его своим любовником и отнюдь не пожалела об этом, ибо получила от Витта на целую дюжину новых сногсшибательных нарядов.

Яблоновский, желая, как видно, показать свою значительность, проболтался Каролине, что он состоит в польском повстанческом движении. Потом он ещё рассказал, что это движение связано и с какими-то русскими заговорщиками (это оказалось правдой). Витт был просто вне себя от счастья. Он арестовал Яблоновского, отвёз его к себе в Вознесенск и выбил из него чрезвычайно ценные показания.

Интересно, что все посетители Собаньской прекраснейшим образом были осведомлены, что она любовница Витта (она ничего не имела за душой и полностью была на его содержании) и одновременно они притязали на её ласки. Каролина преподносила себя как жертву обстоятельств, убеждая при этом, что не любит Витта и мечтает вырваться из его отвратительных пут.

При этом сама Собаньская упорно надеялась, что Витт рано или поздно женится на ней. Однако Иван Осипович имел тайный уговор с бывшею женой своей Юзефой Валевской, дабы она ни в коей мере не давала ему развода. И Юзефа тянула, а Каролина надеялась, выполняя тем временем поручения Витта нечистоплотного свойства.

Так или иначе, но дом и хутор на Тираспольской заставе образовывали один из наиважнейших центров одесской жизни, и причём блистательных центров. Причём речи там неслись политически весьма вольные. Уж если где в Одессе и была свобода слова, то именно на собраниях у Каролины. Супруги Воронцовы ничего подобного позволить себе не могли.

Одевалась Каролина, хотя и была сущею бесприданницею, едва ли не лучше всех в городе, была превосходною музыкантшею, а главное была увлекательнейшею собеседницею, в высшей степени парадоксальной, изысканно остроумной (школа Розалии Ржевусской!) и, наконец, просто умной.

А соревнования, которые устраивали между собой многочисленные её поклонники, превращали вечера у Собаньской в настоящие рыцарские ристалища, слухи о которых отдавались по всему Новороссийскому краю.

Витт не только не бывал в обиде, а наоборот, всячески поощрял поклонников Каролины, если их ухаживания шли на благо российской империи. Когда Собаньская узнавала от своих возлюбленных и кандидатов в возлюбленные то, что могло заинтересовать государя Александра Павловича, то это явно шло на благо империи. И тогда поощрялись не только поклонники, но и сама Каролина, стремившаяся уловить всё более новую и жирную добычу в свои бесподобные сети.

А словесно высшая похвала, которую давал Собаньской Витт, была одна и та же. Вручая ей ларец с драгоценностями или мешочки, набитые золотыми монетами, или ворох новейших платьев и шляпок, он, сладчайше улыбаясь, произносил с совершенно медовою интонацией одну и ту же фразу: «О, моя София!»

О матушке своей, между прочим, граф Иван Осипович вспоминал неоднократно, обожая перечислять при этом её бесчисленных высокопоставленных и даже царственных любовников, тактично лишь отпуская имя царствующего российского государя.

Впрочем, изредка, Витт называл Каролину не «моей Софией», а иначе, но тоже весьма комплиментарно: «Вторая Розалия».

Всё дело в том, что полный набор имён Собаньской был таков: «Каролина Розалия Текла». Говоря «Вторая Розалия», Витт довольно-таки прямо намекал на то, что Собаньская оказалась вернейшей ученицей «страшной тётушки» – графини Розалии Ржевусской, бывшей не только обворожительной хозяйкой знаменитого венского салона, но ещё и агентом российского императора.

Собаньская же называла Витта неизменно (даже в постели, по слухам) – «друг мой Янек».

Хочу ещё заметить, что своих поклонников, любовников и потенциальных жертв – иногда, кстати, навещал её и брошенный супруг пан Иероним Собаньский – несравненная Каролина собирала не только на хуторе у Тираспольской заставы, но и в самой Одессе. Вот как это устроилось.

Собаньская – «одна из самых опасных женщин», по словам наполеоновского маршала Мармона – сумела выгодно пристроить младшую сестру свою Паулину, такую же бесприданницу, как и она сама.

Каролина нашла для сестрицы выгодную партию в лице одесского негоцианта Ивана Ризнича, торговавшего зерном и заодно заведовавшего Итальянскою оперой (впоследствии он разорился и переквалифицировался в киевского банкира).

Ризнич был счастлив, заполучив в жёны настоящую польскую аристократку, и в знак особой своей благодарности предоставлял множество раз Каролине свой особняк на Херсонской улице. И та фактически превратила особняк Ризнича в филиал своего блистательного салона, устраивая там грандиозные приёмы, которые, несмотря на позицию местных великосветских дам, были украшением одесской жизни. Ну, и Витт был в высшей степени доволен.

Наиболее торжественные, наиболее церемониальные вечера, проходили именно на Херсонской улице. Туда Каролина на свои музыкальные концерты приглашала саму губернаторшу, и чванная Елизавета Ксаверьевна Воронцова, как миленькая, являлась. Кстати, прежнему губернатору графу Ланжерону строгая жена его категорически запретила посещать салон Собаньской. Ну вот Ланжерон в результате и потерял своё место. Да, манкировать роскошной Каролиной и её покровителем не стоило.

Активнейшая салонная деятельность Собаньской, как видно, финансировалась за счёт средств южных военных поселений, подведомственных графу Витту. Причём, Иван Осипович отнюдь не был склонен к благотворительности: он думал только о безопасности Российской империи.

Конечно, гости вовсю развлекались и отдавались интереснейшим собеседованиям, а хозяйка при этом работала: слушала, да выспрашивала. Витт в большинстве случаев оставался ею доволен и отваливал тогда ещё деньжат. Был он при больших средствах, но зря ими не разбрасывался.

Иван Осипович частенько и сам появлялся на приёмах у Собаньской. Живой, пылкий, необычайно стремительный, мастер лёгкого, игривого, двусмысленного, но зато искромётного разговора, он очень бывал к месту на салонных игрищах, устраиваемых его наложницею и верным агентом.

Когда же Витт по каким-либо причинам не мог явиться, то непременно присылал своих адъютантов – Чирковича и Бунакова. Они потом давали ему свои отчёты.

Интересно, что Каролина с обоими этими адъютантами находилась в любовной связи (за Чирковича она впоследствии вышла замуж), причём по наущению никого иного, как прямого своего покровителя.

Витт хотел, чтобы Каролина узнавала у его адъютантов об их действительных настроениях, убеждениях, и об их истинном отношении к нему, Витту и к государю. Со всем этим Каролина превосходно справлялась. Узнавала.

Так что салон Собаньской, со всеми его двумя отделениями, превосходнейшим образом служил услаждению, просвещению публики, а главное – усилению безопасности Российской империи.

Все подозрительные в политическом отношении личности, появлявшиеся в Одессе, становились гостями Каролины и её обязательными жертвами. Буквально ни один не смог устоять пред её чарами.

Между прочим, довольно часто посещал утренние и вечерние собрания у Собаньской граф Александр Потоцкий, брат Витта по матери его.

Судя по всему, Александру Потоцкому ужасно нравилась и сама Каролина (таял пред нею, как свечка) и всё, что она устраивала у себя. Сам же он был блестящим собеседником и тоже пришёлся ко двору.

Собаньская беседовала с ним подолгу и в самой разной обстановке – от парадной залы до своего будуара. Она осталась чрезвычайно довольна графом: он сообщил массу такого, что должно было в высшей степени заинтересовать графа. Оказалось, что Потоцкий ненавидит государя Александра Павловича, скорбит о том, что родина его потеряла независимость свою и т. д.

Каролина обо всём сообщила Витту, и её прогноз совершенно оправдался – впоследствии Александр Потоцкий участвовал в польском восстании 1830-31 годов, бежал за пределы российской империи, и все громадные имения его были конфискованы.

Вот поразительно яркий мемуарный фрагмент, довольно точно, судя по всему, рисующий исключительное положение Каролины в одесском обществе и в целом в Новороссийском крае: «Мне случалось видеть в гостиных, как, не обращая внимания и на строгие взгляды, и глухо шумящий женский ропот негодования, с поднятой головой она быстро шла мимо всех прямо не к последнему месту, на которое садилась, ну право, как бы королева на трон. Много в этом случае помогали ей необыкновенная смелость (ныне я назвал бы это наглостию) и высокое светское образование».

Приложение: Письма и записки Каролины Собаньской к графу Ивану Витту

Из Одессы – в Вознесенск

1823–1825 годы

* * *

Янек, любимый мой!

Ты и представить себе не можешь, кто вчера заглянул на вечернее собрание моего салона!

Сам полковник Пестель пожаловал! Собственною персоною. Я была и изумлена и счастлива. В самом деле, удача редкостная, как мне кажется.

Привёл Пестеля граф Густав Олизар, стихотворец, политикан и чрезвычайно усердный посетитель моих вечеров, и, наконец, с некоторых пор мой поклонник.

Полковник, ничуть не таясь, тут же стал клеймить российского императора нынешнего. Представляешь?

Речи его были гневны, неприкрыты, и тем страшны, но при этом совершенно спокойны. Это было или безрассудство или тщательно продуманной провокациею. Подозреваю всё же последнее.

Пестель, как известно, всегда действует только по плану, и никогда по наитию. Но зачем ему тогда вдруг понадобилось при всех государя хаять? Он ведь не поляк, несущийся, словно закусивший удила конь, а немец, знающий лишь одну магию – магию расчета. Или полковник решил, что в моём салоне он находится среди своих? О! Это было бы весьма и весьма соблазнительно – как полагаешь?

Атмосфера на моих собраниях, как ты знаешь, весьма вольная. Но Пестель был настолько резок, что все присутствовавшие испуганно сникли, но это, правда, только поначалу. Постепенно стали слушать и многие даже соглашаться.

Но вот что особенно интересно.

Полковник о тебе открыто отзывался с большим и нескрываемым почтением, которое на всех присутствовавших произвело впечатление самой несомненной искренности. Однако это не всё.

К концу вечера Пестель подошёл вдруг ко мне, наклонился, что заставило ревнивого Олизара вздрогнуть, и шепнул мне на ушко, так чтобы никто не слышал: «Прелестная Каролина, имейте в виду: я очень рассчитываю на графа Ивана Осиповича и его кавалерийский корпус».

Я так и обомлела, милый, но виду не подала. Ясное дело, он сказал мне это для передачи самолично тебе. Вот и передаю, родной мой.

Да, как я успела увидеть, сей граф Олизар с Пестелем очень даже хороши, а он ведь (то бишь Олизар) есть член польского Патриотического общества, хоть и не из самых главных заправил. Зато граф даёт деньги на заговор, ежели только верить собственному его признанию, которое он сделал мне.

Не прихвастнул ли? Может быть, и так. Но что некоторые польские магнаты, являющиеся верноподданными российского императора, дают деньги на заговор, и немалые, сие несомненно, я думаю.

Милый, выводов не делаю – это ведь твоя прямая прерогатива. Я лишь сообщаю то, непосредственной свидетельницей или слушательницей чего вдруг – или совсем не вдруг – оказываюсь.

То, что Олизар и Пестель приятельствуют – видела и слышала собственными глазами и ушами, у себя же в салоне. Но только не думаю, что граф способен оказывать на полковника сколько-нибудь существенное влияние: Пестель слишком уж высокого мнения о себе самом, чуть ли не Бонапартом себя почитает (надо же!), и поляку, да ещё стихотворцу при этом, ни за что не поддастся.

Да что это я объясняю тебе – прости, милый! Заболталась я что-то. Ты же и сам всё это понимаешь, а Пестеля-то знаешь ещё поболе меня.

В общем, Пестель и Олизар, заговорщик русский и заговорщик польский, – явные и несомненные приятели. Сие есть факт совершенно очевидный. Имей это в виду.

Приезжай, родной мой. Я соскучилась по тебе просто ужасно, немыслимо. Хоть чуть забудь о поселениях, вспомни и обо мне, столь страждущей без тебя.

Нахожусь вся в ожидании невероятных твоих ласок и несказанной нежности твоей.

Неизменно обожающая тебя,

бесконечно преданная тебе,

верная, любящая…

И вообще твоя

К.

Февраль 1823 года

Одесса

* * *

Милый,

спешу сообщить тебе: касательно литератора Александра Пушкина волноваться ничуть не стоит На самом деле он вполне безопасен и даже может быть очень даже полезен.

Это, Слава Господу, болтун, сплетник, клеветник (ради красного словца не пожалеет буквально никого), и ещё, к совершенно особому счастью для нас, он является личностью совершенно безответственной.

Я уверена: ни в какое тайное общество его просто не возьмут. Имей в виду, родной: Пушкину глубоко не доверяют как русские, так и польские заговорщики; в особенности последние, ибо Пушкин очень настроен супротив поляков, хоть и позорно тает пред польскими женщинами (на последнем обстоятельстве я как раз и пробую сыграть).

Но самое главное вот что: заговорщики (и русские и шляхтичи) в большинстве своём неопровержимо уверены, что он способен выболтать совершенно любую тайну, что не существует тайны, которую он способен удержать. Милый, верь – это так. Так именно и думают, и говорят. Слышала уже неоднократно. И знаю, что ещё не раз услышу.

Стишки же Пушкина – хочу признаться тебе, родной – настолько же популярны, насколько его самого тут… в общем, побаиваются его язычка, не очень чистого, а точнее, довольно-таки грязноватого. Но стихи идут именно что на «ура», чистотой своей совершенно отделяясь от малоприличной личности автора.

Во всяком случае, милый, большинство посетителей моего салона каждое появление Пушкина встречают с крайней настороженностию, ожидая с его стороны какой-нибудь дурацкой выходки и боясь при этом слово лишнее сказать, что. правда, далеко не всегда удаётся им.

Должна сказать, степень исключительной ненадёжности сей личности такова, что к разговорам Пушкина стоит постоянно прислушиваться, что я и делаю – сама и ещё поручаю своей камер-фрау. Полагаю, ты помнишь её, родной. Она-то тебя точно помнит. Говорит о тебе с неизменным и даже с неутихающим восторгом.

Дело всё в том, что Пушкин является большим поклонником её, и в самом деле очаровательных попки и грудок, и по сей весьма уважительной причине поэт любит частенько с нею поболтать. Вернее говоря, ради того, чтобы та дозволила ему ущипнуть её хотя бы за одну из её пикантнейших выпуклостей, он готов, кажется, поведать буквально всё, что угодно. Ей-Богу!

Так что с одной стороны, с поэтами, действительно, очень не просто, а с другой стороны, очень даже легко, как в случае с Пушкиным.

Пестеля, например, или Олизара, или здешнего поэта Туманского, грудкой и попкой моей камер-фрау не проймёшь. А вот Пушкин на её вопрос, что он думает об моих собраниях, тут же, вожделенно взглянув на неё, ляпнул: «да это же самый настоящий великосветский бордель».

Да, камер-фрау моя (а она девица в высшей степени смышлёная, и, кроме пышных форм своих, имеет ещё ряд несомненных достоинств) очень даже сгодилась.

Но, конечно, прежде всего Пушкин представляет для нас интерес во время взбрыков своих, и особливо во время приступов бешенства, весьма частых, между прочим. Хочу сказать, милый – тут-то его как раз и надобно навострить ушки и слушать, что я и делаю, изо всех сил своих пряча брезгливость и омерзение свои как можно дальше внутрь.

Я рассчитываю, что он не догадывается об истинном моём отношении к нему, хотя, вослед Мицкевичу, продолжает кричать на каждом углу о моём жестоком кокетстве и неизбывном коварстве.

Родной, избранною мною планида относительно Пушкина остаётся совершенно прежней, ведь она показала уже свою полную результативность: страстно привлекать и одновременно как бы нерешительно, но при этом неуклонно, отталкивать.

Главное – довести его до отчаяния и терпеливо ждать взрыва, сопровождаемого обычно самыми разнообразными откровениями, иногда совсем небесполезными для нас. Чего только человек не выскажет в бешенстве своём, а особенно такой умница, как Пушкин.

Вся целиком и безоглядно твоя

К.,

нежная и тоскующая,

готовая исполнить любое желание возлюбленного жениха своего.

Январь 1824 года

Одесса

* * *

Родной мой Янек!

По совету твоему стала я привечать Мицкевича, и теперь он буквально готов проглотить меня. О, с самыми лучшими намерениями, но мне-то каково!

Смотрит на меня своими громадными печальными жидовскими глазами, навообразил себе Бог знает чего! Как же мне отделаться теперь от него? Просто ума не приложу.

Когда он рядышком, мне как-то невмоготу совсем. Боюсь, как бы не стошнило. Крещёный жид – всё равно ведь жид, и никуда от этого не деться. Но дурачок, как видно, не чует, как тяжело мне с ним, не чует, что одно только выражение его тоскующих глаз вызывает у меня удушливую волну отвращения.

Знаешь, он всё время крутится вокруг меня, глядит на меня с преклонением, и это вселяет в меня самый настоящий ужас, хотя я совсем не робкого десятка. Да и не боюсь я его вовсе – дело же не в этом.

А приставучий он – Бог ты мой! Это тоже, видать, жидовское в нём: они ведь всасываются, как клещи, и кровушку выпивают, и ещё вливают своего яду.

Веришь ли, Мицкевич постоянно уверяет меня в коварстве моём и жестокости, и кричит с остервенением, что ежели я не отдадусь ему, то он непременно ославит меня на весь свет как холодную, безжалостную кокетку.

Я-то ни капельки не боюсь его угроз – да, пусть ославливает, коли хочет. А вот приставучесть его выносить весьма тяжело.

В общем, имеет место случай, без сомнения, не такой кошмарный, как с бешеным Пушкиным, но всё равно достаточно тяжёлый и даже очень тяжёлый, пожалуй.

Милый, приезжай поскорее спасать меня, свою несчастную Лолину!

Жду тебя с немыслимым, непередаваемым нетерпением.

Бесконечно преданная тебе

К.

Март 1825 года

Одесса

* * *

Любимый мой!

Здешние поляки все как один утверждают, что Мицкевич – великий лирик, польский романтический гений, мало чем уступающий французам, англичанам и даже самим немцам, самым большим докам по части туманных умствований, которые я от всей души ненавижу.

Может быть и так. Может и гений. Не стану спорить, ибо не люблю этого делать.

Но я знаю совершенно точно, что Мицкевич – совершенно никудышний любовник и никудышний политик, скорее чрезвычайно наивный политический фантазёр, и ещё весьма неудачливый при этом. Причём он в свои фантазии ещё хочет протащить какие-то чисто жидовские мечты, что особенно гнусно, как мне представляется.

Да, пусть идёт в заговор, это только к лучшему, не иначе. Чем быстрее он окажется в тайном обществе, тем быстрее последнее обнаружит тайные и беспочвенные свои замыслы.

К тому же сей Мицкевич – явный безумец. Ей-богу, родной.

Суди сам: он считает, например, что поляки смогут отстоять независимость свою лишь в том случае, если стакнутся с жидами, без участия коих, как он говорит, победе не быть.

Мицкевич громогласно и безапелляционно объявил на одном из моих вечеров, к ужасу всех присутствующих: «Пока не будете относиться к ним по-людски, счастья и вам и Польше не будет».

Ну, слыхано ли!!! Никак не хочет отстать от жидовской своей отравы, которая может принести полякам – да и всем остальным – лишь одну погибель, и более ведь и нечего.

Ещё Мицкевич страстно обожает говорить о несчастиях жидовского народа, и чуть ли ни слезу при этом пускает, что вызывает у моих поляков лишь звонкий издевательский смех, тогда как смыл таковых речей новоявленного польского гения вызывает лишь отвращение.

Вообще такое может заявлять лишь тот, кто вконец потерял рассудок.

Знаешь, родной, буквально на днях он прямо так и сказал на одном из моих вечерних собраний (при этом его выпученные, излучающие печаль глаза, казались ещё более печальными): «Старшему брату Израилю – уважение, братство, помощь на пути к его вечному и земному счастию, равные со всеми права».

Ну, в своём ли он уме после этого?! Истинно сумасшедший – и более ничего!

И то, что Мицкевич решил проповедовать свои пропитанные жидовством идеи среди польских вельмож, только добавляет ему безумия, и как ещё сильно добавляет.

Разве находясь в здравом уме, можно говорить нашим магнатам о равных правах с жидами? Да, нет, конечно. В общем, чокнутый он на всю голову, несчастный поклонничек мой, новоявленный польский гений.

Уверена, милый, что ты полностию согласишься со мною.

Но чего я ещё совершенно не могу в Мицкевиче перенести, так это его неотёсанности. Уж ты-то поймёшь меня, не сомневаюсь ни на йоту.

Если кто не может себя вести, как подобает, то я его и за человека не считаю, и видеть его не хочу. Но как видно не всегда получается.

Мицкевич всё вьётся вкруг меня, и я не могу его решительно прогнать, как бы ни хотелось этого, ведь сейчас он нам так нужен, не так ли, любимый?!

Терплю, терплю – и всё ради тебя.

Целую тебя в губы, в лоб и всюду, родной мой.

Неизменно твоя

К.

Апрель 1825 года

Одесса.

* * *

Обожаемый мой Янек!

Как ты знаешь уже, князь Антоний Яблоновский есть один из ведущих членов Патриотического общества, и, выходит, птица весьма важная.

Во всяком случае, в моём салоне это как раз он и является одним из главных заправил польского заговора. Да, магнаты тут есть, и они дают деньги, и государя Александра Павловича дружно ненавидят, но реальными делами занимается князь Антоний, и именно в его руках ключи от заговора.

Так вот, как доподлинно стало мне известно, Яблоновский послал буквально на днях своего эмиссара к полковнику Павлу Пестелю.

Наше спасение в том, что сей Пестель собирается быть российским императором, и, как я думаю, ни за что не отдаст полякам Польши. Почти уверена, что у Яблоновского с Пестелем в итоге вряд ли что выйдет. Но эмиссар-то послан – сие само по себе важно.

И надобно следить за каждым шагом князя, ибо он может выйти и на след других российских заговорщиков, а они как раз могут быть уже вполне пропольски настроены.

А то, что эмиссар Яблоновского отправился к Пестелю, я знаю совершенно точно, со слов самого князя Антония, который, чтобы заслужить мою благосклонность, готов выболтать, что угодно.

Так, ещё князь поведал мне, что самолично собирается встретится с Пестелем в нынешнем году на киевской ярмарке, дабы провести там с ним обстоятельно секретные переговоры.

Покамест наш Антоний страстно влюблён в меня, и, кажется, не собирается в ближайшем будущем разлюбливать меня, что необычайно облегчит нам и в будущем наблюдение за Яблоновским. А он, как я вижу, очень нам нужен, родной мой!

Нежно и сильно любящая,

Вечно и безраздельно твоя

К.

Май 1825 года

Одесса

Post Scriptum

Родной мой, эмиссар Яблоновского уже прислал ему первую весточку, довольно приятную для нас, между прочим.

Князь через эмиссара передал Пестелю, что назовёт основных деятелей Патриотического общества лишь при том условии, если ему передадут список главных русских заговорщиков. Так вот: Пестель ответил категорическим отказом. Так что переговоры, слава Господу, застопориваются покамест.

* * *

Милый,

пожелания твои выполнены: я без малейшего труда соблазнила и Яблоновского, и Грушецкого, и Блондовского, и Леона Сапегу, и Густава Олизара. Буквально всех из указанного тобою списка. Надеюсь, ты будешь доволен.

Они все без исключения весьма горячие любовники, люто ненавидят нашего государя императора, но истинное спасение для всех нас – их крайняя заносчивость и самонадеянность. И ещё я благодарю Бога, что они просто не способны быть скрытными, передо мной, по крайней мере.

Вообще словно это не взрослые мужчины, а дети малые. Но особое счастие для нас в их форменном идиотизме, проявляющемся, как только речь зайдёт о политике и Польше, а точнее в их фантастической наивности и гипертрофированной самовлюблённости.

Представляешь, милый, они всерьёз (!!!) верят, что горстка польских мальчишек-несмышлёнышей (то бишь они сами, хотя, конечно, они отнюдь не почитают себя несмышлёнышами, – наоборот) сможет повалить грандиозный российский колосс?!

Представь себе, милый: они надеются самолично возродить Речь Посполитую! Великую Польшу, и никак не менее. Да, ещё у них есть несбыточная надежда на помощь Европы, коей они, как ты знаешь, никогда не дождутся.

В общем, у меня весьма хорошие новости, единственный.

Изобличить полностию таковую компанию, исключительное легкомыслие коей совершенно изумляет меня, тебе не будет стоить, я уверена, особого труда. Ну, с моей помощью, конечно. И посылами и делами, любимый, я всегда с тобою.

Жду тебя, родной мой. Тоскую без тебя просто неимоверно.

Вся твоя

К,

беспрестанно ожидающая встречи с ненаглядным женихом своим.

Июнь 1825 года

* * *

Любимый мой,

хочу известить тебя, что князь Леон Сапега, хоть у него и есть невеста (между прочим, сапеговская кузина!) и даже свадьба как будто назначена, не удовлетворился лёгким амурным сближением и усиленно вьётся вкруг меня.

Так что то, чего ты столь хотел, само собою ныне устраивается; даже устроилось уже.

Помимо званых вечеров, мы встречаемся часто наедине. И то, что я узнаю, до крайности меня изумляет. Разговоры его во многих отношениях поистине поразительны; я почерпнула из них массу интереснейших сведений. Сапега – не человек, а живая энциклопедия. Но меня, конечно, более всего интересуют политические его высказывания.

Сей богатейший человек, королевского роду (потомок великого князя Литвы и Руси, Ольгерда, как ты знаешь), великолепного образования (учился в Сорбонне и в Эдинбургском университете), потрясающих манер, французским владеет лучше любого француза (ещё бы! воспитывали ведь его отборнейшие парижские аристократы), и вообще умница, и император российский к нему более, чем благосклонен.

Казалось бы всё для князя Леона складывается наипревосходнейшим образом. Так нет – он ненавидит и презирает русских, о царях же отзывается поистине ужасно.

Не понимаю, чего же ему не хватает?

Он готов пожертвовать всем, что имеет (а имеет он, как ты знаешь, очень и очень многое), и ради чего? Ради мифической польской независимости? Правда, сам Сапега, при всём громадном уме своём, эту идею отнюдь не почитает несбыточной.

Ещё в некотором роде он и самого себя ведь полагает королевской особою. Его называют «господарем Галиции», и он сим обстоятельством чрезвычайно гордится, и даже не пробует скрывать.

То бишь князь, несмотря на обширные познания свои, политически ведёт себя не только глупо, а, пожалуй, ещё и довольно-таки бессмысленно, как я считаю.

В общем. утверждаю неопровержимо, единственный мой: князь Леон Сапега душою и помыслами своими заодно с лютыми врагами нашими. Увы, но это так!

Он готов к измене и совершенно не дорожит благосклонностию к нему российского императора. Князь безрассудно ждёт лишь удобного случая, дабы примкнуть к мятежу, буде тот только возникнет. По крайней мере, так следует из откровений его, коих я стал свидетельницей.

Обнимаю тебя, родной, нежно и жадно.

Люблю и тоскую ужасно.

Неизменно твоя

К.

Июнь 1825 года

Одесса

Post Scriptum

Родной, сообщаю тебе ещё две маленькие детальки, которые, не исключено, хоть что-то объяснят нам в поведении князя.

Не уверена, помнишь ли ты, но родитель Леона Сапеги был в своё время камергером самого Наполеона Бонапарта – он-то, видимо, и научил сызмальства своего наследника презирать и ненавидеть Россию.

И второе. Матушка князя, урождённая графиня Замойская, заронила в него фантазийную идею восстановления Великой Польши, куда должны войти и Галиция, и Бессарабия, и Малороссия с Белороссией, и многие австро-германские земли. Сие отнюдь не есть моя выдумка, милый. Дело всё в том, что князь Леон самолично и в подробностях поведал мне о возвышенных рассказах матушки своей про Речь Посполитую.

* * *

Янек, родной!

Спешу сообщить, что небезызвестный тебе граф Густав Олизар, участник Патриотического общества, является нередко на мои собрания в сопровождении графа Александра Потоцкого, братца твоего по матери.

Оба они ведут совершенно крамольные речи, персонально направленные супротив царствующего российского государя. И это притом, что Олизар есть ведь лицо, можно сказать, официальное – он же киевский губернский маршал. Однако, любимый, имей в виду: сие обстоятельство ничуть не останавливает его.

Ещё Олизар ныне в дружбе с Мицкевичем, но великий лирик в общем разговоре крамольных тем особо не поддерживает, и, выходит, ведёт себя умнее и вашего братца и графа Олизара, ибо, думаю, не потерял покамест надежды стать профессором Ришельевского лицея.

И ещё гораздо более важное: сей Олизар явно имеет какие-то делишки с русскими карбонариями, людьми из окружения полковника Пестеля, и это уже, мне кажется, очень даже сериозно.

Что скажешь на всё это, родной?

В общем, имей в виду, что граф Олизар путается отнюдь не только с Мицкевичем и другими здешними поляками. Он имеет самые прямые отношения с конфидентами полковника Пестеля. Но и это не всё.

Граф приятельствует также с Сергеем Муравьёвым-Апостолом, подполковником Черниговского полка, а это, как ты отличнейше ведаешь, личность наиподозрительнейшая, смутьян ещё тот.

А также граф водит знакомство, и достаточно близкое, с одним из заводил северных заговорщиков – с князем Сергеем Трубецким. Вот каков наш милейший Олизар!

При этом я не понимаю одного, милый. Рассуди.

Заговор, даже самый верный, всегда связан с громадным риском.

Зачем всё-таки граф Олизар ввязался в Патриотическое общество, снюхался с русскими заговорщиками, ведь он может потерять совершенно всё?! А ему есть что терять, ибо богат он, как Крез, ты же знаешь.

Вот эта исключительная непонятность Олизара и смущает меня.

Прежде мне непонятными казались одни идиоты, однако граф совсем не идиот – напротив.

Любимый, а что скажешь ты о Густаве Олизаре? Для тебя он очевиден или так же смутен, как для меня?

Ему ведь русские сохранили все его громадные имения, дозволили вот, чтоб он был избран председателем киевского дворянства, а граф всё равно никак не успокоится и не оставляет подозрительных своих связей, даже скорее наращивает их. Может, он всё-таки не в себе?

Жду твоих разъяснений, как всегда в подобных случаях бесценных; я ведь знаю, что ты как никто изучил поганую душу заговорщика.

Мысленно целую тебя, родной мой Янек, со всею силою бесконечной нежности моей.

Со страшным нетерпением жду весточки и с невыразимым томлением – нашей встречи, родной мой и единственный.

Твоя верная

К.,

любящая, тоскующая

и преданная.

Август 1825 года

Одесса

* * *

Самый ненаглядный человек мой!

Сообщаю последние новости; уверена, что они весьма порадуют тебя.

Граф Александр Потоцкий, братец твой по матушке твоей, великой и несравненной Софии Потоцкой, принял меня приватно в одесском своём особняке, громадном и роскошном.

Начали беседу мы в библиотеке, а затем переместились в опочивальню. И те и другие апартаменты поразили меня каким-то королевским величием своим, что, конечно, есть прямая заслуга великой твоей матушки, по чьему указанию и возводился особняк.

Приватная беседа наша была поистине восхитительной, в высшей степени занятной, доставившей мне подлинное наслаждение.

Братец твой оказался превосходно образован. Тонок, изыскан, по-настоящему галантен и вообще такой умница! Однако как только речь заходила о царствующем императоре Александре Павловиче, картина резко менялась: он приходил в исступление, в подлинное неистовство и проклинал весь род государя и особливо бабку его, Екатерину Великую. Как я поняла, сии мысли внушил ему родитель его, граф Станислав Щенсный Потоцкий, твой приёмный отец, как видно обиженный на императрицу за раздел Польши.

Тебя же, радость моя, граф Александр, признаюсь как на духу, называл «проклятым виттовым отродьем», «романовским прихвостнем» и «заклятым врагом Польши» (это ещё самые невинные из его определений).

Не хочу ничего от тебя скрывать, любимый мой, ибо верна тебе совершенно исключительно и крайне озабочена как личным. так и служебным благополучием твоим.

Только по этой причине и решилась я воспроизвести некоторые из наинесправедливейших высказываний графа Александра Потоцкого.

Интересно, что он совершенно не боялся и не стеснялся извергать хулу на тебя из красивейших своих уст, хоть и знал прекраснейше о нашей с тобой близости.

Слишком уж душила его ненависть, вот и не мог он никак сдержаться. Полагаю, объяснение заключается именно в этом.

Впрочем, нельзя исключить и того, что Потоцкий высказывался супротив тебя совершенно преднамеренно, и даже гордился, что обливает тебя грязью, и радовался, что я терплю и не возражаю ему. Сей аристократ в таком случае упивался своею исключительною наглостию (он сам почитал её дерзостию), и это столь на него похоже. Он-то и амурился со мной, в первую очередь, дабы открыто выказать презрение своё к тебе или превосходство своё над тобою, как ему, самонадеянному, казалось.

Но самое главное то, что ты должен знать, родной мой: граф Александр Потоцкий в любую минуту готов изменить российской короне ради неосуществимого, фантастического прожекта «Великой Польши». Ежели вспыхнет бунт – он тут же ввяжется в него. Сие несомненно.

О как же я жду тебя, родной мой Янек! Ежели б ты только знал.

Бесконечно преданная

и неизменно обожающая

тебя

К.

Ты у меня в сердце, мой любимый!

Ты единственное счастье, единственный свет моей жизни, и я на всё готова ради тебя.

Сентябрь 1825 года

Одесса

* * *

Единственно единственный мой!

Салон мой нынче буквально весь набит весьма подозрительными поляками, что тебя, родной, не может не порадовать: да, они все тут, у меня под присмотром. Однако более всех занятен, как мне кажется, некий полковник Блондовский, весьма бравый шляхтич.

Появление его неизменно производит бурный комический эффект, хотя сам полковник настроен при этом решительно и серьёзно. Он, между прочим, как видно, и не догадывается, что является фактически самым настоящим буффоном.

Просто переплетение горячего патриотизма с дуростью, попахивающей даже идиотизмом, и беззаветной храбростью (а всё это есть в полковнике) порождает у присутствующих самый настоящий гомерический хохот.

При виде Блондовского, и Потоцкий, и Олизар, и Мицкевич, хотя они сами стоят за великую Польшу, смеются до упаду, до колик.

И тем не менее на полковника Блондовского тебе явно стоит обратить внимание – он ещё сможет доставить нам неприятности, и не исключено, что большие.

Понимаешь, коли начнётся заварушка, он, без всякого сомнения, будет в первых рядах зачинщиков и натворит немало бед.

Блондовский уже сейчас драться готов чуть ли не с каждым, кто сомневается в скорейшем восстановлении Великой Польши. Он вообще страшный буян, а голос его есть чисто Иерихонская труба, от чего я уже вдоволь настрадалась. Даже когда в любви мне признаётся, так рычит, что люстры дрожат и стены трясутся.

С каждым появлением полковника Блондовского мои вечерние представления превращаются в самый настоящий балаган, так что я вздыхаю с необыкновенным облегчением, коли его нет.

Люблю тебя страстно, родной мой, без меры и стыда, нежно и преданно.

Тоскую и жду.

Навеки твоя

К.

Сентябрь 1825 года

Одесса

* * *

Родной мой, единственный!

Знаешь, посетил меня сегодня с утра князь Леон Сапега. Ты будешь доволен: он всё ещё без ума от меня и настоятельно просит регулярных приватных свиданий, хотя свадьбы своей и не думает отменять.

Кажется, князь Леон не скрывал от меня ничего. Ни интимных замыслов своих касательно излюбленных любовных утех, ни роли своей в Патриотическом обществе. Признался даже мне, что уже отвалил на польский заговор пять миллионов. Ну, как новостишка, милый?

Вообще не только сей Сапега, а и все наши польские магнаты, усердные посетители моих вечеров, продолжают всё время изумлять меня. Они легко, без всякого даже нажима, выбалтывают такие тайны, о коих не должны сообщать вообще никому, даже сподвижникам своим, а уж тем более невесте графа Витта, то бишь мне.

Князь Сапега, без всякого сомнения, отлично осведомленный, что я являюсь невестою начальника южных военных поселений, требует тем не менее от меня взаимности, и ради этого делится наиглавнейшими секретами польского Патриотического общества.

Конечно, слава Богу, что всё именно так, а не иначе, и всё же я буквально потрясена степенью какой-то исключительной продажности всемогущего магната, человека баснословно богатого.

И я не понимаю: ежели для него так важна идея восстановления Великой Польши, то как же тогда он так рискует похоронить эту идею, жертвует ею, и ради чего? Чтобы завоевать мою минутную благосклонность? Или же он верит, что я на самом деле друг Польши, как пробую убедить тут всех? Неужто он верит мне? Мне?!

Милый, неужели в людях столь изощрённо и глубоко образованных возможна такая высокая степень самого настоящего идиотизма? Невероятно.

Как бы то ни было, теперь мы знаем: Патриотическое общество получило от князя Сапеги пять миллионов. Надеюсь, милый, это грустное известие, пусть и не обрадует, но хотя бы привлечёт твоё внимание, и ты наградишь моё усердие по достоинству – своими ласками и нежностию.

Люблю и обожаю тебя.

Навеки твоя

К.

Сентябрь 1825 года

Одесса

* * *

Любимый мой Янек!

Ты всё сидишь в Вознесенске, вотчине своей, занят, конечно, выше головы делами государственной важности, а тут, в Одессе, опять череда новых польских гостей. Всех их наприглашала я на свои собрания, как ты и велел. Бегают ко мне с удовольствием, с наслаждением даже. И, к счастью, один подозрительней другого.

Все ужас до чего болтливы, самонадеянны, влюблены в себя и своё историческое значение. Каждый представляет себя Давидом, который повалит Голиафа – Россию. И смех, и грех! Но я и виду не подаю и слушаю как бы с полнейшим восторгом, но этого ведь недостаточно, как ты предупреждал меня не раз. Однако неужто я должна соблазнять буквально каждого из этих ничтожеств?!

Понимаешь, любимый, – их много. И эти чванливые поляки всё прибывает и прибывают в Одессу. Несть им числа.

Может, соблазнять их хотя бы выборочно? Жду с нетерпением твоего решения, родной.

Слава Господу, что хоть Пушкина отправили отсюда. Он ведь стал совсем несносный. Приставучий – просто ужас. А злобность его возросла неимоверно. Он ещё и культивирует её, возводя выходки и оскорбления свои в некий род изощрённого остроумия.

Представляешь?! Просто какой-то сплошной идиотизм! И здешняя публика часто не знает, что делать в первую очередь – потешаться ли над ним или бояться его диких, бешеных выходок?! А он-то сам упоён собою, своим совершенно невозможным поведением, возводя его в род некоторого высшего аристократизма…

Поразительно всё-таки! Этот сочинитель, смеющий претендовать на какой-то особый аристократизм, на самом-то деле совершенно не светский человек, отнюдь. Родной мой, да он просто не может вести себя в обществе. Мне было стыдно за него, и неоднократно.

И вообще: или ты поэт, или аристократ. Середины тут быть не может. будь ты хоть четырежды князем. Но ежели ты из любителя, помышляющего лишь об наслаждении искусством, превращаешься в мастера, трудящегося на заказ, то тут же выбываешь из сонма аристократов. Так что пушкинские претензии на то, что он поэт-аристократ, совершенно необоснованные и просто глупые. Но только он не выбыл из сонма аристократов, ибо просто никогда к оному не принадлежал.

Не успели убрать Пушкина, как явился Мицкевич. Час от часу не легче. Ну, он хоть и сумасшедший, но зато не такой бешеный. И слава Богу, даже не думает корчить из себя аристократа. И на том спасибо!

А теперь вот тут эти поляки, аристократические сливки моего салона, и они же – горе-революционеры, борцы за «Великую Польшу». Данные особы ведь тебя, в первую очередь, и интересуют. Не так ли, милый?

Знаешь, я слушаю их совершенно невозможную браваду, и мне просто становится стыдно, что я полька. Ей-богу!

Но я вынуждена внимательнейше выслушивать их глупости и гнусности, да ещё и запоминать изливаемую из их уст возмутительную болтовню, а потом и записывать многое из услышанного.

И всё ради тебя, любимый мой. Ради одного тебя, родной мой Янек.

Твоя верная, преданная, любящая, обожающая, тоскующая

К.

Родной мой, по-настоящему я принадлежу одному лишь тебе.

Октябрь 1825 года

Одесса

Ришельевский лицей в 1823 – 1825-м годах

Как уже говорилось выше, высочайшим рескриптом 15-го апреля 1823-го года генерал-лейтенанту графу Ивану Витту, было поручено управление Одесским Ришельевским лицеем. Скоро государь убедился, что рескрипт был составлен очень даже кстати.

Всё дело в том, что именно управление лицеем как раз и дало возможность Витту открыть существование тайного общества во второй армии, расквартированной на юге России.

Всё дело в том, что в лицей были присланы два профессора Виленского университета, как политически неблагонадёжные (так потом в Одессу попал и Адам Мицкевич). Витт приказал установить за ними тайный надзор. И агенты его, следя за этими двумя профессорами, случайно напали на след другого заговора – уже в среде русских офицеров.

Кстати, сам Витт в лицее и не появлялся (приезжая из Вознесенска в Одессу, он большую часть времени проводил у Каролины) – там постоянно орудовали адъютанты его Чиркович и Бунаков. Они-то и «дирижировали» агентами, которые постоянно крутились вокруг лицея. Кроме того, Чирковичу и Бунакову были подчинены двенадцать лицейских надзирателей.

Когда было достоверно установлено, что присланные в лицей два профессора Виленского университета тут же заимели в Одессе какие-то подозрительные знакомства, их тут же призвала к себе Каролина. Профессора были совершенно очарованы нею и легко приняли за «свою», то есть за польскую патриотку. Всё это было крайне интересно и заманчиво, но дальше дело не шло – ни в какие подробности своих политических интересов они Каролину не посвящали, но она надежды не теряла, и не зря, как выяснилось.

Как-то Собаньская устраивала приём на Херсонской в честь одной заезжей музыкальной знаменитости. Позвала она и виленских профессоров, но от них пришла любезнейшая записочка, в которой было сказано, что они никак не могут разделить счастье в наслаждении музыкой, ибо срочно отбывают в Вознесенск, то есть в столицу военных поселений.

Вот это уже было совсем любопытно: что их туда несёт, и к кому именно ни отправляются?

За этим велено было проследить самолично Степану Христофоровичу Чирковичу. А Собаньская получила в дар от Витта чудесное бриллиантовое колечко.

Приложение: Письмо графа Витта – императору Александру Первому от 13 августа 1825 года.

Государь!

Так как в Ришельевский лицей в Одессу были присланы из Петербурга два виленских профессора, замешанные в деле, случившемся в Литве, то я счёл долгом своим поручить строгий надзор за ними тайным агентам. Несколько времени спустя после их приезда, министр народного просвещения предписал мне объявить им, что они не могут оставаться в Одессе, но что им разрешается взять место внутри России. В ожидании ответов, которые должны были получиться, в Одессе собралось множество жителей польских губерний, что вынудило меня следить за ними с особенною строгостью, но здесь поведение их оказалось вполне безупречным. Стараясь открыть причину недовольства там, где оно могло скрываться, мои агенты, по счастливой случайности, напали на след гораздо более важного и серьёзного дела, могущего иметь самые печальные последствия, так как тут дело идёт о спокойствии Вашего Императорского Величества.

В письме, написанном мною генералу Дибичу в Варшаву, я коснулся слегка одного дела, по поводу которого он желал иметь от меня некоторые сведения, но в то время я сам был ещё на пути к открытию истины, теперь же я имею все сведения, знаю даже цель, какую желают достигнуть, и поэтому осмеливаюсь просить у Вашего Императорского Величества аудиенции, так как дело касается вещей, которые не могут быть переданы письменно, и которые возможно сообщить лишь Вашему Императорскому Величеству. Вы будете, государь, на пути к разъяснению многих событий.

Чтобы нельзя было заподозрить цель моей поездки в Петербург, и чтобы она была известна лишь Вашему Императорскому Величеству, я думал отпроситься в отпуск на 28 дней, но так как здесь говорят, что Ваше Императорское Величество намереваетесь отправиться на несколько дней в Таганрог, то, быть может, государь, вы соблаговолите разрешить мне представиться там Вашему Величеству, в одной губернии с колониями. Осмеливаюсь уверить Ваше Величество, что я отнюдь не стараюсь воспользоваться этим случаем как средством оправдаться от клевет и устранить зло, которое многие стараются причинить мне.

Совесть моя слишком чиста, а моя честь и усердие в службе Вашему Величеству стоят вне всякого упрёка. Впрочем, государь, я далёк мысленно от всяких личных забот, и думаю лишь об особе Вашего Величества и о спокойствии вашем.

Теперь более, чем когда-либо, вы увидите, государь, во мне и во всех действиях моих одно усердие, преданность и благоговение к Вашему Императорскому Величеству.

Вашего Императорского Величества

покорный и преданный слуга

граф Иван де Витт.

Ещё несколько слов о Ришельевском лицее

Да, граф Витт, хоть считался управляющим Ришельевским лицеем, практически не переступал его порога. Но зато в лицее поселился виттов аудитор (а фактически агент) Суходольский.

Адъютант же Витта Чиркович буквально дневал и ночевал там.

А вот назначениями в лицей новых педагогов практически ведала никто иная, как Каролина Собаньская, на пару вместе с любимой камер-фрау своей (то бишь служанкой) проверявшая кандидатов на благонадёжность.

Что тут скажешь? О времена, о нравы!

И именно Каролина сообщила Мицкевичу, что вакансий в настоящее время в лицее нет. После чего великий лирик с одним своим польским коллегой и отправился вглубь поселений выполнять одно частное поручение. Но произошло это в 1825 году, а пока обратимся ко времени чуть более раннему, пока Мицкевича ещё не было в Одессе.

17 октября 1823-го года. Смотр в Тульчине

В октябре 1823 года у салона Собаньской образовались вынужденные каникулы. Каролина в этот месяц почти начисто отсутствовала в Одессе, и вот по какой причине.

17 октября в Тульчине начинался смотр Второй (Южной) армии. И принимал его самолично император Александр Павлович.

В Тульчин съехалось всё воинское начальство. Был там и генерал Витт. А Каролина Собаньская, как его невеста, была одной из хозяек празднеств, балов, приёмов, устраивавшихся в Тульчине в честь государя.

Между прочим, уланская дивизия Витта на высочайшем смотре особо отличилась, что было отмечено императором. Витт был награждён орденом Владимира первой степени и назначен командующим третьим резервным кавалерийским корпусом.

На одном из тульчинских балов государь удостоил милостивой беседы и Каролину Собаньскую. И говорил с ней почти сорок минут, как с истинной хозяйкою бала и почти законной женою Витта, постоянно повторяя: «ваш достойнейший во всех отношениях супруг». Каролина буквально млела от счастья.

Первые ниточки заговора

Адъютант Витта, капитан лейб-гвардии драгунского полка Чиркович, без труда вычислил к кому и с какой целью направлялись два поляка.

Они искали подпоручика квартирмейстерской части Генерального штаба Лихарева и с целью совершенно невинной. Оказывается, что матушка этого Лихарева, узнав, что означенных поляков высылают на юг России, просила их разыскать её сына и передать ему домашних колбасок и ещё всякой снеди.

Всё это Чирковичем было установлено довольно точно. Однако неуёмный Витт всё же приказал следить за Лихаревым и выяснить весь круг его знакомств.

И тут стали открываться совершенно потрясающие вещи. Домашние колбаски госпожи Лихаревой привели к открытию самого настоящего военного заговора, главной задачей которого было ничто иное, как цареубийство.

И тут мы должны вывести на сцену ещё одно лицо: это – Александр Карлович Бошняк. Он был человек довольно умный, образованный и даже считался передовым.

Бошняк был помещиком Херсонской губернии. Прежде он служил в министерстве иностранных дел, а потом получил наследство, вышел в отставку, поселился в имении своём, занялся сельским хозяйством, стал даже изучать ботанику, но затем был приписан к ведомству Витта (Мицкевич как-то встретил его у Ивана Осиповича в полковничьем мундире, выразил по этому поводу удивление, на что Витт со смехом ответил, что Бошняк ищет мошек, но особого рода).

Вначале Витт решил испытать нового сотрудника (он всегда это делал) и предложил прекрасной Каролине соблазнить Бошняка, дабы та «разговорила» его. В результате выяснилось, что Бошняк и в самом деле придерживается монархических убеждений и предан безмерно государю Александру Павловичу.

Убедившись во всём этом, Витт приказал Бошняку в наикратчайшие сроки сдружиться с подпоручиком Лихаревым, чтобы вызвать того на особую откровенность. Это не просто удалось: Бошняк даже смог вступить в тайное общество. И тогда Витт сказал Бошняку, что тот должен сделать всё для того, чтобы туда приняли и его, Витта.

И Бошняк через подпоручика Лихарев познакомился с весьма важным заговорщиком. Это был Василий Львович Давыдов, владелец знаменитого поместья Каменка.

Бошняк объявил Давыдову, что граф Витт давно знает о существовании тайного общества и об его целях, и горячо сочувствует этим целям. Также Бошняк передал, что Иван Осипович готов подвигнуть весь свой кавалерийский резервный корпус на пользу заговорщиков.

А в награду Витт просит, убеждал Бошняк, чтобы его назначили начальником повстанческой кавалерии, если, конечно, генералу Раевскому предназначено командовать армией, а генералу Михаилу Орлову – быть у заговорщиков начальником штаба.

Называя имена двух этих заслуженных деятелей, Витт, конечно, прежде всего хотел выяснить степень их причастности к тайному обществу. Но более всего он желал достигнуть, чтобы заговорщики приняли его в свой круг: тогда бы он всех их мог бы разоблачить одним махом.

А ещё Бошняк от имени Витта и по его поручению стал требовать немедленно начать боевые действия, мотивируя это тем, что государь уже знает о заговоре, и для тайного общества спасение заключается в немедленном возмущении.

Хотя главарям заговорщиков предложение Витта показалось крайне подозрительным (он ведь был известен как личный агент российского императора), но тем не менее они приняли в соображение, что Витт, истративший на свои личные нужды денежные суммы, принадлежащие военным поселениям, мог опасаться за это суда, и даже ссылки, и потому способен был искренна примкнуть к заговору. Но на самом деле, если бы Витт раскрыл тайное общество, то заслужил бы от правительства полное прощение.

Но эта мысль, как видно, заговорщикам в голову не приходила. Во всяком случае, Витту в его просьбе не было раз и навсегда отказано.

Члены Тульчинской думы южного общества (а центр её был в Тульчине, принадлежавшем прежде графу Станиславу Феликсу Потоцкому, и там некогда жила матушка Витта) предписали подпоручику квартирмейстерской части Лихареву следующее.

Ему следовало затянуть на некоторое время дело принятия Витта, и отсрочивать его принятие до киевских контрактов 1826 года, но таким именно образом, чтобы отсрочка эта не доказывала бы недоверия к Витту, а между тем доставила бы тайному обществу возможность убедиться в большей или меньшей искренности его, следя постоянно за ним.

Да, следить за многолетним провокатором Виттом, подлинным и неподражаемым виртуозом измены и доноса – идея была интересная, занятная, но крайне глупая и обречённая на неизбежный и оглушительный провал.

А Бошняк, кстати, был убит во время польского восстания 1830–1831 годов, но только не поляками, а русскими офицерами. Имена их не сохранились, увы, но они явно отомстили за своих товарищей, повешенных и отправленных на каторгу.

Кажется, эти безвестные офицеры и есть единственно порядочные люди во всём моём повествовании.

Каролина Собаньская, узнав об убийстве Бошняка, своего приятеля, коллеги и кратковременного избранника, была в ярости, но ничуть не переживала и никогда более не вспоминала о нём: сентиментальность тогда совершенно не была ей свойственна, ни в малейшей мере, должен сказать.

Граф же Иван Витт страшно жалел о потере ценнейшего своего агента, искреннего и убеждённого монархиста, но он чрезвычайно радовался при этом, что у него остаётся ещё Каролина (Лолина), непобедимая, неотразимая и великолепная покорительница мужских сердец, перед которой никто не в состоянии устоять.

Кстати, граф впоследствии сильно разочаровался в Собаньской, и уже более не сравнивал её с великой Софией Потоцкой-Витт: наоборот, всячески стал теперь подчёркивать, что они на самом-то деле ничуть не схожи.

Проблема заключается в том, что Каролина оказалась слишком хорошим агентом, настолько хорошим, что её маску на самом верху российской власти приняли за истинное лицо, а это не могло хорошо закончится. Её игру приняли за чистую реальность.

В общем, она невольно ввела в заблуждение не только бунтовщиков, но и самого царя, поверившего, что она и правда заодно с заговорщиками. Витт был в ярости и буквально выгнал Каролину. Да, именно за то, что она слишком уж вошла в роль свою.

София Потоцкая, как стал позже считать Иван Осипович, оказалась гораздо умнее, и, главное, тоньше, а одновременно – добавлю уже от себя – ещё и гораздо циничней, хотя и у Собаньской цинизма хватало, и даже с избытком. Впрочем, он полагал, что матушка его – женщина даже не большого, а великого цинизма, что почитал несомненным достоинством, видя в цинизме проявление свободного ума.

Между, прочим, в бумагах Витта я нашёл запись с пометой «любимые слова матушки моей». Вот эта презанятная запись, не мало говорящая и об генерале и об знаменитой матушке его: «Будешь искать честных людей, останешься с одними дураками».

Но это разочарование Витта и разрыв его с Собаньской произошли потом, уже после польского восстания 1830-31-го годов, а пока возвращаемся к печально знаменитому 1825-му году, унёсшему в мир иной одного из лучших российских государей.

Генерал Витт при активнейшем содействии Александра Бошняка и Каролины Собаньской сделал всё для того, чтобы противоправительственного бунта не произошло, чтобы он заблаговременно был обнаружен. Однако всё дело в том, что человек, даже самый могущественный, самый дальновидный, не властен, увы, над человеческою природой.

Кто такой бошняк?

Бошняк, как можно с большой долей вероятности предположить, принадлежит к балканскому христианскому роду, эмигрировавшему в Россию: бошняк (босняк) – босниец.

Дед нашего Бошняка был комендантом Саратова и оборонял город от Емельяна Пугачева. Отец его же был премьер-майором и состоятельным помещиком.

Александр Карлович родился в 1786 году, учился в Московском университете и благородном пансионе (кстати, в одно время с поэтом Жуковским и многими декабристами; с Жуковским на долгие годы сохранил добрые отношения). По окончании пансиона поступил в московский архив Коллегии иностранных дел, потом служил во 2 экспедиции департамента внутренних дел. Бывал у Вяземских. Встречался с Карамзиным. В 1810 году вышел в отставку в чине коллежского советника. С 1820 года жил на юге, в Херсонской губернии, где ему досталось по наследству имение Катериновка, близ Елизаветграда.

По соседству, в имении Златополь, жил отчим Бошняка, генерал Н. П. Высоцкий. Там-то Бошняк и познакомился с Виттом. Произошло это в конце 1824 года. Кстати, там же Бошняк встретился и с подпоручиком квартирмейстерской части южных военных поселений декабристом В. Н. Лихаревым, свойственником хозяина имения.

Став подручным Витта, Бошняк по указанию последнего начал активно укреплять свои связи с Лихаревым и другим важным декабристом – В. Л. Давыдовым.

Так, через соседские связи и знакомства и начала раскручиваться интрига, направленная против южного общества декабристов.

Бошняк был умный, достаточно широко образованный человек, передовых как будто взглядов, и в среде заговорщиков он воспринимался как вполне свой, что как раз и нужно было Витту.

Бошняк, кстати, помимо того, что активно и успешно исполнял многие тайные поручения графа Витта, являлся ещё и достаточно любопытным литератором.

В 1821–22 годах вышел его двухтомный труд «Дневные записки путешествия А. Бошняка в разные области западной и полуденной России в 1815 году»; между прочим, там, помимо описаний флоры, приведены рассказы о войне 1812 года и её последствиях. А в 1830 году, то есть уже после разгрома восстания декабристов, он анонимно выпустил в Москве роман «Яков Скупалов или исправленный муж».

Вояжи Бошняка

Александр Бошняк стал частенько наезжать в Каменку, к Василию Львовичу Давыдову, довольно важному заговорщику, и неизменно возвращался оттуда с целым коробом важнейших новостей, ибо Давыдов, на счастье генерала Витта, оказался довольно болтлив.

Ещё Бошняк зачастил в местечко Тульчин Брацлавского уезда Каменец-Подольской губернии, – столицу королевства Потоцких. В 20 годы девятнадцатого столетия там находился штаб Второй (южной) армии.

В Тульчине гнездилось множество заговорщиков, мелких в основном, но были и весьма крупные, по занимаемым ими должностям (полковник Пестель, например, и генерал-интендант Юшневский).

Бошняк завёл в Тульчине множество полезнейших знакомств, и вообще в офицерской среде был уже там, как свой. Его не стеснялись и говорили при нём уже совершенно в открытую, и особенно на политические темы.

Между прочим, Тульчин принадлежал тогда графу Мечиславу Потоцкому, брату генерала Витта по матери.

Это именно Мечислав Потоцкий украл у Софии Потоцкой-Витт все её драгоценности и даже вообще выгнал её из Тульчина, обозвав при этом самыми грязными словами, подразумевая интимные связи с высокопоставленными особами России и Европы. Матушке генерала Витта пришлось после этого перебраться в Умань.

В Тульчине эта история служила предметом постоянных шутливых обсуждений. Офицеры ни графиню Потоцкую, ни сына её от первого брака, царского провокатора, не жаловали. А вот Бошняк пришёлся там ко двору. Его роль лазутчика вышла наружу уже после декабрьских событий.

Кстати, упорно поговаривали, что отец Мечислава Потоцкого вовсе не граф Станислав Феликс, а итальянский разбойник Франческо Каррачиола. Будто бы он изнасиловал её во время путешествия по Италии в 1798–1799 годах.

Мать и сын всё время конфликтовали. София убрала его имя из своего завещания. Сам царь Александр хотел примирить их, но безуспешно.

Впрочем, Мечислав в королевской гордыне своей относился к российскому императору не как подданный к монарху, а как равный к равному. Когда в 1822 году в Тульчине состоялись манёвры второй армии, на них прибыл сам Александр. К Мечиславу обратились с просьбой, не может ли император остановиться в тульчинском дворце, Мечислав ответил, что это его дворец и что он не может его ни с кем делить.

Граф Станислав Феликс подолгу живал в Тульчине со своей прекрасной Софией. Потом они перебрались в Умань. Когда обнаружилась связь Софии с его сыном Юрием, то граф вернулся в Тульчин, где и умер. с горя. После этого Юрий с Софией перебрались в Тульчинский дворец, который и стал их резиденцией. Через пару лет София отправила Юрия из Тульчина, он оказался картёжник, проигрывал миллион за миллионом, и вдобавок был сильно подпорчен целым букетом болезней Венеры.

И осталась София Потоцкая-Витт в Тульчине сама. Но в Тульчин прибыл сын Софии Потоцкой-Витт, Мечислав. Закончилось это тем, что он обобрал свою мать и выгнал её из Тульчина.

Такова примерная гипотетическая канва тульчинской хроники, полной поразительных легенд и историй.

Все эти предания были живы ещё в первых десятилетиях девятнадцатого века, но Бошняка интересовало только одно: заговор. Вот он и ездил, знакомился, встречался и слушал.

Впрочем, вояжи его в Тульчин были с какого-то момента насильственно прекращены, и вот по какой неожиданной причине.

Граф Мечислав Потоцкий, люто ненавидевший Витта, и глубоко его презиравший за сходство (по характеру) с их матерью, узнал вдруг, что Бошняк – человек Витта, и категорически запретил Александру Карловичу въезд в Тульчин.

Но, кажется, всё что нужно было узнать от тульчинских заговорщиков, Бошняк всё же успел узнать. Кроме того, несколько раз, насколько мне известно, Тульчин посещал инкогнито сам граф Витт, и имел там какие-то тайные встречи (видимо, в офицерском собрании или у кого-то на квартире), но подробностей об этом, к сожалению, не сохранилось.

А легенды о тульчинском дворце и его крайне своенравных обитателях заслуживают, конечно, совершенного особого и обстоятельного рассказа. Когда-нибудь мы этим ещё займёмся. Всему своё время. А пока что нас интересует тайный сыск на юге России.

Об одном поручении графа Витта

Полк Павла Ивановича Пестеля стоял в местечке Линцы. Однажды туда прибыл Бошняк и конфиденциально объявил, что его прислал граф Витт с целью передать следующее.

Он (граф Витт) знает о существовании тайного общества и об его членах, предлагает свои услуги, и просит принять и его самого в члены общества, намекая на свою полезность, ибо под его командою находится сорок тысяч войска.

Кроме того, граф предупреждает Пестеля, и просит быть крайне осторожным, и остерегает его против человека, ему близкого, и уже предателя.

Всё услышанное от Бошняка Пестеля крайне заинтересовало, и особенное известие об готовности Витта приобщить к бунтовщикам весь свой кавалерийский корпус.

Однако члены тульчинской управы тайного общества побаивались Витта, имевшего, и не без оснований, репутацию интригана и провокатора, разоблачителя заговоров.

А генерал Юшневский, один из умнейших заговорщиков, прямо заявил: «Можно ли доверять Витту? Кто не знает этого известного шарлатана? Мне известно, что в настоящую минуту Витт не знает, как отдать отчёт в нескольких миллионах рублей, им истраченных, предав нас связанными по рукам и ногам».

Полковник Пестель же считал, что Витта надобно основательно проверить, но никоим образом не отвечать ему сразу отказом, ибо, ежели намерения Витта вполне серьёзны и он не лжёт заговорщикам, говоря о готовности своего соучастия, то пропустить такой случай никак не следует – это было бы непростительною ошибкою.

Витт обещал Пестелю, что в случае смерти Александра Павловича он со своим кавалерийским корпусом пойдёт на Киев и захватит тамошний арсенал. Этот план хладнокровного обычно Пестеля привёл в состояние чуть ли не восторга.

Поразительно всё-таки, что именно Павел Пестель, имевший среди декабристской молодёжи и в целом среди тульчинского офицерства репутацию высочайшего государственного ума, более всех готов был склониться на коварные предложения графа Витта, который давно уже был известен как профессиональный провокатор.

Ещё два слова о полковнике Пестеле

Почему же всё-таки такой умница, каковым являлся Павел Иванович Пестель, какое-то время готов был склониться на предложения графа Витта, который был известен как личный агент императора Александра и глава тайного сыска в южных губерниях России?

Могу дать объяснение локальное и совершенно приватное. Оно не всё объяснит, но, может, кое-что прояснит.

В 1821 году, в самый разгар устройства военных поселений на юге, Пестель сватался к дочери Витта, Изабелле, встречал у графа самый радушный приём, и, видимо, никак не хотел предположить, что тот может сдать его властям. В общем, великий революционер имел свои виды на Витта.

Между тем Пестеля, родной отец его, многоопытный сановник, занимавший множество ответственных постов (был он и московским почт-директором, и директором почтового департамента, и, наконец, сибирским генерал-губернатором, прославившимся своим казнокрадством) предупреждал наследника своего, что «Витт – низкий интриган». Однако Павел Иванович, как видно, не очень полагался на родительское мнение, а зря.

Всё-таки потом полковник Пестель расстался с Изабеллой Витт. Послушался родителя, или уразумел, что граф Иван Осипович со своим корпусом в сорок тысяч сабель на самом деле никогда не перейдёт на сторону заговорщиков.

Мне кажется, вероятнее всего второе. Плюс был тут ещё и имущественный момент, связанный с имениями Витта (об этом после).

И уже, как можно предположить, незадолго до восстания Пестель и Витт находились в состоянии решительной вражды.

Отказавшись вдруг от завиднейшего брака на графине Изабелле Витт, разорвав помолвку, что, конечно, было против всех правил чести, полковник Пестель, говорят, имел самое жестокое объяснение с генералом Виттом. И опять же говорят, что Пестель напрямую обвинил Витта в том, о чём он и так должен был знать с самого начала, обвинил в том, что Иван Осипович является не кем иным, как царским провокатором.

Пестель, узнав, что Витт отнюдь не оставляет дочери своей Изабелле все свои бесчисленные имения (второй своей наследницей тот вдруг объявил племянницу свою, дочь Ольги Нарышкиной-Потоцкой), он, надеявшийся на баснословное наследство Витта, и вдруг осознавший, что ему в полном объёме оно не достанется, идёт ва-банк и даёт графу пощёчину. А в ответ Витт лишь сардонически рассмеялся, и, сладчайше улыбнувшись, молвил, что ответный удар остаётся за ним. «Нанесённых мне оскорблений я никому никогда ещё не прощал» – шепнул Витт на прощанье.

Потом произошло восстание, Пестель был арестован в числе главных зачинщиков-южан, и, возможно, он и так был бы казнён, однако несомненную роль в том, что он был приговорён к повешению, сыграла и та информация о заговоре, которую император Николай Павлович получил от Витта и Бошняка, когда шёл процесс над декабристами. Эта информация, собственно, и была ответным ударом Ивана Осиповича. Так что дуэль-таки в каком-то смысле можно считать состоявшейся; причём, закончилась она смертельным исходом.

Мотивы сначала сближения, а потом и столкновения Пестеля с Виттом коренились во многом в некоторых чисто личных обстоятельствах.

Отказаться от уже условленной помолвки – это значит нанести самое настоящее оскорбление невесте и её семье, тем более что семья эта была богатой и титулованной, как было в интересующем нас сейчас случае.

Так что даже если бы Пестель и не назвал Витта провокатором, Иван Осипович должен был в любом случае отреагировать на неблаговидное в этическом плане поведение полковника. И он отреагировал; странно, неожиданно, но отреагировал.

Можно смело сказать, что Изабелла Витт была отомщена с лихвою. Бросивший её жених был казнён как государственный преступник.

Витт и Поляки

Помимо исключительного внимания к российским заговорщикам, граф Витт не выпускал из внимания поляков, частенько «залетавших» на юг России. Он всячески их соблазнял, клялся в польском патриотизме и набивался в члены тайных обществ. Так, например, осенью 1824 года Витт предложил некоему Грушецкому, полковнику Блендовскому, будущему участнику польского восстания, и князю Леону Сапеге сопровождать в инспекционной поездке по южным военным поселениям. Те, ясное дело, согласились.

В ходе той инспекционной поездки Витт щедро делился со своей польской свитой тайными политическими откровениями. В частности, генерал доверительно рассказывал о существовании и в России и в Польше тайных обществ, о предстоящей в России революции, которая могла бы помочь полякам вернуть Польше независимость.

Витт вызывал поляков на откровенность, и, видимо, вызвал. При этом он особенно напирал на враждебные отношения свои со всесильным графом Аракчеевым, что полякам не могло не импонировать. Можно предположить, что хоть кто-то из гостей Витта да «раскололся», хотя впоследствии, после польского восстания, они решительно заявили, что сразу сочли откровения Витта провокационными.

Эта инспекционная поездка отнюдь не была исключительной. Так что Витт имел более или менее точное представление о польских тайных обществах. Правда, во время последнего свидания своего с императором Александром Павловичем Витт как будто ничего не рассказал государю о том, что узнал от Грушевского, Блендовского, Сапеги других.

Из этого весьма проблематичного факта крайне доверчивые историки тут же стали делать чрезвычайно скоропалительный вывод, что Витт якобы вообще не собирался доносить на поляков, и что сам на полном серьёзе собирался добиваться независимости Польши, и т. д. Всё это, конечно, чушь.

Витт был верный слуга императора Александра Павловича и совершенно не был польским патриотом. И приращения своего богатства он мог ожидать только от российских императоров. Если не донёс сразу, то только потому, что надеялся узнать вскорости побольше и представить царю заговор в полном объёме.

Витт ведь и на русских заговорщиков не собирался сразу доносить. Но унтер-офицер Шервуд, ловкий англичанин, служивший у него в поселениях, прорвался и донёс первым чрез императорского лейб-медика. Вот Витту и пришлось просить срочной аудиенции и раскрывать свои карты, хотя он знал о будущих декабристах ещё не всё, как хотелось бы ему. А хотел он самолично проникнуть в их стан.

Проект был, так сказать, в стадии разработки. Витт обычно при своих докладах Александру Павловичу пытался представлять максимально полную картину расследуемых тайных обществ.

И из-за увёртливости и излишней расторопности унтер-офицера Шервуда пришлось Витту срочно докладывать о заговоре декабристов, но в итоге он донёс бы о нём всё равно. Так же было бы и в случае с поляками. Всему помешал нежданный уход из жизни Александра Павловича.

Граф в целом довольно-таки виртуозно охватывал всю оппозиционную суету на юге России. Но только он предпочитал, чтобы картинки тайных движений выкристаллизовались окончательно и обрели полнейшую ясность.

Собственно, генерал хотел, чтобы и польские и русские заговорщики приняли бы его в число своих главных членов, а до этого дело ещё не дошло.

Так что Витт отнюдь не торопился докладывать государю, однако обстоятельства порою оказывались сильнее его. Так было, в частности, и в том случае, о котором сейчас пойдёт речь.

Последняя встреча с императором

(Вместо эпилога)

1

15 октября 1825 года император Александр Павлович из Нахичевани (это была Нахичевань-на-Дону – не путать с армянской Нахичеванью) прибыл в Таганрог. Там уже ожидал его граф Витт, специально прибывший из южных поселений (он просил об аудиенции ещё в августовском письме своём к царю – мы его приводили выше; см. предыдущую главку).

Витт сообщил государю чрезвычайно важные сведения, как относительно последних замыслов тайного общества, так и касательно лиц, руководивших этим движением. Александр Павлович настоятельно предложил графу продолжать бесценные открытия свои.

Через два дня Витт свалился в сильнейшей горячке. В Таганрог прибыла Каролина Собаньская, спешно вызванная его адъютантами, и усиленно начала ухаживать за своим возлюбленным и покровителем. Однако на окончательную поправку генерал пошёл только в конце ноября.

А император 27 октября отправился в Крым. Судя по всему, тревожные сведения, сообщённые Виттом, сильно донимали его, что вполне могло спровоцировать или хотя бы усилить возникшее недомогание.

30-го октября, находясь в Бахчисарае, государь призвал к себе лейб-лекаря Виллие, и признался ему, что сильно страдает расстройством желудка. Виллие нашёл у Александра Павловича «в полном развитии лихорадочный сильный пароксизм». Уже совсем больным император вернулся в Таганрог. Произошло это 5-го ноября.

19 ноября 1825 года, когда граф Витт, всё ещё находившийся в Таганроге, окончательно пошёл на поправку, государь Александр Павлович столь же окончательно испустил последний свой вздох, наступивший после мучительной агонии, которая продолжалась почти двенадцать часов.

Может быть, всё дело в том, что за Виттом («Янеком») смотрела обожавшая тогда его Каролина («Лолина») Собаньская, в то время, как император могущественной российской империи находился на попечении исключительно своих служителей?!

Так или иначе, но Иван Осипович на сей раз, увы, ничего более не успел сделать для своего любимого, обожаемого государя, а тот, увы, не успел воспользоваться бесценными сведениями, которые Витт с величайшими усилиями сумел добыть для него.

2

Когда на престол взошёл Николай Павлович, то Витт направил на высочайшее имя записку «о поручениях, в которых был употреблён императором Александром», и в ней поведал о тех высоких полномочиях, которые дал ему в своё время покойный император. Записка эта есть целый мемуар, исповедь царского агента, сжатая в несколько строчек:

«…Всемилостивейший государь! Позвольте мне ещё присовокупить, что блаженной памяти покойный государь удостаивал меня вполне своего доверия; ещё с 1809-го года и до последней минуты своей жизни возлагал на меня поручения особенной важности, поручения, большей частью никому, кроме Его Величества, и меня, не известные; что по сим поручениям я имел счастье доносить прямо Его Императорскому Величеству и что ни от кого, кроме как лично от самого покойного государя, об известных ему предметах я не получал ни наставлений, ни разрешений, и потому ежегодно по одному или по два дня, смотря по обстоятельствам, приезжал я в столицу или в место пребывания Его Императорского Величества, и, доложа ему лично о нужном, принимал словесные государя приказания»;

«…Того же 1819 года повелено мне было иметь наблюдения за губерниями: Киевскою, Волынскою, Подольскою, Херсонскою, Екатеринославскою и Таврическою, и в особенности за городами Киевом и Одессою, причём Его Величество изволил поручить мне употреблять агентов, которые никому не были известны, кроме меня; обо всём же относящемся до сей части никому, как самому Императорскому Величеству, доносить было не позволено, и всё на необходимые случаи разрешения обязан я был принимать от самого в бозе почивающего государя императора».

Действительно ли, предоставленные Витту царём Александром полномочия были столь обширны и столь высоки, или же он просто хотел пустить пыль в глаза новому монарху в надежде, что тот даст ему поболее власти? Бог ведает!

Но весьма немаловажно, мне кажется, что Николая Павловича записка Витта вполне убедила, судя по всему. Во всяком случае, царь впоследствии наградил графа не только за благоустройство военных поселений, но и за «отличное исполнение возложенных на него блаженной памяти императором особенных поручений». Иными словами, наградил не только за настоящее, но и за прошлое, за организацию службы безопасности на юге России в предшествующее царствование.

3

Итак, совершенно несомненно, что какие-то совершенно особые полномочия у Витта всё-таки непременно были, и он организовывал сыск лично для императора Александра Павловича и был подотчётен персонально царю, исключая все промежуточные инстанции, даже всесильного тогда Аракчеева.

Необычайное расположение императора Александра к графу Витту явно имело место, и оно ещё в глазах общества, думается, преувеличивалось, демонизировалось, что ли; вот показательный фрагмент из мемуаров графа Ланжерона, немало в своё время пострадавшего от Витта:

«Абсолютное доверие, которым почтил Витта в последний период своего царствования император Александр; его, если можно так выразиться, слепота насчёт Витта – всё это было настолько удивительно, что всё окружение государя и вся армия испытывали к Витту ненависть, столь же активную, сколько преувеличенную».

В общем, граф Иван Витт был именно тот человек, который в царствование Александра Павловича организовывал службу безопасности на юге России, а это ведь не менее, чем шесть весьма обширных губерний. И при этом он ещё по высочайшему негласному распоряжению «курировал» и самого губернатора Новороссийского края графа М. С. Воронцова.

Так что власть, которой обладал тогда Витт, была более чем обширна.

Граф Ланжерон, только что процитированный выше, писал, между прочим, в своих многотомных записках, давно уже настоятельно ждущих полной своей публикации: «Витт очень полезен для такой службы, но, вероятно, многие не захотели бы оказаться на его месте за любую цену».

Но Витт не только не стыдился – наоборот, он чрезвычайно гордился тем положением, которое он занял при царе Александре Павловиче, и готов был исполнить, и исполнял, любое, без исключения, пожелание императора.

И в первую очередь, Витт состоял при царе именно в качестве особо доверенного лица, отвечающего за разоблачение противоправительственных заговоров, и фактически и совсем не только на юге России.

Есть всё-таки основания считать, учитывая не только признания самого Витта, но и свидетельства недруга его, Ланжерона, что граф Иван Осипович имел право разоблачать любое тайное сообщество в пределах российской империи.

В общем, в царствование Александра Павловича Витт отвечал за заговоры. Такая вот была у него необычная специализация.

Именно в этом своём качестве граф во многом представлял основной интерес и для последующего монарха – императора Николая Павловича.

Не будем данное обстоятельство выпускать из виду.

Но, конечно, Витт занимался не одними только заговорами.

Он ещё выполнял множество приватных и даже очень приватных поручений царствующих Романовых. И особенно котировался по шпионско-дипломатической части, это ещё со времён своей юности и дел с Наполеоном. По части разного рода шпионских акций Александр Павлович и Николай Павлович безраздельно ему доверяли.

Витт был самый настоящий генерал-шпион. И таковым остался до конца дней своих.

Приложение. Иван Витт

Записка о поручениях, в которых я был употреблён в бозе почивающим императором Александром первым (1826 год)

С самого начала моей службы, имевши необычайное счастье обратить на себя особое внимание покойного, блаженныя памяти, Императора, я удостоился быть употреблённым по многим поручениям, которых важность явствует из краткой описи оных.

За шесть месяцев до начатия кампании 1812 г. поручено мне было наблюдение границ между герцогством Варшавским и Россиею и совершенное прекращение сношений между жителями прежних польских провинций и французами и поляками.

При открытии войны Высочайше препоручено мне было формирование четырёх регулярных Украинских казачьих полков, каждый из 1300 человек, что и было выполнено в течение сорока дней; немедленно выступя со сформированными полками, я присоединился к армии в сентябре месяце и до самого взятия Парижа находился беспрерывно с оными в авангарде.

В 1815 г. отправлен я был для рассмотрения возможности поселить кавалерию в Малороссии, со введением в состав оной малороссийских казаков. Сие поручение дано мне было после конгресса Венского, где на меня возложена была секретная полиция Государя.

В 1816 г. отправлен я для составления карты земель малороссийских казаков и расформирования 15-ти казачьих полков.

В 1817 г. возложено на меня расформирование бугских казаков и составление из оных поселённой Бугской уланской дивизии. Сим последним предметом занимался я по 1819-й год, в котором приступлено было к поселению Украинских уланских полков, составивших нынешнюю 3-ю уланскую дивизию.

Того же 1819 г., по дошедшим до покойного блаженныя памяти Государя Императора известиям, повелено мне было иметь наблюдение за губерниями: Киевскою, Волынскою. Подольскою, Херсонскою, Екатеринославскою и Таврическою, и в особенности за городами Киевом и Одессою. Причём, Его Величество изволил поручить мне употреблять агентов, которые никому не были б известны, кроме меня; обо всём же относящемся до сей части никому, как самому Его Императорскому Величеству, доносить было не повелено и все на необходимые случаи разрешения обязан я был принимать от самого в Бозе почивающего Государя Императора.

1822 г. поручено мне было Его Величеством поселение 3-й кирасирской дивизии для опыта на особых правилах по моей записке, что и исполнено вполне.

Со смертью в Бозе почивающего Государя Императора остановился ход моих действий.

Часть пятая. Морская прогулка. Лето 1825 года.

Ефим Курганов. Адам Мицкевич и движение декабристов

(глава из книги)

1

В феврале 1825 года в Одессу прислали Адама Мицкевича, школьного учителя из Ковно и по совместительству романтического поэта, только начавшего тогда свою великую литературную карьеру, но начавшего совершенно блистательно двумя сборниками вдохновенных стихов.

Точнее говоря, Мицкевича не просто прислали, а выслали, как личность политически неблагонадёжную. И значит, он тут же попал на заметку к графу Витту.

Правда, граф Иван Осипович, как человек умный и осторожный, прямо интереса своего к Мицкевичу проявлять не стал. Надобно было, чтобы новоявленный одесский гость чувствовал себя свободно. Так легче будет узнать, с кем он заведёт знакомства. А в Одессе личностей предосудительного в глазах правительства поведения тогда хватало. Но Мицкевич то ли осторожничал, то ли с испугу забросил идеи польской независимости.

В общем, первые месяцы, протёкшие после февраля, не дали Витту совершенно ничего. Графу ничего не оставалось, как ввести в дело главную свою приманку – ослепительную кокетку Каролину Собаньскую. Это было сделать особенно легко по той простой причине, что в Одессу прибыл приятель и в некотором роде покровитель Мицкевича граф Хенрик Ржевусский, родной брат Каролины.

Хенрик, по просьбе своей сестрицы, привёл к ней Мицкевича, и тот тут же потерял голову, без памяти влюбившись в Каролину и забрасывая её своими вдохновенными поэтическими посланиями. Так что первая часть задачи была быстро выполнена.

Но оставалась вторая и основная часть: надобно было решительнейшим образом «разговорить» Мицкевича. А в салоне своём Собаньская всегда была окружена толпами прилипчивых поклонников. Ситуация для откровенных бесед как-то совсем не складывалась.

И тогда Витту пришла на ум замечательная идея: пригласить Мицкевича совершить прогулку морем в Крым. Тут-то он и сможет запросто уединиться со своей желанной Каролиной – резонно подумал генерал.

Мицкевич с непередаваемым восторгом принял предложение совершить морскую прогулку, предвкушая заранее и близость с Каролиной и любование восхитительными крымскими пейзажами.

Не меньшие надежды возлагал на эту поездку и генерал Витт. Совсем недавно для него была построена новенькая белоснежная яхта; граф дал ей имя «Каролина» – в честь своей чудной подруги и сотрудницы.

И уже в июне «Каролина» отправилась в плаванье. Но Каролина Собаньская и Мицкевич не были её единственными пассажирами.

Участником морской прогулки стали также сам Витт, престарелый и навсегда уже отставленный законный супруг Каролины Иероним Собаньский (он боялся её, как огня, и был по отношению к ней чрезвычайно подобострастен), её брат литератор Хенрик Ржевусский, в будущем – известный писатель и проводник царской политики в Варшаве, и Александр Бошняк, помощник Витта, искусно игравший в поездке роль натуралиста-любителя.

К Витту Мицкевич относился с крайним подозрением, прекрасно зная, что тот ловит польских бунтовщиков. Бошняка поэт довольно-таки быстро раскусил. Собаньского он презирал и вообще почитал за пустое место. С Хенриком Ржевусским любил поболтать. Но более всего был поглощён своей Каролиной, которую тогда, кажется, совсем ещё не раскусил.

Она в ходе путешествия ответила поэту полнейшею взаимностию, удовлетворила все его любовные прихоти. Скорее всего произошло это в городе Козлов (от еврейского Кислев) – ныне Евпатория.

8 июля 1825 путешественники ступили на козловский берег. Их принял и поселил в своём обширном двухэтажном особняке сам городской голова и по совместительству лидер караимской общины Сима Бобович.

Он угостил Витта и его спутников обильным восточным обедом. Жара стояла неимоверная, но огромные оплетённые жбаны со светло-розовым вином из виноградника Бобовича быстро утолили послеобеденную жажду путешественников. Витт и остальные спутники его опорожнили несколько огромных этих жбанов, ибо после обеда их всех отвели на террасу и им дочки Бобовича поднесли семь громадных блюд с «кибинами» – это знаменитые караимские пирожки.

Они имеют вид полумесяца. Начинка же представляет собой нарезанные кусочки бараньего мяса. И жарятся «кибины» в бараньем жиру.

Впечатление они произвели на гостей огромное, незабываемое. Накибинились все. И на славу. Тут-то жбаны с розовым вином по-настоящему и пригодились. Мицкевич считал проглоченные им полумесяцы. Он доказывал потом, что употребил никак не менее тридцати полумесяцев.

Затем разморенные все пассажиры «Каролины» пошли отдыхать, а неутомимый Мицкевич бросился осматривать караимские храмы (кенасы) Козлова – он ведь из выкрестов. В Козлове находился тогда целый цветник кенас.

2

Одна кенаса (малая; там проходит служба по будням), кстати, расположена совсем недалеко от дома Бововича. Всё там очень скромно; главная драгоценность – старинная серебряная люстра в виде громадной сферы. Впрочем, наибольшая драгоценность, истинное украшение кенасы, есть караимский священнослужитель – газзан, знаток еврейского священного писания.

Интересно, что Мицкевич обратился к караимскому духовному пастырю – старшему газзану Яшару (тот как раз разбирал какие-то рукописи в хранилище малой кенасы), с заготовленной заранее фразой на древнееврейском, а в ответ к своему полному изумлению услышал чистейшую польскую речь.

Оказалось, что газзана зовут Иосеф Соломон, а по прежней фамилии своей он Луцкий. Он родился в Кукизове, близ Львова, потом жил в Луцке, где и овладел в совершенстве польским. Только с 1802 он перебрался в Козлов – караимскую столицу, принял караимское имя Яшар и был избран хахамом, то есть мудрецом, высочайшим знатоком Торы (пятикнижия).

Иосеф Соломон Луцкий, хоть и родился в Кукизове, был природный караим. Тут целая история.

Великий литовский князь Витольд ещё в десятом веке переселил часть крымских караимов в виленский край, в город Трокай. А оттуда многие из них перебрались потом в Луцк и в Кукизов (Красный остров). Там образовались большие и разветвлённые караимские общины. Возникли школы, наладилось просвещение. Общины эти впоследствии дали немало учёных мужей, которые принесли много пользы караимам Крыма, вернувшись туда во всеоружии обретённых познаний.

Так что совсем не удивительно, что Иосеф Соломон Луцкий был ученейший человек и педагог: у него в Козлове была своя весьма обширная школа, в которой он обучал юношей древнееврейскому и танаху, то есть священному писанию.

Иосеф Соломон познакомил поэта с несколькими, наиболее даровитейшими своими учениками, но более всего Мицкевич был доволен беседой с самим газзаном, которая длилась не менее двух часов.

Адам задал газзану несколько вопросов по наиболее смущавшим его мест из священного писания, и, в частности, интересовался, что там в точности сказано о Лилит, и остался чрезвычайно доволен полученными ответами.

Как выяснилось, в самом священном писании Лилит как таковой, собственно, и нет вовсе – там это просто понятие ночи, никаким образом не персонифицируемое. Правда, вполголоса газзан потом добавил, что в книге Исайи слово «лилит» некоторые переводят как «бес».

Все эти объяснения для Мицкевича были крайне важны, но более всего он был поражён тем высочайшим духовным обаянием, что исходило от Соломона Иосефа.

Между прочим, это как раз Иосеф Соломон отправился через несколько лет в Петербург и умолил императора Николая Павловича освободить караимов от рекрутчины. Что именно говорил русскому царю газзан Яшар неведомо, но Николай Павлович отчего-то внял доводам караимского мудреца.

После обхода большой и малой кенас Мицкевич вернулся в дом Бобовича совершенно осчастливленным, буквально светящимся, но скоро его счастье ещё утроилось, если даже не удесятерилось, и понятно почему: поэт оказался в наконец-то в сладостнейших объятиях своей Каролины, бывшей прежде недоступной для него.

Но прежде, чем продолжить наш рассказ, вынужден дать одну краткую историческую справку.

Дом Бобовича представлял собой обширное двухэтажное строение с пятью окнами – строго говоря, то был дворец знатного караима.

Второй этаж занимал большой зал с огромным балконом, весь увитый виноградником и выходивший во двор, в глубине которого находился большой колодец. Из него дочки Бобовича черпали и подавали гостям холоднейшую воду.

Как было не задержаться в этой обители счастья?! И путешественники, ясное дело, задержались. Особенно был в восторге Мицкевич: он писал свои гениальные «Крымские сонеты», обладал царственной, волшебной Каролиной. Был доволен и генерал Витт, а значит, цвела от радости и Каролина, ведь поощрения Витта всегда имели солидную финансовую составляющую.

3

Мицкевич, как и следовало ожидать, разоткровенничался с Каролиной. Кое-что поведал ей о демонице Лилит. Но Собаньскую больше интересовала политика, и, в частности, свобода Польши и борцы за неё.

И вот что выяснилось. Российскую власть Мицкевич ненавидел страстно, но и зато и российских бунтовщиков, известных теперь, как декабристы, ставил не слишком высоко, ставил в том смысле, что понимал: они вряд дадут возможность реализоваться идее великой Польши. Речь ведь у декабристов не шла об уничтожении империи, а только об её преобразовании (большинство из них вообще были монархистами, если не считать П. И. Пестеля, претендовавшего на диктаторство, но Пестель менее всего был готов отпустить поляков).

Каролина тут же ринулась к Витту и всё рассказала ему. В результате граф Иван Осипович совершенно успокоился на счёт Мицкевича. И как только стало ясно, что польский поэт особой опасности для российской короны не представляет, то Каролина оставила Мицкевича и уже не скрывала более своей страстной любви к своему хозяину и покровителю, то есть к генералу Витту. Произошло это, судя по всему, прямо во время крымского путешествия, всё в том же Козлове, в доме у гостеприимного Симы Бобовича.

Да, Мицкевич был быстро и решительно оставлен Каролиной. Но только ли потому, что оказался неопасным, ибо был против союза польских заговорщиков с российскими? Может быть, всё гораздо сложнее.

Есть такой факт. Именно во время крымской поездки Витт послал письмо государю с просьбой об аудиенции, дабы сообщить конфиденциальные факты о заговоре. К письму был приложен анонимный донос Бошняка (в его составлении, как видно, принимали участие и сам Витт, и Собаньская). Какая необходимость была отправлять письмо на имя царя, не дожидаясь своего возвращения в Одессу?

Думаю, объяснение может быть в том, что именно во время поездки в Крым Витт и узнал какие-то важные сведения о русских заговорщиках, и решил писать Александру Павловичу, не дожидаясь окончания поездки. А узнал он от Мицкевича через Каролину.

Иными словами, может быть и так: Мицкевич все, что знал, рассказал Каролине, и более был уже не нужен ей. И был тут же брошен.

Произошло это именно во время крымского путешествия, и скорее всего в Козлове (нынешней Евпатории).

Так что об обладании Собаньской нельзя уже было и мечтать. Мицкевич ужасно обиделся, и тут же проклял Каролину в своих гениальных крымских сонетах, но этим он ведь только прославил имя её навеки, хоть и укрыл Собаньскую под инициалами Д. Д. – сонеты «Прощание к Д.Д.» и «Данаиды» и другие крымские шедевры, отмеченные печатью особого опьяняющего вдохновения.

Чрезвычайно интересно при этом, что, блистательно отпуская свои поэтические проклятия, Мицкевич вместе с тем отказывается (и это не импульсивный шаг, что легче было бы объяснить, а позиция) до конца порывать со своей коварной возлюбленной, хоть и делится туманно, что знает уже о ней нечто очень уж тёмное.

Иначе говоря, он уже вполне трезво и совсем не романтически понимает её, не доверяет более, совсем не обольщается теперь на её счёт, но так до конца и не уходит из-под её власти, и даже не хочет уходить:

О Данаиды! Я кидал (несчастный грешник!)

Святыню в бочку вам; при гимнах, при дарах

Я сердцем жертвовал, расплавленным в слезах.

И вот я стал скупец из мота, стал насмешник

Из агнца! Хоть служить ещё готов я вам

Дарами, песнями – души уж не отдам.

Интересно, что Мицкевич, как видно, не понимал, почему всё же Каролина его оставила. Разлюбила, но ведь она и так не любила его раньше? Почему же оставила именно теперь? Что именно произошло? Что же всё-таки подвигнуло её вдруг на разрыв? Вот вопросы, которые задаёт поэт, но ответа на них, судя по всему, он не знает.

А произошло то, что Мицкевич, как можно предположить, поведал Каролине, что не будет содействовать сближению польских бунтовщиков с российскими, ибо не верит, что те, в случае успеха восстания, отпустят Польшу на свободу.

Российская империя, даже и в конституционном своём виде, останется враждебна полякам – полагал автор «Крымских сонетов». Он никак не ожидал помощи от России.

Русские люди вполне могут симпатизировать Польше, а вот российская империя и её официальные представители – нет: убеждён был поэт.

Впоследствии, между прочим, Мицкевич, который навсегда остался чистейшим, беспримесным романтиком, выдвинул целую теорию, что только союз поляков и евреев Польши приведёт к духовному и материальному возрождению польского народа. Поляков этот фантастический проект мог только ужаснуть.

В общем, как только Каролина поняла, что Мицкевич не опасен для российской короны, ибо не рассчитывает на союз с российскими повстанцами, он и перестал быть ей интересен. Вот ключ, оставшийся неведомым поэту, который так и не понял, почему вдруг был столь решительно отвергнут:

Ты гонишь? Иль потух сердечный пламень твой?

Его и не было. Иль нравственность виною?

Но ты с другим. Иль я бесплатных ласк не стою?

Но я ведь не платил, когда я был с тобой.

Но что Мицкевич, рано или поздно, но должен был узнать, так это то, что Собаньская была не только возлюбленной генерала Витта, но ещё и царским агентом, подневольной рабыней Витта, царского сатрапа.

И всё-таки поэт до конца так и не порвал с нею: посещал впоследствии её салон и в Петербурге, и в Париже, виделся с нею в Дрездене в польской подпольно-эмигрантской среде, но не выдал Каролину, хотя он всей душою был на стороне участников восстания.

Мне даже кажется, что Мицкевич «вычислил» Каролину уже летом 1825 года, во время двухмесячной морской прогулки по Крыму. Во всяком случае, он написал сонет, который был исключён им из состава сборника «Крымские сонеты», и в стихотворении этом, обращённом к Собаньской, есть следующие весьма примечательные строки:

К чему тогда эти сладкие слова и эти несбыточные надежды?

Сама в опасности – другим расставляешь сети.

Сети, которые Каролина виртуозно расставляла другим – это были, в первую очередь, любовные сети, но одновременно и шпионские, ведь она, скорее всего, расставляла их не по личному желанию, а по указанию генерала Витта. И Мицкевич, думаю, прямо на это как раз и указал в своём великолепном сонете, блистательном и прозорливом, настолько прозорливом, что его пришлось исключить из сборника «Крымские сонеты».

Однако несмотря на то, что правда, наконец, открылась поэту, он так и не захотел отказываться от своей Каролины, не захотел вычеркнуть её из своего мира.

Понял её вполне, проклял за вероломство, но остался, вернее, оставил при себе. Правда, перестал быть любовником (впрочем, это ведь было её решение, а уже потом его), перестал бешено ревновать, но зато неизменно, кажется, выполнял все просьбы Собаньской, уважал все её просьбы и был исключительно внимателен к ним.

Вот он – загадочный, неразрешимый парадокс.

Да, романтический гений узнал страшную истину, узнал всю цену грязного, бесстыдного, коварного кокетства, но отнюдь не отвернулся от своей безмерно переменчивой избранницы. Просто он стал отныне не любовником, а вечным другом Каролины Собаньской, презрев то, что блистательная польская аристократка пошла на службу в презренные царские агенты.

Или Каролина каким-то непостижимым образом смогла убедить Мицкевича, что она втайне – за польскую независимость, и с Виттом связалась лишь для того, чтобы помогать полякам? Неужели она всё же обманула поэта. хоть он и утверждал в «Крымских сонетах», что прозрел на её счёт?

Задавая все эти довольно неожиданные как будто вопросы, вот что я имею в виду.

4

В 1836-м году Мицкевич написал на французском драму «Les confédérés de Bar» («Барские конфедераты»). Сохранилось, увы, только два акта, но и они позволяют судить о достаточно многом, и, в частности, об истинном отношении поэта к Собаньской, уже через 11 лет после их разрыва и даже после разрыва её с Виттом.

Героиня драмы – графиня Каролина, являющаяся любовницей русского генерал-губернатора, врага поляков, уже успевшего разоблачить нескольких польских конфедератов.

Графиня презирает своего любовника, этого «подлого шпиона», и внутренне предана страждущей, насилуемой своей родине. Она использует своё исключительное положение при генерал-губернаторе, своё влияние на него, чтобы вызволять из тюрем польских повстанцев, однако общее мнение несправедливо считает её изменницей из-за открытой связи Каролины с генерал-губернатором.

Несомненно, общая канва драмы отражает отношения Каролины Собаньской и генерала Витта, назначенного после разгрома польского восстания варшавским военным генерал-губернатором, но только в интерпретации как бы самой Каролины, будучи сделанной её глазами. Сразу становится понятно, что Собаньская рассказывала поэту о себе, как мотивировала и объясняла свои собственные поступки, свою многолетнюю любовную связь с Виттом.

Да, есть в драме и некий юноша – олицетворение борьбы за независимость Польши, юноша, которого соединяют с графиней общие воспоминания. И юноша этот, понятное дело, как бы сам автор.

Это всего лишь грубая схема, но и она, думается, потрясает воображение.

То, что поэт в идиллическом духе описал свои отношения с Собаньской, не суть важно, хотя и весьма показательно. А важно то, что в ходе ознакомления с французской драмой Мицкевича неизбежно возникают достаточно непростые вопросы. Вот хотя бы некоторые из них.

Неужели Мицкевич поверил провокаторской легенде, которую придумала Собаньская на пару с Виттом? Неужели великий поэт всё-таки был обманут, и в этом как раз всё дело?

Неужели он согласился закрыть глаза на измены Каролины из-за того, что она уверила его в своём польском патриотизме, и обещала, что будет пользоваться исключительным личным расположением Витта, чтобы помогать подпольщикам?

Неужели этот совершенно грандиозный поэт, посвятивший Собаньской столь пронзительные сонеты, оказался вместе с тем столь потрясающе наивен? Выходит, что так. На все эти необычные вопросы приходится ответить утвердительно.

Когда Каролина поведала Мицкевичу, что связалась с Виттом только для высокой цели возрождения великой Польши, то он вдруг принял это беспардонное враньё за чистую монету. Драма «Барские конфедераты», как мне кажется, является тому самым полным подтверждением. В этом смысле она является поразительнейшим историко-психологическим документом.

Без всякого сомнения, генерал Витт сильно веселился и нахвалил свою Каролину, узнав, что такая простая наживка безотказно сработала, и золотая рыбка быстро и решительно клюнула на неё: Адам в очередной раз поверил Каролине.

Бедный Мицкевич! Он оказался в плену у подлецов, отъявленных негодяев. Они его даже не обманули его, а самым настоящим образом бесстыдно обдурили – да, именно так. И поэт не просто поверил, а даже ещё публично вознамерился поведать версию Каролины Собаньской, дабы обелить, наконец, её репутацию, основательно, справедливо и давно уже подмоченную.

Собаньская дерзко и нагло перехитрила Мицкевича, но, как видно, ей и этого показалось мало. Она решила способствовать тому, чтобы её поклонник закрепил её явную ложь, сфабрикованные факты и надуманные интерпретации в своём кристальном слове. Каролина вдохновила его на создание пьесы из польской истории, в которой была сказана «правда» об отношениях её с Виттом и Мицкевичем.

Подручная Витта решила обмануть и саму Историю, но это ей уже не удалось. Драма «Барские конфедераты» так и не появилась никогда на французской сцене.

Влияние Каролины распространялось на Мицкевича, но Историю – даму строгую и не знающую снисхождения – она охмурить так и не смогла, даже при посредстве своего гениального кавалера.

К тому же, надо сказать, женщины всегда чрезвычайно плохо реагировали на Собаньскую – нервно, недоброжелательно, с завистью, и, пожалуй, ещё и со страхом: уж слишком та была напориста, коварна и чарующе соблазнительна. Так что История тут вовсе не была исключением, скорее даже наоборот, когда плохо отреагировала на Собаньскую. А вот Мицкевича Каролина обольстила по полной программе, и, видимо, навсегда, даже после того, как перестала быть его возлюбленной.

На самом деле поэт навсегда остался состоять при Собаньской, при той самой обольстительнице, которую Оноре де Бальзак с полными на то основаниями назвал «опаснейшей из женщин».

И конечно, Мицкевич, в ходе той знаменитой крымской поездки, расшифровал всю троицу царских агентов (и Витта, и Бошняка, и Собаньскую), однако публично заклеймил лишь первых двух, Каролину же утаил, спас от своего и общего суда. Я имею в виду следующее место из лекции, которую поэт прочёл 7-го июня 1842-го года в Париже, в Коллеж де Франс:

«Сын польского генерала и гречанки, граф сам не знал толком, к какой национальности он принадлежит и какую религию исповедует. Он был ревностным представителем партии, существовавшей тогда в России. Он возглавлял в ту пору полицейские власти в южных губерниях. Граф Витт уже имел сведения о существовании заговора от одного из своих агентов, фамилию которого я назову, так как она не упоминается ни в одном официальном документе, ни в одной истории, от некоего Бошняка, предателя, шпиона, более ловкого, нежели все известные герои этого рода в романах Купера. Этот Бошняк, литератор, всюду сопровождал графа Витта под видом натуралиста. Он хорошо говорил чуть ли не на всех языках, сумел втереться в разные тайные общества, и он сообщал графу Витту секретные сведения о заговоре».

Такой вот совершенно несомненный факт: из троицы царских агентов Мицкевич двух назвал и заклеймил, а третьего члена (свою былую возлюбленную) преднамеренно и сознательно попытался укрыть от гнева и презрения современников и потомков.

Однако обмануть историю поэту-романтику в итоге так и не удалось, хоть он очень старался. Всё дело в том, что Каролина Собаньская сама раскрыла все карты в донесении своём шефу корпуса жандармов графу А. Х. Бенкендорфу; не только не скрывала, а ещё и педалировала, что является царским агентом и имеет самое прямое отношение к корпусу жандармов.

Письмо, объемистое и ставящее все точки над i, на беду красавицы Каролины, было впоследствии обнаружено и опубликовано дотошными пушкинистами. И как раз эта неожиданная находка полностью разрушила систему защиты Собаньской, воздвигнутую в своё время Адамом Мицкевичем.

Многие современники, конечно, и так понимали, что Собаньская – подручная Витта. Но прямых доказательств ни у кого тогда не было; конспирация соблюдалась неукоснительно, и Витт отнюдь не афишировал, кто именно доставляет ему секретные сведения.

Так что обвинять Собаньскую можно было лишь на уровне великосветских сплетен. Обнаружение же письма Каролины к Бенкендорфу перевело сплетни на уровень безусловных фактов и полностью уничтожило ту идеализированно-романтическую схемку, которую упорно пытался протолкнуть Адам Мицкевич, в напрасных усилиях спасти репутацию Собаньской.

Да, это была чванливая аристократка, чрезвычайно чтившая собственную генеалогию гордячка, но ради достижения своих целей она не брезговала абсолютно ничем. И грешков за ней числилось не мало, и самые стыдные из них имели прямое отношение к связям её с ведомством графа Бенкендорфа.

Фактически Мицкевичу всё равно бы никак не удалось её выгородить – это была безнадёжная затея, сизифов труд, не иначе: служба Каролины как царского агента, как сподручной Витта, просто не могла не всплыть, не могла из тайной не превратиться в явную.

Но Мицкевич, как видно, всё же упорно хотел переспорить, изменить суд истории, и спасти Каролину.

Собаньская же, кстати, Мицкевича не только не любила, а ещё и смотрела на него достаточно высокомерно и с высот своего аристократизма великого польского поэта считала довольно-таки скучным и неотёсанным.

Прелестная Каролина, судя по всему, ничуть не дорожила Мицкевичем. Но зато она всегда умело и ловко его использовала, с математически безошибочной точностью распоряжаясь воздействием своих чар.

Если же вернуться к крымской поездке 1825-го года, и попробовать определить её сюжет, то он будет выглядеть примерно так.

Каролина, как бы не замечая присутствия законного всё ещё супруга (Иеронима Собаньского) и любовника (графа Витта), завлекает Мицкевича – это отправная точка путешествия. Главные наблюдатели, очень зоркие – это Витт и Бошняк.

Возникает близость поэта и сирены. Затем Каролина что-то узнаёт, и, возможно, как раз от Мицкевича. Возникает что-то вроде антракта, правда, весьма напряжённого: Каролина, Витт и Бошняк срочно уединяются и сочиняют послания на имя российского императора. Собственно Витт просит назначить ему аудиенцию, подчеркивая при этом, что два заезжих поляка помогли ему раскрыть русский заговор. И сочиняется ещё коллективными усилиями всей троицы донос Бошняка, касающийся заговора.

Мицкевич в растерянности, и не понимает, что происходит. И вот дела бумажные наконец-то завершены. Однако Каролина к поэту уже не возвращается – она теперь открыто с Виттом, как нежная и преданная возлюбленная.

Следует кульминация: поэт в бешенстве, и пишет самые трагически прекрасные из своих гениальных крымских сонетов.

Несколько дополнительных сведений о поездке Адама Мицкевича в Крым летом 1825 года

I

Итак, во время поездки в Крым, поездки развлекательной и одновременно разведочной, генерал Витт вдруг отправил спешное послание на имя государя Александра Павловича, в котором просил срочной аудиенции. Причём к этому посланию был приложен анонимный донос касательно заговора против российского императора.

Всё это было произведено 3 августа 1825 гола, посреди – повторяю – развлекательной как будто поездки. Чем была вызвана столь незамедлительная отправка письма?

Витт знал о зреющем заговоре как минимум уже года два, и помалкивал. Не предпринимая решительно никаких шагов. И вдруг он прерывает путешествие своё в компании возлюбленной своей Каролины, её мужа, влюблённого в Каролину поэта Мицкевича и агента своего Бошняка, и, не дожидаясь возвращения в Одессу, отправляет письмо императору.

Что-то произошло? Да. произошло. Оказывается, 12 июля 1825 года унтер-офицер Шервуд, служивший при Витте, попросил, чтобы его арестовали и переправили к всесильному временщику графу Аракчееву, обещая поведать последнему о событиях сверхгосударственной важности. И вот об этом-то Витта и известил его адъютант запиской, когда начальник южных воинских поселений плыл в Крым.

Аракчеев был лютый враг и недоброжелатель Витта. Шервуд, обходя своего непосредственного начальника, донёс временщику о заговоре. Всё это означало, что Аракчеев первым доложит императору о тайном обществе. Вот Витт посреди крымской поездки своей и отправил спешное письмо государю с приложением анонимного доноса. Донос был в высшей степени туманный, без имён, но конкретику Витт обещал при личной встрече, причём такую именно конкретику, которая намного должна превзойти информацию от графа Аракчеева.

Витт вообще не мог не взволноваться. Интрига Шервуда-Аракчеева оставляла далеко позади его, отвечавшего пред императором за заговоры. Но Иван Осипович решительно надеялся отыграться, ибо он глубже и основательней был осведомлен об южном и северном тайном обществах, чем Шервуд.

Собственно. Витт и в самом деле отыгрался. В царствование Николая Павловича граф Аракчеев не играл уже никакой роли. А сведения, накопленные Виттом и агентами его Собаньской и Бошняком, новым императором были полностью приняты к сведению. Более того, и Витт и Бошняк получили весьма значительные награды.

II

Поездка в Крым летом 1825 года имела поистине громадное литературное и политическое, даже шпионское, значение. Адам Мицкевич написал тогда свои гениальные «Крымские сонеты», а генерал Витт, благодаря Собаньской и Бошняку, сумел наконец-то узнать немало существенного о польском тайном движении. Между прочим, в поездке той, кроме брата Каролины Генрика, участвовал ещё и Юзеф Грушецкий, член Патриотического общества.

Витт давно уже имел виды на этого Грушецкого и явно во время крымской поездки самолично его обрабатывал.

Путешествие на яхте «Каролина» летом 1825 года во многих отношениях имело целью своей разоблачение польского тайного движения. Чего-то в этом направлении Витт, без всякого сомнения, достиг, как раз благодаря усилиям своим, Собаньской и Бошняка.

Но царю осенью 1825 года Витт, как считают некоторые исследователи, донёс лишь о российских заговорщиках (будущих декабристах). Потом же он заболел, а потом умер царь.

Почему же Витт умолчал о поляках? Если только умолчал, аудиенция ведь была устной и без свидетелей.

Если он всё-таки умолчал, то отнюдь не потому, что собирался спасать польских подпольщиков, а только потому, что хотел дождаться момента, чтобы их предать всех до единого, целиком.

Витт ни в коей мере не сочувствовал планам поляков отделить Польшу от России, вообще менее всего думал о возрождении великой Польши. Граф был совершенно сын своей матери, и он всегда представлял царство польское под пятой России и видел свою роль в решительном служении Романовым.

Мать Витта заслужила страшную ненависть поляков, а он со всею последовательностью, на какую только был способен, продолжал её дело, когда Софья Потоцкая являлась дипломатическим агентом князя Григория Потёмкина.

И оба августейших брата (Александр и Николай Павловичи) в полной мере оценили рвение Витта. Они превосходнейшим образом понимали, что он – сын своей матери, и даже рассчитывали на это.

Приложение. Адам Мицкевич

Из хронологической канвы моей жизни: 1825 год, Одесса

За участие в тайном обществе филломатов я был заключён в Виленский тюремный замок и находился в оном до конца октября 1824 года. Выпущен я был со следующим аттестатом: «Десять человек филоматского общества, кои посвятили себя учительскому званию, не оставляя в польских губерниях, где они думали распространить безрассудный польский национализм посредством обучения, предоставить министру народного просвещения употребить по части училищной в отдалённых от Польши губерниях, впредь до разрешения им возвратиться на свою родину».

Итак, я был отдан в распоряжения академика Шишкова, коий занимал тогда, по счастью, пост министра народного просвещения. Сей Шишков, имевший тогда и имеющий теперь славу злостного обскуранта и гонителя западного просвещения, принял меня в высшей степени милостиво (я находился в Петербурге с ноября 1824 по январь 1825 года).

Министр, учтя моё пожелание, направил меня и филолога-классика Осипа Ежовского в распоряжение дирекции Ришельевского лицея, в Одессу.

В ту пору Ришельевский лицей был отдан в непосредственное управление генерал-лейтенанту графу Ивану Витту. Шишков вручил мне объёмистый пакет на имя графа Витта, в коем находилось рекомендательное письмо и предписание касательно определения меня и Ежовского в состав преподавателей Ришельевского лицея.

Января 7 дня 1825 года я и Ежовский отправились из Петербурга. С нами был ещё и Франтишек Малевский, получивший назначение в канцелярию Новороссийского губернатора. Путь был ужасающим и занял он целый месяц. Причём, я и Ежовский, в отличие от Малевского, направлялись не в Одессу, а в Елизаветоград, где был штаб Витта, как начальника южных военных поселений.

В середине февраля (а именно 14 числа) мы были уже в Елизветграде. Любезнее того приёма, который оказал нам граф, трудно даже вообразить. Он встретил нас, как самых дорогих гостей, чуть ли не ближайших родственников. Но вот что занятно: Иван Осипович ожидал нашего приезда как минимум месяц, но относительно возможных вакансий ничего точного сказать не мог.

И ещё. Будущий душитель польского восстания 1831 года рекомендовал себя нам как исключительного польского патриота. И поначалу мы не разобрались, что к чему. Горячий, даже страстный приём, признаюсь, произвел на нас впечатление.

Тут же, в нашем присутствии, Витт отправил в правление Ришельевского лицея бумагу, составленную в самом категорическом тоне.

Теперь-то я уверен, что Витт не просто заранее подготовился к нашему появлению, но ещё предупредил, что работу нам ни в коем случае не давать, ибо политически исключительно подозрительны. Но тогда ничего такого мы даже подозревать не могли.

Вот текст той бумаги (граф ознакомил нас с её содержанием, и я, в силу превосходной своей памяти, тут же выучил его наизусть): «Я предлагаю правлению сделать немедленное распоряжение о предоставлении Ежовскому и Мицкевичу соответственно знаниям и способностям кафедр в лицее. Я полагаю, что Ежовский и Мицкевич с пользою могут преподавать уроки древних языков; впрочем, правление не оставит войти в соображение, какие предметы можно именно им предоставить…»

Я и Ежовский отправились в Одессу, полные надежд, буквально парящие на небесах. Мы уже считали себя в числе профессоров Ришельевского лицея.

Февраля 17 дня 1825 года мы прибыли в Одессу и прямиком заехали в лицей. Нам дали квартиру и стол. Февраля 19 дня состоялось заседание правление, на котором было рассмотрено предписание Витта. И тут выяснилось, что вакантных мест для меня и Ежовского нет.

Это была катастрофа. Но то, что всё было спланировано заранее хитроумным Виттом, мы в тот момент и помыслить не могли.

А квартиру и казённый стол в лицее нам оставили. Якобы мы должны были ожидать вакансий. И мы остались, опять же не догадываясь, что поместили нас в лицее, предоставив дармовые квартиры (а жильё в Одессе страшно дорого) с одною только целию – так легче было иметь за нами наблюдение.

Осознание всего этого пришло к нам слишком поздно.

Витт принимал нас наирадушнейшим образом, и самолично повёз нас в блистательный салон Каролины Собаньской, бывший как бы его домом.

В этом салоне я отогрелся озябшей душою своей. Там всегда было много наших, то бишь поляков, и говорили они прямо, открыто, обличая царизм и несправедливую его политику. Лишь потом (и слишком поздно) я узнал, что у салона были свои уши, и уши эти были немного полицейского свойства.

А тогда, захаживая к Собаньской, опытной кокетке, опасной и обольстительной, невыразимо прекрасной, я испытывал истинные миги счастья, не постигая ещё тогда, что постоянно нахожусь под постоянным присмотром у проклятого Витта, и что граф знает буквально обо всех вольных речах, раздававшихся в салоне.

Одновременно за мной установил надзор и новороссийский губернатор Воронцов, но делалось это скорее для проформы, спустя рукава. А вот Витт, напротив, был неутомим совершенно, обхаживал меня неустанно и таки завлёк меня в сладчайше-ядовитые свои сети, при этом всё время обещая работу в лицее, коей я так и не дождался.

Потом, я, кстати, узнал (от Собаньской, между прочим), что существует особое распоряжение: в штат преподавателей Ришельевского лицея меня и Ежовского ни в коем случае не брать. Каролина показала мне предписание, в коем прямо было сказано: «кандидатов и профессоров Виленского университета, выписанных оттуда по последним происшествиям, не определять в Ришельевский лицей и вообще в южные провинции, но в самые внутренние, как-то: в Пермскую, Вятскую, Вологодскую и прочие».

На 12 ноября 1825 года мне была выписана подорожная, и я опять отправился в путь, теперь он лежал в Москву.

А ещё до этого, где-то в середине октября, Витт вдруг сообщил мне, что московский военный губернатор князь Димитрий Голицын милостиво согласился взять меня в штат своей канцелярии. Граф при этом добавил, что это именно он добился перевода моего в Москву, спася меня от Перми или Вятки.

Так я распростился окончательно с заманчивой идеей стать профессором Ришельевского лицея и жить в Одессе, где так чудесно и где столько милых, интересных, близких мне людей.

Часть шестая. Случайная экспедиция. 1828–1829 годы

Отрывок из записок Графа Витта. Материалы тома «Русско-турецкая кампания. 1828–1829 годы»

Глава первая

Нежданно-негаданно я вдруг оказал ещё одну услугу российской империи и государю императору.

Его Величество Николай Павлович по случаю начинавшейся войны с Турциею января 12 дня 1829 соблаговолил назначить меня командиром резервных войск.

Под моё начало были отданы резервные бригады Первой Драгунской и Первой Конногвардейской дивизий, резервной дивизии Пятого пехотного корпуса и резервной бригады Пятой артиллерийской дивизии.

Хозяйство образовалось не просто обширное, но и весьма хлопотное, особенно ввиду открывавшихся боевых действий.

В качестве командира резервных войск я принуждён был многократно выезжать и за пределы российской империи. В частности, несколько раз отправлялся в Яссы, для осмотра резервных баталионов 16 дивизии.

Весною 1828 года, намереваясь в очередной раз побывать в Яссах (что-то там не ладилось со снабжением резервных батальонов – интенданты чересчур разворовались), я решил на сей раз отправиться, для разнообразия, морем.

В одесской гавани стояла белоснежная, как невеста в подвенечном наряде, яхта «Ветер надежды», чудный дар незабвенной матушки моей. Я приказал её перекрасить в алый цвет, и белыми буквами вывести по борту новое название, то есть название примерно то же, но уже на французском: «La Espoir».

И вот мая 18 дня очень ранним утром, почти что ночью – дабы свидетелей было поменее – я уже находился в кают-компании моей великолепной яхты, пил кофий и глядел на растворяющуюся Одессу.

Причём был я не один: со мною в кают-компании находились два моих верных друга и помощника: Лолина (Каролина) Собаньская и Александр Бошняк.

Ничто как будто не предвещало незапланированных неожиданностей, но они произошли, и довольно-таки быстро. Уже к вечеру первого дня нашего путешествия поднялась мощнейшая буря, и она сделала яхту «Espoir» (по возвращении нашем, она опять превратилась в «Ветер надежды») практически неуправляемой, во всяком случае, на некоторое время.

Яхту неудержимо понесло, и совсем не в направлении Ясс. Сделать ничего нельзя было. Нас буквально бросило к Константинополю, к отчизне моей матушки Софии Потоцкой-Витт, урождённой Глявоне (Челиче) – к Царьграду.

И, учитывая безвыходность складывавшейся ситуации, я принял единственно верное, как мне кажется, решение: приказал убрать российский флаг и взамен его вывесить флаг французских Бурбонов. Уже ведь апреля 14 дня император Николай Павлович объявил войну Порте и приказал нашим войскам вступать в оттоманские владения. Так что приплыть в Константинополь под российским флагом было бы чистым безумием.

Слава Богу, я на всякий непредвиденный случай заготовил для себя, прелестной Каролины, Бошняка и экипажа французские паспорта.

Когда стало ясно, что в Яссы нам так скоро не попасть, я мысленно сказал себе: «Нет худа без добра. Может, это и к лучшему, что мы окажемся в Константинополе. Попробуем, по крайней мере, извлечь из этого пользу». Надо признать, это был весьма мудрый и своевременный совет.

Да, я рассчитывал ещё вот на какое обстоятельство. В Константинополе (по-турецкому – в Стамбуле) жила моя родная тётушка Мария. В отличие от своей великолепной сестры – Софии Потоцкой, урождённой Глявоне, – она не имела толпы коронованных любовников, но зато уберегла себя от страшной болезни и была ещё жива, бодра, и даже вполне моложава.

Немного истории. На константинопольском рынке (некоторые говорят, правда, что местом действия был трактир – как видно, он им кажется местом более приличным, чем рынок – были сбыты за сущие гроши две сестры: София и Мария, 12 и 15 лет.

Их обоих потом приобрёл в Каменец-Подольске мой будущий отец Осип Витт. Но женился он именно на Софии, хотя вначале пользовался ласками старшей, Марии. А до этого, между прочим, обе сестрички были наложницами польского посланника в Стамбуле, который их перекупил у секретаря своего же посольства, а потом и вывез девочек из Оттоманской империи к себе на родину, но до Варшавы так и не довёз.

Почему Витт выбрал именно Софию, не ведаю, но, конечно, это именно в ней столь счастливо соединились бешенство темперамента, тончайший расчёт и змеиная мудрость.

Итак, выбор Витта пал именно на будущую мою матушку. Мария же Глявоне (Челиче) вернулась в Константинополь и вышла впоследствии замуж за знатного турецкого пашу.

София впоследствии несколько раз наезжала в Константинополь, с поручениями от императрицы Екатерины Великой к турецкому султану. Я же впервые познакомился с тётушкой в результате этой случайной и вместе счастливой, поездки.

В общем, я весьма надеялся на содействие Марии Глявоне, и надеялся, как оказалось, не зря.

Во-первых, тётушка дала нам кров в своём роскошном дворце, а главное, мы получили от неё бездну потрясающих, совершенно бесценных советов, а вернее, указаний.

Мне и Бошняку Мария Глявоне категорически запретила покидать пределы дворца, объяснив это прямо и просто: «Всякий тут же догадается, что вы русские офицеры. Оставайтесь – не пожалеете: у меня очень ласковые прислужницы». Я и Бошняк безраздельно доверились моей тётушке и ни разу не пожалели об этом.

А вот Каролину она увела, даже не объяснив, куда. А я и не расспрашивал; знал, что объяснение в своё время последует. Так и оказалось.

Знал я, со слов матушки моей, только одно: тётушка моя поставляет наложниц и для самого султана и для многих его вельмож. Так что смутные предположения насчёт того, куда была пристроена Каролина, у меня были. И предположения мои оказались весьма недалёкими от истины.

Прошло дней пятнадцать. Помню это знаменательное утро, как сейчас, хотя с той поры минуло уже много лет.

Я и Бошняк возлежали в розовой диванной и играли в шахматы, но это было совсем не просто. Ибо в это же самое время тётушкины прислужницы не гребнями, а пальчиками своими, источавшими какие-то немыслимые благовония, расчёсывали нам кудри. И тут заходит тётушка и вводит Каролину, сиявшую счастьем и бывшую облачённой в какой-то совсем неожиданный для неё наряд.

Как выяснилось, Каролина всё это время гостила и трудилась в доме наложниц у Омер-паши. У этого Омер-паши был ещё и свой гаремчик, где пребывали его законные жёны, как правило, бравшиеся из дома наложниц. Так что это были вполне сообщающиеся сосуды.

И домом наложниц и гаремом управляла мать Омер-паши Валиде-паша. Как рассказывала Каролина, Валиде-паша была от неё в полнейшем восторге, и даже собиралась перевести мою верную подругу в гарем своего сына.

Омер-паша был одним из любимых военачальников султана (я много слышал о нём). Уже одно только это известие, что Собаньская моя была у Омер-паши и пользовалась особою его доверенностью, заставило меня затрепетать от радости.

Об Омер-паше я знал как об очень способном полководце, который был на очень хорошем счету у султана. Я не знал только, что его вскорости должны послать под Варну с целью разблокировать осаду. А вот пожилая, но всё ещё весьма пронырливая тётушка моя Мария – истинная Глявоне (Челиче) – обо всём этом была хорошо осведомлена, потому, собственно, и отвела Каролину к Омер-паше.

Варна была обложена нами с моря. Корабли Черноморского флота регулярно проходили мимо и обстреливали крепость (это назвали потом «Варненским вальсом»). Дело тут было не в уроне, который мы могли нанести защитникам (близко суда Черноморского флота подойти не могли по причине мелкости дна), а в том, что крупнейшая турецкая крепость с моря была заблокирована. Всё это имело особое значение, ибо Варна стояла на пути кратчайшего доступа к Константинополю.

Так вот Каролина сообщила всем нам, что Омер-пашу со своим двадцатипятитысячным корпусом отправляют под Варну для разблокировки крепости. Узнала она и то, что Омер-паше приказано прервать южный (сухопутный) фланг осады крепости.

Это было наиважнейшее известие.

«Может, мне остаться ещё?» – кокетливо осведомилась Каролина: «Омер-паша покинет Стамбул только через неделю. А пока, в пылу любви, может он ещё чем поделится со мною».

Я ужасно рассердился этой неуместной шутке, поблагодарил тётушку Марию за всё, что она сделала для меня и для России, вручил ей на радостях увесистый мешок с червонцами и велел собираться в дорогу.

Ветер для яхты «Ветер надежды» был очень даже попутный. И в первых числах сентября я уже докладывал Михайле Семёновичу Воронцову, недавно принявшему командование осадой Варны, обо всём, что по чистой случайности удалось узнать мне в Константинополе.

С Михайлою Семёновичем у меня давние и очень непростые отношения. В 1807 году мы оба оказались в свите государя Александра Павловича в Тильзите. Потом, когда Воронцов был назначен директором нашего экспедиционного корпуса, я был при нём по распоряжению государя генералом для особых поручений. При этом граф был убеждён, что я регулярно доношу на него Александру Павловичу. Впоследствии, когда Воронцов стал новороссийским губернатором, я возглавил тайную полицию юга России. И опять же Михайла Семёнович был убеждён, что я доношу на него. В общем, относился ко мне с крайним предубеждением. Но в Варне от былых сложностей как будто не осталось и следа. Воронцов сердечнейше обнял меня и благодарил за проделанную работу.

Государь, прибыв под Варну, выслушал меня и высоко оценил мой нежданный заезд в Царьград, а потом добавил: «Командующий граф Воронцов отменно тобою доволен. А я тебя ещё отблагодарю за Варну, и скоро».

О Собаньской речи не было. Я знал, что государь её не жаловал, вот и не называл её имени.

В результате моего сообщения отряд генерал-лейтенанта Карла Бистрома, действовавший на южной стороне осады, по приказу Воронцова незамедлительно был усилен недавно подошедшим к Варне российским гвардейским корпусом.

Когда прибыл со своим отрядом Омер-паша, перестановка, слава Богу, уже была произведена. После четырёхдневных боёв Омер-паша вынужден был отойти.

Сентября 29 дня 1829 года Варна капитулировала, а ещё сентября 22 дня я получил особую монаршую признательность и был причислен к генералам, состоящим при Особе Его Императорского Величества.

Каролинка стала говорить, в связи с доставшимися мне высочайшими милостями, что это именно она разузнала важные вести у Омер-паши, а не я. Но я урезонил её, сказав, что мы сообща оба служим верою и правдою российскому монарху и его империи, и не следует мелочиться и всё время упирать на свои персональные заслуги.

И ещё я напомнил, что ежели бы не тётушка моя Анна, Каролине никогда бы не попасть к Омер-паше.

Как с этим было не согласиться?

Собаньская помурлыкала, поворчала, и смирилась, конечно, особенно после того, как я весьма основательно заметил ей под конец той нашей беседы:

«И что же, милая? Ты тоже хочешь состоять при Особе Его Величества в качестве генерала? Но ведь это, к сожалению моему, невозможно. Да и зачем тебе, любовь моя, быть генералом? Ни один вояка, даже самый бравый, самый неустрашимый, не стоит тебя, потрясающей и великолепной… Да и зачем, радость моя, быть тебе генералом при императоре? Гораздо симпатичней быть статс-дамой при императрице. Не так ли?»

Каролина в ответ рассмеялась и больше к этому разговору не возвращалась, но мне почему-то кажется, что безумных мыслей о генеральстве своём не оставляла, правда, вслух об этом говорить более не решалась в моём присутствии. Всё дело в том, что ей никак не давал покоя пример матушки моей, и её дивная, диковинная, можно сказать, невероятная судьба, которая кого хочешь может свести с ума.

Каюсь, это я первый и сравнил Каролину с Софией Потоцкой, но потом понял свою ошибку, и более к этой теме не возвращался, но к Каролине в сердечко зароненное мною отравленное зёрнышко, увы, уже попало.

Довольно долго о матушке моей ходили упорнейшие слухи, что императрица Екатерина Великая присвоила ей за особые заслуги пред российскою короною (за Польшу) генеральское звание, но это были именно что слухи, и не более того.

Однако моя Каролина, между прочим, была убеждена, что это не слух, а самая настоящая правда, и, как видно, в глубине души считала, что и её вполне возможно сделать генералом. Так, во всяком случае, мне кажется.

Но независимо от того, сделала ли императрица Екатерина Алексеевна графиню Софию Потоцкую-Витт генералом или нет, Каролине Собаньской, при всей её несомненной крутости, было всё же несоизмеримо далеко до матушки моей, которая была не просто гениальной натурой, но одновременно, по внутреннему величию своему, византийской принцессой, истинною владычицею и вместе величайшей греческой куртизанкой.

Только вот ощутила ли эту разницу сама Каролина? Сомневаюсь. Гордость своим происхождением (она кичилась своим родством с Марией Лещинской, супругой Людовика Пятнадцатого), к сожалению, совершенно затмевала ей глаза.

Глава вторая

Взятие Варны, и то, что отряд Омер-паши после моего доклада руководившему осадой графу Воронцову был столь счастливо отбит, это, признаюсь как на духу, были едва ли не самые отрадные события кампании 1828-года.

Дело всё в том. что в целом, не стану этого скрывать, капания 1828 года была произведена в высшей степени неудовлетворительно. Начата она была заведомо недостаточными силами, и по переходе через Дунай свелась к одновременной осаде трёх крепостей, непроизводительной трате времени и разброске сил.

Из этих трёх осад лишь одна была доведена (разумею, естественно, Варну), две же другие закончились чуть ли не катастрофой. Причём присутствие государя Николая Павловича, как я видел, сильно стеснило главнокомандующего графа Витгенштейна, совершенно лишённого власти и низведённого до положения лица, ответственного за неудачи.

Когда прибыл гвардейский корпус, то его двинули на Варну, а второй пехотный корпус был отправлен к Силистрии. Главные же силы находились у Шумлы и в достаточно критическом положении. Когда сдалась Варна, то было решено этим и закончить неприятно сложившуюся кампанию. Гвардию отправили назад. В октябре началось отступление от Шумлы. Не лучше было положение и под Силистирей. С прибытием туда второго корпуса вдруг выяснилось, что без прибытия туда специальной осадной артиллерии крепость взять невозможно. А когда доставили, наконец, осадную артиллерию, то опять же вдруг выяснилось, что не хватает снарядов. 27-го октября осаду Силистрии пришлось снять.

В общем, Варна оказалась чуть ли не единственным оправданием всей кампании. Успеху же осады (скажу, не хвастаясь) содействовало то, в определённом смысле, что подруге моей Собаньской удалось выведать у Омер-паши. Однако этим не ограничилось участие наше в кампании 1828-го года.

Незадолго до возвращения нашего в Одессу, решили мы втроём (я, Каролина и Бошняк) под видом французских путешественников наведаться в Адрианополь; по-турецки – Эдирне. Это одна из столиц Османской империи, славящаяся своим дворцом и великолепными фракийскими лесами, будто созданными для охоты. На охоту-то мы именно и рвались, и особливо Каролина – она была заядлая охотница.

Итак, мы отправились. Путь был нелёгкий и опасный, и всё же мы благополучно добрались до Адрианополя. У султанского лесничего мы сняли премиленький охотничий домик, совсем небольшой, но при этом очень поместительный. И каждый день охотились – главным образом, на потрясающих пепельных лисиц. А ещё мы любили прогуливаться на берег речки Марицы. Каролина обычно шла впереди, а я и Бошняк двигались поодаль.

И вот однажды, на берегу Марицы, к Каролине подошёл молодой человек, пышно, но недорого одетый, но зато опиравшийся на трость из слоновой кости, всю обсыпанную крупной бриллиантовой крошкой вперемежку с большими неправильной формы изумрудами.

Каролина, не отрываясь, смотрела на эту трость, а мы потихоньку ретировались, заметив, что обладатель трости приближается вплотную к Каролине. Было ясно, что он потрясён нашей спутницей и решительно намерен завести знакомство. Так и оказалось.

Ночью Каролина поведала нам, что обладателем роскошной трости является Решид-бей, чиновник из свиты великого визиря, который со всею своею канцеляриею расположился в султанском дворце. Так как султан был доволен его отчётами с театра военных действий, то визирь недавно повысил его и дал ему должность «имеди», то бишь Решид-бей стал ведать всеми военно-дипломатическими бумагами канцелярии визиря, который ведь командовал всеми турецкими силами в той войне.

Так что знакомство завязалось преинтереснейшее. А когда Решид-бей предложил Каролине поселиться у него, я незамедлительно дал согласие.

Дней десять от Каролины не было ни слуху, ни духу. И вдруг как-то под вечер она объявилась в нашем охотничьем домике, В одной руке изящнейший кошель, инкрустированный весь жгуче-красными рубинами, а в другой – так полюбившаяся ей трость Решид-бея.

Каролина аккуратно отложила трость, а затем уже вытряхнула на столик всё содержимое кошеля – это были военные карты и какие-то бумаги – как выяснилось потом, распоряжения султана, адресованные великому визирю, и наисекретнейшие, между прочим.

Счастью моему не было предела, а Бошняк только крутил головой, не в силах скрыть своей зависти. Ещё бы! Раздобыть наисекретнейшие карты! Как же тут не желать оказаться на месте прелестной Каролины! Но вскоре Бошняк успокоился и вполне разделил мой восторг.

С этим богатейшим уловом, добытым Каролиной ценою бешеных любовных схваток, мы спешно, даже бегом, покинули Адрианополь (точнее, охотничий домик в его окрестностях) и отправились к нашим, можно сказать, унося ноги. И унесли, Бог миловал, несмотря на яростную погоню, устроенную не только разгневанным. Но и испуганным Решид-беем.

Встретили нас, как истинных героев. Государь Николай Павлович сказал мне даже во время приватной аудиенции, что поездка в Адрианополь была самой большой и неожиданной удачей кампании 1828 года, ибо привезённые бумаги, безо всякого сомнения, будут способствовать победам русского оружия в кампании следующего. 1829 года (так именно потом и оказалось).

И это не были пустые слова со стороны Его Величества Николая Павловича.

Между прочим, государь был убеждён, – и я никак не смог его разуверить – что никакой случайности не было, и что дело вовсе не в буре, ибо не только прогулку в Адрианополь, но и само наше морское путешествие из Одессы в Константинополь будто бы я спланировал заранее. Для меня, конечно, это было чрезвычайно лестно, но всё-таки всё решила именно своенравная буря; другое дело, что я смог очень даже умело воспользоваться её плодами.

Как раз непосредственно за адрианопольскую прогулку мне и был пожалован на эполеты вензель Его Императорского Величества. Но это ещё далеко не всё (это я о наградах).

К концу апреля 1829 года возобновились боевые действия. Именно тогда (а именно 21 числа) я и был произведён в генералы от кавалерии, что тоже, на мой взгляд, в некотором роде было реакцией на рискованную и дерзкую поездку в Адрианополь, к изумлению многих столь блистательно завершившуюся.

А Каролине моей, по возвращении в Одессу, я подарил очередной бриллиантовый перстенек (о ворохе новых нарядов и шляпок уж не говорю). Ежели присовокупить сюда изъятую ею у Решид-бея драгоценную трость, то путешествие оказалось для неё весьма даже прибыльным.

Бошняку же, из доходов от южных военных поселений, были выплачены в качестве наградных двенадцать тысяч рублей.

Кстати, Александр Карлович уже не был отставником, и официально числился при исполнении обязанностей. Всё дело в том, что ещё 15 июля 1826 года, через день после казни декабристов, по высочайшему повелению императора Николая Павловича, он вновь был принят на службу в чине коллежского советника, с тем, чтобы состоять при начальнике южных военных поселений графе Иване Витте – до этого Бошняк помогал графу на добровольных началах, из чистого патриотизма.

Часть седьмая. После польского восстания. 1831–1833 годы

Каролина Собаньская-Чиркович-Лакруа, урождённая графиня Ржевусская

Искренняя исповедь страждущего женского сердца

(некоторые извлечения из мемуаров)

Перевод с французского

Поразительно, но умнейший, проницательнейший, преданнейший граф Аракчеев, сумевший войти в особое доверие и к императору Павлу, и к сыну его Александру, был при царе Николае Павловиче раз и навсегда отставлен. А вот злостный интриган Витт, имевший репутацию проходимца и чуть ли не висельника, тем не менее сумел при Николае Павловиче быть в исключительном фаворе.

Как видно, государь никак не мог забыть, что, строго говорят, это именно Витт раскрыл заговор бунтовщиков. И всё-таки для меня загадка, как Иван Осипович, имевший столько врагов, смог завоевать расположение нового императора, столь не жаловавшего любимчиков своего либерала-брата.

За Виттом числились грандиозные казённые растраты (в том числе и из-за меня, грешной), и это было достаточно известно и в обществе, и на самом верху. И, тем не менее, уже в день коронования (августа 22 дня 1826 года) Витту были пожалованы алмазные знаки ордена святого Александра Невского. Это казнокраду-то?

Увы, но именно так и произошло. Витт оказался поистине непотопляемым.

Да, некогда я любила до самозабвения этого человека, но я тогда не знала всего, в том числе и того, насколько часто он изменял мне и обманывал, утверждая, что жена его Юзефа не даёт ему развода. Но продолжаю. И попробую оставить в стороне личные мои чувствования.

Дождь наград продолжал сыпаться на Витта. Декабря 25 дня 1827 года ему было объявлено особое Высочайшее благоволение и пожалована табакерка с портретом государя. И это за то, что Иван Осипович ещё одну дивизию (на сей раз кирасирскую) перевёл на военные поселения, чем только увеличил источник крутившихся у него в обороте денежных сумм.

А после высочайших смотров в мае 1828 года, Витту было объявлено очередное Монаршее благоволение за успешное устройство вверенных ему поселённых войск. За особенные же услуги и отличное усердие ему была пожалована в пользование – этому баснословному богачу! – мыза Бранденбург-Гибдорн в Курляндии, близ Митавы, на 13 лет без платежа аренды. Я многократно потом бывала на этой мызе – чудное местечко. Не понятно только, зачем тем, кто накрали, дают добровольно ещё?!

Когда в 1828 году начались военные действия с Турцией, Витт был назначен командующим всеми резервными войсками, и уже в апреле месяце того же года был произведён в генералы от кавалерии, хотя вверенные ему резервные войска так и не участвовали ни в одном деле. Знаю об этом со слов самого графа.

К концу того же 1828 года были объявлены Высочайшая особенная признательность и благоволение за успешное сформирование резервов, своевременное усиление действующей армии и отличное состояние вверенного ему войска и пожалованы на эполеты вензели Его Величества. Так, не приняв участие ни в едином бою, Витт продолжал схватывать награды. Тогда я гордилась этим, а теперь вот и нет: скорее наоборот.

Интересно, что буквально осыпаемый милостями Николая Павловича, Витт при этом не был доволен своим положением и всё время жаловался на врагов своих и их гнусные происки.

Кстати, более всего он схватил наград за польское восстание: за штурм Варшавы он получил орден Святого Георгия второй степени, а за общее участие в разгроме восстания и за деятельность в качестве военного губернатора Варшавы ему высочайше было пожаловано сто тысяч рублей.

Тогда я очень помогла в разоблачении многих заговорщиков, но меня в результате погнали, а Витт взлетел на недосягаемые высоты и при этом полагал ещё, что они им полностью заслужены.

Вот неблагодарный! Вот хитрющий самоуверенный грек, отпрыск этой омерзительной Софии Потоцкой, константинопольской девки, никогда не ведавшей ни стыда, ни совести!

* * *

Ноября 17 дня 1830 года толпа заговорщиков ворвалась в Бельведерский дворец – варшавскую резиденцию наместника царства польского, – , учинила там форменный погром, тяжело ранив несколько человек из приближённых и прислуги великого князя Константина Павловича. Сам великий князь успел скрыться. В тот же день восставшие захватили арсенал. Многие русские генералы и офицеры, находившиеся в Варшаве, были предательски убиты. Уже на следующий день весь город перешёл в руки повстанцев. А января 13 дня 1831 года сейм лишил императора Николая Павловича польской короны. К власти пришло национальное правительство во главе с князем Адамом Чарторыйским, давно мечтавшим править Польшей.

Только в последних числах 1831 года Варшава капитулировала. Витт за взятие её получил Андрея Первозванного; кроме того, он был назначен военным губернатором города и председателем высшего уголовного суда. Он выносил приговоры, а его люди (и я в их числе) ловили изменников. Однако очень многие из числа замешанных в мятеже каким-то образом успели покинуть пределы Царства польского.

Большинство беглецов осело в Дрездене. Там даже был образован особый польский комитет, готовивший засылку эмиссаров для организации партизанских действий на территории Царства польского. Государь Николай Павлович, чрез нового наместника Ивана Фёдоровича Паскевича-Эриванского, передал Витту, что с Дрезденом, как рассадником заразы, надо что-то решать, и срочно.

Витт, передав мне слова императора, тут же добавил: «Что ж, принцесса моя Каролина, выручай – придётся тебе попутешествовать в Дрезден. Тем более, что ведь дочка твоя там замуж собирается за князя Сапегу, не так ли?»

Я совершенно опешила от этих слов. В самом деле, дочь моя Констанция, которую я выкрала у бывшего мужа моего Иеронима Собаньского, живёт как раз в Дрездене и вскорости, и в самом деле, собирается замуж. Всё это так. Но ведь все поляки отличнейшиим образом знают, что я состою при графе Витте, сатрапе, вешателе. Председателе Верховного уголовного суда. Как быть с этим обстоятельством?

И я прямиком сказала Витту: «Милый, меня ведь повесят тут же, как только я появлюсь в Дрездене.?»

Витт сладчайше рассмеялся и ответил: «Менее всего, Каролина, желаю твоей смерти я. Слушай, я тут кое-что придумал. И об этом в целом свете истину будут знать только три человека – ты, я и Иван Фёдорович Паскевич, наместник. Ты разыграешь польскую патриотку, ангела-хранителя бунтовщиков. А то, что это игра, никто, кроме нас троих, не должен догадаться. И когда все поверят, что ты перешла на сторону поляков, тогда как раз и можно будет ехать в Дрезден».

Да, придумано было лихо. И я тут же, не откладывая, приступила к исполнению намеченного плана.

И уже очень скоро по Варшаве вдруг поползли упорнейшие слухи, что за спиною грозного, беспощадного Витта действует ангел-хранитель поляков – я, которая была с русскими, но в свете последних событий прокляла их, и теперь помогаю страждущему народу своему. Говорили, что кое-кому я даже помогла сбежать, и в карете Витта вывезла их. Говорили также, что я присутствую на допросах, посещаю казематы и способствую смягчению участи заключённых.

И Варшава поверила всем этим специально распространяемывм россказням. Явились и те, кто клятвенно подтвердил, что им удалось избежать каторги благодаря чудодейственному вмешательству Каролины Собаньской, после многолетнего сотрудничества с царским агентом Виттом «примкнувшей» вдруг к польским патриотам.

Эти нежданно радостные вести, необыкновенно умело подготовленные Виттом, быстро достигли Дрездена. Теперь, и правда, мне можно было ехать, не боясь расправы.

* * *

А вот что произошло на самом деле.

Витт освободил двух заключённых, а я затем помогла им покинуть пределы Царства Польского. Это известие в сильно приукрашенном виде и было затем перенесено в польскую эмигрантскую среду Дрездена. И не было никакой случайности, что новость скорехонько перекочевала из Варшавы в Дрезден: постарались люди Витта.

Что касается тех двух заключённых, то Витт их самолично допросил, и не один раз, узнал всё, что только можно было узнать, и уже потом освободил. Я их перевезла и спрятала в укромном местечке, где через несколько месяцев, уже после моего возвращения из Дрездена, их преспокойненько арестовали, судили, заковали в кандалы и сослали в Сибирь.

В Дрездене слух о спасённых участниках восстания был воспринят с радостию, которая с трудом поддаётся описанию. Тщательно подготовленный обман сработал даже в большей степени, чем мы могли предполагать.

Поляки говорили примерно так: «Когда ни у кого уже не было никаких надежд, над несчастными жертвами стал вдруг кружить ангел спасения и утешения, и ангел этот был Каролина Собаньская».

Когда я появилась в Дрездене, то меня там встретили буквально как национальную героиню. Молодой князь Сапега прямо заявил мне, что будет горд и счастлив называться моим родичем.

Я очень быстро оказалась в самой гуще эмигрантской жизни. Более того, на меня практически сразу обратил внимание своё Исидор Красиньский, бывший командир уланского гвардейского полка, а в описываемое время – глава польского комитета в Дрездене.

Это был видный бравый красивый мужчина, но честолюбивый просто до тупости. Он влюбился в меня без памяти, а главное, был со мною откровенен, и выложил множество сверхсекретных тайн. И я, не дожидаясь возвращения своего в Варшаву, отправила Витту несколько срочных сообщений, а он уже составил на их основе собственные отчёты, и послал их в столицу империи, нигде, впрочем, не указывая источник полученной им информации.

Полнейший и даже трагический провал партизанской экспедиции полковника Заливского, раскрытие подпольных обществ в Кракове и Галиции, захват тайных польских эмиссаров – всё это фактически было результатом ночных бесед моих с Исидором Красиньским.

Между тем по Петербургу поползли слухи, что я перекинулась на сторону поляков. Никто ведь, кроме Витта и варшавского наместника, не знал, чем и с какою целию на самом деле занимаюсь я в Дрездене. Возобновились с особою силою и интриги, направленные против Витта… Стали поговаривать, что он находится под каблуком у своей наложницы, польской патриотки.

Как потом выяснилось, грязные слухи эти дошли и до самого императора, чего поначалу Витт никак не предполагал – до одного случая.

Наместник Царства Польского Иван Фёдорович Паскевич предложил назначить Витта вице-председателем временного правительства в Царстве Польском, однако Николай Павлович вдруг ответил отказом, и в чрезвычайно резкой форме. А главной мотивировкой отказа была многолетняя связь Витта со мною. Более того, в своём письме к наместнику царь дал мне характеристику не просто ложную, а ещё и глубоко несправедливую.

Там были, в частности, такие слова: «полька, которая под личиной любезности и ловкости всякого уловит в свои сети, а Витта будет за нос водить в смысле видов своей родни».

Витт смеялся, показывая мне копию с сего письма, предоставленную ему наместником. Ивана Осиповича и в самом деле невозможно было за нос водить. Но в целом дело принимало далеко не шуточный оборот, а всё из-за того, что в своих донесениях граф не указывал, что основные сведения о дрезденском подполье доставлены мною.

Однако, помимо всего прочего, кто-то настроил царя против Витта, иначе Николай Павлович не поверил бы сразу в то, что я перекинулась на сторону польских бунтовщиков.

Наместник Паскевич относился ко мне и к Витту в высшей степени благожелательно, и он точно знал, чем именно была я занята в Дрездене. Соответственно, наместник попытался уверить государя, что я вполне предана российской короне, и что сообщаемые мною известия приносят пользу не только Витту, но и самому дому Романовых.

И это была истинная правда, но Николай Павлович, отличавшийся маниакальною подозрительностию, не внял варшавскому наместнику. И тут сыграло ещё свою роль то обстоятельство, что царь получил депешу с места события, которая окончательно повредила моей карьере.

Российский посланник в Дрездене, Шрёдер, отправил императору письмо, в коем с возмущением поведал, даже не догадываясь при этом о цели моего появления в Дрездене, что я обретаюсь постоянно в избранной среде польских бунтовщиков и там уже, как своя.

Император пришёл в бешенство и переслал депешу Шрёдера Паскевичу со своею высочайшею припискою: «Посылаю тебе оригиналом записку, мною полученную из Дрездена от нашего посланника, самого почтенного, надёжного и в особенности осторожного человека; ты увидишь, что моё мнение на счёт Собаньской подтверждается. Долго ли граф Витт даст себя дурачить этой бабе, которая ищет одних своих польских выгод под личиной преданности и столь же верна Витту, как любовница, как России, быв ей подданная».

Наместник Паскевич не медля призвал к себе Витта и показал ему депешу Шрёдера с государевой припиской, и, не скрывая растерянности, молвил: «Граф, я отлично осведомлён, как всё обстоит на самом деле, но мне высочайше поручено открыть вам глаза на госпожу Собаньскую, а ей предписывается, по возвращению в Варшаву, незамедлительно отправится в своё имение на Подолии».

Высочайшая воля есть высочайшая воля. И Витт и я вынуждены были безоговорочно подчиниться. Он, конечно, мог ещё попробовать оправдать меня в глазах императора, но не сделал этого. Граф просто пожертвовал мною. Николай Павлович, узнав о нашем разрыве, продолжил покровительствовать Витту.

Конечно, мне было ужасно обидно, как и всякой жертве несправедливости. Я попыталась было сама оправдаться, и написала обширное объяснение графу Александру Христофоровичу Бенкендорфу. Он, как шеф корпуса жандармов, знал, что я не просто оказываю содействие Витту, но и совершенно официально приписана к составу сего корпуса. Однако государь уже сформировал своё мнение, слишком уж поспешно им принятое. И думаю, что Александр Христофорович и не попробовал переубеждать своего сиятельного патрона.

Привожу полный текст своего объяснения – для истории:

Генерал,

его сиятельство наместник только что прислал мне распоряжение, полученное им от Его Величества относительно моего отъезда из Варшавы; я повинуюсь ему безропотно, как я бы это сделала по воле самого провидения.

Да будет мне всё же дозволено, генерал, раскрыть вам сердце по этому поводу и сказать вам, до какой степени я преисполнена страданий, не столько даже от распоряжения, которое Его Величеству угодно было в отношении меня вынести, сколько от ужасной мысли, что мои правила, мой характер, и моя любовь к моему повелителю были так жестоко судимы, так недостойно искажены.

Взываю к вам, генерал, к вам, с которым я говорила так откровенно, которому я писала так искренно, до ужасов, волновавших страну, и во время них. Благоволите окинуть взором прошлое; это уже даст возможность меня оправдать. Смею сказать, что никогда женщине не приходилось проявить больше преданности, больше рвения, больше деятельности в служении своему монарху, чем проявленные мною часто с риском погубить себя, ибо вы не можете не знать, генерал, что письмо, которое я писала вам из Одессы, было перехвачено повстанцами Подолии и вселило в сердца всех, ознакомившихся с ним, ненависть и месть против меня.

Взгляды, всегда исповедовавшиеся моей семьёй, опасность, которой подвергалась моя мать во время восстания в Киевской губернии, поведение моих братьев, узы, соединяющие меня в течение 13 лет с человеком, самые дорогие интересы которого сосредоточены вокруг интересов его государя, глубокое презрение, испытываемое мною к стране, к которой я имею несчастье принадлежать, всё, наконец, я смела думать, должно было меня поставить выше подозрений, жертвой которых я теперь оказалась.

Я не буду вам говорить о прошлом, генерал, мне нужно остановить ваше внимание на настоящем моменте.

Когда я приехала в Варшаву в прошлом году, только что был разрешён большой вопрос. Война была блестяще закончена, и якобинцы были приведены к молчанию, к бездействию. Это был перелом, счастливо начатый, но он не был завершён, он был только отсрочен (я говорю о Европе).

Полька по имени, я естественно была объектом, на который здесь возлагались надежды тех, кто, преступные по намерениям и презренные по характеру, хотели спасти себя ценой отречения от своих взглядов и предательства тех, кто их разделял. Я увидела в этом обстоятельстве нить, которая могла вывести из лабиринта, из которого ещё не было найдено выхода.

Я поговорила об этом с Виттом, который предложил мне не пренебрегать этой возможностию и использовать её, чтобы следовать по извилистым и тёмным тропинкам, образованным духом зла.

Вам известно, генерал, что у меня в мире больше нет ни имени, ни существования; жизнь моя смята, она кончена, если говорить о свете. Все интересы моей жизни связаны, значит, только с Виттом, а его интересами всегда является слава его страны и его государя. Это соображение, властвовавшее надо мною, заставило меня быть полезной ему; не значило ли это быть полезной моему государю, которого моё сердце чтит как властителя, и любит как отца, следящего за всеми нашими судьбами…

Витт вам расскажет о всех сделанных нами открытиях. В это время была решена моя поездка в Дрезден, и Витт дал мне указания, какие сведения я должна была привезти оттуда.

Всё это происходило между мною и им – мог ли он запятнать моё имя, запятнать привязанность, которую он ко мне испытывал, до того, чтобы сообщить господину Шрёдеру о поручении, которое он мне доверил. Он счёл, однако, нужным добавить в рекомендательном письме, которое он мне к нему дал, что он отвечает за мои убеждения.

Я понимаю, что господин Шрёдер, не уловив смысла этой фразы, был введён в заблуждение тем, что он видел, и, хотя я должна сказать, что есть преувеличение в том. что он утверждает, я должна ему, однако, отдать справедливость, что, не зная о наших отношениях с Виттом, он должен выполнить, как он это и сделал, долг, предписываемый ему его должностью.

Господин Шрёдер жаловался в своих депешах наместнику, что ему не удалось проникнуть в то, что от него хотели здесь узнать. Я могла, может быть, преодолеть это затруднение, и я попыталась это сделать Предполагая, что я по своему положению и по своим связям выше подозрений, я думала, что могу действовать так, как я это понимала.

Я увидела, таким образом, поляков: я принимала даже некоторых из них, внушавших мне отвращение при моём характере. Мне всё же не удалось приблизить тех, общение с которыми производило на меня впечатление слюны бешеной собаки. Я никогда не сумела побороть этого отвращения, и, сознаюсь, пренебрегала может быть важными открытиями, дабы не подвергать себя встречам с существами, которые вызывали во мне омерзение.

Витт посылал его сиятельству наместнику письма, которые я ему писала; он посылал копии с них в своих донесениях; они помогали ему делать важные разоблачения.

Моё общество составляли семья Сапега, в которую должна была вступить моя дочь, князь Любомирский и некий Красиньский. Этот последний, имевший раньше портфель министра иностранных дел, стоявший во главе польского комитета в Дрездене, находившийся в постоянных сношениях с князем Адамом Чарторыйским и всеми польскими агентами, был, конечно. ценным знакомым.

Так как он был ограничен и честолюбив, я легко могла захватить его доверие. Я узнала заговоры, которые замышлялись, тайную связь, поддерживавшуюся с Россией. Словом, мир ужасов открылся мне, и я увидела, сколь связи, которые были пущены в ход, могли оказаться мрачными.

Все эти данные были, однако, неопределёнными, так как признания были неполными; лишь врасплох удавалось мне узнавать то, что мне хотелось. Пытаясь захватить и углубить сведения, я поддавалась также потребности дать узнать и полюбить страну, которую я возлюбила, монарха, которого я чтила. Доказательством этого служит, что не было ни одного поляка, переступившего порог моего дома, который не выказал бы своего повиновения, пока я находилась в Дрездене. Наименее расположенные к раскаянию кончили тем, что признали свои заблуждения и милосердие, которое благоволило простить столь большие преступления.

Этот факт неоспорим, и господин Шрёдер не сможет отрицать его. Единственным устоявшим был Александр Потоцкий; интерес, который по многим причинам к нему проявляла, побуждал меня его часто видеть; впрочем, господин Шрёдер сам побудил меня говорить с ним и предложить ему обратиться к великодушию его величества государя.

Вот моя история, генерал, во всей достоверности. И вот я поражена в самое сердце! Я не чувствую унижения, я не жалуюсь на то, что должна уехать, страдающая душой и телом. Я падаю лишь под бременем мысли, что гнев его величества хоть на минуту остановился на той, второй религией которой на этой земле были преданность и любовь к монарху!

Я не знаю, генерал, применения, которое вы сделаете из моего письма; смею надеяться, что ваша честность и справедливость побудят вас повергнуть его содержание к стопам его величества.

Я ничего не прошу, мне нечего желать, так как, повторяю ещё раз, всё для меня на этой земле окончено. Но да будет мне, по крайней мере, дозволено просить не быть неправильно судимой там, где моё сердце выполняет дорогой и священный долг.

Не зная, в какую сторону обратить шаги мои, я начала с того, что направилась к одной из сестёр моих, в Минскую губернию. Здесь я ожидаю ответа, который вашему превосходительству будет угодно мне дать.

Смею просить его от вас, как от человека чести, человека справедливого, слишком религиозного, чтобы мне в нём отказать.

Я более чем несправедливо обвинена, и это несчастие не в первый раз со мной случается. Высказав и доказав этот факт, я думаю, что могу молить об ответе. Будет ли он хорошим или плохим, благоволите, генерал, его мне без промедления сообщить.

Вы знаете, что я порвала все связи, и что дорожу в мире лишь Виттом. Мои привязанности, моё благополучие, моё существование – всё в нём, всё зависит от него.

Если пребывание в Варшаве мне воспрещено, да побудит вас милосердие сообщить мне об этом положительно, чтобы я могла позаботиться обеспечить себе приют. Расстроенное здоровье и положение, грозящее стать неисправимым, делают это убежище необходимым.

Я вас прошу об этом ответе, генерал, во имя чести, во имя религии!

С чувством глубокого уважения, вашего превосходительства смиреннейшая и покорная слуга

Каролина Собаньская, рождённая графиня Ржевусская.

* * *

Да, граф Бенкендорф, увы, не пожелал принимать к сведению то, что я сообщила ему. А может, и попробовал раскрыть императору глаза на то, чем я в действительности занималась в Дрездене и Варшаве, но натолкнулся на истинно петербургский гранит: разумею известное всем феноменальное упрямство Николая Павловича.

Строгий, но не справедливый и не благодарный – к сожалению, вынуждена это констатировать – государь так и остался при своём мнении относительно меня.

Итак, Николая Павловича или не смогли, или не захотели, или просто не решились переубедить. И Витт, увы, не поведал Его Величеству обо всех сделанных нами открытиях касательно тайного польского движения; во всяком случае, не раскрыли степени моего действительного участия.

Утешает меня только одно: в том. что планам бунтовщиков не дано было осуществиться, есть изрядная толика и моей заслуги. Но вот Витту его неблагодарности ко мне я никак не могу простить.

Когда мы окончательно расставались, он со смехом сказал мне: «Каролина, любимая, обожаемая, ты совершенство, но у тебя есть один существенный недостаток – ты идеальный агент, а это не могло окончиться добром. Ежели бы не данное прискорбное обстоятельство, наше совместное счастие вполне было бы возможно».

Что мне оставалось делать? Я влепила графу Витту пощёчину, и ушла. Навсегда. Вскорости я соединилась брачными узами с его бывшим адъютантом Степаном Христофоровичем Чирковичем, давно и беззаветно в меня влюблённом.

Поразительно всё-таки. Ценою громадных внутренних усилий, самоотречения, столь трудно дававшейся мне актёрской игры, я положила всю себя на служение российской короне. И что же? Моя жертва не была принята и не была принята именно по легкомыслию и глупости. А ведь поляки всё не успокаивались и продолжали строить козни. Я ещё могла бы пригодиться. Обидно до слёз.

Со мною поступили не просто несправедливо, а ещё и глупо – причём, буквально во вред себе. А Витт, только для того, чтобы сохранить расположение к себе государя, отказался и от меня, и от моих услуг, хотя они вполне ещё пригодились бы и ему, и России. И Витт ведь всё это понимал, и всё же он оставил меня. Понимал, что будет хуже, но решил любою ценою сохранить расположение государя.

Позднейшая приписка, сделанная автором записок: Post Scriptum.

Что скрывать – от меня неизменно сходили с ума потрясающие мужчины (и более всего поэты, начиная от Пушкина и Мицкевича, и кончая нынешним мужем моим Жюлем Лакруа), но они, в основном, были бедны, как церковные мыши. Один лишь только граф Витт изо всех моих кавалеров был всегда при деньгах, и даже при очень больших деньгах. Жил он по-царски, не очень как будто сообразуясь с наличными средствами.

Но в отношениях своих с графом я и в самом деле, видимо, допустила определённый просчёт, неожиданный, но просчёт: слишком уж истово перевоплощалась, настолько истово, настолько безупречно, что император, маниакальный до тупости, поверил в мою игру и заподозрил меня в настоящей измене.

Но вот что поистине ужасно, что до сих пор доставляет мне неизгладимые мучения.

Витт бросил меня, хоть и знал отличнейшим образом, что измены никакой не было, что служение моё российской короне всегда было абсолютно безупречно. Бросил, ибо выше всего на свете ценил расположение государя.

Меня погубила неблагодарность моего избранника и моё природное актёрское дарование, плюс та совершенно потрясающая выучка, что прошла я в юности своей при замечательной тётушке моей Розалии Ржевусской. Иначе говоря, получилось так, что несомненные как будто достоинства принесли один лишь вред.

Признаюсь, что такой исход дела меня крайне изумил, а потом пришлось принять и смириться. Однако поделиться некоторыми соображениями по данному случаю всё же считаю, теперь, на склоне лет моих, нужным и даже необходимым.

Думаю, что ежели бы моим главным патроном был бы не Николай Павлович, а его старший брат, Александр Павлович, этого бы всего не произошло. Тот был поразительно умён, даже слишком, пожалуй, а главное, хитро-умён. И провести его было, кажется, было просто невозможно.

Но Господь, однако, судил иначе, отправив меня на служение к Николаю Павловичу, который был прямолинеен до невозможности, ограничен и ничего не понимал в каверзах, ни житейских, ни политических.

Будь он прирождённым интриганом, как его братец, судьба моя, не сомневаюсь, сложилась бы гораздо счастливее.

Сколько я знаю, Александр Павлович и ценил и жаловал интриганов, понимая, что ими-то, собственно, и делается история. Более того, он знал в интриганах толк и понимал, что по-настоящему верная, преданная служба монарху просто невозможна, ибо в сердцевине личности всегда находятся корыстные мотивы.

Именно поэтому Александра Павловича устраивали откровенные интриганы, имеющие способности или хотя бы наклонности, а не бездарности, «играющие» в верность и маскирующие свои личные интересы под личиной преданности.

Николай же Павлович был суров и недогадлив, и наивно искал беспрекословных исполнителей. Таковым, увы, до конца и остался. Теперь России за этот романтизм приходится расплачиваться.

Эх, повезло Витту, что он успел послужить при Александре Павловиче – более того, непосредственно под началом этой совершенно выдающейся личности, этого уникально умного монарха. Граф имел высочайшее счастье претворять личные указания сего государя.

Неужели бы меня сей император не оценил бы?! Не оценил бы того, что я сделала в Варшаве и Дрездене?! Конечно, оценил бы, и по заслугам. Да он вообще не допустил бы ни за что восстания поляков! Без всякого сомнения! Он так умел улещивать всегда этих самонадеянных гордецов, делая по-своему и одновременно ловко подыгрывая их тщеславию.

Но что есть, то есть. Николай Павлович был крайне недоволен теми благодеяниями, которые оказывал полякам его покойный брат Александр. Николай Павлович решил «исправить» положение и восстановить «справедливость», и он повёл себя так, что польский сейм лишил его титула царя польского. Следом вспыхнул бунт, в ходе которого поляки потеряли конституцию, дарованную им Александром Павловичем, но это не утихомирило повстанцев, а только ещё более возбудило, раззадорило их.

А когда я попыталась для Николая Павловича разведать замыслы польских бунтовщиков, то он вдруг решил, что я перешла на их сторону и продемонстрировал этим свою недальновидность, непрозорливость и одновременно какую-то болезненную, если не больную совершенно, подозрительность.

Грустно до боли! И обидно не только за себя, но и за российскую монархию.

мадам Каролина Розалия Урсула

Собаньская-Лакруа,

урождённая графиня Ржевусская.

Марта 24 дня 1883 года

г. Париж,

Улица д'Анжу, дом 22.

Приложения

Материалы из архива Каролины Собаньской, не предназначавшиеся к публикации

(Извлечения)

I

Князь П. В.

ИЗ ЗАПИСОК ПРИДВОРНОГО

(отрывок)

Ежели Александр и Константин Павловичи неизменно испытывали величайший пиетет и восторг перед польскими женщинами, то единоутробный брат их Николай Павлович чувствует в последних столь же величайшую. опасность, ужасно страшится чар польских красавиц и видит в них прямую угрозу для своей империи.

Да, да, именно так: грозный на вид государь страшится польских красавиц, их обольстительности в сочетании ненавистию к нам.

Насколько громадны были опасения государя Николая Павловича касательно развращающего влияния полек на российских подданных очень ясно видно из весьма показательных отзывов Его Императорского Величества о Каролине Собаньской, рождённой графине Ржевусской, известной в великосветском обществе не иначе, как «Виттова любовница».

Декабря десятого дня 1831 года император, находясь в состоянии крайнего бешенства, говорил, отчеканивая страстно, но необычайно чётко каждое слово (дело было на балу в Аничковом дворце):

«Необходимо под любым предлогом уговорить Собаньскую выехать из Варшавы, куда ей угодно. Женщина сия есть из самых умных и ловких, но и интригами своими крайне опасных, в особенностями же там, где она ныне находится (то есть в Варшаве), при всех связях своего польского родства. Я никогда не дозволил бы ей туда ехать, ежели бы узнал, что она имела сие намерение».

А вот второй отзыв, данный императором Николаем Павловичем несколько позже, а именно декабря 26 дня того же 1831 года (на сей раз это было на балу в Зимнем):

«Долго оставить Витта в Варшаве с Собаньскою я никак не могу. Судите сами: она самая большая и ловкая интриганка, и полька, которая под личиной любезности и ловкости всякого уловит в сети, а Витта будет за нос водить в смысле видов своей родни. И выйдет противное порядку и цели, которую иметь мы должны, то есть справедливость и уничтожение происков и протекций».

И вот что поразительно при этом: грозный наш император не просто ненавидит прелестную Каролину, но ещё при этом, как мне кажется, несколько побаивается, что ли её, страшится козней сей знаменитой кокетки и коварной обольстительницы.

А ещё Николай Павлович никак не соглашается признать, что польская женщина и в самом деле может перейти на сторону русских. Его Величество неколебимо уверен в силе её совершенно исключительной ненависти к нам, уверен, что чары свои польская женщина направляет на то, чтобы завоевать русского мужчину и воспользоваться этим в анти-русских целях.

Но вот чего государь, как видно, явно не учёл. увы: сия Собаньская не просто перешла на нашу сторону, а продалась, и продалась, причём, не только российской короне, а ещё и персонально графу Витту, и в первую очередь как раз графу Витту.

Николай Павлович не стал разбираться в Каролине. Его Величество не захотел понять мотивы её поступков, он просто всё свёл к безумной, но зато всеобъемлющей теорийке, в коей легко и даже легкомысленно соединялись польская хитрость и польская ненависть к нам.

А вот что на самом деле, как мне и многим представляется, стоит за случаем красавицы Собаньской.

Каролина ведь, при всей своей исключительной аристократической гордыне, бедна, как церковная мышь, и граф Витт для неё есть истинно неисчерпаемый кладезь золота, ведь за графом стоят не только богатейшие его фамильные имения, но ещё и громадный бюджет военных поселений, говорят, совершенно бесконтрольно им расходуемый.

Да, богатство неслыханное. Вот Собаньская верно, преданно, и служит Витту. И, ясное дело, отнюдь не в её интересах предавать его, ибо тогда она станет нищей и лишится единственного своего друга-покровителя, истинно золотоносного графа. А становиться нищей никак не входит в намерения прелестной Каролины, рождённой, как она думает, для того, чтобы блистать.

Нет, она Витта ни при каких обстоятельствах не предаст, а значит, и России не изменит, а значит, и государю будет верна.

Как будто совершенно очевидно. Но государь до этого додуматься не смог, а вернее, не успел, ибо, не дав себе труда поразмыслить как следует, чуть ли не в мгновение ока произвёл на свет обвинительное заключение.

Но кто же это объяснит императору Николаю Павловичу, который считает, что и сам всё разумеет лучше всех?! И вообще наш император никогда не пересматривает сделанных им выводов.

А когда кто-нибудь из ближайшего императорского окружения вдруг упрямо, самонадеянно и опрометчиво, забыв, что ли, с кем имеет дело, начинает в связи с одним из затронутых в беседе вопросов советовать что-то, пусть и в самой осторожной и наипочтительнейшей форме, то Николай Павлович не раз отвечает русской мудростью народной:

«А указчику х…й за щеку».

И ещё император ухмыляется при этом, грозно, осуждающе и одновременно, представьте себе, игриво – в императорских очах посверкивают оскорбительно-насмешливые искорки. А затем Его Величество нравоучительно поднимает указательный свой палец, ясно показывая этим, что неприличная народная мудрость в его устах есть всего лишь урок наглецам.

Признаюсь, от солдафонской грубости государя меня – да и не одного меня, честно говоря, – просто воротит. А приходится всем терпеть! Да, и особенно непозволительно жёстко Николай Павлович может обращаться с дамами, что совсем уж неприлично.

Эх, вернулись бы времена Александра Павловича, истинного кавалера! Да нет, не бывать, увы, этому. Рыцарство, пусть даже и существующее почти на одних словах, безвозвратно покинуло царский дворец, в коем надолго поселился этот прямолинейный грубиян, даже и развратничающий как-то очень уж по-хамски.

Приписка на полях, сделанная рукой Каролины Собаньской:

Одно время князь П.В. был моим любовником. Записываю это, чтоб потом не забыть. К.С.

II

Княгиня В.В.

ИЗ ЗАПИСОК ПРИДВОРНОЙ ДАМЫ

(отрывок)

Беседа с графом Виттом бывает всегда чрезвычайно занимательна. Познаний у него не густо как будто, но зато он, кажется, владеет каким-то невероятным количеством языков.

А ещё Витт великий знаток анекдотцев и совершенно неподражаемый их рассказчик, хотя речь его слишком уж тороплива.

Живчик он. Всё время бегает, носится, и по пути выпаливает одну за другой свои историйки, можно сказать, выстреливает ими. И уносится дальше. Всё это со стороны смотрится как будто забавным, но на самом-то деле Витт совсем не забавен. Это горькая пилюля в чрезвычайно сладкой (до приторности) обёртке.

Граф всегда необычайно ласков буквально со всеми. Он как бы обволакивает собеседника, и тот поначалу верит в его мягкость и уступчивость. А между тем качества сии ему вовсе несвойственны.

На самом-то деле он отнюдь не мягок и совершенно неуступчив, и жёстко, неуклонно проводит намеченную им линию, а точнее линию, которая намечается для него государем, хотя об своих интересах граф никогда не забывает.

При более близком знакомстве с Виттом приходится в нём неизбежно разочаровываться.

Интересно, что он немедленно забывает сказанные им любезные фразы, едва успев их произнести. И вообще Витт никогда и ни кому ни в чём не отказывает, но никогда и не сдерживает своих обещаний. А вот обещает он очень симпатично, хотя на самом деле даже и не вдумывается в то, что у него просят.

Обо всём мыслимом и немыслимом умствует, и ничего не обследует глубоко. Всегда страстно как будто влюбляется и всякий раз не на долго.

Каролина Собаньская, рождённая графиня Ржевусская, столь долго держится при Витте лишь по той простой причине, что она готова исполнить любое его поручение. И исполняет.

Более того, ради своего благодетеля Витта, Каролина готова лечь совершенно под любую особь мужского пола. И ложится, как сказывают. Во всяком случае она умеет обворожить всех без исключения мужчин, которые представляют военно-политический интерес для графа Витта как начальника южных поселений.

Между прочим, полковники и генералы тех кавалерийских дивизий, что расквартированы в поселениях, буквально трепещут перед нею, дрожат. Ещё бы! Одно дурное слово её на их счёт, и их ждут жесточайшие преследования со стороны Витта.

Наезжает мадам Собаньская частенько и в Санкт-Петербург: там у неё салон, куда с к ней слетаются едва ли не самые подозрительные лица, обретающиеся в столице российской империи. Все они её любовники, все без памяти от неё, и все, как один, выбалтывают ей свои секреты, на радость Витту и тайной полиции. Каролина же над ними всеми смеётся, издевается и «верна» только своему Витту. Вот комедия!

А ещё она держит в подлинном страхе дирекцию Ришельевского лицея в Одессе, которая ходит перед ней просто по струнке и зачисляет в число учащихся, кого она ни прикажет.

И граф, конечно, чрезвычайно ценит, что в ближайшей обслуге у него состоит настоящая польская аристократка, состоящая в родстве не только с польскими, но даже и с французскими королями (в то время, как отцу Витта графское достоинство выторговал Григорий Потёмкин, а матушка его была константинопольской шлюхой).

В общем, Каролиной Витт даже по-своему очень гордится, чего и не пробует скрывать, скорее наоборот: всюду демонстрирует свою связь с нею, красавицей жестокой и обольстительной, послушной лишь ему, дон жуану и императорскому шпиону.

Однако всё же добавлю: Витт покамест явно гордится своей связью с Каролиной и по-прежнему бравирует этой связью. Для подобного добавления, думаю, есть все основания.

Дело в том, что граф Витт есть личность буквально во всём совершенно ненадёжная. Сего никак не следует выпускать из виду.

Так что и в отношениях Витта с неотразимой Собаньской всё ещё может вдруг радикально измениться, причём в любую минуту. Но в настоящее время открытый любовно-полицейский союз Ян-Каролина действует вовсю – активно и нагло; вопреки всем принятым в нашем высшем обществе приличиям.

Итак, во всех возможных только смыслах доверяться графу Витту крайне опасно, ибо всякого рода интриги, каверзы, замысловатые, невероятные и при этом совершенно безжалостные подлости есть подлинная стихия этого страшного по сути своей человека, хоть и имеющего самый лёгкий и добродушный вид.

Этого милейшего весельчака, виртуозного рассказчика анекдотов таки стоит побаиваться, что как раз и делают все, кто основательно сталкиваются с ним. Не побоюсь предположить, что и наш грозный император… нет, он, конечно, не боится графа, но уж держит ухо востро, когда разговаривает с ним.

А интересно всё же: бросит ли Витт свою Каролину, эту наяду, эту бесподобную, неподражаемую полицейскую обольстительницу, и если бросит, то когда, и кто же заменит её? Но, как известно, свято место пусто не бывает. И у Витта в запасе есть всегда множество кандидатур.

И будет ли та, кто заменит Каролину, пользоваться такими же правами и преимуществами, коих достигла она? Всё-таки мадам Собаньская занимает при Витте чрезвычайно высокое положение, именуясь вот уже двадцать лет его невестою.

Часть седьмая. После восстания: «Наезды» Заливского 1831–1832 годы

Каролина Розалия Урсула Собаньская-Лакруа, урождённая графиня Ржевусская

Искренняя исповедь страждущего сердца

(отрывок)

Незадолго до Дрездена, я совершила довольно быстрый, стремительный, и при этом весьма удачный вояж в Лион, и, конечно, сделала это по убедительной просьбе графа Витта.

Лион в ту пору просто бурлил, и меня там явно не хватало, и как ещё не хватало. Так прямо Витт и заявил мне, со своей лукаво-ехидной усмешечкой.

В течение 1832 года польская эмиграция образовала революционные комитеты в 22 европейских городах. Причём Польско-народный комитет был поначалу в Париже, но французы выжили его в Лион. Правда, комитет этот в основном занимался всякой словесной трескотней, выпуская воззвания то к венгерцам, то к польским воинам, то к русскому народу и даже к жидам.

Но потом в Лионе появился бешеный интриган Иосиф Заливский (он, кстати, был поручик, но выдавал себя за полковника). Вот тут дела и завертелись. Он был дерзок, безрассуден, и полон просто чудовищного самомнения.

Заливский с невероятной энергией стал заниматься организацией «наездов», то есть партизанских отрядов, которые должны были вторгнуться на территорию Царства Польского. Вот Витт и отправил меня в Лион.

Заливский, при всём своём диком нраве и непомерном самолюбии, довольно-таки умело разделил Царство Польское на 18 округов, и для каждого из них предназначил по своему эмиссару (в основном это были бывшие чины польской армии, от унтер-офицеров до поручиков). За списочком этих 18 эмиссаров и послал меня Витт.

Заливского я обольстила уже буквально с первой нашей встречи. Он сдался сразу. Да и что удивительного?! Думаю, я была первая аристократка, которая позволила приблизиться к себе этому самозваному полковнику.

И уже 20 февраля Витт знал, что Заливский назначил вторжение своих преступных шаек на 19 марта. Однако миссия моя ещё не была закончена, и я продолжала оставаться в Лионе и продолжала терпеть настойчивые и небезуспешные ухаживания Заливского…

Перешёл границу во главе одного небольшого отряда и сам Заливский. Произошло это близ местечка Уланова, откуда Заливский двинулся вглубь Царства Польского. Изловить этого негодяя, увы, не удалось, но совсем не по моей вине. Я сообщила о нём Витту всё, что только можно было узнать.

Удачнее обстояли дела с отрядом Каспара Дзевецкого, который вторгнулся в Сандомирский уезд, чтобы напасть на казачий пост у местечка при впадении речки Чёрной в Вислу. Но благодаря моей записке, которую я успела переслать Витту, казаки сумели предупредить людей Дзевецкого, и, захватив их, отправили в Варшаву, к Витту. Дзевецкий по дороге отравился. Граф прислал мне благодарственное и даже весьма нежное письмишко.

Предприятие Заливского, как ни было оно бесцельно и бессмысленно, поддерживало в Царстве Польском некоторое брожение, тем более опасное. Угрозы, убийства и мелкий грабёж входили в программу действий отрядов мнимого полковника, новоявленного вождя польской революции.

Удалось поймать около восьми руководителей повстанческих шаек. Все они были преданы Виттом уголовному суду и казнены. Но наибольшее впечатление на шляхту произвела казнь Завиши, одного из главнейших сподвижников Заливского.

К поимке сего Завиши я имела некоторое отношение. Во всяком случае я прислала Витту несколько записочек, в коих указывала места, где он может скрываться.

Вскорости после того, как Завиша попался, «наезды» Заливского пошли резко на убыль. Собственно, казнь Завиши была на самом деле последним актом кровавой драмы «наездов» Заливского.

Поэтом главный центр эмиграции стал смещаться в Дрезден, поближе к границам Царства Польского (эти горе-революционеры ожидали почему-то, что вследствие акций Заливского воспоследуют общие беспорядки в Германии; в общем, хотелось им быть поближе к событиям, которых, слава Богу, не произошло), и я вернулась в Варшаву, к своему Витту, с головой ушедшему в казни мятежников. Остававшееся время он уделял мне, и был вполне даже нежен. Как будто ничего ещё поначалу не предвещало нашего разрыва.

Граф был более чем доволен лионским моим вояжем. Повторял неоднократно, что необычайно гордится мною, притащил ко мне в будуар целый сундук с драгоценностями, заметив, правда, при этом, что это награда и за добытые сведения и за ещё не добытые.

А вскорости я, по уговору с Виттом и по благословению самого наместника Паскевича, отправилась в Дрезден, прямиком во вражеское логово.

Что касается этих вконец обезумевших смутьянов – польских повстанцев, то для меня это были самые настоящие разбойники, а никакие не революционеры. Они-то сами при этом были напрочь убеждены, что я одна из самых горячих польских патриоток, и что я умело использую Витта ради общего дела, под коим подразумевалась борьба за «великую Польшу».

Собственно, лионский вояж явился только прелюдией к дрезденскому.

Приложение

Ниже помещаю сохранившиеся среди моих бумаги письма и записочки Витта ко мне, когда я находилась в Лионе. Даты на них не проставлены.

Насколько могу сейчас предположить, сии письма и записочки были отправлены мне с февраля по апрель 1832 года. Впрочем, в точности уже не уверена теперь: слишком уж много минуло лет.

Мои послания к графу должны храниться в его архиве, но где находится он – мне неведомо. Слышала от светлейшего князя Михайлы Воронцова, что после кончины Витта архив его затребовал к себе император Николай Павлович. Однако никаких подтверждений этого известия не имею.

Каролина Собаньская-Лакруа,

рождённая графиня Ржевусская.

Париж

Май 1884 года

Записки варшавского военного губернатора графа Ивана Витта к Каролине Собаньской

Из Варшавы – в Лион

1832

* * *

Любонька моя!

Ты просто чудо, подлинное, несравненное чудо. Признательность моя к тебе наигромаднейшая, такая, что, пожалуй, и не выразишь её словами.

Как же я благодарен Господу, который когда-то указал мне на Лолину, не только исключительную красавицу, но и потрясающую умницу при этом. А ныне я ещё раз убедился в абсолютной правильности давнего своего выбора. Ты ведь делаешь совершенно невозможное! И в этих словах нет ведь ни малейшего преувеличения.

Ещё бы! Теперь, благодаря тебе, родная, мы знаем точную дату единого вторжения всех шаек негодяя Заливского на территорию Царства Польского, о чём я не медля сообщил наместнику фельдмаршалу Паскевичу, а он, в свою очередь, тут же довёл до сведения самого государя императора.

Да, наместник велел непременно передать тебе, Лолинушка, что необычайно ценит услуги, оказываемые тобою.

Очень надеюсь, доблестные войска наши должным образом подготовятся к 19-му марта, и тех из изменников, кто не будут перебиты, изловят и предадут суду. Во всяком случае для того, чтобы справедливость восторжествовала, ты, родная моя Каролинушка, сделала всё и даже более того.

Царица, истинно царица и ещё волшебница, чаровница, пред коей все склоняются ниц, – вот ты кто. Истинно так!

Целую мысленно прелестные, бесподобные пальчики на ножках и ручках твоих и всю тебя с ног до головы, несравненная и единственная моя Каролина.

А одно лишь воспоминание о твоих великолепных, невероятных, божественных плечах просто сводит меня с ума, заставляя содрогаться и трепетать.

Весь твой

Ян,

обожающий, тоскующий

и преданный.

* * *

Милая, ненаглядная Каролинушка!

Ты писала мне, что мелкие шайки Гецольда, Шпека, Бялковского и Лубинского могут вторгнуться из Познани на территорию Царства Польского. Представь себе, родная: именно так всё и оказалось. Ну, в самой точности.

Но вот что было далее.

Побродив в окрестных лесах, все вышеперечисленные шайки затем ворвались в Люблинское воеводство, но потом, получив ощутимые щелчки от нас, разбежались и частично вернулись назад, в Галицию.

Всё это довольно бесславно, мне кажется. Посмотрим, как теперь распорядится их судьбами проклятый Заливский, полковничек самозваный.

Ты уж разузнай, родная, если он захочет опять заслать их к нам, то куда именно.

Постарайся, любушка. Сие для всех нас крайне важно.

А вот в Подольское воеводство и в самом деле пробрался со своим отрядом, как ты и предупреждала, некто Дуцкий, в Гродненское же воеводство – Волович. Но затем они, ну, как сквозь землю провалились.

Попрятались, что ли, Дуцкий и Волович? А вернее – их попрятали. Во всяком случае, следов этих шаек в Подольском и Гродненском воеводствах совсем не заметно.

Ежели что узнаешь новенького на сей счёт, то ты уж без малейшего промедления, родная, сообщай.

Понимаешь, любимая, это всё кандидаты на петлю. Так что сии мерзавцы чрезвычайно интересуют меня – ты же знаешь, я утверждён председателем Верховного уголовного суда Царства Польского.

Жду твоих кратких, но бесценных записочек, единственная моя, как манны небесной, как подлинного чуда.

И, веришь ли, я думаю об тебе неустанно. И мысленно целую тебя и ласкаю.

И благодарю Господа, что он послал мне тебя, и не представляю жизни своей без тебя.

Неизменно верный твой

Витт,

любящий тебя безоглядно и безмерно.

* * *

Каролина! Любонька моя!

С радостию спешу уведомить тебя, что шайка Каспара Дзевецкого успешно обезврежена, а сам Девецкий отравил себя ядом. И это с его стороны вполне разумный поступок – иначе бы болтаться ему в петле! Ручаюсь своей губернаторской головой.

То, что шайки Дзевецкого более не существует, для негодяя Заливского есть, несомненно, сильнейший удар, а для нас есть самая несомненная победа, и сия победа, родная моя, всенепременно твоя личная заслуга, Каролинушка. Так что от всей души поздравляю и одновременно чрезвычайно горжусь тобою.

Господи, какой же ты всё-таки молодец, Каролинушка! Продолжай, продолжай очаровывать этого мерзкого Заливского – век буду тебе благодарен.

Да, любимая, очаровывай Заливского – это ныне наиглавнейшая с моей стороны просьба. Наместник Паскевич полностию присоединяется.

Этот негодяй Заливский должен быть на всё готов ради тебя. И у него совершенно не должен быть от тебя тайн. Чую я, ежели не ты со своею бесподобною красотою и непревзойдённым кокетством, этого закоренелого изменника нам не одолеть.

А в ожидающей тебя достойной награде не сомневайся ни единого мгновения.

Все обещанные камешки и прочая сверкающая дребедень, как всегда, за мною, родная моя. И ещё много чего приятного для душеньки твоей я уже приберёг.

Мысленно – и едва ли не постоянно при этом – обнимаю, нежу, целую тебя.

И жду, жду, жду, родная, небывалых ласок твоих.

Весь без остатка твой

Ян,

всегдашний раб неотразимой чаровницы Каролины.

* * *

Каролинушка! Радость моя!

Спешу обрадовать тебя. Чрезвычайно приятная весть: Завиша – главный сообщник Заливского и наиболее резвый исполнитель гнусных его указаний – наконец-то предан суду и казнён! И причём, казнён публично – для острастки, дабы впредь полякам неповадно было бунтовать.

Спасибо тебе прегромаднейшее, ведь ежели б не ты, любимая, уж и не знаю, попался ли бы нам в руки сей злобный и жестокий негодяй.

Я ведь прекрасно помню, что это ты сообщила мне, что Завиша со своею шайкою орудует в Полоцком воеводстве. Вот туда наместник Паскевич и направил тут же казаков, и те довольно-таки быстро изловили Завишу и с десяток его головорезов, именующих себя революционерами, борцами за свободную Польшу.

Да, наместник Паскевич совершенно в курсе того, как мы вышли на Завишу.

Награды ожидают тебя, любимая, и не малые. И это естественно: поимкою сего разбойника, в первую очередь, мы обязаны тебе.

Уповающий на дальнейшую помощь прелестной Лолины

и неизменно обожающий её

Ян Витт

Post Scriptum

Мысленно ласкаю тебя несчётное число раз. И ты уж не сомневайся, Каролинушка: я предан и верен тебе буквально ежесекундно.

Полагаю, совсем скоро тебе можно будет вернуться, но Заливского покамест не оставляй. Эта птица, как ты и сама догадываешься, представляет для нас немалый интерес.

И особенно, как ты также догадываешься, важен для нас график всё ещё засылаемых им шаек. И ещё нас интересуют «друзья» его в Царстве Польском.

Потерпи, немного, единственная любовь моя. Скоро, Бог даст, свидимся. О как же я жду этого сладостного мига!

* * *

Любонька моя, радость моя!

Ежели бы ты только знала, как же я соскучился по тебе! Мочи нет! Но, увы, придётся ещё потерпеть, ибо надобно нам непременно вызнать всё о новых кознях, всё ещё затеваемых этим исчадием ада, отвратительным разбойником Заливским.

Это ведь, собственно, по его милости Царство Польское всё ещё лихорадит, хоть и гораздо менее, чем до казни Завиши. Но у Заливского всё равно остаются тут, в Царстве Польском, сочувствующие, доброхоты проклятые! Хорошо бы разведать об них поболее (имена, адреса и тому подобное). Так ты уж постарайся, родная моя.

Выведай уж у Заливского – тебе ведь он в нежную минуту непременно всё расскажет, ничего утаить не сможет. Милая, хоть несколько имён – это уже будет зацепкою.

Только я подозреваю, что шляхта вся за этого разбойника горой стоит, или почти вся. Оттого-то в Полоцком воеводстве, скажем, мы покамест никого и не поймали до сих пор: покрывают, как могут Заливского и его отчаянных головорезов, почитая их сдуру за спасителей своего отечества.

Но я и ты, любимая, преотличнейше знаем, что Заливский, его эмиссары и вся разбойничья шушера на самом-то деле только губят Польшу и зверски уничтожают привлекательность её образа для чужеземцев.

В общем, единственная моя, разузнай: кто у Заливского всё ж таки реальная опора сейчас в Царстве Польском, и в каких воеводствах более всего поддерживают его, и кто именно.

Это крайне и даже сверх-крайне важно! И просьба сия не только моя, но ещё и самого наместника Царства Польского. А важно это не только для меня и для наместника, но и для самого государя, для всей империи российской.

Целую несравненные твои ручки и губки.

На веки вечные преданный тебе,

вседневно обожающий тебя

Ян.

Post Scriptum

Любимая, с необычайным нетерпением ожидаю твоих известий.

* * *

Каролинушка, сердечко моё ненаглядное!

Я передал наместнику Паскевичу сообщённое тобою известие, что главные бунтовщики польские в недалёком будущем собираются едва ли не в полном составе переместиться в Дрезден, поближе к границам российской империи – сигнал чрезвычайно важный и очень тревожный. Тем более уместно было своевременно его получить.

И мы (разумею себя и наместника), посовещавшись, решили, что в случае переезда главарей польской измены в Дрезден, тебе нужно будет оставить Лион и ехать покамест в Варшаву, а там решим, как быть дальше, то бишь что следует предпринять супротив этого отродья, которое никак не хочет успокоиться и отказаться от безумных своих помыслов.

Так что возвращайся, родная, – наконец-то! – и прихвати напоследок всё мало-мальски интересное про бесстыжих врагов славной империи нашей, что только успеешь раздобыть. Вообще твоя помощь совершенно неоценима, несравненная моя Каролина, – она исключительна.

Выжми уж, единственная моя, из мерзавца Заливского всё, что только можно и чего даже нельзя. Мне надобно непременно узнать, что засело в его вконец обезумевшей головушке.

А уже за вознаграждением я, как водится, не постою. Заверяю тебя, любимая, что ты останешься очень даже довольна.

Жду тебя, любонька моя, надежда моя, с нетерпением просто немыслимым, непередаваемым и буквально иссыхая от жажды.

О! Совсем скоро нежность моя изольётся на тебя вживе. А я рассчитываю получить в нескончаемом изобилии твои волшебные ласки и окунуться в твою потрясающую негу.

Предвкушаю, родная моя, все приближающиеся миги несказанного блаженства.

Страстно, до бешенства, до полного самозабвения обожаю тебя.

Ян,

как всегда верный и преданный

своей бесподобной Каролине.

* * *

Любонька моя,

что-то совсем уж я истомился по тебе, солнышко. Приезжай уж скорее.

Но, как вижу я с большим прискорбием, бунтовщики никак не унимаются, хоть и пожидели основательно их гнусные ряды. Всё беда в том, что мелкая и средняя шляхта в Царстве Польском поддерживает этих негодяев, засылаемых Заливским, хоть число сих возмутителей спокойствия и редеет ощутимо.

И покамест в европах действует хотя бы один польский разбойник, здесь, в Царстве Польском, многие смотрят на него с нескрываемою надеждою.

Пропаганда бунтовщическая не устаёт делать заговоры, так что варшавское правительство, к коему и я принадлежу, не должно уставать открывать заговоры и наказывать бунты.

Мелкие шайки, засылаемые негодяем Заливским, прорываются к нам постоянно. И чем мельче они (крупные-то мы уничтожили), тем труднее их изловить. А с переездом в Дрезден, Заливский, этот на всё способный безумец и неумный ещё, надеется усилить натиск.

В общем, боюсь я, родная, что придётся отправляться тебе в Дрезден, но, безо всякого сумнения, вначале ты отдохнёшь в Варшаве и понежимся мы всласть, и вполне успеешь полюбоваться на новые свои побрякушки, и увидишь, что они совершенно дивные.

Да, милая, ты будешь долго смеяться. Поразительно всё-таки, насколько здешняя варшавская публика уверилась, что ты теперь горой стоишь за поляков, и не просто за поляков, а ещё и за идею «великой Польши».

Да, наивность и самонадеянность польской публики крайне смешны и удивительны, но это ведь и замечательно как раз – для нас, во всяком случае. И слава Богу, что поляки поверили в нашу выдумку. Западня сработала на славу.

Думают, что и ты обезумела, и стоишь уже за «великую Польшу» и решила предать меня, ну и отлично!

Ха-ха! Предать меня, конечно, можно хотеть, но только это вряд ли возможно, ибо ведь всем как будто известно, что это я сын Софии Витт, это как раз я тот человек, который всех предаёт. И всё же они поверили тебе! Великолепно! Просто великолепно!

Каролинушка, ты такая необыкновенная прелесть, такая удивительная умница, что и представить это невозможно, а устоять пред тобою немыслимо.

Оттого-то так сильно я и люблю тебя. Родная, о как же ты мне всё-таки нужна!

Знаешь, я ожидаю тебя просто нестерпимо, до боли, до содрогания всего моего существа.

Весь, весь до конца твой.

Неизменно любящий и неизменно жаждущий тебя

Ян.

* * *

Милая, единственная, бесконечно родная!

Приезжай.

Томление по тебе достигает уже каких-то последних пределов.

Между тем, обосновавшиеся в Лионе деятели польского мятежа сидят уже готовые покинуть французское королевство.

Но что мне тебе об этом рассказывать?! Ты же сама всё это прекрасно знаешь, не так ли, родная?

Так что выпускай уже из своих чудных коготков мерзавца Заливского. На время, на время. Никуда он от нас не денется. Я знаю, что не в твоих правилах выпускать уже схваченную добычу. Но ты с ним вскорости ещё встретишься – в Дрездене. Не сомневаюсь ни единого мига.

Да, собственно «армия» Заливского почти вся уже истреблена. То, что он не сдаётся, есть следствие явного безумия и страшного упрямства этого человека. Почву он колышет, но не более того. Однако и это доставляет нам, в Царстве Польском, более или менее ощутимые неприятности.

Ты совершила, радость моя, преогромнейшую, труднопредставимую даже работу – помогла нам вычислить поимённо «людей» Заливского, отчаянных головорезов, которые должны были превратить жизнь Царства Польского в кромешный ад.

Этой разбойничьей армии теперь, слава Господу и тебе, почти что и нет уже.

Так что возвращайся, любовь моя. Без тебя уже совсем невмоготу. Правда, правда.

Или ты решила остаться с этим негодяем Заливским?!

Каролинушка, я ужасно жду тебя.

Навеки твой

Ян,

неизменно любящий, преданный и находящийся во вседневном ожидании своей повелительницы.

* * *

Милая Каролинушка!

Знаешь, сокровище моё, я сильно подозреваю и даже почти уверен, что проклятый Заливский, переместившись в Германию и приблизившись тем самым к границам Царства Польского, попробует, как истый безумец, заново поднять армию разбойников своих и мародёров и направить её к нам.

Так что, видимо, тебе, родная моя, ещё придётся встречаться с этим мерзким негодяем, и не раз, увы.

А ещё чую я, что в Дрезден вместе со всею революционною шушерою переселится и твой старый поклонник Мицкевич, стихотворец. Так что интересные встречи ещё будут.

А покамест, любимая, ты заслужила полностию отдых, роскошный и покойный. И ты его получишь, великолепная, несравненная Лолина! Готов ублажать тебя, как ты только захочешь,

Так что исчезай. Исчезай из Лиона, – уже пора – но, конечно, исчезай так, Лолинушка, дабы не вызвать там ненужных подозрений со стороны польских бунтовщиков.

Надобно, дабы борцы за «великую Польшу» все без исключения непременно по-прежнему считали тебя своею. И особливо негодяй Заливский.

Любовь моя, я совсем уж заждался тебя. И бриллиантики новые, ожидаючи тебя, уже стали покрываться пылью. А они ох как хороши. Сама увидишь.

Возвращайся, единственная.

Твой

нежный,

верный

и преданный

Ян

Позднейшая мемуарная приписка к письмам графа И. О. Витта, сделанная Каролиной Собаньской:

Осязательное доказательство недальновидности польской эмиграции выясняется, мне кажется, уже хотя бы из следующего.

Когда в Царстве Польском казаки облавой захватывали эмиссаров и подчинённые им шайки, значительная часть бунтовщиков-заправил начала переезжать в Дрезден, в величайшей наивности ожидая, что вследствие действий разбойников Заливского последуют беспорядки в Германии и в Польше, и возгорится, наконец, европейская война.

Вот мечтатели!

Понятное дело, ничего подобного не произошло и в помине да и не могло произойти: как французы не встали на защиту поляков, точно так же поступили и немцы. И переселение в Дрезден и в самом деле ровно ничего особо выигрышного не дало полякам, но, как известно, надежда умирает последней.

И они ставили именно на Дрезден, желая превратить его в подлинной центр революционной эмиграции, желая возродить захиревшую «революционную армию» мнимого полковника Заливского.

Им казалось, что засылавшиеся шайки были разбиты и рассыпаны во многом из-за удалённости эмигрантского центра от границ Царства Польского. И переезд в Дрезден представлялся полякам как панацея от всех их бед, как шаг к подлинному возрождению «революционного» движения под самым боком у нас.

А вот я и граф Витт прекраснейшим образом уже и тогда понимали, что за «наездами» Заливского не появится никаких отрадных для бунтовщиков последствий. Понимали, что сии «наезды» ничуть не приближали возрождение «великой Польши».

Но это не означало вовсе, что мы не должны были действовать, и мы – разумею себя и Витта – действовали, и неколебимая уверенность в сокрушительной мощи российской короны только поддерживала наши общие силы в борьбе с польскими бунтовщиками, одержимыми несбыточными химерами.

«Наезды» шаек Заливского – это, конечно, не были смертельные укусы, но это были всё ж таки укусы, и порою довольно болезненные. Выхода не оставалось: необходимо было уничтожить осиное гнездо польской эмиграции, почему я и отправилась с разведывательною миссиею сначала в Лион, а затем и в Дрезден.

Правда, для меня лично успешная борьба с Заливским и подобными ему в итоге завершилась, к величайшему сожалению моему, весьма и весьма грустно, хотя вернулась я из Лиона и Дрездена с уловом весьма богатым.

Когда я появилась опять в Варшаве, то узнала, что мне было высочайше предписано незамедлительно оставить Царство польское, а уже через несколько лет император Николай Павлович буквально вынудил Витта окончательно порвать со мной.

Вообще сей строгий и самовластный государь, увы, не раз вмешивался в жизнь и судьбы многих семейных пар из высшего круга и ослушаться его в таких случаях было совершенно невозможно.

Так что смело могу теперь сказать, что граф Иван Витт не столько изменил мне, сколько сохранил верность своему императору.

Несмотря на всегдашние уверения графа в страстной любви ко мне, я, собственно, давно уже отдавала себе отчёт в том, что он, в первую очередь, был исполнителем царской воли (служил же он трём царям – Павлу, Александру и Николаю), а уже потом и возлюбленным моим.

Впрочем, и я служебный долг свой, как правило, ставила гораздо выше любых семейных утех и даже любовные утехи, признаюсь, во многом подчиняла всё тому же долгу.

Витту, по прошествии стольких лет, я теперь уже довольно многое простила, но всё-таки, надо сказать, не совсем всё. Пожалуй, точно я не простила ему только одного.

Разок граф обманул меня очень сильно; правда, разок этот растянулся на долго.

Обещал жениться, убеждал меня неоднократно, что всё хлопочет о разводе, да жена бывшая будто бы артачится по польской несговорчивости своей… Но добавлял, что рано или поздно непременно уговорит её.

В общем, я так и проходила в невестах Витта более двадцати лет, пока не была в угоду императору Николаю решительно отставлена.

Неприятный осадок, признаюсь как на духу, сохранился у меня до сих пор. И он не только не рассеивается, а наоборот, даже ещё усиливается. Да, да! Именно так.

Дело всё в том, что впоследствии, уже после смерти Витта, я узнала от князя (впрочем, тогда он был ещё графом) Михайлы Воронцова, что Витт, оказывается, самолично просил мадам Валевскую-Витт, первую супругу свою, не поддаваться на его требования и ни в коем случае не давать ему развода.

Иными словами, целые годы и даже десятилетия граф разыгрывал и предо мной и пред целым светом самую возмутительную комедию. А я и представить даже не могла, что он меня так нагло дурачит.

Да, что говорить теперь об этом! Иван (Ян) Витт уже 45 лет, как покоится в могиле! Стоит ли теперь тревожить его прах?!

Однако, не стану скрывать, я была в бешенстве, когда узнала, как мой возлюбленный и жених почти двадцать лет, с 1819 по 1836 год, использовал меня и смеялся надо мной. А я и не догадывалась! Более того: даже не могла помыслить ничего подобного! Это, конечно, очень смешно звучит по отношению к Витту, но я ему верила.

Да, о Витте говорили, что он легко раздаёт обещания, но никогда их не исполняет. Но я-то была возлюбленная и верный друг, и полагала поэтому, что ко мне всё это не имеет ни малейшего отношения. И напрасно, как выяснилось.

А уж он-то, поди, как радовался! Ещё бы! «Коварную Собаньскую», жестокую кокетку, губительницу пола мужского, регулярно вокруг пальца обводил! И делалось это не втихаря, а на глазах у всех, при радостно внимавших зрителях.

Да, комедия (а вернее всего это был не что иное, как великосветский балаган) шла на подмостках общества, петербургского, одесского, варшавского, много лет, и с неизменнейшим успехом.

И ничего не поделаешь. Безвозвратного прошлого ведь не исправить никак. Остаётся мне теперь только локотки кусать, увядшие мои локотки.

Или, может, имеет смысл самой посмеяться надо всем, что произошло тогда, радуясь хотя бы тому, что я единственная из всех участников тех событий ещё жива?! Не исключено, что мне более ничего и не остаётся.

И вообще выжить – это ведь, мне кажется, как раз и есть настоящая победа. Да, именно это, а не то, что ты когда-то смог кого-то виртуозно обставить.

Последнее слово остаётся именно за выжившим. Разве нет?

Витт, при всей своей бешеной, нечеловеческой, а точнее дьявольской хитрости, ушёл, когда был в самом соку – выходит, решительно проиграл. И тогда в выигрыше оказываюсь я, живая и находящаяся не в Одессе, не Варшаве, не в Петербурге, а в Париже, где умеют жить и радоваться жизни.

Текла Розалия Каролина Лакруа (Собаньская-Чиркович),

рождённая графиня Ржевусская.

Париж.

Январь 1885 года.

Часть восьмая. Последний этап карьеры: генерал Витт в 1836 и 1837 годах

Ефим Курганов. Тайная полиция на юге России в царствование Николая Первого

Разыскания, основанные на свидетельствах современников

(фрагменты)

Фрагмент первый: год 1836

Граф Иван Витт, расставшись в 1836 году с Каролиной Собаньской, уже весною отправился в Петербург, в отпуск. За все три недели пребывания своего в столице Российской империи, граф довольно часто, чуть ли не каждодневно, виделся с императором. И уже во время первой встречи Иван Осипович поведал Его Величеству, что расстался окончательно с Собаньской.

Услышав об этом, Николай Павлович буквально расцвёл от счастья. «Наконец-то!» – закричал он, воссияв, и бросился обнимать Витта: «Наконец-то ты бросил эту бестию, эту страшную польку. От неё ведь можно ожидать только каверз. Поздравляю тебя, граф. Уф, просто гора с плеч. Отличную новость ты мне сообщил».

Свидетельствую со слов флигель-адъютанта императора, присутствовавшего при встрече.

Восстановив полностью неограниченное доверие своего монарха, Витт с лёгких сердцем приступил к обсуждению целого ряда намеченных им проектов.

Первый проект касался Михайлы Семёновича Воронцова, генерал-губернатора Новороссийского края.

В 1823 году Витт весьма сильно интриговал против губернатора Ланжерона, рассчитывая занять его место. Он добился успеха: Ланжерона убрали. Однако губернатором стал Михаил Воронцов. Витт же по-прежнему ведал сыском на юге России (на этом посту он был совершенно незаменим). По указанию Александра Павловича, следил он и за Воронцовым.

Когда престол занял Николай Павлович, слежка за Воронцовым малость поутихла, ибо новый император как будто в ней не нуждался или поручал её другим лицам.

Годы шли (прошло более десяти лет), и Витт вдруг опять принялся за Воронцова. Не исключено, что он опять вернулся к старым мечтам о губернаторстве. Впрочем, может быть, Воронцов опять понадобился в связи с поручением императора раскрытия на юге России польской тайной сети.

Так или иначе, в беседах Витта с Николаем Павловичем воронцовская тема очень даже присутствовала, судя по всему. И граф Иван Осипович, опять же судя по всему, подлил яду. И результаты не заставили себя ждать.

После побывки графа Витта летом 1836 года в Петербурге, на гордую голову графа Воронцова посыпались обличительные военные приказы, если не выговоры.

Во-первых Михаилу Семёновичу было строжайше замечено, что всеми военными в Одессе не соблюдается положенная форма, и чванливый, надменный граф вместо удобной своей фуражки надел неуклюжую треугольную шляпу с петушьим султаном… По высочайшему повелению было также указано, что военные в Новороссийском крае избегают ношения шпор. И вот граф и его свита надели шпоры и носили их даже на танцевальных вечерах.

Наконец, государем было сделано особое повеление, сводившееся к следующему.

Так как с некоторого времени Одесса и в целом Новороссийский край фактически сделались притоном поляков, желающих из Одессы сделать пограничный передаточный пункт, то всех служащих поляков необходимо уволить, и впредь таковых на службу не принимать.

Можно с огромной долей вероятия предположить, государево это повеление было сделано на основе доклада, представленного графом Виттом.

Интересно, что граф по возвращении своём и сам рассказывал одесскому городскому библиотекарю Спаде, хоть и не вдаваясь в излишние подробности: «Император никак не желает, чтобы Одесса для поляков сделалась вторым Краковым».

Это чрезвычайно показательное признание. Оно свидетельствует, что государственная политика касательно поляков в Новороссийском крае была инспирирована именно графом Виттом.

Фрагмент второй: год 1837

Во время встреч генерала Витта с императором Николаем Павловичем, состоявшихся весною 1836 года в Петербурге, было достигнуто соглашение, что в августе следующего, 1837, года на вверенных попечению Витта южных поселениях состоится смотр войскам. Собственно, то было предложение Витта, на которое государь ответил милостивым согласием.

И смотр состоялся. Это было совершенно грандиозное событие, которому Витт сумел придать чуть ли не мировое значение.

Сразу же по возвращении своём из Петербурга, генерал велел незамедлительно выстроить вдоль почтовой дороги добротнейшие, если не великолепные, дома поселян, в каждом не менее пяти комнат, с палисадниками и хозяйственными пристройками. И это было только начало.

Главным городом южных поселений считался Елизаветград) там располагался штаб сводного кавалерийского корпуса), но Витт не жаловал Елизаветграда. Он предпочитал Вознесенск, и именно этот крошечный городишко к смотру должен быть возведён в настоящую столицу военных поселений. К приезду государя войска были собраны под Вознесенском, тянувшимся на восемь вёрст. Со всех концов Европы съехались гости. Здесь были представители Австрии, Пруссии, Баварии, Швеции, Англии и даже Турции.

Вознесенск к приезду гостей был полностью преображён. Дом корпусного командира был превращён в настоящий дворец, окружённый садом. Для продовольствия Двора и гостей был выписан одесский ресторатор Люссо. Для драпировки помещений вызвали мастера из Парижа. Мебель заказали одесскому мебельщику Коклену. Из манежа с прилегающими конюшнями было сделано грандиозное помещение для бала, с огромным зало и множеством гостиных. Выстроен был и театр с тремя ярусами лож.

В общем, Витт возвёл новый город, и блистательный! Появились дома, дворец, театр, огромный сад и прочее. А со съездом гостей (герцоги, принцы, князья, со всех концов России генералы) началась бесконечная череда фейерверков, праздников, манёвров (участвовало более 150 тысяч кавалерии.

Император Николай Павлович был буквально очарован, и не раз с гордостью говорил, что на вознесенском смотре Россия, слава Богу, в грязь лицом не ударила.

Иваном Осиповичем был устроен грандиознейший бал, хозяйками которого, между прочим, были графиня Ольга Потоцкая, сестра Витта, и графиня Елизавета Воронцова, супруга новороссийского губернатора.

Второй бал был потом в Одессе, после которого Витту за безукоризненно проведённый Вознесенский смотр были пожалованы алмазные знаки ордена Святого Андрея Первозванного и триста тысяч рублей.

Из Одессы высокие гости отправились в Крым. И Витт в своём имении «Верхняя Ореанда» устроил роскошнейший пир, порадовавший и изумивший всех высоких гостей.

Неумолчно играла музыка. С гор стреляли из пушек. Вечером скалы были иллюминованы разноцветными шкаликами, а на вершинах гор были выставлены горящие смоляные бочки.

А государя Николая Павловича, между прочим, сопровождали: императрица Александра Фёдоровна, великий князь Михаил Павлович, наследник престола цесаревич Александр Николаевич, великая княгиня Мария Николаевна. Из военачальников блистали сами Ермолов и Воронцов. Иностранных принцев, князей, генералов и военных министров было не перечесть.

Однако подлинным хозяином, героем, и, можно сказать, дирижёром смотра и порождённых им пиров и фейерверков был никто иной, как Витт. Но это в данном случае не было единственной его заслугой.

Император Николай Павлович ещё особо благодарил Ивана Осиповича за то, что в Вознесенске, Одессе и Крыме безопасность высочайших гостей была устроена просто бесподобно.

Хочу только заметить, что никаких попыток покушения на жизнь царствующих особ, посетивших смотр, не было и в помине – по крайней мере, нам ничего об этом не известно. Тем не менее императорская похвала была более, чем серьёзной.

И Витт был поистине счастлив. Его давняя слава сокрушителя антимонархических заговоров была только упрочена.

Смотр 1837 года и всё, что ему сопутствовало, – это был истинный триумф Витта, имевший даже большой всеевропейский отклик. И вместе с тем, как потом оказалось, это, увы, была лебединая песня Ивана Осиповича.

25 апреля 1838 года генерал Витт был назначен инспектором резервной кавалерии (то есть под его начало была отдана вся резервная кавалерия Российской империи, а это ведь была целая армия), а уже в июне этого же года он отправился за границу лечиться, хотя ещё и не от смертельной своей болезни.

Однако награды наградами, почести почестями, но вскорости по окончании исторического вознесенского смотра, император Николай Павлович самолично отдал распоряжение начать секретное расследование касательно весьма больших растрат казённых денег на военных поселениях юга России.

Проведение смотра задержало это высочайшее распоряжение, отодвинуло, но не могло его предотвратить.

А может, смотр великолепием и даже роскошью праздников и фейерверков, ему сопутствовавших, как раз и подвигнул царя на это распоряжение, хотя о растратах на юге слухи были ещё раньше, в конце Александровского царствования.

В любом случае, открывшиеся вдруг у графа Витта хвори были очень даже кстати.

В плане же обеления репутации новоявленного инспектора резервной кавалерии кончина его была подлинным выходом из положения, ибо именно благодаря этой кончине начавшееся было расследование и было не приостановлено даже, а остановлено, ибо спрашивать ведь уже стало не с кого. Витт опять, по своему обыкновению, улизнул, хотя уже совершенно кардинальным образом.

Сам генерал, правда, сильно рассчитывал, что спасёт его смотр, а на самом деле по-настоящему спасли его болезни и смерть.

Всё-таки он был исключительный везунчик – настоящий сын своей знаменитой матери.

Кстати, как можно сказать на основании имеющихся данных, Витт, уйдя в мир иной, спас не столько себя, сколько других, а именно администрацию южных военных поселений. Всё дело в том, расследование вряд ли смогло бы доказать вину Витта. И тут хотя бы несколько слов надо сказать о нём, как о начальнике военных поселений и командующем трёх резервных кавалерийских корпусов – то было своего рода государство в государстве.

Витт письменных дел терпеть не мог, а в хозяйственную часть совсем не входил; бумаги подписывал, не читая, и при отъезде из военных поселений оставлял открыто в штабе целые кипы своих бланков, что как раз и было причиной хищения больших казённых сумм.

В общем, в отсутствие Витта (а он отъезжал довольно-таки часто, в Одессу хотя бы) в штабе поселений творилось бог знает что! Тут-то ведь как раз и шли в дело пустые бланки с подписью Витта.

Никогда не вмешиваясь в распоряжения своих подчинённых, он лишь требовал в известные сроки донесений о состоянии резервных кавалерийских корпусов и на основе этих донесений составлял доклады государю и военному министру.

Кроме того, два или три раза в год Витт объезжал корпусные штабы, в которых к его приезду собирались окружные начальники для совместного обсуждения средств к улучшению наружного вида и благосостояния военных поселений, особенно же сёл, лежащих на почтовой дороге.

Можно предположить, что Витт сам казённые суммы, как видно, особо не растрачивал (он ведь и так был баснословно богат), его интересовало лишь соблюдение общего порядка на вверенных ему обширных территориях, и чтобы отчёты составлялись такие, которые могли бы обрадовать императора. А на казнокрадство он полностью закрывал глаза, почитая скорее всего его делом совершенно неизбежным.

Озабочен же генерал был, в первую очередь, происками врагов российской империи, и он, несомненно с большим успехом, с 1825 по 1840 годы разоблачал польские тайные общества и кружки на юге России.

Репутацию же Витту всё-таки смогли основательно подпортить, но произошло это уже через много десятилетий после его смерти, уже в следующем столетии.

После революции 1917 года генерал от кавалерии Иван Витт был вдруг записан в очень «плохие» люди, как человек, разоблачивший заговор декабристов, а сами декабристы были признаны предшественниками большевиков, то есть очень хорошими. А был он всего лишь честным, искренним карьеристом, и вместе с тем ловким интриганом, мастером сыска и вместе с тем верным слугою семьи Романовых.

В наши дни большевики уже не совсем такие хорошие, как считалось в советские времена, и обсуждается вопрос, такие ли уж хорошие были декабристы.

Конечно, намерения у декабристов были самые лучшие, но объективно заговор их, будучи жестоко подавленным, нанёс русской интеллектуальной элите жесточайший удар. Лучшие люди дворянства были скомпрометированы в глазах власти, и на смену им пришла «наёмная сволочь», как выразился князь Пётр Вяземский. И это было прямым следствием восстания декабристов. И теперь можно об этом говорить.

Вот при таких нынешних обстоятельствах граф Иван Витт и заслуживает если и не реабилитации, то хотя бы права на свою биографию.

Эпилог. (В двух частях)

Эпилог первый

ТРАКТАТ ПО ИСТОРИИ ИЗМЕНЫ

НЕСРАВНЕННАЯ ДЕМОНИЦА ИСКУШЕНИЯ ГРАФИНЯ СОФИЯ ПОТОЦКАЯ-ВИТТ И ЕЁ ЗМЕИНОЕ ПОТОМСТВО

(извлечения из анонимного сочинения, напечатанного отдельным тиснением в Париже, в 1863 году, по распоряжению штаба польского восстания)

перевод с польского

Параграф нулевой: портрет графини Софии Витт-Потоцкой

Знаменитая французская художница-портретистка Виже-Лебрен написала в мемуарах своих, что видела в Париже чрезвычайно юную мадам де Витт, прекраснее которой ничего нельзя себе представить.

Параграф первый: София Витт и Потёмкин

Это была великая завоевательница сердец, и особенно коронованных. Пред нею не смогли устоять шведский король Густав Третий, граф Прованский – будущий король Людовик Восемнадцатый, Александр Первый, польский король Станислав Август, австрийский император Иосиф Второй, сам светлейший князь Григорий Потёмкин, фактический супруг императрицы Екатерины Второй.

И это именно Потёмкин, столь гордившийся своею возлюбленной и её исключительным даром соблазнительницы, послал её к графу Станиславу-Феликса Потоцкому Щенсному (то бишь счастливому), дабы она безраздельно покорила его, чтобы он затем из врага России стал бы её вечным другом. Осуществилось это уже позднее.

Сначала Потёмкин, Потоцкий и София Витт встретились в Яссах, затем Потёмкин со своею избранницею отправился погостить к Потоцкому в Тульчин, и там уже стал понятно, что крепость «владыка потоцкого королевства» готова к капитуляции и даже чуть ли не жаждет её.

А уже в 1788 году светлейший отправил свою Софию в Варшаву, на сейм, для решительного, полного и окончательного соблазнения графа Станислава-Феликса, соблазнения из высших российских государственных интересов.

Потрясающих, переворотных результатов этой поездки графини Витт князь Григорий Александрович, увы, не успел увидеть по причине нежданной своей кончины.

Надо сказать, что эта страшная, невероятная, немыслимая женщина полностью оправдала доверие Потёмкина. И фантастический как будто проект светлейшего осуществился, и как ещё: сторонник польской независимости отдал отечество своё в обладание России ради того, чтобы самому обладать прекрасною Софией.

Пред нею падали все преграды, и, в первую очередь, преграды моральных устоев, преграды обязательств и чести. Кажется, сила её очарования была совершенно нечеловеческой. София страстно жаждавшим и платившим при этом необычайно высокую цену давала изумительную усладу, но несла при этом страшное наказание, в том числе и для неё самой.

Ужасна была кончина этой неслыханной грешницы: в совершенной памяти, при нестерпимых мучениях, смердящим трупом прожила она несколько месяцев. Весь дворец её был заражён зловонным воздухом, все бежали из него; одни дочери остались прикованными к её одру.

Та божественная часть её тела, что сводила с ума императоров, королей, принцев, теперь источала смрад и отравляла всё вокруг себя.

Параграф второй: София Витт и графы Потоцкие. Потомство Софии Витт

Её второй супруг, граф Станислав-Феликс Потоцкий, не только бросил к её ногам несметные сокровища, но и отказался от своего отечества – прекрасной Польши. И как же София наградила его за все эти неисчислимые дары?

Она сошлась с его старшим сыном графа от первого брака – Юрием, и даже родила от него сына, сведя старшего графа Потоцкого в могилу. Станислав-Феликс пережил перед смертью весь ужас измены. Изменник на своей шкуре изведал, наконец. вкус измены – это как раз и убило его.

А через четыре года София изгнала из Тульчина, столицы потоцкого королевства, и его старшего сына, ставшего до того орудием наказания для Станислава Феликса.

Юрий уехал в Париж. Оттуда он страстно молил о возвращении. Но София была неумолима: выплачивала его карточные долги, но возвращаться не позволила. Так он и умер в Париже от страшной болезни – куски тела разлагались и отпадали, и никто ему помочь ничем уже не мог.

А Софию выгнал из Тульчина сын её Мечислав, наказывая за то, что она совершила с его отцом (правда, некоторые считают, что истинным отцом Мечислава Потоцкого является известный итальянский разбойник).

Мечислав немыслимой жизнью своею вполне подтвердил, чей он сын. Первая жена его Дельфиния Комар была избыточно любвеобильна, что приводила к жесточайшим, безобразным спорам между супругами. В ужасе бежала от него из Тульчина.

Потом Мечислав, будучи в Одессе, украл замужнюю красавицу Мёллер-Закомельскую и привёз к себе в Тульчин. Император Николай распорядился Мёллер-Закомельскую сослать в монастырь, а Мечислава выслать из Тульчина. Мечислав тогда бежал в Париж, но потом вернулся, и, говорят, завёл гарем из местных девушек. Они содержались в подземелье, а когда надоедали, то их топили в пруду парка.

Второй раз Мечислав женился на Эмилии Свейковской. Та многократно жаловалась императору на дурное с ней обращение. Тайком бежала из Тульчина. А Мечислав сидел некоторое время в Петропавловской крепости.

Необузданностью своей Мечислав всё время балансировал меж отцом (если это был разбойник) и матерью.

Дочери Софии Потоцкой-Витт – знаменитые красавицы, светские дамы, известные своею свободою от условностей света.

Старшая София Станиславовна имела в обществе прозвище «похотливая Минерва» (ещё её называют: «богиня разума в минуту страсти» или «богиня разума в час похоти»).

Она была выдана замуж ещё при жизни матери за генерала Павла Киселёва, начальника главного штаба Второй армии, и жила с ним в Тульчине. С нею пребывала и младшая сестричка её Ольга, вторая дочка Софии Витт-Потоцкой.

И Ольга сия сошлась с сестриным мужем Павлом Киселёвым, и это была не просто интрижка: он даже без памяти влюбился в неё.

Потом на Ольге Потоцкой женился киселёвский приятель Лев Нарышкин, и увёз её в Одессу, где Ольга имела бурный роман с новороссийским губернатором Михаилом Воронцовым, кстати, кузеном сего Нарышкина.

Однако Ольга навсегда сохранила страстные отношения с генералом (впоследствии графом, министром и посланником) Павлом Киселёвым – их связь продолжалась до её кончины в 1861 году, то бишь более сорока лет. Вместе с тем она неизменно продолжала дружить с сестрой своей Софией.

Впоследствии, а именно в 1829 году, София Киселёва рассталась с мужем своим и укатила в Париж (в Париже умерла и сестра её Ольга, куда она приехала для встречи с Павлом Киселёвым, и виделись они каждый день), откуда уже в Россию никогда не вернулась.

Она всё более становилась польской патриоткой и всё более осуждала Павла Киселёва за то, что он не только исполнитель повелений российского императора Николая Павловича, но и раб его.

Между прочим, София Станиславовна открыто сочувствовала польскому восстанию 1863 года и даже собиралась в Краков, на помощь повстанцам.

Насколько её мать всегда была верна российской короне, настолько же София Киселёва стала неверна ей, как родитель её оказался неверен своей Польше.

В Россию она, как уже было сказано, не вернулась, но иногда наезжала в Крым, в свою Массандру, доставшуюся ей от Софии Потоцкой-Витт (Ольге Нарышкина от матери получила Мисхор, а Иван (Ян) Витт – Верхнюю Ореанду).

А в 1860 году, когда брат её Мечислав был посажен в Петропавловскую крепость, София написала гневный антицарский, антиромановский памфлет, и собиралась даже его печатать. И ежели бы в это дело не вмешался бывший её муж (официально они не разведены), так и выпустила бы своё творение, полное праведного гнева.

Стоит упоминания и то, что Павел Киселёв, когда был назначен российским посланником во Франции, страшно боялся встретиться с бывшею своею супругою, боялся какой-либо выходки с её стороны – всё-таки дочь знаменитой Софии Витт.

Было известно, что София стала собирать у себя польскую эмиграцию, настроенную, ясное дело, антицарски. Павел Киселёв стал для своей бывшей жены несомненным политическим врагом.

Как-то Павел Киселёв прямо заявил брату своему Николаю (это происходило на одном дипломатическом приёме, и разговор был подслушан): «Одно из самых щекотливых затруднений для меня – это пребывание в Париже Софии с её надменным и иногда отважным характером. Я опасаюсь столкновений, которые при моём официальном положении могут быть более, чем неприятны».

Один из дипломатов как-то сказал о Софии Киселёвой и Ольге Нарышкиной: «София вся начистоту, а Ольга поднесёт вам яду и сама же будет бегать за противоядием».

Между тем София Станиславовна, при том что часто проявляла свою натуру довольно-таки резко, на самом деле была не так уж проста и не так уж чиста, будучи всё-таки дочерью своей матери.

Она уже с самых молодых лет стала возлюбленною петербургского военного губернатора графа Милорадовича, бывшего тогда уже довольно пожилым человеком. И она не раз совершенно садистски заставляла его делать много смешного для его лет и положения.

Однажды генерал Павел Киселёв зашёл в свою гостиную и увидел супругу свою, играющую на фортепианах, и Милорадовича при полном мундире и звёздах, танцующего пред нею мазурку. Киселёва при этом буквально помирала со смеху. Супруг её был в ужасе и хотел прекратить сию безобразную сцену, но София Станиславовна настоятельно требовала продолжения.

В общем, дама умная, своенравная, с характером, обольстительная и переменчивая, даже непредсказуемая, целым рядом чёрточек напоминающая великую свою матушку, хотя, может и меньше, чем сестра её Ольга.

Параграф третий: Иван Витт – сын Софии Потоцкой

Однако, по общему мнению, более всего из всех детей Софии Витт походит на неё первенец её – граф Иван Осипович Витт: личность подлинно демоническая, даже страшная, и требующая ещё особого своего раскрытия.

Чего стоит одна только потрясающая история, как он из окружения российского императора Александра Первого вдруг попал в окружение французского императора Наполеона Бонапарта и даже стал для него своим человеком, и более того – личным агентом!

Это роскошный, изумительный интриган – великолепный образчик сего типа людей —, только интригами и живший, быстрый, как скачущая ртуть, человек в высшей степени затейливого ума и гений сыска, истинный продолжатель знаменитых шпионских вояжей своей знаменитой матери.

И София его обожала и отличала изо всех своих детей, хотя виделись они не так уж и часто. А общий облик графа Ивана (Яна) Витта, кстати, был очень даже греческий: маленький, смуглый, вертлявый и чрезвычайно хитроумный.

Лишь один из детей великой соблазнительницы, кажется, не получил змеиной её закваски. Разумею графа Александра Потоцкого.

Он сумел устоять пред развратною осведомительницею русских Каролиной Собаньской, изменившей своему народу, и всегда стоял за Польшу – может, в отместку своему родителю, графу Станиславу-Феликсу, ради женщины предавшему родину? Тем не менее мать свою Александр Потоцкий обожал.

После же подавления польского восстания 1831, он и вовсе бежал из пределов российской империи, потеряв свои громадные владения и дворцы. Но потом Александр Потоцкий всё-таки вернулся на императорскую службу, хотя для поляка быть российским сенатором не почётно, а позорно.

Значит, и у него была какая-то червоточинка?! А так хочется верить, что хоть кто-то из детей Софии Потоцкой-Витт был чист душой, телом и помыслами…

Впрочем, был совершенно нормальным из её детей Болеслав Потоцкий, юридически сын графа Станислава Феликса, а в действительности, как все уверены, его внук, ибо был зачат Софией от Юрия Потоцкого.

Сей Болеслав известен как меценат и покровитель искусств, и за ним не числится никакого удивляющего весь свет сраму, разврату и тому подобного.

Болеслав владеет Немировым, в котором его папенька (то бишь дед) выстроил роскошный дворец. После смерти графа Станислава-Феликса Немиров перешёл к старшему брату Болеслава (а точнее к его дяде) – Юрию Потоцкому. Но София откупила Немиров у Юрия (ещё до того, как она выгнала его из Тульчина) и передала Болеславу, самому обычному человеку из её детей, едва ли не начисто лишённому дара великого интриганства, который был столь присущ великой соблазнительнице Софии Потоцкой-Витт.

Изо всех шестерых детей её самым прорусски настроенным оказался, кажется, один лишь Иван Витт. Он был совершенно исключительно предан Александру и Николаю Павловичам Романовым.

А вот третий брат, великий князь Константин Павлович, преданность Витта считал всего лишь ловкой и бесстыдной игрой.

Причём великий князь говорил о Витте с презрением, но одновременно, кажется, и со страхом, с опаской, во всяком случае:

«un menteur et mauvais sujet dans la force du terme… une canaille dont le mondeci ne produit peut-étre pas un autre, sans foi, ni loi, ni probité et ce que l'on appelle en français un gibier de potence» (…лгун, подлый тип, каналья в самом сильном значении этого слова, человек, для которого нет ни веры, ни закона, ни чести, тот, о ком по-французски говорят, что «виселица по нему плачет»).

Кроме того, Константин Павлович высказывал мнение, что самый заговор 14 декабря Витт раскрыл только из желания подслужиться и чтобы самому не попасть за решётку, ибо боялся наказания за растрату нескольких миллионов казённых рублей.

Интересно при этом ещё и то, что великий князь был неоспоримо убеждён: надобно следить за самим Виттом. Вот доподлинные слова его высочества: «граф Витт есть такого рода человек, который не только чего другого, но недостоин даже, чтобы быть терпиму в службе, и моё мнение есть, что за ним надобно иметь весьма большое и крепкое наблюдение».

Кто же прав из трёх братьев Романовых? Вполне может быть, что и Константин Павлович. Но только нужно при этом иметь непременно в виду следующее.

Витт ухаживал (и говорили, что не без успеха) за княгинею Лович, супругою Константина Павловича, и великий князь по этой причине был страшно зол на Витта, что не могло не повлиять на резкость его высказываний о графе.

Ещё бы! Это ведь из-за княгини Лович, не желая расставаться с ней, Константин Павлович отказался от императорской короны. А тут Витт со своими ухаживаниями, и их не отвергают совсем. Да, тут было отчего взорваться, и великий князь таки взорвался!

А вот оценка, которую дал Витту начальник Генерального штаба генерал-адъютант И. Дибич (к ней явно стоит прислушаться): «Его всегда деятельная голова старается вникать беспрестанно в политику европейских держав, в управление государств и в причины волнения народов. Суждения его по этим предметам иногда весьма многосложны и отвлечённы, но весьма предусмотрительны и справедливы; хорошая память служит ему средством узнавать семейные обстоятельства, связи и разрывы первейших русских фамилий и государственных особ…»

Это свидетельство ясно показывает, что Витт был не просто многоопытным генералом, а генералом именно шпионских дел.

Так или иначе, но Витт, в отличие от своих братьев и сестёр Потоцких, всегда служил российской короне, и никакой иной. Выяснять же истинные мотивы его поступков и можно и нужно, но только дело это не простое, даже тёмное, требующее напряжённых усилий и знания огромного множества тайн, как государственных, так и совершенно приватных.

Но чтобы ни сказали исследователи будущего, совершенно несомненно одно: генерал Иван Витт был личным агентом двух царей, двух братьев: Александра Павловича и Николая Павловича Романовых.

Второй эпилог. От автора

К 58 годам своей жизни, граф Иван Витт, бывший всегда человеком исключительно энергичным, крайне быстрым, необычайно подвижным, совершенно не знавшим устали, вдруг почти оглох, а потом стал как-то хиреть, вянуть буквально на глазах у окружающих и к их полному изумлению.

От былого живчика и записного дон-жуана, неутомимого покорителя сердец женщин юга России, личности ещё недавно столь неутомимой, скоро не осталось и следа, хотя Витта по-прежнему одолевали всякого рода замыслы, идеи, прожекты, и прежде всего касательно сыска, безопасности, раскрытия заговоров, польских тайных обществ и тому подобного.

Потом у него ещё обнаружилась вдруг горловая болезнь, неудержимо ставшая развиваться, что уж совсем явилось для всех неожиданностью, в том числе и для него самого.

Прежде казалось, что этот едва ли не полновластный диктатор юга России (бодрячок, с виду добродушный, а на самом деле хитрый, коварный, властный) будет править если и не вечно, то уж очень долго. Однако Господь распорядился иначе!

27 февраля 1839 года Витт уволился в четырёхмесячный отпуск и поехал лечиться за границу. Отпуск был продлён до 10 июня 1840 года. Однако иностранные доктора ничем не смогли помочь Ивану Осиповичу – течение горловой болезни так и не удалось остановить.

Когда летальный исход стал определяться со всею своей неизбежностью, Витт бросил лечение и вернулся умирать в Россию, а именно в Крым. Однако отправился он не на свою дачу «Верхняя Ореанда», а в крымское имение давнего своего знакомца графа Михаила Семёновича Воронцова – человека, которому он при жизни своей многократно вредил, едва ли не регулярно следя за ним и строча доносы на него, правда, не по своей воле, а по указанию самого императора Александра Павловича.

Просил ли Витт у Воронцова прощения за все нанесённые им обиды?! Об этом ничего мне не известно. Но очевидно одно: по каким-то неведомым причинам Витт поехал умирать именно к Воронцову, которому в своё время попортил немало кровушки, и началось это ещё в 1807 году, в Тильзите.

Факт всё-таки удивительный, ведь у Витта в Крыму было благоустроенное имение «Верхняя Ореанда», и была законная жена.

Да, граф всё-таки развёлся с Юзефой Валевской и незадолго до смерти своей женился на вдове Надежде Фёдоровне Петрищевой, урождённой графине Апраксиной. Но умирать Витт поехал вовсе не к ней, и не в петербургский свой дом, а к Михаилу Воронцову, в Крым. Это – загадка, которая ждёт ещё своего разрешения. И, как видно, долго будет ждать.

В июле 1840 года Иван Осипович Витт скончался. Ему шёл 59 год. Кстати, мать его, графиня София Потоцкая-Витт, скончалась в возрасте 56 лет, и тоже от рака, только если у Витта был рак горла (горловая болезнь, как тогда говорили), то у неё был рак матки. И мать и сын, первенец её, умерли в страшных мучениях.

Погребён был Витт в Крыму, в Георгиевском храме Свято-Георгиевского монастыря, того самого, что расположен на Гераклейском полуострове между Мраморной балкой и мысом Фиолент, на верхней террасе берега, отвесно обрывающегося к морю.

Между прочим, Юзефа Валевская, первая жена Витта, пережила его на 35 лет, а Каролина Собаньская пережила своего былого возлюбленного, жениха и шефа по шпионской деятельности ровно на 45 лет: она умерла в 1885 году, в Париже.

Content

Ефим Курганов
Забытые генералы 1812 года. Книга вторая. Генерал-шпион, или Жизнь графа Витта
(Невероятный, но правдивый роман)

Историческая справка

Часть первая. Вблизи двух императоров, или предыстория 1812 года

Из записок генерала от кавалерии графа Ивана Осиповича Витта, кавалера ордена Святого Иоанна Иерусалимского и других российских и иностранных орденов

Извлечения из записок генерала Ивана Витта. Материалы тома «Встречи с бонапартом». Тильзит и после

Глава первая. 1807–1809 годы.

1

2

3

4

5

Глава вторая. 1808–1809 годы

1

2

3

4

5

6

Глава третья. Из бумаг, хранящихся в рукописном собрании генерала от кавалерии графа Ивана Осиповича Витта

Глава четвёртая. 1811 год, начиная с февраля месяца

1

2

Глава пятая. 1811 год, с марта по сентябрь

Глава шестая. 1811 год. Октябрь

Глава седьмая. Ноябрь-декабрь 1811 года

Глава восьмая. С марта 1811 по май 1812 года

Глава девятая. 1812 год. Месяц май

Глава десятая. 1812 год. Первые числа июня

Глава одиннадцатая. 1812 года, июня 13 дня. Побег, а точнее возвращение на круги своя

1

2

Глава двенадцатая. 1812 год. С 15 по 29 июня

Тринадцатая, и последняя. Июня 15 дня 1812 года. Вильна

Позднейшее авторское послесловие графа Ивана Осиповича Витта к собственноручным запискам

Приложение: краткое, но необходимое добавление к запискам моим

Часть вторая. Мобеж. 1818, или путешествие в Брюссель

Из записок графа Ивана Витта (выдержка из тома «Жизнь после Бонапарта»)

1

2

3

4

Часть третья. Командировка на юг. 1817–1820 годы.

Расправа над славным бугским казачеством (исторические заметки, не предназначаемые для печати)

Часть четвёртая. Ян и Каролина или заговор. Годы 1821 – 1825

Ефим Курганов. Генерал И. О. Витт, тайный сыск и движение декабристов (научно-популярный очерк)

Вводный этюд: вена. 1808–1815 годы

Немного о карьере Ивана (Яна) Витта

Ян, Каролина и одесское общество. 1821–1825 годы

Приложение: Письма и записки Каролины Собаньской к графу Ивану Витту

Ришельевский лицей в 1823 – 1825-м годах

Приложение: Письмо графа Витта – императору Александру Первому от 13 августа 1825 года.

Ещё несколько слов о Ришельевском лицее

17 октября 1823-го года. Смотр в Тульчине

Первые ниточки заговора

Кто такой бошняк?

Вояжи Бошняка

Об одном поручении графа Витта

Ещё два слова о полковнике Пестеле

Витт и Поляки

Последняя встреча с императором (Вместо эпилога)

1

2

3

Приложение. Иван Витт

Записка о поручениях, в которых я был употреблён в бозе почивающим императором Александром первым (1826 год)

Часть пятая. Морская прогулка. Лето 1825 года.

Ефим Курганов. Адам Мицкевич и движение декабристов (глава из книги)

1

2

3

4

Несколько дополнительных сведений о поездке Адама Мицкевича в Крым летом 1825 года

I

II

Приложение. Адам Мицкевич

Из хронологической канвы моей жизни: 1825 год, Одесса

Часть шестая. Случайная экспедиция. 1828–1829 годы

Отрывок из записок Графа Витта. Материалы тома «Русско-турецкая кампания. 1828–1829 годы»

Глава первая

Глава вторая

Часть седьмая. После польского восстания. 1831–1833 годы

Каролина Собаньская-Чиркович-Лакруа, урождённая графиня Ржевусская

Искренняя исповедь страждущего женского сердца (некоторые извлечения из мемуаров)

Позднейшая приписка, сделанная автором записок: Post Scriptum.

Приложения

Материалы из архива Каролины Собаньской, не предназначавшиеся к публикации (Извлечения)

I

II

Часть седьмая. После восстания: «Наезды» Заливского 1831–1832 годы

Каролина Розалия Урсула Собаньская-Лакруа, урождённая графиня Ржевусская

Искренняя исповедь страждущего сердца (отрывок)

Приложение

Записки варшавского военного губернатора графа Ивана Витта к Каролине Собаньской

Часть восьмая. Последний этап карьеры: генерал Витт в 1836 и 1837 годах

Ефим Курганов. Тайная полиция на юге России в царствование Николая Первого

Разыскания, основанные на свидетельствах современников (фрагменты)

Фрагмент первый: год 1836

Фрагмент второй: год 1837

Эпилог. (В двух частях)

Эпилог первый

Второй эпилог. От автора